Денис Ратманов

Вперед в прошлое 4

Глава 1

Что это было?

Я открыл глаза, избавляясь от затяжного кошмара. В том сне я был взрослым собой, который сгорел в ядерном взрыве, но не погиб и…

Будто испугавшись света, мысли разлетелись, как стекляшки калейдоскопа. Казалось, это я сам рассыпался и не могу себя собрать.

Наконец удалось ухватить мысль: где я?

Тук-тук, тук-тук, тук-тук — стучат колеса поезда. Вагон потряхивает. Я лежу на верхней полке…

По телу снизу вверх разлилась ледяная волна, опрокинула в безумие. Сон? Я закрыл лицо ладонями, вспотевшими от волнения. Пахло копченой колбасой, тянуло табачным дымом, издали доносились голоса. Слишком явно для сна.

Кто я?

Меня зовут Павел Мартынов. Мне четырнадцать лет. Последнее, что я помнил, — как Руся ударил меня по голове, а дальше… Я должен либо валяться там же, на тротуаре недалеко от школы, либо лежать в больнице под капельницами.

Но я, блин, в поезде! Холодея, я отвел руки от лица, свесил голову.

Сон как будто не заканчивался.

Вторые полки пустовали, на нижней, разинув рот, храпел толстый мужик, и его шея, похожая на зоб пеликана, вибрировала. На другой полке кто-то пытался спать, прижав голову подушкой.

«Беруши бы ему, но где их сейчас найдешь».

Вот сейчас стало действительно страшно. Это не мои мысли! Я не знаю, что такое беруши! Точнее, не знал раньше, а теперь представление о них выплыло, обрело форму и текстуру. Как если бы вдруг картинка учебника ожила…

«И стала трехмерной».

Что такое трехмерный и двухмерный? Текстура? И снова выплыли чужие знания, будто из мысленной библиотеки. Казалось, мозги раздуваются, давят на черепную коробку, и их хотелось почесать.

«Подгруженные знания разархивировались».

Получается, это был не сон? И с мая по середину июля в моем теле жил другой… Почему же другой? Там жил взрослый я. Человек, который мог влиять на реальность и сдвигать время грядущей катастрофы. Тот, кто заставил себя уважать моих одноклассников, которые меня презирали. Руся, которого я обходил десятой дорогой, теперь сам от меня шарахается. Да меня отец уважает! И он больше с нами не живет. Я-он спас восемь девчонок от рабства, причем чужими руками. Эта операция так вообще гениальна.

У меня теперь есть бабушка Эльза и дед Шевкет. Мы с сестрой и братом недавно съездили к нему в Москву, накупили вещей, я взял кофе на продажу…

Я-взрослый заработал кучу денег, считай, на половину видика! У меня-него грандиозные планы на будущее, и я их помню! Но теперь произошло изъятие, он ушел, оставив все это мне. И Димонов странных, Гайку злющую и Алиску. И Рамилька еще, которого я терпеть не могу.

А еще он-я подобрал мальчишку с ожогом, как у Крюгера, и собирался делать из него человека…

И со шлюхами малолетними подружился, и с бомжами. Сподвиг алкаша на ремонт машины и собирался сесть за руль…

И что с этим всем делать — мне?! Захотелось крикнуть: «Не бросай меня, вернись, я без тебя не справлюсь!» — но я лишь вцепился зубами в подушку.

Кто это сделал со мной?

Или — что сделало.

Вся новоявленная гоп-команда ждет меня в подвале, считает сильным, смелым, равняется на меня. Господи! С ними что делать? Я их боксу и борьбе учил, хотя ничего этого не умею сам! Или теперь умею? Вот приду я туда и…

И что? Ни бэ, ни мэ, ни кукареку.

Мы с Наташкой теперь отлично ладим. Как так-то? Она же невыносимо вредная! И Борька виделся ему-мне не скользким стукачком, а добрым талантливым мальчиком.

Тот я ничего и никого не боялся. Боялся только, что отец сломает Наташке жизнь и — за маму, за себя — никогда.

Хотелось просто заснуть, и чтобы все это кончилось. Проснуться в своей кровати, нырять, плавать, строить с Ильей штаб в ДОТе, а не выкручиваться и трястись, что разоблачат и упекут в дурдом.

Вот сейчас надо спускаться завтракать, а я понятия не имею, как себя вести с собственными сестрой и братом! Потому никуда я не пойду, притворюсь спящим и буду валяться, пока не приедем.

Так я и сделал. Отвернулся к перегородке и принялся перебирать его-свои воспоминания, как фотографии, которые при приближении оживают…

«Интегрируются в личность».

Он летал на самолете. Стрелял в людей. Остановившись на военном прошлом, я ощутил, как палец вжимает курок… тьфу ты, спусковой крючок это! И фигурка в коллиматорном прицеле падает.

У него были женщины, много женщин! Одна так вообще актриса, он ее любил… Было любопытно ощутить, как это — иметь близость с женщиной, но я отогнал воспоминания. Неприлично, все равно что за отцом подглядывать.

Стоп! Он мне не отец, не брат и не старший товарищ. Он — тот, кем я всегда мечтал быть. Кто-то мечтает стать летчиком, когда повзрослеет, кто-то — бандитом. Выходит, и у меня было желание кем-то стать? Не поступить в универ и освоить профессию, а вырасти бесстрашным, умным и справедливым.

Выходит, у него получилось? А если он — это я, то и у меня получится, причем — гораздо быстрее. Старший я уже протоптал тропинки, осталось просто по ним пойти.

«Просто» — ха! Представляю — и аж пальцы немеют.

Вот сейчас мы приедем — и за что хвататься? Его слушали, а меня — будут ли?

Когда паника схлынула, я осознал и принял случившееся, и стало ясно, что страшнее всего — потерять все, что он сделал. Меня будут провоцировать и проверять на прочность, и если я стану пятиться, все пропало.

Вспомнилась газета с результатами футбольных матчей. То, что лежит в моей голове, — гораздо круче! Но смогу ли я не облажаться?

«Вернись, не бросай меня, — снова мысленно взмолился я. — Я не могу один! Не справлюсь. Надорвусь. Мне даже посоветоваться не с кем!»

Ответила тишина. Хорошо хоть девчонок он успел спасти, я бы точно не потянул, ведь и стрелять не умею! Или умею?

Вспомнился разговор с Ильей, где друг беспокоился о моей крыше…

«Душевном здоровье», — снова всплыло правильное понятие.

А если и правда у меня раздвоение личности, и вся чужая память — моя фантазия? Я помотал головой.

По вагону прошлась проводница и объявила громко и пискляво:

— Господа, просыпаемся. Через полчаса поезд прибывает на конечную станцию.

Что ж, это можно проверить сейчас. Я высунулся с полки и позвал:

— Валентина!

Невысокая круглая женщина подняла голову, улыбнулась.

— И ты вставай, герой! Почти приехали.

Значит, все-таки Валентина. И все прошедшее — правда. А память о будущем? Ядерная война в январе двадцать шестого года… Это — правда? Он знал, что у бабы Вали рак, а у мамы его нет.

«Узлы щитовидной железы, доброкачественная опухоль».

Скоро денежная реформа. Советские рубли будут менять на новые деньги, а потом начнут бешено расти цены… Инфляция.

— Пашка, ты там живой? — позвала Наташка.

Покидать убежище было страшно, это означало принять вызов, а мне казалось, что я не готов. Тут безопасно, хоть и неудобно. Но вечно прятаться я не смогу. Как ей ответить? Что бы сказал я-взрослый?

«Козлик здоров, но слегка того-сь. Заезжен».

— Эй? — В голосе сестры проскользнуло беспокойство.

— Принимай тушенку! — брякнул я и спустился, отметив, что сделал это легко, тело стало более послушным. Правда, сердце тарабанило в горле, и я весь взмок.

— Ха, я тоже тушенка.

— Натушенька, — пошутил я, не понимая, эту шутку придумал я-настоящий или подсказал я-взрослый, точнее, эхо его памяти.

А вдруг память тоже растворится, как растворился он сам? Что значит — изъятие? Его стерли из реальности? Хотелось верить, что нет, он живет где-то в другом месте.

— Паштушенька… Не звучит. А вот Паштет…

С языка чуть не сорвалось: «За Паштет получишь» — но я вовремя себя осадил и ответил, уже опираясь на свой-чужой опыт:

— Меня ж не в турбину самолета затянуло, вот тогда был бы паштетом.

До нее дошло не сразу, а когда поняла, сестра расхохоталась, аж пополам сложилась. Мне хотелось привалиться к чему-нибудь и закрыть глаза, но нужно было свыкаться с новой ролью. И новым статусом. Разве не об этом я мечтал совсем недавно? Как сделать, чтобы уважали одноклассники и гопота не лезла?

Из купе проводников высунулся Борис, глянул в конец вагона, где выстроилась очередь в туалет и с тоской вздохнул:

— Не дождемся!

— В вагоне мало людей, все вышли. Дождемся! — ответил я. — Пойдем очередь занимать.

От напряжения до боли свело спину. Все, что я говорил, казалось фальшивым, слова — неправильными. Я глянул наверх, на свое убежище. Эх, туда бы! Переварить бы все, что случилось, обдумать! А так происходящее вгоняло в ступор.

«Есть три типа реакции на опасность: бить, бежать, притвориться мертвым. Хватит притворяться мертвым и совать голову в песок! Пашка, смотри, какими цветами заиграла жизнь!»

Борис встал передо мной. Я пытался смотреть на него глазами взрослого. Не нытик, который от каждой подколки нюни распускает, а добрый и очень талантливый мальчик. Как заставить себя в это поверить? И что Наташка — не язва и оторва со шлюхотными наклонностями, а как там… Бунтующий подросток.

Гайка мне так вообще нравилась! Я-взрслый считал ее своим парнем, честным и надежным, а занудных Димонов — правильными пацанами, которым можно доверять. Вот как перестать их презирать? Ведь Димоны как-то мне в портфель засунули жабу, а когда она выскочила и запрыгала по классу, все ржали. Гайка так вообще всегда смотрела на меня, как на кусок дерьма.

«А может, так было потому, что я сам их грязью под ногтями считал?» И Наташку, и Борю. Только Илья был нормальным. Стоило изменить отношение к людям, и они повернулись лицом, а не задницей. Даже малолетние шлюхи. Даже бродяжки.

Потому что в мире происходит взаимообмен. Что отдаешь ты, то к тебе возвращается — проверено Павлом Мартыновым Старшим. Никто не обязан любить и уважать меня просто так, если я буду воротить морду и строить презрительные рожи. Избранными не рождаются, ими становятся. Лепят себя собственными руками. Если надо, ломают свои кости и сращивают правильно. Через боль и слезы.

Родители не могли мне этого рассказать, потому что сами не знали.

— Там, в туалете, что, умер кто-то, — пробормотал Борис, перетаптываясь с ноги на ногу. — Может, повесился?

Перед нами как было пять человек, так за несколько минут никто из туалета не вышел.

— Наверное, там девушка, — предположил я, опираясь на знания себя-взрослого. — Парни быстро выходят, а женщины как будто начинают там рожать.

Стоящий впереди толстый мужик, тот самый, с зобом пеликана, что храпел на нижней полке, обернулся и посмотрел на меня.

Наконец дверь туалета открылась, и оттуда вышла тощая брюнетка со свертком.

— Гля — родила! — улыбнулся Борька, и очередь засмеялась.

Зато моя реплика подействовала на другую женщину, и она заседала в туалете не дольше минуты.

За мной встала Наташка, обхватившая себя руками.

— Господи, как же мы воняем! И дышать тут нечем.

— Ну а что ты хотела, — сказал я. — Сколько там на улице? Сорок?

Воображение нарисовало поезд-болид, нагретый солнцем и объятый огнем, и я улыбнулся собственным мыслям. Вот это у меня теперь фантазия! Обалдеть! Но больше всего радовало, что это не знания и навыки какого-то левого чувака, а мои!

Вода в умывальнике была теплой и нифига не охлаждала. Скорее бы домой! Надеюсь, мама запасла нам воды.

Вспомнился дом бабушки Эльзы. В конце огорода был колодец, куда Андрей, которого я поборол, пустил карасей, и они прижились. Вот там вода точно ледяная!

Интересно, будет ли кто-то встречать нас на вокзале? Хотелось посмотреть на бабушку собственными глазами, маму я и так скоро дома увижу.

За окном поплыли знакомые горы и долины, замелькали дома, столбы, деревья. Взгляд выхватил старый абрикос с натруженными ветвями, расквашенные никому не нужные плоды…

Деньги на земле валяются, гниют.

Ни за что бы не догадался возить абрикосы в Москву. Да и в Москве потерялся бы. Интересно, а если сейчас поеду, заблужусь там или нет?

Я представил себя посреди станции метро, набитой людьми. Поток в одну сторону, поток в другую, мигающие зеленым эскалаторы…

И указатели над головой. Если следовать по указателям, выйдешь куда нужно. А чтобы понять, где на какую ветку пересаживаться, достаточно посмотреть схему метро, она есть повсюду. Ну, или карту купить в газетном киоске.

Поезд начал замедляться. Наташка отдала мне два пакета с обновками, потому что сама была навьючена под завязку. Помимо моих вещей, в этом оранжевом пакете была одежда для Каюка, летний халат для бабушки и мамин сарафан, футболка и шорты Яна.

Я представил, что нужно к нему идти, и челюсти сами сжались. Как же не хотелось! По своей воле я ни за что не притащил бы домой этого пацана-кошкоеда, но он меня ждет, и теперь надо как-то решать проблему. Я-взрослый симпатизировал этому мальчику. Мне же совершенно не хотелось с ним дружить, хватало на мою голову Димонов и всей этой компании.

Мы высыпали в прокуренный и заплеванный тамбур. Борис приник к запыленному стеклу — высматривал, встречает ли нас кто. Мама лишние телодвижения делать не будет, бабушка, наверное, готовит партию товара для деда.

В Москву мы ехали в голове поезда, возвращались в последнем вагоне. Если кто нас и ждал, мы его увидим нескоро.

Проводницы Вероника и Валентина засуетились, готовя лестницу, в проходе замелькали люди. А не войдете, потому что мы первые! И первый глоток свежего воздуха — наш!

Поезд остановился, проводницы начали спускать трап. Я зажмурился, ожидая, когда повеет прохладой, но не тут-то было! Меня обдало горячим воздухом, липким и будто потным. Донесся вокзальный гул, голос диспетчера и не просто стрекот — рев обезумевшей на жаре цикады.

Мелькнул белобрысый загорелый мальчишка, помахал нам… Это ж Каюк! Тот самый заморыш с вечно открытым ртом, словно его душат аденоиды. В голове замкнуло. Да, таким, как сейчас, Юрку видел я-взрослый, когда уезжал, но я-настоящий помнил другого пацана, хлипкого полудебильного рахита, который нюхал клей!

Образы наложились один на другой. Получается, тот я изменил заморыша до неузнаваемости! Это был другой мальчишка. Да, тощий, но покрупнее того, и на вид он был нормальным!

Получается, все изменилось. Каюк, мама, Борька с Наташкой… Я не знаю этих людей, о них есть лишь память меня-взрослого. Меня чуть подтолкнули в спину.

— Эй, ты чего примерз? — требовательно спросила Наташка, и я начал спускаться, не зная, что делать с Каюком и как себя с ним вести.

Юрка подбежал, я отдал ему один пакет, спрыгнул на перрон и посторонился, пропуская брата с сестрой, выдохнул:

— Фух, ну и жара! Думал, спекусь по дороге.

— Да, и тут пекло! — восторженно улыбнулся Каюк, заглядывая в пакет, как кот, если чует что-то вкусное и начинает выпрашивать. — Дождь будет, глянь. — Он кивнул на горы, над которыми нависли серые облака.

— О, вьюрка, и ты тут! — сказала Наташка.

— Ну че там, в Москве? — спросил Каюк.

— Мы были в Макдональдсе, — выпалил Борька, перечислил, что мы ели. — Потом на каруселях катались. И на эскалаторе. Там столько иномарок, у-у-у! Ты бы видел. И лимузин белый! Ща покажу.

Фотографии были в его рюкзаке, он достал их. Каюк разинул рот и чуть слюну не пустил на драгоценные снимки, выпучил глаза. То ли от зависти, то ли от восторга у него дыханье сперло, и он просипел:

— Лимузи-и-ин!

Наташка молча смотрела на них со снисхождением. А вот на меня глянула как на равного.

— Какая крутая штука… Хрена себе фонтан! — восторгался Каюк. — А если на струи прыгнуть — удержат?

— Там нельзя прыгать в фонтаны, — важно ответил Борис.

— Ух какое колесо-о-о! — Каюк жадно сглотнул.

Другой бы от зависти лопался, он — радуется, хотя, наверное, самому бы хотелось и в ресторан, и на карусели. Жалко его стало, и я сказал:

— Юр, я… мы тебе подарки купили. — И полез в пакет, достал рубашку, брюки, туфли. — Вот.

Он замер с открытым ртом, погладил целлофан.

— У меня ж только пятнадцать тысяч накопилось. Разве этого хватило?

— Еще как хватило! — наконец заговорила Наташка. — Ты бы видел этот рынок! За день не обойдешь! Целый город. И там вот это все копейки стоит.

— Потому что там под землей сидят китайцы и это все шьют, — поделился я знаниями из будущего.

Высунув кончик языка, Юрка распаковал рубашку, собрался доставать штаны, но я его остановил:

— Давай уйдем с солнца на скамейки.

Мы направились к остановке, увешанные цветными пакетами, уставшие, но довольные. Может, и правда Наташка не такая уж язва, а Борька — размазня и стукач? Каюк так вообще другим стал.

Или это потому, что я ему внушил, мозги промыл? Интересно, я нынешний умею внушать? И научусь ли?

А на таймер влиять смогу? Наверное, нет, потому и произошло изъятие: реальность отторгла меня-взрослого, она и раньше пыталась, шла помехами. И вот остался просто я, который на нее влиять не умеет и потому не опасен.

Вот бы научиться! Пусть две тысячи двадцать шестой год и очень нескоро, но я хотел бы пожить дольше. Неприятно жить, зная, когда умрешь.

Как бы подумал я-взрослый, это все в долгосрочной перспективе. А в краткосрочной — научиться жить по-новому. То есть принять новые вводные, не показывая свой страх.

Глава 2

Новые грани

Новые знания и ощущения существовали как бы отдельно от моих привычных. Вот мы едем в троллейбусе, забитом под завязку, и меня это не бесит — обычное ведь дело! В то время как я-взрослый всегда страдал в общественном транспорте. Но стоило захотеть вспомнить какой-то период его-моей жизни, и вот он. Как если берешь напрокат вещь, надеваешь, и она приходится в пору.

Сейчас я вспоминал, как гонял по трассе ночью. Дорога ровная, свет фар бьет далеко, мимо проносятся столбы, руки лежат на руле, который мягко поворачивается, потому что — гидроусилитель. Мотор не ревет, а шепчет, потому что — звукоизоляция салона. Это круче, чем самолет! Чистый кайф.

Все это у меня было. Еще был телефон, который как телевизор. И компьютер. Захотел кино — включил, и кассету в прокате брать не надо. А видики — мечту всей моей жизни… Видики, которые сейчас меняют на плохонькие однушки, просто выбрасывали или отдавали даром.

Еще такая штука появилась — интернет. Когда куча информации хранится… В общем, где-то хранится все обо всем. Эдакая невидимая библиотека. Фантастика! Будущее — такое прекрасное, и не сильно далекое.

Никому уже не нужны видики и наклейки из жвачек, а игры появились не такие, как сейчас, «Марио», «Пэкман», а там прямо настоящие люди, гномы, эльфы, будто в кино управляешь героем. А «Мортал Комбат» остался, но тоже стал, как кино, а не простенькие рисованные фигурки.

«Файтинг».

И почти у всех людей есть работа, на зарплату дворника можно купить телевизор, а не три месяца откладывать на ботинки.

Как за границей и даже круче! И тут во мне вскипела злость на того, кто стер из реальности и, по сути, убил меня-взрослого. Он был хорошим человеком и столько всего сделал! В пока еще далеком 2026 мы все должны умереть? Он захотел это изменить, и вот его нет.

Вы там рассчитываете, что я зассу и сдамся? А хрена вам! Вот назло буду делать, как он, и научусь двигать время на таймере. Но я-то тут по праву, и ничего вы мне не сделаете!

Захотелось показать средний палец тому, кто произвел изъятие, но я сдержался. Попытался представить себя сильным и взрослым, разбудил память о моем-чужом прошлом.

Вот это я был крутой! А Наташка умерла…

Я покосился на сестру, и жалко ее стало до слез. И мама умерла. И отца убили, а с такими классными бабушкой с дедом я не познакомился.

Выходит, теперь этого всего не случится? Наташка будет жить, и отец тоже. Борька вырастет другим, не тем гнилым человеком. Каюк превратился в Юрия, Алиса осталась здесь и не сгинет. Их судьбы, получается, все еще зависят от меня?

Из тралика мы вышли в районе рынка и отправились на конечную нашего автобуса. Волоча тяжелый рюкзак с двумя паками кофе, я воровато оглядывался, боясь увидеть Светку с Иваном и Бузю, потому что еще не придумал, как себя с ними вести и, вообще, стоит ли общаться дальше.

К счастью, они так и не встретились. Мы дождались автобуса, простились с порхающим от счастья Юркой и доехали домой.

У Наташки был ключ, она отперла дверь, и навстречу вышла мама — рыжая, а не русо-седая, с распущенными чуть вьющимися волосами, а не мышиным хвостом, и какая-то беленькая, свежая и молодая. Я с облегчением поставил рюкзак у двери.

— Дети! — улыбнулась мама. — Ничего себе вы пакетов принесли!

В обновки никто переодеваться в поезде не стал, чтобы их не испачкать, приехали мы в том, в чем были. Мама полезла обниматься к Наташке, но та выставила перед собой руки и скользнула в ванну с возгласом:

— Нет, я воняю!

Щелкнула щеколда, плеснула вода, и донесся возглас облегчения.

— Показывайте, что вы там набрали, — с азартом проговорила мама, и я понял, что это не моя мать.

Я совершенно не знаю эту женщину! Чтобы мать полезла к кому-то обниматься… И вела она себя как-то несолидно. Это, конечно, хорошо, но жить с мамой, от которой непонятно чего ожидать…

Во я-взрослый наворотил дел!

— Мы тебе подарок купили! — захлебываясь от восторга, проговорил Борис и полез в пакет.

В мае я ничего бы не сказал, да вообще не заметил бы, что он поступает неправильно, теперь же что-то во мне восстало и воскликнуло:

— Нет! — Борис замер, я уточнил: — Наташа выбирала, ей, наверное, хочется самой подарить.

Раньше я добавил бы: «А ты на рынке только ныл и просился домой, так что права не имеешь» — но сейчас понял, что это неправильно: Борис обидится. Когда есть возможность не обижать людей, нужно ею пользоваться. Если так разобраться, раз я дал деньги на подарок, это мой подарок! И дарить его могу только я один, чтобы благодарность досталась мне! Наташка только помогала, вот и пусть плещется.

Но почему-то от таких мыслей стало стыдно. Разве стоит оно того? Я стал заботиться о Натке и Борисе, и они быстро меня полюбили. Оказывается, чтобы любили, не надо быть особенным и самым крутым, а просто нужно немного думать о других.

Как так? Мои мысли стали взрослыми? Раньше мне такое в голову не пришло бы.

— А, ну да. — Брат замер с сарафаном, упакованным в целлофан.

У мамы заблестели глаза, как у девочки, которой подарили куклу.

— Но я же не просила… — прошептала она дрогнувшим голосом.

Я произнес то, что никогда не сказал бы раньше:

— Мы так решили.

В ванной плескалась Наташка, сопровождая процесс омовения возгласами. «Как при оргазме», — подумал я и покраснел от собственных мыслей.

— Борис, показывай обновки, — улыбнулась мама. — Или вы голодные? Чаю?

— Смотри, какие! — выпалил брат и достал тряпичные кеды, не советские, а крутые черно-желтые, с двумя красными полосками возле шнуровки.

Затем он вынул из целлофана брюки, приложил к себе. И рубашку. Не белую лоховскую, а в клеточку, модную.

— Ничего себе! Вы деда разорили? — удивилась мама.

— Нет, сами наторговали, — мотнул головой Борис, — там все дешевое!

Наконец из ванной вышла Наташка, подбежала вприпрыжку, глянула на меня.

— Дари, — дал добро я.

И она протянула маме подарок. Та взяла его и стала аккуратно вскрывать, чтобы не повредить целлофан, которые еще пригодится. Достала летний сарафан — чуть приталенный, белый с зелеными узорами, похожими на побеги папоротника.

— Господи, какая красота! — Она крутнулась на месте, как маленькая девочка. — Детки мои, такие взрослые! Спасибо!

Всхлипнув, она сгребла нас в кучу и зашмыгала носом. Я и сам хотел зашмыгать, так жалко ее стало! И главное непонятно почему.

Пока обновками хвасталась Наташка, я закрылся в ванной, скинул вещи и принялся зачерпывать воду из ведра ковшом и поливаться. О-о-о, вот оно, наслаждение! От удовольствия я ненадолго забыл обо всех заботах. Вымылся, вытираясь, глянул в висевшее на стене почерневшее зеркало…

Когда в последний раз смотрел на себя своими глазами, видел щекастого парня с намечающимся брюшком и плотными ляжками, теперь же… Я больше не был толстым! Пузо сошло, щеки ввалились, и я стал похож на покойного деда Николая, только темноволосого и кареглазого. Пусть теперь кто-нибудь попробует назвать меня жирным!

Я напряг бицепс. Н-да, качаться и качаться. Жир сходит быстрее, чем нарастает мясо.

Повел я себя, как девчонка: залип, рассматривая нового себя, а когда вышел, мама и Наташка переоделись и ломанулись в ванную к ростовому зеркалу.

— Я тоже помыться хочу! — возмущенно крикнул Борис, но уступать ему место не спешили.

Пока не начались вопросы, я достал шорты, футболку которые купил для Яна, повертел в руках очки, и меня спалил Борька.

— А это что?

Вопрос застал врасплох. Ничего говорить про Яна я им не собирался, потому что непонятно, как они отреагируют, потому просто буркнул:

— Это… Взятка!

Брат не стал расспрашивать, сменил маму и Наташку в ванной, а я сунул подарок Яна под подушку. Вот зачем я его в наш ДОТ притащил? Куда его теперь?

Это для взрослого меня Ян — бедный мальчик, а для меня — непонятный пацан, который лишь на три года младше. Причем я так и не понял, нормальный ли он, вдруг какой псих. Но раз я-взрослый за него подписался, надо доводить дело до конца. Правда до какого?

Когда все освежились, мы разделили «сникерсы» и жвачки. Часть отложили друзьям, каждому из нас досталось по два батончика. Я отгрыз кусок своего. Вкус казался мне обычным, хотя я нынешний «сникерс» и не ел, если не считать тот раз, когда мы его порезали, как торт. Тогда было не распробовать.

Потом мама выставила на стол тарелки с блинчиками и «хворостом», чай с чабрецом и подперла голову рукой, наблюдая, как мы едим. Столько любви в ее взгляде было, столько нежности. А на меня она смотрела с уважением, как раньше — на отца.

При мысли о нем кусок встал поперек горла. На меня обрушилась буря эмоций: страх, злость, благодарность… В детстве нам вбили в головы, что родители — святое, я и мысли не мог допустить о том, чтобы изгнать отца к любовнице, да и не знал про любовницу, мне было пофиг, лишь бы на меня поменьше орали.

А оказывается, без него так хорошо! Мама вон какая красивая стала! Наташка не ходит сычом, брат улыбается. Вообще здорово ходить по квартире свободно и не готовиться к тому, что в любую минуту может прилететь непонятно за что.

Просто за то, что отец маму не любил, да и нас не особо жаловал, зато мы путались под ногами и мешали — как тут сдержаться? У Лики Лялиной отдельная комната, он ее и не щемит.

Перекусив, мы расползлись по кроватям, а мама пошла на дачу.

Как же хорошо вот так просто взять и уснуть! Кофе и валютчик подождут до завтра, друзья — до вечера.

Вспомнилось, что я обещал Яну заскочить к нему утром, сразу, как приеду. Ничего, и он до вечера подождет, не хотелось нервничать, и так меня перетрясло.

Но стоило закрыть глаза, и возникал Ян. Он сидел возле ДОТа и ждал. Как чудище из «Аленького цветочка». Как Белый Бим. Вот и сейчас он ждет и думает, что его бросили.

Я перевернулся на другой бок, и во мне намертво сцепились долг и лень. Уже и Борька засопел на своей кровати, а у меня все не получалось уснуть, и я понял, что, пока не схожу к этому Яну, так и буду ворочаться и себя есть.

Перед выходом я захватил пару блинчиков с рисом и яйцом, другие все мы смели.

Может, Ян уже свалил? Пусть будет так, чтобы он ушел! Камень с плеч скатится.

Поднимаясь к ДОТу, я сбавил шаг, прислушался к стрекоту цикад, к далекому рокоту мотора и позвал:

— Ян! Эй, ты там?

Он не отозвался. Ну слава богу, нет его! Я приходил, обещание выполнил, совесть моя чиста…

— Привет! — донеслось откуда-то из кустов, и вскоре показался сам Ян.

Белобрысый, лохматый, с длинной челкой, закрывающей пол-лица. Но главное, он мне так обрадовался, что ему с трудом удавалось сдерживать улыбку. И снова стало стыдно за свои мысли. Я уселся прямо на подсохший чабрец, покрывающий склон пышным ковром. Ян сел рядом.

— Жрать хочешь? — Я протянул ему блинчики.

— Вау, спасибо!

Он сразу принялся есть. Видно, что голодный, но не запихивается, ест с достоинством.

— Как ты тут? — спросил я, просто чтобы не молчать. — Никто не гоняет?

Он мотнул головой и ответил, прожевав:

— Не, ваще не трогают. И море недалеко, и речка. Есть где постираться.

— Я тут тебе, вот, одежду привез. Примерь, подойдет ли.

Лицо у него было, как у мамы, когда она получала платье: он не верил своим глазам, потому переспросил:

— Мне?

— Ну, мне оно как бы мало.

Ян помолчал, косясь с подозрением.

— А за что? Оно же новое!

— Просто так. Мультик видел? Ну, где просто так и щенок с ромашками?

— Ага. Спасибо.

Ян провел рукой по целлофану, аккуратно раскрыл пакет, отложив его в сторону, развернул коричневую футболку с мультяшным футболистом, стянул свою подранную, надел новую и просиял:

— О! Ваще!

— Ага, — кивнул я.

Негодование и злость прошли, их место заняло теплое чувство, как… Раньше я такого не испытывал, а память себя-старшего того не передавала. Было чувство, будто я — Дед Мороз, который стоит на площади и раздает детям жвачки. И все радуются, благодарят.

— Там еще шорты есть.

Шорты тоже подошли. Старший я специально выбирал немаркую одежду, чтобы не было видно, когда она испачкается, учитывая образ жизни Яна. Вспомнив еще кое-что и придавив жабу, я снял очки, которые самому нравились, и тоже отдал, сказав:

— Ты стесняешься шрама, а так видно не будет. Крутые, как у Сталлоне. Ну-ка?

Очки были велики, но на то и расчет: они почти полностью скрыли ожог. Поджав губы, Ян помолчал немного и сказал, глядя в землю:

— Я знаю, что так не бывает. Если тебе нужно что-то сделать, то я готов.

У бабушки помощник уже есть. Копать на даче нужно будет нескоро… Дача! Там есть сарай. Не сарай, скорее — будка на деревянных ножках, но под крышей, дождь туда не затекает, и до октября можно жить. Там хоть вода есть и картошка в огороде.

Но прежде с мамой надо поговорить, без нее Яна приглашать нельзя. А вот делать заготовки товара для деда он вполне в силах. Например, может обдирать алычу, собирать абрикосы. Позже — таскать виноград с поля. Рабочие руки мне понадобятся. Да и сам он вполне может продавать на рынке подбитые ананаски, если, конечно, их сезон не прошел.

— Мне домой надо, — сказал я, — а то не спал нифига.

— Спасибо, — улыбнулся Ян, но погрустнел и добавил шепотом: — Ты еще придешь?

— Приду. Как же я теперь тебя брошу?

— Подожди-ка!

Он рванул в ДОТ, принес книги.

— Вот, все прочитал. Есть еще че?

— Ничего себе ты быстрый! Есть конечно. Но, наверное, уже завтра принесу.

Я засунул книги в рюкзак и побрел домой. У меня даже кота никогда не было, за которого я бы отвечал. Теперь, выходит, надо отвечать за всех, но как?

Спустившись с горы, я посмотрел на наш дом. Раньше жил себе и думал, что нормально все у нас, у других еще хуже, а теперь в голове лежали воспоминания, в каких хоромах жил я-взрослый, и наша квартира казалась сараем. Даже богатая квартира Ильи — сарай…

Причем те хоромы я считал обычной квартирой…

Илья! Я ему даже не позвонил, что приехал, и деду не сообщил, а он, наверное, переживает!

Потоптавшись на месте, я понял, что уснуть все равно не смогу. То, что случилось, давило неподъемным грузом. Если ни с кем не поделюсь, он меня сомнет. Только одному человеку можно доверять полностью, и я-старший это подтвердил. Илья! Еще будучи взрослым, я ему рассказал, что со мной случилось. Поверил ли он — другой вопрос. Но теперь я просто обязан ему доложить, что вернулся тот я, которого он знал.

Ноги сами понесли меня к Илье. Я поздоровался во дворе с бабками, изгонявшими Паруйра, взбежал на последний этаж и принялся звонить, но никто не вышел.

Илья и остальные могут быть в подвале, но идти туда я не готов. Ощущение было, как если в ров с крокодилами прыгнуть. Потому я решил идти на море один.

У меня появились взрослые мысли, которые всплывают в самый неожиданный момент. И с каждым часом они кажутся все более правильными, все более… своими. Скоро они…

Интегрируют в сознание.

Точно. Интегрируют. И я стану… Кем? Уже не собой, каким был в мае, но и не тем Павлом, что жил во мне. Он считал, что люди не меняются, просто шлифуют грани своего характера.

Застонав, я сжал голову руками. Только бы не сойти с ума!

За дверью соседней квартиры завозились, и я понял, что еще стою на месте и веду себя, как ненормальный. Потому взял себя в руки и начал спускаться по лестнице в безжалостный июльский зной. Неторопливо. Ступенька за ступенькой.

Как там? Бей, беги, притворись мертвым — знания меня-взрослого. А ведь я только и делаю, что бегу, или мой дурацкий организм, как сейчас, пытается притвориться мертвым; я, как зомби, ничего не чувствую, ни жары, ни жажды. Одно желание — забиться куда-нибудь в нору и замереть.

В подъезде я чуть ли не столкнулся с Ильей. Он отскочил от меня и воскликнул:

— О, ты уже тут. А чего не… — Илья прищурился, вглядываясь в мое лицо. — Что с тобой?

— А что?

— Ты зеленый, глаза ввалились…

— Устал с поезда, — зачем-то солгал я. — Духота, жара. Думал, сдохну.

— Я ща в туалет сгоняю — и к нашим. Ты как?

Представив, как захожу в подвал, все ликуют и просят провести тренировку, а как, когда я ни разу этого не делал? Захотелось воскликнуть: «Нет! Только не это!» — но я смолчал. Это мелочи по сравнению с тем, что мне предстоит. Но именно сегодня я не готов. Ну просто ни капельки не готов.

— У меня проблемы, — хрипнул я и потер горло.

Вот теперь и Илья позеленел, шагнул ко мне, словно пытался на моем лице прочесть ответ на свой незаданный вопрос.

— Идем к тебе. Не здесь, — шепнул я и начал подниматься на последний этаж.

Был… точнее будет такой фильм, «Бойцовский клуб». Вот если бы Илья его смотрел, сказал бы, что он про меня.

Глава 3

Быть, а не казаться

Илья закрыл за мной дверь, пробежался по квартире — надо же убедиться, что родителей точно нет.

— Идем сюда, — позвал он в зал, где мы смотрели видик всей толпой в новой жизни, а в старой — только мы вдвоем.

И как теперь отделить одно от другого, быль от той были, что осталась в моей-его памяти, но никогда не случится. Хорошо хоть только два месяца прошло, которые в памяти двоятся.

Я уселся на диван, Илья остался стоять. Воцарилось молчание, я не знал, с чего начать, он не торопил. Наконец друг не выдержал:

— Что стряслось такое страшное?

— Я… он… Помнишь, я тебе говорил, что быстро повзрослел, что как будто промотал жизнь на много лет вперед и принес опыт себя взрослого?

— Ну-у…

— Ты решил, что это раздвоение личности. — Я помассировал виски. — Так вот, он исчез.

— Кто он? — не понял Илья.

— Взрослый я! То есть память осталась, а личность его как будто растворилась, и я стал, таким, как раньше, да не совсем.

Друг смотрел неотрывно, и на его лице проступал ужас.

— Ты думаешь, что это крыша поехала? — криво усмехнулся я. — Сам так думаю.

— Так… — Илья сел рядом, задумался и продолжил спустя минуту: — Про психов я читал. Много читал после того твоего рассказа. Они бредят, и логики в их россказнях нет. У тебя как-то все слишком логично. Но к врачу я бы сходил.

— Я помню будущее, — сорвалось с губ. — Не по дням, а в общем. Ну и я не считаю себя сумасшедшим. Сомнения, конечно, есть… Но, если сдамся в дурку, это ведь навсегда клеймо! Да и можно скоро проверить, псих я, или все было взаправду.

— Как? — вскинул брови он.

— Скоро денежная реформа. Я этого знать не могу, нет информации в открытых источниках… Да ты послушай, блин, как я говорю! Я ж раньше и слов таких не знал. В общем, давай так. Если реформа будет, значит, я не псих. Если нет — пойду сдаваться.

— Ну-у… — протянул он. — А помочь тебе я чем могу?

— Ты выслушал, это уже дофига. Раз. Два — я не знаю, как вести тренировку. То есть теоретически знаю, как и то, какие упражнения выполнять, но как у меня получится… В общем, ссу. Он делал то, что я сам никогда бы… И Димоны, Гайка… Я ж их терпеть не могу! А теперь мы типа друзья.

Слова лились и лились, я бормотал, делал перерывы, снова бормотал, и ноша казалась неподъемной, снова хотелось забиться в нору и притвориться мертвым.

Я замолчал, Илья тоже. Он заговорил первым:

— В чем-то ты прав. У тебя знания и умения взрослого, которым в голове просто неоткуда взяться!

— То есть ты не считаешь меня психом?

— Нет. Это что-то странное. Павел, которого я знал, никогда не занимался боксом и борьбой. Он не мог бы остановить грабителей и до икоты напугать Русю с Зямой. И уж тем более он не поперся бы с обрезом освобождать девочек, потому что не умел стрелять.

Стиснув зубы, я признал то, в чем не признавался себе раньше:

— Какой же я трус! Теперь мне стыдно, что я такой.

— Но ты же стал… тем человеком. Это ведь ты, а не кто-то в тебя вселился.

Руки сами сжали голову. Мне совершенно не на кого опереться! Хотелось биться башкой о стену и орать, но я лишь прошипел:

— Соберись, тряпка! Не просри возможности!

— Ты чего? — заволновался Илья.

— Да размазало… растарантинило. Слово-то какое, а? Это я себе. — Я вскинул голову. — Надо взять себя в руки и стать таким, как он. Но у него на это было тридцать лет, а у меня…

Илья сказал неожиданно умную вещь:

— Зато у тебя есть алгоритмы, что делать и как, а он шишки набивал. У него тридцать лет ушло, а у тебя может уйти пара лет или даже меньше, ведь ты знаешь, что бесполезно, а что — можно использовать.

Впрочем, мой друг всегда был умным и собранным, я тянулся за ним, чтобы стать таким же, но не получалось, потому что я — другой.

— И я должен провести эту гребанную тренировку!

— Какую-какую? — усмехнулся Илья.

— Да ту же, что и всегда, но я не уверен…

Он мотнул головой.

— Я про странное слово. Вообще, много их стало у тебя.

Пришлось повторить ругательство, мы поулыбались, и Илья предложил:

— Ты же ведь помнишь, что делал, когда был взрослым?

Я кивнул.

— Помню. Все тренировки помню, и что планировал добавить, когда прокачаемся, но не знаю, как у меня получится… Точнее получится ли так же, и вообще.

— Я понял. Давай сделаем так. Нашим скажу, что родители приехали, отправлю их на море. И, пока база свободна, ты порепетируешь тренировку, проверишь себя, поймешь, на что способен, на что — нет.

И как мне самому в голову не пришло такое простое решение? Черт. Так можно окончательно в себе разочароваться. Тормоз! Дятел!

Тукан.

— Шикарно, считаю, — оценил его предложение я. — А родители твои где?

— В гости поехали в город. До вечера их не будет. Все, поскакал разгонять наших.

За спиной друга с хлопком закрылась дверь, а я рухнул на диван. На меня прыгнул Маклуша, кот Илюхи, потерся о мою щеку. Как я мог быть таким тупым? Теперь ясно, чего меня в классе не любили.

Но ладно бы просто тренировать ровесников, я же во взрослые дела полез! Отца подставил. С валютчиком связался. Через мои руки проходили такие суммы, что голова кругом! Да если узнают бандиты, нас же всех прибьют!

Страх сковал тело и зашептал, что мне это все не под силу, нужно отказаться и заниматься тем, что более-менее безопасно. В какой-то миг захотелось ему поддаться, расслабиться, и пусть несет течение…

Нет! Хватит. Усилием воли я заставил себя сесть. Я же хотел быть крутым? Хотел, чтобы меня уважали? Теперь я знаю, что для этого нужно: напрягаться, а не прятать голову в песок. Да, напрягаться неприятно, порой страшно, но иначе никак.

Слушали же того меня? Слушали и слушались. Если существуют души, то у нас с, назову его Павлом Романовичем, она одна, а значит, и меня будут слушать. И я не сдуюсь, не сверну с намеченного пути, зря, что ли, столько работы было проделано?

Интересно, что стало с тем взрослым сознанием? Он-то ведь был отдельной личностью, пусть и связанной со мной. Его навсегда стерли из реальности, чтобы не влиял? От этой мысли в горле заскребло. Хотелось, чтобы он продолжал жить! Ощущение было, словно у меня отняли близкого. Нет — я похоронил близкого. И в память о нем я завершу начатое! Вот сдохну, в лепешку разобьюсь, но ни на шаг не отступлю!

А что, если его память точно так же растворится? И я снова стану глупым, самовлюбленным и трусливым? От мысли меня словно окатило ледяной водой, я шагнул к столу, чтобы найти ручку, бумагу и побыстрее все записать, но ничего не нашел, а без спроса лезть в ящики чужого стола постеснялся.

В конце концов, есть то письмо со списком событий. Хотелось бы, конечно, расписать все подробнее, но больше — излить на бумагу то, что никак нельзя проверить и ощутить.

Илья все не возвращался. Мурлыканье Маклауда успокаивало, я взял кота на руки и подошел к окну в кухне, откуда просматривался двор. На детской площадке молодой отец катал малыша, там же в тени огромного инжира на скамейке сидели старушки: круглая, что гнала Паруйра, и бывшая директриса, как же ее… Мария Витальевна.

Распахнулась дверь соседнего подъезда, и высыпали наши: два Димона, Рамиль, Гаечка, Алиса. Наташка с Борисом отсыпались дома. По-хорошему, и мне надо бы вздремнуть, но не получалось. Пока не проверю свои силы, не засну.

Вспомнилась статья в газете, где опубликовали интервью с матерью Алисы. Микова-старшая поступила не лучше работорговцев и продала свою дочь, пусть и таким образом. Не подумала, каково девочке будет учиться в школе.

Я проводил взглядом компанию моих новоявленных друзей. Когда все поравнялись с детской площадкой, которая была чуть на возвышенности, навстречу нашим бросилась светловолосая женщина — все прыснули в стороны, как воробьи от ястреба.

Женщина вцепилась в Алису, и я наконец узнал ее мать. Девочка принялась вырываться из тисков объятий, бить Микову-старшую по голове. Старушки вытянули шеи, директриса вскочила, будто сурикат на дозоре. Поднялся гвалт. Алиса вырвалась, и они вместе с Гаечкой рванули прочь.

Что, интересно, Миковой понадобилось? По идее радоваться должна, что нелюбимая дочь не ночует дома и не мешает. Или ею движет что-то другое? Интересно, Илья это видел? Судя по тому, что он еще не здесь, видел. Ага, вон он подошел к Димонам, они повернули головы к Миковой, та всплеснула руками, что-то им объясняя.

Совсем недавно я довольно грубо поставил на место эту женщину. А что, если выйти и разобраться? От мысли о том, что придется грубить незнакомой женщине, я разом взмок.

Пререкались они не дольше минуты. Микова, ссутулившись, побрела прочь, друзья — к трассе, Илья вошел в свой подъезд и вскоре был здесь.

Маклауд спрыгнул с моих рук и побежал к нему, я оперся о подоконник, где стоял горшок с алоэ.

— Что там? — спросил я.

Разуваясь, Илья заглянул в кухню, понял, что я видел все в окно.

— Микова приперлась, хотела Алису домой забрать. Та ни в какую. Мать давай прощения просить, оправдываться. Черт те что.

До меня дошло: это внушение! Я-взрослый говорил ей, чтобы она любила дочь больше мужиков.

— А что-то конкретное она сказала? Можешь слово в слово передать?

— Просила ее вернуться, обещала, что ноги любовника в доме не будет.

— Хммм…

— Что? — вытянул шею Илья.

Нет, про внушение ничего говорить не буду, это совсем сказки. Да и не факт, что я тоже так могу. Скорее всего — не могу.

— Странно…

Илья кивнул.

— Вот и я о том же. Как будто эти к ней пришли… Ну, которые следят, чтобы в семье детей не обижали.

— Органы опеки, — воспользовался я своими-чужими знаниями. — Пришли, нагнули. Пригрозили лишением родительских прав.

— Да, так логично и не странно.

Я решил поделиться еще кое-чем:

— Перед отъездом на рынке пацана чуть не прибили. Я его отбил и припер сюда, в ДОТе поселил. Хрен знает, что с ним теперь делать… Впрочем, разберусь. Придумаю что-нибудь. Пацан реально хороший.

— Познакомишь? — Илья как-то даже обрадовался, интересно, почему?

Задумавшись, я обратился к опыту себя-взрослого и понял: Илья страдал от того, что я стал отдаляться, а теперь, как в старые добрые времена, прибежал в первую очередь к нему, и он снова обрел друга. И пацан воспринимается не как бедный сиротка, а как будущий боевой товарищ.

— Он мелкий, ему одиннадцать лет. Но смышленый. И у него ожог на пол-лица, как у Крюгера. За это его гоняют. Но под очками и челкой не видно и не страшно.

— В общем, зови малого в клан. Пока в подвале поживет.

— Так там туалета нет.

— В поле будет ходить. Главное — крыша над головой есть, а мы поддержим его. Так что, репетировать пойдешь?

— Ща только деда наберу, — вспомнил я. — Как все это уместить в голове?

Дед не ответил. Выходные закончились, он получил партию товара и стоит возле метро Перово. А двадцать третьего он садится на поезд и едет к нам, потому что, пока неразбериха с деньгами, лучше просто залечь на дно…

Или это все бред, ложные воспоминания? То есть я сам себе все придумал, никакой реформы не будет, как и ядерной войны. Впрочем, скоро проверю. А деньги все равно лучше перевести в доллары и расчет производить в них. У меня только кофе на пятьсот баксов, ё-мое!

Думая об этом, я набрал бабушку, и она ответила:

— Привет, Паша. Спасибо за халат, отлично подошел! Алексей отремонтировал машину и даже завел! Представляешь?

— Здорово, — проговорил я, пытаясь схватить разлетевшиеся мысли: о том, что надо за руль, купить права, расплатиться с Канальей, но единственное, что пришло на ум, это слова про халат: — Наташка выбирала.

— Ты ж приедешь завтра?

— Э-э-э…

Проверить машину, собрать остатки абрикосов, отвезти за вокзал…

— Впрочем, отдыхай. Ты не особо и нужен. Абрикосов осталось на день-два, ананасные так отошли.

— От Наташи и Бори привет. Постараюсь завтра быть.

Я повесил трубку. Я ж ее совсем не знаю! Только помню, и то не я помню, а тот, что жил во мне, Павел Романович.

Глядя на меня, Илья сказал:

— А я бы так хотел. Раз — и ты много чего знаешь. Ты один во всем мире! Во тебе подфартило! Ты хоть понимаешь, какой ты крутой?

Похоже, он окончательно мне поверил.

Мы спустились по лестнице, молча вышли из подъезда и направились в тот, где находился подвал.

— Армян больше не приезжал? — спросил я просто так, точнее, задал риторический вопрос.

— Не.

Илья отпер дверь.

В прошлой моей жизни не было этого подвала. Для меня слово «подвал» ассоциировалось с дном жизни, где собираются такие, как Руся, бухают, нюхают клей, ширяются. А тут у нас прям хорошо! Атмосфера домашняя, вместо матов — матрасы…

Вообще можно в школе у физрука парочку таких купить, он их спишет, типа порвались. Там их целая куча, а нам и плохонькие сойдут. А вот груша, которую принес Рамиль, на ней мы отрабатывали удары. Ну, тело, что ты умеешь?

Я встал в боксерскую стойку и спросил:

— Так?

Илья обошел меня, придирчиво осмотрел, кивнул и протянул перчатки. Я надевал их в первый раз, но руки сами знали, что делать. Как это называется? Мышечная память, вот. Теперь вспомнить бы, как правильно бить. Я попрыгал, поприседал, помахал руками перед собой, будто танцуя танец, пробуждающий мышечную память. Ударил.

Шмяк!

— Не годится, — покачал головой Илья, — как баба.

Я закрыл глаза, попытался отключить мозг и обратился к памяти себя взрослого. Не разлепляя век, нанес серию ударов. Вот теперь, похоже, правильно: не шмяк, а бум, бум, бум! Увлекшись, я чуть крутнулся и ударил грушу ногой.

Это называется лоукик.

— Е-е-е! — подбодрил меня Илья. — Хорошо пошло!

Еще ногой. Кулаками. Лоу! Прямой, прямой, боковой! Апперкот! Прямой! Прямой! Лоу!

Открыв глаза, я продолжил в исступлении колотить грушу, испытывая доселе неведомый кайф — как отзывается послушное тело, как проходят крутые комбинации! У меня! Который ненавидел физру! Я крутой! Я могу виртуозно бить! На! На! И еще вот!

Дыхание сбилось, пот застилал глаза, а я не мог остановиться. Отлупив грушу, упал, отжался, кувыркнулся через левое плечо, вскочил, серией ударов нокаутировал невидимого противника, пусть это будет Костаки, и поставил ногу на его воображаемую тушу.

Но этого мне показалось мало, и я, как в реслинге, разбежался и приземлился на тушу двумя ногами.

— Неплохо, — оценил Илья. — Выходит, можешь?

Адреналин так и пер, так и клокотал в крови, я пронесся по подвалу, молотя себя в грудь и вопя:

— Я все могу, е-е-е! Я всемогу-у-ущий!

Набегавшись, я завалился на матрасы, раскинув руки и радостно глядя на друга.

— Говорю ж, подфартило тебе.

— Да! — Я наконец улыбнулся от уха до уха.

Адреналин поутих, я закрыл глаза, слушая пульсирующее в ушах сердце. Еще в мае я такого не испытывал — чтобы перло просто от какой-то глупости. Опыт меня-взрослого словно сорвал заглушку в моем мозгу, и я понял, что не надо оглядываться и ждать подвоха, и бояться никого не надо, потому что все такие же, как и я, в том числе взрослые.

И вообще, надо дышать полной грудью, пока не шарахнуло. В памяти всплыли цифры на таймере: 13.01.2026. Я подарил миру полгода спокойной жизни.

— Все хотел спросить, — проговорил Илья, — а что там, в будущем?

— Там хорошо. Семь лет будет трудно, а потом почти у всех будут машины, и квартиры, и что хочешь. Гопники переведутся, бандитов перестреляют, по улицам можно будет спокойно ходить, а не вот это вот: «Ты с какого района». Поступить в универ можно будет бесплатно, если есть мозги. Но нам тогда будет по тридцать лет.

— Круто! — Илья сел рядом, скрестив ноги по-турецки.

— И вообще то, что сейчас — это ненормально, — продолжил я. — Ну, что на одежду надо копить, и не все могут купить колбасу. Но три года будет еще хуже. Перестанут платить зарплату, появится много наркоманов, которые колются в вену… Я боюсь это все забыть. Помнишь, я давал тебе письмо? Вот там написано, что и когда будет. Но нужно повспоминать и описать подробнее.

— А я? Что там со мной? — спросил он.

— Все хорошо. Женишься. Будешь военным, как и я… Хотя теперь, наверное, не будешь. Зачем? Это ж моя ошибка, из-за которой нас убило.

— То есть ты изменил наше будущее?

— Надеюсь. Войны бы не хотелось, но это сильно глобальная цель. А еще в Москве в октябре будут стрелять по Белому дому. Вот если бы на это повлиять, все бы изменилось. Правда не факт, что к лучшему.

— А что там будет? — заинтересовался Илья.

Пришлось подниматься, сосредоточиваться, копаться в памяти. Забавно, что еще не случившееся воспринималось как что-то, произошедшее очень и очень давно.

— Ну смотри. Вот есть Ельцин. А есть Верховный Совет и депутаты. Они повздорили, и Дюрекс стал рван: Ельцин незаконно разогнал Совет. А Совет разогнал Ельцина. Ну и сошлись одни против других. Дебилы вышли на площадь и давай голой жопой на танки прыгать, останавливать их. Короче, полегло там больше ста человек.

— А кто победит?

— Рван Дюрекс, то есть Ельцин. Но мы в это лезть не будем. Потому что там почти вся Москва за Ельцина топила. Народ за типа демократию. Многим потом стыдно было. Но — потом, спустя много лет.

— А что такое Рван Дюрекс? — спросил Илья.

Я сказал одним словом, и друг покатился со смеху. Отсмеявшись, спросил:

— Так ты тренировку проведешь?

Меня снова сковало от неуверенности. Там будут Димоны, которые надо мной прикалывались, и Рамилька… Черт! И как Илье объяснить, что они мне неприятны! Глаза бы не глядели.

Он подумает, что я слился… Но ведь так и есть! Я сливаюсь, и все усилия меня-взрослого пойдут прахом.

— Проведу. Но вечером. Захвачу жвачек — привез всем.

— И пацана того приводи, — предложил Илья. — Клан должен развиваться.

— А если он вам не понравится? — засомневался я.

— Хм… Давай его сперва ко мне. Часа в четыре сможешь?

— Смогу… Тогда я пойду. В четыре встречаемся здесь. Фу-у-у, ну и пекло!

— Договорились. Жду тебя вечером. Точнее — вас.

Глава 4

Новенький

Из подвала я вышел радостный, бодрый и уверенный в своих силах, но, чем дальше уходил, тем меньше оставалось уверенности. Будто там стены подпитывали, а тут я снова один тащу неподъемный груз. Разозлившись на себя самого, я пнул попавшийся под ноги камень.

Ссыкло! Тебе в руки, считай, волшебная палочка попала, а ты трясешься.

Страшно? А ты возьми и сделай.

Не хочется напрягаться? Так все равно возьми и сделай! И увидишь, какой это кайф — мочь и уметь.

Сперва — домой немного вздремнуть, потом — к Яну. Забрать его и привести в подвал. Спрашивается, нафига, когда он совсем мелкий, даже младше Борьки? Что с ним делать? А что делать, когда школа начнется, его ж туда могут и не взять. Если все-таки возьмут, учиться он будет в классе с Борькой, хотя на год его младше. Да на какой год — на полтора. Борис декабрьский и в школу пошел в без четырех месяцев восемь, Ян — в шесть, потому что умный, а кога у него день рождения, я не знаю.

Но не пойти в школу ему нельзя.

Опыт Павла Романовича подсказал, что кто-то из взрослых должен оформить опекунство. Но кто? Маме нас троих хватает, а других взрослых я и не знаю. Каретниковы? Так это им незачем, их собственный сын уже взрослый, и они вон как весело живут: гости, походы, курорты.

Когда я вернулся домой, Борька уже проснулся и на кухне наворачивал мамины блины, а Наташка еще спала. Часы показывали ровно двенадцать. Желудок зарычал, извещая о том, что он пуст, потому я тоже цапнул блин, налил себе компот из банки в холодильнике. Холодненький, из алычи, смородины и абрикос, ка-айф!

— Ты где был? — спросил Борис с набитым ртом.

— Где надо, — огрызнулся я, но сам себя остановил и сказал: — Сегодня к нам на тренировку придет новенький. Он… у него ожог на пол-лица, и ему одиннадцать лет.

Борька аж взвыл:

— Ну нафига нам мелочь?

Начинается. Что ж, придется объяснять и убеждать:

— Для нас с Ильей мелочь — ты, но мы ж тебя взяли. А это сирота, ему жить негде и есть нечего. И никто его ничему не учит. Если мы его не примем, его на улице убьют. Будь человеком.

Наш разговор подслушала Наташка и встала на сторону Борьки.

— Опять ты тащишь в компанию всякий мусор. То Каюка в дом приволок, теперь вообще непонятно кого.

Я не нашелся, что ответить. Точнее, старый я впал в ступор и разозлился, что она мешает моим планам, а новый попытался найти доводы:

— Если бы не Юрка, бабушке пришлось бы очень тяжело. Кстати, ты заметила, что он становится человеком? А то помер бы под забором, как Вичка.

— Ну знаешь… Сколько тех бездомных помирает, что их, в дом тащить? Это может быть опасно.

Она, конечно, права, но Ян — теперь моя, моя…

Зона ответственности.

— А если ты узнаешь, что конкретно этот человек из-за тебя умер, каково тебе будет? — припечатал я, довольный собой: во какой мощный аргумент нашел!

Сестра фыркнула, но ничего не сказала. Спасибо, в позу не встала «или он, или я». Ненадолго воцарилось молчание, я похрустел «хворостом», сев напротив брата за стол, еще похрустел. И еще. Рука сама к тарелке потянулась, и я поймал себя на том, что сожрал уже половину.

Заедаю стресс.

Вот поэтому я и жирный. Был жирным. Ел всякое неполезное килотоннами и опять начал. Стоп! Я убрал руку. Ненасытные рот и желудок будто бы восстали против мозга и хотели еще немного вкусненького, ну чуточку…

Лимбическая система компенсирует недостаток радости.

Чуждые слишком умные для меня мысли заставили остановиться. «Павел, хватит! Выпей еще компота и иди спать, — велел я себе. — Жирным быть плохо и тяжело. Без вкусного вполне можно обойтись, ты ведь сытый!»

Господи, сколько ограничений! Надо все время себя заставлять! Опыт Павла Романовича говорил, что, если хочешь увидеть результат — двигайся, трудись. Иначе получится не жизнь, а прожигание времени. Ошибся и упал — нестрашно. Зализывай раны — и в путь. Даже руку нестрашно сломать или голову разбить, страшнее всю жизнь плавать, как говно в проруби.

Усилием воли я встал из-за стола, в спальне завел будильник на два дня и брякнулся на кровать, накрыв голову подушкой. Борис сел рисовать, Наташка зазвенела посудой в кухне.

Темнота завертелось водоворотом и увлекла меня. Больше всего на свете я хотел попасть в тот белый куб, где смещается дата начала ядерных ударов, но, конечно, мне приснилось другое: привычный бытовой кошмар. За мной гонялись санитары из дурдома. Где бы ни спрятался, они всюду меня находили, а их отстреливал Ян из отцовского дробовика.

Проснулся я по будильнику липкий и потный. Хотелось пить, язык превратился в наждачку. Из распахнутого окна тянуло не прохладой, а горячей сыростью, такой плотной, что, казалось, и далекий собачий лай, и звон цикад тянутся, как жгуты.

Может, мне не было бы так жарко, если бы я не знал, что такое кондиционеры. Вот бы сюда такую волшебную штуку!

Итак, мне предстоит первое испытание: тренировка, когда надо познакомить Яна с типа друзьями. Только представил — и тоска взяла, как утром понедельника, когда надо в школу, и ясно, что это мучение продлится шесть дней. Не друзья они мне, не о чем с ними дружить, они примитивные, а Гайка — злобная, как и Алиска.

Что в них нашел Павел Романович, а?

Я-взрослый не считал, что путь одиночки — путь достойных и избранных. Он убедился в обратном: в любом деле важны люди. Если помогать им, они помогут тебе, потому что самому невозможно уметь все. А еще ему было жаль «детей» — таковыми он считал моих одноклассников и хотел стать их наставником.

Похоже, получилось: Наташка, вон, посуду моет без пинков и затрещин. И необязательно бить и орать, чтобы кто-то тебе помог. Еще он понимал, что и в поселке, и в городе промышляют подростковые банды, и тут либо примкнуть, либо прятаться, как это делал я. А можно сколотить свою банду. То есть клан. И развивать его. Тогда, если интересы пересекутся с гопниками, им легко дать отпор, потому что нас больше и мы сильнее.

Что ж, пойду развивать клан. Но сперва Яна познакомлю с Ильей, а потом представлю остальным, самому так спокойнее, ведь Илье я доверяю, и он поддержит, если что.

— Опять сваливаешь? — спросила Наташка, когда я начал собирать рюкзак, положил туда сборник рассказов, в котором Каюк и Борис прочли единственную повесть, отсчитал жвачек каждому по паре.

— Тренировка-то хоть будет? — уточнила сестра.

— Будет, — кивнул я. — В шесть.

Из детской высунулся Борис.

— На море, да? А нас чего не зовешь? Я бы тоже пошел.

— Не на море. По делам.

Уточнять, что за дела, никто не стал, я их приучил к тому, что решаю взрослые проблемы в одиночку. Нацепив рюкзак, я выполз в июльский зной и первым делом отправился к ДОТу. Поднялся на холм и на разбитой бетонной плите, посеченной осколками, обнаружил постиранное рванье Яна, сохнувшее на солнце.

— Эй, ты тут? Я вернулся.

На мой зов из ДОТа вылез голый по пояс Ян.

— Я тебе книжку принес. И это… жвачки хочешь? Ниндзя-черепашки, с наклейками.

— Мне? — округлил глаза он.

— Все тебе. — Я отдал ему сборник рассказов, две жвачки.

Яна аж затрясло от возбуждения, мир перестал существовать, он уселся прямо на траву, развернул первую жвачку и радостно воскликнул:

— Донателло! А во второй — Сплинтер! Спасибо! Вот это да!

Он разделил жвачку на две части, одну сунул в рот, вторую припрятал в кармане Борькиных штанов, которые я ему принес перед отъездом в Москву.

— Пойдем, познакомлю тебя со своими друзьями, — сказал я.

Этот момент хотелось отсрочить, но правильнее было все решить сейчас. Ян погрустнел, мотнул головой и распределил челку по обожженной части лица.

— Я им не понравлюсь.

— Нормально все будет. Мы собираемся на базе. Ну, в подвале. Там учимся драться, играем, болтаем. Они нормальные, а не бомжи какие.

Он еще раз мотнул головой и попятился, словно это я собирался его ударить. И опять мне одновременно захотелось психануть (я с тобой вожусь, а ты еще и нервы треплешь!) и пожалеть Яна (выходит, последние полгода его так часто били и гоняли, что он совершенно разучился доверять людям). Разум, который теперь можно назвать коллективным, велел позаботиться о мальчишке, ведь, возможно, это из-за него катастрофа отодвинулась на целый месяц.

— Короче, или ты идешь со мной и знакомишься с моими друзьями, или… До свидания. Я ж помочь тебе, дураку, хочу!

Ян потупился, свесив голову. Он ее все время свешивал, чтобы волосы прятали лицо.

— Они будут дразнить меня Крюгером.

— Кто вякнет, тому в рожу дам, — пообещал я. — Идешь?

— Я терпеть не буду! — предупредил Ян. — Буду драться.

— Сказал же, что я за тебя. Ну?

Я развернулся и начал спуск, Ян смотрел мне в спину, но с места не двигался. Уже когда я прошел метров двадцать, он меня окликнул:

— Подожди, вещи соберу!

Я сел на камень в тени фисташки, вытер потный лоб. Ян спустился с пакетом, где лежали вещи, книга и угадывалась зубная щетка и трусы с носками, и в очках. Переоделся он в мои подарки. Вид парнишка имел такой, словно…

Шел на эшафот.

Все пятнадцать минут пути мы топали молча, я на него косился и думал, что сейчас он кажется мне мелким и бесполезным, но, когда вырастем, эта разница сгладится и не будет чувствоваться.

Интересно, о чем он думает? Что я веду его для того, чтобы мои друзья над ним потешались, как в старину — над цирковым уродцем?

— Это здесь, — сказал я, и мы свернули к Илюхиному дому. — Сейчас к другу моему зайдем, я тебя представлю…

Мы подошли к подъезду, и я заметил, что Ян напрягся до дрожи в руках, сжал кулаки. Что бы я ни сказал, он не поверит просто потому, что разучился кому бы то ни было доверять.

Что же с ним стало бы, не отбей я его тогда?

— Ладно, стой здесь, раз боишься…

— Не боюсь, — процедил он, и я со скрежетом распахнул дверь подъезда.

Поднимался он все медленнее и медленнее, я чувствовал себя неловко, что подвергаю его этому испытанию, но иначе как? На лестничном пролете между третьим и четвертым этажом он остановился, и я сказал то, что и самого тревожило, и помогло бы Яну:

— Я понимаю, что тебе страшно. Когда все гонят и насмехаются, нормальное отношение кажется подозрительным. Я б на твоем месте вообще не пошел, зассал.

— Правда? — дрогнувшим голосом спросил Ян.

И я ответил словами взрослого:

— Конечно. Страх — это нормально, он помогает нам выжить. Но иногда совсем некстати включается. Ничего плохого не будет, обещаю. Илья — классный и не злой.

Вроде Яна отпустило, он снял очки, поправил челку и зашагал бодрее. Я позвонил в квартиру, и Илья открыл дверь — пахнуло жареным, вкусным, у Яна аж ноздри затрепетали.

— Привет, — улыбнулся Илья, — проходите.

Ян переступил с ноги на ногу, посмотрел в квартиру с тоской, но шагнуть вперед не решился.

— Я Илья, — друг протянул руку.

Гость представился, пожал ее и наконец вошел. Он был как будто деревянный, остановился напротив зеркала, отвернулся от своего отражения и опустил голову.

И тут случилось то, что я совершенно упустил из виду: из зала вышел Илюхин кот Маклауд и уставился на гостя грустными глазами. Гость уставился на него. Кот подошел и потерся о его ногу.

У меня сердце замерло — сейчас как пнет кота! Но нет, Ян сел на корточки и погладил Маклушу. Фу-ух!

— Хочешь чаю с конфетами? — спросил Илья.

Я не стал рассказывать Илье о том, что Яна чуть не убили за то, что он охотился на котов — мало ли как он отреагирует. Пусть это останется в тайне.

Во мне проснулся взрослый, я захотел сказать: «Ему бы борща или котлет» — но произнес другое:

— А у тебя есть что поплотнее? Сам бы пожрал с удовольствием. — И подмигнул.

Илья кивнул — понял, мол.

— Пельмени можно сварить. Есть котлеты с макаронами. Ян, ты что будешь?

Он жалобно посмотрел на меня, типа, а можно, да? Реши за меня!

— Котлетки, класс! — сделал выбор я и погладил себя по животу, прошел в кухню. — Они готовые?

— Ага, только одна, родители одну оставили мне на обед, но на жаре просто буэ-э!

Ян уселся за стол и окаменел. Пока в сковородке разогревалась еда, мы с Ильей обсудили мамашу Алиски, он поделился хорошими новостями, что Костаки все-таки забрали в СИЗО. Мне бы радоваться, что теперь отцу ничего не угрожает, но опыт взрослого говорил, что у бандита наверняка есть партнеры, которые захотят поквитаться с несговорчивым ментом.

Вот кого видеть не хотелось, так это его. Во-первых, было чувство вины перед ним, во-вторых, я его боялся. Только сейчас понял, как же он нас зашугал, в том числе мать, и как здорово, что он свалил! После случившегося с моих глаз будто сорвали пленку, и все, что казалось нормальным, например, рукоприкладство отца, теперь выглядело диким.

Илья положил свою порцию на тарелку и поставил ее перед Яном. Нам положил немного макарон, чтобы гость не так напрягался.

— Вот, приятного аппетита.

Ян так и сидел, будто лом проглотил, ковырял котлету, зыркая по сторонам и ожидая подвох.

— Ты фильмы какие любишь? — спросил я, пытаясь Яна разговорить. — Мы с Илюхой по «Терминатору» фанатеем. Смотрел?

— Не.

— И «Чужих» не смотрел? — удивился Илья. — Ну а что тогда?

— Мама не разрешала, — ответил он. — Говорила, что страшное нельзя. Я только «Двойной удар» видел, когда она как-то ушла. И «Ниндзя-черепах», их мы смотрели в детдоме, в воскресенье по телеку крутили, но пускали не всех. Кто плохо себя вел, тех закрывали в туалете.

Мы с Ильей переглянулись, потом вместе посмотрели на часы: до тренировки оставалось полтора часа.

— У меня есть черепахи. В смысле видеокассета. Будешь смотреть?

Ян вообще остолбенел с открытым ртом, скосил на меня глаза и молча кивнул. Какой же он забитый, а ведь сразу не было заметно! И никак не объяснишь, что мы не желаем ему зла! Нет, в компанию его брать точно пока нельзя.

Илья включил видик, он зажжужал, заглатывая кассету. Ян сел на диван столбом, не касаясь спинки, и замер, вперившись в экран, а мы остались на кухне. Из комнаты донеслось: «Мы не жалкие букашки…»

— Он совсем дикий, — прошептал Илья, — его приручать надо. Как ты понял, что он нормальный? Он же не говорит!

— Говорил. И утром нормально болтал, а сейчас… Может, думает, что мы его хотим съесть. Зря я его привел. Но он правда нормальный.

— Не мы хотим съесть, а я, тебе-то он доверяет.

— Не стоит его на тренировку тащить, — сказал я, — надо приручать.

— Ага, будет у нас сын полка.

Из зала доносились возгласы, бахи и бумы. Я встал и осторожно заглянул туда: Ян развалился на диване, поджав ногу, и грыз ноготь, а второй рукой гладил Маклауда, который будто бы проверку ему устроил.

Илья сказал:

— Мои часов в семь должны прийти, тут его оставлять нельзя. Мы пойдем на тренировку, он пусть — в свое убежище. Не обидится же?

— Только рад будет.

— А то еще наши чего ляпнут… Вот как он себя поведет? Вдруг бросится? Их подготовить надо.

Заботы о Яне вытеснили из головы мысли о том, как я встречусь с одноклассниками, которые мне никогда не нравились, но внезапно стали моими друзьями. И не разгонишь их теперь!

Илья засобирался на тренировку, налил из чайника кипяченую воду в двухлитровую банку — чтобы пить, когда захочется.

— А в будущем питьевая вода будет продаваться в пластиковых бутылках, — сказал я, когда он вернулся переодетый. — Из-под крана никто пить не будет.

— Почему?

— Типа грязная.

— Чушь какая. — Илья повел плечами, заглянул к Яну и сказал: — Досматривай серию, и мы идем на тренировку, а ты — как хочешь.

— Я с вами, — вызвался Ян, и мы с Ильей переглянулись.

— Там будет сложно. Семь потов сойдет, — предостерег его Илья.

Яна сложности не пугали, и он пожал плечами:

— Ну и что?

— Ладно, — согласился я и подумал, что ситуация усугубилась.

Глава 5

Все любят котиков?

Серия закончилась, Илья выключил видик с телевизором, и Ян, поглаживая кота, проговорил:

— Классный кот.

— Его зовут Маклуша, — представил питомца друг, и Ян задумчиво произнес:

— А представь, что твой дом горит, и в одной комнате кот, а в другой сестра. Кого ты побежишь спасать?

От неожиданности я аж закашлялся. Не понимая, куда он клонит, Илья ответил:

— У меня нет сестры.

— А кто есть?

— Мама и папа.

Ян переиначил вопрос:

— Ладно, представь, что в одной комнате мама, в другой кот, и спасти ты можешь кого-то одного.

Словно сообразив, что решается его судьба, Маклауд уставился на хозяина, тот пожал плечами.

— Маму конечно. А потом его.

— А моя мама побежала спасать котов! Сама сгорела, сестру придавило, и она тоже сгорела, а я вот, — прошипел он и провел по лицу. — Пожарные достали. А ты — нормальный.

— Может, она подумала, что вы сами откроете дверь, коты-то не могут.

Ян прищурился и прошипел:

— Мы кричали! А она — котов. Она их любила больше, чем нас, и я теперь урод!

— Это можно исправить, — попытался его успокоить я, — сделать пластическую операцию, вставить искусственный глаз. Может, и этот реально починить.

— За деньги можно, — поник Ян. — Но у меня столько нет. И вообще… Меня все ненавидят за то, что я урод.

— Потому что идиоты, — сказал я. — Нам-то ты нравишься.

— Почему? — не поверил он собственным ушам.

— Потому что ты с мозгами, — ответил Илья. — Побудьте пока здесь, а я друзей подготовлю, что у нас новенький.

Ага, Илья не хочет оставлять в квартире Яна одного, но и сразу его вести непредусмотрительно, вдруг наши поднимут хай и зашугают пацана еще больше.

— А можно еще мультик, пока мы ждем? — жалобно попросил Ян.

— Можно, — разрешил Илья, включил видик и направился к выходу.

Я проводил друга до двери, тот поделился, что собирается рассказать о тяжелой жизни Яна, потому что, если пожалеют, то точно примут. Возражать я не стал, вернулся, уселся с Яном на диване.

— Крутой у тебя друг! — оценил он. — И квартира у него крутая. Видик, вон, есть.

Начался мультфильм, я смотрел и оценивал его по-новому. Ну какая же чушь! А раньше нравился этот бред, я прямо ждал тот самый воскресный сеанс, о котором говорил Ян. А теперь понимаю, что это бред, слабоумие и отвага. Наш Иванушка-дурачок гений по сравнению с этими заморскими дебилами. Давайте побежим и всех убьем! Побежали, запинали, причем четверо на одного — нормально и достойно. Кажется, я начал понимать Борьку, которому нравится Шреддер.

— А кто тебе из черепах больше нравится? — спроси Ян.

— Кренк, — усмехнулся я.

У Яна от удивления чуть глаз не выпал.

— Почему?

— Потому что он с мозгами. Точнее, он — мозг. Если его перевоспитать, крутой же парень будет! Смотри, какое у них оборудование в измерении Икс.

— Ага, и еще он — урод как я.

— А тебе кто нравится?

Ян мечтательно улыбнулся.

— Мне — Эйприл.

Мы посмотрели две двадцатиминутных серии, пока вернулся Илья. За это время я окончательно удостоверился, что перестал быть тем собой, которым был в начале мая. Присутствие меня-взрослого сильно изменило мозги. Но в то же время и взрослым я не стал. А так хотелось бы! Бесстрашным и смелым быть хорошо.

— Ну что, пацаны. — Илья потер руки. — Готовы?

Я шумно сглотнул. Как и что буду делать, я лишь представлял. Возьму за основу последние тренировки, которые проводил. Вот только не облажаться бы! Вдруг затуплю, как когда бил грушу?

Ничего, скажу, что устал, голова закружилась.

Надо было порепетировать саму тренировку, а не фигней маяться!

Мы направились за Ильей, причем я с Яном как будто поменялся местами: он вел себя нормально, а мне спину сводило от напряжения, как когда после каникул проходишь мимо толпы гопников.

В подвале было чуть прохладнее, чем на улице, но июльский зной просочился и сюда.

Собрались все, кроме Рамиля, который помогал родителям на рынке и опаздывал. Борис и Наташка, одетые в обновки, принесли стаканчики из Макдональдса, один рассматривал Димон Чабанов, на другой с завистью таращился Минаев, но в руки не брал. Гаечка и Алиса, раскрыв рты, осторожно перебирали фотографии, которые сделал дед.

Они были так увлечены, что на нас взглянули мельком, потом Гайка отдала снимки Димонам, а сама забрала стаканчик.

Я растерялся и оробел, но быстро взял себя в руки. Что бы сказал я-взрослый?

— Привет, народ!

— Привет, меня зовут Ян, — буркнул новенький и снова оцепенел.

Все поздоровались одновременно и вразнобой, представились по очереди и уставились на окаменевшего Яна без интереса.

— Это ты гостинцы забрал? — обратилась ко мне Наташка, надула пузырь жвачки.

Ян принялся усиленно жевать свою, поправил челку, пряча лицо.

Я поставил рюкзак на обшарпанный столик, достал жвачки из кармашка, раздал каждому по две, и на пять минут все увлеклись наклейками. Ян же ждал своей участи, вертя головой по сторонам и восторженно изучая Борины рисунки на стенах.

— Как у вас тут кру-уто! — не выдержал Ян, глядя на Шреддера на стене.

— Это я рисовал! — похвастался Борис. — Вообще все я рисовал.

— Сам? — не поверил Ян.

Брат аж раздулся от гордости.

— Ага!

— Я ваще не умею, — признался Ян, оттаивая.

Когда фотографии отложили в сторону, он совсем не робко попросил:

— А можно мне посмотреть?

Борис сгреб фотографии и подошел к новенькому. Он был лишь на полголовы выше, а в плечах тоньше, они выглядели ровесниками. Похоже брата несказанно радовало, что теперь не он в команде самый мелкий. Борька достал самую интересную, на его взгляд, фотографию — где он с лимузином.

— Гля сколько иномарок! — восторженно зашептал он. — У нас столько нету.

— Ага, — кивнул Ян.

— А вот, смотри, Макдональдс. Видишь, сколько еды? Там все в пакетах приносят и в таких стаканчиках. Ваще шикарно! И мы все съели! А вот, гля, какое колесо! Всю Москву сверху видно.

Мне следовало бы их построить и погнать на тренировку, но я оттягивал стремный момент, убеждая себя, что пусть общаются. Авось Ян с Борькой поладят.

Опыт взрослого подсказал, что сейчас момент сложный, Гаечка с Алисой могут позавидовать модной Наташке, женщины вообще очень завистливы, причем — в мелочах, потому долговечная дружба у них — большая редкость. Вспомнил про очки-лисички и подарил девчонкам, и сразу стало веселее и прибавилось радости.

Две подруги жестоко подрались, выясняя, кто достоин называться гадюкой. Проигравшая автоматически признавалась жабой.

Какие забавные мысли стали приходить в голову, самому смешно! Но озвучивать шутку я не стал — вдруг девчонки обидятся.

— Алиса, что у тебя с матерью? — спросил я, все отодвигая момент тренировки.

Лиса повела плечом и безразлично ответила:

— Совсем она долбанулась. Прощения просила, на колени падала, домой звала.

— А ты что решила? — спросил Илья.

— Ненавижу, — прошипела она.

— Она у меня живет, — сказала Гаечка, вертя наклейку и надувая пузырь.

— Мать меня на все село опозорила! — воскликнула Алиса, и в глазах заблестели слезы. — Пацаны взрослые теперь лезут, типа что тебе терять! Думают, что я… ну… шлюха.

— Вот суки! — выдохнул я, и, несмотря на жару, обливаясь ледяным потом, хлопнул в ладоши: — Так! Учимся стоять за себя! — Голос слышался чужим, слова казались фальшивыми. — Жвачки достаем, чтобы не подавиться. И… и… — Мысли заметались. Что дальше говорить-то?

Я просто указал на место, куда все становились, начиная тренировку.

— А я? — спросил Ян.

Первым делом все достали жвачки и положили на обертки — шутки ли, свежую и еще вкусную жувку выбрасывать! Ее по несколько дней жевали. Жевали, так сказать, на выход, чтобы все видели: вот, у меня тоже есть, могу себе позволить — а дома клали в холодильник.

Одноклассница Желткова как-то отковыряла чью-то уже негодную жвачку, прилепленную под партой, и сунула в рот, а девки это увидели и подняли ее на смех.

— У меня спортивок нет, — пожаловался Ян, глядя, как все занимают места по росту.

— И так нормально, кеды есть, и ладно. А шорты-то на резинке.

Оглядываясь на меня, Ян потрусил в конец строя и встал рядом с Борисом. Меня накрыло странное чувство.

Когнитивный диссонанс.

Вот я стою передо всеми, они в рот заглядывают, слушаются. А мне и прикольно, важным себя чувствую, и страшно, аж трясет. И, учитывая важность момента, и торжественную речь толкнуть хочется, и убежать.

Как раз когда чувства уравновесили друг друга, я просто сказал:

— Начали!

Но все остались стоять, и я понял, что начинали разминку мы по-разному. И как правильно сейчас? Да как угодно! Это ж разминка!

— Побежали! — хрипнул я и возглавил строй. — Бег с захлестом! Бег, высоко поднимая колени.

Жаль, зеркала нет, и я не вижу, как получается у меня — вдруг коряво? Вся надежда, что бегущий позади Илья мне об этом скажет. Если молчит, все нормально.

— Приставной шаг! Гусиный шаг! Теперь отошли к стене. От стены к стене — собака хвост кверху, назад — раненый боец. На месте минута в планке и — повтор.

Сам я делал то же самое, удивляясь ощущениям в теле. Оно стало сильным и послушным, и прямо кайф! Правда, из-за духоты тяжело, ну и фиг с ним! Вот бы еще магнитофон сюда взять, врубить «Металлику» или «Депешей».

— Кто последний, тот лох! — крикнул я и встал в планку, вернувшись на место.

Ваще круто будет! Как в кино.

Увлеченный, я не сразу заметил, как прибежал Рамиль.

— Меня подождите! — воскликнул он, рванул занимать место между Гаечкой и Минаевым и вдруг остановился как вкопанный.

Все продолжали бегать на руках и попой кверху от стены к стене, а обратно перемещаться ползком и не заметили странности его поведения. Только до меня дошло, что Рамилька увидел Яна и офигел.

Но как-то уж сильно офигел.

— Этот что тут делает? — воскликнул Рамиль.

Все повернули головы, продолжая стоять в планке. Ян сел на колени, пригладил челку, уперся в кулаки и набычился.

Я встал, потрусил к ним.

— Да, у нас новенький, — говорил я, но чем ближе подходил, тем четче понимал, что не так все просто.

— Пусть проваливает! — заорал Рамиль, отступая. — Это ж… живодер, да! Он кошки убивает! Крюгер! Потрошитель!

Один за другим все начали подниматься. К нам подошел Илья. Ян встал, посмотрел на меня с вызовом, мол, ты же обещал за меня в рожу дать!

— Не поняла, — проговорила Гаечка.

Остальные поднялись и встали возле нас.

— Новости, однако! — удивился Илья и обратился ко мне: — Ты не знал, что ли?

Конечно, проще всего было сказать, что нет, не знал.

Снять с себя ответственность.

Но один раз я… не солгал, нет, просто скрыл неудобную правду, и вот к чему это привело. Теперь непонятно, поддержит ли меня Илья.

Я встретился с молящим взглядом Яна, где читалось: «Не бросай меня, пожалуйста, ты же обещал», и полным ненависти — Рамиля.

Больше всего мне хотелось провалиться под землю. Но хочешь не хочешь, надо разруливать.

Глава 6

За или против?

Друзья, в том числе Илья, молчали и ждали объяснений. В звенящей тишине слышалось лишь шумное дыхание возмущенного Рамиля. Я не спешил с ответом, и паузу заполнил Рамиль, указал на Яна пальцем.

— Этот с кошек шкуру спускал, я сам видел! Его тут быть не должно.

— Ты знал? — повторил вопрос Илья.

Мысли заметались. Что ответил бы взрослый?

— Знал, — сказал я неожиданно низким хриплым голосом.

— Пашка, ну ты даешь! — всплеснула руками Наташка.

— Да уж, — прошептала Гаечка.

Пока они не заполнили паузу своим недовольством, я попытался оправдать Яна.

— Да, я его привел. И убить Яна хотели из-за кота, это тоже… мне известно. У меня отец охотник, он убивает зайцев и сдирает с них шкуру, один раз и я пробовал. Я живодер?

— Сравнил тоже! — фыркнула Гайка.

— Правильно сравнил, — чуть повысил голос я. — Ян бил котов и сдавал узбекам, а те уж не знаю, что из них делали, плов или чебуреки.

Рамиль позеленел, потер горло.

— А-аха-ха! — Борис хлопнул себя по ляжкам. — Рамиль жрал кошачий плов! А-ха-ха!

— Ну и что, — прогудел Димон Чабанов, — убивал же, шкуру же спускал. Заяц — это заяц, кот — это кот!

Меня потряхивало от напряжения, я скосил глаза на Яна, который снова окаменел, готовый в любой момент отражать нападение. Взрослый на его месте сказал бы: «Вижу, не рады мне здесь, так что до свидания», мальчишка же просто растерялся.

Зато я нашел довод:

— Ладно, объясню по-другому. Вот смотрите: мент завалил бандита или садист кого-то замучил. Оба убийцы? Да. Но все-таки есть разница. В чем она?

— Мент — порядок и закон, бандит — беззаконие, — ответил Илья. — Не вижу логики. Ты сравниваешь убийство кота с убийством бандита?

Слов не хватало, фантазии не хватало, и пришлось объяснять чуть по-другому.

— Охотник убивает лисицу — и садист ловит ее, мучает и убивает. Теперь видите разницу?

Все молчали. Минаев тер переносицу, Рамиль продолжал негодовать:

— Коты убивать нельзя! Мы их любим, они наши друзья!

— А котят? — направил я его по нужному мне пути. — У тебя есть бабушка в деревне? Ну, или дед.

— Есть, а че? — ожидая подвох, Рамиль насторожился.

— В селе котят топят в ведре, и дед твой так же делал. Он садист-живодер? Нет. Потому что он не убивает ради удовольствия! Для них коты — такие же звери, как овцы и коровы. Сами заводятся, сами дохнут. Или деда твоего за такое надо побить камнями?

В направленных на меня глазах все еще читалось недоумение, потому я припечатал:

— Ян не убивал для удовольствия, он так зарабатывал на хлеб, потому что он детдомовский. В старину убивали зверей ради меха, так вот для Яна коты — те же промысловые звери! Поймите же вы!

— Не поймем, — набычился Рамиль, сжал кулаки, его глаза налились кровью.

Неожиданно на защиту Яна встала Гаечка:

— У него мать сука, он из-за нее чуть не погиб, а сестра сгорела!

— Да насрать! — уперся Рамиль. — И не топил дед котят, раздавал. Для меня, кто кот убил — убийца. Человек ведь тоже может… как там? Стать промысловый зверь. И что людоед — молодец, давай пожалеть? Ему кушать надо!

— Нельзя сравнивать человека и кота. — Доводы Ильи, как всегда, отличались здравомыслием.

Теперь ноздри раздул Ян и прошипел:

— А ты кого из огня вынес бы — человека или кота?

Рамиль сплюнул под ноги, прямо на пол, который девчонки отдраивают.

— Если такой человек, как ты — кота!

Ян дернулся к Рамилю, но я схватил его за плечо и сжал пальцы. Вот только драки сейчас не хватало!

— С такой, как он, я на поле не сел!

Илья прикрикнул на Рамиля:

— Да попустись ты!

— Ну и дурак ты, Рам, — покачала головой Алиса. — Он больше не будет, правда, Ян?

Вот теперь я не выдержал. Собственные мысли сплелись с мнением меня-взрослого, и я заорал:

— А тебе только дай, чтобы гнать и травить слабого, да? Оступился человек, так все — убить его? Будь на месте Яна взрослый, ты бы на него не рыпнулся, папу, дядей, братьев позвал? А тут — можно, никто не вступится, да? Вон, иди узбеков громи, которые кошачий плов делают. — Я набрал воздух в грудь и выпалил: — Потому что Ян больше не будет убивать, а они — продолжат. Слабо да? У них тоже дяди-братья есть!

Рамиль офигевал. Смотрел на меня и пятился.

— Так что заткни свой пасть! — Я невольно перешел на кавказский акцент, и девчонки не сговариваясь захохотали. — Он теперь наш, ясно? И никто его не обидит просто так!

Рамиль снова сплюнул, и Наташка метнулась в угол, где стояли ведро и швабра, швырнула ему тряпку.

— Взял и вытер!

Еще мокрая тряпка попала ему в грудь.

— Да пошли вы нах! — Он рванул прочь, а мы все как стояли, так и замерли.

Я разжал пальцы, стискивающие плечо Яна. Чтобы не было видно, как трясет руки, я убрал их за спину. Все как стояли, так и застыли. Только Ян побрел к выходу, поднял тряпку и, встав на четвереньки, принялся оттирать плевки Рамиля. За волосами было не разглядеть лица, но на полу появились две темные точки, и я понял, что он плачет — то ли от обиды, то ли — не веря, что за него вступилась целая толпа детей. Не погнала, как стая собак — зайца.

Воцарилось молчание. Настроение было испорчено. Алиса взяла со стола свою жвачку, развернутую, но не жеваную, подошла к Яну, который все тер, тер и тер пол. Села на корточки, протянула гостинец.

— Эй, хочешь?

Она проявила солидарность, потому что мамаша Яна еще хуже, чем ее, а что такое дрянная мать, ей известно лучше других. Ян сначала сжался, потом вскинул голову, уставился на жвачку и прошептал:

— Спасибо, у меня есть.

Вот кто его учил держаться с таким достоинством? Словно лишенный титула дворянин. Взрослый я видел таких людей и детей, причем выросли они в обычных семьях, где и не пахло хорошими манерами, потому я решил, что, скорее всего, он таким родился.

Что же из него вырастет?

Меня стало понемногу отпускать. И так жалко, ну просто до слез сделалось, что тот я, что был в моем теле, этого не увидит.

— Рамиль навсегда ушел? — подал голос Минаев.

Я пожал плечами.

— Это его выбор.

— Мы ж не проголосовали за новенького, как делали за остальных, — прогудел Чабанов.

— Ну так давайте, — сказала Наташка. — Я за малого, он прикольный.

И тут до меня дошло, что Димоны — против. Лучше Яну не видеть результаты, потому что Димоны могут смириться с ним, а вот он не факт, что простит.

— Ян, — обратился к нему я. — Мы сейчас будем голосовать за тебя. Подожди за дверью. Когда все закончится, мы тебя позовем.

— Хорошо.

Он поплелся к выходу, напрягшись и ссутулившись. Клацнула дверь. Я тоже поднял руку:

— За!

— Мы против, — прогудел Чабанов.

— Воздержался, — выдал Илья неожиданный результат, видимо, задело, что я приволок живодера в квартиру с котом.

— За! — воскликнул Борис.

Пока три против двух. Посмотрим, что Гайка выдаст. Хоть и понимал, что, скорее всего, Яна не прогонят, было волнительно. Гайка тоже повела себя непредсказуемо:

— Против. Из-за него Рамиль ушел.

Все посмотрели на Алису. Гаечка проговорила:

— Рам тебя любит, между прочим.

— Он на пол плюнул, — нашла довод Алиса, перевела на меня полный благоговения взгляд, аж в жар бросило. — За!

Ну конечно, надо быть совсем неблагодарной сволочью, чтобы подвести того, кто жизнь спас. Теперь еще и Яна спасем. Я, блин, Супермен! Но как же сложно им быть!

— Я его позову! — Алиса вприпрыжку отправилась за Яном.

Пока они не вернулись, я повернулся к сидящим на диване Димонам и развел руками:

— Большинством голосов Ян принимается в клан. Вот если бы Рам не психовал, может, и ваша бы взяла.

Димоны переглянулись с недовольным видом. Ощущение было, что они сейчас встанут и уйдут, и развалится мой клан, останемся мы с Ильей, девчонки и мелочью, но нет, как сидели, так и сидят. Не такой уж Рамилька им близкий друг. Вот только как бы они не попытались выжить Яна.

Не, Димоны — вряд ли. Они тихушники, побоятся. Вот Гайка — та да, может его провоцировать.

Вернулась Алиса, буквально за руку привела Яна, который снова одеревенел — не верил, что ему так повезло.

— Парни, — проговорил он, отворачиваясь, — он ведь был вашим другом? Мне жаль, что он из-за меня ушел. Правда. Если он вернется, то я готов…

— Да забей, — махнул рукой Илья, — так не делается. Это ж не его личный подвал, мы тебя в гости позвали, а он напал. Нельзя на гостей кидаться. Так что оставайся.

— Давайте продолжать, что ли, — предложила Алиса, — а то я совсем отощала и хилая стала.

И мы продолжили разминку. Потом повторили захваты. Немного повалялись на матах. Я косился на новенького, он пыхтел, сопел, но не сдавался. А вот Алиса, да, ослабла. Раньше с Наташкой можно было ее в пару ставить, а теперь она чуть ли не вдвое меньше. А с мальчишками — как-то неприлично. Разве что с Борисом, он вроде девчонками еще не интересуется, у него живопись на уме.

Ей бы витаминов и аминокислот!

Так что тренировку я провел достойно и успокоился. Выходит, если делать то, что мы уже делали, у меня получается нормально, а если усложнять… Не знаю. Так-то я все помню, но как отреагирует тело?

Как обычно после нагрузки, мы упали на маты, начали растяжку. Вздрогнули, когда клацнула входная дверь и донеслись шаги. Первая мысль была — Рамилька остыл и вернулся. Но нет, вроде цокали каблуки. Тетя Лора пришла проведать Илью? Она частенько заглядывала, приносила чай в термосе и сладости.

Каково же было мое удивление, когда в конце коридора показалась Микова-старшая. Мы вскочили, как по команде, сбились в кучу перед лицом угрозы. Только Ян не знал, что вот эта тетка — плохая, и продолжал валяться.

Алиса спряталась за нашими спинами и тонко крикнула:

— Я тебе сказала — проваливай! Не мать ты мне!

Вот посмотришь на Аллу, и сразу видно: вот она, гулящая женщина. Глаза накрашены черным, и линии аж до ушей, губы малиновые, белая кукольная пакля волос и джинсовая мини-юбка.

Микова старшая не стала пререкаться с дочерью, достала из кожано-лоскутной сумки кулек, высыпала на стол конфеты: «гусиные лапки», «снежок», «дюшес», «раковые шейки», «коровки», достала упаковку печенья «Буратино».

— Это вам. Алиса… я все поняла. Никого роднее, чем ты, у меня нет и не будет.

У меня волосы на затылке шевельнулись. Она повторила то, что я ей внушал! Возможно, ее отношение к дочери и правда поменялось.

Все так же из-за спин Алиса прокричала:

— И поэтому ты сказала журналистам, что я шлюха, и это все написали! В меня пальцем тычут! Засунь эти конфеты знаешь куда?

Алиса подбежала к столу, смахнула на пол конфеты вместе с развернутыми жвачками.

— Убирайся к своему армяну!

— Надеюсь, ты меня когда-нибудь простишь, — с тоской проговорила Алла, развернулась и зашагала к выходу, а ее дочь плюхнулась на диван и закрыла лицо руками.

Все мы бросились собирать конфеты, Димоны так сразу начали и есть.

— Не шакалить! — распорядился я. — Собираем и честно делим.

Ян стоял в стороне и глотал слюну. Он все еще не понимал, что и ему перепадут гостинцы, потому что он теперь — часть клана.

Распределением благ занялись Наташка и Гаечка. Алиса посидела немного, успокоилась, взяла «коровку» и понесла Яну. Нашла более несчастного, чем она сама, и опекает, тем более он помладше, и можно нянчиться и сюсюкать. Вообще вот так, с челкой, его ожога почти не видно, а с очками — и подавно. Он поблагодарил и остался стоять с зажатой в руке конфетой. Алиса отвела его к дивану и усадила, начала расспрашивать, как он жил.

Ян рассказал про кроликов, большой частный дом, про мать-швею, которая пропадала на работе, а пятилетняя сестра была на нем, как и кролики. Про пять котов, у которых была своя комната, тогда так он с сестрой спал в одной.

Говорил он связно, интересно, и наши заслушались, давай брать у него интервью. Илью особенно заинтересовало, что авиамоделист.

Потом Ян поведал, как лежал в больнице, и у него началось воспаление, тетки-медсестры его пожалели и скидывались на лекарства, иначе он умер бы от заражения крови.

Потом — детдом. Он туда попал лысым, перекошенным и, естественно, его начали дразнить. Он давал сдачи, но был мал, слаб, и стало ясно, что проще оттуда сбежать, чем это терпеть.

С конца мая по июль — полтора месяца скитаний, когда его не принимала ни одна малолетняя банда. Ян считал, это из-за ожога, но я понимал, что нет. Так ему и сказал:

— Это потому, что ты нормальный. Не воровал, не нюхал клей. Да и тебе с ними было дико.

Он пожал плечами, придвинул к себе кучку из десяти конфет, развернул «снежок», зажмурился от удовольствия и наконец расслабился, сидя на диване, качнул ногами.

— Я ж сказал, что он классный, — шепнул я Илье.

Он потупился и поджал губы — стыдно стало, что не поддержал меня, и из-за этого мальчишка снова чуть не очутился на улице.

А вот Димоны были еще более молчаливыми, чем обычно, и меня это настораживало. Гайкино же сердце оттаяло, и она щебетала с малым, как будто не голосовала против него.

— Ты плавать умеешь? — спросила она.

Ян покраснел и мотнул головой. Все удивленно на него уставились.

— Как? — не поверил своим ушам Борька. — Не уметь плавать в одиннадцать лет!

— Он не из нашего города, — сказал я.

— Мама нас один раз только на море возила, а так ей было некогда.

— Офигеть! — не выдержала Гайка. — Тут же два часа на электричке!

— А сам чего? — спросил Димон Минаев.

Ян потупился.

— Идем учить малого плавать! — вскочила Гайка, ссыпая конфеты в карман шорт. — Не ссать! Подстрахуем!

— Я и не… боюсь! — с вызовом бросил он.

Все принялись собираться, и мы наперегонки рванули к морю. Ян бежал с нами, стараясь обогнать, вырваться вперед: смотрите, я не балласт, я тоже так могу! Как будто и не было той ссоры, словно новенький всегда с нами так бегал.

А я сделал вывод, что он осторожен и попусту не рискует, просто боится показать эту свою предусмотрительность, потому что тогда точно конец, заклюют.

Уже на море, плюхнувшись в воду, я сравнил ощущения себя-взрослого с тем, что испытываю сейчас. Они были ярче в разы! Словно прикрутили яркость на телевизоре. Если радость, то взахлеб, если страх, то до трясучки. Интересно, почему так?

Ответа нет. Гормоны-то такие же, а все по-другому! Правда деревья выше, море — прохладнее. И сейчас я с огромным удовольствием поплавал бы с маской, половил бы крабов!

— Дельфины! — заорала Алиса, пританцовывая на месте, бронзовая в лучах закатного солнца.

Недалеко от берега, метрах в двадцати, прошла стая. Вспомнились те мужики, принявшие дельфинов за акул.

— В погоню! — скомандовал Чабанов и погреб к дельфинам, все, кроме Яна, ломанулись за ним, и я в том числе.

Понятно, что не догоним, но все равно прикольно же! Меня за ногу схватил Минаев и крикнул:

— Поймал дельфина!

Я плеснулся, обдавая его брызгами, вырвал ногу и плеснул уже двумя.

— Загоняй его! — скомандовал Чабанов и начал заходить с моря.

На миг я растерялся, разозлился, подумал, что они мстят за Рамиля и будут меня топить, но опыт взрослого подсказал, что нет, они так играют, не понимая, что это может не нравиться загоняемому. Но мне на выручку пришел, точнее приплыл Илья, нырнул, и голова Минаева пошла под воду.

Началась битва за скользкий камень, торчащий из воды, мы брызгались, хватали друг друга и орали до хрипоты, в итоге, устав, облепили камень вчетвером, а на вершину пустили Алису.

Наташка, Борька и Гаечка учили Яна плавать. На воде он держаться умел, греб по-собачьи, завывая и гавкая. Получалось смешно, и девчонки от хохота падали в воду.

Из воды мы вылезли, только когда солнце ушло. Постояли на берегу и снова в воду, легли у кромки прибоя, и небольшие волны катали нас по единственному гладкому плоскому, но очень скользкому камню.

Завтра нужно будет решать взрослые проблемы, ехать к бабушке, смотреть, как там машина и не запил ли Каналья, расплатиться с ним. Мне, пацану, — расплатиться с мужиком, которому ногу на войне оторвало!

Потом — продать кофе за доллары. Получится больше пятисот баксов! Жуть! В жизни таких денег в руках не держал!

Ладно, трястись и напрягаться буду завтра, сегодня пусть будет беззаботно и хо-ро-шо.

Перед сном я стащил чистую тетрадь в клеточку и начал туда записывать все, что помнил, и что не вошло в письмо, которое хранится у Ильи.

Память все-таки — странная вещь, некоторые события и целые периоды просто стираются, как ни пытайся их вспомнить. Например, та же реформа запомнилась только паникой, которая охватила маму и отца, потому что у них лежали деньги на телевизор. А обменять можно было небольшую сумму, конкретная цифра стерлась из памяти. Причем обменять быстро, в течение скольки-то дней. Потом я что-то об этом читал, и говорилось, что в правительстве, кажется, Чубайс, пересмотрел сроки и продлил хождение старых рублей то ли на месяц, то ли дольше. И вот об этом я помнил смутно. То ли было, то ли не было, и прочитать негде.

Павел Романович хотел все деньги обменять на доллары, закупить всякой ерунды типа мыла, щеток и носков, что мы привезли из Москвы, и продать втридорога за старые рубли, а уж на них жить и обменивать на новые. То есть все вливать в товар и набирать старые деньги он не рискнул бы.

Так над тетрадкой я чуть не уснул. Потом сунул ее под подушку, рассчитывая потом увезти к бабушке. Засыпать было страшно. А вдруг там в голове что-то нарушится, и я все забуду? Забуду, как спасал девочек, как отбивал Наташку у отца, как бабушка говорила, что я долго к ней шел…

Но усталость взяла свое.

А утром, разлепив веки, я с радостью осознал: память взрослого осталась при мне! Е-е-е!

Глава 7

Заработало!

Бабушку я не знал, но помнил, такая вот странная штука.

Парадокс восприятия.

Потому было волнительно к ней идти, даже более волнительно, чем в первый раз, ведь тогда с ней встречался Павел Романович и общался на равных.

С друзьями и мамой получилось сохранить лицо, может, и бабушка не заметит подмены. В конце концов, умные слова я теперь знаю, могу их вворачивать время от времени, точнее, они сами на язык ложатся… или кладутся? Странные вопросы меня стали интересовать.

Как обычно, ответственный момент хотелось оттянуть, я поставил у ног тяжелый рюкзак с двумя паками кофе и принялся объедать куст дикой смородины. Хотелось не особо, и от жары было не спрятаться, но я все ел, ел и ел.

— Пашка! — зычный бас заставил меня вздрогнуть, и тут дошло, что в соседнем доме живет Леха Каналья, и он меня увидел.

Как я к нему обращался? Точно на вы…

— Доброе утро, дядь Леша! — Я попытался выдавить из себя улыбку.

Нужно с ним расплатиться, но сколько я должен? Павел Романович рассчитывал на три-пять тысяч и думал, что это будет проверка, пропьет их Каналья, или внушение подействует.

Еще парадокс восприятия: меня-взрослого интересовало, в каком звании он служил, меня нынешнего — почему именно Каналья, но спрашивать это было стремно. Я потянулся к очередной ягоде и увидел в огороде Канальи выглядывающую из бурьяна ржавую раму мокика, прислоненную к покосившемуся забору.

«Карпаты!» Мечта моя!

Моя прелесть!

Двор афганца был закрыт смородиновым кустом, потому Каналью я увидел уже вблизи и узнал с трудом. В него тоже кто-то вселился? Или, наоборот, из него изгнали домовенка Кузю?

Старая, но чистая рубашка с короткими рукавами, залатанные, но чистые коричневые штаны. Никаких колтунов на голове: волосы вымыты и аккуратно зачесаны, глаза ясные зеленые, а не как у вареного рака. Нормальный такой мужик, здоровенный. Только правая нога в шлепке, а левая опирается на деревянный самодельный протез.

— Отлично выглядите, — проговорил я совершенно искренне. — Вас и не узнать… настоящий полковник.

Каналья — теперь язык не поворачивался его так называть — махнул рукой.

— Не рви мне душу. Я и до майора не дослужил, какой уж полковник!

— Как там машина? — спросил я, помня, что важно переменить неудачную тему, пока собеседник не расстроился.

Решение было правильным, Каналья воспрянул, глаза у него заблестели.

— Пять дней валялся под ней, все перебрал, вымыл, вычистил, ну просто ласточка! — Он поднес к губам собранные щепотью пальцы. — Увидишь, закачаешься!

— А вы научите меня… ездить?

— За руль-то? — Он прищурился, глядя снизу вверх, его габариты будто бы подчеркивали мою ничтожность. — Отчего ж не научить! Взрослый уже парень. На работу меня все равно никто не возьмет, только пенсия остается. А так — обучу подрастающее поколение, ты парень толковый, сечешь.

Толковым был сорокалетний мужик, а насколько толков я, еще предстоит разобраться. Инструктор по вождению мне точно понадобится.

— Идем, покажу ласточку-то!

Он захромал впереди. Странно было на него смотреть. Ведь Каналью я тоже помнил, но не знал, и, по сути, только сейчас с ним познакомился, и теперь в мозгах дрались два образа, а между ними скрючилось понимание, что это я его сделал нормальным!

Может, этот поступок и отодвинул время на таймере? Кто теперь разберет.

Бабушку мы заметили издали, она стояла под деревом с сачком, а Каюка среди веток видно не было.

— Привет, ба! — крикнул я и ускорил шаг.

Закачались ветки, показался Юрка, свесившийся, как обезьяна, помахал мне. В прошлой жизни я его ненавидел, а сейчас в душе ненависть схлестнулась в чем-то теплым, приятным. Как…

Как любовь к приемному ребенку.

Бабушка подождала, пока мы подойдем, кивнула на Каналью:

— Смотри, какой красавец стал! Еще бы пить бросил окончательно, цены бы ему не было.

— Да какой цены, — грустно пробормотал он, поднимая штанину и демонстрируя протез. — Ломаный грош мне цена!

— Это все мелочи, — припечатала бабушка. — Руки золотые, и соображалку не пропил, вот что главное! На вот тебе ключ от гаража, хвастайся. — Она достала из кармана халата ключи от машины, отдала ему и обратилась ко мне: — За тот халат спасибо, красивый! Буду на выход надевать.

Говорит, как гвозди забивает. Попробуй с такой поспорить.

— Абрикосы закончились, — пожаловалась она, кивнула на ящик. — Только перезрелые остались. Не знаю, доедут или нет по такой жаре. И мало совсем. Юра орехов немного наколол. Еще бы что отправить. Инжир как пошел?

— Хорошо, — хрипнул я.

Надо на рынок, получается. Но успею ли? Уже девять… Торговаться, уламывать незнакомых взрослых, а они наглые, зубастые. Захотелось закрыть лицо руками.

В гараже зарычала «Победа». Думал, придется туда идти, но Каналья выгнал машину на улицу. И опять когнитивный диссонанс: мое восприятие — ну древность же эта «Победа»! — и понимание взрослого — офигенный раритет!

Взрослому захотелось бы осмотреть машину, проверить качество работы, я настоящий мало в этом понимал и решил забить. Или все-таки понимал?

— Дядь Леша, а расскажите мне про двигатель, и что вы в нем поменяли, — крикнул я ему, когда он заглушил мотор.

Самому интересно, получится ли усвоить знания, говоря по-взрослому, проверить теорию на практике.

Каналья подозвал меня жестом:

— А ходь сюда!

И опять понимание взрослого подкинуло хорошую идею. Казалось, будто кто-то в голове нашептывает порядок действий и делает этот шепот моими мыслями. Вот только урок придется отложить.

— Ба, у тебя ж права остались? — спросил я.

— За руль не сяду, — отрезала она.

— Так есть они или нет? За руль ва… тебе необязательно.

— Остались. — Она уставилась на меня так, словно готовилась сделать выговор.

— А у вас, дядь Леша, остались?

— Конечно! — Он вроде как даже обиделся на мой вопрос. — Как же я без них? Это ж как хвост у рыбы. А что за рыба без хвоста?

— Ба, за рулем поедет он, а ты просто рядом посидишь, как хозяйка машины. Так ведь можно да? — Я обернулся к Каналье, хотя опыт говорил, что да, можно.

— Да вроде, — ответил он.

— Ну вот. Поедем сейчас на рынок и все привезем, и не надо в автобусе толкаться, время терять. Сегодня ж воскресенье, он полный, потому что все на море ломятся. А заодно… Вот. Кофе.

И Каналья подстрахует, чтобы не ограбили, он-то боевые навыки не утратил.

— У него ж нога, — засомневалась бабушка.

— Ну и что! — горячо заверил он: — Мне культяпка не мешает на педали жать. Смотрите!

Он буквально побежал к машине, даже не хромая, завел ее, сдал задом к воротам гаража, развернулся, проехал к своему дому, опять развернулся и стал исполнять разворот в три приема, один раз только заглох, но оно и понятно: у него протез, а надо к сцеплению приноровиться.

— Видите? — сказал он, остановив машину. — Собирайтесь, Эльза Марковна! Испытаем ласточку! — Каналья погладил руль.

— Прямо сейчас? — спросила она.

— Ну а зачем тянуть? — улыбнулся Каналья.

Оказавшись в своей стихии, он будто бы даже помолодел. Бабушка подумала и кивнула.

— Переоденусь только.

— А я? — крикнул Каюк с дерева, спрыгнул на асфальт.

— Ну а чего бы и нет? — ответил Каналья.

— Товар некуда ставить будет, — разочаровал его я. — Мне-то сто пудов надо ехать.

Юрка пожал плечами.

— Ну ладно, нет так нет.

Мне очень хотелось не ехать, но деваться было некуда: с валютчиком ведь не бабушка договаривалась. И где брать инжир, она не знала, а ко мне армянка на «москвиче» уже привыкла и уступала. И еще осталось одно незавершенное дело: расплатиться с Канальей за работу. Бабушка-то деньги ему давать не хотела, боялась, что сорвется, опять забухает, хотя дело ей до того Канальи?

Через силу я сделал шаг к машине, еще шаг. Не хочется, а надо! Можно, конечно, зажабить те три тысячи, но ведь Каналья работал! И ему хочется что-то себе купить. Сигареты, например.

Я сел рядом с ним, захлопнул дверцу, полез в кармашек рюкзака, выгреб оттуда мятые купюры, три тысячи, и еще пятьсот рублей выпали. Я поднял их, и поглядывая на дом, где исчезла бабушка, протянул дяде Леше.

— Вот, спасибо вам.

Он неверяще уставился на деньги.

— Откуда они у тебя?

— Заработал. Я вам обещал. Берите. Так будет честно.

И он забрал, сунул в карман брюк, наградил меня долгим взглядом, полным уважения.

— Какой ты правильный парень! Спасибо. — Он потарабанил пальцами по рулю и мечтательно произнес: — Я вот подумал ремонтом заняться. Это раньше нельзя было, а теперь — бизнес!

— Правильно! — поддержал его я.

Вышла бабушка в бело-цветастом приталенном халате, который мы ей купили, рассчитывая, что она будет носить его дома, но он оказался ей к лицу и вполне годился для выхода в люди. Все-таки хороший у Наташки вкус.

Каналья завел машину, и мы поехали.

Я всегда завидовал одноклассникам, у которых в семье была машина, и они катались на переднем сиденье: окно открыто, ветер треплет волосы…

Но Каналья остановился возле своего дома с покосившимся забором и огородом, заросшим бурьяном.

— Права надо взять, — отчитался он и рванул в дом, вернулся, сел за руль, развернув удостоверение в обложке из пожелтевшего клетчатого листа.

На фотографии был скуластый вихрастый парень с восторженно распахнутыми глазами.

— Бабушка, ты свои взяла?

— Конечно, — кивнула она и погладила старинную сумочку из материала под крокодилову кожу.

Ну а дальше, как я всегда мечтал: окошко открыто, теплый ветер, и кажется, все прохожие смотрят именно на меня. Я-взрослый и не на таких тачках рассекал, но сейчас и он был бы доволен. Да и я только помнил, но не ощущал, а это все равно что фильм смотреть.

Машина шла плавно, Каналья мягко входил в повороты на серпантине. Улыбаясь, обогнал «запорожец». Водитель тарантайки оскорбился и погнался за нами, догнал, чуть ли не носом в выхлопную трубу ткнулся.

Каналья опустил стекло, высунул руку. Думал, покажет средний палец, как захваченный азартом мальчишка, но нет, просто крикнул:

— Понюхай у нас под хвостом, ага!

Каналья игрался с «Запорожцем», как кот с мышью: подпустить, тот только на обгон собирается идти, а он как втопит!

— Алексей! — проговорила бабушка тоном строгой училки.

— Ну Эльза Марковна! Мы не рискуем, а дураков надо наказывать, правда ведь?

— Прекрати! — распорядилась она.

А мне стало жаль Каналью, он так радовался, оказавшись в своей стихии! Как рыба, которая валялась на песке, а потом ее бросили в воду.

Опыт взрослого подсказал, что с ним можно было бы замутить бизнес пятьдесят на пятьдесят. К тому же свой авторемонтник всегда нужен… Если не забухает. Мне хотелось верить, что внушение сработает, и он исправится. Мать Алисы исправилась же.

Или такое внушение, как кодировка алкоголиков: проходит время, и она иссякает?

На радость Канальи, «запорожец» нас больше не преследовал, свернул на дорогу, ведущую в село, а мы въехали в город. Как и афганец, я высунул руку, направляя потоки воздуха в салон. А ведь если бы не я, машина так и ржавела в гараже, а мучимый похмельем Каналья побирался бы по соседям. От этой мысли сделалось уютно и радостно.

— Дядь Леша, — проговорил я, когда мы подъехали к рынку, — припаркуйтесь там, где оптовики.

— Понял! — кивнул он и поехал дальше.

Я вспомнил, что в будущем машин появится столько, что не будет хватать парковочных мест, не то что сейчас: хочешь — под этот платан, хочешь — под тот, в тенек. Трудно поверить, что будут по две машины в семье!

— Приехали! — объявил Каналья и поцеловал машину в руль.

Бабушка вышла первой, огляделась.

— У тебя же здесь все схвачено?

Схвачено, ага. Я никогда этого не делал! Надо с собой договориться, чтобы не начать тупить. Я же хочу стать сильным, и чтобы уважали? С неба это не упадет, это нужно зарабатывать. Потому я вышел, долбанувшись головой, зашипел.

Сперва кофе или инжир?

Наверное, инжир. А вон и моя армянка.

Так. Возьми себя в руки, тряпка, — и вперед! И я пошел, прокручивая в голове диалог. Женщина увидела меня, помахала рукой.

Коробки с инжиром стояли на капоте «москвича».

— По пятьсот рублей? — спросил я с нажимом, стараясь сделать голос жестким, но казалось, получилось фальшиво.

— Все возьмешь, тогда да, — улыбнулась она.

Я заглянул в коробку. Плоды были переспевшими, мягкими. Такие точно не доедут, и половину, если не больше, придется выбросить.

— Вообще не возьму, — сказал я. — Мне твердые нужны.

— Но эти самые вкусные! Попробуй!

— Да я понимаю. Но нет, спасибо. — Я зашагал прочь, бросив, обернувшись: — Удачи.

— Ладно, черт с тобой! — крикнула она. — Выбирай!

И вытащила из салона машины еще ящик. Вот так просто? Я ж сдался, а получается, проявил хитрость?

Выбрать было из чего. Получилось отобрать семь килограммов, я сунул руку в карман рюкзака и понял, что денег нет, я все отдал Каналье. Наверное, выражение у меня стало таким, что аж армянка забеспокоилась:

— Что такое?

— Деньги… Сейчас.

Я метнулся к бабушке, стоящей возле машины.

— Ты деньги брала?

Она покачала головой.

— Все перевела в… — Она покосился на Каналью, — сделала, как ты говорил. Ты ж сам справлялся. Что — забыл?

— Да потратили мы все на… — Глянув на Каналью, который полез в карман за деньгами, я покачал головой, мол, не надо. — На одежду.

И тут я кое-что сообразил. У меня ж есть кофе! Сейчас продам, часть денег возьму рублями и расплачусь с армянкой.

— Дядь Леша, поехали к центральному входу, — сказал я. — Я покажу, где остановиться.

— Что ты задумал? — насторожилась бабушка, и я просто похлопал по рюкзаку, стоящему рядом с ней, она кивнула.

Вроде поняла. Каналья завел машину. Вообще из него получился бы неплохой телохранитель, подстраховал бы при передаче денег. Но я отмел этот вариант: он алкоголик, и, если узнает, что у нас много денег, может попытаться их заполучить. Надо расспросить бабушку, как у него с вороватостью.

Мы обогнули рынок и заехали с другой его стороны.

— Теперь сбавьте скорость, — попросил я, и машина медленно покатила вдоль плотного ряда «жулек», «москвичей» и «запорожцев».

Я вытянул шею, выискивая валютчика. Ага, вон он, сегодня весь в белом, и шляпа белая — ну точно капиталист из книжки Джанни Родари. «Золото. Валюта. Ордена. Медали» — было аккуратно написано на картонке через трафарет.

— Вот тут притормозите, — сказал я, — только мотор не выключайте.

— С тобой сходить? — спросила бабушка.

Да, сходить! Подстраховать, вдруг чего случится!

— Нет, спасибо, — отрезал я и открыл дверцу.

Хватит за юбками прятаться. Хотя у меня и прятаться-то не за кого было, потому проще становится самостоятельным. Забрав рюкзак, я направился к валютчику, он отсчитывал женщине рубли и меня заметил, только когда я приблизился.

— Здрасьте. Вот. — Я поставил рюкзак у ног. — Сорок восемь пачек.

Он вскинул брови — аж шляпа чуть приподнялась. Рядом с ним стоял лысый мужичок с пухлой барсеткой — ну точно учитель труда. Я так понял, при себе валютчик деньги не держал, они хранились у лысого.

— Мне нужны баксы и десять… Нет, пятнадцать тысяч рублями, — добавил я.

— Привет-привет. Ого ты шустрый. Сейчас гляну, есть ли у меня столько. — Он жестом подманил лысого. — Пятьсот тридцать баксов есть?

— Да Таньке по заказу ж отдали, — пробормотал он. — Есть триста семьдесят шесть. Остальное деревянными, пойдет?

В принципе, можно часть взять рублями и набрать всякой ерунды на перепродажу во время денежной реформы. Впервые в жизни я ощутил азарт игрока, собирающегося сделать ставку. Но воспоминания о реформе были мутными и смутными. После того, как паника улеглась, где-то через неделю, вроде бы продлили хождение старых денег аж до осени. Ключевое — вроде бы. Но реально ли на них было что-то купить? Вопрос!

Что обменивалась в банке сумма, равная зарплате, в памяти есть. А в семье есть мама, бабушка… и все. Тетю Таню можно подключить. Дед приедет. То есть с гарантией можно обменять на новые тысяч сто пятьдесят старых рублей. Носков, трусов и мыла мы набрали на двадцать пять тысяч, если заломить цену, вот и есть эти сто пятьдесят. А остальное я не помню точно. Хоть к гипнотизеру иди!

— Эй, ты чего? — окликнул меня валютчик. — Давай рублями расплачусь. Пригодятся на следующую закупку.

Или взять рублями? Пожалуй, нет, никаких ставок!

— Спасибо, но нет.

— Ну давай приведу конкурента, у него обменяешь по тому же курсу. На курсе не потеряешь, гарантирую.

Я посмотрел на этого молодого щеголя и подумал, что он же разорится во время реформы! У него куча рублей в барсетке, и они попросту сгорят. Да, меняла, барыга, но он ни разу не пытался меня обмануть. Может, стоит ему рассказать про реформу?

Или он все-таки замыслил подлость?

— Я ему не доверяю, — честно признался я.

Он усмехнулся и прищурился.

— А мне, выходит, доверяешь?

— Э-э-э… В некоторой степени.

— Ха! Ладно, побудь здесь, сам обменяю.

— Половину денег отдайте, и кофе заберите, — предложил я. — Я подожду.

— Хитросделанный пацан, — усмехаясь, он отсчитал двести семьдесят долларов, отдал — у меня аж внутри все похолодело — стиснув купюры, я сунул руку в карман штанов.

Целое состояние! Год работать надо и не жрать, чтобы столько накопить! Хитросделанный… знал бы он, что меня сейчас колотит так, что руки не слушаются.

Когда валютчик, который свой кофе так и не забрал, удалился, я вместе с рюкзаком рванул к машине, плюхнулся на заднее сиденье рядом с бабушкой, вытащил доллары, чтобы Каналья не видел. Бабушка оттопырила карман халата, я сунул руку туда и еле разжал пальцы.

— С-сейчас ещ-ще, — хрипнул я и вернулся на ступени одновременно с валютчиком.

— Вот он ты, — ухмыльнулся он. — А я думал, ты смылся.

Я сказал, что думал:

— Зачем, когда мы друг другу еще пригодимся?

— Вот и я так считаю.

Валютчик глянул поверх моей головы и напрягся, поджал губы, взгляд стал ледяным.

— Борзый! — крикнул он кому-то. — Я тебе что говорил? — Интеллигентный валютчик неинтеллигентно кого-то обложил, я обернулся, но так и не понял кого, слишком много мимо шло людей. Он чуть перевел взгляд. — А ты чего вылупился? Давай, руки в ноги, и пошли, пошли!

Кажется, я понял: валютчик прогнал двух непримечательных парней в кепках. И один, и другой поглядывали на него, удаляясь. Причем уходили они отдельно друг от друга, хотя переглядывались.

И снова я озвучил предположение:

— Щипачи?

Он опять усмехнулся.

— Гопники пасутся. Ну а че они на моей территории шустрят? Потом люди побоятся ко мне идти менять, подумают, я с ворами в сговоре.

— Хорошая стратегия, правильная, — оценил я, получил баксы, выгрузил два пака кофе и пожал протянутую руку.

Или все-таки предупредить его? Он мне нравился. Но если валютчик кому-то сболтнет, от кого информация, и мной заинтересуются? Воображение нарисовало допрос в застенках, пытки электричеством…

Здравый смысл сказал, что я мог услышать в Макдаке, как это обсуждали два солидных мужика в костюмах. Ну правда, откуда мне такое знать?

Сжав деньги в кармане брюк, я все-таки проговорил, но голос получился каким-то чужим:

— Павел… Я был в Москве у деда.

— Ну круто, че, рад за тебя! Путешествовать — это здорово, — без интонации сказал он, на меня не глядя.

— В Макдональдсе я сидел рядом с двумя солидными господами. В солидных костюмах такие… И услышал их разговор. Они говорили, что скоро будут деньги менять.

Валютчик встрепенулся и сделал стойку, медленно повернул голову.

— Какие деньги? Кто — менять?

— У нас в стране. Старые советские рубли на новые российские. Многие страны СНГ уже поменяли валюту, а мы — нет, они прут рубли к нам, и беда, — я потер горло, которое враз пересохло. — Менять будут быстро и мало. Ну, разрешат поменять мало. Сколько, я не расслышал. — Я вошел в роль и включил фантазию, представил этих двоих и их диалог: — Второй такой говорит, что у людей на руках большие суммы, не смогут обменять, а тот — что-то про Чубайса.

— Когда?

— Двадцать какого-то июля — все, что удалось услышать.

Валютчик потер гладко выбритый подбородок, кивнул своим мыслям.

— Похоже на правду. Поэтому ты баксы и гребешь. Если не соврал, по гроб жизни должен буду. Соврал — прибью.

— Договорились! — попытался улыбнуться я и, похоже, получилось.

А сам вообще обалдел — ну а вдруг это и правда бред, и я ошибаюсь?

Не должен ошибаться, все логично.

Интересно, вот сейчас я правильно поступил? Сделал бы так же я-взрослый? Ответом пришла уверенность, что да, именно так он и сделал бы. В отличие от меня майского, который или побоялся бы, или забил.

Только в машине до меня дошло, что надо было еще на месте пересчитать заработанное, я склонился за водительским сиденьем, достал деньги. Все правильно.

— Поехали за инжиром, — скомандовал я, не пересаживаясь вперед.

Откинулся на спинку, вытер лоб. Сложно играть во взрослого, но прикольно. До вчерашнего дня мне казалось, что взрослеть страшно, теперь же стало ясно, как же это здорово! Если соображаешь, конечно. А то есть тупые и эти… инфантильные, вот те на что угодно согласны, лишь бы кто-то шевелился за них.

Одного они не учитывают: шевелиться-то будут, но не в их пользу.

Мои взрослые мысли! Я остановил мысль, про себя ее проговорил и полюбовался ею, как драгоценным камнем. Как же здорово!

К армянке я побежал чуть ли не вприпрыжку, а бабушка в машине осталась хвастаться Каналье, какой у нее бойкий внук.

Забрав ранее отобранный инжир и купив немного расквашенного себе, потому что очень уж он вкусный, я забрал коробки и потопал к машине, и тут меня окликнули:

— Пашка, здорово!

Я обернулся: ко мне спешили Иван и Светка, два мелких беспризорника. Упс. Ладно. Справлялся с дикими взрослый, значит, и я смогу, главное на шею их не пускать. Стало не страшно, интересно, что же я-старший в них нашел и почему взял под опеку.

— Будьте тут, я сейчас. — Велел я им и устремился к «Победе».

Поставив коробки возле машины, я рванул к ожидающим меня брату и сестре.

— Мы это, — отчитался Иван, — воровать бросили. Вот.

Мое внушение сработало?!

Светка перестала ковырять пальцем в носу и кивнула:

— Да.

— Вот вы крутые! — обрадовался я и вдруг сообразил, что теперь им неоткуда взять вещи, да и вообще… — Как же вы добываете еду?

— Да так… — ответил Ванька. — Светке хорошо подают. Тетка одна приходит, кормит. Мы с Бузей машины моем. У тебя есть че пожрать?

Я вспомнил про две жвачки, которые так и не отдал Рамилю, и «сникерс». Но это ведь не еда. Пирожки — тоже не еда. Если ими постоянно питаться, живот заболит.

— Павел! — позвала бабушка из машины. — Ты едешь?

— Пять минут! — откликнулся я, отсчитал четыре сотни и отдал Ваньке, подумал и добавил еще двести рублей, сказал: — Купите себе борща.

Дети переглянулись.

— Пообещайте! — с нажимом сказал я. — Что это будет борщ, суп, а не пирожки или какая-то фигня.

— Обещаем, — нехотя сказал Ванька.

Я указал пальцем на Свету.

— А ты проследи. — Я вложил в ее руку жвачки. — И, если он нарушит обещание, разрешаю не делиться.

— Прослежу! — с готовностью кивнула она, и я поверил: так и будет.

— Все, пока! — Я помахал детям рукой.

— Спасибо! — донеслось в спину.

Бабушка не стала пересаживаться вперед, видела, что мне нравится на этом месте. Можно было отпроситься домой, но очень уж покататься хотелось. Во мне соседствовали два желания: просто сидеть впереди, открыть окошко, и чтобы ветер в лицо. И второе — чувствовать, как рокочет железное сердце автомобиля, как оживает уходящая эпоха. Так же мне-старшему нравилось общаться со стариками, потому что я-он осознавал, как хрупка жизнь. Двадцать лет — и уже не останется очевидцев, как было на самом деле, скажем, на войне. Я же всегда лицо воротил от всяких парадов, встреч с ветеранами — обязаловка, ущемление свобод!

И сколько ни говори словами, почему надо то или это, например, уступать место старикам, слова — это просто сотрясение воздуха. Пока не пропустишь сквозь себя — фиг поймешь. Я — понял. Вмиг понял множество вещей, осталось только принять.

Когда мы приехали в Васильевку, Каналья так и остался в машине.

— Эльза Марковна, давайте я вас на вокзал отвезу или куда там надо? Забесплатно.

Захотелось голосом Матроскина закричать: «Ура! Заработало» — и пробежаться по двору, изображая самолетик, но я с опаской посмотрел на бабушку. Только бы она не запорола эту, как ее… инициативу Канальи. У нас появился личный водитель — раз! Два — ему теперь будет ради чего не пить.

Бабушка задумалась, опустив голову и потирая подбородок. Помолчала немного и махнула рукой:

— А и пусть!

Я подбежал к Каналье и дал ему «пять».

— А теперь, дядь Леша, расскажите-ка мне про двигатель. И… научите меня водить?

— Нет! — отрезала бабушка. — Эта машина — память о Николае. Не позволю ее разбить!

Хотелось напомнить, что она ее вообще продавать хотела за бесценок, но я просто сложил руки на груди, сделал жалобное лицо.

— Ну пожалуйста! Я обещаю, что буду аккуратным. Я могу, ты же видела!

Она снова смолкла, мы вдвоем с Канальей уставились на нее жалобно. Пришел Боцман, и в полку жалобных взглядов прибыло. Бабушка молча удалилась на кухню на совещание с самой собой, вернулась с трубкой, раскурила ее и сказала:

— А черт с вами! Но если — хоть царапинка, убью обоих.

Бабушка и Боцман остались на дороге контролировать процесс. К ним подошел Юрка.

И снова мы с Канальей дали друг другу «пять».

— Так что сперва? — потер ладони он, — мотор или — за руль?

— За руль! — от восторга я аж подпрыгнул.

Глава 8

Так можно было?

Впервые я порадовался тому, что я — это просто я. Быть мной кайфово! Невозможно передать ощущение, когда в первый раз управляешь автомобилем, кладешь руки на руль, подстраиваешь сиденье под себя и наполняешься предвкушением неизвестного. Заглохну — не заглохну? Смогу ли проехать хотя бы по прямой?

Я-взрослый за рулем был двадцать лет и вряд ли ощутил бы то, что чувствую сейчас я. Ну, еще одна тачка, ну, ретро. Отлично, заводим мотор… Упс. Сцепление жестко идет — заглох. Пробуем еще раз… теперь нормально, поехали — вот и все, никакой радости первооткрывателя, просто механика процесса.

Тело помнило последовательность действий, разум не был уверен, что получится. Вокруг квохтал Леха Каналья, который до того много раз показывал, как одновременно отпускать сцепление и выжимать газ, успокаивал, что, если заглохну — нестрашно. Мало у кого с первого раза получается, тут надо чувствовать сцепление! А это не особый дар, это только с опытом приходит.

И вот я за рулем! Сам! Еще в мае должен был отпрашиваться, чтобы сходить к Илюхе или задержаться у него, и — за рулем! Стопы давят на педали, учатся их чувствовать. Мозг достает информацию из памяти и подсказывает, с какой интенсивностью давить. Тело, конечно, не слушается и не понимает, у него нет того опыта.

Леха сел рядом, покосился с беспокойством.

— Готов? Давай!

Что ж, пробуем! Я повернул ключ в замке зажигания. Нейтралка. Тормоз. Выжимаю сцепление. Первая передача. Медленно отпускаем тормоз, нажимаем газ, отпускаем сцепление.

Тронулся! Машина поехала! Я рулю! Е-е-е!

— Сцепление — вторая передача, сцепление-газ, — командовал Каналья.

— Есть! Получилось! Не заглох! — Я не заметил, что не подумал, а прокричал это.

— Да! Молодец! Во разогнался! Теперь: сцепление — третья передача, сцепление-газ!

Я повторил, глянул на спидометр. С кудахтаньем из-под колес разлетелись куры.

— Сбавляй скорость!

Я притормозил, Каналья распорядился:

— Сцепление — вторая передача, сцепление-газ… Отлично! Сбавляй. Сцепление — первая — сцепление-газ.

И так много раз подряд. Разогнался — сбавил скорость — остановился. Заглох я лишь единожды, и на губах невольно расцветала улыбка. Я — могу! Я — управляю автомобилем! Е-е-е! Держите меня, пятеро! И скоро смогу, как Каналья, сидеть на месте водителя и рулить, высунув руку!

— Пусти за руль — развернусь, — попросил Каналья, когда мы подъехали к самой трассе.

Вот бы туда! Я чувствовал, что справлюсь, смогу…

— А можно я?

— Потом. Эльза Марковна прибьет за царапину — помни!

— И трепещи, — добавил я, покидая салон.

Пока Каналья разворачивался, я закрыл глаза, представил в руках руль и повторил движения, какие делал бы, выполняя разворот в три приема. В принципе, можно попробовать.

— Давай!

Каналья уступил мне место за рулем и с издевкой сказал:

— Запомнил? Повторить сможешь без подсказок?

— А если смогу и не ошибусь, — азартно проговорил я, снимая машину с ручника и трогаясь, — что тогда? Мопед подгоните?

— Где я тебе его…

Ускорившись, я переключился на вторую передачу, потом — на третью. Притормозил, развернулся, тронулся, разогнался, поглядывая на его побледневшее лицо, опять развернулся.

— Я видел у вас в огороде раму «Карпат». Вместе и соберем.

Я подъехал к гаражу и, сдав задом, припарковал «Победу» под аплодисменты бабушки. Поглядывая на нее, Каюк тоже зааплодировал. О, сколько зависти было на его лице! Он же думает, что вот так ездить и правда можно с первого раза.

— Талант! — оценил Каналья. — У парня определенно есть способности — так чувствовать машину! А ведь только сел за руль!

— Так что будем собирать мопед! — улыбнулся я.

— Я ничего тебе не обещал! — крикнул Каналья с азартом.

— Что за мопед? Что вообще за дурдом? Леша, тебе сколько лет? — строго проговорила бабушка.

— Я только жить начал, Эльза Марковна! — улыбнулся он.

— Проснулся, — проворчала бабушка.

— Как будто, да, проснулся! Именно так.

— Идем обедать и — на вокзал, — распорядилась она.

А дальше по накатанной: передать товар, расплатиться с проводниками, выйти на рынке, поехать домой. Да не прямо домой, а сразу в подвал — было интересно, как там наш сын полка, никто на него не ополчился ли.

После всего, что я пережил сегодня, встреча с одноклассниками больше не пугала. Главное, как в той песне: «Посмотри на меня, делай, как я». У меня был этот, как же его… скрипт, последовательность действий, я просто их повторил, и все получилось. И ничего страшного! Даже управлять машиной получилось вообще без проблем.

Какой же подарок я получил! Как здорово быть мной!

Выйдя в центре поселка, я понесся к Илюхиному дому. Пустой рюкзак хлопал по спине, подгоняя. Недавно в этом рюкзаке хранилось пятьсот долларов! Сейчас их взяла на хранение бабушка.

Шарахнулись в сторону два орущих друг на друга кота — черный и рыжий. Я сбежал по лестнице в подвал, толкнул дверь — она оказалась не запертой — и взору открылась идиллическая картина: Илья и Ян, подперев головы руками, смотрели на фигуры на шахматной доске — обдумывали следующий ход. Борис синим мелом рисовал космический корабль на стене под трубами.

— Имперский истребитель? — спросил я.

— Ага, — кивнул брат.

Тренировку я точно проведу, если буду повторять то, что мы уже делали, а вот новые приемы следует отрепетировать.

С разбегу я упал на диван и вперился в серый потолок, представил его черным, со звездами, нанесенными белой краской, а если фосфора туда добавить, они будут светиться в темноте. Интересно, море уже светится или еще нет? Надо ночью проверить.

— Ты чего такой? — спросил Илья.

— Какой это — такой? — улыбнулся я.

— Как в лотерею миллион выиграл, — сказал Илья и добавил: — Прикиньте, выиграть у Яна не могу! И малой у меня не может, у нас пат!

Я в шахматы играл хреново, в вихре событий, пронесшихся через мою жизнь, было не до вдумчивых развлечений. Илья же шахматы обожал, как и математику. Он буквально кайфовал, когда решал сложные задачи, и до сегодняшнего дня я его не понимал.

А теперь сам решил сложнейшую задачу! Две! Заработал триста долларов чистыми. Просто вот взял и из воздуха их достал! И научился ездить на машине. Осталось уболтать Каналью, чтобы пустил меня на трассу, и я смог развить нормальную скорость. Гаишников там все равно нет.

Все должны были собраться в семь, но Наташка явилась раньше. Судя по мокрым волосам сестры, она была на море. Я и сам с удовольствием уподобился бы бегемоту: залез в воду, чтобы только ноздри торчали.

— Ты как, Ян? — спросила Наташка.

— Отлично, — улыбнулся он и протянул руку Илье: — Давай, короче, ничья?

Друг выглядел посрамленным — это ж надо, мелочь пузатую уделать не смог! — и сосредоточенно сопел над доской.

— Ладно, давай я сдамся, — предложил Ян, такой исход Илью тоже не устроил, и Ян махнул рукой.

Держась за спину, он тяжело поднялся, приковылял к дивану, где мы расположились, и отчитался:

— Комары ночью сожрали, всю кровь выпили! Смотрите, какие волдыри, — он показал расчесанную руку. — А так прикольно, спокойно. Только пить на ночь не надо, чтобы не бегать в виноградники. Спасибо, что приютили.

— Мышцы болят? — спросил я.

Он зажмурился и выдал лишь:

— О-о-о.

— Это пройдет. Если совсем плохо, занимайся вполсилы.

— Ладно. Но я смогу и в полную силу!

Пришли Гаечка с Алиской, последняя отчиталась:

— Прикиньте, мать задрала! К Саше домой приперлась. Отдавайте, говорит, дочь, а то в милицию пойду.

— Угу, — подтвердила мрачная Гайка.

— Насильно мил не будешь, — сказал я и озвучил взрослые мысли, которые одновременно были и моим знанием, и опытом: — Доверие нужно заслужить. Потерянное доверие — заслужить вдвойне сложно. Так что? Все готовы? Ждем Димонов и начинаем?

Димоны пришли без двух минут семь. Преодолев стеснение, я выбрался на свое обычное место и объявил начало тренировки.

Раньше занятия проходили… нудно, что ли. Теперь же каждое упражнение было маленьким вызовом себе: вытянуть, не сдаться, продержаться до конца и не показать, что уже все мышцы трясутся. Но главное — азарт, удовольствие от ощущения, что тело стало сильным и послушным. И мысль: ну почему я раньше не понимал, что можно жить — вот так? Дышать полной грудью. Не прятаться от сложностей. На вызов отвечать вызовом и бить на опережение, если кто-то поднял руку.

Все время приходилось поглядывать на новенького, но Ян занимался на равных со всеми, хоть и тяжело ему приходилось, и покраснел, как рак, волосы прилипли, жилы на шее вздулись. Вот же какой он упорный! Такой и гору свернет, если чего-то захочет.

А ведь ему всего одиннадцать! Стало стыдно за то, каким я был. Но это неважно. Важнее, кем я стану. Или уже стал?

На отработку ударов я встал с Ильей, чтобы не сильно было видно, если накосячу. Ну и, если такое случится, Рамиля-то нет, а он единственный мог заметить. Хорошо, что его нет! Все равно это человек другой культуры, мусульманин, и с нами он был только потому, что деваться больше некуда, примкнуть не к кому. Армяне так вообще загоняли, словно он лично им устроил этот, как его… Сумгаит.

Но где-то в глубине скребли… не кошки — мыши. Не потому что клан потерял одного бойца и Рамиль отказался меня слушать. Было жаль парня, к которому я привык, ведь он потерял гораздо больше, чем мы.

Ян стоял в паре с Борисом и с душой колошматил лапу, которую держал мой брат, но техники у новенького совершенно не было. Я подошел к нему да там и остался. Сперва учил держать стойку, потом — наносить простые прямые удары, не опуская рук. С первого раза, естественно, не получалось, и он психовал, причем как-то странно, сдержанно.

Закончили мы позже, чем обычно — самому хотелось побить грушу. Отведя душу, я объявил:

— Теперь — на море!

— Я не пойду, — буркнул Чабанов.

— Чего? — спросила Гаечка.

Он повел плечами, посмотрел в сторону и виновато прогудел:

— К Меликову пойду. Узнаю, как он. Вы ж не против?

— А что он? — уточнила Наташка.

— В больнице. Сегодня в бубен получил. Вы не против? — Он посмотрел на меня.

— Сильно побили? — спросила Алиса с сочувствием.

— Не видел его еще, от сестры узнал. Так что? Можно?

Я не понял его вопроса.

— Что — можно?

— К нему, — объяснил Димон.

— Так а чего ты спрашиваешь?

— Ну он же… говнюк.

Как бы да, он повел себя, как говнюк, но… Ему же четырнадцать лет! Горячая кавказская кровь, гормональный шторм. Он, в конце концов, честно себя повел, а не затаился, чтобы как-то подставить Яна. И вот пацан в больнице. Может, ему что-то сломали, башку проломили…

— Но он наш говнюк! — вынес вердикт я.

Чабанов улыбнулся. Ян тоже вроде не насупился.

— Но сегодня тебя в больницу не пустят, — припечатал я. — Зря только поедешь. А вот завтра можно всей толпой к нему пойти. Ну, кроме Яна. Думаю, он будет доволен.

Завтра… еще что-то важное я должен сделать завтра. Что?

Высказавшись, я растянулся на мате. Это что же, мысли взрослого стали моими? Два месяца назад я бы сказал, что так ему и надо, и кто ему руку протянет, тот мой враг. Вспомнился «сникерс» в кармане рюкзака, который я ему так и не отдал, а сам съесть забыл.

Странная штука со «сникерсами». То Алисин под ванной, теперь, вот, Рамилькин. Кому не успел отдать «сникерс», тот проклят.

— Точно не пустят? — уточнил Чабанов.

— Сто пудов, — подтвердила Гайка. — Я с ангиной когда валялась, не пускали, только после обеда.

— Так что — на море? — спросил Борька.

— А давайте — ночью! — предложил я. — Посмотрим, как светится планктон.

— Меня мать не отпустит, — пожаловался молчун-Минаев и покраснел.

— И меня не отпустит, а ты тихонько свали, когда она заснет, — посоветовал Чабанов. — Я пойду, мне интересно.

— Меня отпустят, — сказал Илья, и все посмотрели на него с завистью.

— А мы сбежим! — с азартом выпалила Гаечка.

— И мы, — улыбнулась Наташка, сверкнув глазами.

— Встречаемся в двенадцать у платана! — предложил я, и никто не возразил.

Борька посмотрел на сестру жалобно, но ничего не сказал.

— Так что, сейчас — по домам? — уточнил Чабанов.

— По домам, — кивнул Илья.

А я задумался о завтрашнем дне. Что же будет такое важное? Черт, не вспоминается!

Илья склонился над шахматами, почесал в затылке и обратился к Яну:

— Ты запомнил, как твои черные стояли? Хочу отцу показать, он хорошо сечет, второе место в области по шахматам занимал.

— Так давай запишем, — предложил Ян и взял со стола изрисованный рожицами тетрадный лист.

И тут до меня дошло. Завтра — двадцатое! Денежная реформа! Но она не прямо завтра, а, возможно, и двадцать первого, и двадцать восьмого, так что лучше не рисковать и остановить все дела. Деду позвонить, сказать, чтобы перевел рубли в доллары.

Товар к нему приедет двадцать второго, но даже если начнется, нестрашно. Сумму, которую он наторгует, можно будет обменять на новые рубли, а дальше…

Хрен знает. Поначалу я хотел рискнуть и сыграть по-крупному, вложить деньги в товар, продать его за старые деньги втридорога, рассчитывая, что их хождение продлят и полностью из оборота изымут осенью. Потом передумал, неуверенный в этом до конца. Допустим, продлят, но частники-то все равно за них ничего не продадут, это разве что в государственном магазине отовариваться, подневольные продавщицы никуда не денутся.

Короче, посчитал, что много не заработаешь, а проблем наживешь. Правильнее в этот момент затаиться и вызвать деда. Он выезжает двадцать третьего.

Ему надо позвонить и напомнить, чтобы купил еще кофе, а на остаток — долларов. Хорошо он у меня продвинутый, и так все в баксах держит.

Потому я поднялся к Илье вместе с ним и Яном, которому было интересно послушать Эдуарда Леонидовича и узнать, действительно — пат, или можно было кому-то выиграть.

Они ушли в зал, где бормотал телевизор. Звук сразу стих, и за полупрозрачной дверью я увидел три силуэта, склонившихся над столом. Очень хорошо, что Каретниковы наладили контакт с Яном. Значит, позволят ему жить в подвале хотя бы до осени.

Я набрал деда, отчитался о проделанной работе, рассказал о том, как управлял машиной, и в этот момент дверь распахнулась, вылетел Ян и радостно воскликнул:

— А я говорил — ничья!!!

Я приложил палец к губам, он закрыл рот ладонью и попятился. Донесся голос Леонида Эдуардовича, разбирающего партию, потом он вышел, поприветствовал меня кивком, я ему помахал и распрощался с дедом.

И только после этого мы с Борькой и Наташей, ожидавшими меня на улице, пошли домой.

— Я никогда не видела, как море светится, — призналась Наташка. — Правда, не знаю, как сбегу, мы-то в одной комнате с мамой. Она-то на работу пока не ходит, ложится поздно…

— Давай попробуем с ней договориться? — предложил я. — Она нормальная стала, орать не будет. А так представь, просыпается она среди ночи — а нас нет никого. Волноваться начнет, искать. Только про купание мы ей не скажем. Скажем, что хотим поймать летающего светлячка.

— Чушь твой светлячок, — отмахнулась Наташка. — Скажем, что вчера из моря ночью вылетел НЛО!

— Вот это точно хрень, — не оценил ее фантазию Борис.

— Ну придумай что-нибудь ты! Что ночью интересного?

— Я вообще не пойду! — сказал Борька, надувшись из-за ее тона.

— Да проще сбежать и все, — стояла на своем Наташка.

И опять я поймал себя на мысли, что думаю не так, как привык. Раньше плевал бы я на мать, она воспринималась бы просто помехой на пути к удовольствию, а теперь представлял себя на ее месте. Но больше волновало даже не это — не хотелось рвать тонкую ниточку доверия, что между нами протянулась.

— Она не отпустит! — стояла на своем сестра. — И будет ночью пасти.

— Отпустит. Предоставь это мне.

— Ставлю пятьсот рублей, что не отпустит, — уперлась сестра.

— По рукам! — усмехнулся я. — Но, если ты будешь играть против меня, сделка аннулируется.

Глава 9

Крещение звездами

Мама пела на кухне, откуда тянулся шлейф жареного мяса, что-то скворчало на сковороде. Желудок свело, рот наполнился слюной.

— Дети! — позвала мама, звеня посудой. — Ужин готов!

— А что у нас? — спросил Борис, снимая новые кеды, привезенные из Москвы.

— Отбивные куриные, — ответила она.

— У нас праздник? — удивился Борис.

Действительно ведь: если на столе нормальная еда — значит праздник. Мы питались подножным кормом: то грибы, то огурцы соленые, картошка, что выросла на даче. Если отец дичь принесет, тушка зайца делилась на несколько дней. Только когда перепелка шла, была обжираловка, всей семьей добычу обдирали.

— Бабушка целого бройлера передала, — объяснила мама. — Мясо самое вкусное — свежее, вот я и решила не морозить все к приезду деда, а немного взять сейчас.

Наташка закрылась в ванной. Зажурчала вода, ее как раз дали на вечер и до одиннадцати. Ну и пока сестра не вышла, я решил попробовать договориться с мамой, сел за стол.

— Ма…

Она обернулась.

— Мы хотим прогуляться ночью. В двенадцать. Пойдем с Ильей и Наташей искать летающих светлячков и смотреть Млечный путь.

Она удивленно вскинула брови и, пока не начались возражения, я продолжил:

— После того, как я сам ездил в Москву и заработал денег… Кстати, они у бабушки. Пятьсот долларов.

Мама чуть вилку не выронила.

— Сколько?!

— Ну, соврал, чуть больше. Пятьсот тридцать долларов.

Она открыла рот, не веря своим ушам.

— После этого всего, ты ж понимаешь, что может навредить мне ночью? Светлячок? Тем более я буду с Ильей, а он, ты знаешь, парень воспитанный и надежный. Кстати, можешь пойти с нами. Когда ты в последний раз гуляла ночью?

Борис, замерший в дверном проеме, слушал, выпучив глаза. Мама мотнула головой.

— Пожалуй, нет. Лучше посплю.

Есть! Победа! Если бы с нами жил отец, он ни за что нас не отпустил бы. Скорее даже не из вредности, а потому, что ему казалось, так должен себя вести заботливый родитель. Заботиться, запрещая. Бить, оберегая.

Чушь собачья!

Из ванной вышла Наташка, и я ей сказал:

— Так что идем гулять ночью. Легально. Я ж говорил, что мама у нас продвинутая. — И показал «класс».

Непонятно было, расстроилась она или обрадовалась.

— Ну, ладно. Борямба, ты идешь? Говорил же, что не хочешь.

— Я пошутил!

Следующим в душ пошел я, еще раз посмотрел на нового себя в зеркало. Вот почему бы раньше не похудеть? Ничего ведь сложного нет!

Почему бы… Это сейчас кажется, что ничего сложного — потому что благодаря взрослому я знаю, что и зачем. А тогда никто не объяснял, только шпыняли, а свои мозги еще не отросли, ничего не понятно.

Боря, мама и Наташка уже ели, я подвинул к себе свою тарелку с пюре и небольшой отбивной, зачерпнул салат из огурцов и помидоров, положил пару кругляшей жареных кабачков. И правда праздник! С появлением бабушки суп-блевунчик в нашем доме перевелся, появилось настоящее мясо, масло и творог.

— Мамуля, спасибо! Это божественно! — оценил я, мама улыбнулась.

Перед нашим ночным выходом я решил немного вздремнуть на кровати Наташки, которая согласилась побыть натурщицей для Бориса.

Когда сестра меня растолкала, мама уже видела седьмой сон. Я быстренько оделся, и мы на цыпочках вышли из дома.

Перед предстоящим трудовым вторником многие односельчане уже спали, и свет в квартирах и домах не горел. Издали доносились голоса, смех, обрывки мелодии — люди отмечали лето.

Море дышало влажным теплом, бриз накатывал волнами: выдох-вдох, выдох-вдох. Безлунная ночь прятала тайны и обещала приключения. Наперебой стрекотали сверчки и кузнечики, славя июльскую жару. Было черным-черно, на всей дороге до центра горел единственный фонарь, тот самый, возле которого на меня напали Руся и Зяма.

Когда подошли к нему, вокруг все так же валялись обожженные бабочки, мошки и жуки, вверху сновали летучие мыши. Борис не удержался, подобрал огромного жука-оленя. Тот расправил подкрылки и улетел. Вспомнилась статья о том, что такие существа, летая, нарушают законы аэродинамики. Но не знают об этом и продолжают летать.

Вот и я буду летать и нарушать законы равновесия. Мне нужно попасть в тот долбанный белый куб!

Отсюда просматривалось место возле платана, где мы условились собраться. Там царила непроглядная темень, зато мы под этим фонарем были как на ладони. Но раз нас не заметили, значит, там еще никого нет.

Но, подойдя ближе, я понял, что ошибся, там был Димон Чабанов, какой-то настороженный, нервный.

— Что там с Рамилем? — спросил я.

— Сотрясение мозга, трещина кости в руке, вот этой, — он провел от запястья до локтя. — Мне его старшая сестра сказала.

Наташка скрестила руки на груди и вынесла вердикт:

— Вот если бы не быковал, этого бы не случилось.

— Кто его так? — спросил я.

— Она не знает, — пожал плечами Димон и огляделся.

— Ты чего дергаешься? — поинтересовался Борис.

— Да выло что-то очень неприятно. Как волк.

На склоне появились две фигурки, вскоре стали слышны их торопливые шаги. Издали донесся душераздирающий крик, словно с кого-то живьем сдирали кожу. Топ-топ, топ-топ превратилось в топ-топ-топ-топ. Через мост перебежали Гаечка и Алиса, встали возле нас. Крик повторился, Борис передернул плечами.

— Что это было? — спросила Алиса, заполошно дыша, и встала между мной и Димоном.

— Да, неприятно, — прогудел он.

— Прикалывается кто-то, — предположила Наташка без особой уверенности. — Где Илья и мелкий?

— Дома, наверное, — пожал плечами я. — Скоро будут.

И тут донесся леденящий душу волчий вой, причем недалеко. Вспомнилась песня из будущего: «Собака выла всю ночь под окном, мы все прекрасно знаем, что случается потом». Но как ни уговаривай себя, что это собака, воображение подсовывало оборотней и вурдалаков. Потому что даже взрослый я не слышал, чтобы собака издавала такие звуки.

— У нас волков в лесах нет, — успокоил я друзей, но больше друзей. — Шакалы иногда забегают, но они не воют, а тявкают.

— И все же где Илья? — прогудел Димон.

Наташка, вскинув руки, бросилась на него — он от неожиданности шарахнулся.

— Бу-у! Думаешь, его упырь задрал? Они вдвоем, отобьются.

— Вон они! — воскликнул Борис, указывая на едва различимые во тьме силуэты.

Луны не было, дорога не освещалась фонарями, но все равно очертания фигур я различал. Наверное, хватало света звезд, вон их сколько высыпало! Я замер, запрокинув голову. Как же красиво!

Но вскоре стало ясно, что силуэты — парень и девушка, которые приняли нас за гопоту, испугались и перешли на другую сторону дороги.

И тут совсем рядом что-то начало подниматься из овражка, вырытого ручьем — захрустели ветки, зашуршали осыпающиеся камешки. Все обернулись на звук. Донеслось сдавленное квохтанье, будто кто-то подавился. Я схватил трухлявую палку, которая тотчас развалилась в руке. Димон — обломок кирпича, Гайка принялась шарить в траве в поисках камня. Алиса и Борис просто замерли.

Из зарослей раздался протяжный потусторонний вой, пробирающий до костей. Такой, что хочешь-не хочешь волосы встают дыбом. Буквально сразу же выскочило что-то лохматое и как-то по-обезьяни, не по-собачьи, ринулось на нас.

Девушка на той стороне дороги заверещала и рванула прочь. Парень — за ней. Друзья бросились врассыпную, Димон даже про кирпич забыл. Гайка заорала.

Я попытался извлечь из памяти основы самообороны при нападении собаки, и тут из кустов грянул Илюхин смех, а вурдалак упал на спину и задергал вполне человеческими ногами.

— Сука-а! — выдохнула Наташка, хватаясь за сердце.

Ян дергался в истерике, развалившись на шкуре, и так заразительно смеялся, что Димон, собравшийся его бить, замер в нерешительности и тоже стал хихикать. Из хвоща в человеческий рост вывалился Илья и скрючился на земле. Я поймал себя на том, что тоже вздрагиваю от смеха, а вот девчонкам было не смешно. Ну не понимают они таких приколов.

— Ян… ум… ум… а-ха-ха! — пытался что-то сказать Илья. — Ум… а-ха-ха. Выть! Вы-ыть!

Чабанов сел на корточки рядом с Яном, ткнул его в бок.

— Мелкий, повой еще!

Хохочущий Ян притих, отдышался, запрокинул голову — ну точно воющий на луну волчара — и исторг из себя тот жуткий вой.

— Это твоя суперсила! — оценил я.

Борька сел рядом с ними и прошептал:

— А давайте засядем в овраге и будем пугать прохожих? Во ржака будет!

Наташка покрутила у виска.

— Дебилы! А если мужик какой попадется? И — по щам вам!? Я пас.

Алиса молча развернулась и пошла к мосту через ручей. Гаечка ее догнала. Ян вскочил и рванул к ней. Принялся извиняться и уговаривать, чтобы осталась. Вроде уговорил, и всей толпой мы вдоль ручья по пустырю отправились к морю.

Иногда мы останавливались, Ян запрокидывал голову и выл на бис, а мы складывались от смеха, вспоминая, как улепетывали те двое. Девчонки тоже хохотали. А я думал о том, что Ян влился в коллектив как родной, словно с самого начала с нами был. Что самое интересное, больше всего он тянулся к Илье, а не ко мне. Приходилось душить в зародыше зарождающуюся ревность.

И вот впереди показалась гладь моря — черная, спокойная. Казалось, что бриз рождают покатые волны, с тихим всхлипом льнущие к берегу. В очередной раз я подивился себе: какие красивые образы! А ведь правда море — живое, и оно дышит.

Мы подошли к кромке прибоя, и промышляющие на берегу крабики-пауки ринулись в воду — поверхность задрожала, подернулась рябью, вспыхивающей голубоватыми искрами. Словно там, в черной воде, загорались и сразу гасли звезды.

— Есть! — воскликнул я, сбросил сетчатые туфли и поболтал в воде стопой — полетели в стороны встревоженные огоньки. — Вот! Светится! Кто-нибудь купался в таком?

Илья кивнул.

— Ага. Четыре года назад мы ездили в Витязево с палатками на косу, вот там море просто горело. — Он начал раздеваться. — Хочу повторить!

Все принялись скидывать одежду, кроме Бориса и Яна. Первым разоблачился Димон Чабанов, пробежался вдоль заваленного валунами берега, нашел расчищенную дорожку с галькой. Шлеп-шлеп-шлеп. Каждый его шаг рождал огненный сполох, он охал, болтал ногами. Темная нескладная фигура на фоне глади цвета черненого серебра.

Плюх! И дальше — на животе, цепляясь руками за камни — рассекала воду комета его тела, а за ней, быстро угасая, тянулся хвост искр.

— Я тоже так хочу! — Взвизгнув, Гайка устремилась за ним.

Следом осторожно ступала Алиса, не веря своим глазам. Замыкали мы с Ильей.

— Как можно жить на море и не видеть ночной планктон? — удивлялся он.

Теперь и я удивлялся. Хотя что удивительного: мало кто смотрит на звезды, и неважно, где они — на небе или в море. Самим неинтересно, а зачем такими глупостями делиться с детьми? Вставать среди ночи, да в безлунье, на море тащиться…

— Тебе повезло с родителями, — сказал я и добавил взрослые мысли, точнее перефразировал Стругацких: — Ленивым нелюбопытным людям нечему научить. Разве что — как симулировать и отлынивать от работы.

Илья тронул меня за плечо и испуганно прошептал:

— Он вернулся?!

Друг имел в виду Павла Романовича. Его лица не было видно в темноте, но сколько боли было в голосе!

— Нет, это я. А мысли… Мысли новые.

Донесся облегченный вздох.

Отплывшие на глубину друзья орали, визжали, охали и ахали. Вздымали фонтаны брызг. Да и как тут сдержаться, когда кажется, что на тебя опрокинулось небо, и от каждого движения рождается рукав галактики? И кажется, что от восторга из груди выскочит сердце.

Получается, сегодня я всем им, кроме Ильи, подарил это ощущение. Да и себе. Хотя то ощущение, что я испытывал впервые, уже будучи взрослым, было равно нынешнему по силе. Разве можно к такому привыкнуть?

Я сделал рывок в воде, и тело засветилось. Дернул рукой, порождая ворох искр.

— Я Зевс! — орал неподалеку Димон. — Зе-евс!

— Уи-и-и! — на три голоса визжали девчонки.

И даже брызги — фосфоресцировали. Безумно хотелось, чтобы это ощутила мама. Но, наверное, она видела люминесцентное море — продвинутая бабушка не могла лишить ее такой радости.

Плескались мы, пока не замерзли. Высыпали на берег, завернулись в полотенце и дружно стучали зубами. Немного согревшись, я повел купать Бориса и Яна, что не умел плавать. Но, даже приседая в воде возле берега, они насладились моментом и остались довольными.

Лежа на камнях, я смотрел на звезды, на Млечный путь и впервые, пожалуй, за всю жизнь меня переполняло счастье, чистое и яркое.

— А давайте в следующий раз позовем родителей? — предложил я.

— Пф-ф, нафига? — прогудел Димон. — Туда не лезь, сюда не плыви!

— Ага, — поддакнула Гаечка.

Ничего им доказывать я не стал — не поймут. И сам бы совсем недавно не понял. Они не помнят себя взрослыми, не знают, как это — тащить воз, не разгибая спины и не поднимая головы. Потому что, если поднять голову и взглянуть на звезды, то уже не захочется возвращаться в ту жизнь. И очень важно, чтобы кто-то вовремя схватил за руку и сказал: «Стой и смотри! Если хорошо смотреть, там можно увидеть мечту».

И еще одна загвоздка: в мегаполисах не видно звезд — лишь темное полотно, подсвеченное мертвыми огнями.

Маму я все равно сюда приведу. Она начала оживать, так пусть станет живой полностью. Получится такое крещение звездами. Мне понадобились две смерти, чтобы это понять и оценить.

Домой мы пришли в начале третьего. Засыпая, я подумал, что в полночь наступило двадцатое июля, и не сегодня, так завтра начнут потрошить население, изымая наличность.

Но утром ничего не изменилось. Товар в Москву собирать было не нужно, мне очень хотелось снова за руль, но вместо этого мы всей толпой, как и условились, отправились проведывать Рамиля.

В палату, естественно, нас не пустили, но ему позволили выйти в коридор. Как же он обрадовался! Аж распухшая от побоев губа треснула и заплывший глаз раскрылся. Полез брататься, получил свой «сникерс», снова обрадовался.

— Кто это сделал? — спросил я.

— Гопота, — отмахнулся он. — Купаться пошел в центре, на набережной. Их двое было, лет по пятнадцать. И как обычно: «Ты с какого района, черножопый». Слово за слово… А я босой, в трусах. Поскользнулся, а они — ногами… Был бы одетым, я бы им! — Он задышал часто, гневно раздувая ноздри. — Но ничего! Их найдут!

— Вдвоем на одного — скотство, — прогудел Чабанов и рассказал, как мы вчера прикалывались, какой Ян оказался классный и закончил:

— Короче, приходи, ты нам нужен.

— Да как я теперь? — Рамиль поднял руку в лонгете и скривился.

— Так просто болтать, — сказал я. — Отжиматься ты точно не будешь.

Меликов вздохнул:

— Так тот пацан, он же с вами? Он не простит.

— Если извинишься, простит, — проговорил я, не вполне уверенный в своих словах.

— Простит-простит, — подтвердил Илья. — Ян больше не живодер, он с моим котом подружился, не обижает его.

Рамиль аж лицом посветлел, начал наши руки жать, даже девчонкам.

— Спасибо, братаны!.. — Он глянул на Наташку, добавил виновато: — И сестры. Ну дурак, психанул…

— Вот ему это и скажешь, — посоветовал я. — Вообще, чтобы признать свою ошибку, нужно быть сильным. И умным.

— Да? — удивился он.

— А ты думал! Поцапаться любой дурак может. А подойти и сказать: «Прости, брат, я не прав» — это смелость нужна, да?

— Угу, — кивнула Гаечка. — Я, вот, не умею, боюсь.

— И я, — призналась Алиса.

— Так что будь мужиком! — хлопнул его по спине Димон Чабанов.

Минаева с нами не было, и он не знал, когда мы условились пойти к Рамилю. Значит, на базе будет ему сюрприз.

А дальше началась пора затишья и праздности, которую я так ждал. Тренировки, походы на дикий пляж, море, крабы. Появилось новое ощущение, словно воздух вокруг меня уплотнился, стал осязаемым. Он будто бы колыхался, беспокойно вибрировал. Если заниматься чем-то, отвлекаться, то вроде и не заметно. Но если замереть и прислушаться…

Засыпая, я удерживал это ощущение — вдруг раньше я не мог ощутить, что вот она, меняющаяся реальность? Вот закрою глаза, и попаду к таймеру…

Но не вышло. Сегодня я вообще не запомнил снов. Встал и первым делом — к телевизору слушать новости, вдруг началась реформа. Мне было важно получить подтверждение своим знаниям. Но ничего особенного не сказали. Значит, переполох начнется не сегодня.

Или вообще никогда?

Время покажет.

Глава 10

Око циклона

Сегодня я поехал к бабушке. Точнее к Каналье — собирать мопед. Денег у меня осталось десять тысяч рублей, их нужно было куда-то потратить. Так почему бы не начать играть в конструктор для мальчишек?

В восемь лет у меня был велик. Я его обожал. Но отец отнял его за то, что я получил тройку по математике в четверти. И продал. Сказал, пока пятерку в году не получу — никакого велосипеда. Так я распрощался с мечтой, но гештальт остался незакрытым.

Закралась злая мысль получить долбанную пятерку в году и затребовать свое велик назад и подарить его Борису, он-то вообще ездить на нем не умеет.

А теперь такая возможность — мопед! Насколько помнил, в ту пору «Верховина» стоила рублей двести. И у соседнего парня по прозвищу Кот она была. Как видел его на мопеде, так слюни до пола свешивались.

Теперь же я понимал, что мопед — не только круто, но и полезно. Я смогу перемещаться когда хочу и куда хочу, это добавит немного свободы и освободит кучу времени. Да и пацаны из клана пусть катаются, приобщаются к прекрасному. Вряд ли им такая радость светит.

Мокики я изучать начал тогда же, в восемь лет. Был это, на минуточку, тысяча девятьсот восемьдесят седьмой год!

Мопед казался верхом мечтаний любого пацана и был признаком статуса. Восьмилетний я с завистью смотрел на соседа Кота, который возил на своей «верховине» хихикающих девчонок, и мечтал, что и я в его возрасте так смогу. Тогда казалось, что шестнадцать лет — это еще одна моя жизнь! Буду с друзьями по выходным крутить ему гайки и катать подружек.

Это была эра расцвета мокиков. Умельцы делали дырчики сами — цепляли моторы на велосипеды, но их гоняли гаишники. А самые популярные мопеды были четырех видов: те самые «Верховины», пришедшие им на смену «Карпаты», «ЗиФы» и «Риги». Карпаты были верхом крутизны, особенно если это «Карпаты-спорт». И стоили они не так уж и дорого — в районе двухсот рублей.

Я даже начал экономить на мороженом и проезде, сдавать бутылки и копить на мопед. Получалось отложить десять рублей в месяц. Двести рублей я рассчитывал накопить к десяти годам. Но родители разорили схрон и заставили меня купить ботинки.

До сих пор помню, как ненавидел те ботинки. Каждый раз надевал их в школу и видел в них гробы, где покоилась моя мечта.

И вот мы стоим с Канальей над ржаво-оранжевой рамой «Карпат». Можно сказать, над зародышем моей детской мечты. Афганец чесал в затылке, пыхтел, выдавал многозначительное «м-да-а».

— Может, проще убитый взять и восстановить? — предложил Каналья. — Цена вопроса — до ста баксов.

Я мотнул головой. Мне было интересно увидеть, как оживает то, что жить не может. Эдакое искусство некромантии.

— У меня столько нет. А по чуть-чуть деньги будут появляться.

— Ты хоть не у матери воруешь? — спросил Каналья с укором.

— Это мои кровные, я, между прочим, семью содержу. Давайте так. Запчасти покупаем вместе. Если получится восстановить мокик, вам — тридцать процентов от цены запчастей. Нормально?

Он посмотрел… осуждающе, что ли. Нет. Так, словно обезьянка обрела вдруг дар речи и стала с ним торговаться. Ну как торговаться-то с обезьянкой?

— Да успокойся ты! Солдат ребенка не обидит! Мне интересна эта задача. Молодость вспомнилась! У меня в юности была «Рига». — Он назвал марку так, словно это имя любимой женщины. Сам восстанавливал. Эх! Аж детством повеяло!

— Значит, поехали на авторынок? — проговорил я, наполненный предвкушением нового и интересного. — Сколько денег понадобится?

— Ну-у, как повезет. Может, сто баксов, может, в пятьдесят уложимся. Но ты ж понимаешь, что это каша из топора? Эта рама ничего не стоит, я ее в металлолом сдать хотел! Самое дорогое — двигатель.

— В курсе, — кивнул я, — читал. Вот мне и интересно. Погнали!

У меня-взрослого машина появилась в зрелом возрасте, я гайки ей никогда не крутил — времени не было. И романтика ремонта на коленке прошла мимо меня. Подумалось, что с запчастями могут возникнуть сложности, дефицит же!

— Быстрый какой, погнал он! — покачал головой Каналья. — Авторынок работает в среду и по выходным…

— Сейчас как раз среда…

— Но нам нужен блошиный, а он только по выходным, — остудил мой пыл Каналья. — У дедов бывает, что нам нужно. Но с первого раза вряд ли все найдем. — Он сделал виноватое лицо и сказал: — Но, если ты мне оставишь деньги, у знакомых поищу, может, есть че.

— Деньги надо потратить в ближайшее время, — проговорил я и задумался.

Рискнуть и оставить ему восемь штук? А вдруг забухает Каналья и пойдет вразнос? Не пошел же, получив небольшую зарплату. Даже если намутит пару сотен, пусть будет ему на сигареты, это тоже работа.

Я еще раз прокрутил мысли, такие сложные, но — мои. Это уже был не шепот в голове. Я просто знал, что так правильно, пусть и трусливая часть меня попискивала, что я распрощаюсь с деньгами. Ну и черт с ними! Пришлось лезть в рюкзак, доставать восемь тысяч.

— Вот. Только пообещайте их потратить сегодня-завтра. И свои деньги не держите.

— А что такое? — уточнил Каналья, перебирая купюры.

— Менять их будут скоро.

— А-а-а…

— И без меня не начинайте ремонт! — сказал я, пожимая его руку.

Простившись с Канальей, я заглянул к бабушке, позвонил деду, напомнил, чтобы не вез ни копейки. Дед сказал, что все в кофе вложил. Чую, придется организовывать мелкооптовую сеть, искать точки сбыта. Но после реформы.

— Дед же в гости зайдет? — спросила бабушка. — Я его пригласила двадцать седьмого.

— Значит, зайдет! — улыбнулся я.

Здорово было бы его с отцом помирить, но как это сделать, я придумать не мог. Вдруг отец взбесится, бросится? Я ему так и не позвонил, а о том, что происходит, узнавал из газет. Костаки в СИЗО, возбуждено уголовное дело: похищение несовершеннолетних, совершенное группой лиц, убийство. Похоже, делу дали ход, что вселяет надежду.

По пути домой я думал о том, что хочу на базу, чтобы проверить себя, отработать на Илье новые приемы самбо, которые я раньше не делал. Если получится, вот круто будет!

Топая от остановки, я издали заметил траурную процессию возле нашего дома, ускорил шаг. Узнал безумную внучку бабы Вали, которая гоняла бабочек, когда ее мать, поправляя траурную повязку, вытирала слезы.

Внутри будто бы оборвалась струна. Я побежал.

Посреди двора стоял гроб, где лежала баба Валя, напудренная, накрашенная и помолодевшая лет на двадцать. Вокруг причитали старушки, женщины помоложе. Из подъезда вышла мама, встала в стороне.

Это что же, баба Валя умерла раньше срока? Я подошел к ее дочери и проговорил:

— Как же так? Ее должны были вылечить!

— Сердце остановилось во время операции, — бесцветным голосом объяснила женщина.

Сделалось жутко. Выходит, у меня не получилось отвоевать этого человека у смерти, и смерть наступила даже раньше.

Дочь бабы Вали достала из сумки пирожок и протянула мне.

— Помяни рабу божью Валентину. Спасибо, Паша, вы нам очень помогли, мама мне рассказала, как ты заставил ее пойти к врачу.

Я закусил губу. Помог, ага. Ускорил ее смерть! Не погнал бы на рентген, прожила бы еще два года. Подойдя к гробу, я вытащил из рюкзака конфету, «снежок», и положил на скрещенные руки покойницы. Бабушка, которая всех детей угощала леденцами, покойся с миром!

— Она была хорошим человеком, — прошептал я. — Мне очень жаль. Сил вам!

Настроение испортилось, и аппетит пропал.

Мама осталась прощаться с бабой Валей, а я поднялся к нам. В зале Борис дорисовывал Наташку, и получалось очень даже! Не сказать, что как живая, но вполне узнаваемая. Вспомнилось, как я разговаривал с художником на рынке, и он оставил свой телефон. По-моему, самое время Борису заняться живописью серьезно.

— Баба Валя умерла, — сказал я.

— Мы знаем, — отмахнулась Наташка.

— Ага, — кивнул Борис.

Ну как вы не понимаете, что смерть — это навсегда? И что умерла она из-за меня! Здравый смысл сказал, что я ничего плохого не делал, наоборот, хотел, как лучше. А получилось, как всегда. Эта фраза еще не прозвучала, ее породила та самая грядущая денежная реформа.

Вместо того, чтобы отрабатывать приемы с Ильей, я закрылся на балконе, достал тетрадь с событиями будущего, принялся вспоминать и записывать. Теперь не было уверенности, что память останется со мной. Или останется? Но все равно лучше перестраховаться.

День прошел, как обычно: репетиция тренировки и отработка на Илье болевых — все получилось! Потом тренировка по-серьезному, «мафия», где король пик, обозначающий мафию, выпал мне четыре раза подряд. Два раза меня вычислили, два — посчитали, что по закону вероятности это не я.

В девять мы разошлись по домам.

Спать я лег пораньше, в детские десять часов вечера, поменявшись кроватями с Наташкой, потому что семейство решило смотреть американский фильм «Серое и голубое». Мама аж запереживала, не заболел ли я, приложила руку ко лбу, когда я уже лег.

Где это видано — по телеку «Коламбия пикчерз представляет», фильмы крутые заморские показывают, а ребенок спать вздумал!

Ребенку же гораздо интереснее было посмотреть сон.

Я чувствовал что-то необъяснимое, будто я лечу на параплане, влетел в турбулентность, и меня колбасит. Не опасно колбасит, как когда может смять и опрокинуть, а будто воздух — это огромный бокал игристого с миллионами пузырьков, которые поддерживают, подталкивают.

Седьмым или каким там чувством я ощущал: реальность начинает меняться, и смерть бабы Вали тому подтверждение. Сейчас реальность, гомеостатическое мироздание или что там выбрало такую жертву, как когда-то забрало Вичку, освободив место, возможно, для Алисы. Или для кого-нибудь другого, того же Яна.

А значит, есть вероятность, что ночью я наконец попаду в тот самый белый куб! Но для этого надо заснуть. Но как тут заснешь, когда за дверью — дыщ-быщ, вопли, лязг металла, грохот выстрелов.

Интересно, можно ли где-то раздобыть беруши? И как некоторые специально включают телек, чтобы заснуть? Никогда не получалось.

В итоге я оставил это неблагодарное занятие, пошел смотреть американский фильм про войну Севера и Юга и спать лег в половине двенадцатого вместе со всеми. И все равно долго ворочался в своей постели, представлял тот белый куб в деталях, огромный плоский экран, каких я отродясь не видел. В конце концов реальность закрутилась водоворотом, длинным звездным тоннелем…

Сон мне все-таки приснился. Я оказался в просторной незнакомой спальне, такой, как с картины, по которой надо написать сочинение: высоченные потолки, хоть второй этаж делай, деревянные оконные рамы распахнуты, ветер колышет тюль. Старинный лакированный стол, на нем глобус и моя раскрытая тетрадь, где я записывал про будущее. Рядом красная ручка, и некоторые мои записи перечеркнуты, будто это учитель проверял контрольную.

Издали было не разобрать, что именно зачеркнуто, и я сделал шаг к столу, но дверь распахнулась, и вошел парень лет четырнадцати в белом то ли костюме, то ли кимоно. А может, это и девчонка. Шапка вьющихся русых волос, раскосые зеленые глаза, маленький рот и лицо сердечком. Возникло ощущение, что я знал его всю жизнь, но не мог вспомнить, кто это. А еще здесь все было слишком настоящим, осязаемым, не как во сне.

Меня окатило… теплом, что ли. Зарождающееся беспокойство сменилось умиротворением. Мне было хорошо здесь. Настолько хорошо, что уходить не хотелось. Хозяин комнаты шагнул навстречу, обнял меня.

— Наконец-то. — Голос у него (или нее?) был странным, я так и не определил, парень это или девушка.

Хотелось спросить: «Кто ты» — но слова застряли в горле, я не мог выдавить ни звука. Отстранившись, хозяин комнаты поцеловал меня в лоб и сказал:

— Ты сможешь. Верю в тебя!

Мир мигнул, и я провалился в черноту, а проснулся только утром, но все равно отлично помнил тот сон! Он словно и не сон, а как будто все было на самом деле. Если бы умел, я сел бы нарисовал того парня. Или девушку? Ощущение было странным: и жутко, и радостно.

Если сон — не сон, тогда кто со мной разговаривал?

Что я смогу?! Те метки в тетради — неужели то самое? Перемены, которые я буквально кожей чувствовал. Как когда зарастает рана и чешется.

Или я просто убедил себя в том, во что хочу верить, тот сон просто плод моих желаний?

Мне надо смочь. Пока не знаю что, но я буду стараться. Потому что я не хочу умирать в сорок шесть лет! Мне жалко этот мир, друзей, да и людей… Надо же, сколько в мире хороших людей!

Ведь когда некому оценить Млечный путь, светящееся море, то этого как бы и нет. И если есть Творец, то все мы — его зрители, просто слишком юные, чтобы оценить созданное во всей красе.

Итак, сегодня двадцать первое. Что там говорят по телеку?

Я подошел к нашему «Янтарю», похищенному отцом, а потом возвращенному, включил его. Если провести рукой по выпуклому экрану, то ладонь будто бы покалывает.

В Севастополе митинг, на котором призывают вернуть город в юрисдикцию России, в связи с чем Украина требует срочного созыва ООН. Люди с транспарантами, написанными от руки, много людей, в основном мужчины предпенсионного возраста и пожилые женщины — та самая убойная сила, которую мы использовали против Паруйра — но и молодых людей достаточно. А ведь они дождутся, только осуществится их мечта очень нескоро, многие эти люди не доживут.

Дальше объявили о переговорах, касаемых грузино-абхазского конфликта, экран мигнул, и началась реклама: «Инвайт! Прос-то до-бавь во-ды». И сам процесс, но — сыпали порошк в воду. В голове знания, что это адская смесь, которой только тараканов травить, вытеснили мысли о том, что «Инвайт» — крутая штука из рекламы. Хорошо, что мама варила компоты!

Дальше — хлеб и «Рама». Подмигивающий «Распутин», говорящий с дебильным кавказско-эстонским акцентом.

Ну и новости, которые я слушал с интересом, потому что вообще этого не помнил.

Переговоры по Абхазии зашли в тупик.

В зоне осетино-ингушского конфликта продолжаются боестолкновения.

Руслан Хасбулатов опроверг слухи, что он собирается запретить приватизацию.

Хлеборобы Кубани не согласны с закупочной целой зерна в 45000 за тонну.

И ни слова о реформе, только — о регулировании цен. Словно они там не готовят проект, как снова выпотрошить народ.

А у нас здесь мир словно замер в ожидании очередной встряски. Люди ходили на работу, суетились, решали свои мелкие проблемы, кто-то собирался купить что-то крупное. И никто не ведал, что мы сейчас — в оке циклона, и скоро опять обрушится паника, старушки выгребут деньги из-под матрасов и побегут стоять насмерть в очередях, сметать яйца, гречку и макароны.

Так и у меня не происходило ничего нового, я ждал реформу, ждал деда в гости. Мир снаружи не менялся. Менялся я. Память и опыт окончательно интегрировали в сознание и растворились во мне. Мне было четырнадцать и сорок шесть одновременно. Воспоминания о будущем тоже воспринимались своими, но были окрашены… менее интенсивно, что ли. И вместе с этим то, что вызывало у меня-взрослого зевоту или снисходительную усмешку, безумно нравилось мне нынешнему. Например, как Ян напугал прохожих.

Двадцать второго и двадцать третьего июля тоже не случилось реформы. Я ездил к бабушке и Каналье.

Леха не запил. Он увлекся конструктором, то есть мопедом, приобрел сиденье, бак, два колеса и пару никелированных крыльев, фару, руль и кучу ржавых, но еще бодрых болтов, и полторы тысячи рублей у него остались. Я сказал, что это зарплата и велел потратить.

Он пообещал в воскресенье съездить на «блошку», посмотреть, что там есть, прицениться, и выразил опасение, что за спидометром, двигателем и задней шестерней, так называемой «звездочкой», придется ехать в областной центр. Как за недостающими приблудами для «Победы». Оказывается, пока мы были в Москве, он вложил свою пенсию в детали, а потом бабушка ему компенсировала.

В субботу, двадцать четвертого, тоже не было никаких новостей касаемо реформы, и я решил выдохнуть до понедельника, потому что кто ж такое делает в воскресенье?

Глава 11

Город и море

Ни Наташка, ни Боря не выразили желания вставать в пять утра, чтобы в семь встретить деда на вокзале, — есть же я! Правда, мама поднялась вместе со мной, чтобы устроить пир на весь мир, ведь на то есть почти целый бройлер!

— Сделай наггетсы, как в Макдональдсе, — предложил я, вгоняя маму в ступор.

Она, похоже, не поняла. Ну да, это как в начале двухтысячных назвать макаронами цветные безе.

— А что это? — робко спросила она.

Наверное, мама и правда не знала такой рецепт, а не название ее смутило, иначе наггетсы хоть раз были бы на праздничном столе. А так меню неизменно: куриные окорочка или котлеты, пюре, благо картошка на даче родит каждый год, салат оливье или сельдь под шубой, селедка соленая, на Новый год — холодец. Подумать только: от блюд, которые мы могли себе позволить лишь изредка, в будущем многие будут воротить носы, типа фи как неизысканно!

— Это курица в кляре, — объяснил я, даже моих скудных кулинарных познаний хватало, чтобы состряпать наггетсы. — Рассказать, как их готовить? Они очень простые, но необычные, всем понравятся.

Я взял нож, отделил филе от куриной тушки, нарезал его мелкими кусками — чтобы мама точно не включила заднюю, испугавшись нового.

— Вот такие куски. Чуть отбиваешь их, — все-таки домашняя курица пожестче магазинной, — солишь, чуть перчишь, макаешь в яйцо, потом в муку, снова в яйцо и муку — и на сковородку. Получается бомба. Попробуй их сделать, все удивятся.

— Да? — мама повертела в руке кусок мяса с таким видом, будто я его испортил.

— Спасибо скажешь за этот рецепт. Все, я побежал.

Уже на пороге вспомнил, что оставил под подушкой тетрадь с воспоминаниями, вернулся, положил ее в рюкзак, который всегда носил с собой.

— Повтори, как они называются? — спросил мама.

— Наг-гет-сы! — крикнул я с порога и рванул на первый автобус.

Июльское утро воскресенья прекрасно в любом городе, будь то Сыктывкар, Москва или Ялта: люди спят, тишина и благодать!

Солнце еще не брызнуло лучами из-за горы, температура воды и воздуха сравнялась, и бриз утих. Ни травинка не шелохнется, не сбросит капли росы, ни листок не вздрогнет.

Заполнив мир грохотом, на конечную понесся пустой «Икарус», забрал пассажиров и сразу же поехал назад. Воскресным утром пассажиры в салоне были специфическими — старушки с сумками, откуда выглядывала зелень: лук, петрушка, укроп. Чуть меньше было женщин с ведерками, где желтели груши. Все это они взяли на рынок — кто-то рассчитывал сдать оптом, кто-то хотел занять за прилавком место получше.

Смотрю на них — вспоминается, как я в Москву ездил. Приколько было, как пойти на рыбалку в незнакомом месте: а не прогонят ли местные, а будет ли клевать?

Теперь надо подумать, как наладить оптовую торговлю, скрипта-то в голове нет, зато есть дельные мысли и опыт взрослого: взять товар, да в курортный город поехать, да прямо на «Победе», с бабушкой и Канальей, который подстрахует, вдруг кто захочет кинуть.

Мысль полетела дальше. Из цепи участников процесса выпало самое важное звено: производитель. Пока еще инфляция бежит трусцой, а не несется вскачь, и людям не сильно задерживают зарплату, можно наладить мелкооптовый сбыт. Потом денег не будет вообще ни у кого, и останется только бартер. Пройдет полгода год, и если хоть какие-то деньги будут на руках, ты — бог. Так вот, когда выйду на солидный объем продаж, надо будет съездить на завод, где тот кофе делают. Больше чем уверен, что они не знают, куда его девать.

Вот был бы мопед, сел бы на него сейчас и доехал на вокзал за полчаса, а не за час с копейками, потратив время на переходы от остановки к остановке и ожидание транспорта.

А так пришлось полчаса ехать до центра. Десять минут — топать к троллейбусной остановке. Еще десять — ждать.

В итоге на вокзал я добрался без пяти семь, увидел голову поезда и рванул по перрону встречать деда.

Он уже стоял в тамбуре, махал рукой. Я разглядел перекинутую через плечо набитую дорожную сумку.

Поезд остановился. Незнакомые проводницы спустили лестницу, дед сошел первым, я пожал его руку, и мы побрели к выходу. Деда чуть шатало после длительного переезда.

— Что ты за смуту навел, — проговорил он. — Зачем менять деньги с такой срочностью?

— Посмотришь, — сказал я.

— Так уже пятый день смотрю.

— Видимо, надо дольше.

Отойдя от толчеи, дед поставил сумку, вдохнул воздух полной грудью и проговорил:

— Родина! Вся сознательная жизнь прошла здесь. Столько теплых моментов! — Он перевел на меня взгляд. — Подрастешь, поймешь, о чем я.

Вспомнился мой первые перенос, как я шел после драки с Зямой и Русей, дышал и не мог надышаться, смотрел и не мог насмотреться и готов был каждое дерево обнимать.

Покидая места, где было хорошо, мы будто хороним в себе что-то, и это что-то держит с ними связь, и воскресает, стоит вернуться, чтобы уже не отпустить.

— Наверное, да, не пойму, — сказал я то, что он ожидал услышать. — Ну что, к нам? Тебя там ждут. Или вы с бабушкой о чем-то другом договорились?

— С Эльзой Марковной мы договорились увидеться во вторник. Паша, ты не возражаешь, если мы сперва пойдем на набережную? Очень хочется окунуться в море. Двадцать лет мечтал попасть в родные места, море прямо зовет. Обещаю долго не плескаться.

— Конечно не возражаю, — улыбнулся я, — воля гостя — закон!

Очень хотелось поделиться бизнес-планом с дедом, ведь он единственный мог оценить идею адекватно и не присвоить ее, но сейчас было не время, и я рассказывал о друзьях, о воющем Яне и купании в ночном море, пока мы не погрузились в троллейбус.

Пока ехали, дед жадно смотрел в окно — на далекие горы, элеваторы, краны, проезжающие мимо пылящие грузовики. И даже этот техноген казался ему родным, и белая пыль, и дым из трубы завода — как и мне поначалу.

Выйдя из троллейбуса, дед рванул в направлении моря, как молодой. Сбавил скорость, когда мы вышли на площадь перед морвокзалом, где раскладывали свой товар торговцы, забивая самые проходные места.

— Как все… изменилось, — проговорил дед.

— Теперь все и везде — стихийный рынок. И улицы, и подземные переходы.

Дед направился к полоске суши, где песок перемешивается с галькой и был удобный заход — на то самое место возле пирса, где Лена Костаки на камнях кормила чаек, но сейчас было часов восемь, и ее излюбленное место пустовало.

Интересно, как она пережила известие, что ее отец — убийца и сутенер?

Плавки я не брал, и, пока дед раздевался, сидел в тени пирса, потому что солнце начинало ощутимо припекать. Ухая и отдуваясь, дед нырнул и погреб брассом. А я среди прогуливающихся отдыхающих заметил фигурку, уж очень похожую на Лену. Сперва подумал — показалось, потому что, если думаешь о ком-то, начинаешь видеть его в прохожих.

Когда фигурка приблизилась, я понял, что это Лена и есть. Она тут постоянно живет, что ли? Как ни приду, все время ее встречаю. Сейчас общаться не очень хотелось, промелькнула мысль спрятаться, но я себя пересилил. Как мне сказали: «Ты сможешь». Значит, буду мочь.

Глупость, конечно, слушать порождение собственной фантазии из сна, но другой зацепки у меня нет. Лена была одета в пышное белое платье. Встала на камнях, глядя в море, налетел ветер, и платье затрепетало, как флаг — ну точно Ассоль в ожидании Грея. Девушка села на плоский камень, подтянув колени к груди.

Я вышел из тени, но она ничего вокруг не замечала, смотрела вдаль. Хлеба у нее с собой не было, она доставала лежащие меж валунов мелкие камешки и бросала в воду. Заметила меня Лена, только когда я стал карабкаться на валуны.

— Привет! — проговорил я, глянул на макушку деда, мелькающую в воде вдалеке. — Ты как?

Она посмотрела как-то сквозь меня, повела плечом.

— Да так.

Я сделал вид, что не в курсе ее проблемы.

— Что случилось?

Она взяла мелкий камешек и бросила в воду.

— Ко мне дед из Москвы приехал, плавает, вон. — Я кивнул на воду. — Не пришиби его.

Лена грустно улыбнулась. Похоже, говорить об отце она не собиралась. Мне, конечно, хотелось ее расспросить, но я не стал. Она-то ни в чем не виновата, до последнего его считала честным бизнесменом. Так мы и сидели молча. Наконец Лена не выдержала, поделилась своим горем:

— Мне предложили забрать документы из училища. Скоро я отсюда уеду.

— Почему?

— Отца посадили.

— А документы при чем? — не сразу понял я.

— Я его дочь. Они не хотят, чтобы имя Костаки позорило их заведение, — равнодушно объяснила она.

— Но ты-то при чем? Тем более сама поступила…

Она скривилась, как от пощечины.

— Я — Костаки. К тому же сама ли — вопрос. Может, отец тихонько заплатил, чтобы меня взяли, а я думала, что это моя заслуга, и гордилась. Но хуже другое. Отца обвиняют в убийстве Леши! Неужели он это сделал из-за меня?

Вот же глупая девчонка!

— Нет, не из-за тебя, — я тоже бросил в воду камешек — побежали круги.

Вот сейчас мы разговариваем — значит ли что-то этот разговор для реальности? Если убедить Лену, что она не виновата, изменит ли это что-то в ее судьбе? То, что Костаки закрыли, уже изменило. Не окажись я в этой реальности, все у нее было бы по-другому.

Я бросил еще камень — и опять круги.

— Откуда ты знаешь? — прошептала она.

— Ты только сразу ответь, готова ли ты принять правду. И я расскажу. Но сперва скажи, что сама думаешь.

— Он мой отец, каким бы он ни был. Мне его жать. И очень хочется верить, что это все поклеп конкурентов! Что его подставили!

— И Лешу он не убивал?

Она вздохнула.

— Из-за меня — мог!

— Так, ладно. Просто поверь, Лешу он убил не из-за тебя, а потому, что тот сильно накосячил. И не своими руками застрелил, а нанял киллера. К остальному ты не готова.

Лена смотрела на меня, вытаращив глаза и открыв рот.

— Откуда ты знаешь?! Как ты можешь говорить с такой уверенностью? — В ее голосе обида смешалась с возмущением. — Он был отличным отцом! Я не верю!

Вспомнился мой отец, никудышный родитель, а человек, выходит, неплохой. И так бывает.

— Среди девочек, которых Леша готовил на продажу в бордели, была моя подруга. Именно поэтому Алексис Костаки не хотел, чтобы Леша знался с его дочерью. Этот парень катался по городам, очаровывал девочек, и, если они подходили, опаивал их и продавал. Моя сестра не подошла, Алиса — вполне, потому что она практически сирота, и никто ее не стал бы искать.

Лена закрыла лицо руками и прошептала:

— И я защищала этого человека! Вот же дура! Господи, как же отец был прав!

И без того большие глаза Лены сделались совсем круглыми. Я коснулся ее плеча.

— Как бы там ни было, ты ни в чем не виновата, держись!

— Леша? Девочек на продажу? Так вот оно что! А в этом обвиняют папу!

Что изменится от того, если я сделаю ее еще более несчастной? Расскажу, что человек, которому она доверяла, которого любила — чудовище? Примет ли она правду? И если да, сможет потом хоть кому-то верить? Если ей так легче, пусть думает, как нравится. Это поможет продержаться на плаву сейчас, а дальше, если захочет — разберется. Не захочет — никто не заставит разбираться.

Дед погреб к берегу, я встал, кивнул на него.

— Мне пора домой.

— Спасибо, — прошептала Лена.

Круги, побежавшие по воде от очередного камня, схлестнулись с волной и растаяли. Это она еще не знает, что сама на собственного отца вывела, сдав Лешу.

— Наверное, мы больше не увидимся, — сказала она с сожалением.

— Земля круглая, — ответил я. — Сил тебе. И удачи!

Как же ей теперь придется тяжело! Интересно, как бы она себя повела, если бы узнала, как все было на самом деле и кто за этим стоит? Проверять, пожалуй, не буду, враги мне ни к чему.

Дед уже растирался полотенцем на берегу.

— Эх, хорошо! Теплая!

— Который час? — спросил я.

Достав часы из кармана сумки, дед ответил:

— Начало десятого. Пожалуй, пора. Нас уже заждались.

Видно было, как ему не хочется отсюда уходить, как он оттягивает время. Но долг есть долг. Мы вскарабкались на бетонную набережную и пошли вдоль стихийных рядов торговцев. Мимо чинно прохаживались приценивающиеся, как наскипидаренные, носились другие покупатели, ошалелые, как с цепи сорвавшиеся. Пожлая женщина нагребала посуду. В одном месте набрала, в другое переместилась. Другая насела на книги. Причем покупали они как-то странно, не присматриваясь и не торгуясь. В воздухе витала напряженная нервозность, нехарактерная для воскресного дня.

— Блузку давайте, — говорила женщина продавщице-старушке. — Что еще есть?

— Размер какой, дочка?

— Вот такой, — женщина указала на себя. — И на девочку восьми лет что-нибудь.

— Так-то мерять надо, — говорила старушка, показывая брюки. — Вдруг не подойдут. Десять тысяч такие.

Покупательница повесила вещи себе на руку, словно их могли забрать.

— Нормально, подгоню по росту. И панамку вон ту.

Мы прошли дальше, туда, где дед продавал пластинки, радиодетали и старинный граммофон. Были бы деньги с собой, взял бы его, вот где раритетище!

Люди все прибывали, и спокойные, и наскипидаренные. Расталкивая всех, к парнишке, торгующим постерами, журналами и значками, пробилась полная блондинка средних лет и что-то горячо зашептала ему на ухо. Я насторожился, прислушался, но слов не разобрал. К нему подошел паренек-покупатель, чем-то поинтересовался, и продавец, что-то спросив у матери или кто она ему, ответил:

— Все, ничего не продается. — И начал собираться.

Никто не придал значения его спешной эвакуации, а у меня возникло предположение, что началось. Неужели эти сволочи объявили об обмене денег в воскресенье, когда закрыты сберкассы и ничего нельзя обменять? Потом, конечно, будет можно, но пока об этом никто не знает. Люди помнят, как у них украли сбережения в девяносто первом, и запаникуют.

Я остановился и, чтобы подтвердить свои догадки, чуть сдал назад под любопытным взглядом деда.

— Что случилось? Начался обмен? — спросил я у женщины.

Она разразилась таким ругательствами, что боцман заплакал бы. А бабушкин пес — взвыл бы от того, что сила великого и могучего слова свернула его уши в трубочку.

— Суки, тридцать пять тысяч!

— Что? — спросил торгующий рядом мужик.

— Обменять можно тридцать пять тысяч, и все! — зычно объявила она. — А остальное — на книжку! То есть прощайте, деньги. Ну не сволочи, не упыри, а?

На нее посыпались вопросы, а мы пошли дальше.

— То, о чем я предупреждал, — сказал я.

— Но это же меньше, чем у многих зарплата, — задумчиво проговорил дед.

— Завтра начнется паника, — предположил я. — Сегодня только к вечеру народ раскачается, эти — самые шустрые и сообразительные.

Мы двинулись по относительно безлюдной улице к рынку, а оттуда — на конечную нашего автобуса. Я напрягал память, в сотый раз пытаясь оживить детали реформы, но она будто прошла мимо меня, я даже не помню, когда мне в руки попала новая купюра. Вот что родители запаниковали и прогорели, в памяти осталось. То, что сказал деду, я просто спрогнозировал, исходя из опыта взрослого. А так ли оно будет на самом деле?

— Как ты узнал? — спросил дед.

— Подслушал, — солгал я.

Камень с плеч свалился. Огромный многотонный камень. Значит, все — правда. Все мои воспоминания и ядерная война. И правда, что мне удавалось сдвигать время на таймере. Но если мыслить логически, я продолжаю менять мир вокруг себя, соответственно, и на таймер повлиять могу. Не каждый же день мне попадать в ту комнату. Вот бы еще внушать мог, как раньше!

— Сволочи, — процедил дед, сжав челюсти, — ну какие же… твари! В воскресенье людям объявить, когда ничего сделать нельзя! Мы же не скоты, ну зачем же так с нами? Как же любить такую страну, когда она с нами — как со скотами? Раз деньги украли, теперь, вот, опять. Хорошо я в долларах держу, а кто — нет? А старики как? Тридцать пять тысяч — вот во сколько нас оценивают.

Тридцать пять серебряников.

— Наша страна больна. Психически нездорова, — заговорил я. — Но она вылечится. Страна это ведь не горстка упырей, это мы все. Вот это все, — раскинул руки я.

Дед потряс головой и усмехнулся:

— Никогда б не подумал, что обрадуюсь тому, что у народа нет денег! Пропадать нечему. Все отняли.

— Не у всех. Полиняют те, кто научился зарабатывать, — сказал я. — Жирок нагуляли? А ну в загон, сейчас мы вам жир пустим вместе с кровушкой.

Дед часто и неровно задышал, поправил ворот футболки, словно он давил.

Мы двинулись мимо рынка по площади, где чинно шла торговля. Не все смотрели новости и слушали радио. Многие отправились на море или дачу и опомнятся только вечером. Кто-то вообще на работе узнает. Самые ушлые паникеры выбежали сейчас, и, пользуясь неведением продавцов, тратили свои гроши.

Я заметил свою армянку. Вот кто точно пострадает, так это она. Куда она потом рубли денет? В Армению свою повезет? Наверняка изворотливые дельцы придумают нелегальную схему обмена, но курс вряд ли будет выгодным, и половину денег придется отдать посредникам.

Интересно, как все пройдет, как отреагируют люди, правильно ли я все рассчитал, опираясь на весьма скудные знания, и получится ли провернуть свою задумку?

Глава 12

Убей свой страх

Я подбежал к своей армянке, дед потопал за мной.

— О, привет, бизнесмен! — улыбнулась она во все тридцать два зуба.

— Добрый день! Давно приехали? — спросил я.

Мой тон ее насторожил, она напряглась.

— Да вот, ночью товар привезли… А что такое?

— Объявили, что будут менять старые деньги на новые.

— Точно? — не поверила она.

— Да, точно, — кивнул я, и дед тоже кивнул.

— И разрешат поменять только тридцать пять тысяч, — продолжил я. — Остальное сгорит. Так что закругляйтесь, меняйте деньги на баксы, покупайте вещи, еду, пока люди не поняли, что происходит, и все не смели.

Армянка побледнела и схватилась за сердце.

— Господи, а я думаю, чего они гребут, как потерпевшие… Где ж я поменяю? Валютчики работают только на прием уж дней пять! Что ж я… Куда ж…

— Вещи. Золото. Что угодно. Мое дело предупредить.

Ее глаза забегали, губы затряслись, она жестом меня подозвала.

— Глянь, какой инжир. Кто ж его купит? Пропадет же весь! — Она сжала виски. — Тебе не нужно, а?

— Ну какой теперь инжир? — развел руками я, но вдруг передумал, вспомнил, что у меня есть тысяча и протянул пятьсот рублей: — А давайте тот, что помягче и точно долго не пролежит.

Она непослушными руками принялась выгребать плоды, роняя их и стискивая, ругаясь по-армянски. Взвесила мне кило двести.

— Спасибо, — поблагодарила она и постучала в салон «москвича», прокричала своему мужу: — Вставай! Тут такое…

Получается, помогая своим, я делаю хуже кому-то незнакомому. Сейчас армянка спустит все деньги, и теперь уже этот кто-то не будет знать, куда их девать. Продавая мелочевку, взятую в Москве, я буду наживаться на чужом горе. Если б не таймер, на который я, возможно, буду влиять, вряд ли об этом задумался бы. А теперь…

Не сделаю ли я хуже?

— И опять мы нищие, — проворчал дед. — Кто-то только вылез, только голову поднял. — Он крутнул кулаками, будто сворачивает кому-то шею. — И опять с нуля.

Мы подошли к пустой остановке с расслабленными пассажирами. Они все еще в оке циклона и не видят, как приближается смерч, не слышат, как перемены играют траурный марш их надеждам. Еще несколько часов — и их захватит, закружит паника и шмякнет об стену.

А кто-то укрылся в бункере неведения, для таких перемены пройдут незаметно.

Как же хорошо, как же благодатно было в будущем!

Нам повезло: рейс не отменили, автобус пришел вовремя, и был он полупустым. Деду даже место досталось, одиночное, возле задней площадки. Я остался стоять, думая, что вот сейчас мы отметим дедов приезд, а потом надо зарабатывать рубли на обмен. Сто тысяч спокойно можно брать. Даже чуть больше, если попросить Леху Каналью.

Но была одна проблема: как только у овец паника, и они начинают метаться, на охоту выходят волки. Одному мне на промысел, на рынок то есть, идти опасно.

Когда на карманные расходы не было совсем, казалось, что сто долларов — великая сумма. Думал, проверну свою задумку — заработаю на стартовый капитал, ведь путь в Москву тогда был закрыт. Теперь же они не казались такими уж критичными, и по морально-этическим соображениям хотелось забить. Но тогда сгорят двадцать штук, которые в товаре. Куда нам столько мыла и носков? А мне нужен мопед.

Дед молчал. Смотрел в окно, и в его зрачках отражались не просто пейзажи — титрами мелькали кадры из прошлого. Он чуть остановку не проехал, пришлось тронуть его за плечо.

— Деда, нам выходить.

Он перекинул сумку через плечо. Выйдя, огляделся — будто погладил взглядом горы, помеченную зеленью речку, сейчас превратившуюся в ручей, крыши домов и заборов, серого кота, перебегающего дорогу.

— Где вы жили с бабушкой и отцом? — спросил я.

Он указал на наш дом:

— Этого дома еще не было. В двухэтажном общежитии недалеко от моря.

«Где живет Алиса», — догадался я.

— А мы живем именно в этом.

— Хороший дом, — кивнул дед, поправил сумку тяжелую сумку с кофе и его вещами, и мы пошли.

Когда поднялись по лестнице на наш этаж, дверь отворилась прямо перед нами — все уже заждались. В квартире пахло мясом, а значит — праздником. Думал, мама выйдет свекра хлебом-солью встречать, но нет, она торопливо с ним поздоровалась, уставилась на меня и воскликнула:

— Ты был прав!

Я аж опешил, но вопрос задать не успел, она добавила:

— Меняют деньги!

Вспомнились детали этого дня в той несвершившейся жизни: кто-то забежал в гости и возопил, что все пропало, деньги сгорают! Обманывают и обирают! И мать с одобрения отца побежала тратить накопления — те самые, отложенные на телевизор, потому что накануне и она, и отец получили зарплаты и не укладывались в лимит. Потом он долго долбал мать, что-де зря все спустила, вон сколько теперь можно обменять! А сколько именно — не помню. Значит, точно больше тридцати пять. Пятьдесят? Больше?

Советский Союз распался, но остались советские люди, которые не успели перестроиться, не научились хитрить и изворачиваться. Никто тогда не догадался, что был выход и даже когда лимит превышен. Не помню, что тогда купила мама, что-то ненужное и бесполезное, и о телеке пришлось забыть.

Теперь у нас все совсем по-другому.

Борис утащил деда показывать свои художества и аж слюной брызгал от восторга, что наконец нашелся истинный ценитель. Наташка пошла с ними, а мы остались с мамой наедине.

— Как хорошо, что у нас все в долларах! Какой ты молодец! — получил материнское одобрение я.

А вот к тому, что мама меня хвалит, я еще не привык.

— Теперь все и всегда надо держать в долларах, — сказал я и сразу озвучил планы: — Мама, сейчас мы позавтракаем, и я поеду на рынок продавать то, что в пакетах.

— Зачем? — округлила глаза она.

Я пожал плечами:

— Умножу вложенное в четыре раза, а ты обменяешь то, что я заработаю. И бабушка обменяет. И дед, когда вернется в Москву.

Мама побледнела и чуть в обморок не упала.

— Я? Менять?

— Ну не я же, у меня даже паспорта нет! — развел руками я.

— Но это ж нужен паспорт и… в очереди толкаться. Ты не представляешь, какие там очереди!

— До какого числа можно менять? — уточнил я.

— До седьмого…

— Вот в августе и пойдешь! И очереди рассосутся.

У нее было такое лицо, будто она не о своем достатке заботится, а я ее заставляю чистить чужой уличный сортир бесплатно: возмущение, растерянность, страх… Блин, твой малолетний ребенок семью содержит! Да хоть пальцем ты шевельни! «У меня лапки, я не могу и не буду пытаться. Пусть придет кто-нибудь сильный и позаботится обо мне!»

И ведь придет, и позаботится, но — о себе. Выпотрошит и выбросит.

Как меня такое всегда возмущало! Не помогать таким хотелось, а еще больше наказывать.

И вдруг дошло, что таких вот людей — огромнейший процент. А что скажут? Как бы не случилось чего! Да ты что, брось, все равно ничего не получится. И если взять их и подвести к бездне, им проще разбиться, чем драться с палачом.

Я сам недавно был таким наростом биомассы: спрятать голову в песок, найти себе оправдание, просимулировать… Накатывает апатия, тело сковывает страх. Так хочется предоставить себя тихим водам течения, плыть и мечтать, как завтра все само разрулится и станет хорошо, или послезавтра, но обязательно станет. Главное глазки не открывать и не видеть, в какое гниющее болото тебя принесло.

Не знаю, в какой момент я открыл глаза на краю бездны и стал драться, и скинул туда палача — свой страх. Но что, если не у всех есть силы бороться, и это мне так повезло: желание меняться и менять щедро отсыпали при рождении? А других просто обделили.

Или я сам вырастил умение стоять за свои интересы?

Не суть. Суть — что я никого не повезу на своем горбу, со мной рядом останется тот, кто готов помогать. Он и разделит успех, и будет процветать вместе со мной, а кто-то будет симулировать жизнь и думать, что живет.

Мама промолчала, я тоже не стал повышать голос и давить. Придет время — никуда не денется, все обменяет, потому что деньги жалко будет выбрасывать. Вот только кого взять с собой на дело? Точно не маму, ей и слышать о таком не надо — в позу встанет. Наташку?

Нет — деда, он надежный и проверенный боевой товарищ.

— Я наггетсы пожарила, — похвасталась мама. — И правда вкусные получились! Так просто! И чего раньше не делала?

Потому что ты не подписана на многочисленные кулинарные паблики в интернете, а нынешние кулинарные книги напоминают пособие: «Как поиздеваться над домохозяйками и вызвать у них желание покончить с собой от чувства неполноценности».

«Возьмите рябчика-девственника, три кубика ананаса по 0.15 граммов и брокколи», «300 граммов семги, долька лимона и бурый рис» и дальше в таком же ключе. Какой рябчик, какая семга, кога в магазинах только килька в томате, и то не всегда.

И где им искать новые рецепты? Может, есть, конечно, такие книги и журналы… Да наверняка есть, просто не до того. Тут бы слепить ужин из того, что есть.

Стол полнился деликатесами: наггетсы, томатная паста, отбивные, размороженная и пожаренная ставрида (как она мне надоела, глаза бы не глядели), огурцы, помидоры, кабачки, кабачковая икра, кабачковые оладьи, яйца, толченые с сыром и чесноком — так называемая еврейская закуска.

— Господа, — крикнул я из кухни, — просим к столу!

Стол был маленьким, как и кухня, за ним комфортно рассесться можно было лишь вчетвером, нас в семье пятеро, и все время кто-то оказывался лишним и садился в Наташкино кресло-кровать. Но если праздник, теснились, бились локтями, зато — крепкая семья, все вместе!

Так и сейчас у стола пять табуреток, но ведь, если кто-то пообедает рядом, за столиком кухонного гарнитура, никто не будет мучиться. Пусть этим героем, который пожертвует собой, стану я.

Сам же я шагнул в детскую, показал деду жестом, задержись, мол. Он кивнул, остановился. Подождав, пока брат с сестрой уйдут, я прошептал:

— Я понимаю, ты устал с дороги. Когда отдохнешь, часа в три дня, составишь мне компанию на рынке?

— Зачем тебе туда? — удивился он.

— Повезу мелочь продавать втридорога.

— Так а зачем, когда меняют-то мало денег?

— Потом разрешат менять больше, — уверил я, — а сроки продлят.

Дед покачал головой.

— И в кого ты такой пронырливый?

— Так что? — спросил я деда и покосился на маму, выглянувшую в дверной проем.

— Мы их ждем, — улыбнулась она, — а они тут заговоры плетут! Дети слюной весь пол закапали.

— Можешь на меня рассчитывать. — Дед положил мне руку на плечо и сказал маме: — Уже идем.

Я пожертвовал собой и уселся отдельно, чтобы никто не теснился.

О, мое тело испытывало гастрономический оргазм, потому что такой вкусной еды у нас отродясь не бывало, а мой разум и не такое видывал на шведских столах отелей премиум-класса. Брат и сестра уминали за обе щеки и молчали, а дед все нахваливал мамин кулинарный талант и говорил, что наггетсы лучше, чем в Макдональдсе. Они первыми и улетели.

Дед же налегал на ставриду, говорил:

— Это вкус моей молодости! Сколько мы ее перетаскали!

— Дед, — потянул его за рукав Борис, — а мы — ведрами! Реально! И продавали!

— Молодцы какие, — улыбнулся он.

— Это Павел придумал, — сказала Наташка. — Он сам снасти плетет, прикинь?

— Кто бы сомневался! — Дед взял салат со стола, похлопал меня по спине. — Паш, мне кажется, тебе хочется отведать национальное блюдо, еврейскую закуску.

Я рассмеялся, следом — мама и Наташа, Борис не понял, но уточнять не стал.

— Спасибо, но таки мне больше нгавится фагшмак, — отшутился я с одесским акцентом, а сам подумал, что мамина бабушка, Эльза Марковна, таки да.

По вере она вроде православная — у нее иконы в доме, девичья фамилия… Епифанова — это ж фамилия мужа. Да какая разница, главное, что человек хороший.

Русские, евреи, татары — кто я? Интересно, мать отца кем была по национальности? Деда спрашивать я не стал, вдруг эта тема ему неприятна, и он винит себя в ее смерти.

Из-за стола все не встали — выкатились. Деду застелили Наташкину кровать в изолированной комнате, чтобы ему никто не мешал. Сестра зазвенела посудой в кухне, а я потащил пакеты с мылом и трусами проводить инвентаризацию. Мыло было двух видов: детское и хозяйственное, а трусы — семейки в клеточку и белые на толстых теток. Закралась мысль, что, если меня с таким товаром увидят одноклассники, позора потом не оберешься. Я попытался ее отогнать, но оно прочно обосновалась, как та ворона, сидела на дереве и каркала: «Позор! Позор!»

Вот нафига я те трусы нагреб? Лучше бы носков взял. Потому что последние были, и отдавали их за три копейки, то есть двести пятьдесят рублей. Я огляделся. Хотелось их просто заныкать, типа не нашел пакет с ними. Уже встал и поволок к шкафу, как вдруг остановился и понял, что трусы заставили меня трусить. Просто по-детски дрожать, как перед ночной бабайкой. А это — испытание. Тест на взрослость. Смогу — не смогу?

Я вернулся на место, решив пройти путь до конца.

Мыло мы покупали по сто рублей, пакован — двадцать четыре штуки. Еще где-то капроновые колготки, двадцать четыре штуки в квадратных коробочках без опознавательных знаков.

Пакет с колготками я нашел в шкафу изрядно похудевшим — мама и Наташка взяли себе восемь штук. Итого всего шестнадцать коробочек. Еще носки мужские черные, двадцать четыре штуки по сто двести рублей.

Я вырвал лист из тетради, в которой писал про будущее, начертил таблицу, внес количество товара, закупочную цену. Умножаем на пять, получается сто двадцать одна тысяча, минус вложенное — без малого сто долларов. Простому человеку два месяца работать, маме — три. Стоит оно нескольких часов позора?

К тому же товар не бестолковый, это не бус набрать или ткани завалящей. Колготки и носки у нас на рынке примерно столько же стоят, сколько я за них попрошу, ну, может.

В комнату вошла мама, увидела, что я над златом чахну, и прошептала:

— Все-таки решил ехать?

— Да. Вот это все — сто баксов чистыми. Принесу рублями, а там хочешь — меняй, не хочешь — на растопку пусти.

— Ты в своем уме? Какая растопка! Конечно поменяю!

Как быстро она мнение поменяла, замотивированная материально.

— С тобой поехать, подстраховать? Увидят, что мальчик один — и отнимут товар. Они ж как безумные носиться будут!

— Будут, — кивнул я. — Поэтому со мной поедет дедушка, когда выспится.

Вне зависимости от реальности и масштаба угрозы, паникеры будут носиться и опустошать прилавки, а кто-то — на них зарабатывать. Но, чтобы не быть совсем уж сволочью, я попросил у Бориса трафарет и написал на картонке:

«Чтобы избежать необоснованных трат, рекомендуем сегодня воздержаться от покупок».

— А это зачем? — мама кивнула на трафарет.

— Для очистки совести, — ответил я и принялся раскладывать товар по пакетам, все более и более наполняясь нежеланием торговать трусами.

Позор-то какой. Посмешище просто! Воображение нарисовало, как стою я, а мимо проходит язва Баранова и, естественно, все видит, поднимает меня на смех. Или не Баранова, а Райко с Кабановым, наши мажоры. Или тот же Андрей, получивший от меня люлей.

Взрослые мысли разлетелись и не стремились показываться.

В самом деле, у нас и так есть пятьсот баксов, еще столько же в кофе — зачем позориться? Да и на паникерах наживаться нехорошо. Но другая часть меня уверяла, что паникеры все равно спустят деньги, причем на что-то более бесполезное, потому что в магазинах пусто, а все челноки прекратят торговлю, они ведь не дураки. А так за день — мопед! Еще и пачку кофе можно прихватить, толкнуть за двадцать пять тысяч, утроить заработок.

Мама с минуту простояла, молча за мной наблюдая, и ушла на кухню. Как же хотелось сунуть голову в песок! Вот есть взрослые, пусть они и занимаются взрослыми делами, а мы пойдем выгуливать деда и есть мороженое!

Но морковкой перед осликом маячил мопед, я сказал себе: «Нет, трусам меня не остановить!»

Мне же сказали, что я смогу, вот и буду мочь! Тем более уже ввязался. Ну почему эти сомнения вылезли именно сейчас? Было же все хорошо.

«Бери и делай, — твердил себе я, запихивая носки в пакет, черный с полосками. — Просто бери и делай. Лучше, чем ты сам, никто не сделает. Ты же видишь, какие люди пугливые?»

Я вырвал из тетради еще один лист, уселся за стол, карандашом нарисовал трясущегося рахита. Нет, не то. Перевернул листок, изобразил мышь, которая отбрасывает огромную страшную рогатую и когтистую тень, а в стороне — трясущегося рахита. Вот теперь — то!

Черным фломастером поверх рисунка вывел огромные буквы: «Kill your fear», то ест убей свой страх. Почему-то казалось, что по-английски слова звучат, как заговор. Как если демон не знает твоего имени, то не имеет над тобой власти.

По телу будто бы пробежала волна, словно резко распахнули окно, и в квартиру ворвался теплый влажный воздух. Я обернулся. Все было по-прежнему: открыта только форточка, в гости никто не пришел. Но ощущение неприятное, щекотное. Словно время замедлилось или как это…

Пространственно-временной континуум поменял структуру.

Или мне просто кажется, я хочу верить и ищу подтверждения?

Примерно в течение месяца станет ясно, могу ли я как-то менять ситуацию, а пока остается только ждать. И мочь.

Глава 13

И волки… и овцы…

На рынок мы с дедом приехали в начале четвертого. Думал, все торговцы разбегутся, но некоторые оптовики остались, в том числе моя армянка, ее машину облепили покупатели, как муравьи — кусок сахара. Рисковая женщина! Она же иностранка, как думает менять такую массу денег?

Или придумали схему обмена с участием посредников? Скоро узнаем.

Пока я стоял с пакетами, дед прошелся по окрестностям, нашел два разломанных деревянных ящика, поставил один на другой и накрыл клеенкой. Воровато озираясь, к нам подошел нервный типок в олимпийке не по сезону, распахнул ее, будто эксгибиционист. На его груди была табличка: «Куплю рубли». Ага, ясно, почему армянка осталась. Заломила цену на инжир, чтобы он не пропал, а потом вот у этого обменяет.

— Да ну! — воскликнул я и спросил: — Какой курс?

— Пять тыщ за один бакс…

— Ни хрена себе! В пять раз выше! — не сдержался я.

Тип скосил глаза, застегнул олимпийку и зашагал прочь. Вскоре я понял, что он скрывался от коротко стриженных качков в майках и спортивках, которые шли за ним, все ускоряя шаг. Обернувшись, дурачок, топчущий чужую поляну, рванул вдоль административного здания и во двор, двое побежали за ним.

Не успели мы начать раскладывать товар, как перед нами замерли две угрюмые женщины лет пятидесяти, толстая и тонкая.

— Что у вас? — спросила та, что потолще.

Прежде, чем ответить, я прикрепил предупреждение, что писал через трафарет, указал на него.

— Носки, мыло, колготки капроновые.

Сказать «трусы» язык не повернулся, и дед просто выложил их на прилавок. Худая тетка сразу же схватила белые женские.

— Почем?

— Тысяча двести.

Я думал, они будут возмущаться, что дорого, но куда там! Толстая вызверилась на худую:

— Куда потащила? Это мой размер!

— Вам сколько? — обратился дед к обеим, разделил товар на две части. — Есть пять вам и вам.

Глядя друг на друга волком, женщины полезли за деньгами: худая достала их из старинной сумочки, толстая сунула руку под кофту и долго там шарила.

Пока она была занята, худая спросила:

— А колготки?

Они как раз появились на прилавке.

— Две пятьсот, — ответил я.

— Мне пять!

— И мне, — гаркнула толстая, которая все не могла распотрошить схрон, обустроенный под необъятной грудью.

Потратив деньги, худая удалилась, и на ее лице читалось облегчение. Нашла куда потратить деньги, которые в ее воображении завтра могут превратиться в фантики. И как винить в неадекватности людей, которых столько раз обманывали?

Сообразив, что добывание денег из-под груди может затянуться, дед отложил заказ в сторону, потому что на прилавок уже напирали, я подпер ящики своим телом, чтобы их не повалили, быстренько убрал носки и колготки, потому что к ним уже потянулись загребущие ручки, а вокруг нас образовался рой. Поди разбери, кто что взял. Пришлось устраивать аукцион. Я понял, что есть спрос и не мелочился, достал шесть носков и объявил, указывая на написанное:

— Гражданки, обращаю внимание, что ваше решение потратить деньги может быть преждевременным.

— Не засирай мозги, мальчик! — просипела женщина в мини, похожая на проститутку, с прессом рублей в руках. — Че у тебя?

— Носки мужские сорокового размера, шесть штук в упаковке. Шесть тысяч за все, — проговорил я.

— А че так дорого? — крикнул кто-то сзади.

— Беру! — путана протянула деньги.

— Семь! — пропищала всклокоченная маленькая женщина азиатской наружности.

Отдав носки, я достал следующие шесть пар для азиатки и молча выложил семейки.

— Еще есть носки. Кому по семь? — Протянулись три руки с деньгами.

Так ушли носки, потом — мужские трусы по тысяче триста, а толпа, желающая потратить деньги, не иссякала, и когда появились колготки, которых осталось всего шесть штук, они продались буквально с молотка аж за 3500. Причем две тетки из-за них едва не подрались: та, которой они не достались, стала толкать девушку, взявшую аж две коробочки. Той пришлось чуть ли не убегать.

Драка в очереди, говорят, — обычное дело. И в сытые времена случались, но я такое видел впервые. И главное — паникуют одни женщины.

Вот все и продалось, и никакого позора. Товар размели буквально за десять минут, дед дольше ящики искал и сооружал стол. Я снял с ящиков клеенку, начал ее сворачивать, и тут из-за спины донеслось:

— Кто вам разрешил тут торговать?

Мы с дедом повернули головы. Позади стояли те самые быки, что погнались за эксгибиционистом-валютчиком.

Быки были, как двое из ларца, только не веселые, а с глазами холодными и злыми, как у голодных животных. По спине прокатилась волна жара. В горле пересохло, а слюна стала вязкой. Дед попытался сторговаться:

— Сколько стоит аренда места?

— Аренда места — там, — бык указал на ворота рынка и встряхнул рукой, глянул на покрасневшие костяшки. — Это место наше.

— Сколько? — повторил дед.

Быки переглянулись, и тот, что постарше, с массивной челюстью, прошипел:

— Слышь, отец, базарить раньше надо было. Поздняк метаться. Ты сюда пришел, чтобы нас нае… наколоть, так что…

Я понял: что бы дед ни сказал, они отберут все, потому что так решили. Если начнет возмущаться, они ему зубы выбьют. Но можно было кое-что попробовать. Авось прокатит.

— Нам Павел разрешил, — прохрипел я, и они вдвоем на меня уставились.

— Слышь, баклан, шо ты нам тут свистишь. Какой Павел?

— Валютчик. Там, на ступенях стоит, у входа.

Быки переглянулись. Их микроскопических мозгов хватило, чтобы понять: если я знаю имя валютчика, то, может, и не вру. Но жадность пересилила здравый смысл.

— Завали хлебало, баклан, — рыкнул второй, а то мы его тебе сами…

— Проблем хотите? — прошипел я, пятясь. — Если с ним что-то случится, вам звездец, поняли?

Я рванул на рынок.

— Стоять? Куда пошел? Отдай бабло!

— К Павлу! — крикнул я на бегу.

Ввинтился в толпу у входа. Выбивая сумку из рук женщины, побежал сквозь рынок к выходу. Как там дед? Вняли ли эти уроды? На месте ли валютчик? Если нет, это будет попадалово. Если да — впишется ли за меня? Его ли эти торпеды? Выше ли он в криминальной иерархии?

Ровно мне под ноги старушка сунула тележку, я налетел на нее, перевернул — рассыпались по проходу зеленые яблоки, а я на них прокатился вперед. Не чувствуя боли, поднялся и побежал дальше.

Овощные ряды. Пустые — где торговали одеждой. Выход. Ступени.

Заполошно дыша, я завертел головой, но не обнаружил валютчика на месте и запаниковал. Что делать? Бежать спасать деда, отдав все деньги? Черт, черт, черт!

— Привет, тезка! — бодрым голом сказали за спиной, я аж подпрыгнул.

Валютчик Павел смотрел на меня лучистыми глазами и улыбался.

— Век тебе благодарен буду, малой…

— Мне нужна помощь, — выпалил я, — там торпеды на моего деда наехали! Быстрее!

Валютчик быстро сообразил, кивнул лысому напарнику и рванул за мной. Он не шествовал степенно, а именно летел, расшвыривая прохожих и заранее объявляя:

— Всем разойтись! Дор-рогу! — Его вкрадчивый голос стал командирским и жестким.

Только бы с дедом все было в порядке! Никогда себе не прощу, что…

Мы выбежали из рынка, и я опешил: покупателей на площади поубавилось. Отойдя подальше, они наблюдали, как пожилой мужчина держит под прицелом двух амбалов, а те пятятся, недоуменно переглядываясь.

— Этот? — усмехнулся Павел, сбавляя шаг и кивая на деда.

Мне даже неловко стало за то, что я представил деда беспомощным стариком. Он же офицер милиции, который пошел против системы! Но о том, что он носит при себе пистолет, я узнал только сейчас.

— Тёма, что за кипеш? — обратился валютчик к главному быку.

Как ни странно, лидером оказался мужик похудее, а не здоровенный с квадратной челюстью.

Дед посмотрел на меня, на валютчика и опустил пистолет.

— Так это наши? — растерянно забормотал бычок Тема.

— Я ему говорил! — сказал я.

Дед задрал рубаху, сунул пистолет в набедренную кобуру, неразличимую под темной тканью и выпирающей барсеткой.

— Что ж ты, Тема, не слушаешь, когда говорят? — с упреком спросил валютчик, и бык стал похож…

Провинившихся собак видел, котов — тоже. Теперь увидел провинившихся быков, старающихся втянуть шеи и притвориться ветошью.

— Так не предупреждали, — развел руками лидер.

Валютчик ничего не сказал, перевел взгляд на деда и представился:

— Павел.

— Шевкет, — дед пожал руку.

— Родной? — спросил валютчик.

— И единственный, — кивком подтвердил я.

— Что вы тут делали? Торговали? — поинтересовался валютчик, когда быки ушли.

— Да. Завалявшуюся мелочевку привези. Трусы, носки, мыло. — Я кивнул на пакеты, которые собирал дед. — Немного совсем было.

— Ясно.

— А вы что, тоже работаете? Как потом же менять столько…

Он подмигнул.

— Наверное, так же, как это собрался делать ты. В следующий раз просто на рынок идите. Еще раз спасибо. — Он припечатал пятерню к моей спине. — Мне пора.

Валютчик уже развернулся, собираясь уходить, но обернулся и уронил:

— Зайдешь потом ко мне?

— Позвольте поинтересоваться, зачем? — строго спросил дед.

Валютчик просто улыбнулся в ответ и ничего не сказал, направился ко входу на рынок.

— Отойдем, — процедил дед и потащил меня с кишащей покупателями площади.

Отвел к плитам, где я кормил беспризорников, и прошипел, прищурившись:

— Ты рехнулся? С криминалом связался?! Что у тебя с ним за дела?!

— Это валютчик, — честно ответил я. — Я у него меняю деньги, и весь рынок у него меняет, — вспомнил я про то, что они собирали доллары какой-то Таньке. — И кофе сбываю — ему. Он вроде нормальный…

— Именно что — вроде! Хоть не говорил, где берешь кофе?

— В Ростове, — улыбнулся я.

— Все у тебя просто, — проворчал дед. — Вот вычислит, где живешь, сделает наводку, и хату вынесут!

Вспомнилось, что бывших ментов не бывает, вот из деда и полез мент, который всех подозревает и во всех видит преступников. Может, так и правильно. Но опыт прошлой жизни подсказывал, что, сколько ни стели солому, все равно упадешь там, где ее нет, да мордой в асфальт.

— Но он же помог? — хрипнул я, глядя на руки: вроде не трясутся. — Помог. Не будь у меня с ним нормальных отношений, что бы ты делал? Завалил бы быков?

— Да они уже в штаны навалили.

Он оперся на плиту и потер поясницу.

— Ты меня осуждаешь? — спросил я.

Дед посмотрел уже без злости, мотнул головой.

— Предостерегаю. Вотрется в доверие, разведет как маленького. Хотя…

— Я и есть маленький, — пришлось поделиться взрослыми мыслями. — Он тоже человек. Все люди, кроме Костаки и быков. Но даже такие могут быть любящими отцами и мужьями. Валютчик опекает маленького, вот и все. Он видит во мне себя, может же такое быть? Иногда банан это просто банан, и он ни на что не намекает.

— Хочешь мира — готовься к войне, — проворчал дед.

— Нельзя всю жизнь готовиться к войне. Становишься ее заложником. Нужно научиться терять и отпускать. Паникеры, вон, готовятся, и теряют кучу денег. Мы еще дешево все продали.

Дед рассмеялся — сперва горько, но его смех становился все более азартным, я сам невольно заулыбался. Наконец он сказал:

— Яйцо яйца учит меня жизни! И ведь грамотно как учит! Откуда ты это взял? Где прочитал?

Не говорить же ему о своем прежнем опыте, когда я всю жизнь готовился к войне, терял женщин, не умея доверять им и принимать их, и в конце концов война меня и прикончила.

— Придумал, наверное, — пожал плечами я и перевел тему: — Давай сходим к Павлу вдвоем, если ты обо мне переживаешь. Он не бандит, я видел, как он гопников гонял, чтобы они за людьми не увязались. Но прежде — пересчитаем прибыль. Где? Опять в туалет идти? Он тут такой, что глаза вытекают.

— Давай тут, — сказал он, — кому нужны те фантики? Все, вон, хотят от них избавиться.

— Давай лучше уйдем, ты пистолет засветил, вдруг кто ментов вызвал, оно тебе надо?

— И правда ведь. Совершенно не надо.

Мы решили обойти рынок, но я вспомнил о месте, где меня ждал Ян, и повел деда туда. Мы уселись на бордюр в тени деревьев и принялись считать деньги. Не отрываясь от процесса, дед говорил:

— Я ведь знаю, как устроена эта система: бандиты, валютчики, торпеды, гопота. Раньше валютчиков сажали на приличные сроки, а теперь вот, пожалуйста! Элита, мать твою! — Он сплюнул на землю. — Сам спекулянтом стал. Тебе с Олей помочь хотел и втянулся. — Еще один плевок. — Даже удовольствие стал получать, азарт.

— Ты посвятил жизнь системе, система тебя предала, — сказал я, разложив деньги по номиналу, — ничего постыдного нет в том, что мы делаем. Мы не воруем, не предаем и не подставляем. Просто думаем головой.

Дед, видимо, решил излить мне душу.

— Понимаешь, я ведь всегда боролся с такими. Презирал, выслеживал, загонял. Это как презирать проституток, а потом…

— Сказал тоже. Лучше скажи: презирал академиков, а потом сам таким стал. Мы — адепты финансовой комбинаторики. Маги, материализующие деньги из эфира.

Он снова засмеялся, покосился на меня.

— Что ты, кто ты? Как ты вырос в… такое в этом селе?

Наверное, я его напугал формулировками, надо бы поаккуратнее. Но интересно наблюдать за реакцией взрослых.

— Не знаю. Но ведь хорошо же! У меня шестьдесят девять.

— Сорок пять, — ответил дед. — Итого за вычетом мелочи, что была на сдачу, примерно сто десять. А вложили мы сколько, не помнишь?

— Двадцать шесть, — ответил я, и дед присвистнул. — Люди два месяца за такие деньги работают.

— Вот и я о том же, а мы заработали их за три часа с учетом пути. Жаль, что поменять можно так мало. Мы еле укладываемся.

Я разделил деньги пополам и половину сложил в рюкзак, дед протянул мне свои, но я мотнул головой.

— Пусть будут в разных местах. — Я встал с бордюра, отряхнув пятую точку. — Ты со мной к валютчику?

Дед тоже встал, и мы пошли. Он решил меня просветить:

— Валютчиком не становятся люди с улицы. Тот парень — он либо чей-то родственник, либо очень умный и хитрый. Сейчас любой рынок под какой-то преступной группировкой, и заниматься валютой позволено далеко не всем. Выше валютчиков только главари группировок, которым те платят.

— То есть ты считаешь, что Павел — бандитский родственник? Думаешь, он не мог сам добиться?

— Мог. Но для этого надо много заплатить или чем-то заинтересовать. Или изначально ошиваться рядом с ними. Понимаешь, к чему я?

— Конечно. Значит, торпеды ему не подчиняются?

— Нет. Они его оберегают, как и торговцев на площади, которые им регулярно отстегивают, — от конкурентов. А тут увидели нас, легкую добычу, явно с деньгами, решили ограбить.

— Ясно.

— То есть валютчики — не то чтобы бандиты, они даже с милицией сотрудничают по мелочи: домушника поймать, краденое найти, все же им несут. Но если кем-то из клиентов заинтересуется его босс — сдаст с потрохами. Пока ты ему интересен скорее как забавный экспонат, но…

— Понял, — кивнул я. — Если денег появится больше, все через него пропускать не стоит.

— Вот, елки-палки, менеджер! — покачал головой дед.

— Ты так говоришь, будто это что-то плохое.

Валютчик был на своем месте, облепленный желающими поменять деньги. Они штурмовали его, как сберкассу, но, похоже, получали от ворот поворот.

Если он с бандюками вась-вась, то ему нетрудно перевести старые деньги в новые через подставных лиц. Если сам по себе, будет сложнее, но тоже вполне осуществимо. Итого десятки, если не сотни тысяч из ничего.

Когда мы подошли, он разогнал всех страждущих, убрал таблички.

— Хотите обменять выручку по официальному курсу? — предложил он. — Доллар — тысяча. Не люблю оставаться в долгу.

Причем разговаривал валютчик не со мной, а с дедом — думал, что это он вырастил из меня проныру. Что ж, подыграю.

— Это ведь вы попросили Павла меня предупредить? — закинул удочку валютчик.

Раскосые глаза деда стали круглыми, он бросил на меня быстрый взгляд.

— Давайте поговорим в более спокойной обстановке, — предложил валютчик. — Кстати, кофе будет? А то мой закончился.

— В другой раз, Павел, — пообещал дед. — Спасибо.

Я сжал предплечье деда.

— Давай стольник поменяем, чтобы не толкаться в очередях? Только мелкими купюрами.

— Отлично натаскали, — валютчик сделал паузу, подчеркивая, что не верит в наше родство, — Шевкет…

— Эдемович. Павел, я приехал на несколько дней к внукам, так что вынужден вам отказать.

Мы обменяли рубли на доллары, получили полтинник и десятки и отправились домой. Пока шли, дед спросил:

— На что деньги потратишь?

— Эти — на мопед. А так есть интересная задумка, как начать зарабатывать по-серьезному. — Я смолк, пропуская бритоголового подозрительного парня. — Поговорим, когда будем одни. Но не дома, Наташе с Борисом не надо слышать, какие суммы будут в обороте, начнут болтать, и найдутся желающие пощупать наши карманы.

— Деньги любят тишину, — согласился дед.

Практически молча мы доехали до поселка, вышли в центре и направились не домой, а к морю мимо пустыря. Ни я, ни дед не взяли плавок, потому уселись на мысу в тени обрыва, я вырвал еще один лист и прежде, чем расписывать суммы, рассказал план, как организовать доставку вещей и продуктов по точкам.

— Товар надо искать редкий, как наш кофе, и прямо на предприятиях.

Дед потер переносицу и глубоко задумался, пока он размышлял, я расписал прибыль с кофе и заключил:

— Но нужна силовая поддержка, потому что меня одного уже хотели ограбить.

— Нужно хорошенько это обдумать, — сказал дед. — С наскока такие вещи не решаются.

— Полностью согласен. У нас и денег таких пока нет. Так, по мелочи трепыхаемся.

Он хмыкнул и побрел к дому. Уже когда прошли полпути, дед все-таки решился и сказал:

— Я очень хотел бы увидеть Рамазана… Романа. Неважно. Сына.

— И мне бы хотелось, чтобы вы помирились, — вздохнул я, — но он очень зол на тебя. Ну просто очень! Не знаю, насколько это хорошая идея. Ты считаешь, что виноват перед ним? Только честно.

Дед поджал губы и стал зеленым.

— Да… Нет. Я дождался, пока он повзрослеет, и только тогда ушел из семьи. Потому что остыл к жене. Это как… — Дед махнул рукой, типа ты все равно не поймешь.

И снова ему не объяснить, что я понимаю, потому что сам горел. А когда знаешь, как это — летать, на меньшее уже не согласен. Получается симуляция жизни, семьи, отношений, где никто не счастлив. Болото, когда захлебываешься во лжи, это было для меня пыткой. В общем, я не умел лгать тем, кто рядом, и неважно, кто это, женщины или друзья.

— Я могу дать тебе телефон его новой жены. Она рассудительная… Хотя нет. Анна сперва ему расскажет, и будет еще хуже. Надо подумать.

Домой мы пришли в начале седьмого. Никто никуда не уходил, ждали нас, облепили, забросали вопросами — что, мол, и как. Отвечал в основном дед, я уселся на кровать, привалился к стене и закрыл глаза. Нет, я стек на кровать желеобразной массой, потому что день меня выпотрошил, ноги не держали и стали словно пластилиновыми.

Первое мое такое приключение — с наездом, пистолетом… Бр-р-р!

А ведь, если бы не предупредил тогда валютчика, он бы вряд ли за меня вписался. Собравшись с силами, я повернулся к маме, присевшей рядом, и прохрипел:

— У меня отличные новости для тебя, ма. Тебе не придется стоять в очередях в сберкассу. — Все так же полулежа и опершись на стену, я притянул к себе рюкзак, достал десять долларов и отдал ей. — Мы все обменяли.

Мама покрутила в руках деньги, не веря своим глазам.

Поужинав, все пошли на море, а я не смог подняться. Слишком много всего случилось. Когда клацнула, закрываясь, дверь, я уткнулся лицом в подушку и сразу вырубился.

И очутился внутри белого куба. Внутри того самого белого куба, с плоским экраном на стене! Внизу на таймере вспыхнули цифры: 13.01.2026.

Нахлынула радость, потом — паника. «Только не обратный отсчет!»

Глава 14

Следи за собой

Я так ждал этого момента, но меня парализовало от ужаса, ведь в прошлый раз все закончилось изъятием. Время тоже будто бы замерло, и мысли проносились, словно облака — при быстрой перемотке видео. Память не отдам, она нужна мне!

Проступило изображение на экране: люди, дома, инверсионный след… И вдруг он поблек, цифры ожили и начали крутиться с бешеной скоростью, я сразу и не понял, вперед или назад…

Вперед!

Но что я такого особенного сделал?

Помог Яну влиться в коллектив? Показал друзьям светящееся море? Помирился с Рамилем и простил его? Предупредил валютчика? Предупредил армянку? Продал кучу барахла женщинам, обезумившим от паники?

Есть игра, когда ищешь спрятанный предмет, а тот, кто его спрятал, говорит «холодно» или «тепло», а если находишь — «горячо». Так вот сейчас от моих предположений было прохладно, я это чувствовал.

Или все это в совокупности? Нет?

Я перевел взгляд на экран, где кадры мелькали с такой скоростью, что превратились в неразличимое месиво, а солнце неслось по небу раз за разом, как комета, оставляя золотистый след-кольцо, которое не успевало гаснуть, когда наступала ночь.

Как же долго! В прошлый раз отматывалось быстрее.

— Что я сделал?! — Я не заметил, как прокричал это, а мой голос словно растворился в вате.

Трансляция на экране замедлилась, стали видны дома незнакомого города, серые днем и светящиеся ночью, клубящиеся облака.

Я оказался на холме. Точнее, на горе, откуда открывался вид на море и раскинувшийся у подножия город, утопающий в зелени. В двух шагах от меня была лестница, ведущая к многометровым белым полукольцам из камня, окруженным кипарисами. По ней вверх брели люди вдоль аллеи с розовыми, алыми, фиолетовыми тюльпанами оттененными кустиками самшита.

Что это за город? Ялта?

Длинноволосая брюнетка в оранжевой кофте с широким воротником села на корточки, стараясь смартфоном запечатлеть жирного черного шмеля на фоне моря и цветов. Красивая до спазма голосовых связок, до влажных ладоней и горячего кома в горле. Ветер треплет волосы, сочные розовые губы приоткрыты, глаза горят, в зрачках, как в камере смартфона — яркие пятна тюльпанов, кипарисы, бескрайняя синяя гладь моря.

Цифры на таймере замедлились, стали различимыми. Из стены выдвинулась клавиатура, но я замер, не решаясь к ней подойти. Всмотрелся в цифры:

04.04.2027.

Время сдвинулось на год? Я протер глаза. Я подарил миру больше года, тогда как раньше получилось сдвинуть таймер лишь на пару месяцев?! Но почему? Это ж надо предотвратить мощный теракт, как в Беслане, спасти от смерти кучу людей!

Таймер начал отсчет секунд, и я рванул к клавиатуре, пощелкал кнопками — без толку, подвигал округлой штуковиной — мышью с красной лампочкой в брюхе.

— Беги! — проговорил я брюнетке, глянул на таймер:

6

5

4

Подбежал к экрану, коснулся его на уровне головы девушки. Улыбнувшись удачному кадру, она уселась на бордюр скрестив голени в вязаных оранжевых гетрах.

— Беги! — Я провел по ее волосам.

2

1

Небо скальпелем вскрыл инверсионный след, и экран погас, а меня будто бы ударило под дых и вышибло из комнаты. Я вскочил в кровати. Сердце колотилось молотом о наковальню, перед глазами стояла незнакомая красавица, которая сгорела в ядерном взрыве, но я этого уже не видел.

И не увижу, потому что эта девушка еще не родилась. А когда родится, я сделаю все, чтобы сдвинуть время на таймере еще. На месяц, год, десять лет.

И все же — какие события сдвинули время? Должен же быть какой-то толчок. Или просто копится критическая масса?

Четвертое апреля две тысячи двадцать седьмого. Надо записать, мало ли что. Я подошел к заляпанному красками столу, который эксплуатировал в последнее время только Борис, увидел свой листок, где рисовал дрожащего от страха рахита и черную монструозную тень от мыши. Рука сама потянулась к рисунку. Я взял его, и вдруг стало тепло, под черепной коробкой засвербело, аж захотелось почесать мозги.

Что? Тепло? Я сделал вот это? Победил свой страх?

Но почему тогда мой взрослый разум изгнан? Тот я был бесстрашным и вообще ничего не боялся, был скалой.

Скалой. Твердой, статичной, способной терять валуны, которые облизывает, обкатывает, дробит море, превращая в песок. Да, скала защищает от ветра, служит ориентиром, на ней можно установить маяк, но сама она статична и неизменна.

Выходит, изъятие было не диверсией, а просто тот я исчерпал свои возможности, потому что мог влиять только извне, когда гораздо эффективнее — изнутри?

С листком в руке я брякнулся на кровать. Мои страхи и сомнения — пластилин? А состоявшаяся личность — лишь гипсовая статуя?

То, как мне хочется мопед, то, как я боялся продавать те несчастные трусы… Боялся, но пересилил себя. В этом и есть смысл? В брызгах безудержных чувств, в поединке с самим собой — больше, чем в том, что выкладывается вовне?

Упав на кровать, я раскинул руки. И выходит, вот такой я — слабый, сомневающийся, маленький — гораздо ценнее для реальности? Почему? Не потому ли, что я не повторяю уже пройденные шаги, а проживаю их? И то, что дремлет во мне, я могу развить и отшлифовать эффективнее?

Казалось, голова лопнет, да сам я взорвусь от распирающих меня догадок и чувств. Вспомнилось, как я хотел заныкать трусы, а они спасли мир. Подарили людям несколько месяцев или недель жизни, а может — и целый год! Я представлял те огромные белые трусы-парашюты на страже человечества, и меня складывало от смеха.

Прохладно. Тепло. Горячо!

Да, похоже, это и есть правда. В голове крутилось: «Следи за собой, будь осторожен. Следи за собой». Аж послушать захотелось, хотя я больше любил западный рок, русский стал слушать много позже, кроме «Арии». Ну не понимал я многого, зато теперь понимаю.

«Нау», «Пикник», «Аквариум», «Агата Кристи», «Г. О.», «Крематорий». «КиШ» уже выступает, но они пока широко известны только в узких кругах, а вот Чиграков уже поехал в Питер и скоро выпустит первый альбом, недолго мне без него скучать. Кого действительно не будет хватать — «Ундервуда», аж до двухтысячных терпеть. Зато можно поехать в Крым и потусоваться с пока безвестными музыкантами, распить портвейн…

Эх!

«Две тысячи первый год, я бегу по дороге, разинув рот, а за мной по пятам катятся танки». Миллениум такой далекий! Не далекий и забытый, как пора голодного студенчества, а манящий и непознанный. Помню, как, только научившись считать, загибал пальцы, чтобы узнать, сколько мне будет в 2000 году. Двадцать один год! Это ж уже взрослый дядька!

И такой подарок перед праздником — Ельцин вдруг мухожук.

Сидеть на месте было невыносимо. Часы показывали начало восьмого, в подвал идти уже поздно, наши знают, что сегодня ко мне приезжает дед, и я проведу время в кругу семьи. Как и поздно искать деда на пляже — они уже скоро назад пойдут.

Какой бы подвиг совершить?

Вспомнилось, что дед хотел встретиться с отцом, но не знал, как это сделать. Надо их свести. Можно — сегодня вечером. Но как, чтобы отец не бросился на деда?

Вызвать его куда-то? Так воскресенье, вечер, они с Аней, наверное, раздавили бутылочку вина и планируют расслабиться, а тут я нагряну.

И вообще следовало бы самому с отцом встретиться, хоть по-нормальному спасибо сказать и в деталях узнать, как у него дела. Может, он вообще звезду на погоны получил за поимку опасного преступника и не прибить меня хочет, а вознаградить?

Чего бы я хотел в качестве награды? Разве что сходить с ним на охоту, а так я сейчас даже богаче него, нам не нужно ничего материального.

На охоту… с вечно ворчащим и недовольным родителем — он весь кайф от процесса обломает. Или нет, или он научился меня слушать и слышать?

Одно ясно: вот это действительно будет преодоление, я переступлю через себя и сделаю то, что очень не хочется, но нужно. Заодно и на отца посмотрю другими глазами.

Но — воскресенье, любимая женщина, бутылочка вина… Может, завтра? Прийду к нему на работу, вызову его из кабинета, а тут — дед у входа в РОВД. Не станет же он кидаться на родителя в присутствии коллег? Пожалуй, так и сделаю.

Пока строил планы, клацнула дверь, и пришла Наташка — бронзово-розовенькая, с мокрыми волосами.

— Скука смертная, — пожаловалась она, разуваясь в прихожей. — Дед уплыл хрен знает куда, мама нудная, Борька за крабами ныряет. Слышь, может — на базу, а?

— Нехорошо, у нас же гость.

Наташка тяжело вздохнула, села на мою кровать.

— Может по телеку что. — Она взяла программу, нахмурилась. — Вот же блин, воскресенье, и нет ни хрена. Только, вот, КВН через двадцать минут. Будешь смотреть? Сборная СНГ против Израиля.

Сестра включила телек. Пожилая совершенно седая женщина рассказывала про какой-то отечественный фильм. Я глянул в программу: ясно, итоги кинофестиваля будут еще двадцать минут.

— Вот кому нужна их нудятина?! Почему…

Щелкнул дверной замок, дверь в прихожей отворилась, и Наташка крикнула:

— Ма, вы уже?

— Привет, дети, — проговорил отец, зашелестела одежда.

Наташка набычилась, уронила: «Во блин» — и юркнула в соседнюю комнату. Я встал, глянул в дверной проем. Отец, держа в руках какую-то коробку и замерев с возмущенно распахнутым ртом, таращился на вешалку, словно там… Не знаю. Сидел черт и дули ему тыкал.

— Па, что случилось? Проходи на кухню… Па?!

Он указал на вешалку, не в силах выдавить ни слова. Да что ж там такое?! Я вышел из комнаты и почесал в затылке. Н-да. Там висела дедова олимпийка, его черная рубашка, а рядом с моими сетчатыми туфлями стояли советские растоптанные туфли на три размера больше моих. Ну как есть мама нового мужика в дом привела, не успела постель остынуть! Самое дурацкое, что я мог сейчас сказать: «Это не то, о чем ты подумал».

Воцарилась наряженная тишина, лишь кинокритик все бормотала, все нахваливала.

— Вот, значит, как. Так, значит, она болела. — Отец упер руки в боки, глаза его метали молнии. — И как давно это у них?

Глава 15

Мандариновая шкурка

Меня пробрал нервный смех.

— Па, это не любовник, это…

И тут, как в дурацком сериале, дверь распахнулась, вбежал Борис, воскликнул:

— О, привет! — и полез обниматься к отцу, забыв, что это недостойное мужчины поведение.

Следом вошла мама, напоролась на полный ненависти взгляд и оцепенела, как мышь перед удавом. А теперь — кульминационный момент — в прихожую вошел дед. Дернулся, увидев сына, его пальцы разжались, и кепка упала на пол.

Пока они не начали друг на друга орать, заговорил я, достав из памяти все, что знал о лечении раковых больных:

— Мы думали, что маме понадобится операция и химиотерапия. Такому больному нужен уход. Нужно, чтобы кто-то был рядом и хотя бы варил супы и приносил в больницу, потому что питание там… сам понимаешь. Дедушка очень нам помог…

Отец прожег меня взглядом, перевел его на деда да так и застыл. Что происходит в его голове? Клокочет ненависть и бьет через край? Он считает нас предателями?

Они замерли друг напротив друга, как два готовые к драке волка — молодой и старый, похожие, как две капли воды. Одного взгляда достаточно, чтобы понять: это отец и сын.

К его чести, дед не стал распускать слюни, типа прости сын, все сделаю, а попытался объяснить:

— Рам, я всегда любил и буду любить тебя. И я не виноват, что остыл к твоей матери. Думал, ты хоть теперь поймешь, что такое жить с нелюбимой женщиной.

Мама протяжно всхлипнула и, оттолкнув Бориса, рванула в спальню. Только сейчас до деда дошло, что он ляпнул, но было поздно.

— Я не уходил, — прошипел отец, — я никогда не бросил бы своих детей!

— Тебе было восемнадцать! — отчеканил дед. — Ты уже мог свою семью строить!

— Мать умерла из-за тебя!

Дед молчал, лишь с тоской смотрел на сына, обнимал его взглядом, прощаясь навсегда. Ни один из этих упрямцев не признает, что неправ, потому что оба правы и не понимают, что уступить — признать право другого считать и жить иначе.

— Что бы ты ни сказал, — продолжал дед, — я горжусь тобой, сын. Ты вырос достойным…

Отец сунул мне коробку, которую принес, в сердцах пнул сумку с дедовыми вещами и кофе и вылетел из квартиры, а я подумал о том, что надо врезать новый замок.

Дед закрыл глаза. Лицо его оставалось безучастным. В спальне, наверное, ревела мама, потому что ее никто не принял в расчет при этом разговоре, будто она не человек, а разменная монета.

— Чего это он? — удивился Борис.

— Мы в ссоре, причем очень давно. — Он наклонился, поднял кепку, надел, потом повесил на вешалку. — И, видимо, никогда не помиримся. Пожалуй, мне надо прогуляться.

Не понимая ситуации, Борис полез в коробку.

— Что там?

Я молча сунул ему подарки и рванул за дедом. Если захочет побыть один, он намекнет или прогонит. Но мне казалось, это не та ситуация, ему нужно разобраться в себе и поговорить. Потому что все равно, сколько тебе лет, я в этом убедился, хоть шестьдесят, потребности у тебя все те же.

Как я и думал, дед не стал меня прогонять ни словом, ни взглядом. Мы молча шли вдоль дороги, а я думал о том, что такое взрослость. Вот мне пять лет, я жду Новый год, день рождения, волшебника в вертолете, Деда Мороза — не суть. Он приходит и делает для меня чудо. Вот мне четырнадцать, я тоже этого жду, уже понимая, что Дед Мороз, который кладет подарки под елку — не кто иной как отец. Идут годы, подарки становятся все более дорогими, праздники — предсказуемыми, запах мандариновой шкурки уже не пробуждает предвкушение чуда, а будит воспоминания об этом предвкушении.

Этот момент всегда наступает вдруг. Ты вдруг понимаешь, что родители постарели, у мамы давление, а отца мучает поясница, и уже твои дети скачут вокруг елки в ожидании чуда — крутого смартфона, а не носков.

Взрослость — момент, когда Дедом Морозом становишься ты, и неважно, сколько тебе лет. Когда ты взваливаешь мешок с обязательствами и тащишь, пусть и хочется бросить.

И снова вдруг — в сорок, пятьдесят, шестьдесят, у всех по-разному — ты чувствуешь аромат мандариновой шкурки, и пробуждается тот самый мальчик, который дул на стекло, затянутое морозными узорами, чтобы увидеть чудо.

Если ты не становишься волшебником — ты не взрослый. Если в тебе не пробуждается мальчик — поздравляю, ты умер.

Молчание нарушил дед, причем начал издалека:

— Как думаешь, мне теперь стоит подыскать другое место для ночлега? Я сильно обидел Олю.

— Сильно, — кивнул я, — но она простит, пусть и не сразу. Ей тяжело дался разрыв с отцом.

— Рам сказал, что не уходил. Что это значит?

Грустно усмехнувшись, я спросил у него то, что недавно спрашивал у Лены Костаки:

— Ты хочешь знать правду? Она тебе действительно нужна? — Глянув на деда, я сразу же понял, что да, ему — нужна, и продолжил: — Вопрос был риторическим. Отец чуть не убил Наташку. Она провинилась, да, но наказание было слишком жестоким, он мог ее покалечить, потому я взял его обрез и…

— Пригрозил выстрелить?

— Да. Отбил ее, и мы сбежали. Это было накануне экзаменов, сестра неделю в школу не ходила, так он ей лицо разбил. Мы уехали к бабушке, Борис тоже. Раньше мы с ней не общались, потому что отец ее ненавидел.

— Эльзу-то? Да, женщина суровая, но справедливая.

— Так вот, с бабушкой мы помирились и собрались у нее обосноваться, потому что отец нас в прямом смысле слова забил. Борьке рисовать запрещал, прикинь? Растил из него милиционера. На мать только орал, она как тень ходила. Ну а у самого у него была вторая семья, причем падчерица одевалась с иголочки, а Наташка — ты видел как. Вот такая ситуация. Мы сказали матери: или он, или мы. Мать выбрала нас, и он ушел к Анне.

Язык чесался рассказать, как отец вынес все из квартиры, но я не стал, потому что этот косяк он исправил, пусть и не сразу. Пусть дед знает, что он тиран, но не считает подлецом.

— И что теперь? — спросил дед, ненадолго забыв о своих проблемах.

— Теперь все счастливы, он приходит в гости и не вредит, мы развиваем то, что в нас заложено, а не что хочет он. Наверное, отец сам понял, что так лучше. И мы от него не отказались, только Наташка еще злится, что понятно.

— Она же девушка. Уже невеста, — покачал головой дед. — Это же как женщину избить.

— Хорошо, что ты понимаешь.

Меня всегда мучил вопрос: в кого отец такой? Потому я не выдержал и спросил:

— Ты его бил в детстве?

— Да нет. Один раз только, когда загулял и никому ничего не сказал, и то чисто символически. Так что он не в меня пошел. Тем более жену я никогда не бил.

Узнав, что хотел, я продолжил:

— Мама тяжело пережила разрыв, она его любит. И про измену знала, но терпела.

— Н-да. Моя бывшая жена не знала до последнего. Может, именно поэтому так и получилось, как обухом по голове. Конечно, я начал отдаляться, готовил ее — не чужой же человек. — Он снова вздохнул. — Но не все могут принять неизбежное, да и как, когда это как нож в спину. А если жить дальше с ней, то уже два ножа: и ей, и себе.

Мы свернули на дорогу, ведущую через мост на нашу дачу, а если взять правее, то — на поляну, где мы отмечали завершение учебного года.

— Понимаю, — сказал я. — Это все чертовски сложно, выбирать между двумя родными людьми: кому остаться, кому — в утиль. Даже если это не так, тот, кого оставляют, то есть бросают, чувствует себя преданным и использованным, чаще всего становится врагом и мстит.

— Именно так.

Пройдя через мост, дед спустился под него и по ходу течения ручья направился к нашей поляне, но оттуда грянул смех, и дед остановился.

— Покинутые женщины мстят всегда, — проговорил он задумчиво. — И отбирают самое дорогое — детей. Хорошо если отчим найдется достойный, но обычно чужие дети никому не нужны.

— Отец всегда один, — сказал я, — и моя мама большая молодец, что слова плохого про него не сказала.

Речка, которая нас чуть не смыла во время грозы, сейчас превратилась в тонкий ручеек, который даже не журчал. О его былом величии напоминали лишь в беспорядке разбросанные валуны и галька. Дед направился против течения, прошел под мостом и уселся на ствол мощного дерева, выдранного потоком с корнями. Поднял два голыша и принялся их катать в руке. Посидел намного молча и произнес:

— Как женщины говорят: «Ваше дело не рожать, сунул плюнул и бежать, а нам поднимать, на ноги ставить». Это правда, но есть ведь и другая сторона.

Прицелившись, дед пульнул камень в огромную черную муху, злорадно потирающую лапки на сером голыше. Не попал.

— Вот растишь ты мальчишку, на рыбалку таскаешь, на велосипеде учишь ездить, математику с ним делаешь. Видишь, как он взрослеет, перенимает какие-то твои черты. Ты пытаешься поделиться опытом, радуешься его удачам. — Он сжал челюсти. — А потом теряешь его навсегда. Потому что женщина рассказывает ему, что папа моральный урод, бросил их. Бросил — ха! Просто ребенок почти всегда остается с матерью и всегда винит отца в ее бедах. Это я так, накипело. Но мой сын-то уже не был ребенком, когда я ушел из семьи.

Я слушал и молчал, пусть и хотелось сказать, что понимаю, потому что, будучи взрослым, точно так же потерял сына. Правда, он был маленький, я не учил его кататься на велике, не делал с ним математику и не видел, как он растет. Разве что — на фотографиях.

А потом случилась ядерная война, и все мы, наверное, умерли. Но дед Шевкет не увидит ее, потому что вряд ли проживет больше ста лет.

— Да уж, как говорится, что ни делай, все равно раскаешься, — сказал я. — Все равно кого-то придется выбросить на лед. И тот, кого выбросили — не простит.

— Что бы ты понимал, — усмехнулся дед.

Чтобы он не думал о том, что я тупой, пришлось рассказать о Яне и Рамиле, о том, что, когда пришлось выбирать между ними, я выбрал бы Яна, но все разрешилось само, и позднее мы помирились. Говорил я складно и красочно, дед аж заслушался, и теперь ему не было неловко, что он пригрузил пацана: секрет за секрет.

— А у нас тут дача. Мама рассказывала? — сменил тему я.

— Вскользь…

Я поднялся, отряхивая пяту точку.

— Пойдем покажу, тут рядом.

Дед не стал возражать. По насыпи мы взобрались на дорогу. Метров через тридцать она резко взяла вправо, спускаясь в дачный поселок. Пока шли, я рассказывал про цыплят, которых загрызла крыса, дед делился хитростями, как от крыс избавляться.

На нас среагировали собаки, и поднялся настоящий собачий ор. Зимой большая часть из них станет не нужна хозяевам, выйдет на промысел, и появляться тут будет опасно.

На собачий лай тотчас среагировал старый сторож, который в мае меня чуть своим алабаям не скормил — я помахал ему и поздоровался, представил деда, а у поворота на дорожку, ведущую на склон холма, где была наша дача, мимо нас проехал толстый мальчик на велике. Мальчик, которого мы дразнил Бирючим Островом. Взрослый я не помнил его имени, но я нынешний вспомнил, бросил ему в спину:

— Привет, Тим!

Мальчик ударил по тормозам, взметнув пыль, и колыхнулся весь, спрыгнул с велика, всмотрелся в мое лицо, тряхнул розовыми щеками.

— Пашка, ты, что ли?

Голос у него был противным, гундосо-писклявым. Толстяк спешился, подошел ко мне, и чувствовалось, что ему хочется пощупать мое лицо, впалые щеки — не кажется ли. Я ведь тоже был пухлым, правда не до такой степени, у него брюхо аж из-по футболки лезет.

— Ага, это я. А это мой дедушка, знакомься.

Дед представился, пожал руку — Тимофей аж взмок, изображая солидность, и обратился ко мне:

— Офигеть, тебя не узнать. Вы дачу продали, что ли? — спросил он. — Не приходите что-то. Тут без вас мне совсем тоска. Там на ручье взрослые бассейн выкопали. Хошь, покажу, там даже рыба плавает.

Я мотнул головой.

— Не, мне некогда.

Тимофей потух, кажется, аж глаза увлажнились. Как сложится его судьба, я не знал. Они с бабушкой через два года просто перестанут приезжать.

В той жизни я презирал этого розового нескладного поросеночка. Презирал за то, что он терпит тычки и затрещины, и любое унижение готов стерпеть, лишь бы с ним дружили. Теперь же мне было жаль закормленного бабушкиным пирожками и зацелованного в задницу паренька. Потому что никто не видел в нем паренька — все видели просто гору жира, которая смешно вибрирует, если ее пнуть. Даже велик у него был не пацанский, без рамы.

— Хочешь похудеть? — спросил я.

— Ага! — потряс он щеками.

— Приходи завтра в полседьмого к моему дому, пойдем на тренировку. Будем отжиматься, боксировать. Сразу говорю: будет сложно. Но ты видишь эффект, да?

— Меня бабушка не отпустит, — проныл он, понурившись.

— Ну нет так нет, — пожал плечами я и направился по дорожке вверх, к нашей даче.

Экскурсия заняла минут десять. Дед, познакомься, вот абрикос-краснощечка, плоды которого ты продавал. А вот смородина. Хочешь, покажу, как доить куст? Вон наша картошка, и скоро нам предстоит ее эксгумировать. Там помидоры. Огурцы тут плохо родят, и мы их не выращиваем. Вот тот самый сарай, где полегли цыплята.

Закрыв калитку, мы пошли назад, и я увидел Тимофея, поджидающего нас на перекрестке.

— Я приду! — крикнул он, сообразив, что замечен.

— Дай прокатиться! — отозвался я, сбегая по склону.

Тимофей с радостью уступил мне велик. Ну и что, что без рамы! Хоть вспомню, как это, мне ж предстоит мопед! Я развил бешеную скорость — аж в ушах засвистело. Пролетел улицу насквозь, разгоняя воробьев, купавшихся в пыли. Покатил в обратную сторону. Развернулся, неспешно приехал и вернул велик Тиму.

— Спасибо. Мы тебя ждем. Только это… хватит обжираться и готовься трудиться!

Тим кивнул, с тоской проводил меня взглядом.

— Кто у вас тренер? — спросил дед.

Пожалуй, сегодня я его достаточно удивил рассуждениями, потому ответил:

— Да как-то сами.

— Что ж вы сами натренируете? Давай я проведу, и разомнусь заодно.

Ого, дед-то у меня с сюрпризами!

— О, круто. А ты боксер? Или ММА? Или каратэ какое?

— Ушу, направление саньда, у меня коричневый пояс. Я, конечно, уже не великий боец — возраст вносит коррективы, да и заниматься стал уже зрелым, когда в Москву переехал. Но мне есть что рассказать и чему научить.

— Так это ж танцы…

Дед снисходительно улыбнулся.

— Ну, потанцуете. Кто выживет — молодец. Заодно и узнаете, чем отличается таолу от саньда.

В восточные единоборства я не вникал, слышал от армейцев, что эффективности в уличной драке — ноль. Но, во-первых, каждый кулик свое болото хвалит, во-вторых, даже если практической пользы не будет, мы разнообразим физическую подготовку, и от шаолиньства все будут в восторге, особенно младшие.

Ну а если толстяк Тим пожалует, в чем я сомневаюсь, ему такая нагрузка будет в самый раз.

— Авансом спасибо! Вот это будет круто!

Но главное «круто» не в этом, а в том, что дед получит целую толпу мальчишек, с которыми можно делиться опытом. Пусть они не заменят сына, но здорово отвлекут и разнообразят его жизнь, послужат той самой апельсиновой шкуркой.

— Идем домой? — предложил дед и невесело улыбнулся. — Надеюсь, Оля не прогонит.

Когда мы вернулись, уже начались сумерки. Мама успокоилась и хлопотала на кухне, Наташка ей помогала, Борис рисовал. Масляков в телевизоре объявлял очередной конкурс моей пустой кровати.

Раньше это фоновое бормотание казалось нормальным, только теперь я понял, что оно бесит и создает звуковое загрязнение, потому я подошел и выключил телек — он благодарно затрещал, остывая. Никто и не заметил перемен.

Дед вошел в кухню объясняться с мамой, попросив оттуда Наташку. Она глянула на телек, и я заговорил, переключая ее внимание:

— Прикиньте, наш дед — мастер ушу, у него коричневый пояс, и завтра он устроит нам Шаолинь.

Борис развернулся ко мне вместе со стулом.

— Ушу — это каратэ?

— Не, кунг-фу — оно боевое.

Сестра покосилась на дверь:

— Дед? Тренировку? — И добавила шепотом: — Он же старый!

Я взрослый встречал стариков, которые могли дать фору молодым офисным хомячкам. Наш дед выглядит вполне бодрым, и я был уверен, что всем понравится его тренировка.

— Он еще о-го-го, — поручился за него я.

— Он точно не опозорит? — шепнула Наташка, косясь на дверь.

— Не нравится — не иди, — буркнул Борис и отвернулся.

Дед вышел из кухни, заговорщицки мне улыбнулся и кивнул — все, мол, в порядке.

— Павел, идем ужинать.

Похоже, конфликт разрешен. Жаль, что не получилось помирить отца с сыном, который пришел повидаться со своими детьми и принес полную коробку шоколадных плиток.

Мама забрала их, «чтобы не слиплось», и к чаю выделила одну, разломав на разные по размеру куски.

Глава 16

Рыба моей мечты

В новостях все утро понедельника говорили про реформу. Показывали осаду сберкасс паникерами, километровые очереди, плачущих женщин. На других каналах нас уверяли, что все в порядке и под контролем, и можно спокойно класть деньги на депозит, их обменяют позже, но никто не верил после того, как накопления на книжках заморозили.

Даже спустя десятилетия, когда жизнь стала сытой и стабильной и страна изменилась, люди, которые помнили, как их обокрало государство, никогда не чувствовали себя в безопасности, не доверяли ему и предпочитали хранить деньги под подушкой или сразу же тратить, вкладывать в видимое и осязаемое — а вдруг опять кинут?

Что там на рынке и на улицах, я старался не представлять. Мы, как говорится, в домике (во всех смыслах), у нас все прекрасно. Мы жарим самый настоящий шашлык из бройлера на дальнем диком пляже! Там, где сосны спускаются по склону огромной горы почти к морю, поблизости ни души и цикады звенят на тысячи голосов. Пусть этот стрекот — и не голоса, а звуковая мембрана на брюшке, представлялись все равно тысячи поющих насекомых.

Было ветрено, и дед соорудил кострище между камней, но не учел, что, раскаляясь, они начинали трескаться и выстреливать осколками, потому нас к мясу не подпускали.

На этом безлюдном берегу частенько отдыхали нудисты и, дабы не смущать простой люд видом голых задниц, из плоских камней сооружали домики без крыши — и тень тебе, и защита от любопытных глаз. Когда строители уходили, сооружением пользовался тот, кто первым его займет.

Один такой домик достался нам. Мама и дед прятались от солнца в нем, Наташка и Борис бродили по берегу, собирали доски, палки и бревна, что прибило к берегу — часть пойдет на крышу нашего домика, часть — в костер. Потому что кто же тушит костер, когда есть хворост? Он должен до последнего гореть!

А я отогревался после неудачного заплыва за крабами. Из-за легкого волнения вода была мутноватой, и никак не удавалось их разглядеть. Но судя по обломкам панцирей, которые крабы сбрасывают, линяя, они тут были в немалом количестве.

В принципе, можно было не идти в такую даль, к самому мысу, а сделать, как изначально предлагала мама: отправиться на пустырь. Но тут все по-другому: сосны спускаются к самому обрыву, тянет смолой и лесом, нагретым солнцем, и я отлично понимал людей, готовых претерпевать трудности, тащиться в горы, чтобы испытать единение с природой и радость от созерцания.

Брат с сестрой принесли очередную партию досок, и Наташка полезла делать крышу, а Борис, воровато оглядевшись, шмыгнул ко мне, снова огляделся и зашептал с таким видом, словно собирается подбить меня на ограбление банка:

— Пашка, прикинь, там нудисты! Две бабы… — Он аж слюной подавился, кашлянул, — голые! Совсем голые!

— Где? — просил я, скользнул взглядом вдоль берега и никого не увидел.

— Там! В такой же каменной штуке. — Залившись краской до кончиков ушей, он покосился на мамины ноги, торчащие из домика; дед боялся обгореть на солнце и полностью спрятался в тень. — Давай типа за дровами сходим туда?

— Что вы там шепчетесь? — спросила Наташка, закончившая громоздить доски на крышу. — Помогли бы лучше.

— Идем?

Наверное, раньше мне было бы интересно, я ощущал бы себя разведчиком, и нервы щекотал бы не столько вид голых женских тел, а факт, что мы причастны к запретному. Но так случилось, что я дамских прелестей насмотрелся и потому сказал:

— Иди один.

Он шумно сглотнул.

— Не… Сам — не.

Я развалился на солнышке, слушая звон цикад. Гораздо интереснее было поймать краба, зажарить на углях, м-м-м! Как долго об этом мечтал я-взрослый! Вот так беззаботно лежать, и чтобы пахло жареным мясом, дымом, и кожу пощипывало от соли.

Согревшись, я снова взял ласты, маску с трубкой и гарпун на резинке, потопал в воду, сел на камень, поплевал на стекло, чтобы не запотевало, ополоснул водой, экипировался и занырнул. Качнулись навстречу бурые водоросли, прыснули в сторону мальки, а я погреб на глубину, всматриваясь в камни, где на водорослях могут кормиться крабы.

Все-таки вода тут мутноватая, плавает взвесь, которую намывает многочисленными реками. Взрослому мне доводилось охотиться в Крыму — прозрачность воды не сравнить. Но, как говорится, другого моря у меня для вас нет, спасибо сегодня хоть что-то видно.

Мне не везло, ни кефали не попадалось, ни горбылей под камнями, только россыпь серебряной хамсы. Вот когда плывешь без гарпуна — даже пеламида встречается, а тут рыба как будто знает, что на промысел вышла ее смерть, и бьет в свои рыбьи колокола: «Шухер, пацаны! Опять плывет по наши души кожаный мешок!» — и пусто.

Ни краба завалящего, аж зло берет! Всплыть. Выдохнуть. Вдохнуть. Нырнуть. Проплыть над камнями. И так много раз подряд. Я доплыл аж до официального нудика, развернулся назад, сделал нырок, и перед моим лицом махнул хвостом… Осетр?!

От неожиданности я чуть воды не нахлебался. Вынырнул, вдохнул, набрав побольше воздуха, натянул резинку рогатки.

Он неторопливо плыл подо мной, изгибая тело, покрытое чешуями, похожими на драконьи пластины, стелился над камнями. Я натянул резинку, прицелился.

Вода оптически увеличивает предметы, и казалось, что это рыбина килограммов на десять, и с ней придется побороться, на самом же деле она размером с предплечье вместе с кистью. Справлюсь. Зато как все удивятся! И пацаны на базе обалдеют, когда расскажу.

Но память подсунула рассказы Куприна, как балаклавские рыбаки выходили на промысел белуг, которые могу весить больше ста килограммов и способны опрокинуть ял. Да и обычный взрослый осетр весит, как барашек. Это еще детеныш, он даже еще не размножился ни разу.

О, как хотелось спустить резинку! Но одновременно и хотелось, чтобы осетр вырос. Вдруг это вообще маленькая белужка? Жаба расквакалась, что он все равно попадет в рыболовные сети, но я опустил руку и просто нырнул — а вдруг получится взять его руками? Вода-то теплая, в такой рыбы становятся медленными.

Осетр дернулся вперед, я усиленно заработал ластами, догоняя его, вытянул руки. Воздуха не хватало, пришлось всплыть для вдоха, и опять нырок. Черт, не выходит. Тогда я всплыл и погреб над рыбой, не выпуская из вида смутный силуэт, который начал сбавлять скорость.

Еще нырок. Хвать! Осетр был шершавым, колючим, и, вяло вырываясь, сдирал кожу с моих ладоней. Плевать! Я всплыл, издал трубный рев и, держа рыбу под собой, поволок ее к берегу.

— О-уо! — орал я через трубку. — О-уо!!!

Борька первым обратил внимание на мое странное поведение, побежал к деду, и они вдвоем рванули мне навстречу, оскальзываясь на камнях и падая.

Наконец и мои ноги коснулись камней, я приподнял морду осетра, и Борис как заорет:

— Дед, деда, что это?

Дед подбежал ко мне, перехватил добычу и скомандовал:

— Полотенце тащи, быстро.

Рыба затрепыхалась, предчувствуя свой скорый конец. Я победно улыбнулся, глядя на исколотые до крови ладони.

— Рыбища, здоровенная! — задыхаясь от возбуждения, говорил Борис.

Мама отложила книгу и встала, Наташка с полотенцем рванула к нам. Спеленав осетра, как младенца, дед вытащил его на берег.

— Малыш еще совсем, — заключил он.

— Фу, какой страшный, — скривилась Наташка и пошевелила пальцами возле рта, — фу, какие наросты.

— Давайте зажарим! — с азартом выпалил Борис, тыкая пальцем в острую монструозную морду рыбины.

— Я монстров не ем, — припечатала сестра.

Мама схватила меня за руки, посмотрела на кровоточащие ладони.

— Господи, а я перекись не взяла.

Сняв маску, я сказал:

— Море залечит. Боря, я не для этого его тащил. Так бы просто пристрелил. Жалко его, он детеныш. Дед, ты в осетрах разбираешься, это обычный или маленькая белуга?

— Не знаю. — Он потряс осетра, как спеленатого ребенка. — Тут чуть больше двух кило. Что делать будем?

— Зажарим!

— Отпустим, — предложил я.

Осетр разевал белесый рот и не подозревал, что это еще не конец, а именно сейчас решается его судьба.

— Выброси, — высказала свое мнение Наташка.

— Курица закончилась, — задумчиво проговорила мама, — а так будет ужин. Они ж красную икру дают? Вдруг он с икрой.

— Нет, — сказал я. — черную, но он малек. Дед, твой голос.

— Жалко. Пусть растет.

Я легонько щелкнул осетра по носу.

— Живи и больше не попадайся.

Надувшись, Борис отошел к костру и воскликнул:

— Шашлык сгорел!

Дед сунул мне осетра и рванул спасать мясо, а я шагнул к воде и выпустил рыбину. О, как он резво ринулся на глубину! Жаба упала в обморок и конвульсивно дернула лапками.

Я сунул в воду расцарапанные ладони. Ничего, главное — есть свидетели, и мой подвиг не канет в лету!

Зато после этого реальность вознаградила меня тремя крабами-камняшками и небольшой кефалью, которую мы все-таки зажарили, и все остались довольными.

Домой мы вернулись в шесть, ведь сегодня дед должен устроить нам Шаолинь. Друзьям я ничего не говорил, пусть будет сюрприз. Мне и самому было интересно, что же эдакое выкинет наш дед. Как Борис ни просил его показать пару трюков, дед лишь снисходительно улыбался. Наташка пыталась его подкалывать и брать на слабо, но по тому, как он улыбался, я понимал, что все будет прекрасно.

Ужинать мы не стали, потому что шашлык не сгорел, а лишь прихватился, и мы перекусили в походе. Приняв душ, мы оставили маму дома дочитывать ее «Марианну». «Такая интересная книга, историческая, Наташа, ну чего ты не хочешь почитать?»

Выйдя из подъезда, я заметил вдалеке что-то круглое на женском велосипеде. Глазам своим не поверил, проморгался — нет, не показалось.

— К нам едет Бирючий Остров, — подготовил я Наташку и Бориса.

— Че? — воскликнула сестра. — Зачем ты его позвал? Поржать?

Борис ничего не сказал, просто захихикал.

— Так, — припечатал я, — Тим хочет исправиться и похудеть, давайте ему поможем и не будем издеваться.

Наташка развела руками.

— Блин, ну как, когда он такой лошара? Амеба.

— А если я вас попрошу? — строго сказал дед, и в его голосе зазвенел металл. — Хотя бы сегодня. Дайте мальчику шанс.

— Ну ладно, — недовольно сказала Наташка.

— Будет трудно, но я постараюсь, — пообещал Борис.

Тимофей подъехал к нам, спрыгнул с велика, обдав нас запахом пота. Наташка встала за его спину, зажала нос пальцами, но глянула на деда и перестала паясничать.

— Привет, братва! Кто хочет покататься? — заполошно проговорил он.

— Тимофей, — строго проговорил дед, — никогда так не делай. Выглядит, как будто ты подлизываешься. Если кому-то захочется, он сам попросит.

— Я с бабушкой поссорился! — похвастался Тимофей, покатил велосипед, следуя за нами. — Сначала я отказался есть макароны и пирожки, потом — уехал, хотя она не пускала.

Дед взял на себя роль сенсея и объяснил:

— Просто так с бабушкой ссориться не нужно. Достаточно спокойно ей объяснить, что у тебя лишний вес, поэтому мучное тебе вредно. И уехал ты не потому, что тебе так хочется и ты взрослый, а потому что надо. Тогда никто не обидится.

— Я попытался! А она говорит, что я не толстый, а у меня кость широкая.

— Кости у всех одинаковые, — авторитетно заявил дед. — И весят у мужчин три килограмма, у женщин три с половиной в среднем. А что на диету сел, это правильно. Молодец. Ты сделал первый шаг, теперь главное — не свернуть с пути, когда станет сложно. Ты на физкультуру в школе ходишь?

— Не, у меня освобождение.

Дед остановился.

— Так ты больной? Значит, тебе с нами не надо.

— Нет! — О, сколько негодования было в его голосе. — Я не больной! Просто бабушка посчитала, что мне на физкультуре тяжело, и купила справку. А так-то я здоровый.

Дед проворчал:

— Вот же бабушка какая… заботливая. А мама у тебя есть?

— Да. Но она с новым папой и братом в другом городе живет.

— Ясно.

Дед в пятнадцать минут уложил лекцию о здоровом питании, умеренных физнагрузках и том, как вредно и стыдно быть толстым. Он не глумился и не подкалывал, и Тимофей заглядывал ему в рот. Хоть и такой слегка покалеченный гиперопекой, а парень, и к мужчине тянется. Ровесники с ним не дружат, мужчин в окружении нет — кто объяснит и научит?

А дед и рад стараться. Видимо, он был хорошим родителем, но из отца все равно вырос социопат. Или его так смерть матери подкосила?

На базу мы пришли без пятнадцати семь, и я понял, что совершил стратегическую ошибку, и, если мы спустимся в подвал сейчас, там только Илья и Ян, и каждому входящему придется все объяснять и представлять деда и Тимофея, потому я кивнул на виноградники, мы отошли туда и чуть сместились, чтобы нас не было видно. Постояли немного, слушая нудный и сбивчивый рассказ Тимофея о его коте.

— Ну что, на базу? — напомнила Наташка, что пора бы выдвигаться.

И со скепсисом посмотрела на деда, который держался спокойно и уверенно. Он говорил, что ведет здоровый образ жизни; плавает, вон, как моторный катер, не угнаться. А вдруг и правда покажет высший класс?.

Глава 17

Научи, сенсей!

На базу мы явились без двух минут семь, все уже были в сборе. Алиса и Гаечка сидели на диване, Илья и Ян играли в шахматы, развалившись на матрасе, Димоны колотили грушу.

Все уставились на нас, разинув рты — удивились двум нежданным гостям: деду и Тимофею. Я проговорил:

— Знакомьтесь, это мой дедушка Шевкет Эдемович. Он мастер ушу и сегодня проведет тренировку. А это, — я положил руку на плечо толстяка, — Тимофей, ему надо заниматься спортом.

— Видим, что надо, — сказал Илья с недовольством, встал, назвал свое имя и пожал потную руку новенького, который замер, готовясь к насмешкам и издевкам.

Следующим представился Ян, он окончательно освоился и уже не цепенел в любой непонятной ситуации. Затем он подошел к деду и тоже протянул руку. Улыбнувшись уголками глаз, тот ее пожал.

Познакомившись со всеми и подождав, пока дети переобуются, дед уселся на маты, скрестив ноги по-турецки. Точнее в данном случае — принял позу лотоса, причем получилось это у него лучше, чем у меня. Только Наташка и Алиса были достаточно гибкими для того, чтобы повторить. У Гаечки же не получалось.

Дед начал рассказ издалека, с того, как зарождалось ушу, с так называемых хаоханей — разбойников со своим кодексом чести, которые всю жизнь совершенствовали мастерство рукопашного боя. Переводилось это слово примерно как «добрый молодец», хотя ни разу они не добрые, а беспредельщики те еще. Поведал, что в старину часто убивали новорожденных девочек, предпочитая растить сыновей, и много мужчин не могли создать семьи. Были часты бои на помостах, после побед случалось, что распоясавшийся «добрый молодец» набрасывался на зрителей и калечил их, охваченный адреналиновым безумием. Говорил дед складно и очень упрощенно — дети слушали разинув рты.

— Теперь вы знаете, как зародился этот вид боевых, — он интонацией подчеркнул это слово, — искусств. Тот, кто считает ушу акробатикой, скоро убедится, что ошибался.

Потом дед рассказал о стилях боя и их основателях и перешел к современных направлениям, одно их них — таолу, которое своего рода акробатический танец, бой с невидимым противником.

Дед продемонстрировал чудеса эквилибристики, пронесся вихрем, я ни черта не запомнил, а Наташка, которая думала, что дед старый и максимум что сможет — песок насыпать и по ушам проехаться, отвесила челюсть.

— Так выглядит стиль богомола, — улыбнулся дед, потер поясницу. — А теперь повторяем.

Все начали подниматься, и он рассмеялся, вскинул руку.

— Я пошутил. Это требует длительной подготовки. Начнем с простого, с разминки.

Мы выстроились напротив деда, он продолжил:

— Я с вами пробуду недолго, но вдруг потом вы захотите продолжить занятия. Учителя следует называть шифу́, а приветствие выглядит так, — он жестом подозвал Илью и скомандовал: — Ноги вместе. Руки на уровне груди. Отводим их на двадцать сантиметров, а теперь правый кулак упирается в левую ладонь.

Все сосредоточенно повторили.

Разминка началась с растяжки, а с не простых упражнений, как у меня. Наклоны всевозможные, наклоны сидя — ноги врозь, наклоны сидя — одна нога поджата, вторая прямая. Сам он делал это с легкостью, как молодой, остальные, кроме девчонок и Яна, корячились и кряхтели. Особенно усердствовал Тимофей. Пот лил с него в три ручья, он распахся так, что вокруг него образовалось свободное пространство.

— Нам придется много работать ногами, — объяснял дед, расхаживая меж нами и поправляя технику то одному, то другому. — Потому нужна растяжка.

Хуже всех получалось у Димона Чабанова, он был как будто деревянный, да и я чувствовал себя тем еще Буратино.

После растяжки, длящейся вечность, начались обычные упражнения, и на лицах читалось разочарование, только Тимофей пыхтел за всех. Он был таким толстым, что, когда пытался отжаться, касался пола не грудью, а упирался свешивающимся пузом.

Дед, видимо, тоже понял, что детям нужны зрелища, и устроил немного шоу: показал несколько упражнений на координацию в статике. Приходилось замирать на согнутых широко расставленных ногах, махать руками на выдохе, перекатываясь с ноги на ногу и делая вышагивания и выпрыгивания. Тут-то Тимофей и полег. Но, отдышавшись, поднялся и продолжил.

Тяжело, черт побери! Ноги трясутся покруче, чем от моей круговой. Следующей выбыла Алиса, затем Чабанов, и дед прекратил издевательство ровно за секунду до того, как мы возненавидели ушу.

— Теперь основная часть, — объявил он, сверкая глазами. — Она самая важная, и вам точно понравится. Разбиваемся на пары. Павел, ты лучше знаешь, кто на что способен, расставь учеников.

Гаечка с Наташкой, Алиса с Яном, Димоны друг с другом, я с Ильей. Получилось, что Борису достался толстяк. Но поскольку у них весовые категории, как у слона и Моськи, дед поставил его к Яну и Алисе и велел меняться партнерами. Тимофей чуть не расплакался оттого, что его лишили пары пары, и дед поставил его напротив себя.

— У тебя, Тимофей, самая ответственная роль. Я буду показывать на тебе удары, а ты — отрабатывать их на мне. Перчатки пока не надеваем. Это касается всех. Самое главное — стойка. Левши есть? Нет?

— Я! — поднял руку Тимофей. — Я левша!

— Понял.

— Итак, что такое таолу, я рассказал. Есть боевое направление — саньда, переводится как свободный бой. Разрабатывалась эта система воинами, и поединки нередко заканчивались смертью. То есть этот вид единоборств довольно опасен, его можно поставить в один ряд с нашим самбо: саньда также включает в себя удары ногами и элементы борьбы. Начнем со стойки. Типичная боксерская… — дед изумленно замер, потому что все встали правильно, подняли руки, только Тимофей стоял, как в штаны навалив.

Я испытал гордость за своих учеников, ведь их успехи — и мои успехи.

— А вы неплохо подготовились. Давайте-ка теперь поработаем с перемещениями.

Мы только начали совмещать перемещения с ударами, и дедова тренировка пришлась как нельзя кстати. Голова отлично помнила, что следует за чем, тело не слушалось. Но благодаря памяти, осваивать движения, синхронизировать руки и ноги получалось быстрее, чем у остальных.

Видя, какой пошел рассинхрон, дед вскинул руки:

— Ладно, стоп! Сколько вы тренируетесь?

— Ну, полтора месяца, — проговорил я, вспоминая. — Но бывали перерывы в пять и шесть дней.

— Ясно. Главное — чтобы руки и ноги действовали вместе, для этого желательно удары отрабатывать в движении. Но сперва посмотрим, что у нас с ударами.

Он поставил напротив себя толстяка, все разбились по парам, приняли боксерскую стойку.

— Прямой в голову, — сказал дед. — Повторяем без шагов. И ты тоже, — обратился он к Тиму, тот ударил, как баба, наотмашь. — Молодцы, правильно. И девочки молодцы. А ты стой.

Пока остальные обозначали удары, дед учил Тимофея правильно стоять в стойке и бить.

— Удар боковой в голову…

И понеслась: апперкот, удар в живот, лоу кик, мидл кик…

— Мы этого не делали, — сказал Илья.

— Значит, будем учиться, зря, что ли, я вас растяжкой терзал?

И снова мне удалось освоить удар быстрее, чем остальным, и он стал сносно получаться, а мысленно я отметил, что такую растяжку надо включить в тренировку на постоянной основе.

— Давайте еще отработаем прямой удар в живот и перейдем к броскам.

— К броскам? — взвыл Борис, но встретился с дедом взглядом и смолк.

— Работаем! — командовал дед, перемещаясь от пары к паре, — руки не опускаем никогда! Колени не разгибаем! Работаем-работаем!

Он вернулся к бедному толстяку и заставил его делать топчущие. Бедолага не мог задрать ногу — то ли пузо мешало, то ли не хватало сил, и чуть не плакал, но дед его хвалил, говорил, что надо иметь смелость, чтобы вообще решиться.

— Достаточно. Теперь — броски.

— Ой, мамочка, — пролепетала Наташка.

Гаечка обозначила мидл кик и проговорила, сверкая глазами:

— Давай-давай! Когда еще у нас будет сенсей из Москвы!

— Шифу, — поправил Борис.

Мы отработали проход в ноги, повалялись на матрасах. На этот раз дед поостерегся ронять толстяка — то ли боялся, что он разобьет нам пол, то ли — что сам убьется.

В общем, длилась тренировка два часа, и мы не разошлись с нее, а расползлись, толстяк посмотрел на свой велик, как на врага и пошутил:

— Никто прокатиться не хочет?

Илья положил руку мне на плечо — задержись, мол, и крикнул:

— Народ, мы за новенького не проголосовали.

Тимофей вытянул шею, и я ему объяснил:

— У нас закрытое сообщество, и с нами можно тусоваться, только если за тебя проголосует большинство. Подожди на улице.

Потухнув, он поволок велик наверх.

Я уже сам подумывал, что погорячился, пригласив его — все равно ведь не придет, а вон оно как получилось. И если его сейчас выгонят, будет неловко смотреть ему в глаза — все-таки я дал парню надежду.

— А мне можно послушать? — спросил дед, усаживаясь на диван. — И вообще, как вам тренировка?

Димоны закивали, показали «класс», причем были искренними.

— Вы мастер! — радостно воскликнул Ян, спохватился и пригладил волосы, пряча обожженное лицо и мутный остекленевший взгляд.

Черт, забыл принести ему еду, и деньги сейчас давать бесполезно. Все равно все выгребли из магазинов. Неудобно, что Ян у Ильи питается, получается, я навязал другу малого. Надо как-то это обсудить.

— Очень здорово, шифу, — сдержанно поблагодарил Илья деда и обратился ко всем: — Итак, Павел привел толстого Тима. Я против того, чтобы он приходил, потому что он реально воняет.

Димоны закивали и проголосовали против, Наташка, Гайка и Алиса их поддержали.

— Я за всех, — сказал Ян.

Борис тоже высказался:

— И я за. С него приколько ржать.

Слово взяла Наташка, не обращая внимания на деда:

— Ладно, понимаю, мелкому жить негде, но Бирючьему-то есть где. А нам — нюхать, проветривать базу! Зачем ты его припер?

Хотелось развести руками и съехать, типа, позвал по приколу, не думая, что он придет, а он взял и явился — и никто ведь не докажет обратное, так и было! И все поймут, не осудят. Но ведь я и правда искренне его пожалел, и захотел, чтобы он стал нормальным и даже — волосы на затылке шевельнулись — велел ему не жрать!

А что, если и правда сработало, и он будет трудиться и не обжираться? Выходит, я его предам?

Ну и какое мне дело до этого посмешища? За него подписываться — себя не уважать.

Я набрал в грудь побольше воздуха и выпалил:

— Потому что, если мы его сейчас прогоним, он так и останется чмом. Жирным петухом.

— А-ха-ха, бройлерный петух! — вдруг развеселился Минаев, но вспомнил про деда и смолк.

Я продолжил:

— А так, может, на нас посмотрит и подтянется. Так-т он только до сентября тут, долго надоедать не будет. В общем, вы все равно проголосовали против.

— Дайте шанс пацану, — подписался за толстяка дед. — Давайте так. Я буду вас тренировать каждый день, пока нахожусь здесь, и открою все секреты саньда, хотите?

Все закивали, дед поставил условие:

— Но парнишка пусть ходит. Если вы не согласны, тренировка была разовой акцией.

— Тогда пусть ходит, — легко согласился Илья, — но только на тренировку. И еще ему помыться бы, ну невозможно же!

— Я ему объясню это, — сказал дед. — Значит, завтра в семь, не будем терять ни дня!

Тимофей ждал нас у подъезда — опустив плечи, поникнув, как смертник — обвинительного приговора.

— Проголосовали за, — ободрил его дед.

О, сколько радости было на его лице! Казалось, аж щеки стухли.

— Но есть одно условие.

Дед отвел Тима в сторону и, видимо, рассказывал про подростковые гормоны, просил мыться перед тренировкой. На то, чтобы похудеть, мне понадобился месяц. Сколько времени это займет у такого жирного парня? Ему минимум десять кэгэ надо согнать.

Вот прикол будет, если сгонит, и в школу пойдет просто плотным. Еще и в рожу всем обидчикам настучит, набравшись уверенности!

Время покажет. Может, он завтра с кровати встать не сможет, или бабка его запрет…

Вспомнилось, что нам же к бабушке завтра ехать! Но то с утра, до вечера освободимся.

Друзья вышли из подвала и облепили деда, Илья стоял возле меня, смотрел на них, улыбаясь, и говорил:

— У тебя крутой дед! Во повезло!

Из-за толстяка совершенно забылось главное событие сегодняшнего дня!

— А я сегодня осетра поймал! — Я показал ободранные ладони. — Вот этими руками!

— Да ну! — прогудел Чабанов, слушавший нас краем уха.

— Я отвечаю! — выпучил глаза Борька и раскинул руки, увеличив размер добычи чуть ли не вдвое. — Вот такого, дед видел. Деда, скажи им за осетра! Ну, что правда.

— Правда-правда, — закивал дед.

— Не водятся они здесь, — авторитетно заявил Чабанов. — У меня батя рыбак.

Так и знал, что не поверят. Жаль, не сфотографировал добычу.

— Реально! — воскликнул Борис. — Здоровенный он! Осетр! И деда видел, ну зачем ему врать. А Пашка об чешую руки поколол. Покажи им!

Я показал, но никого это не убедило.

— Упал, стесал, — предположила Гаечка.

— Да я тоже видела, — наконец сказала Наташка. — Страшный, как инопланетянин. И усы у него. Да и деду зачем врать? Или вы думаете, что ваш шифу обменщик?

Аргумент подействовал. Не знаю, поверили ли они в осетра, но спорить перестали. Меня всегда смешили люди, которые с пеной у рта доказывали, что я не видел то, что видел, и не делал то, что делал.

Вроде ничего особенного не случилось, если не считать осетра. Но как же хорошо жить-то, оказывается! Почему я взрослый этого не замечал?

Домой мы шли впятером: наше семейство и Тимофей, который напрягал, все время говорил невпопад всякие глупости, перебивал и хвастался. Наташка пыталась убить его взглядом, Борис охал на каждую его глупость, да и мне самому трудно было сдерживаться.

Есть у определенных людей талант бесить всех. Ничего особенного они не делают, но нога аж дергается, так хочется дать под зад. И сами ведь не понимают, чего весь мир на них ополчился. И если взрослые сдерживаются, дети — клюют. Жаль, никак не объяснишь, что они не так делают, потому что — всё.

Может, это оттого, что Тимофея просто не научили правильно общаться? Вот наша компания и покажет ему, как нужно, он ведь только с неадекватной бабкой контактирует. Дома у них, наверное, как в анекдоте:

'— Тимоша, тебе пора домой!

— Бабушка, я замерз?

— Нет, ты хочешь кушать'.

И таз пирожков на!

Таким засюсюканным детям в жизни будет сложнее, чем детдомовским. Но что делать, когда хочется его прибить, потому что раздражает!

Возле дома дед сказал нам:

— Вы идите, а у нас с Тимофеем мужской разговор.

В подъезде Наташка подтолкнула меня в спину и прошипела:

— Ну спасибо, братец, за то, что подложил нам свинью!

Борис рассмеялся, аж пополам сложился и затопал.

— А-ха-ха, где б я еще так поржал! Свинью-у-у! А-ха-ха! Надо Яна попросить, чтобы повыл и шуганул жирного.

Мама нас встретила и сразу же попыталась усадить за стол и накормить, но мы были взмыленными, и предпочли душ. День выдался богатым на события: сперва осетр, потом визит отца, который вдруг решил проведать детей. Ну раз нашлось на нас время, значит, на работе у него все хорошо. Потом ушу. Хотелось побольше узнать про это направление, но вряд ли есть книжки в сельской, и уж тем более в школьной библиотеке. Все-таки классная штука была, то есть будет — интернет.

Я подошел к окну и посмотрел на улицу: дед все еще разговаривал с толстяком, учил его уму— разуму. Ведь по-хорошему, его надо жестко перевоспитывать. Закрыть в комнате и заставлять общаться то с одним, то с другим человеком, потом разбирать ошибки и повторять урок. Глядишь, так и выработается правильная модель поведения.

Мама встала рядом, тоже посмотрела на деда.

— Как прошла тренировка?

Я ушам не поверил — она интересуется нашими делами? Точнее — неужели ей теперь есть дело до того, что интересно нам, а не только до того, что положено делать хорошим детям?

— Очень круто, — ответил я, — дед у нас — настоящий мастер. Видишь, Тим никак от него отлипнуть не может.

Из ванной вышла Наташка, брякнулась на стул.

— Уф, загонял. Ноги не держат, даже жевать сил нет. И опять «Санта-Барбару» пропустили.

Мама оперлась на подоконник и поделилась с сестрой:

— Ничего там нового не было. А я на аэробику записалась. У нас в клубе женщина ведет.

— Вот это круто! — обрадовался я. — Это ты большая молодец. Ната, а ты в театральный не хочешь? В городе должен быть какой-то кружок.

— Хочу! — закивала она.

Мама поддержала:

— Драки, конечно, хорошо. Но помнишь, как ты тогда учительницу играла. Все плакали.

Наташка задумалась и перед тем, как я ушел в ванную, сказала:

— Да. Ты права, схожу на кастинг.

Я осторожно посоветовал:

— На твоем месте я сперва поучился бы. Талант талантом, но любой профессии надо учиться. А то будешь всю жизнь играть в эпизодах. Да, хочется всего и сразу, учиться не так интересно, зато эффективно.

Она задумалась, а я отправился в душ.

Когда освежился, все уже сидели за столом, в том числе дед, и мама рассказывала:

— Я смотрела новости, и знаете что? — Я напрягся, прошел к своей тарелке за отдельным столиком.

— Что? — спросил дед, зачерпывая жаркое.

— Обмен денег продлили до октября! Ельцин приказал. И менять будут не тридцать пять тысяч, а сто.

Дед чуть не поперхнулся, обернулся и посмотрел на меня, я сделал вид, что не заметил его внимание.

Мясо у нас закончилось, и в вареной картошке, обильно присыпанной зеленью, были лишь его прожилки. Завтра предстоит поход к бабушке, она наверняка пустыми не отпустит. А еще было жутко интересно посмотреть, как там мой будущий мопед.

Глава 18

Далеко идущие планы

Бабушка встречала нас на остановке, вычислив, на каком рейсе мы приедем. Помахала рукой, и, будто повинуясь ее жесту, дверцы «Икаруса» сложились, выпуская нас на свежий воздух.

— Шеф! — хрипло воскликнула бабушка и как-то сразу помолодела. — Сколько зим, сколько лет!

— Эльза! — улыбнулся дед, сверкнув золотым зубом. — Как была красавицей, так и осталась!

Они крепко, по-мужски, обнялись, похлопали друг друга по спине.

— Как же я рада, что ты приехал!

— Вы так хорошо знакомы? — удивилась Наташка.

Дед объяснил:

— Эльза и Николай помогали милиции, были бригадмиловцами, это как ДНД. Работали в моем подчинении.

— Тю, — скривился Борис.

Дед щелкнул его по носу, бабушка объяснила:

— После войны вылезла куча отребья, было много беспризорников, у которых разрушило дома, а родителей убило, мы им помогали. Ну и хулиганов гоняли, конечно. Нас боялись, мы были силой. Но главное — мы верили в то, что будет лучше, и становилось лучше. — Ее голос тускнел с каждым словом. — А сейчас все рушится, люди убивают себя сами, и снова отребье и беспризорники, хотя нет войны, и некому это остановить.

— Вон у нас Пашка бригадмиловец, — усмехнулась Наташка. — Собирает бездомных и убогих.

— И пресекает домашнее насилие, — огрызнулся я, посмотрев на нее недобро, она прикусила язык.

Мы направились к дому, ненадолго воцарилось молчание. Я думал о Светке и Иване, которых невольно заставил вести правильный образ жизни, и теперь они пытаются заработать честно. Понятное дело, получается плохо. Только задумался о них, и, что говорится, сердце заболело. Я не могу взять их на иждивение, потому что пока едва свожу концы с концами и скоро времени не будет вообще, а им есть хочется уже сейчас. Когда похолодает, им понадобятся теплые вещи. Нужно что-нибудь придумать, вот только что? Вернуть их в детдом, где было плохо? Не вариант, они могут счесть это предательством.

И снова проснулась детская обида, что мне больше всех надо, когда никто палец об палец не ударит, чтобы помочь сиротам, в том числе государство. А мне теперь выгребать за всех, когда своих проблем по горло.

Ничего не придумав, я нарушил молчание:

— В Союзе, ведь правильно было. С перегибами, но — правильно. Поддержи друга, помоги слабому.

— Хорошими делами прославиться нельзя, — проворчала Наташка. — Ты своим бомжатам помогаешь, а они тебя еще и обгадят.

— Ты меня очень-то обгадила? — парировал я. — А вот когда под себя греб, воевали только так.

— Все правильно, — поддержала меня мама.

— Это да, ты раньше пакостный был, — подтвердил Борис.

— Честным быть выгодно, — продолжил я. — А сейчас как будто скрывают от нас это сакральное знание. Сейчас, наоборот, говорят, что, если ты нормальный — ты лох. Будь отморозком, шлюхой быть престижно. И что? Кто захочет иметь дело с отморозком или со шлюхой? Раз кинул, сбежал, два кинул, сбежал. И что ты так построишь? Даже если бегать всю жизнь, все равно ведь найдут и прибьют.

— А так тебя разведут, как лоха, — не сдавалась Наташка.

— Так не будь лохом, — ответил я. — Зато если будут знать, что с тобой можно иметь дело, к кому пойдут: к тому, кто разводит, или к тому, на кого можно положиться?

Дед в наш разговор не встревал, но слушал с интересом. Не выдержав, похлопал меня по спине — молодец, мол.

— Так, как сейчас, будет не всегда, — продолжил я. — Перебьют отморозков, они станут фриками.

— Фрикадельками! — рассмеялся Борис, не знавший такое слово.

— Ну, как сейчас бомжи, — объяснил я.

Мы миновали дом Канальи. Забор, который накренился и готов был рухнуть, стоял ровно, в прорехах светлели свеженькие доски — такие же, как хранились у бабушки в гараже. И бурьян во дворе — это просматривалось между досок — хозяин выкосил.

— Леша, вон, Канаев, пить бросил, — поделилась бабушка.

— Это хорошо, — потер руки я и подумал, что теперь понятно, почему Каналья.

— А пил? — удивился дед. — Такой парень хороший был.

— Из Афганистана без ноги вернулся и запил. Не сразу, конечно. Как Глаша умерла, совсем вразнос пошел.

— Это потому, что у него мопеда не было, — пошутил я, открывая бабушкину калитку.

Навстречу бросился Боцман, попытался меня облизать, но я отвернулся. Заметив деда, пес насторожился, но услышав заветное «свои» — побежал лобызать маму.

— Какого еще мопеда? — спросил Борис.

Заскрежетали ворота гаража, и оттуда вприпрыжку выскочил Юрка и вышел посвежевший и помолодевший Каналья, вытирая руки. Увидел деда, воскликнул:

— Шевкет Эдемович! А вы тут каким ветром?

— Внуки, вот.

— Это ваши? Толковые. Особенно… — Он посмотрел на меня. — Все, в общем, толковые.

— Как там мой мопед? — спросил я.

— Твой? — выпучил глаза Борька.

Каналья сделал приглашающий жест, и я зашагал в гараж. Борис потащился следом, переспросив:

— Твой мопед?!

— Будущий наш, — подтвердил я.

На расчищенном пятачке между полками и «Победой» лежала свежевыкрашенная оранжевая рама, а вокруг нее были разложены запчасти. Каналья взял гнутую железку, которую я не узнал, ткнул Юрку пальцем.

— Что это?

— Стояночные рожки! — отчеканил он.

— Это?

— Ножки, чтобы ставить ножки!

Каналья поднимал детали одну за другой, а Юрка озвучивал:

— Натяжители цепи! Крепление для руля! Задний стоп-сигнал!

— Тот самый, который не нужен зайцу? — серьезно спросил Борис. — Папа так говорил.

Наблюдающий за нами дед улыбнулся.

— Три тысячи за все, — похвастался Каналья, — решил потратить так. В нашем городе не нашел «звезочдочку». Точнее нашел, но зубья сточены. И двигатель не нашел. За этим надо ехать в областной центр. Остальное нашел, но денег не хватило.

— А это что за бочонок? — спросил Борис.

— Воздушный фильтр, эх, темнота! — с готовностью ответил Юрка и отчеканил: — Чтобы всякая пыль в двигатель не летела.

— Автомеханик растет! — с гордостью сказал Каналья, а Борис заинтересовался стоп-сигналом.

— И поедем! — с готовностью сказал я, а в голове выстроилась схема, как сделать поездку максимально полезной. — На бабушкиной машине, вместе с ней.

Каналья почесал в затылке.

— Нужно серьезный повод придумать, чтобы она на это пошла.

— Повод есть! Предоставьте это мне. — Я посмотрел на деда и намекнул: — То, о чем мы на пустыре разговаривали.

Он подумал немного и кивнул.

— Кажется, понял.

В гараж заглянула мама, подошла к нам.

— Что это у вас тут за совещание?

Увидела мопед, кивнула и сказала с пониманием:

— Ясно, конструктор. Идемте к столу. — Она задержала взгляд на Каналье. — И вы, Алексей, идемте с нами. Спасибо, что возитесь с ними, учите.

Недавний алкоголик челюсть отвесил и промямлил:

— Так я… это… грязный.

Грязным он как раз-таки не был. Одежда изношена, это да. А так вполне чистый и даже выбритый. К нему — и на «вы», и с благодарностью, отвык он от такого, одичал.

— Ничего страшного, — ответила мама, уже выходя.

— Пойдем, дядь Леша.

Каюк взял его за руку, и огромный плечистый Каналья потопал за ним, цокая протезом по бетону.

На столе была здоровенная утка с яблоками. Вкусная — пальчики оближешь. Баклажаны, овощи на гриле и, куда же без них, кабачки кольцами с майонезом и чесноком, картошка.

Минут пять все ели чуть ли не урча, я поглядывал по сторонам. Дед не ел — вкушал, умело орудуя приборами. Также вилкой и ножом пользовался Каналья, остальные ели руками.

Интересно, каким сейчас был бы Каналья, если бы ему ногу не оторвало? Прибился бы к группировке афганцев? Открыл бы мастерскую? Так это и сейчас не поздно, если не сорвется, конечно.

Бабушка налила взрослым самогона, а Каналья перевернул рюмку и продолжил есть утку. Когда все насытились и разговорились, я понял, что час настал и, обмирая, обратился к бабушке так, как я это делал раньше:

— Ты покурить не хочешь?

Она вскинула брови, но сообразила, что я вызываю ее на разговор, кивнула.

— А вы, дядя Леша?

Каналья тоже понял, кивнул. Я посмотрел на деда, указал взглядом на дверь. Борис подорвался идти с нами, но бабушка ткнула в него пальцем.

— Ты подожди, нечего тебе табаком дышать.

— Ему, значит, можно! — возмутился он, имея в виду меня, но послушался, сел на место.

Едва дверь захлопнулась за спиной, как бабушка сказала:

— Что придумал, бизнесмен?

— Как денег заработать, конечно! — улыбнулся я.

Каналья достал папиросу, чиркнул спичкой.

— А я тут при чем?

— А без тебя никак, — развел руками я и глянул на деда.

Подумать только, взрослые люди слушают меня как равного!

— Ну, излагай, — сказал дед.

— Кофе, — выдохнул я. — Тут у нас берет его только валютчик, берет много и без вопросов. И, согласитесь, здорово получается?

— Ну? — Бабушка скрестила руки на груди.

— Такого кофе в городе нет, — продолжил я. — И он реально крутой. А в регионе, особенно на побережье, есть бары, рестораны и магазины, которые хотели бы такой иметь, но не знают, где достать. А мы знаем! Я предлагаю один пак взять с собой и поехать в областной центр искать точки сбыта.

— Это что? — удивился Каналья.

— Это прихожу я в ресторан, рассказываю про кофе, даю его попробовать. Если им нравится, договариваюсь об оптовых поставках, беру заказ. Потом в одно место привожу пак, в другое — полпака, в третье еще полпака. И представьте, что таких мест десять. Приехал раз в неделю, пробежался по точкам… — Я взял паузу, давая им осмыслить услышанное.

Их ответ меня волновал, от него зависело наше общее безбедное будущее и мои возможности как-то повлиять на ситуацию хотя бы вокруг себя, ведь без денег тебя даже лечить никто не будет, потому что в больницах нет лекарств.

В прошлый раз мне-взрослому и уверенному в себе не удалось их убедить ездить в Москву, но тогда они не видели, что мои схемы — рабочие, да и состав участников был другой.

— Ну а я-то… — напомнил о себе Каналья.

— Вы будете водителем на зарплате, проследите, чтобы нас не ограбили. У меня один раз чуть все армянин в баре не отнял — еле ноги унес. А с таким громилой, как вы, поостерегутся связываться.

Бабушка уточнила с долей скепсиса в голосе:

— И что, ты прямо так придешь и скажешь: «Посмотрите, что у меня есть?»

— Как я, по-твоему, валютчика нашел? Подходил к людям и предлагал. Валютчик сообразил, что кофе можно перепродать, я — что можно найти еще таких валютчиков, которые будут перепродавать. Это работает! — Голос сам собой стал тише: — Пока другие не догадались, что это реальный заработок, и не стали повторять, можно озолотиться.

— Это интересно, — поддержал меня дед. — И так, казалось бы, просто… Так просто, что непонятно, почему подобным никто не занимается?

«Годика через два начнут», — подумал я, но промолчал. Похоже, есть контакт! Аж сердце зачастило от открывшихся перспектив.

— Будем первыми, — хрипнул я оттого, что в горле пересохло. — Первые всегда снимают сливки! А когда выйдем на большие объемы, можно сгонять на завод, где этот кофе расфасовывают. Вы представляете, сколько это денег! Бабушка, крышу тебе отремонтируем, забор новый поставим. Дяде Леше машину купим, девки в очередь выстроятся.

— Сказал тоже. — Он топнул протезом, намекая на свое увечье и на то, что он никому не нужен.

— А дедушке — БМВ!

Он рассмеялся.

— Мне и «Жигулей» хватит.

— Кстати, когда там блошиный рынок работает? — закинул удочку я. — Заодно и туда заедем, движок на мопед купим.

— Вот она что за срочность, — улыбнулась бабушка.

— Мне нравится твой план, — кивнул дед. — Поддерживаю. Товар обязуюсь поставлять из Москвы регулярно, вот только с деньгами прояснится, а то не пойми что пока.

Все с надеждой уставились на бабушку.

— Что? Машина нужна? — недобро прищурилась она.

— По электричкам с выручкой будет опасно, — вместо меня проговорил дед. — Даже если Павел поедет с Алексеем.

— Мне надо подумать, — проворчала бабушка, ушла в летнюю кухню, вернулась с трубкой, раскурила ее, опершись на стену дома.

— Могу сделать предварительные расчеты, — рассуждал я, ходя туда-сюда по двору. — Сумма получится внушительная, всем хватит.

— Не мельтеши, — осадила меня бабушка, хотя она смотрела на свои стопы.

— Ну что вы теряете, Эльза Марковна? — встал на мою сторону Каналья, точнее, Алексей Канаев. — Вы ж заработаете, это не забесплатно. Я за рулем, вы рядом. Мне без вас никак нельзя рулить, да и вы присмотрите, что все в порядке. Да и дядя Коля был бы рад, что его машина при деле, внуку помогает.

Бабушка рассмеялась, одновременно выдыхая дым, закашлялась.

— Ой, бизнесмены! Ой, новые русские, я не могу.

— И новые татарские, — усмехнулся дед.

— Новые еврейские, — сказал я.

— Ну что вы пристали, — посерьезнела бабушка. — Не еврейка я, а православная.

Дед запрокинул голову и рассмеялся.

— Ты такая православная, как я — мусульманин.

— На войне атеистов нет, — осадила его она.

— Почему бы еврею не быть православным? Это национальность, — пожал плечами я. — Так что, бабушка? Или в тебе национальность взыграла?

Все засмеялись. Я мысленно перекрестился. Кажется, все получилось.

— Вот уж в ком взыграла, так это в тебе. Ладно, черт с вами! Когда едем?

Захотелось подпрыгнуть и воскликнуть: «Йес!» — но я сдержался.

— В воскресенье, да? — Я посмотрел на Алексея. — Кстати, как ваше отчество?

— Игоревич, — ответил он и потер руки. — Вот теперь точно сделаем мопед!

Мы вернулись за стол, там уже все заскучали, мама переключала программы на телевизоре. Остановив выбор на какой-то сказке, то ли русской, то ли нерусской, она глянула в программу и спросила:

— Фильм «Акмаль, дракон и принцесса». Боря, будешь смотреть?

— Фу, он же детский, — обиделся Борис, крутящийся у магнитофона, и обратился к нам с Наташкой: — Тут микрофон есть, прикиньте! А у нас нету. Бабушка, а у тебя есть пустые кассеты? Я прикол записать хочу.

Он еле сдерживал смех. Подождал, пока я займу место на диване, и, давясь смехом, поделился:

— Прикинь, записать, как Ян воет. Кому-то звонить по телефону, включать вой… а-ха-ха.

— И что? — спросила слушавшая его Наташка.

— А ты представь, какие у них там будут рожи, а-а-ха-ха!

Я улыбнулся. Не столько от прикола, сколько от мысли, что в этом дурном возрасте — с десяти-одиннадцати до тринадцати — смешным кажется все, какую глупость ни ляпни. Два года назад мы с Ильей чуть не лопнули со смеху, наблюдая за тем, как ползет жук, вскидывая лапки так, словно танцует ламбаду.

Борис выклянчил у бабушки ненужную кассету с песнями Вайкуле, и они с Юркой уволокли магнитофон — записывать глупости и хулиганить по телефону. Взрослые предались воспоминаниям, мы с Наташкой — чревоугодию. Потом Наташка меня удивила: с разрешения бабушки она собрала тормозок для Яна, рассказав, что у нас в подвале живет хороший сирота с обожженным лицом, и его очень жалко.

Когда мы уже раздулись от обжорства, бабушка торжественно водрузила на стол торт-медовик с кремом из сгущенки, все взяли по маленькому куску.

Так просидели мы до пяти вечера, уже на выходе бабушка вручила мне огромный пирог-манник.

— Это тебе в подвал. Тебе и твоим друзьям.

На остановку мы отправились все вместе, но без Канальи, он прочно обосновался в бабушкином гараже. А я думал о толстяке Тимофее. Выжил ли он после тренировки? Смог ли встать с кровати утром? Не запилила ли его до смерти бабка? Когда думал о ней, почему-то представлялась фрекен Бок.

Пока доехали до базы, растрясли наеденное — ушло у нас на дорогу чуть больше полутора часов. О, где ты, мой мопед?! Восстань из мертвых, поддайся магии неркоманта Канальи!

В подвале были только Илья с Яном. Малому выдали тормозок — Илья отнес его в холодильник, как и пахнущий ванилью манник, потому что перед тренировкой нельзя набивать живот.

Вернулся друг не один. На негнущихся ногах, походкой раздувшегося робота Три-пи-о из «Звездных войн» топал Тимофей. Точнее, походка была этого робота, а объемы — Эр-два-дэ-два. Илья положил руку ему на плечо:

— Мужик, не сдался!

Толстяк гордо вскинул оба подбородка, подошел к деду и показал ему коричневый пузырек с белой субстанцией и сразу же стыдливо спрятал. Наташка шепнула на ухо:

— Эта штука от пота, чтобы не вонять. Мы спасены!

Но насчет «спасены» она ошиблась. Началась тренировка, и я понял, что после статики и от непривычной нагрузки болят мышцы ног. Причем, судя по страдальческим выражениям лиц, — не только у меня, и сегодня дед не зверствовал, а уделил внимание отработкам ударов в движении.

Как старался Тимофей! Он просто из шорт выпрыгивал! Строил зверские рожи — наверное, воображал на месте деда своих обидчиков. Вот как придет в школу, как наваляет всем! Раньше и я об этом мечтал, но что-то мешало бросить жрать и начать тренироваться. Каждый раз думал — вот завтра так точно! Но то уроков было много, то лень рано вставать, то холодно на улице или дождь, а потом — жара. А надо просто сделать первый шаг, он самый трудный. Решиться, что не в понедельник, который не наступит никогда, а сейчас. Потом — второй шаг, третий, четвертый, пятый, и уже сам не замечаешь, как идешь.

Толстяк сделал второй шаг. В планке у него тряслись руки, словно он боролся с перфоратором, но Тим не падал. Под конец тренировки у него дрожали ноги так, что он весь вибрировал, но парень не сдавался. Ему было так тяжело, как если бы каждому из нас сейчас прицепить по рюкзаку в пятнадцать килограммов и заставить отжиматься.

А когда после тренировки Илья рванул домой и приволок манник и термос с чаем, Тимофей отвернулся и проговорил:

— Спасибо, шифу. Всем пока, я пошел.

— А он дойдет? — с сомнением спросила Алиса.

— Если нет, мы найдем его тело. Нам же по пути, — сказал Борис, и Димоны заржали.

— А дотащите? — давясь смехом, спросил Чабанов.

Минаев старался не ржать, стеснялся деда, но покраснел и раздул щеки так, что аж глаза вылезли. Увидев это, Боря с набитым ртом упал на мат и затрясся, а, прожевав, указал на него пальцем:

— За-закипает-пф-ф!

Все грянули смехом. Димон сдулся, но остался красным.

Перекусив — каждому досталось по маленькому кусочку, и дед не стал запрещать — мы разошлись по домам. Борис специально изображал ищейку, рыскал по канавам и кустам, то тело Тимофея не нашел — толстяк справился и завтра тоже должен был прийти.

Борис предложил:

— Дед, а давай ночью в море искупаемся! Оно светится!

— И маму возьмем, — напомнил я.

Наташка возражать не стала.

Мама была дома и плескалась в душе — как раз дали воду до одиннадцати.

— Я следующая! — заняла очередь Наташка.

Я ходил туда-сюда по комнате и подбирал слова. Мне казалось очень важным уговорить маму пойти с нами на море, не верилось, что вот такой вариант мамы — любящей и понимающей — останется навсегда, тревожила мысль, что вернется та, что орет и раздает затрещины. А так окунется в звезды и уже никогда не захочет становиться прежней.

Мои мысли оборвал нервный и настойчивый стук в дверь. Наташка была ближе к выходу, выглянула в глазок и объявила:

— Там тетка какая-то.

— Наверное, опять в секту вербовать будет, — предположил дед.

Я подошел к двери, посмотрел в глазок и обомлел: у порога стояла Анна Лялина. Выпуклое стекло глазка искажало ее лицо, наверное, потому Наташка ее и не узнала. А может, просто не видела ни разу и не интересовалась, что ж за бабу нашел отец.

Что заставило ее прийти?

Глава 19

И грянул гром

Из ванной выглянула мама, вытирающая голову полотенцем.

— Кто там? — спросила она.

Я ответил шепотом:

— Анна Лялина, папина новая жена.

Мама вмиг позеленела, Наташка прокричала:

— Не впускай ее! Пусть катится к черту!

После того, как Анна мне помогла, совесть не позволяла ее прогнать, но и впустить Лялину я не мог, это было бы предательством по отношению к матери.

Из кухни выглянул дед, и Наташка объяснила, да так громко, чтобы и соседи слышали:

— Любовница отца приперлась! К нам! Телевизор назад требовать? Какого хрена ей надо? Да я ее с лестницы спущу! — Она рванулась к двери, но дед ее перехватил.

Из детской высунулся встревоженный Борис, он-то тоже с Лялиной знаком. Наверное, ему не хотелось ее спускать с лестницы. Пока мы тупили, Анна затарабанила в дверь кулаками и прокричала:

— Откройте! Пожалуйста! Рому застрелили!

Меня будто молнией долбануло, и я оцепенел. Как?! Вспомнилась умершая раньше срока баба Валя. Черт, это ведь моя вина! Если бы не я, он бы жил и дальше!

Мама шумно сглотнула, отодвинула меня и открыла дверь. Лялина стояла на месте, не решаясь войти, бледная, с распухшим от слез лицом. Но даже несмотря на это, оно оставалось неподвижным, как у восковой куклы.

— Потом, — дрогнувшим губами шепнула она. — Спустите меня с лестницы, убьете — что хотите делайте, — лепетала она, а по неподвижному лицу текли слезы и расползались пятнами на атласной блузке.

Дед за руку втащил ее в квартиру, она брякнулась на колени перед мамой, сложила руки на груди:

— Обещаю больше к нему не подходить. Уволиться. Уехать. Только пусть живет. Помогите!

Наташка убежала на балкон, Борис заревел, мы с мамой так и стояли, не в силах сдвинуться с места. Дед вздернул Лялину на ноги, встряхнул.

— Живой?

Она закивала.

— Стреляли. Пробили легкое… Кровь. Нужна кровь, у него третья отрицательная, в больнице такой нет, на работе есть у одного, но у него гепатит. Помогите!

Я, Борис, Наташка были «положительные», как и мама, а потому наша кровь не подходила. Дед схватил Лялину за руку и потащил из квартиры со словами:

— У меня третья отрицательная. На чем ехать?

— Ма… машина…

По телу прокатилась волна жара, возвращая способность соображать, и я рванул за ними, настиг уже на улице, когда они садились в ментовский «бобик». Не дав закрыть дверцу, я уселся рядом с Лялиной и заявил:

— Я с вами.

Лялина обняла меня, стиснула, вжалась носом в макушку и затряслась. Наверное, она сейчас тоже винит себя, а сообщники должны держаться друг друга.

— Как это случилось? Когда? — спросил дед.

— Недавно. Караулили возле дома. Стреляли из белых «Жигулей», — отстранившись, отчеканила Лялина, будто не она только что корчилась в истерике, наклонилась чуть вперед и скомандовала водителю: — Быстрее! Каждая секунда на счету!

Водила включил сирену и вдавил педаль газа, выжимая из «уазика» максимум.

— Он истекал кровью у меня на руках! — жаловалась Анна, комкая юбку. — На соседской машине повезли в больницу, сейчас его оперируют. Много крови потерял, очень много.

— Куда пришлось ранение? — спросил дед. — Из какого оружия стреляли?

— Пистолет, — она помахала перед своим лицом. — Пелена перед глазами. Не раз-разглядела. Три выстрела. И уехали. План «Перехват». Это из-за Костаки, да?

Дед был в курсе этой истории, кроме момента, что я сознательно пошел на провокацию, а потому ответил:

— Не факт. Из пистолета, сама понимаешь, — несерьезно. Чтобы наверняка, используют АК, их сейчас раздобыть нетрудно. Совсем серьезные люди нанимают профи со снайперками.

— Костаки и так… не большой босс, — всхлипнула Анна, обернулась к деду. — Господи, как хорошо, что вы приехали!

Машина тряслась, нас мотало из стороны в сторону. В душе было пусто и гулко, словно там отмер огромный кусок, и нечем заполнить пустоту. Войти туда — страшно, признаться себе — невыносимо. Если дед узнает, почему все случилось, не отвернется ли он от меня?

Казалось, жизнь шатается, как карточный домик, а я мечусь вокруг, подпирая слабые места, но слишком много их, таких мест. Малейшее дуновение ветра — и он рухнет, и погребет меня.

Море, бизнес, мопед — все словно обесцветилось, превратилось в черно-белые наброски.

А ведь я по-настоящему никого не терял: ни я-взрослый, ни нынешний. Смерть отца в той реальности воспринималась, как свершившийся факт. Мама была чужим человеком. С бабушкой и дедом я не познакомился, у меня был только Илья.

Одиночки неуязвимы. Чем больше дорогих людей, тем больше у тебя слабых мест.

Только бы все обошлось! Еще есть надежда! Но что-то говорило, что нет. Реальность забрала отца вместо Алисы, и это мой выбор, я за него в ответе.

Потом был больничный двор. Коридор, пропахший лекарствами и смертью. На деда накинули белый халат и увели, а мы с Анной остались под закрытой дверью, потому что нам нельзя в операционную. И деду нельзя, у него сейчас возьмут кровь, и он вернется к нам.

Мелькали люди, белые халаты, колпаки. Я смотрел на суету будто из аквариума, спокойный и ко всему безразличный. Плескались вялые мысли о том, как сознание умеет отгораживаться т травмирующей реальности. Но ведь рано или поздно правда настигнет, сомнет…

Главное — выдержать первый удар.

Черт, и ведь спасительной надежды нет. Баба Валя умерла, хотя не должна была. И отец умрет, оставив меня один на один со своей совестью.

Бледная Лялина не выдавала волнения, но, я знал, что в ее душе — девятый вал. Не выдержав, она подошла ко мне и стиснула мое плечо — так ей проще было держаться, так она чувствовала, что не одна.

Дед вышел через целую вечность. Зеленый, со впалыми щеками, словно там из него высосали жизнь. Шибануло спиртом. Согнутой рукой он зажимал ватку на сгибе локтя.

— Что? — спросила Анна.

— Одна пуля раздробила ребро, пробила легкое, крупные сосуды и застряла в ребре с другой стороны. Вторая застряла меж ребер. Третья прошла навылет сбоку. Он потерял очень много крови. Настолько много, что мозг долгое время недополучал кислород. Сейчас делают операцию, откачивают кровь, вынимают осколки из легкого. Операция продлится несколько часов.

— Он будет жить? — взмолилась Лялина так, будто дед мог как-то повлиять на ситуацию.

Дед задумался, видимо, решая, что ей говорить — сладкую правду или спасительную ложь.

— Обычно с такими ранениями выживают, — наконец сказал он. — Главное опасность — кровопотеря. Вы вовремя его привезли, скорая ехала бы дольше, и ему рано начали вливать плазму крови. Будем надеяться на лучшее. Плюс я сдал почти литр, это двадцать процентов от всей крови, что есть в моем теле. Должно хватить.

Лялина обняла его и снова затряслась.

— Спасибо! Господи, пусть все будет хорошо!

Его рука скользнула по спине Лялиной.

— Анна, я советовал бы вам поспать. Мы ничем ему не поможем. Вряд ли он придет в себя сразу после операции. Скорее всего — днем. Или даже завтра днем.

Взрослый я читал, что если человек не выходит из комы в течение трех дней, то в подавляющем большинстве случаев надеяться бессмысленно, потому что его мозг мертв. Как же хотелось прямо сейчас найти опровержение этому знанию! Но Интернета не будет еще долго, а в библиотеке вряд ли есть нужные книги. Да и не поедешь на ночь глядя в медицинскую.

— Поехали домой, — повторил дед. — Это будет правильно.

Лялина мотнула головой.

— Я дождусь врача. Дождусь, когда хотя бы операция закончится.

Дед и сам бы остался, но было видно, что он с трудом держится на ногах. Но и женщину в беде он бросить не мог, а я понял одно: Лялина любит отца. Любит больше жизни. И это чувство больше, чем может вместить ее сердце. Оно настолько велико, что его хватает на двоих, и отец рядом с ней становится нормальным человеком.

— Дед потерял много крови, — хрипнул я. — Ему надо лежать пару дней.

Анна обернулась ко мне, и меня обдало ее отчаяньем: «Не бросайте меня, пожалуйста! Я не справлюсь одна!» Что же делать? Я и сам изведусь дома, а когда мы вместе, то беда вроде бы делится на троих.

В коридоре появился напарник отца, Игорь Олегович, который был с ним во время операции в лагере. Подошел к нам, но больше к Лялиной, выгреб из кармана деньги:

— Вот, собрали на лекарства всем отделом. Тридцать две тысячи новыми и двадцать — старыми. Этого должно хватить на первое время.

— У меня есть пятьдесят долларов, — сказал дед. — Но не с собой.

И у меня были деньги, те, что я заработал на мопед, и тоже не с собой.

Следом за ментом прибежала Лика Лялина — встрепанная, в домашнем халате и тапках. Повисла на матери, а меня будто и не увидела.

Я потянул деда за руку.

— Идем домой.

Дед покачнулся, и Анна к нам обернулась и сказала напарнику отца:

— Игорь, это Шевкет Эдемович, отец Ромы. Он сдавал кровь. Отвези его домой.

— Как Рома? Как вы?

Лялина взяла себя в руки, все ему рассказала, и только после этого Игорь Олегович отвел нас уже не к «уазику», а к оранжевым служебным «Жигулям».

Домой мы с дедом вернулись уже затемно. Дед постоянно останавливался, чтобы отдышаться, но все-таки доковылял до квартиры. К нам вышли мама и Борис, увидели, в каком состоянии дед, и повременили с вопросами.

— Это ничего, — говорил он, усаживаясь в кресло, где раньше спала Наташка. — Мужчинам после сорока рекомендовано сдавать кровь два раза в год. Такая профилактика тромбоза у меня случилась. Вот я за весь год и отстрелялся.

— Как… он? — прошелестела мама.

— На операции. Сказали, состояние тяжелое, но выкарабкается. — Боря закрыл глаза и выдохнул, дед продолжил: — На него было покушение. Два огнестрельных ранения, еще и третье, но оно неопасное. Благо что вторая пуля застряла меж ребер. Никак из «Пээма» стреляли.

От слабости у деда начал заплетаться язык.

Маме он не стал описывать всю серьезность ситуации — не хватало, чтобы и она ночь не спала.

Я вошел к себе в комнату. Наташка смотрела телек, лузгая семечки, и старательно делала вид, что ей на отца плевать. Но я слишком хорошо ее знал, ей в принципе все равно бывало очень редко и практически никогда. Она во все пыталась вникнуть и на любую мелочь бурно реагировала. А тут шутки ли — покушение на отца.

Я уселся рядом и рассказал все, как есть, и что дед немного соврал о его состоянии, чтобы не волновать маму и Бориса.

— Мне плевать, — процедила она то ли со злостью, то ли борясь со слезами. — Он для меня умер… тогда.

Наташа зеркалила отношения отца и деда. Такая же упрямая, как они. Но она же сожрет себя, за то, что отказалась повидаться с отцом перед смертью! До сих пор ненавидит его? Или ей просто хочется, чтобы он признал свою вину, и тогда она сумеет простить?

Так ведь и дед свою вину перед покойной женой не признал! Он до сих пор всячески пытался оправдаться. «Сын, я люблю тебя, но я все равно считаю, что прав». М-да.

— Пойдем ночью на море, чтобы отвлечься? — предложил я.

— С мамой и дедом? — спросила сестра, бездумно глядя на движущиеся силуэты на экране телевизора.

— Дед не сможет. Он столько крови сдал, что еле ходит.

Все равно я не усну, а если пустоту ожидания чем-то заполнить, она не будет такой мучительной.

Глава 20

Десять граммов неизвестности

На месте сидеть было невыносимо. Стоило остаться наедине с собой, и мысли набрасывались стаей голодных псов — и взрослые, и детские, и дурацкие вневозрастные.

Строгий, как у прокурора, вневозрастный голос обличал:

— Это ты его убил. Ты собственными руками. Не ищи себе оправданий. И старушку тоже ты убил! Если бы не ты, они жили бы дальше!

Адвокатом выступал мой внутренний взрослый:

— Стечение обстоятельств, не более того. К тому же отец жив. И будет жить — сильный и относительно молодой организм справится.

— Не лги себе. Ты знаешь, что он умрет, и ты ответишь по всей строгости перед своей совестью. А она у тебя о-го-го, и всегда на моей стороне.

Хотелось сжать голову руками.

— Надо что-то делать! Отца убили преступники! — бил копытом внутренний ребенок. — Надо их ловить, помогать милиции, это нельзя так оставить! Преступники где-то здесь, а-а-а! Именно ты их найдешь и именно сейчас!

Взрослый объяснял:

— Эта жажда деятельности — желание наполнить ту самую пустоту и заткнуть злокачественную совесть. А по факту — напрыгивание на танк голым задом. Ну поставишь ты всех на уши, и что? Только суету создашь. Ты и представить себе не можешь, как менты мстят за своих! Да они такие заслоны поставили, что мышь не пробежит! Капитан милиции — это не безвестная пропавшая девчонка, поверь, уже вся их агентурная сеть на ушах стоит.

Вспомнилось, как в семь лет я дружил с дворовым псом Братом — кличка у него была такая, гулял вместе с ним, едой делился, он меня считал хозяином. В одно непрекрасное утро он не выбежал к подъезду меня встречать, и на обочине я нашел его труп. Моего друга сбила машина! А поскольку Брат был крупным, я решил, что на бампере точно остались повреждения, и вместо школы отправился искать преступника в надежде найти и покарать, разбить ему стекла, колеса спустить.

Естественно, не нашел. Не успокоился и продолжил поиски до ночи. А когда пришел домой, был бит, потом меня выпороли еще раз — за прогул. Убийцу пса я так и не нашел, хоть потом еще месяц присматривался к бамперам. Даже мысли не закрадывалось, что сбить его мог грузовик или автобус, от которого пес отлетел, как кузнечик. Водила мог быть неместным. Царапины и вмятины бампер машины подозреваемого мог получить в другом месте, а крови на нем не было изначально, потому что пес был целым на вид.

Я пытался смотреть телек, но он бесил. Читать не получалось, и я слонялся по квартире. А дед пил, пил, пил воду, говорил, что литр — это мало, и что, если кровь снова понадобится?

— Донора найдут, — успокоила его мама.

— Да, дед, найти-то несложно, но дело это небыстрое, твоя кровь — это экстренная помощь, — поддержал ее я. — За полчаса третью отрицательную найти сложно, если специально не готовиться, потому Анна к нам и прибежала. За два часа подыскать донора реально. У тебя все равно больше не возьмут, это опасно.

Дед кисло усмехнулся.

— Конечно ты прав.

— Как думаешь, — спросил Борис, — убийц найдут?

— Наверное, уже нашли, — ответил дед. — У нас слишком много врагов, слишком многие желают милиционерам смерти, и мы стоим друг за друга. Сейчас стрелков ищут все, а Костаки вгоняют иголки под ногти. Но заказчик, скорее всего, не он. Совсем дураком надо быть, чтобы так подставиться.

Хотелось что-то делать, бежать, совершать подвиги. Хотелось поделиться с кем-то, и чтобы кто-то поддержал, тот же Илья. Но я понимал, что самое мудрое сейчас — не мешать профессионалам и быть с теми, кому это действительно надо. Например, с мамой. Потому Илье я вообще ничего не сказал — ну нафига ему такая информация на ночь глядя?

В половине одиннадцатого в дверь постучали — настойчиво, громко, игнорируя звонок. Или он просто сломался?

Дед остался лежать на Наташкином кресле-кровати, а мы с Борисом одновременно вскочили, но открывать пошла мама, посмотрела в глазок и спросила:

— Вы кто? Что вам нужно?

— Игорь Олегович Прудников, коллега Романа, — представился он так громко, что мы аж в кухне его услышали, и я похолодел.

Мой желудок будто бы дернулся и упал во что-то ледяное. Сейчас войдет, скажет, что все. Иначе зачем он приехал?

Мама открыла дверь и, потеряв голос от волнения, просипела:

— Что случилось?

— Вам плохо? Вы только не волнуйтесь! Ничего страшного. — Он ввел на кухню бледную маму, усадил и отчитался: — Мы решили, что правильно будет держать вас в курсе дела. А поскольку телефона у вас нет, то после того, как отвез домой Анну, пришлось заехать к вам. Извините, что напугал.

— Что? Не томи, — сказал дед, сел, привалившись к стене.

— Операция прошла успешно и завершилась. Из операционной Рому перевели в палату интенсивной терапии, но он по-прежнему без сознания.

— Кровь еще будет нужна? — спросил дед.

— Донора нашли, даже двоих. Спасибо вам огромное!

— Преступников взяли? — спросил, я и по тому, как он помрачнел, понял, что новости нерадостные.

— Машину нашли спустя двадцать минут после покушения. В виноградниках. Ее угнали, а потом сожгли. А те двое ушли в лес.

— Так перекройте все ходы и выходы! — распорядился дед. — Их лица видели во время покушения?

— Анна их видела: на лицах платки, на головах — кепки. Все.

— Прочешите лес! Ну что мне, вас учить?! — вспомнил ментовское прошлое дед.

— Работаем! — развел руками Прудников. — Мне ли вам объяснять, что гора — велика, в лесу дохрена палаточников, они все время разные, одни приходят, другие уходят, накуриваются, пьют, по берегу шатаются толпы нудистов. Разгар сезона, движение бешеное. Там одних палаточников целый город. Но мы — работаем. И понимаем, что злоумышленники разделятся, и могут прикрыться женщинами…

— Когда он очнется? — прошептала мама.

Я напрягся. Только бы Прудников не сказал правду, что у отца все шансы не очнуться никогда — пусть мама поспит эту ночь. Прудников почесал в затылке, отвел взгляд.

— Ну-у-у, это дело такое. Может завтра, может — через двое суток.

— Нужно ли что-то? Деньги, продукты, другая помощь? — спросил дед.

— Все собрали, спасибо за участие. У нас дружный коллектив. А теперь мне пора, нужно держать руку на пульсе.

— Игорь Олегович, — окликнул его я. — Как держать с вами связь? Очень сложно жить в неведении. Телефон Анны у меня есть, но вряд ли она будет на рабочем месте.

— Дай ручку, напишу телефон.

Пока Борис искал ручку и лист, мама предложила:

— Может, чаю? — Она поставила чайник на газ.

Прудников собрался отказаться, но задумался, когда услышал:

— С шоколадом. — Мама непослушными руками достала из шкафа шоколадную плитку, сразу же разломала ее ножом.

Прудников сглотнул, его кадык дернулся. И по тому, как сжались его челюсти, стало ясно — он безумно, просто до одури хочет шоколада. Несколько месяцев назад я и задуматься о таком не мог. В моем представлении взрослые были… Взрослыми — то есть волевыми, непоколебимыми и лишенными слабостей — таких, как желание сладкого.

Но я сам был взрослым! Потому сейчас понимал Прудникова. У него жена и дети, и нищенская зарплата, которую начали задерживать. Если удается что-то добыть, он, кормилец, тащит гостинцы детям, иначе его совесть сожрет. А тут уже не потащишь домой. Такой соблазн!

И тут я кое-что вспомнил.

— Игорь Олегович, у нас кофе есть. Настоящий. Заварной! Ма, завари, пожалуйста, кофе!

— Игорь, будете? — спросила она, доставая начатую пачку.

Он кивнул, и будто по его кивку вырубили свет. Под телеком выругалась Наташка, дед что-то проворчал. Я выглянул в окно и понял, что весь район обесточен. Но у нас в квартире газ, нам все равно.

Потому я встал, уступая Прудникову место за столом, склонив чашу весов в пользу удовольствия. Он занял стул, стараясь не смотреть на шоколад.

По кухне растекся запах кофе — будто прошлой-будущей жизнь повеяло. Мама поставила напротив Прудникова чашечку кофе, он взял ее так осторожно, словно она могла растаять, положил в рот осколок шоколада и закрыл глаза от удовольствия. Я раскрошил еще плитку, чтобы он мог брать столько шоколада, сколько захочет, не стеснялся и не думал, что нас объест.

— Спасибо огромное, что вы приехали! — сказал дед.

Борис притащил ручку, тетрадный лист и свечку. Мама зажгла ее от газа и поставила на стол. Допив кофе, Прудников написал два номера.

— Первый — мой служебный, второй домашний. Но я не всегда на месте. Даже скорее так: всегда не на месте, сейчас все на ушах. — Подумав, он записал еще телефон, а в конце лишнюю цифру взял в скобки: — Вот телефон отделения, но не помню, там в конце восемь или девять. Родственники приходят к больным с двух до трех по предварительной договоренности. С вами душевно, спасибо за угощение, но мне пора.

Перед тем, как уйти, он закинул в рот еще кусок шоколада.

В окно я смотрел, как зажглись фары его «Запорожца», и он потарахтел прочь.

С уходом Прудникова проблема снова стала выпуклой и осязаемой, она будто бы черпала силу в темноте. Можно было бы попытаться уснуть, но я знал, что ни у кого не получится, потому на море мы все-таки сходили. Правда, стоило огромных усилий сдвинуть маму с места. Очень чувствовалось, что ее душа, как полинявший краб, съежилась и забилась под камень.

Лялина могла хотя бы быть рядом с отцом на правах жены, узнавать о его состоянии из первых уст, маме же оставалось только ждать. Слишком мало прошло времени, она еще не переболела и не отпустила его. Шутки ли, вся жизнь на мужа опиралась, пусть несчастливая и перекошенная, а потом вдруг — р-раз!

Потому мы чуть ли не домкратом ее со стула сковырнули и поволокли на море.

Нам всем удалось ненадолго отвлечься, мама же — имитировала радость, ей хотелось отдаться своему несчастью. Видимо, она считала, что не имеет права показать отчаянье, потому что ответственна за нас, должна быть примером и все такое. Но психологически Наташка старше ее, мама только учится ходить самостоятельно, не держась ни за чью руку.

Пока Наташка и Борис плескались, и даже брызги воды светились в воздухе, я подошел к ней.

— Все будет хорошо, ма. Могло быть хуже, причем намного. Вспомни, что еще месяц назад ты готовилась если не к смерти, то к тяжелой операции, в доме было шаром покати, и надеялась ты только на чудо. И чудо случилось. — Я запрокинул голову. — Посмотри, какое небо! Знаешь, что такое Млечный путь?

— Нет. Что?

Ее ответ меня убил и настолько шокировал, что я забыл вдохнуть. Мама — и не знает про Млечный путь? Может, она и про рукава галактики не знает? Как же ей объяснить тогда?

— Галактика, ну, место в космосе, где находится наша Земля, и солнечная система, и миллионы других звезд и планет, имеет форму диска и как бы уплощенная. Мы находимся с краю, и когда нет света и луны, то смотрим на всю галактику как бы сбоку, сквозь толщу звезд. Вот это белое в небе — и есть плохо различимые звезды.

Это я узнал в прошлом году, когда нашел старый учебник астрономии и зачитал его до дыр. А в одиннадцатом классе она была моим любимым предметом, правда, вела ее нудная физичка, и только раз в неделю.

Домой мы пришли в начале третьего. Свет так и не дали. Мы смыли соль, упали на кровати… Но уснуть не дал проклятый рой мыслей. А кога все-таки пришел долгожданный сон, мне снился кошмар, что отец умер, и от меня все отвернулись, ведь это я во всем виноват.

Проснулся я на рассвете раньше всех. Лежать было невыносимо, и я отправился бродить по улице. Ноги сами принесли во двор Ильи, но было рано, и я уселся на качелях детской площадки. Качнулся — скррр-скррр — и бросил это дело, чтобы не будить тех, кто еще спит.

Но большинство уже проснулось, люди брели на работу, вели детей в расположенный неподалеку садик.

Из окна Ильи просматривался двор. Видимо, он меня заметил, потому что спустился вместе с Яном, который, очевидно, ночевал у него в квартире. Остановился в стороне, зато Ян не постеснялся подойти, положил руку мне на плечо.

— Он будет жить, вот посмотришь.

Выходит, все уже всё знали. Неудивительно, поселок-то, хоть и растянутый, но небольшой.

— Ты, наверное, хочешь позвонить и узнать, как он? — поинтересовался Илья. — Пойдем.

— А родители проснулись? — спросил я.

— Они встают в восемь по будильнику. Сейчас завтракают, ты не помешаешь.

Поднимался я не спеша и вспоминал, как вел Яна знакомить с Ильей. Он испытывал нечто похожее — когда надо знать, но вдруг скажут то, что ты услышать не готов?

Хотелось, чтобы это сделал кто-то другой. К тому же записку с телефонами я не взял. Но номер реанимации прочно впечатался в память.

В прихожей я подошел к телефону и принялся не спеша крутить диск. Последней набрал восьмерку и приготовился слушать гудки, но трубку сразу же сняли:

— Здравствуйте, это отделение… — начал я.

— Квартира.

Связь прервалась, и я ощутил облегчение. Если и узнаю — не сейчас. Я набрал те же цифры, только вместо восьмерки — девятку. И снова женский голос, но в этот раз уставший.

— Отделение интенсивной терапии, — сказала женщина как-то обреченно.

Слова мгновенно застряли в горле, и я промямлил:

— Здравствуйте… Роман Мартынов… Я его сын.

— Состояние стабильно тяжелое, в сознание не приходил, — ответила она так, словно говорила это сегодня уже десятый раз. — Посещения запрещены. Он все равно вас не услышит. До свидания.

— Без изменений, — отчитался я Илье и Яну, обернулся на скрип петель.

— Идем пить чай с нами, — предложил выглянувший Леонид Эдуардович.

И я пошел, потому что с людьми легче, чем одному.

Пока тетя Лора накладывала мне манку, которую Ян с аппетитом поглощал, хозяин квартиры говорил:

— Понимаю, что слова тут не помогут. Но все-таки… Не вини себя. Ты все сделал правильно.

Я кивнул.

— Спасибо за поддержку.

Доев, Ян вприпрыжку помчался в комнату, где работал телевизор. Я проводил его взглядом и подумал, что он ведет себя в квартире Каретниковых, как дома. Выходит, они забрали его к себе?

— Илья, помоги, пожалуйста! — позвал Ян, и Илья нехотя нас оставил.

— Тебе спасибо, — проговорил Каретников, проследив за моим взглядом, — за то, что помог этому мальчику. Мы всегда хотели двоих детей, но не сложилось. Теперь у Ильи есть брат, которого ему так не хватало.

Я ушам своим не поверил.

— Вы собираетесь его…

Он приложил палец к губам.

— Это сложная процедура и ответственная. Мальчик талантливый. Ближе к сентябрю ему скажем. Так что не волнуйся о том, что он нам надоедает. Не надоедает. Уже свой почти.

— Как же это здорово! — улыбнулся я, подумав, что новость не просто хорошая, она прекрасная!

Каретниковым есть чему научить мальчишку. Мало того, у них в семье лад, и дети из таких семей обычно знают, как строить гармоничные семьи.

К каше я не притронулся — ничего в горло не лезло. Нужно придумать, чем себя занять, иначе можно сойти с ума, причем деятельность должна быть связана с общением. Наша компания собирается вечером, но мы с дедом не в состоянии вести тренировку, да и желателен перерыв. К тому же до вечера надо дожить.

Что я хотел сделать, но не успел? Свести Бориса с художником, Наташку погнать в театральный кружок. Может, с ней схожу… И маму надо уговорить с нами поехать.

Поблагодарив хозяев, я побежал домой. Отчитавшись о состоянии отца, я откопал в ящике номер художника, уж и забыл, что его Эрик зовут, если б не записал, не вспомнил бы. Вместе с Борей мы позвонили из аппарата, что возле почты, и попросили неизвестную женщину позвать хозяина пятой комнаты. Я напомнил о себе и передал трубку Борису.

Дальше пусть договаривается сам, не маленький, тринадцать лет скоро. А ведь если Каретниковы решатся усыновить Яна, к которому пока только приглядываются, он будет учиться в Борином классе. И у брата тоже появится друг из Каретниковых.

Найдя занятие Борису, я предложил маме поехать в центр устраивать Наташку в театральный, встретил бешеное сопротивление сестры — дескать, взрослая я уже. И мама предложила всем нам пойти на дачу эксгумировать картошку и собирать помидоры, чему сестра, конечно, предпочла поискать театральный кружок.

Если бы не ранение отца, мы дружно выгуливали бы деда или страдали фигней, а так я лихорадочно старался заполнить действием все пустоты в душе, где гнездились дрянные мысли.

На даче меня атаковал Тимофей. Про отца я ничего ему не сказал, просто объявил, что вместо тренировки у нас работа в огороде и поставил его на лопату. Выкопав часть картошки, мы с мамой собрали урожай, полили баклажаны, перец и крошечные арбузики. Они всегда вырастали мелкими, им почва не подходила, но мама не сдавалась и каждый год пробовала новый сорт.

Вечером я снова позвонил в больницу и получил такой же ответ, как и утром.

И следующим утром ничего не изменилось, кроме голоса врача — теперь он был хриплым мужским.

И вечером.

Ожидание стало настолько привычным, что я с ним свыкся, оно не выматывало, от него не бросало в дрожь. Так становится привычной застарелая боль в спине или коленях.

Лишь на третье утро появились новости.

Глава 21

Третий день

— Вы кем являетесь Мартынову? — прозвучал в телефонной трубке голос врача — холодный, как лезвие скальпеля.

Аж нехорошо стало, словно открылся портал в мир мертвых, и оттуда повеяло могильным холодом.

— Сыном, — ответил я и услышал себя словно издали.

— Сегодня в четырнадцать ноль-ноль жду вас и остальных близких родственников в отделении.

— Как…

— Обо всем поговорим на месте, уж очень много вас звонит. До свидания.

Я глянул на часы: было девять утра. Заметив перемены во мне, наблюдающий за мной Илья настороженно спросил:

— Что случилось?

— Приглашают в отделение в два. — Я пожал плечами. — Если бы отец очнулся, врач бы сказал. Если бы его состояние ухудшилось, тоже сказал бы.

— Денег будет просить, — предположил Илья.

— Надеюсь, только это, — ответил я и только сейчас сообразил, что Каретниковых нет дома. — А где твои? И где малой?

— Повезли его на рынок покупать ему мелочевку: носки, трусы, футболки. Прикинь?

— Тебя это напрягает? — осторожно спросил я.

Друг задумался. На миг мне показалось, что он ревнует.

— Нет, что ты. Наоборот, интересно наблюдать. Он так радуется всяким мелочам. Да и прикольный малой, ты был прав. С мозгами.

— Ну и хорошо. Побегу-ка я домой, новостями поделюсь.

— Держись, дружище!

Дома меня ждали. Телефонный аппарат, что был неподалеку, так и не отремонтировали, и дети оттуда унесли отрезанную трубку. Дочь бабы Вали уехала, с остальными соседями мы не настолько близко общались, чтобы ввалиться к ним чуть свет с просьбой позвонить, потому я бегал по утрам к Илье.

— Ну что? — спросила мама, едва я переступил порог.

За эти дни она осунулась и похудела. Дед же, наоборот, отошел после сдачи крови и даже грозился нас сегодня погонять на базе. Борис, ковыряющий ложкой гречку, навострил уши. Наташка по-прежнему делала вид, что у нее нет отца и все, что с ним происходит, ее не волнует.

Причем она так убедительно играла, что я поверил бы, если бы не знал ее лучше — о недосыпе говорили красные глаза и заострившиеся скулы.

На самом деле в словах врача не было ничего хорошего, скорее наоборот. Но я решил не накручивать домашних раньше времени.

— Без перемен. Договорились встретиться с врачом в два часа дня, — отчитался я. — Вот он все подробно и расскажет. Я так понял, он всех родственников собирает, чтобы много раз одно и то же не повторять.

Мама помрачнела.

— Придется дома ждать. На правах кого я пойду? Жена там уже будет. — В ее голосе зазвенел металл.

Не обида маленькой девочки, у которой забрали любимое — холодная ярость взрослого. Случись такое несколько месяцев назад, я вынашивал бы планы отмщения Лялиной. Не потому, что хотел вернуть отца, а из солидарности с мамой и, получив команду «фас». Теперь же, посмотрев на Анну в горе и увидев ее отношение к отцу, негатива к ней не испытывал, но и особой симпатии — тоже. Зато испытывал острое желание узнать, почему женщины выбирают подобных ему и так дорожат ими?

— Мы тебе расскажем, — пообещал дед маме.

Пак кофе мы сдали валютчику еще позавчера. Второй дожидался воскресенья, и если поначалу мысли о том, как это я зайду к чужим людям и начну что-то предлагать, вгоняли в дрожь, то теперь было пофиг.

Двух часов дня мы с дедом еле дождались. Приехали раньше и нарезали круги вокруг больницы, пока не встретили встревоженную Лялину, которая сразу же к нам подошла. На ее лице буквально светился знак вопроса, и я сказал:

— Мы тоже ничего не знаем.

Анна повела плечами.

— Но почему ничего не сказали?

— Денег хотят, непонятно, что ли? — проворчал дед.

— Хорошо если так. — Лялина обреченно посмотрела на здание больницы. — Ничего же в больницах нет. Зарплаты мизерные, как у нас. Не за свой же счет им все покупать. Ну что, идем?

— Вы одна? — спросил я.

— Игорь ждет в машине.

Я предложил:

— Позовите и его.

— Но он не родственник…

— Скажите медикам, что он брат больного. Никто ж не сможет проверить. Если начнется вымогательство, будет больше свидетелей.

— Ну какой шантаж, весь город за Ромой следит. И Москва… — Лялина посмотрела на деда. — Это вы подняли шумиху в Москве?

Дед кивнул и напомнил:

— Зови Игоря. Мы ждем у входа.

Лялина побежала по больничному парку к железным воротам. Вспомнились мобильные телефоны из будущего. Какая штука удобная: где бы ты ни находился, набрал человека, все рассказал, оп — и он на месте. А тут бегай по соседям, выпрашивай.

Вернулась Анна в сопровождении Прудникова. Мы с дедом остановились возле двух «опелей» — «Кадета» и «Омеги». Игорь Олегович молча нам с дедом пожал руку, распахнул дверь больницы и зашагал на второй этаж, говоря на ходу:

— Они не имеют права нас не пускать. Все эти распорядки — чисто для удобства врачей. Так что будем требовать. Имеем право!

Лялина предположила:

— По-моему, если уж нас пригласили, то как раз для того, чтобы мы прошли в отделение.

Получается, что только милиция сейчас имеет какие бы то ни было права. И еще те, у кого оружие. То есть кто сильнее, тот больше прав. У врачей тоже есть права, потому что в их руках чужая жизнь.

Белая дверь в отделение была закрыта, и Игорь постучал. Выглянула девушка с рыжими кудрями, выбивающимися из-под колпака.

— Нам назначено посещение, — заявил Прудников. — Мы родственники Романа Мартынова.

Каждый раз, когда дед слышал эту фамилию, он напрягался. Ему было неприятно, что сын отрекся от его фамилии и даже имя сменил.

— Минутку, скажу Валерию Степановичу.

Дверь закрылась, щелкнула щеколда.

Помнится теща, очень суеверная женщина, говорила, что, меняя имя, человеку ломают судьбу, и он никогда не будет счастливым.

Я всегда улыбался с ее загонов, теперь же память подсовывала самые уродливые псевдофакты, чтобы подпитать мой страх. Да и сама больничная атмосфера не располагала к выздоровлению. Люди, выживающие в таких больницах, делают это вопреки логике. Как и самоотверженны сотрудники, которые вытаскивают людей с того света. Казалось бы, все здесь говорит: «Оставь надежду, смертный! Дабы привыкнуть к земле, узри облупленную краску и треснувшие перила. Смотри на состарившийся унитаз с желтой коркой. Здесь все гниет и медленно умирает. Мухи между стекол. Плитка отваливается от стен. Гниют и скрипят половые доски».

Фантазия не успела разгуляться — к нам вышел лысоватый мужчина с обвислыми щеками и печальным взглядом, представился:

— Валерий Степанович Русак.

Пока он пожимал руки взрослым, я заметил дорогие часы на его запястье. Остановив на мне взгляд, Русак сказал:

— Мальчик, тебе лучше подождать здесь.

— Нет, мальчик пойдет с нами, — настоял дед. — Это сын Романа.

Русак скользнул в отделение, кивнул на пожелтевшие от старости халаты, висящие у входа.

— Наденьте, пожалуйста. И тапочки. У нас стерильно.

Мне достался халат с бурыми пятнами — то ли ржавчина, то ли кровь не отстиралась. Мы переобулись и пошли за врачом по коридору. Он ступал осторожно, будто боялся потревожить больных, и все тоже начали идти на цыпочках мимо дверей с прозрачными окошками, они напоминали раздаточные, но застекленные.

В палатах было около шести кроватей — я не останавливался, чтобы сосчитать их: таращиться казалось неприличным. Больные лежали под капельницами, некоторые стонали, отходя от наркоза. Мимо пробежала медсестричка с капельницей — мы посторонились. В третьей палате обзор загораживала седая тетка с жидкой косой и еще одна, темноволосая, они что-то рассказывали больным.

Мы миновали ординаторскую, кабинет завотделением с табличкой «Русак В. С.», сестринский пост. Врач остановился у ближайшей от поста двери.

— Это здесь. Тут тяжелые больные, я бы не рекомендовал заходить.

Мы уставились окошко. Из-за двери доносился писк медицинского оборудования, и кроватей было четыре. Отца я узнал не сразу из-за кислородной маски на лице. Бледный до синевы, с ввалившимися глазами, похожий на утопленника, он лежал у двери справа, накрытый белой простыней. От его кровати тянулись провода к оборудованию, и катетер — в утку.

Глаза Лялиной увлажнились, и она отвернулась, но лицо осталось неподвижным, как у куклы. Как ей это удается?

— К сожалению, Роман по-прежнему находится в коме и подключен к ИВЛ, — вполголоса проговорил врач. — Не буду вас ни обнадеживать, ни пугать. Просто факты: чем дольше человек в коме, тем меньше шансов из нее выйти. За такими больными нужен особый уход, и только в стационаре, иначе образуются пролежни, — он не смотрел никому в глаза, уставился на стену, словно там был только ему видимый телетекст. — Их нужно обрабатывать, больного — переворачивать и мыть. К тому же аппаратов ИВЛ у нас мало, и мы не сможем на нем держать Романа долго.

— Давайте прямо, — командирским голосом заявил Игорь.

— Завтра утром мы отключим Романа от аппарата, который помогает ему дышать, — спокойно сказал он, и Анна стиснула пальцы на плече деда.

Врач продолжил:

— Но давление и пульс у него в норме. С большой вероятностью, он сможет дышать самостоятельно. Но риск есть. К тому же нужны дорогостоящие лекарства и уход. Я составил список, идемте в кабинет, он там.

Против списка никто не возражал. В стране был дефицит всего, больницы не снабжались и не ремонтировались, потому больными покупалось все: от спирта и ваты до капельниц и лекарств. Что оставалось, добросовестные медики расходовали на малоимущих, недобросовестные — продавали налево.

Скоро выяснится, Русак — господин или товарищ.

— Мы можем как-то поспособствовать тому, чтобы его не отключали? — дрожащим голосом спросила Анна.

— Нужно созывать врачебный совет, — сказал Русак. — Думаю, многие будут за отключение. Мальчик, подожди в коридоре, — с долей брезгливости Русак указал на выход, я направился туда, но вернулся, как только захлопнулась дверь кабинета.

Мимо меня пробежала процедурная медсестра. Прошли две женщины, седая с косой и темноволосая, которые были в палатах. И по баптистским брошюрам в руках я понял, что это не родственники больных. Это, в рот им ноги, сектанты!

Сюр. По отделению реанимации шастают сектанты и ссут в уши больным, которые на грани жизни и смерти. Не хватает только кота, выходящего из операционной с куском мяса в зубах.

Я привалился к стене, навострив уши. Донеслось монотонное бормотание Русака, возглас Лялиной:

— Сколько? Двадцать в день? У нас нет…

Ошалевший от безнаказанности, завотделением собирается вымогать деньги — у ментов?! «Двадцать баксов в сутки — и мы не отключим вашего пациента?» Или он потерялся и не понимает, что творит? Надоел «Опель», нужен «Мерседес»? Интересно, тем же санитаркам, которые моют больных, хоть что-то перепадет из этой двадцатки? Или они — расходник, одна уволится, новая придет.

Вспомнилась история, как врач отобрал у мамы яблоки, которые ей принесла пациентка в благодарность за уколы на дому. Если с младшим персоналом этот упырь и делится, то хватает им точно не на «Опель» и даже не на кофе.

Лялину перебил громкий, клокочущий от ярости голос Прудникова:

— Совсем, сука, страх потерял? — В кабинете что-то загрохотало. — Да ты знаешь, кто мы? Знаешь, кто такой Роман Мартынов? Да это вообще шантаж при свидетелях!

Русак что-то забормотал. Дед тоже вставил свои пять копеек, слов я не разобрал.

— Вот мое удостоверение. Вот кто я! Совсем охренели, падлы! — ярился Прудников. — Кровососы вы. Палачи в халатах! Только попробуйте… — Он забормотал неразборчиво. — … на петушарню!

Опять бормотание. Слабый голос Лялиной, громкий — Прудникова:

— Поворкуй тут мне! Ворковать будешь в Воркуте! Ах, ты мне еще и угрожаешь?!

Опять грохот, возглас Лялиной.

Русак однозначно идиот, глаза жиром заплыли, не понимает, кого можно трогать, кого — нет.

Менты сами — те еще вымогатели, к ментам попал — считай пропал. Золото снимут и все карманы вывернут. Может, Прудников и не такой, мне хотелось верить, что остались еще честные менты. Но сама ситуация, когда одна коррумпированная система пытается щипнуть другую, которая даже покруче в этом деле, напоминала битву Хищника и Чужого.

Распахнулась дверь, из кабинета выбежала Лялина, вышел дед и спиной вперед — Прудников. Пятясь, он говорил:

— Шантажировать он меня вздумал! И если что-то случится с Мартыновым, сукой буду, если я тебя не посажу! Понял меня?

Русак стоял, как обгаженный, и беспомощно хлопал глазами. Постовая медсестра, тощая, похожая на цаплю, выглянула в коридор, но вмешиваться не стала, вроде даже заулыбалась. Ага, значит, завотделением всех достал.

Я подошел к сестринскому посту и проговорил:

— Почему у вас в отделении посторонние? Они травмируют психику больных. Выгоните их немедленно!

Все опешили, не понимая, о чем я.

— По палатам шастают сектанты. В халатах, — заявил я. — Это вы их впустили!

Прудников ушам своим не поверил.

— Где?!

— Не может быть! — вскинулась медсестра. — Их никто не впускал! Сейчас время посещения…

— Вот они! — Я кивнул на двух кумушек, которые очень кстати выходили из палаты под возмущенные крики больных. В руках у них были красочные брошюры с идиллическими картинками, где мирно дремали тигр и косуля и подозрительно радостные люди улыбались бабочкам.

Хищно оскалившись, Прудников сделал стойку и зашагал к баптисткам, как тот тигр — к косулям, на ходу доставая удостоверение.

— Не я их впускала, — сказала цапля и отвернулась.

— Старший лейтенант Игорь Прудников, — представился он кумушкам. — В отделении произошло хищение. Пройдемте.

Он взял перепуганных теток под руки и повел к выходу, спрашивая на ходу:

— Что вы делали в отделении реанимации и кто вас сюда впустил?

Ну все, похоже, Прудников решил давить, беспощадно давить. Из кабинета выскочил Русак, крикнул вдогонку:

— Господа, вы неправильно меня поняли! Давайте все обсудим!

Лейтенант остановился, повернулся вполоборота и крикнул:

— Таким, как вы, не место в медицине. С террористами не договариваются.

Выйдя из отделения, Прудников устроил баптисткам короткий допрос, те, блея и заикаясь, сразу же выложили, что они ходят с дозволения Русака, у них с пастором договоренность. Напуганные женщины с готовностью сообщили свои имена и адреса, сдали пастора с потрохами.

Дед покачал головой и съязвил:

— Ох, не видать вам царства небесного! Не готовы вы терпеть лишения ради веры.

Я усмехнулся и не дословно процитировал:

— Превратили храм Божий в вертеп.

Естественно, задерживать баптисток было не за что, и Прудников их отпустил. Скорее всего, напуганный Русак не знал не касающуюся его часть уголовного кодекса, но был наслышан о ментовском беспределе и здорово перетрусил. Потому будет теперь с отца пылинки сдувать.

Как же хотелось, чтобы эта тварь Русак сидела! И невольно приходили мысли о массовых расстрелах.

Мы подошли к белому «Запорожцу», чем-то похожему на лишившегося ушей и полинявшего на зиму Чебурашку, и я сказал:

— Игорь Олегович, посадите этого урода. Это ж сколько людей он на тот свет загнал! А скольких обворовал!

Суггестия, действуй! Хотя на него вряд ли подействует, он сильный, слабые в менты не идут.

— Постараюсь. Посмотрю, что можно сделать, — пообещал он.

— Это нужно поговорить с теми, из кого он так же деньги выкачивал, — посоветовал дед. — И нужно подсадного со взяткой. Так даже лучше будет, чем просто бодаться. Анна?

— Я бы с радостью, но он теперь напуган и не возьмет. Надо ждать и искать удобный момент. Спасибо, Игорь!

Мы уселись на заднее сиденье «Запорожца», и Прудников подвез нас до остановки возле рынка, где была конечная нашего автобуса. Преисполненные мрачных мыслей, мы почти не разговаривали. Невольно думалось о том, а не сделает ли Русак отцу хуже — чтобы нам отомстить, он же неадекватный. То есть в голове возились те самые мышиные мысли — как бы чего не вышло. Молчи и терпи, тогда, может, обойдется и хуже не будет. Притворись мертвым. Вообще это «притворись мертвым» — инстинкт скорее не животных, а жуков.

Еще, как назло, рейс отменили, и автобус мы прождали час. А когда приехали домой, у нашего подъезда стоял «Запорожец» Прудникова.

Какие вести он привез?

Словно огромным молотом меня ударили под дых. Сердце сорвалось в галоп, и я побежал. Дед рванул в подъезд за мной. Мы топали, как слоны, перепрыгивали через ступеньки, но время будто растянулось, как во сне, когда бежишь на месте.

Я распахнул дверь, ворвавшись в квартиру, и крикнул:

— Что с отцом?

Сперва мне ответил запах кофе, а не корвалола, а потом навстречу шагнула мама и сказала, обняв деда:

— Рома пришел в себя. Все хорошо!

Я рассмеялся и привалился к стене, разом лишившись сил. И только потом сообразил, что слишком уж это случилось быстро и внезапно — после того, как мы припугнули Русака. Или просто совпадение?

Глава 22

Кирпич в фундаменте

Всю пятницу я будто бы летал, чувствуя неимоверную легкость. Ощущение было, словно исчезла многотонная могильная плита вины, что давила на психику все дни, когда отец был в коме. А теперь стало ясно, что наша жизнь — это не кино «Пункт назначения», когда смерть все равно найдет тех, кто ею помечен, куда бы они ни бежали, чтобы ни делали. Отец будет жить!

Поначалу радость была робкой и казалась преждевременной, но с каждым часом все крепла, а я обретал уверенность, что все хорошо: отец будет жить, Наташка не сопьется, Борис вырастет счастливым человеком — все мои усилия не напрасны!

Потому что, если беда угрожает близким, то нет никакого дела до судьбы мира.

А вечером дед, который держал связь с Лялиной, поделился новостью, что Алексис Костаки, оказывается, покончил с собой в камере два дня назад. То есть коллеги отца посчитали, что в покушении виновен он, и решили, что — смерть за смерть.

Однако новость быстро отошла на второй план и забылась вовсе — что мне тот Костаки?

Есть более важные события: Борис в субботу ездил к художнику на пробное занятие. Наташка нашла театральный кружок при взрослом театре, которым руководил профессиональный режиссер, и получила пробное задание: выучить и продекламировать фрагмент текста. От того, как у нее получится, будет зависеть, возьмут ее или нет.

В итоге и брат, и сестра углубились в заботы: Борис с двойным усердием отрисовывал тени на пирамидах, кубах и шарах, а сестра — учила текст, с которым ей надлежало выступить во вторник вечером. Что за текст, она нам не говорила. Закрылась в ванной, где было ростовое зеркало, и репетировала перед ним. Ни у нее, ни у брата не получилось так, как им хотелось бы.

Борис выполнял задания, в которых не было творчества, лишь механическое повторение действий, рвал листы, метался по комнате, психовал, что он бездарь.

Потом Наташка вырывалась из ванной в слезах, заламывала руки, что ей текст дали древний и тупой, сейчас люди так не говорят, и это красиво рассказать невозможно! Но на просьбу почитать фрагмент, чтобы я подсказал, как жить дальше, она становилась в позу — нет, мол. Сама справится и придумает, как лучше.

В общем, все были при деле, а надо мной довлела главная проблема: завтрашняя поездка в областной центр и продажа кофе по точкам. Хоть самому пиши презентацию, учи и перед зеркалом декламируй. Потому что я себе только в теории представлял, как это сделать грамотно и максимально эффективно.

Набираясь вдохновения, я поставил перед собой пак, уселся с листком и ручкой и набросал тезисы. Откуда в России кофе? На початой пачке — ни слова о поставщике, только что производитель — московский пищевой комбинат ордена Ленина. С этим ясно. Но кто поставщик? Обычно это Индия, Колумбия, страны Африки. А мой откуда? Я почесал голову.

Сейчас такой период, когда знак качества — иностранное слово на упаковке. Импортное — равно крутое, хоть оно и произведено в соседнем подвале. Потому нужно рассказать, что мой кофе самый импортный из всех импортных, он должен быть особенным и неповторимым. И поскольку историю его я не знаю, пусть конкретно эта партия будет из Колумбии.

Сразу родится слоган: «Колумбийский кофе вставляет круче кокаина», «Кофе от Пабло Эскобара».

Или лучше пусть будет бразильским? Все равно его историю никто не отследит. «Кофе, крутой, как сериал».

Или так: мой дед работает на пищевом комбинате и точно знает, что получена партия уникального кофе из Бразилии, и ему выдали зарплату этим кофе, обжаренным и расфасованным у нас в Москве. Если вы его попробуете, то другой уже пить не сможете. Да, пожалуй, так и буду говорить: выдали зарплату, кофе отменный, в магазинах стоит восемнадцать тысяч, моя цена — пятнадцать, если больше возьмете — двенадцать пятьсот. Уникальная партия, на всех не хватит, спешите успеть.

Представив, как буду впаривать товар незнакомым людям, я зажмурился. Черт! Только стебался над коробейниками, что ходят по вагонам метро и надоедают, а теперь сам буду липнуть к людям, как муха. И будут меня отфутболивать.

В начале двухтысячных по предприятиям будут ходить продавцы поддельной косметики и трусов, говоря, что их товар — таможенный конфискат. Даже к нам в часть как-то просочились в бухгалтерию, кто-то из сотрудников провел. Поначалу люди верили и гребли контрафакт, как потерпевшие, но стало быстро понятно, что товары эти не самого высокого качества, к тому же втридорога, и тема быстро себя исчерпала.

Тут, вон, производитель — московская фабрика, уже за конфискат не выдашь. Зато товар высокого качества.

Понятия не имею, как и кому буду продавать. Ясно, что попытаюсь пробиться в магазины и ларьки. К тем же местным валютчикам подойду…

Я представил это и оцепенел. Авантюра ведь как есть!

Нафига вообще туда ехать, навязываться? С моим проверенным валютчиком, вон, неплохо все идет! Потихоньку, зато гарантированно.

Взрослый подключился, когда я уже готов был отказаться от задумки. Развернул перед глазами расчеты. Если дело пойдет, то к сентябрю можно купить квартиру! Когда еще такая возможность представится? Да никогда. В одном месте пошлют, в другом пошлют, в третьем выслушают, в четвертом купят. Да по-любому в большом городе найдутся желающие!

А если пойдет, то еще ж множество курортных городов и поселков. Начну с кофе, изучу рынок, выясню, чего у нас нет, но есть в Москве, налажу поставки…

Ехать мы планировали рано утром. Чтобы не терять время, на первом автобусе я должен был добраться к рынку, откуда бабушка с Канальей меня заберут, и в девять мы планировали быть в областном центре.

Если ничего не получится, привезу кофе назад и сдам валютчику. Зато Каналья купит недостающие детали, и мы соберем мопед.

Вечером уснуть получилось только у мамы. Борис страдал над рисунками, Наташка — над текстом, и из ванной доносилось ее бормотание, мне не давала покоя поездка.

Стоило закрыть глаза, и вместо того, чтобы спать, я снова и снова прокручивал заранее заготовленные слова. Когда около часа ночи наконец удалось уснуть, во сне меня гоняли менты, бандиты отнимали товар, клиенты поднимали на смех.

В итоге утром невыспавшийся и разбитый я побрел на остановку, как на эшафот. Погруженный в свои мысли, я не видел ничего и никого. Услышав резкий сигнал клаксона, вздрогнул, отпрыгнул в сторону и улыбнулся, увидев бабушкину «Победу» цвета кофе с молоком. Настроение сразу улучшилось.

За рулем сидел гладко выбритый и постриженный Каналья. Поравнявшись со мной, машина остановилась, и бабушка пересела с переднего сиденья назад, говоря:

— Решили тебя прямо отсюда забрать. Вдруг автобус не придет — да мало ли что. А время терять не хочется.

— Спасибо! — улыбнулся я, определил рюкзак с кофе на заднее сиденье, а сам уселся спереди, опустил стекло и высунул руку.

Казалось бы, такая мелочь — всего-то за мной заехали на машине — а настроение взлетело вверх. Предвкушение приключения вытеснило страх. Он, конечно, вернется, но пока мы ехали по пустой дороге навстречу рассвету, было хорошо.

Впереди такая длинная интересная жизнь, полная свершений и приключений! Но главное — я не прожигаю дни бессмысленно, как делал это в прошлом, будущее не кажется черным пугающим тоннелем, а в его конце брезжит далёко, которое в моих силах сделать прекрасным. Я нужен, меня любят и ценят, и я — смогу!

Дорога была по-воскресному свободной от пыхтящих грузовиков. Горы и долины — прекрасными. Мир был гораздо больше раковины, где я провел четырнадцать лет. Теплый ветер треплет волосы. Я улыбаюсь миру, и мир улыбается нам.

— На выезде пост гаишников, — напомнил Каналья и смолк, но в воздухе запахло изменой, потому что к ментам попал — считай пропал.

Если гаишник останавливает машину, он найдет, к чему придраться, и без добычи не уйдет, а здесь такой повод — левый человек за рулем! И доказывай, что не верблюд.

Бабушка занервничала:

— А могут машину отнять и не пустить дальше?

Каналья ответил:

— Это вряд ли, но денег дать придется. Вы ж приготовили мелочь старыми купюрами? Вот суну им и скажу, что больше нет, откуда у нас и все такое. Помаринуют и отпустят. Чего с нас взять, а с паршивой овцы хоть шерсти клок.

Я предложил:

— Давайте сделаем так: сейчас съедем на обочину и пристроимся за грузовиком. Грузовик — более лакомая добыча, там точно есть чем поживиться, и на нас могут попросту не обратить внимания.

— Ага, не обратят они, — проворчал Каналья, но на обочину все-таки съехал. — Они чуют, кого можно остановить, а кого — нет.

— Мы везем бабушку в больницу, — придумал я. — Бабушка, ляг на сиденье и изображай страдание.

— Да ну тебя, — попыталась возразить она.

Но маячащий вдалеке пост сработал весомым аргументом. Ворча под нос, она таки улеглась и сделала печальное лицо. Я обернулся к ней.

— Во, так хорошо!

Вдалеке появился «Камаз», мы пропустили его вперед и пристроились сзади. Фуру гаишники тормознули и напали на нее, как муравьи — на божью коровку, но один молодой лейтенант остался не у дел. Каналья сбавил скорость, как положено на подъезде к посту, я улыбнулся гаишнику. Он ощупал нас взглядом, увидел бабушку на заднем сиденье и поднял жезл.

Твою мать! Впрочем, пока ничего фатального не случилось. Каналья включил аварийку и полез за документами, а страж порядка представился и спросил:

— Доброе утро. У вас все в порядке?

— Доброе утро, — улыбнулся я.

Каналья протянул документы. Бабушка застонала. Взгляд гаишника стал настороженным, он посмотрел на бабушку, на водителя.

— Кто хозяин автомобиля? — спросил он.

— Бабушка, — ответил я, протянул ей воду, она принялась жадно пить, не вставая, и всем своим видом показывая, что она готова умереть прямо здесь, закашлялась и стала имитировать приступ удушья.

— Вам плохо? — спросил лейтенант с опаской, забыв про документы.

— Нам — в больницу, — сказал я, сделав жалобное лицо.

Лейтенант вернул документы.

— Хорошей дороги.

Каналья кивнул гаишнику, покатил прочь и лишь потом выдохнул.

— Пронесло, — пробормотал он и посмотрел на иконку Николая Угодника. — В этот раз — пронесло. — Он ненадолго замолчал и продолжил спустя минуту: — В выходной лучше не ездить. А в будний день — вот так пристроиться за грузовиком. Гаишники на него отвлекутся и есть шанс, что не тронут.

— Но даже если докопаются, — сказал я, — всегда можно откупиться. Хотя чего к нам приставать: машина бедная, видно, что много не поимеешь.

— А им все равно, кого трясти. Давайте, Эльза Марковна, дам вам пару уроков, чтобы вы могли ездить по прямой…

— За руль — ни за что, — отрезала она.

— Так не все время, а поменяетесь с дядей Лешей местами, там, где посты, — сказал я, — постоянно ты ж не будешь притворяться больной, тебя запомнят. А так — хозяйка за рулем, уже не придраться. Когда отъедем немного от поста, за руль снова сядет дядя Леша.

— Мое слово — нет, — бросила она с раздражением.

— А за две тысячи? — спросил я. — Те деньги, что им отдали бы, тебе достанутся.

— Ты русский язык понимаешь? — начала раздражаться она. — Зачем я вообще согласилась! Вы себе игрушку едете покупать, а мне — нервничай.

— Вообще-то мы едем зарабатывать, — попытался ее убедить я. — Делать задел на будущее.

— Как будто я ничего не понимаю, — проворчала она, усаживаясь, — зачем вам туда на самом деле.

Настроение у нее было не очень, что объяснимо: оставила скотину и все свои важные дела, поперлась не пойми зачем, еще и машиной рискует. Вот когда увидит результат, возможно, передумает. Но прежде нужно ей тот результат показать. Причем если не получится сейчас, второго шанса может не быть, она попросту откажется ехать.

Машина катила с холма на холм мимо подсолнечников, желтых скошенных полей, виноградников и бахчей, полем с высоченной кукурузой, которую так здорово варить и есть с солью. Вареная кукуруза прочно ассоциировалась с морем, пляжем…

Будто услышав мои мысли, Каналья спросил:

— Кто-нибудь кукурузы хочет?

Пляжем! Точно! Можно продавать ее на пляже. Казалось бы баловство, но деньги хорошие. Так Светка с Ваней смогут заработать на одежду и еду, а дальше уже и я на ноги встану, смогу их поддерживать.

— Хочет! — воскликнул я, и он остановился, вышел из машины и прямиком направился к полю.

— Оно не охраняется? — спросил я.

— Это кормовая кукуруза для свиней, — ответил он, — ее скоро должны перемолоть на силос. Не охраняется. А если и да, извинюсь и попрошу пару початков.

— Только побыстрее, — попросила бабушка, когда вылез и я, прошелся вдоль дороги, выискивая сторожа, но он так и не объявился.

Интересно, за пятьсот рублей он разрешит набрать початков, раз уж все равно они предназначены свиньям? Я обернулся, посмотрев на дорогу. Отсюда до города километров сорок, на мопеде доехать будет тяжело, но можно. По идее, такая кукуруза должна продаваться на рынке за копейки, проще там купить, чем сюда тащиться.

— Вы там не уснули? — крикнула бабушка, и показался Каналья с грудой початков и глазами, горящими азартом.

— Все, уже едем! Я, вот, пропитание добыл! Лишил безвестную хрюшу целого грамма жира.

— Не переоценивай свою значимость, — проворчала бабушка. — Им побеги ценнее.

Каналья завел машину, и мы поехали дальше.

— По-моему, это расточительство, — сказал я, глядя на колышущиеся стебли кукурузы, — отдавать початки свиньям. Я бы продал на рынке за копейки. И людям хорошо, и колхозу деньги.

— В том-то и проблема, что это имущество колхоза, — сказал Каналья, — который разваливается, и никому ничего не надо. Колхозникам заниматься этим незачем, потому что себе деньги не заберешь, а инициатива наказуема.

Все колхозы развалятся. Интересно, а если подойти к вопросу со знанием реалий, можно сохранить хоть один? Уверен, что да — можно не только сохранить, но и сделать так, чтобы работники жили хорошо. Вот только дадут ли хищники, что рыщут вокруг?

На подъезде к областному центру был еще один пост гаишников, но там нас не тронули, и мы прорвались в город. Правда, вместо девяти часов оказались там в начале десятого, и Каналья неспешно повел автомобиль по пустынным улицам.

— Итак, — уточнил Каналья, — я правильно понял, что едем мы на Центральный рынок?

— Правильно, — кивнул я, подобравшись и прокручивая в голове текст презентации кофе.

— И правильно, что надо будет идти с тобой? — уточнил Каналья и тоже съежился. — Мне не кажется это хорошей идеей.

Пришлось его успокаивать.

— Ты побудешь телохранителем и просто в стороне постоишь, я сам все расскажу.

— Ладно, — кивнул он. — Кстати, вот мы и на месте. Вон туда, за дом свернуть, и рынок.

— Постарайтесь побыстрее, — попросила бабушка, поглядывая на стену дома, возле которого мы припарковались. — Пока солнце не вылезло, а то я тут поджарюсь.

— Постараемся управиться за час, — пообещал я, и мы с Канальей торопливо зашагали к рынку.

Центральный рынок размерами не превосходил наш, вокруг него точно так же торговали оптовики, кишели перекупщики с клетчатыми сумками, царил монотонный гул, прерываемый криками зазывал.

Сюда съезжались люди из окрестных сёл и продавали кур, яйца, колбасу, молоко и творог, огурцы, помидоры, сливу и груши. Покупателей пока было мало, в основном перекупщики — не проснулся еще народ воскресным утром.

Я надел рюкзак и на ватных ногах двинулся вдоль стихийных рядов, Каналья поплелся за мной. Мы подошли к ларьку с сигаретами, куда обычно тянулась очередь, но сейчас было двое покупателей.

— Идешь предлагать? — спросил Каналья.

Пришлось кивнуть. Я уставился на ларек с вызовом, как начинающий рыцарь — на дракона. Сколько ни говори себе, что за спрос не дают в нос, а слова исчезли, ноги вросли в землю. Но, пересилив себя, я встал в очередь, заглянул в окошко. Дородная продавщица с красными губами смерила меня взглядом, думая, что я — очередной покупатель.

Н-да пока трудно поверить, что в ближайшем будущем появится запрет на продажу сигарет и алкоголя несовершеннолетним. Тетка качнула головой — чего, мол, тебе.

— Здравствуйте, — улыбнулся я, напоминая себе, что в таких ситуациях всегда надо улыбаться, потому что ну как послать человека с искренней улыбкой на губах?

Слова застряли в горле, но я себя пересилил:

— Мой дед работает в Москве на фабрике кофе. Ему выдали зарплату товаром. — Я показал ей пачку кофе. — Цена ниже рыночной. Фирменный бразильский, такого нигде нет…

Господи, что я несу! У меня же такая красивая презентация!

— Мальчик, спасибо, не надо, — отмахнулась она, — не задерживай очередь.

Меня не любят, это минус, но и не гонят — это плюс. По крайней мере, взашей не гонят. Ничего страшного не произошло, мне просто отказали, но настроение упало.

— Зря отказываетесь, — заставил себя продолжить я. — Лучше импортного, и недорого. К тому же его можно взять на перепродажу.

Глаза тетки сверкнули — удалось ее зацепить? Или она злится?

— Почем? — наконец спросила она.

— Если возьмете несколько упаковок, с перспективой сотрудничества, то четырнадцать, а так — по восемнадцать.

Тетка по-мужски присвистнула и мотнула головой.

— Ого! По пять тысяч взяла бы.

Я пожал плечами. У меня были спичечные коробки с пробниками, но разговаривать с этой дамой, похоже, бесполезно, хотелось побыстрее уйти.

— Если перепродать, то эти пять вы получите с каждой упаковки, — зачем-то брякнул я. — А если…

— Не задерживай, — проворчала она, начиная раздражаться, и я отошел в сторону, глянул на Каналью и двинулся на рынок, где продавцы только-только начали разбирать свои палатки и вывешивать вещи.

— Лучшая домашняя курочка! — доносилось в спину.

— Яйца! Яйца! — кричала женщина. — Мужики, у кого нет — налетай! Удиви жену!

На точке, где торговали чаем, меня тоже мягко послали. Местные валютчики моим товаром не заинтересовались, и я отправился в крытую часть рынка, убеждая себя, что ничего страшного, с первого раза редко когда все получается.

Хотелось сразу подойти к мясникам и сбыть товар — они-то богатые, могут себе позволить, но цель была другая: найти точки сбыта, где пусть понемногу, но будут брать постоянно, потому мой выбор пал на темноволосую продавщицу конфет — показалось, что на ее витрине мой кофе смотрелся бы гармонично. Я подошел к девушке, замершей со скучающим видом, и решил обойтись без прелюдий:

— Здравствуйте. У меня есть крутой кофе на реализацию. Он отлично дополнил бы ваш товар. Девушка посмотрела с интересом, и я продолжил, пока клюет:

— Дед работает на фабрике, ему выдают зарплату товаром. Кофе уникальный, молотый, бразильский. Ни у кого такого не будет. — Я поставил рюкзак у ног. — Есть пробники, но такой кофе надо варить в турке.

Продавщица с интересом посмотрела на Каналью, застывшего у входа.

— Ты продаешь, а он чего не заходит?

— Стесняется, — пожал плечами я. — Считает торговлю постыдным занятием.

— А ты не стесняешься? — улыбнулась она.

— Стесняюсь. Но куда нам столько кофе?

— Ну, показывай, — кивнула она.

Я протянул спичечный коробок с пробником, она понюхала кофе, попробовала и долго торговалась. Сговорившись на двенадцати пятисот, согласилась взять на реализацию три пачки.

— И сколько сможешь приносить? — спросила она напоследок. — Дорого, конечно, ну а вдруг пойдет?

— Сколько нужно, столько и принесу, — уверил я.

— И другим предлагать не станешь? — с недоверием прищурилась она.

— Почему же? Сегодня — стану. Вдруг вы потом откажетесь, а так будут запасные варианты. А вот когда у вас пойдет и мы договоримся, тогда — нет. На этом рынке буду предлагать только вам.

— Врешь ведь, — усмехнулась она, расплачиваясь за три пачки, одну сразу же поставила на витрину.

— Зачем, когда мне проще постоянно работать с вами, чем один раз проехаться всем по ушам? Я-то еще приду. Если совру — никто у меня ничего брать не будет. У вас телефон есть? — поинтересовался я, пересчитывая деньги, где вперемешку были и старые, и новые рубли.

Она рассмеялась.

— А не молод ты телефон просить?

Я вернул улыбку и сказал:

— Конечно молод. Мне он для другого: чтобы заранее узнать, как у вас дела и сколько товара везти.

— Меня Натальей зовут. — Она написала номер на сигаретной пачке, а я пошел дальше, внес ее данные в тетрадь, что носил с собой в рюкзаке — ту самую, куда записывал воспоминания, расстаться с которыми так боялся.

Один оптовый покупатель — мало. Надо как минимум три таких точки на рынке.

Каналья поплелся рядом со мной, ничего не спрашивая.

Следующим я посетил продовольственный магазинчик, но там была очередь, и меня слушать не стали. Затем — кондитерскую с тремя столиками, где модница торговала пирожными, тортами и выпечкой, судя по всему, самодельной. Эта дама заинтересовалась, тоже взяла три пачки, я записал ее телефон.

На пятой точке я перестал заикаться и говорил как по писаному, но больше в пассаже моим товаром не заинтересовались. Только на обратном пути удалось продать две пачки азербайджанцам с чебуреками. У этих товарищей дома телефона не оказалось. Итого ушло восемь пачек, осталось еще шестнадцать.

Обойдя весь рынок, я вернулся в машину, плюхнулся на сиденье.

— Ну что? — В голосе бабушки читался скепсис.

Я честно ответил, и результат ее порадовал больше, чем меня самого.

Потом мы припарковались в центре, изобилующем магазинами и кафе. Тут мои дела пошли лучше: две пачки продал в бар, две — в кондитерку, четыре — в продуктовый магазин, где было шаром покати, и бойкая продавщица решила рискнуть и приторговывать из-под полы.

Итого осталось восемь пачек. Три удалось пристроить в столовую тут же в центре. И если мне поначалу казалось, что придется везти товар домой, то теперь я приободрился, обнаглел и, когда проезжали мимо супермаркета, первого в регионе, попросил остановиться.

Бабушка пошла со мной, а внутри растерялась.

— И что, можно вот так просто брать с полки в корзинку? — не поверила она своим глазам. — А если украдут?

Я кивнул на камеры, затем — на мордоворотов у выхода, и мы прошли к полке с чаями и кофе. Бабушка вытаращилась на цены.

— Они совсем обалдели?! В два раза дороже, чем везде!

Это и правда было так, зато ассортимент поражал воображение. Сейчас отовариваться здесь может позволить себе не каждый, зато не надо толкаться в очередях, пришел в одно место, а тут все есть. Дорого, да, и некоторое время будет так, но после рынки и гипермаркеты поменяются местами. Скажи это бабушке сейчас — не поверит ведь!

Я пожадничал, не стал нагребать экзотические продукты, взял лапшу быстрого приготовления типа «дошика», но с китайскими иероглифами, и передумал связываться с товароведом. Вполне возможно, что хозяин этого магазина уже понял, что к чему, и затаривается в Москве на оптовых складах, его не затруднит выйти на поставщика напрямую, притащить мой товар в регион, и он перестанет быть уникальным. Правда, учитывая здешнюю наценку в три раза, продолжит быть конкурентным.

Потому восемь оставшихся пачек поехали дальше.

Если по пути попадались бары и кафе, мы останавливались, и я отправлялся предлагать. Но мне крупно повезло не в заведениях общепита, а в универмаге, где я продал пять пачек, и осталось у меня три штуки.

Был уже полдень, по небу, раскаленному добела, медленно катилось солнце, и стояла такая жара, что пересохли слизистые, и дышать было больно.

Мои успехи приободрили бабушку, она перестала отпускать язвительные замечания. Но я сам происходящее успехом не считал, ведь не факт, что все, кто взял мой кофе, захотят купить его повторно. Каждый раз придется оббегать территорию и искать новые точки сбыта.

На «блошку» мы добрались в час дня, в самый разгар торговли, и пошли вдоль рядов, приглядываясь к товару. Со временем блошиный рынок перестанет кормить продавцов, он будет скорее некоей философией и образом жизни, куда они будут приходить больше пообщаться и не желая отпускать прошлое. А покупатели — чтобы прикоснуться к тому самому прошлому, повертеть в руках артефакты ушедших эпох.

Каналья чувствовал себя не в своей тарелке, зато бабушка порхала от точки к точке, вертела фарфоровые статуэтки и почерневшие от времени иконы, бусы и тарелки со стертыми узорами. Я купил простенькое детское платье — для беспризорницы Светки, а для ее брата — футболку с медвежатами и широкие шорты. Чтобы зарабатывать, детям надо будет прилично выглядеть.

Старики с запчастями для автомобилей, мопедов и магнитофонов расположились в самом конце рынка. Мы отпустили бабушку к интересным безделушкам, а Каналья коршуном спикировал на старьевщиков и долго искал то, что нужно. Что интересно, двигатель попался почти сразу, а «звездочки» оказались пожившими, со сточенными зубьями. Но в конце концов нашлась подходящая и, прикупив напоследок еще болтов, мы наконец покатили домой.

Оставшиеся три пачки кофе я пристроил в ларек в спальном районе, и домой возвращался с чувством выполненного долга и в предвкушении счастливой безбедной жизни.

У меня все получилось и с заработком, и с транспортом вопрос почти решен, и Наташка с Борисом при деле. Осталось обеспечить детей, за которых я теперь в ответе.

А дальше — строить свою империю, понемногу отодвигая час икс.

Начался август, у меня есть еще месяц беззаботного лета, а потом — школа. Раньше только мысль о ней вгоняла в тоску. Когда оставалось дней пять и начинались дожди, я ложился умирать и впадал в черную меланхолию. Сейчас же мне было интересно обкатать новые возможности, увидеть одноклассников. А потом придется уйти в вечерку, потому что совмещать учебу и бизнес вряд ли получится.

Глава 23

С высоты полета

Вернувшись в наш город, Каналья заехал на рынок, чтобы я купил доллары. Хорошо валютчик знакомый, не стал придираться к старым деньгам и обменял их выгодному курсу, когда другие за них давали намного меньше. Напоследок валютчик сказал:

— У меня кофе заканчивается. Сможешь еще привезти?

С одной стороны, это хорошо — процесс идет, денежки капают, с другой — пока отцу не станет заметно лучше, дед в Москву не поедет. То есть раньше, чем через неделю, товара не будет, о чем я поставил в известность партнера, а также сказал, что скоро все начнет дорожать, и цену за пачку надо зафиксировать в долларах. Он возражать не стал.

Я пробежался по рынку в поисках кукурузы, но нашел только десять жиденьких початков у старушки, которая вырастила их, очевидно, на даче. То есть мой план брать кукурузу здесь провалился, и придется ехать на то поле.

Потом по просьбе бабушки Каналья повез меня домой, и я незаметно вложил ему в руку две тысячи — сегодняшнюю водительскую зарплату. Если бы я ждал автобус, потерял бы целый час, а так уже в полшестого был дома.

Только переступив порог квартиры, понял, что устал, как после трех тренировок подряд — все-таки другой род деятельности, да и перепсиховал перед тем, как наконец решился ходить по точкам и предлагать кофе.

— Ну как? — спросила мама из кухни и, не дожидаясь ответа, добавила: — Мне пятого августа, в этот четверг, — на работу.

Наташкино бормотание все доносилось из ванной, Борис рисовал — словно ничего не изменилось со вчерашнего дня.

— Ты хочешь на работу? — спросил я, закрывая дверь в детскую и усаживаясь за стол.

Мама поставила передо мной суп с фрикадельками. Из-за недостатка средств раньше у нас на обед было либо первое, либо второе. Но чаще — какой-то густой суп, обычно с макаронами, и гора хлеба или сухари. Сейчас вроде всего хватало, но привычка обходиться только первым осталась.

— Ну-у, работа — это работа, — ответила она уклончиво, но без особой радости.

— Тебе там нравится?

— Ну не то чтобы, скорее нет…

— Какая у тебя зарплата? Тридцать тысяч? — поинтересовался я и поймал себя на мысли, что не знаю, сколько она зарабатывает.

— У меня хорошая зарплата, — стала оправдываться мама. — У процедурной медсестры — двадцать пять, у меня тридцать две за счет участковых.

— А чистыми на руки чуть меньше. Столько стоит обувь на зиму кому-то из нас. На еду не останется. — Я положил на стол тридцать долларов. — Это меньшая часть того, что я заработал сегодня. Бери. Вести хозяйство — тоже труд.

Она подошла к деньгам, уставилась на них неверяще.

— Но как?

— Продал кофе. И еще продам, это только начало. Скоро мне понадобится твоя помощь.

Она накрыла рукой доллары.

— Но так не будет всегда. В смысле, невозможно вот так зарабатывать всегда!

— Так — не будет. Денег прибавится раз в десять. Потому мне будет нужна твоя помощь, мама. — Я положил ладонь на ее руку, накрывшую доллары, как бы припечатывая их к столешнице.

— Мне надо уволиться? — с ужасом спросила она.

— На время.

Мама помотала головой и воскликнула:

— Ты задумал какую-то авантюру! А я потеряю работу… все потеряю!

— Ты очень много потеряешь, если останешься на этой работе, — стоял на своем я, испытывая лютый когнитивный диссонанс: мне надо было, чтобы меня послушалась мама, которую должен слушаться я. — На тебе там ездят, сама сколько раз жаловалась! Принеси, подай, иди нафиг, не мешай. К тому же тебе там не нравится.

Я десятку за десяткой принялся выкладывать на стол остальные деньги, наблюдая, как круглеют мамины глаза. Да, это «грязные», но мне был важен эффект.

— Это в день, мама. Двести семьдесят тысяч. На кофе. Я с бабушкой ездил налаживать оптовые поставки, нашел несколько точек. Больше бы нашел, да товар закончился.

Но вместо того, чтобы порадоваться тому, как мы богаты, она брякнулась на стул, закрыла лицо ладонями и затряслась, вгоняя меня в ступор. Что такое? Что за рёв? Ни в каком возрасте я не переносил женские слезы. Они — многоточия в реплике. Последний аргумент в споре, признание своей слабости, имеющее необъяснимую власть над нами. Да, манипуляция — пусть! Но я не мог просто сидеть и смотреть, как она плачет, потому вскочил и обнял ее.

— Ну что такое? Я чем-то тебя обидел?

Всхлипнув, она пролепетала:

— Я такая никчема! Своим детям не могу помочь. А ты — мальчик. Ты ведь просто мальчик! Вот как?!

— Будем считать, что я — не просто мальчик. — Я сгреб деньги в карман, кроме тех, что на еду. — И мне понадобится твоя помощь. Поможешь?

Она размазала слезы по лицу и кивнула, я продолжил:

— Но для этого нужно уволиться, чтобы ненадолго устроиться на винзавод. Хоть кем. Раз так боишься, потом вернешься в свою поликлинику, все равно мало кто прельстится работой, где главврачиха самоуправствует и выгоняет за свой счет, чтобы содержать работающих на две-три ставки родственников.

Мама удивленно вскинула голову.

— Но на винзаводе зарплата еще меньше! И надо чистить бочки, мыть…

— На пару месяцев, — ободрил ее я. — Дождаться, когда начнут давать ваучеры, и скупить их у рабочих, пока это не сделало начальство. Денег я дам.

— Но зачем они тебе, это ж просто бумажки!

— Эти бумажки ценнее денег, — объяснил я. — Потом на них можно взять землю. Чем больше ваучеров, тем больше земли.

— Но почему просто не скупить их? Неужели обязательно, — мама передернула плечами, — идти туда уборщицей?

— Потому что купить и получить их смогут только сотрудники винзавода.

— Но для чего нам столько земли? Я дачу обрабатывать не успеваю!

Вот как ей объяснить, что такое инвестиции и долгосрочная перспектива?

— Потом она будет стоить миллионы. Улавливаешь: бумажки — и земля возле самого моря! Такой халявы больше не будет. Миллионы, мама!

— Но откуда ты знаешь? — Она всмотрелась в мое лицо с сомнением. — Ты ведь и про обмен денег знал! Откуда?

Я соврал то же, что врал всем — о подслушанном в Макдональдсе разговоре двух депутатов.

— Но откуда знают они? — не поверила мама.

— У них все по плану. А именно — разорить нас и обобрать. Но мы не позволим этого сделать, так ведь?

Она кивнула.

— Ну что, поработаешь пару месяцев на винзаводе?

Мама покраснела до кончиков ушей, как девочка на первом свидании. Слишком уж ей страшно уходить из поликлиники после двадцати лет-то, когда все понятно, знакомо и предсказуемо. И вдруг до меня дошло, что сейчас я могу ей приказать, и суггестия, скорее всего, сработает, потому что мама слабая. Так будет лучше для всех: и для семьи, и для меня, и для нее, но… Но это не будет ее выбором. Пусть он мне не нравится, но это ее воля…

«Точнее ее отсутствие, — прошелестел противный голосок. — Такие люди только и ждут, чтобы пришел сильный и решил за них. Давай, не тупи, дожимай! Ты уже приказал. Суггестия, возможно, уже сработала!»

Нет!

Я могу пристрелить урода в упор, если так будет нужно. Но никогда не лишу близкого свободы выбора. Мне нужны рядом помощники, а не марионетки.

— Нет! — вскинула голову она. — Не впутывай меня в это!

— На нет и суда нет, — это все, что я смог из себя выдавить. — Спасибо, ма, вкусный суп.

Она захлопала ресницами, не в силах объяснить мою реакцию. А что мне делать? Орать и доказывать? Нет. Что ж, другие пути найду, обходные.

Из ванной выбежала Наташка, посмотрела на меня, на маму.

— Ты что, плакала? Пашка, ты, что ли, довел?

— Ничего он не доводил, — встала на мою защиту мама.

Поначалу мне хотелось рвать и метать, потом сделалось обидно ну просто до слез, что она не хочет ни ради себя, ни ради нас палец об палец ударить.

Но память взрослого открыла то, к чему я пришел годам к сорока: люди только выглядят одинаковыми. Возможности их можно сравнить с птицами, нельзя требовать от других того же, чего и от себя. Есть пугливые пичуги, есть наглые голуби, чайки, которые могут сожрать голубя за неимением другой еды, кобчики, ястребы, орлы. Киви и страусы, вообще не умеющие летать. Пичуга никогда не сможет реять, размах крыльев не тот. Нельзя от нее хотеть того, для чего она не создана.

А я — кто? Уж точно не орел. И не преисполненный благородством альбатрос или лебедь. Скорее ворон — птица, способная выжить в любых условиях и не боящаяся ради своей семьи найти восходящий поток. Пусть он и над помойкой, в которую превращена наша страна, лебедь или альбатрос таким побрезгует.

Можно подумать, я для удовольствия по точкам бегал, унижался. Мог бы крабов целыми днями ловить. Ну а что? Валютчик кофе покупает, на еду и одежду будет хватать — зачем мне больше?

— Я выучила текст для театра! — похвасталась Наташка. — Хотите расскажу?

— Сейчас доем, мы займем зрительские места на диване, и ты выступишь, — предложил я.

Сестра встала в позу, побледнела.

— Прямо так?

— Ага. Там ты тоже перед зрителями будешь выступать. Вот и привыкай.

Она раздула ноздри, но возражать не стала. Уселась в свое кресло, где теперь спал дед…

— Кстати, а где дед? — спросил я.

Ответила мама:

— Поехал в больницу к Роме, потом собирался к старым знакомым зайти, на вашей тренировке в семь обещал быть.

Я зачерпнул последнюю ложку бульона, съел вкусную фрикадельку, оставленную на потом, и сказал Наташке:

— Все, готов. Идем. А то голодный зритель — злой зритель.

Мама посмотрела с благодарностью — за то, что не стал продолжать страшную тему и заставлять ее что-то менять.

Мы уселись на диване. Борис оторвался от рисования и пополнил ряды зрителей, зааплодировал, но я его остановил — Наташка может посчитать, что над ней издеваются.

Сестра вприпрыжку вышла в середину комнаты и проговорила радостно:

— Тринадцатое октября. Наконец-то и на моей улице праздник! — Она изобразила таинственную улыбку и закрыла глаза, потом распахнула их, вытянула шею, словно кого-то разглядывала внизу и вдалеке. — Гляжу и не верю своим глазам. Перед моими окнами взад и вперед ходит высокий, статный брюнет с глубокими черными глазами. — Она закатила глаза, улыбнулась своим мыслям: — Усы — прелесть! Ходит уже пятый день, от раннего утра до поздней ночи, и всё на наши окна смотрит.

Сестра сделала строгое лицо и отвернулась, краем глаза продолжая наблюдать за воображаемым брюнетом.

— Делаю вид, что не обращаю внимания.

Она сделала паузу и объявила:

— Пятнадцатое. Сегодня с самого утра проливной дождь, а он, бедняжка, ходит. — Манера повествования стала задумчиво-лирической. — В награду сделала ему глазки и послала воздушный поцелуй. Ответил обворожительной улыбкой. Кто он? Сестра Варя говорит, что он в нее влюблен и что ради нее мокнет на дожде. Как она неразвита! Ну, может ли брюнет любить брюнетку? Мама велела нам получше одеваться и сидеть у окон.

Наташка изменила голос, мимику и проговорила строго:

— «Может быть, он жулик какой-нибудь, а может быть, и порядочный господин», — сказала она. Жулик… Глупы вы, мамаша!

Дальше пошел убедительный рассказ о том, как они с Варей соперничали за внимание брюнета — я аж проникся и заслушался, и Боря рот разинул, а на мамином лице было такое удивление, словно она видела свою дочь впервые. Во мне же играло детское злорадство: «Вот, посмотри, какой талант она закапывает! Не быть ласточке воробышком, ей вообще на землю нельзя — может больше не взлететь. И меня с Борькой — в ментовку, ага».

Настроение Наташки резко переменилось, она скривилась, топнула.

— Гадина! — еще раз топнула. — Мерзость! Оказывается, что он все эти двенадцать дней выслеживал брата Сережу, который растратил чьи-то деньги и скрылся. — Она перевела дыхание и проговорила с презрением: — Сегодня он написал на воротах: «Я свободен и могу». Скотина… Показала ему язык.

Наташка отвернулась, скрестив руки на груди, покосилась на нас. Мы, не сговариваясь, зааплодировали. Я сказал:

— Я, конечно, мало разбираюсь в актерском ремесле, но это было убедительно. А вам как? Мой вердикт: принять Наталью Мартынову в ГИТИС!

— Хорошо, — кивнула мама.

— И мне понравилось, — сказал Борис, сел за стол, со злостью скомкал лист и запустил в угол, как мяч, а потом стал его пинать, приговаривая:

— Нихрена у меня не получается!

Не обращая на него внимания, сестра расплылась в улыбке и сделала реверанс, я чуть разбавил патоку похвалы замечанием:

— Но я бы сперва сделал презентацию, откуда этот отрывок. И даты объявлял чуть более отстраненно.

— Да я вообще последнее число забыла, — призналась Наташка. — Надо было сказать: «Девятнадцатого».

— Кстати, что за отрывок? Аж почитать захотелось, что там дальше.

— Чехов. «Из дневника одной девицы».

Борис продолжил бесноваться, комкая лист за листом и разбрасывая их вокруг. Мы все смотрели на него. Наконец я не выдержал:

— В любом искусстве важно ремесло. Ремесло — всегда рутина. Нужно сидеть и долбить, долбить, долбить.

— Да ну нафиг! — крикнул он, не оборачиваясь.

— А ты думал? — сказал я. — Или малейшая трудность — и ты сдашься, бросишь занятия?

— Хрена! — рыкнул он и раскрыл альбом, протяжно вздохнул.

Я подпер голову рукой, задумавшись над тем, кого бы устроить на винзавод. Бабушка слишком далеко живет. Дед нужен в Москве. Мама слилась. Мы с Наташкой слишком мелкие. Если бы скупить ваучеры, а потом получить на них землю, можно будет построить отель. Но это — очень отдаленная перспектива, а пока ваучеры лягут мертвым грузом на много лет.

Привязываться к месту, открывать магазин я не хочу. Во-первых, некому контролировать продавцов, разве что бабушке, но еще ж ее спросить надо. Во-вторых, времена смутные, не хочется светиться и привязываться к месту. Начнется — тому дай, этому дай, налоговая оперится, будет давить штрафами. Дело, конечно, прибыльное. Потом, когда скрыть достаток будет сложно, можно озаботиться магазином или авторемонтной мастерской для отмывания денег. А пока разъезжать по точкам более выгодно и менее рисково, осталось нарастить мощности.

То же самое с оптовым складом: слишком много возни и побочных расходов. Вот если бы мама согласилась… Но если даже согласится, у нее другой склад характера. Да и стоит засветиться, как набегут обезьяны и станут повторять, вырастет конкуренция, и прибыльное дело перестанет таковым являться. Если играть — то сразу по-крупному, чтобы сливки снять.

А что будет, если братва наедет и бизнес отожмет? Им и сопротивляться некому — бабье царство. Разве что если отца подключить, но он товарищ своеобразный.

К тому же личное обогащение — не то, ради чего меня наградили знанием. С Яном и Каюком хорошо получилось, а беспризорников своих я совсем забросил. Надо бы им удочку дать, хоть в августе пусть заработают, оденутся, обуются.

Дед явился в полседьмого. После сдачи крови он уже совсем отошел, его щеки порозовели.

— Как отец? — спросил я.

— В палату к нему не ходил, — ответил дед. — Да и не рад он мне будет, зачем его волновать? Но так-то получше.

— А Русак что?

Дед пожал плечами и взглядом указал на маму, я догадался, что он по пути на тренировку все расскажет, а сейчас боится ее травмировать. Наверное, дело связано с Лялиной, при упоминании которой ее начинает трясти от злости.

— Неделю точно Раму лежать. Потом неизвестно сколько восстанавливаться. Русак на задних лапках скачет, всех облизывает и чуть ли кофе не наливает.

— Прудников хотел его посадить, — напомнил я. — Вообще ему не место в больнице. Это слыханно — вымогать деньги за ИВЛ. Ведь не факт, что отец был в коме не по его милости.

— Увы, это недоказуемо. Но я с тобой согласен. Люди всегда благодарят за добро, а вымогать, отбирая последнее… — Он усмехнулся и сказал: — Как про нас говорили: последнее даже мент не забирает.

— Так что, этот врач так и продолжит заниматься медицинским рэкетом? — спросила мама.

Дед развел руками, но мне показалось, он что-то недоговаривает. Взяло зло. Но что я могу? Или могу? Надо подумать, вдруг смещение Русака подвинет время на таймере?

— Ну что, падаваны, готовы? — выдал креатив дед, с которым мы недавно смотрели «Звездные войны».

— Всегда готовы! — воскликнул Борис, у которого появилась причина бросить рисовать свои штрихи.

За неделю дед неплохо нас натаскал, я взял на заметку много нового из его системы единоборств.

Глава 24

Газуй!

Сегодня в обед я должен принимать работу Канальи. Надеюсь, всего хватило, мой мопед готов, и больше не надо будет по два часа тратить на ожидание автобуса.

Но перед тем, как осуществить задумку, мне надо подготовить маленьких бойцов к выходу в свет, потому что, если Светка и Иван приступят к работе в том виде, в каком побираются, ничего у них не получится. Им надо вымыться. В идеале загнать бы их в детскую поликлинику и проверить на вшей и чесотку, при необходимости провести обработку. Пожалуй, этим я и займусь сегодня с утра.

Рыская по рынку в поисках своих знакомых, глядя, как раскладывают товар оптовики, я все яснее понимал, что в моем плане много белых пятен. Самое большое — кукуруза на рынке так и не появилась. А что, если сторож на кукурузном поле все-таки обнаружится и откажется продавать початки, прогонит меня? Придется затаиться и надергать хоть сколько. И неплохо бы, чтобы за мопедом кто-то присматривал.

А еще надо будет малышей подстраховать, чтобы деньги у них не отняли бродяжки постарше.

— Эй, Паша! — окликнули меня звонким голосом, я обернулся и увидел бегущую ко мне Светку. На ней было замызганное зеленое платье в белый цветок на два размера больше, светлые волосы сбились в воронье гнездо, на шее были видны потеки от пота.

Н-да.

— Давно тебя не было!

Добежав, она обняла меня, как сироты в детдомах обнимают воспитателей. Я грустно улыбнулся.

— Зови Ивана и Бузю, дело есть. Хорошее, прибыльное. И на еду, и на одежду заработаете.

— Я кушать хочу, — пожаловалась она. — Тетя, которая нас кормила супом, больше не приходит.

Было начало восьмого, магазины еще не работали, я это предвидел и с вечера нажарил целый пакет гренок — просто хлеб в яйце, и кабачков, сложил все это в баночки.

— Ты зови, давай. Перекус организую.

Пока она искала своих, я уселся на плиту, где мы обычно собирались, и принялся накрывать на стол. Помимо Бузи и Ивана, прибежали два незнакомых заморыша. Они обрушились на еду вихрем и в считанные секунды все смели, а потом еще и облизали грязные пальцы, уставились на меня, как голодные котята.

— Че за дело? — просипел Бузя.

Я обратился к двум незнакомым:

— Условие: по карманам не шустрить, вещи не тырить.

— Да иди ты! — махнул смуглый парнишка с проплешиной и побрел прочь.

Светка виновато развела руками и почесала голову.

— Мы не воруем, — проворчал Бузя. — Я машины мою, и Ванька, вон. Раньше хватало, ща — не-а, дают неохотно, и старыми деньгами, а их не берут в магазинах. Ну, не во всех.

— Не воровать. — Я в упор посмотрел на второго заморыша, он засопел и выдал:

— За хавку спасибо, кароч.

И тоже удалился.

— Эти с вами живут? — спросил я. — С ними придется делиться, и вам ничего не останется. И вообще, где вы обитаете?

— Да везде. Ща тупо на море, — ответил Бузя. — В дождь под мостом. Эти — тоже где придется. На зиму мы нашли подвал. Ну там типа дом, но нет стены и крыши, а подвал есть, но туда долго пилить. Далеко.

— У вас есть возможность развести костер и вскипятить воду в ведре или большой кастрюле?

— Где подвал, там есть! — закивала Светка. — Так а что за дело?

— Я привезу вам кукурузу, несколько мешков, а вы будете варить, я покажу как, и продавать на пляже с солью. По двести рублей за штуку. Ну и если початок поменьше, то по сто…

— Вау! — Светка аж подпрыгнула.

— Но надо помыться и надеть чистое, иначе не будут покупать. Теперь только честно скажите. Вши у вас есть?

Бузя заулыбался, провел по своей лысой макушке и Ванькиной.

— Где им тут взяться?

Светка сморщила нос и поскребла в затылке.

— Они могут и в одежде жить. Идем в больницу выводить вшей и прочих паразитов, — распорядился я.

— Вот еще, — фыркнула девочка.

Я развел руками.

— Смотрите сами. Или так, или никак. Хорошо будет, если они кусать перестанут.

У самого голова зачесалась, стоило представить этих зловредных паразитов. Воцарилось молчание. Так можно было сидеть бесконечно. Тащить детей на обработку волоком я не собирался и даже испытал облегчение, что не придется ехать в далекую даль за кукурузой. Я сделал все, от меня зависящее, каждый сверчок должен знать свой шесток.

— Ладно, не хотите — как хотите.

Я встал с плиты и направился прочь. Жаль, конечно. Можно хорошо заработать на такой ерунде, я поделился с Гаечкой и Наташкой, но торговать на пляже они категорически не хотят, стыдно им. Вдруг одноклассники увидят — засмеют же!

Когда уже отошел на приличное расстояние, меня догнали Света с Ваней.

— Мы согласны! — крикнул мальчик.

Я обернулся и понял, что это еще одна проблема: Бузи с ними не было. Он постарше, ему лет двенадцать, и он справился бы с варкой и всем прочим, эти совсем мелкие, Ване лет десять, Светка хорошо если первый класс закончила. Их надо за ручку водить и учить, первую партию вместе с ними готовить… Да и не факт, что потом сами справятся. Или справятся?

Посмотрим. Уже ввязался, обратного пути нет.

— У вас есть большая кастрюля? — спросил я. — Есть где достать воду, вскипятить ее и долго варить кукурузу?

Дети, топающие рядом, помотали головами. Я продолжил допрос:

— Там, где подвал, кто-нибудь живет поблизости, или это заброшенные дачи?

— Живут, — закивала Светка. — И заборы с двух сторон.

Это хорошо, с соседями можно договориться о воде. Если, конечно, они адекватные. Могут посчитать, что беспризорники под боком — неизбежное воровство и притон.

— А ты сама считать-то умеешь? Продавать сможешь и сдачу давать?

— Я знаю сто рублей! И двести! Теперь еще и пятьсот!

— Приплыли. Смотри, ты продала один початок за двести, тебе дали пятьсот рублей. Твои действия? Сколько надо дать сдачи?

Девочка разочарованно засопела.

— Триста, — ответил Ваня. — Я умею и ее научу. Или она будет предлагать, я — давать сдачу.

— Ладно. А лет вам сколько?

Светке в апреле исполнилось семь, Ване — десять, и тоже в апреле.

Вскоре мы пришли в детскую поликлинику, я отловил проходившую мимо медсестру и спросил, где проверяют детей на педикулез и есть ли возможность обработать.

Оказалось, что такие процедуры проводят только в кожном диспансере или в поликлинике по месту прописки. Но за тысячу она согласилась осмотреть детей и обнаружила вшей у Светы, да и Ванька живучесть тварей недооценил. На всякий случай я и себя проверил — не хватало еще принести в дом паразитов, но был чист.

В КВД, расположенном в центре города, мне пришлось расстаться с пятью тысячами, что было предсказуемо: не положено брать никого с улицы, все строго по направлениям. Зато дети вышли вымытые, чистые, и оказалось, что у Светы вьются волосы, а у Вани много веснушек.

Я же получил рекомендацию, как и когда обрабатывать голову повторно. С Ваней и Светой придется провозиться дольше, чем займет добыча кукурузы. Ну а что я хотел? Они маленькие, их толком никто не учил.

— Какая ты красотка! — сказал я Светке, и она зарделась.

Зайдя в аптеку, я купил таблетки от глистов — «Декарис», которые мама периодически давала нам — заставил детей принять лекарство, потом надо будет повторить. Ну все, теперь они полностью готовы работать в общепите, а вот я — нет. Я не знаю, на ходу ли мой мопед, без него кукурузу мне не дотащить.

До обеда оставалось два с половиной часа, и дети повели меня показывать подвал, где они живут. Идти туда пришлось около тридцати минут — сперва пересекая центр, потом — мимо рынка вверх, где Ян отсиживался после побоев, и еще выше на холм, в частный сектор.

Сначала дорога, ведущая вверх по склону, была асфальтовой, потом истончилась и превратилась в сплошной овраг, где проехать можно разве что на «Ниве» или «Уазике». Самая верхняя улица наполовину состояла из недостроев, были и пустые участки.

Мы свернули к полутораэтажному недострою из шлакоблока. Первый этаж был выгнан полностью, правда, без армопояса, и плиты перекрытий лежали на местах, второй — только три стены. А может, четвертую просто разобрали соседи — судя по валяющимся в бурьяне осколкам шифера и треснутым, негодным для использования стропилам. Даже дверь имелась — покосившаяся, частично дощатая, частично забитая фанерой. Оконные проемы тоже были заложены почерневшей от сырости фанерой.

Внутри имелась полуразобранная печь, все чугунные элементы, ясное дело, вынесли воры. Но в ней вполне можно было развести огонь, как в кострище, и дым уйдет в дымоход в потолке.

— Пойдет, — вынес вердикт я, глядя на кучу тряпья — лежанку.

Меня захлестнул протест, неприятие происходящего. Так не должно быть! Дети — не животные, чтобы жить вот так, в грязи, спать на тряпье. Но я ничем не могу им помочь. Пока — не могу. В моих силах лишь накормить их, одеть, научить хоть чему-то.

Выйдя из дома, я огляделся. Справа был новенький деревянный забор, слева — старый покосившийся. Я подошел к этому второму, заглянул во двор. Там было чистенько, хоть асфальт потрескался и порос мхом. На веревках сохло белое постельное белье, панталоны, цветастый халат и выцветшие штаны. Ясно, тут живут старики, вот у них и следует попросить воды, они скорее помогут и войдут в положение, чем состоятельные. Вспомнилось: «Кто знает, как мокра вода, как страшен холод лютый, тот не оставит никогда прохожих без приюта».

Но не сейчас. Сейчас нужно обзавестись ведрами и кастрюлей для варки кукурузы. У бабушки должны быть старые и ненужные. Если не найдутся — куплю. Но только после того, как добуду кукурузу.

Еще надо бы соорудить дощатый настил, чтобы дети не спали на земле, и какие-никакие полки. Но тоже не сейчас, без молотка и гвоздей вряд ли получится, а доски можно взять валяющиеся в траве.

— Ладно, я поеду по делам, вечером заскочу к вам, расскажу, что и как.

— А нам что делать? — с грустью спросила Светка, которая готова была продавать кукурузу прямо сейчас, и в глазах ее мелькали значки долларов, как в игровых автоматах.

— К сожалению, только ждать. Транспорт делается, кукурузы еще нет. При самом лучшем раскладе только завтра утром поеду за кукурузой и вечером привезу ее вам.

Иван тоже вздохнул, по привычке поскреб в затылке.

— Ваня, — сказал я. — Тебе боевое задание: научи сестру считать до тысячи, а то как она сдачу будет давать? Ладно, я побежал.

Пока шагал на остановку, думал о том, могу ли я, хочу ли я или магнолия. Как ни крути, все упирается в деньги. Без них никто тебя слушать не станет и этих сирот не накормить. Вот даже банально вшей вывести — тоже деньги. Без денег можно разве что себя посвятить служению и кануть в безвестность, ничего не изменив. Или воевать с ветряными мельницами — с тем же результатом. Как говорится, пистолетом и добрым словом можно добиться большего, чем только добрым словом, что доказало столкновение деда с торпедами на рынке.

А мне, например, нравится лепить бумажных журавликов, а рулить коллективом — ну вообще не нравится. И что?

Вот сейчас денег мало — возможностей на что-то влиять тоже мало. Потом их появится больше, соответственно, вырастут проблемы и те, кому моя деятельность не понравится. И если не думать об этом заранее, не обзаводиться нужными знакомствами, меня просто-напросто прихлопнут. А если думать заранее, то руки опускаются. Проще построить тот же отель, или набрать недвижимости в Европе, получить несколько гражданств и лепить бумажных журавликов, нырять за жемчугом и есть банан под пальмой.

Но как, когда часики-то тикают? Надеяться, что там — не долбанет? Но когда рухнет привычный мир, начнется большой передел, и местные сперва поднимут на вилы нас, богатых чужаков.

Пошатнуть систему не в моих силах, будь я хоть трижды Супермен. Или все-таки смогу? Но готов ли я пожертвовать собой ради этого? Своими желаниями и интересами? Готов ли стать проводником идеи?

Отвратительно. Ну почему я? Я хочу есть банан под пальмой, а не воевать! Мне четырнадцать лет, черт возьми! Меня ждет море и мопед.

Подумаю об этом после.

Но в автобусе мысли лезли и лезли, и я понял, что та меланхолия, что обрушивалась, когда заканчивался август — детский лепет. Огромное, страшное и бесформенное будущее нависло надо мной, в нем были бандиты, депутаты, воры и симулянты — все те, кто будет бороться или за право грабить, или за право ничего не делать.

Все это сгладило радость от встречи с рыбой моей мечты. То есть с мопедом. Я попытался оживить свое желание им обладать, но в сравнении с тем, что меня ждет, оно казалось таким мелким, таким незначительным.

Но ведь все как всегда. Прекрасный знойный август, наполненный ароматом фисташковой смолы и раскаленной травы, звон цикад, теплое море — то, чему я так радовался. Но так паршиво от осознания, что ничего у меня не получится!

Еще как получится! Уже столько получилось! Я подарил полтора года — миру, Алисе и Яну — целую жизнь, деду и бабушке — внуков, Наташке и Борису — счастливое будущее, Илье — брата.

Я подошел к распахнутым воротам гаража. Внутри ковырялись Каюк и Каналья, который рассказывал малому об устройстве двигателя.

Юрка, вон, на человека похож, Алексей при деле, пить бросил.

— Салют! — крикнул я издали, вошел в гараж и замер.

Потому что возле самого выхода. Отражая электрический свет лампочки. Зазывно поблескивая фарой. Стоял. Он. В зобу, что называется, дыханье сперло. А в мозгу новый очаг возбуждения перекрыл тревожные мысли. Ладонь погладила руль, скользнула на сиденье… Я встретился со взглядом Юрки, полным ревности, словно я его девчонку лапаю, и сказал:

— Дядя Леша и тебе такой соберет. Или ты сам соберешь. Мне он для работы нужен. Вот чуть разбогатею… Да что те несчастные тысячи! Уже можно начать собирать.

Вроде Юрка успокоился, и я спросил у Канальи:

— Мопед уже готов? Можно ехать?

Ответили мне перепачканные пылью колеса: Юрка уже мокик испытал, и не раз. Всю ночь, наверное, гонял, будил соседей. Чтобы совсем уж обидно ему не было, я сказал:

— Юр, расскажешь, что и как? Выкатывай его.

Каюк с готовностью приступил к выполнению обязанностей, я шагнул к Каналье, глянул на разложенный на клеенке двигатель и с тревогой спросил:

— Это с «Победы», что ли?

Он рассмеялся.

— Не, с «жульки», сосед попросил поршневую перебрать.

Я протянул ему десять долларов.

— Спасибо вам за работу…

— Эй, ты идешь? — позвал Каюк с улицы.

Каналья выставил перед собой растопыренную пятерню, перепачканную маслом.

— Нет, Павел, не возьму.

— Любой труд должен быть оплачен, — настаивал я.

Он усмехнулся.

— Я заработаю, вон, — он кивнул на двигатель, — уже начал. Как тебе сказать… Я теперь чувствую себя человеком — благодаря тебе. И еще деньги за это брать?

— Тогда соберите и Юрке дырчик, — предложил я, подошел и сунул десятку ему в карман. — На эти деньги. Вопрос закрыт. Ничего не хочу слышать!

— Вот так-то лучше, дырчик — соберу, — согласился он, и я побежал к Юрке, который уже оседлал железного коня и газовал.

— Тут, короче, все управляется с руля, — объяснил он. — Вот так берешь… Нейтраль в середине, первая верх, вторая низ. Давай, садись, бери эту ручку. Ты на велике-то можешь?

Я замешкался, вспоминая опыт вождения мотоцикла.

— Да тут все просто! — утешил меня Каюк. — Вот на машине я не смог, как ты.

К нам подошел Каналья.

— Давай, заводись. Педаль вот эту… Ага, заводиться уже умеешь. Нейтралка. Подгазовывай.

Др-р-р! Др-р-р!

— Выжимай сцепление. Подгазовывай. Вверх! Не, ты нейтралку включил. Вверх! Во, теперь — газу, газу! Отпускай!

Я отпустил слишком резко, и мопед заглох.

— Вот блин!

— Нейтралку ищи, серединку, — вставил свое веское слово Каюк. — Заводи и подгазовывай! Есть!

Бабушкин голос сбил меня с настроя.

— Вот, значит, как! — Она выдохнула кольцо дыма и хитро прищурилась. — Не нужна бабка стала, на железку променял, даже здороваться не зашел.

— Тяв! — рядом с ней возмутился Боцман, очевидно — выругался.

Не успел я возразить, как она махнула рукой.

— Да я все понимаю, развлекайтесь.

Для приличия я пару раз заглох, позволил Юрке еще раз все мне объяснить, проехал до трассы, замедляясь и ускоряясь. Поеду домой на мопеде!

А дома у нас событие: вместо тренировки Наташка идет в театр, где будет решаться ее судьба. Борис прямо сейчас у Эрика, надеюсь, у учителя хватит такта похвалить брата, чтобы не сбивать его с волны.

Короче, в семь надо на базу. Еще и толстяка не было на последней тренировке, никак сломался Тимоха, уж очень ему тяжело давались физнагрузки.

Но все-таки больше всего меня заботило, получится ли моя задумка с кукурузой. Как оказалось, слишком много у нее шероховатостей, от меня не зависящих. Вот например — доеду ли на мопеде хотя бы домой? Не сломается ли он в дороге? Не убьюсь ли? Фигня, казалось бы, а на процесс влияет еще и как! Или — если соседи выгонят детей из недостроя, где им варить кукурузу? Ну, раз я это сделаю, ну, два. А дальше?..

Недострой! Гвозди и молоток. Кастрюля и ведро.

Перед тем, как отправляться домой, я нашел бабушку в огороде, собирающую помидоры, и спросил:

— Есть ненужная большая кастрюля или казан? Мне для костра, и насовсем. И еще — ведра не дырявые?

Она кивнула. Ну, хорошо, хоть эта часть плана на накрылась медным тазом, то есть дырявым ведром.

Глава 25

На Кудыкины горы

К недострою я доехал без проблем, правда малость взмок. По дороге подумал, что нужен шлем и плотная одежда по типу байкерской — какие-никакие, а средства безопасности. Я взрослый не был фаталистом, который бы сказал, что от смерти не убежишь. Мне ближе «береженого Бог бережет».

Светка ждала меня на месте, даже порядок навела, тряпки в одно место сложила и соорудила настил, в то время как Иван отправился с Бузей мыть машины. Я застелил его старым матрасом, который привез из Васильевки, оставил девочке вареных яиц, которые дала бабушка, проникнувшись моей проблемой, а также сырников с вареньем. Светка тотчас на них напала.

С набитым ртом она похвасталась:

— Я тут колодец нашла. На брошенном участке. Правда, там лягушки. Посмотришь?

Сюда я ехал минут двадцать, еще пять катил мопед в горку, чтобы не убиться на ухабах. То есть осталось где-то сорок до тренировки.

— Далеко? — спросил я. — Если нет, давай быстро сгоняем.

Она кивнула на север.

— В конце улицы.

— Тогда ходу.

Я прихватил и казан, и ведро. И мопед, чтобы использовать его как вьючного осла. Посадил Светку на сиденье и покатил. О, сколько радости было! Только ради этого стоило сюда ехать.

— Мне бы хотелось, чтобы мой папа был, как ты, — выдала она, и я не выдержал, рассмеялся.

— Так это мне в семь лет постараться надо было!

О чем я, она, конечно, не поняла.

— А вот старшим братом тебе с Ваней я быть могу.

А сам подумал, что у Вани больше шансов выжить на улице. Светка — девочка, причем прехорошенькая. Слишком велик риск привлечь извращенцев — бездомные дети вообще не защищены, с ними можно безнаказанно сделать что угодно, да хоть убить. И то, что видят и с чем сталкиваются они, нам, отпрыскам из благополучных семей, не снилось и в кошмарах. Побои — детский лепет.

Когда-то этот участок использовался как дача, потому тут в изобилии росли абрикосовые деревья, черешни с обломанными ветками, вишни и груши. В середине участка к недострою жался вскрытый кунг, заваленный гнилым барахлом, а возле оплетенного ежевикой забора-сетки, где тростник помечал течение подземного ручья, виднелись бетонные кольца колодца.

Колодец был неглубоким, метра полтора, но главное — на дне чернела вода, усыпанная утонувшими улитками. Но все равно без веревки не достать. В кунге среди барахла ее не обнаружилось, зато я нашел длинный кусок ржавой проволоки, прицепил ведро, сперва наполнил казан, потом — ведро и, пристроив это все багажнике, повез в недострой.

Строго-настрого запретив пить некипяченую воду, я вручил Светке бутылку лимонада и поехал на базу, предвкушая свое триумфальное появление на мопеде. Как бы не заездили мне его и не сломали. Ведь чтобы кататься на мопеде, нужен определенный навык.

Во дворе Илюхиного дома не оказалось даже бабок, лишь маленькие девочки прыгали в резиночки, и жара им была нипочем.

В будущем можно будет оставлять и мотоциклы, и велики во дворе, но — не сейчас. Сейчас я затащил мокик в подъезд и начал спускать по лестнице в подвал, рассчитывая оставить у входа, чтобы на него сразу не напали и не сорвали тренировку, но меня насторожил властный женский голос, пробивающийся из подвала даже сквозь закрытую дверь. Грудной, хриплый, громкий, как у строгой училки.

Это что еще за номер? Паруйру неймется, и он напустил на нас жэчку? Так на нее есть боевой отряд старушек.

— Я сам так решил! — О, это толстяк Тимоха, его голос я узнал.

Что-то пробормотал дед.

Я ускорился, спустился по лестнице, открыл дверь, прислонил мопед к стене. Что это за женщина? Чья-то родительница?

— Вы тут устроили притон! — повысила голос гостья. — Где это видано? Ну а вы-то, взрослый человек, разлагаете молодежь!

Заговорил Илья, аргументированно и веско:

— Кто кого разлагает? Спорт полезен для здоровья! Мы тут в шахматы играем и тренируемся.

— В шахматы! — возмутилась женщина. — У вас тут, вон, карты, азартные игры! Вы втянули моего внука в ОПГ! Он отбился от рук! Не слушается!

Так-так-так. Кажется, ясно, кто к нам пожаловал. Я пересек коридор и увидел картину, которую назвал бы «Два диплодока. Конфликт поколений». Носатая пожилая женщина с необъятной кормой застыла напротив такого же толстого щекастого подростка, упершего руки в боки.

Я окинул взглядом зал: Ни Наташа, ни Борис вернуться к семи не успели. Интересно, как у них дела?

В разговор вступил дед, тоже повысив голос:

— Гражданка, начнем с того, что я — сотрудник правоохранительных органов. — Он достал удостоверение, оставшееся с незапамятных времен — якобы утраченное или фальшивое — и сунул ей под нос. — И преподаю детям уроки самообороны, чтобы они могли дать отпор хулиганам. Так что волноваться не о чем: ваш внук под присмотром взрослого.

Бабушка бедолаги Тима разинула и захлопнула рот, разинула и захлопнула, будто бы заглатывая кого-то невидимого.

— Посмотрите на своего внука, — распекал ее дед. — Вы превратили его в ожиревшего кота, а это не игрушка и не питомец. Это парень, будущий защитник Родины. И он большой молодец, что понял это.

— Он больной…

— Я здоровый! — взбешенным слоненком проревел Тим. — Я хочу быть нормальным, а не куском сала, и ты задрала мне мешать! Да я вообще сбегу, если ты будешь так меня позорить!

Что называется — вострубил. Довели слоненка.

— У меня наконец появились друзья! — орал он, но дед хлопнул его по спине.

— Успокойся, Тимофей. Думаю, бабушка все поняла. Правда, Людмила Иосифовна? — Не дожидаясь ответа, он продолжил, под руку отводя толстуху в сторону. — Хорошо, что вы интересуетесь здоровьем внука. У него ожирение третьей степени, которое может повлечь ожирение печени, гипертонию и сахарный диабет в раннем возрасте. Хорошо, что он к нам пришел. Ему нужно исключить из рациона питания…

Его бормотание затихало, затихало, превратилось в мерное гудение, громыхнула дверь, и взрослые вышли на улицу. А Тимофей так и стоял в середине зала, сжимая и разжимая кулаки, красный, как рак. Рыкнув, он принялся бить грушу, не надевая перчаток.

Я уселся на диван, Гаечка подвинулась ко мне и, сияя глазами, спросила:

— Ну как мы, ну че мы завтра? По кукурузу едем?

Сашка — свой парень, даже имя у нее мужское. За лето она вытянулась и похудела, но женственности ей это не прибавило, она стала смотреться широкоплечей и мосластой. Если бы не медно-каштановые волосы по лопатки, сзади ее можно было бы принять за парня.

Она не носила платья и юбки, предпочитала штаны и выпячивала свою маскулинность, но смазливая мордашка выдавала девчонку, пусть и вздорную.

Я сжал челюсти, вдохнул, выдохнул и сказал:

— Похоже, решение было преждевременным, сперва сам рвану на разведку. Мопед двоих не вывезет, он слабенький.

— А его сделали?! — чуть ли не хором воскликнули Димоны.

— После тренировки, — отмахнулся я. — Сложная штука оказалась. Кто-то из вас умеет ездить?

— На велике, — сказал Илья, я мотнул головой.

— Этого недостаточно. Надо передачи на руле переключать.

— Дашь прокатиться? — аж подпрыгнул на месте Ян.

— Где мопед? — спросил Илья.

— После тренировки покажу, — отмахнулся я, глядя на входящего деда, и спросил у него: — Отбил Тимофея?

Толстяк уставился на него с мольбой. Он особо к нам не лез, не надоедал, и был благодарен, что ему разрешено просто сюда ходить.

— Вроде уговорил, — ответил дед. — Ну что, падаваны, строимся?

Всю тренировку я думал о том, как прошло выступление Наташки, и надеялся, что она догадается прийти сюда. Борис, вон, догадался, правда, успел только ко второй части — отработке ударов. Я кивком у него спросил — как, мол? Он показал «класс». Если сестра не придет, я ж изведусь до вечера! А домой вырваться не получится, потому что надо познакомить народ с мопедом, они быстро меня не отпустят. Для Наташки это судьбоносное событие. Может, более важное, чем вступительные экзамены. Попадется какая мегера-режиссерша, позавидует, приревнует и обломает девчонке крылья.

Никогда тренировка не тянулась так долго, и мне ни разу в жизни так не хотелось домой. Понятно, что сестра, может, еще на репетиции и пробудет там допоздна, но блин!

Когда дед наконец объявил конец тренировки, ко мне рванул Ян.

— Покажи мопед!

Даже Гаечка забыла о том, что собиралась мне помогать с кукурузой. Меня окружили друзья со сверкающими глазами, румяные и возбужденные после тренировки.

Я молча направился к выходу, спиной чувствуя их любопытство.

Мопед стоял тут же, прямо возле лестницы, в тени. Я выкатил его, как ослика вывел.

— Вау! — Ян присел и осторожно погладил фару. — Новый?

— Хорошо восстановленный, — ответил дед, стоящий за спинами, протолкнулся вперед и понес мопед к выходу.

— Как ты его назвал? — спросила шагающая рядом Алиса.

Действительно — как? Жужик? Дырчик… нет.

— Пока никак, это ж не… собака. И не конь.

— У него должно быть имя! — настаивала она. — Хочешь, я его назову? Оса!

— Мопед — это он, — сказал Илья, поднимающийся по лестнице.

— Тогда — Ос. Шершень! Муравей. Похож потому что.

— Муравей — это грузовой мопед, — прогудел Чабанов. — Но имя у него должно быть. Все свои машины называют.

— Барракуда! — торжественно объявил Минаев уже на улице. — Хищник! Аллегатор!

Дед усмехнулся.

— Это скорее названия боевых вертолетов.

— Карп! — вдруг сообразил я и мотивировал: — Модель «Карпаты». Карп — большая рыба, которую хочет каждый рыбак. Рыба моей мечты, вот.

— Не похож, но прикольно, — оценила Гаечка.

— Ну, пусть будет Карпом, — согласилась Алиса.

Дед передал мне мопед и посоветовал:

— Лучше вон туда идите, к виноградникам. А то будет реветь двигатель, раздражать жителей, и они на вас озлобятся.

Я покатил Карпа к виноградникам. Дорога там хоть и грунтовая, но ровная и утрамбованная. А клубы пыли — это даже здорово! Дед пошел с нами, у него, как и у детей, горели глаза. Вот уж и правда — взрослых нет.

— Эй! Подождите! — донесся Наташкин окрик, и я обернулся, готовый бежать навстречу и расспрашивать.

Сестра шла широким шагом, размахивая руками, и ничего по ее походке сказать было нельзя. Я отдал мопед деду и сбавил скорость, вглядываясь в силуэт Наташки. Не удержался, крикнул:

— Ну как?

Мой голос будто подкосил ее, она ссутулилась, руки стали болтаться, как плети. Неужели не получилось? Неужели она испугалась, забыла текст, убежала со сцены — да мало ли что. Или я просто плохо разбираюсь в актерском искусстве, и она бездарна? Но нет же! У нее отлично получалось! Аж зло взяло.

Борис тоже остановился и сделал брови домиком, поджал губы, его глаза заблестели. Процессия остановилась, ненадолго забыв о мопеде. Наташка всем похвасталась, что готовится в театр, и друзьям было любопытно.

— Не взяли? — О, сколько возмущения было в голосе Гаечки.

Наших бьют! Безобразие! Надо разобраться! А ведь два месяца назад готова была броситься на Наташку с кулаками за дружбу с Карасихой.

Шумно дыша и глядя в сторону, Наташка злобно прошипела:

— Гангрена старая, сучка сморщенная! То говорю громко, то фальшивлю. Ко всему придиралась.

— Убивать, — отчеканила Гаечка и сжала кулаки.

Борис пролепетал:

— Как же так? Все же хорошо было. Деда, а? Ты же видел, да? — Он посмотрел на деда так, словно тот был истиной в последней инстанции.

Наташка странно поджала губы — то ли рассмеяться хотела, то ли расплакаться. Не выдержала и прыснула в кулак, воскликнув:

— Как я вас разыграла! Пове-ерили!

— Убивать! — припечатала Гаечка и рванула к Наташке, выражая желание всех нас, погнала ее, как собака — зайца, с криками: — Вот стерва! Мы за тебя переживали, а ты…

Наташка остановилась, выставив перед собой руки.

— Ну прости. Я — актриса! Уи-и-и! — И бросилась к Гаечке, которая ее переросла, на шею, принялась пищать и дрыгать ногами.

Борис улыбнулся. Алиса кивнула:

— И все-таки стерва!

— Брось, она так репетирует, — успокоил ее Илья и переключился на мопед.

А дальше мы с дедом поочередно учили друзей ездить. На рев мотора пришли два мелких мальчишки из частного сектора, и я вспомнил, как сам точно так же с завистью смотрел на Кота, который выписывал на своем мопеде крутые маневры.

Потому, когда уже начало темнеть, разрешил и им попробовать тронуться — естественно, у них ничего не получилось, в отличие от Яна. У него обнаружился талант с ювелирной точностью чувствовать свое тело и управлять им, а это, помноженное на природную аккуратность, граничащую с педантизмом, давало ему преимущество перед всеми нами. У него единственного получилось тронуться с первого раза, и он гордо проехался туда-сюда, может, впервые в жизни чувствуя себя авторитетом.

Уже когда стемнело, и мы собрались расходиться, ко мне подошла Гаечка и заговорщицки прошептала:

— А на поле-то поедем?

— В пять утра проснешься? — спросил я, рассчитывая ее напугать.

Мимо пронесся Ян на мопеде, подняв пыль. Сашка помахала перед лицом, чихнула.

— Да хоть в три! Мы ж на мопеде поедем?

— Да вот, думаю, выдержит ли он двоих.

— Хах, толстяка нашего точно не выдержал бы. Давай проверим.

Ян вернул мопед, и Гаечка уселась сзади на багажник, свесив ноги в одну сторону и обхватив меня руками. Мы проехались по грунтовке туда-сюда, и я понял, что это нереально. Небольшое расстояние преодолеть можно, около сорока километров — нет. Сашка себе задницу отобьет, да и неудобно так. Да и если перевернемся, она точно покалечится.

Когда я остановился, Гаечка сама сделала выводы и с сожалением проговорила:

— Неудобно. Может, все-таки на электричке?

— Все-таки я сперва поеду один. Вернусь — обсудим детали, — припечатал я. — Вдруг там уже ничего нет?

— Но ты говорил — есть! — не сдавалась Гаечка.

— Вдруг ее уже скосили?

— Как скосили, если не созрела?

— Свиньям, — объяснил я. — Мне было бы веселее, если бы ты поехала со мной, но если все зря…

— Не зря, — мотнула головой Гаечка. — Это прикольно! Так хоть какое-то приключение. Короче, давай я поеду на электроне. В пять утра он с вокзала, да?

— В шесть пятнадцать, — кивнул я. — Значит, встречаемся на станции Власовки после шести.

Вот же настырная какая Сашка! Странно, но я одновременно и радовался, что буду не один, и тревожился из-за Гаечки.

Глава 26

Шериф Ноттингемский и вольное братство

Было раннее утро третьего августа.

Надышавшийся выхлопными газами чуть ли не до галлюцинаций, зацементированный налипшей на кожу пылью, я лежал на холме в придорожной траве, спрятавшись от солнца в тени абрикосового дерева, провожал взглядом железнодорожные составы, проносящиеся мимо Власовки, ждал электричку Гаечки и костерил себя последними словами.

Поприключаться захотелось, ага. Помог сиротам, ага. Чуть не сдох в дороге и бежал из места встречи так, что аж ветер в ушах свистел. А раз началось все так паскудно, то, вероятно, день приготовил неприятные сюрпризы.

Точнее, начиналось все очень даже приятно. Прохладное августовское утро… Если бы не боль раннего подъема, полчаса перед рассветом были бы моим любимым временем суток: небо окрашивается в пастельные тона, тянет свежестью, листья переливаются каплями росы. В эти часы человечество с его звуками и суетой будто бы исчезает, остаются только птицы, которые поют, будто обезумев.

Слушая их, я не сразу решился нарушить гармонию ревом заводящегося мопеда. Звук заметался между гор, и, помечая путь противоестественным грохотом, я покатил по пока еще пустой дороге, представляя, как Гаечка садится в электричку. А может, и не садится, а махнула на приключение рукой.

А потом началась дорога. Точнее, все было терпимо, пока дорога, ведущая из города, не слилась с объездной, где сплошным потоком пошли коптящие и пылящие грузовики. Хорошо белую косынку взял — хоть какой-то фильтр от пыли. Но когда мимо проносился очередной грузовик, казалось, меня сдует с обочины вместе с мопедом, который очень плохо шел в горку. Переоценил я возможности транспортного средства, назад придется ехать на электричке вместе с Гаечкой.

Потому, наконец свернув с главной дороги, я испытал облегчение, граничащее с экстазом. Свободная дорога! Чистый воздух! Правда, выбоины, но это нестрашно, просто надо быть внимательным.

Через минут десять-пятнадцать я приехал на место встречи с Гаечкой, естественно, намного раньше нее. Приземистое длинное здание станции было закрыто, на перроне наблюдались три старушки с клетчатыми сумками, везущие свой товар на продажу в город. У одной я выяснил, что мне куковать еще полчаса, собрался расположиться на разваленной скамейке возле здания деревенского вокзала, но заметил двух тощих шнырей в кепках, поглядывающих с нездоровым интересом.

Коллективная память возопила: «Пора валить!» В небольшом поселке, где все друг друга знают, чужой подросток на мопеде — лакомая добыча.

Потому я теперь здесь, как индеец в засаде. Отъехал подальше, к холму, откуда просматривалась железная дорога, залег в придорожной траве и жду Гайкину электричку, мысленно молясь, чтобы подруга не приехала, а шныри свалили. Потому что, если они не свалят, то мы от них на мопеде не сбежим, и придется принять бой.

Вот и электричка. Сейчас и проверим. Я поднял мопед, выкатил его на дорогу и поехал на станцию за Гаечкой. Благо еще рано, и местная гопота не заняла боевые посты, только алкаши рыщут, у которых трубы горят. Как-то совсем расслабился в безопасной локации, убаюканный памятью взрослого, как все будет хорошо.

Когда я приехал, Сашка уже ждала — в бело-синих самошитых шортах и такой же майке. В нашей школе парни на трудах осваивали азы слесарного и токарного дела, девчонки учились шить, вязать и готовить. Гаечка помахала мне и вышла на дорогу, раскрыла рот, но я скомандовал:

— На багажник — и валим.

Она захлопнула рот, уселась, и я выжал газ, медленно разгоняясь и переключая скорости. Шнырей поблизости не наблюдалось, да и вообще было безлюдно.

— Что случилось? — прокричала она в самое ухо.

— Гопота! — ответил я, остановился за пределами деревни и проинструктировал:

— Мокик двоих тянет плохо, особенно в горку. Мешки я взял, ты на них сидишь. Обратно, наверное, придется на электричке, потому что по дороге — это просто ад.

— Я тут подумала… Там точно нет охраны?

— Не должно быть. А если есть, я бежать не буду, попытаюсь договориться со сторожем. Да и ты просто в стороне посидишь, я тебе буду добытое свозить.

— А если тебя…

— Мы несовершеннолетние, — ответил я. — Вспомни, что случалось со школьниками, которые совершают набеги на охраняемые поля не с силосной кукурузой, а с чем-то ценным.

— Да ничего. Гонят их, и все. Мелкие рассказывали, что в прошлом году так виноград тырили. Увидел сторож, погнал. Прогнал и успокоился. Другой с собакой охранял, но что он, дурак собаку спускать? Шуганул — и все. А если менты хлопнут с кукурузой потом уже?

— Да кому мы нужны. Мы ж не коноплю везем, — сказал я, и Гаечка улыбнулась. — Ну, кукуруза. На даче у бабушки выросла, такая на каждом огороде есть. Не бойся, тебе точно ничего не грозит. Поехали искать.

— Я подумала, что искать удобнее, если подняться на холм, откуда все хорошо видно. На один, на второй, и так далее.

Гаечка обняла меня сзади, и мы покатили в неизвестность.

Пока нам не везло. Были только виноградники, где урожай уже поспел и выставили охрану; поля подсолнечника, желтые опустевшие пашни, разделенные полосам тополей или орешников.

Поднялось солнце и начало нас поджаривать, но Гаечка, молодец, терпела. Только после сорока минут скитаний вдалеке показалось зеленое поле, и мы покатили туда.

На подъезде нам встретилось недавно убранное поле, где из земли частоколом торчали еще зеленые стебли, очень уж похожие на кукурузные. Гаечка сжала меня сильнее, будто стараясь выдавить мысль, что мы опоздали.

Одно поле. Второе. Третье — более свежее, еще зеленое. Поворот, линия деревьев, а за ним — последнее, четвертое, где изумрудные побеги кукурузы сминал комбайн, выплевывая зеленое крошево в кузов грузового трактора, а на грунтовке, в тени тополя, стояла «копейка» бригадира.

— Твою мать! — воскликнула Гаечка.

— Должно быть еще поле, — сказал я, выжимая газ.

Но ошибся, это поле было последним, уборка уже шла, и комбайн перемалывал возможность Светки и Ивана хоть что-то заработать, изрыгал в кузов грузовика, чтобы скормить свиньям.

Я остановился на обочине. Гаечка слезла и принялась ругаться, пиная камни. А мне думалось, что початки, особо никому не нужные, которые могли бы накормить людей, пойдут на корм свиньям, и это несправедливо. Если так разобраться, их себестоимость стремится к нулю. Но все равно колхоз получил бы больше, если бы собрал початки и продал поштучно или на килограммы хотя бы по сто рублей. Я лучше бы так купил, чем переться сюда за тридевять земель. Но не продают ведь!

Каналья ясно все объяснил — потому что собственность это типа коллективная, и это никому не выгодно.

Я посмотрел на бригадира, сидящего в машине. Пришла мысль, от которой сделалось горячо: «А что, если договориться с ним? Сперва просто попросить собрать зрелые початки, если не согласится, у меня в карманах есть пятьсот рублей. Ему-то что? Так вообще дырка от бублика, а пятьсот рублей — шкалик и сигареты».

«Он тебя прогонит взашей! — завопил страх. — Может и по шапке настучать, вдруг он какой псих?»

Опыт взрослого урезонил: «Все люди. Полного идиота бригадиром не поставят. Иди и договаривайся».

— Саша, — позвал я, и ко мне подошла красная от злости Гаечка.

— Что? Едем назад? Давай хоть на озеро…

— Покарауль Карпа, я сгоняю к бригадиру.

Гаечка топнула ногой.

— Сдурел?!

Ну да, дети и сторожа — это как шериф Ноттингемский и разбойники Шервуда, тиран и вольное братство, и в этом противостоянии нет места диалогу. Так я думал еще недавно.

— Все в порядке.

— Стой! — крикнула девушка, когда я уже начал спускаться с насыпи на поле. — Стой, дурак!

Грузный мужчина с пористым лицом лежал в своих «Жигулях», курил, обмахиваясь газетой. Он заметил меня, только когда я встал рядом с машиной и уставился на приближающийся комбайн. Бригадир лениво повернул голову, и я сказал, перекрывая шум мотора трактора:

— Доброе утро.

Он усмехнулся.

— Привет. Ты еще кто такой?

Я протянул руку, поглядывая на Гаечку, замершую у мопеда и вытянувшую шею, как суслик на дозоре.

— Меня зовут Павел.

Бросив газету на сиденье, он пожал мою руку и представился:

— Иван Павлович. Чего тебе надо?

Я кивнул на трактор.

— Я искал кукурузу на рынке, но не нашел. Почему вы не продаете початки? Свиньям ведь все равно, что есть.

— Это не та кукуруза, которую продают початками. Трава. Корм.

Вот сейчас тот самый момент, но почему-то нужные слова не шли, а те, что приходили на ум, казались неправильными, но все-таки я набрался смелости и выпалил чужим голосом:

— Если вы так считаете, можно мы с сестрой наберем себе домой… немного такой травы?

Я внутренне сжался, рассчитывая получить от ворот поворот, но бригадир рассмеялся.

— Да берите.

Обнаглев, я спросил:

— А сколько можно?

Он осмотрел меня с головы до ног, потом — Гаечку в ее самошитом костюме.

— Помнишь, как в сказке было? — Он махнул рукой и отвернулся. — Бери сколько унесешь.

— Мне много надо, — сказал я — а вдруг увидит нас с мешками и передумает?

— Ну ты наглый. Нахрена тебе много?

— На пляже продавать. — Пожал плечами я. — Сестре, вон, вещей купить, а то над нами в школе смеются.

— А родители что ж? — удивился Иван Павлович.

— Мама в поликлинике работает. На еду еле хватает. Приходится самим крутиться.

— Ща трактор подальше уедет, и берите, — сжалился мужчина. — Или заходите с того края поля.

— Спасибо вам огромное! — радостно воскликнул я и раскинул руки. — Вот такое спасибо! Спасибище просто!

Меня переполняла благодарность. Хотелось быть как-то полезным этому незнакомому человеку, который пошел нам навстречу. Взрослых точно прогнал бы, а детей, пытающихся заработать, — пожалел.

— Иван Павлович, я бы купил у вас пару мешков через два дня. Как раз заработаю на море.

Бригадир рассмеялся, повернулся ко мне всем корпусом.

— Пятьсот рублей за пятьдесят штук, — продолжил я. — В мешке чуть больше. То есть тысяча с копейками. Подумайте.

Примерно столько я трачу на прокорм беспризорников. Насколько знаю, колхозники не голодали, но зарплату им уже начали задерживать, и живых денег был дефицит.

К Гаечке я вернулся, ощущая заинтересованный взгляд Ивана Павловича.

— Че так долго? — возмутилась подруга, вытирая потный лоб, и скорее констатировала, чем спросила: — Отлуп?

— Пытался договориться о поставках. Нормальный мужик оказался. Идем собирать урожай.

— Что, прямо разрешил? — округлила глаза Гаечка.

— Да. Я ж сказал — нормальный мужик. Говорит, берите сколько унесете. Так что ходу.

Мы спустились по насыпи. Я поставил мопед в тени тополей и углубился между рядов. Гаечка пошла по параллельному ряду, восклицая:

— Она вся зеленая!

— Не вся. Ты снизу смотри.

Я развернул початок — будто ребенка распеленал. Зерна были не ярко-желтыми, а бледными и мелкими. Но с солью именно такая кукуруза вкуснее сладкой. Оторвав початок, я отправил его в мешок. Первый пошел! Второй нашел не сразу, как и третий. В рюкзак влезло тридцать шесть початков, на поиски я потратил полчаса. Затем начал набивать мешок, понимая, что два мне попросту не увезти.

— У тебя сколько? — спросил я у Гаечки.

— Сорок семь, уже полмешка, — отозвалась она издали.

— Давай закругляться, а то не доедем. У меня шестьдесят четыре.

В голове крутились цифры. Даже если продавать по сто рублей штуку — как булку хлеба, получится десять тысяч. Мало, конечно, даже куртку не купишь, но на еду хватит.

Оставив добычу возле мопеда, я рванул к бригадиру, все так же скучающему в машине, и крикнул:

— Спасибо, Иван Павлович! — Он вздрогнул, посмотрел на меня. — Так что насчет кукурузы? Привезете послезавтра? Тут ехать в город не так уж далеко. Тысяча с копейками за товар, тысяча за доставку, итого уже две. Ощутимо, правда?

Бригадир почесал в затылке.

— А больше возьмешь?

Я задумался. Сейчас торговать можно где угодно. Если дети не продадут все, сдам оптом на рынке, не пропадет. А если вторую партию взять, заработанного хватит, чтобы обуть и одеть детей. Да и, может, вон, Гаечка созреет и себе что-нибудь заработает. Хотя это вряд ли, она слишком зажатая, постесняется.

— Возьму, — кивнул я. — У вас есть телефон? Напишете? Завтра вечером позвоню, узнаю, что и как.

Он долго рылся в бардачке, нашел огрызок карандаша и на уголке газеты нацарапал номер. Я сразу же положил его в карман шорт, и тут меня озарило.

— Слушайте, у вас же сады есть? Груши, там, виноград. Есть возможность достать дешевле, чем у оптовиков на рынке?

Он захохотал.

— Ну ты даешь, пацан! Ты серьезно?

— Совершенно серьезно.

Бригадир глянул на Гаечку, стоящую возле мопеда, на меня.

— Давай я вас до села довезу, у меня как раз обед, и поговорим.

Проскользнули мысли, что убьют, ограбят, опасно, но я отогнал их. Налицо явная заинтересованность и в перспективе — длительное сотрудничество, потому я рванул к Гаечке. Она намертво уперлась, что не поедет с незнакомым мужиком, а вот следом на мопеде катить согласилась.

Я уселся в прокуренную «Жульку», положив добычу в багажник и подумав, что эдак и больше можно было собрать, но понял, что поздно, и сказал:

— Мне нужно поговорить с дедом насчет фруктов. Если да, то нужно будет по шестьдесят килограммов ежедневно.

— Достать-то я смогу, но возить в город постоянно — нет, у меня работа начинается на заре, — ответил Иван Павлович. — А так интересно, конечно.

— Вы главное достаньте, а дальше мы что-нибудь придумаем.

Все будет зависеть от того, сумеет ли дед наладить торговлю в Москве, поставить несколько точек и взять продавцов. Менты у него знакомые есть, но захочет ли…

Вспомнилось, как он жаловался на то, что сам стал барыгой-спекулянтом, на которых охотился в прошлом. Одно дело — матери помочь, другое — заниматься этим по зову души.

Поглядывая в зеркало заднего вида, бригадир все время снижал скорость, чтобы Гаечка не отстала. Ехали мы минут двадцать. Около станции я вышел, забрал рюкзак и мешок, и мы с Гаечкой юркнули в здание сельского вокзала, чтобы не мозолить глаза местным и одним своим видом не нарываться.

Электричка наша отправлялась через час. Мы уселись на деревянные стулья, и Гаечка выдала:

— Ну ты ваще блин даешь! Подружился со сторожем!

— Это бригадир, он у них там главный, — объяснил я. — Контролировал процесс.

— Тем более.

— Кстати, сама не хочешь попробовать продавать кукурузу на пляже? Это большие деньги. За неделю к школе оденешься модно и карманные деньги себе обеспечишь.

Подруга с ужасом покосилась на мешок, покраснела до кончиков ушей, казалось, волосы на голове встали дыбом. Наверное, представила, как ходит меж загорающих и орет: «Кукуруза горячая!» Не тот у нее склад характера.

— Я не смогу, — хрипнула она.

Настаивать я не стал. Мне предстоит оптовая торговля кофе, но не раньше, чем когда дед поедет в Москву. Без него ничего не получится. А туда он не поедет, пока отец не пойдет на поправку.

Помолчав намного, Гаечка осторожно спросила:

— И что, та маленькая сиротка прям по пляжу будет ходить и предлагать? И не испугается?

— Нет. Она милостыню просила, а так будет работать. Хотя, конечно, маленькие дети не должны работать. Да и такие, как мы — в идеале тоже не должны.

В прошлом году я искал абрикосовые деревья, растущие на улице, обрывал их и продавал плоды на рынке. Заработал три тысячи, накупил кассет и тетрадей. В позапрошлом мама взяла отпуск в мае и брала меня и Наташку на выходные собирать клубнику в колхозном поле. Расплачивались с нами ягодами, которые мы потом продавали.

На заработанные деньги мама купила мне брюки в школу. Можно сказать, что я работаю с двенадцати лет.

— А можно мне посмотреть, как это? — осторожно спросила Гаечка, и я не сразу понял, о чем она, и выдал лишь:

— Э-э-э?

— Поучаствовать в процессе, — уточнила она. — Помочь, если надо. Но торговать я не хочу.

— Придется знакомиться с бродяжками, — ответил я. — И делиться они с тобой не будут.

— А и не надо. Мне просто интересно. Вот мы добыли кукурузу — я поучаствовала. И дальше хочу наблюдать. Понять, зачем ты это делаешь, с тобой ведь тоже не будут делиться.

А действительно — зачем? Только ли для того, чтобы сдвинуть время на таймере? Нет. Я не стал бы заморачиваться тем, что неприятно. Чтобы откупиться от совести, что прикормил детей и бросил? Тоже нет.

Наверное, это можно сравнить с работой настройщика. Расстроенное пианино не звучит, механизм — не работает. А ты приходишь, натягиваешь струны, сводишь воедино процессы, молоточки и шестеренки и ловишь кайф от того, как оно начинает звучать и работать. И раз все получается, значит, я на правильном пути, и то, что делаю, нужно не только мне.

Может, именно это и есть мой путь — видеть скрытое, создавать системы взаимодействия, знакомить людей друг с другом?

Глава 27

Процесс пошел

Наше приключение закончилось позитивно: мы с Гаечкой купили билет, провезли мопед как багаж, без проблем доехали на конечную и в четыре вечера вдвоем тащили груженый мопед в горку по бездорожью к недострою, где обосновались дети.

Светка ждала, как Хатико — хозяина, как Ассоль — алые паруса. Завидев нас, рванула навстречу и давай обниматься — сперва со мной, потом — с Гаечкой, даже не спросив, как ее зовут. Подруга села на корточки, чтобы быть вровень со Светкой, и сказала:

— Меня Сашей зовут.

— Круто! — Светка снова к ней прилипла и лишь потом обратила внимание на добычу.

Обошла мопед, по привычке почесывая голову.

— О-го!

— Давай, зови брата, будем учиться варить кукурузу, — сказал я.

— Я кушать хочу, — пожаловалась девочка.

В кармане осталось уже четыреста рублей — можно купить десяток яиц даже без хлеба, не говоря о чае и обо всем прочем. Запасы истощаются, доллары менять не хочется, дед в Москву не едет. Дела встали.

Будь я фаталистом, сказал бы, что так нужно для того, чтобы помочь детям — само мироздание не дает развернуться.

— Можно купить пять яиц и хлеб, — сказала Гаечка. — Ну, или шесть. Им по три. А кукурузой закусить. — Она посмотрела на Светку и протянула руку. — Идем в магазин.

Девочка с радостью за нее ухватилась.

— Ваню найди, — напомнил я.

— Прослежу! — откликнулась Гаечка.

Я осмотрел участок и прикинул, с чего бы начать. Обошел его по периметру, заметил ежевику, черную от ягод. Вот еще небольшой плюсик к Светкиным доходам.

Собрал хворост, почесал в затылке. В огороде лучше костер не разводить, чтобы не злить соседей. В доме топить печь?

Я вошел внутрь. Тоже нет. Она слишком высокая, как дети спустят казан с кукурузой? Обварятся еще. Из валяющихся огнеупорных кирпичей я сложил кострище. Вот так более и менее.

Костер дети разводить должны уметь, готовить на огне — тоже, но лучше их дождаться и проинструктировать.

Пока ждал, собрал грязные тряпки, чтобы сжечь, обошел комнату, запрокинул голову, глядя на прорехи между плитами перекрытий. Если хлынет ливень, сюда будет затекать, а в подвал…

Туда спускалась вертикальная самодельная лестница из досок. Это был скорее не подвал, а подпол, добротный, бетонный, большой, три на два метра, чистый и сухой. Судя по вот этим белым потекам на стенах — сухой до поры до времени. Грунтовые воды тут близко к поверхности. Проще плиты наверху пленкой или шифером застелить, чем тут устранять течи.

Зимовать здесь однозначно нельзя. Да и детям надо в школу.

Память взрослого подкинула знания о беспризорниках. Обычно на улице они звереют, в них нет жалости и сострадания, за полгода они полностью деградируют из-за клея и веществ. В течение двух лет половина погибает от отравления, передоза или переохлаждения, часть — насильственной смертью, в том числе страшной, особенно девочки, которые начинают заниматься проституцией раньше, чем созревают. И если бродяжка скитается долго, скорее всего, это уже пропащий ребенок, который не доживет до совершеннолетия.

Если я выдернул Светку с Ваней из этой среды, то вряд ли свои их простят. И теперь ответственность за их жизни — на мне. Взять хотя бы пляжный заработок. Если другие бомжата их заметят, то наверняка захотят поживиться. И часть выручки, если не половину, им придется отдать. Если не отдать, это конфронтация и изгнание из круга, их сочтут предателями и попытаются уничтожить.

Значит, надо придумать, как их обезопасить. Подписаться за них? Вспомнился сутенер, крышующий малолетних проституток. По идее, ему же отстегивают «за крышу» малолетние бродяги. И это не Зяма с Русей, эти на всю голову отмороженные, которые и нож под ребро могут всадить, и башку проломить. Таким на малолетке срок отмотать — плюс к авторитету. С ними лучше не воевать. Но и делиться с такими — последнее дело.

Если бы я задумал Свет и Ивану такой бизнес на все лето, пришлось бы отстегивать «крыше». Или валить «крышу». Но время такое, что шваль, как головы гидры — одну срубил, две выросли.

А так придется выкручиваться и петлять. Наверняка Светка с Ваней знают, где могут пересечься со своими, вот пусть такие места и обходят стороной, а я посижу покараулю, кассой поработаю.

Звонкий голосок Светки я услышал издали. Девочка делилась планами, что собирается купить себе жвачку и очки. Ваня сипло сказал, что ему хочется «Тетрис», но он жутко дорогой. Он нашел «волка с яйцами», но игрушка не работала.

Войдя в недострой, Света продолжила щебетать, Ваня онемел перед мопедом, как адепт, завидевший божество. Разинул рот и аж задрожал.

— Прокатиться дам потом, — сказал я. — Сначала ответьте, сколько вы на улице.

— С апреля, — прошептал Ваня, не отрывая взгляда от Карпа и забыв обо всем на свете.

Как я и думал, недолго, не успели деградировать, и разговаривали даже более складно, чем Каюк до переезда к бабушке.

Я рассказал им, что и почем, напугал другими бродяжками, велел их сторониться на пляже, иначе выручку отнимут.

— Товара с собой много не носить, — наставлял я. — Взяли десять початков, продали, подошли ко мне, сдали деньги… Что таращитесь? Не отберу!

— Я завтра с вами! — вызвалась Гаечка. — Подстрахую. И могу брата старшего позвать, он в военном училище учится, здоровенный — ух!

Подумалось, что это было бы неплохо, но, может, получится обойтись и собственными силами, старших лучше не впутывать, да и вряд ли они захотят бесплатно нам помогать.

— И Илью я взяла бы, — продолжила подруга. — С Димонами. Чем нас больше, тем мы сильнее. Пойдем типа на море, плохо, что ли. И мелким поможем.

— Во круто, — хрипнул Ваня. — Мощная подписка!

— Я бы и тебе не советовал участвовать, — сказал я Гаечке, но она уперлась:

— Нет уж. Не позовешь с собой — сама приду и вас найду.

Потом я дал задание детям разжечь костер. Они справились быстро.

Проверил, смогут ли поставить на огонь казан с водой — смогли. Сыпанул в воду соль, достал наугад четыре початка, развернул. Пять были совсем молочные, у шестого зерна начали твердеть и приобрели желтый окрас. Сколько варить початки, я не знал, надо было проверить методом тыка.

Мы расселись на досках на полу, глядя в огонь — этакая семья. Гаечка бросила в воду яйца, приготовила четыре кукурузных початка. Ни разу не видел ее такой воодушевленной. Наверное, материнский инстинкт взыграл. А может, она воспринимала это все как игру в семью. Только Ваня все вертелся, поглядывал на мопед и вздыхал.

Сварив яйца, Гаечка отдала их детям, разломала бублик на две части. Одну — Свете, вторую — Ване, и с умилением наблюдала, как они едят. Я бросил початки в кипяток и застыл над казаном. Гаечка вовремя спохватилась и набросала туда же «волосы» и зеленые листья со словами:

— Так ароматнее. Света, смотри и запоминай.

Девочка с важным видом кивнула, для нее это тоже была игра. Я спросил у детей:

— Итак, если вас спросит кто-то из ваших, что вы делаете?

— Нашли немного на даче, сварили и продаем, — отчеканила Света и добавила: — Если спросят взрослые — купили у дядьки на рынке по сто рублей за килограмм.

— Молодец.

Пока инструктировал их, Ваня делал вид, что слушает, хотя изнемогал от желания прокатиться на мопеде. Причем ему это было важно сделать на рынке, чтобы Бузя и остальные видели, какой он крутой. Гаечка следила за кукурузой и говорила:

— Надо полчаса варить. Идите сюда. Видите — белая. Вот чуть пожелтеет, тогда можно доставать.

Ваня подкинул хвороста в огонь, Гаечка все ждала, а я расспрашивал детей, пили ли они водку, нюхали ли клей, занимаются ли девочки проституцией. По всем пунктам да, кроме последнего — Иван пока не сжег мозги и сестру берег.

Гаечка слушала их молча, ее глаза круглели, круглели и круглели. Если бы не знания взрослого, то и я, как рыба, которая плавает по поверхности, не задумывался бы, что в сотне метров — другой мир, донный, со страшными пупырчатыми рыбами. И всплывают они изредка, кислорода хлебнуть да сожрать зазевавшегося малька.

Наслушавшись про ментов, которые бьют до полусмерти, про старших, отбирающих все, про педофилов-маньяков, Гаечка молча обняла Светку и сказала:

— Я поняла. Завтра я с вами по-любому.

Наконец кукуруза сварилась. Гаечка вытащила ее куском проволоки, мы взяли по початку и дружно сгрызли.

Ушли мы с Гаечкой уже вечером, прихватив с собой двадцать початков — я решил все-таки часть дома сварить, сэкономить время. Перед тем пятнадцать минут я учил Ивана ездить на мопеде.

Тренировки сегодня нет, дед объявил перерыв. Завтра с утра мы с Гаечкой условились рано утром помочь детям с готовкой, а после вместе с ними пойти на пляж, проконтролировать, чтобы никто их не обидел, пока они торгуют.

Кукурузу мы оставили здесь же, спустив ее в подвал, а сами поехали домой на мопеде. Но на подъезде к нашему поселку вместе с одеждой плюхнулись в море, смывая пыль и грязь.

В итоге домой я попал в восемь, к тому времени дед уже вернулся и поделился новостями про отца:

— Рама перевели в хирургию. Он передал Прудникову, а тот сказал мне, что он очень хочет видеть своих детей.

Наташка забрала свой чай и удалилась из кухни, типа ее это не касается. Борис улыбнулся, вскинув руки:

— Ура! Классно, что ему легче.

Дед посмотрел на маму и добавил:

— И тебя, Оля, просил зайти.

Мама побледнела, замерла с ложкой в руках и пролепетала беспомощно:

— Зачем?!

Дед пожал плечами.

— Придешь — узнаешь. Эту просьбу мне передал Олег, а не сказал Рам лично.

— Когда? — переспросила она.

— Время посещений с двух до трех.

Мама сжала челюсти и уставилась на свои руки, процедила:

— Не хочу там видеть… Ее.

— Если я скажу Олегу, что ты придешь, ее там не будет.

Мама посмотрела на меня с мольбой, словно ждала, что я приму решение за нее.

— Сходи, — кивнул я, пусть и хотелось, чтобы она осталась дома, а вдруг отец скажет, что собирается вернуться в семью? Вот будет попадалово, придется к бабушке перебираться, без него так хорошо! — Хочешь, я побуду с тобой?

Да я теперь просто не могу не побыть! Я ж от любопытства тресну, потому мысленно уже выделил час на свидание, рассчитывая, что к тому времени дети продадут первую партию и отправятся варить вторую, а я на мокике — вжух! — и в больнице. Вжух — и на пляже.

— Пойдешь? — спросил дед. — Я тоже пойду. Хоть в стороне постою, а то послезавтра — в Москву.

— Уже? Так быстро?! — возмутился Борис.

Мама кивнула и сказала каким-то мертвым целлофановым голосом:

— Да. Пойду.

— Ма-а, — позвала из комнаты Наташка. — Началось!

Заиграла въевшаяся в печенки заставка «Санта-Барбары», и мама ушла.

На первый план выдвинулась новость, что послезавтра дед едет в Москву, а значит, через пять-шесть дней работы и денег прибавится.

— У меня есть идея, — решил я поделиться с ним бизнес-планом. — Я познакомился с мужчиной, он бригадир в колхозе. Говорит, что может достать фрукты в больших объемах…

Дед подумал, что я предлагаю ему продолжить торговать, усмехнулся:

— У меня грузоподъемность маленькая. Да и расходится, как ты видел, далеко не все.

— Я помню, что тебе не нравится быть торгашом, — развил его мысль я. — Но так и не надо торговать. — Я взял паузу, наблюдая, как меняется его лицо, как он пытается найти ответ и не может.

— У нас достаточно средств для расширения бизнеса, — объяснил я. — Твоя задача — организовать две точки у себя там на рынке, нанять продавцов, а самому развозить товар, платить зарплату продавцам и забирать остатки. Моя задача — найти и передать товар поездом. Сможешь организовать точки?

Дед потер лоб, задумавшись.

— Зачем мне столько денег? Вам нужнее, вон, какая у вас теснота!

— Тебе будет нужна машина, — настоял я. — Ведь таскать товар на горбу неудобно. По-любому, прибыль — пополам. Так что, сможешь?

Дед покачал головой, улыбаясь своим мыслям то ли радостно, то ли со скепсисом.

— Эк у тебя все легко! Раз! — Он махнул рукой. — И все готово.

Я напрягся. Неужели и он сольется, как мама? Ничего ж придумывать не надо, рисковать не надо, эти схемы уже сотни раз обкатаны в будущем, но пока они — новаторство, немногие догадались так делать, не у всех есть ресурс. Это гораздо проще, чем мне завтра организовать и прикрыть Свету и Ивана.

Если кто и слился, так это Борис, слушавший нас со скучающим видом — ушел к телевизору, где точно интереснее, чем с нами.

— Дедушка, подумай. — Я принялся загибать пальцы. — Знакомые в органах у тебя есть. Опыт есть — продавцы тебя обманывать побоятся. Утром развез товар, вечером деньги забрал — и весь день свободен. Получится минимум по триста долларов в месяц. Продавцу предложи три тысячи в день, плати каждую неделю — за такие деньги люди душу продадут и подерутся за право на тебя работать.

— Платить раз в неделю… Так никто не делает, — удивился дед.

— Будь первым. В Америке вообще платят почасово. Чем лучше условия труда, тем больше люди будут держаться за место. Подумай хорошенько. Мне завтра надо позвонить бригадиру, сказать, будем мы работать или нет.

— Уже завтра? — Дед вроде как даже испугался.

— Возьми вопрос на рассмотрение, — сказал я словами взрослого. — Подумай.

Дед поднялся, потер подбородок, кивнул.

— Подумаю. Вот так сразу ничего не могу сказать.

— А и не надо сразу. Просто представь, что так ты зарабатывал тридцать тысяч в день, а будет шестьдесят. Ну да, десятка разойдется на зарплату и откуп коллегам, чтобы они тебя и твои точки прикрывали. Полтинник! И не надо торчать на рынке целый день. Пятьдесят долларов умножаем на три. Ну, как тебе?

— Как-то слишком сладко, — сказал дед.

— Это реальность. А теперь представь, что точек у тебя четыре. А? Берешь помощника с машиной, платишь ему, вот уже и таскать самому ничего не надо. Больше двух тысяч долларов в месяц, — последнее я сказал шепотом. — Если не проболтаешься о реальных суммах, никто и не догадается, что такие деньги можно зарабатывать на ерунде.

Дед сосредоточенно молчал и будто бы смотрел вглубь себя. Я продолжил:

— Здесь у меня на кофе суммы будут крутиться сопоставимые. И я бы еще раз сгонял к тебе на склады, чтобы посмотреть, почем там жвачки, батончики и прочая ерунда — брать на перепродажу. Наташке с Борисом тоже захочется заработать, а просто давать им деньги нельзя, это развращает.

— Согласен, — улыбнулся дед. — Откуда в твоей голове такие мысли?

— Это моя суперсила. — Я ему подмигнул.

Дед уселся в кресло с газетой, я вытащил пленку из шкафа на балкое, порезал на лоскуты и принялся через ткань утюгом клеить из нее пакеты. Килограмм фруктов они выдерживали плохо, швы расходились, но для кукурузы будут в самый раз.

— Что ты опять задумал? — косясь на меня, спросил дед.

Ответил я вопросом на вопрос, вспоминая Бузю:

— Дед, как думаешь, можно ли сделать людей из бомжат?

Он отложил газету, задумался.

— Это огромная работа. Можно, но не из всех. Справились же после революции и после войны. Но тогда эта проблема была на государственном контроле, а сейчас в стране все разваливается и гниет. Почти все беспризоники деградировали и сожгли мозги. Если и можно их перевоспитывать, то в колониях и, ломая об коленку и одновременно показывая, что выгоднее быть человеком, а не одичавшим щенком. Но… да что говорить, я некомпетентен в этом вопросе.

— Наш Ян — с улицы, Юрка, который у бабушки — тоже с улицы. И они меняются, — развил тему я.

— Начнем с того, что Ян — не уличный, он не влился бы в стаю. Чтобы туда влиться, надо делать, как все — нюхать, курить, пить спирт, а ему это не нужно. Что до Юрки — его вырвали из тлетворной среды. Насколько получилось, можно будет судить, когда он пойдет в школу и встретится со старыми приятелями.

Вечером дед ушел к знакомым и вернулся за полночь, а я лег спать в одиннадцать, потому что предстояло встать в шесть утра. Перед тем нажарил гренок детям, отварил кукурузу и замотал кастрюлю одеялом — чтобы не остывала. Какое дед принял решение, я узнаю только завтра в обед.

Едва сомкнул веки — оказался в белой комнате, которая уже стала родной, и сердце зашлось от радости: я все делаю правильно! Я на верном пути!

И снова вопрос: что я такого особенного совершил? Ведь я скорее не сделал, чем сделал. Все самое интересное и опасное — завтра.

Кто-то будто провел перышком между извилин, и пришла уверенность, что я делал то, чего не хотел, но что должен был. Возился с детьми, сжалился над Бирючьим Островом, не стал делать внушение маме, хотя мог бы, и это было бы выгодно. Именно поэтому реальности более важен я в таком виде: когда сам меняюсь, и эффект вмешательства возрастает.

Цифры на таймере — 04. 04. 2027 — мигнули…

Вперед? Назад?! Все-таки вперед!

Посмотрим, на сколько в этот раз получилось отодвинуть час икс.

Глава 28

Вы кто такие?!

Чуть больше месяца, вот на сколько мне удалось продлить существование реальности, цифры сменились на 08. 05. 2027.

Мир мигнул, я подумал, что сейчас проснусь — впервые не в холодном поту после того, как увидел небо над очередным городом, перечеркнутое инверсионным следом.

Но сон продолжился. Я стоял в уже знакомой спальне будто с картины сталинских времен. Теперь я обратил внимание на то, что осталось без внимания в прошлый раз: старинные деревянные стулья, шкаф, кровать. На столе рядом с глобусом больше не было моей тетради, куда я изложил последовательность событий будущего.

Распахнулась дверь, и тюль взметнулся белым флагом, вздрогнули тяжелые занавески. То ли парень, то ли девушка в белом кимоно шагнул навстречу, обнял меня так, словно я — вернувшийся с фронта герой.

— Ты смог. Спасибо!

— Кто ты? — спросил я, мир мигнул снова, и я обнаружил себя сидящим в своей постели и разговаривающим с пустотой.

Чернота за окном только-только начала медленно сменяться предрассветной серостью, из открытого окна тянуло прохладой, в комнату врывалось птичье многоголосье, перекрывая посапывание спящего Бориса. Зевнув, я сомкнул веки, поворочался, думая над тем, кто этот юноша. Я ни разу его не видел в реале, но он приснился мне уже дважды, причем оба раза был, как настоящий.

Но долго думать не получилось — я заснул, а глаза открыл, наполненный умиротворением и уверенностью, что я все делаю правильно.

Набив рюкзак еще горячей кукурузой, едой и самодельными пакетами, я выкатил Карпа из прихожей, спустил по лестнице, на дороге завелся и поехал за Гаечкой. Сегодня нам предстоит весь день торчать на море, страховать Свету с Иваном, за вычетом часа, когда буду у отца.

Гаечка уже ждала на дороге, даже заезжать за ней пришлось. Она сняла мой рюкзак, положила туда свою сумку и обхватила меня за талию, воскликнув:

— Но, коняжка! Поехали!

Вчера мы с сиротами договорились, чтобы, проснувшись, они ставили воду на огонь.

Но когда мы с Гаечкой приехали, стало ясно, что дети не проснулись, потому что у них не было будильника. Пока Гаечка их будила, я разводил огонь. Естественно, никто никого ругать не стал.

Часа полтора ушло на готовку, я еще раз проинструктировал детей, как себя вести и что говорить, показал, как пользоваться пакетами, чтобы не брать кукурузу, как сыпать соль из солонки.

Потом Гаечка проверила, научилась ли Света давать сдачу, осталась довольна результатом, и мы понесли на продажу пробную партию, сорок початков: те, что принес я, плюс те, что мы отварили сейчас. Часть оставалась у нас, дети будут по десять штук, возвращаться, сдавать выручку, брать еще десять початков.

Как получится, будут ли брать, я понятия не имел. Хоть сколько-то заработать бы, хоть неделю детям продержаться, а дальше что-нибудь придумаю.

Откуда каждый раз это ощущение, что не стоит и пытаться, все равно не получится? Сегодняшняя ночь показала, что очень даже стоит! Все получается просто великолепно.

На пляж мы прибыли в начале десятого, и народу там было уже прилично.

— Давайте посмотрим, кто что носит, продает, — предложил я, останавливаясь на краю набережной.

Отсюда, сверху, удобнее было наблюдать. Детей, которые что бы то ни было продавали, я не заметил, шастающих подозрительных типов — тоже. Но стремно мне было стремно, как когда собираешься влезть на чужую территорию. Зато Светке — нормально. Вон, ножкой притопывает, в бой рвется.

— Вон бабка, видишь? — шепнула мне на ухо Гаечка, указывая куда-то вперед.

Ага, есть бабка на радарах! Даже скорее пожилая женщина, тонкая и какая-то дерганная. А вот еще одна, толстая, идущая в другом направлении.

— Вижу и вторую, вон она.

Что продавали конкурентки, мы не разобрали. Света потянула меня за руку:

— Ну что, скоро уже? Идем, а?

Гаечка предложила:

— Давайте место найдем, это… ну, где мы будем сидеть и вас сторожить…

— Место постоянной дислокации, — отчеканил я, катя мопед, на который взобралась Света. — Разумное предложение. Но прежде надо выяснить, где кроется опасность.

— Что за опасность? — удивилась Гаечка.

— Работники пляжа, которым на глаза лучше не попадаться — могут захотеть поживиться.

Два парня с деревянными шезлонгами обнаружились в северном крыле пляжа, причем толстая бабка не стала к ним подходить, обошла их по линии прибоя и лишь отойдя на безопасное расстояние, стала предлагать товар. Значит, они точно не заодно.

Знать бы, как тут что устроено и кто главный, чтобы договориться и беды не знать! Или бессмысленно это, потому что сейчас прав не тот, кому полагается по закону, а тот, кто сильнее. Интересно, эти, с шезлонгами, официалы или субарендаторы?

В самом конце пляжа, возле волнореза, чтобы никому не мешать, армяне установили мангал и жарили шашлыки.

— Вон, раз им можно, значит, и нам можно, — сказала Гаечка.

— Не показатель, — мотнул головой я. — Их тут целая мафия. Если одного тронут, все слетятся и шапками закидают.

— А вон тот здоровяк с табличкой на шее что продает, интересно, — задумчиво протянул Иван.

— В самом деле, идем уже!

Гаечка резко развернулась и зашагала по набережной туда, откуда мы пришли, потом спустилась по ступеням на пляж, остановилась возле будки спасателей, повертела головой, словно искала кого-то. Двинулась южнее, снова встала.

Я за ней не спешил, потому что у меня был мопед, и если где и смогу расположиться, то лишь у опорной стены возле самой набережной.

— Тут! — Гаечка раскинула руки, поймала осуждающий взгляд мамаши с со спящим ребенком и прикрыла рот рукой, вернулась ко мне.

— Я бы отошел подальше от поста спасателей, — сказал я, ловя себя на мысли, что мне чертовски не хочется располагаться и начинать, пусть и не я буду бегать по пляжу и предлагать. Такой вид торговли виделся мне особенно постыдным.

— Женская интуиция, — объявила Гаечка, расстилая подстилку у опорной стены. — Жопа чует, что тут будет хорошо.

Я достал из рюкзака первую партию товара, отдал Светке и напомнил:

— Никому не хамить, ко взрослым обращаться только на вы. Поняла?

— Только на вы, как в школе, — кивнула Светка, хихикнула. — Как будто тут полный пляж учителей.

Иван рассмеялся с ее шутки.

— Ну, с богом!

Светка размашисто перекрестилась и направилась к кромке моря, звонко голося:

— Господа отдыхающие! Кукуруза! Только сваренная! Вкуснющая — жуть!

За ней плелся Иван и делал вид, что не при делах. И если Светка смотрелась совершенно нормальным ребенком, то Ваня выглядел неблагополучным заморышем, даже переодетый в вещи, которые я купил ему на «блошке».

Как ни прячь это, помотала его жизнь и наложила отпечаток: слегка вытянутый череп, приоткрытый рот, на лице выражение, словно он только что нюхнул клея.

— Тетенька, купите кукурузки! — Светка, одетая в голубое, под цвет глаз, кукольное платье, просяще заглянула в лицо даме с газетой — не прошла даром школа попрошайничества. — Вкусная, свежая! Помогите на босоножки!

— И сколько? — окликнул Свету толстый коротко стриженый мужик, стоящий ко мне полубоком, но даже отсюда было видно, что в черно-седых завитках волос на груди терялась толстая цепь.

Я прислонил мопед к стене и принялся раздеваться, наблюдая за подопечными.

— Двести штучка! — Девочка осмотрела бугая с ног до головы; наметанный взгляд определил богатенького Буратино, который может купить и не один початок, и она сказала: — Три за пятьсот!

Мужик тоже оглядел ее, вытащил тысячу из барсетки, приваленной одеждой.

— Давай три. Сдачу оставь себе. Молодец девочка, какая бойкая!

Светка сделала неловкий реверанс, крутнулась, подзывая Ваню.

— Спасибо, дяденька! Да поможет вам Бог!

— Во дает! — оценила Гаечка талант Светки.

— Иначе не выжить, — сказал я.

Светка достала из сумки три початка, кулек с солью, отдала это все толстяку, который сразу же спикировал к даме с газетой и принялся ее клеить, и пошлепала вдоль линии прибоя. Хоть ее распирало от азарта, она делала, как я ей говорил: осматривалась и начинала предлагать товар, только убедившись, что опасности нет.

Причем моя подопечная не просто шла и кричала, а подходила к каждой подстилке, нахваливая кукурузу, и через десять минут вернулась, все распродав, сияя глазищами. Заикаясь и захлебываясь от восторга, она принялась выгребать заработанное из кармашка:

— Смотрите, сколько много! У меня никогда столько не было! Столько дядька предлагал плохой, давно еще, но я к нему не поехала!

— Две пятьсот, — озвучил я пересчитанное и спрятал деньги в карман рюкзака.

Поймав взгляд Гаечки, которая до сих пор не верила своим глазам, я сказал:

— Вот так, Саша.

Подруга разделась, уселась на подстилку, подтянув ноги к животу, надела панамку и углубилась в размышления, перебирая камешки и раскладывая по двум кучкам.

Наверное, вспоминала свою стоптанную обувь, куртку с короткими рукавами, школьные брюки, которые тоже коротки, потому что летом девочка здорово вытянулась. Воображала эти весомые аргументы камешками и бросала их на чашу весов, а они все не могли перевесить лежащий на второй чаше единственный валун: ее стеснительность и гордость.

При всем желании у нее не получится так, как у Светы. А тут такой пример: пигалица-первоклашка деньги лопатой гребет!

Светка и Иван снова все распродали, вернулись за третьей партией, сдали мне еще две тысячи. Все получалось гораздо бодрее, чем я думал поначалу. Зыркнув на Свету, Гаечка пошла в море.

Света направилась в другой конец пляжа, завела пластинку про вкусную кукурузу, и тут ей навстречу вырулила пожилая растрепанная женщина с клетчатой сумкой, устремилась к девочке, как бегемотица — к нарушителю границ. Светка стояла спиной и распиналась, а бегемотица — хвать ее за руку.

— Кто тебе разрешил тут ходить?!

Девочка дернула руку на себя, но вырваться не смогла.

— Боженька разрешил, — огрызнулась Света. — Дал родиться, а кушать не дал! Иди, говорит, продавай. Вот и хожу. — Света еще раз рванулась и крикнула: — Помогите, люди добрые! Больно! Отпусти!

Я собрался рвануть на выручку, когда тетка поволокла девочку, приговаривая:

— Чтоб я тебя здесь больше…

Но на нее налетел Ваня, толкнул в спину.

— Отпусти ее!

Тетка всплеснула руками и упала на загорающего мужика. Его жена вскочила, заверещав.

Та же Гаечка на месте Светы побоялась бы продавать тут и ушла, а беспризорница, привыкшая выгрызать место под солнцем, оскалилась и бросила:

— И не подумаю уходить! Ты — старая! Тебе все равно скоро помирать. А мне кушать и одевать нечего. Мне нужнее. — Она прокричала: — Кукурузка горячая! Только сваренная! У злой бабки-ёжки не берите! У меня берите!

И стали брать! Конкурентка не сдалась, снова попыталась налететь на Свету, но поклажи у той не было, она принялась бегать по пляжу, корча рожи и показывая язык.

В конце концов бабка отстала и, угрожая милицией, поковыляла прочь. В этот момент из моря вернулась Гаечка, и я оставил пост, а сам направился за бабкой, чтобы узнать, почем она продает и насколько реальны ее угрозы. Оказалось, что продает по триста рублей, и за все это время она ни к кому не подошла на нас жаловаться и тем более не отправилась звонить.

Крышует ли ее кто-то? Вряд ли.

Если бы люди уже сообразили, какая денежная тема — пляж, тут этих продавцов ходило бы, как муравьев — и с рыбой, и с пивом, и с пирожками, и со сладостями. А пока все думают, что на такой ерунде не заработать.

Десять минут — и вернулась Света, забрала последнюю партию товара. Распродалась она до полудня, разделась и рванула в море, следом за ней вприпрыжку помчался Иван. Я мысленно пересчитал прибыль: восемь тысяч! За пару часов! И еще столько же будет!

Перед визитом к отцу освежиться решил и я но, только разделся, как заметил две тени, упавшие на загорающую Гаечку — к нам подошел небритый мужик, черный то ли от солнца, то ли от алкоголизма, в несвежей майке-алкоголичке, желтой подмышками, и коричневых штанах, пузырящихся на коленках. Второй такой кадр заходил с тыла. А чуть дальше, на набережной, я заметил толстую зловредную бабку. Ясно, она привела на разборки «крышу».

Судя по изрядной потрепанности, замызганности и загару «спичка», когда черные только голова и руки, эти двое — ее родственники-односельчане. К официалам, ответственным за пляж, они не имеют никакого отношения. Но лучше бы имели. Меня настораживало, что на их лицах, как на мордах одичалых псов, была алчность без тени сомнений. Вцепиться в глотку и рвать, рвать пока жертва не перестанет трепыхаться. И от этой злой звериной решимости холодело под ложечкой.

Гаечка сняла очки, возмущенно открыла и сразу же захлопнула рот, воззрилась на интервента. Я влез в шорты, где хранилась часть денег, пока не решив, что делать дальше. Драться с двумя взрослыми мужиками глупо, бросать мопед, на который с интересом поглядывал второй мужик, я тоже не собирался.

Ванька, который почти добежал до моря, остановился, уставился на незваных гостей. Молча поднял тяжелый камень — я покачал головой, не вздумай, мол. И, пересиливая волнение, выдавил первым:

— Чего вам надо?

— Проваливайте отсюда, — прорычал бык колхозный, и его глаза налились кровью.

Я встретился взглядом с вернувшейся еще мокрой Гаечкой, подвинул ей рюкзак. Надеюсь, сообразит, что надо валить с деньгами. Посчитав, что уйти всегда успею, я решил блефануть:

— Чего это уходить? Мы с Сашей договорились…

— Какой, нахрен, Саша? — рыкнул бык.

Я махнул на север, чувствуя, как сердце срывается в галоп:

— Который шезлонги…

— Срал я на него! Проваливай, давай!

Гаечка подхватила рюкзак и рванула прочь в одном купальнике, но второй бык схватил ее за волосы — она вскрикнула.

— Бабло оставь!

А дальше меня захлестнул гнев, и тело действовало само. Притворись мертвым, беги, бей… Бей! Колхозный бык был чуть ли не вдвое меня больше, но опасность грозит не мне — подруге. Девушке. Потому я метнулся сперва к своему быку, повалил его подсечкой, развернулся, чтобы помочь…

И понял, что Гаечке помощь не особо требуется. Она бросила рюкзак, а когда второй бык к нему склонился, подскочила и использовала запрещенный, но эффективный прием: по затылку руками и — мордой об коленку. Подбежавший я повалил Гайкиного колхозника, схватившегося за разбитый нос, — отдыхающие прыснули в стороны.

Мой противник как раз поднимался — кряхтя и скрипя сочленениями, изрыгая проклятья, смешанные с густым алкогольным духом. Я напрыгнул на него сзади, обхватив ногами спину, взял шею в захват и принялся сжимать рычаг, приговаривая:

— Уроды! Пляж же большой, всем хватит!

Взволнованны дракой отдыхающие вокруг начали подниматься, донесся женский голос, призывающий вызвать милицию. А потом бык ударился мной о бетонную опорную стену, перед глазами закружились звездочки, и стало ни до чего. Но я терпел, продолжал сжимать бычью шею, хрипя от натуги и понимая, что, если отпущу его, он меня по земле размажет. Наконец мой противник упал на подогнувшиеся колени. Его напарник с окровавленным лицом, растопырив руки, материл Гаечку, призывая ее к ответу.

К нему подкрадывался Иван, замахнувшись булыжником.

Все, что я успел крикнуть:

— Ваня, не смей!

А потом мой хрипящий бык перевернулся на спину и прижал меня к земле. Черт, сил не хватает, чтобы сжать рычаг и передавить рецепторы на его сонной артерии! Но больше меня волновал Ваня с булыжником. Так недолго и череп проломить, и загреметь на малолетку.

Заверещала Светка. Выругалась Гаечка. Я ничего не видел, силясь отвернуться от пятерни, тянущейся к лицу и старающейся выцарапать мне глаза.

Наконец противник в моих объятиях обмяк, но только я собрался его отпихнуть и выбраться из-под туши, как увидел две квадратные ряхи склонившихся над нами мордоворотов.

Это еще кто?! Забавно, но страха не было — видимо, из-за выброса адреналина. Взрослый я называл это состояние «боевой режим», мне оно было знакомо лишь из воспоминаний: боль исчезает, чувства отрубаются, остаются некоторые мысли, голые рефлексы, агрессия и азарт.

Разгоряченный схваткой, опускать лапки и позволять себя бить я не собирался, потому приготовился ставить блок и принимать бой.

Глава 29

Родственные узы

К моему удивлению, здоровяк не стал меня бить, улыбнулся и протянул руку.

— Вставай, красавец! Такого громилу завалил! Вижу, что моя сестренка в надежных руках.

Вот кого Гайка на пляже высматривала и вот почему так настаивала, чтобы мы расположились именно здесь! Она все-таки попросила братца подстраховать, а мне ничего не сказала.

Я поднялся и пожал руку.

— Павел.

— Наслышан, — улыбнулся он и представился: — Степан.

Если Степан был просто квадратным, то его приятель вполне мог бы назваться богатырем: два метра ростом, спинища — хоть в футбол на ней играй, руки — толще моих бедер, шея — дубовый ствол. Таким в армейской столовой дополнительное питание положено.

— А я о тебе, Степан, слышу впервые. — Только сейчас я обратил внимание на беспризорников, вытянувших шеи, как напуганные цыплята, и крикнул: — Все нормально, это свои.

Затем покосился на подругу, залившуюся краской до корней волос. Богатырь на корточках сидел над избитым Гайкой быком и рассказывал ему, что он нехороший человек, девочек бить и за волосы таскать — последнее дело. Я нашел взглядом тетку-кукурузницу, которая места себе не находила, крутилась волчком, но к нам не подходила.

Друга Степана звали Матвей. Они вдвоем уселись возле быка и стали промывать ему мозги. Я обвел взглядом всполошившихся отдыхающих, развел руками.

— Все разрешилось. Спасибо за помощь, но милицию — не надо.

Матвей не удержался и легонько приложил быка лбом о камень.

— Нельзя обижать слабых!

Кто бы говорил! Для такого любой будет слабым.

— Твою мать! — возмутился колхозник. — Какого хрена они на Галину напали?

Я, Гайка и сироты в один голос крикнули:

— Что?!

— Вранье! — возразил я.

Вперед выступил Ванька.

— Она сама на Свету напала, давай хватать и тащить, короче! Я ее пихнул, она упала.

— Вот, как все было! — пискнула Света.

— Ага, — кивнула Гаечка, потирая голову, запустив в волосы пятерню — ей было больно, она чуть скальпа не лишилась.

Ее руки мелко тряслись, отчего волосы шевелились, будто живые.

— Колян, слышал? — просипел ушибленный, скосил глаза на неподвижное тело приятеля. — Э-э, шо с ним?

— Спит, — ответил я.

Меня начало отпускать и, как и Гаечку, — мелко потряхивать.

— Сука Галка наплела. Вот же гнида какая! — Бык сел и закрыл окровавленное лицо руками, потом повернул голову к кукурузнице и проревел: — Галка, ходь сюды!

Но женщина помотала головой и попятилась.

— Мы с Алексеевки приехали, — рассказал мужик. — Решили подзаработать. А тут Галка прибежала и сказала, шо на нее бомжата напали…

— Сама она бомж! — огрызнулся Ванька.

Для беспризорников бомж — самое обидное, самое грязное ругательство.

Зная жестокость бездомных детей, которые способны ради потехи забить человека насмерть, мужчины бросились мстить.

— У людей спроси, как все было, — посоветовала Гаечка, которая выглядела злой и напуганной одновременно, и напомнила: — А рюкзак воровать — зачем?

Возразить на это было нечего, и бык колхозный получил заслуженную богатырскую затрещину. Потом извинился перед всеми нами за жену, за себя и кореша — не особо искренне. Видно было, что он не согласен с тем, что проиграл, но признает право сильного себя изгнать.

— Ну что, — спросил Степан, — простим засранцев? Или накажем?

Закопошился, захрипел придушенный мною бык, открыл глаза, дернулся, готовый воевать, но потух, убедившись, что никто не нападет — раз, а если он кинется, то молодые амбалы его быстро утихомирят — два. Только на меня он поглядывал волком.

— Накажем! — кровожадно пискнула Света, Ваня кивнул.

Их рвение было понятным: впервые за долгое время у них есть шанс поквитаться с обидчиками. В образе этих двоих слились лица всех тех, кто безнаказанно их пинал и оскорблял, пока они жили на улице. Впервые за них вступился кто-то действительно сильный — как этим не воспользоваться?

Я обратился к быкам, надеясь пробудить в них человеческое:

— Эти дети — сироты, и они реально зарабатывают себе на жизнь.

— А вы тут каким боком? — рыкнул придушенный бык. — Тоже… бездомные?

— Следим, чтобы уроды типа вас их не обокрали, — зашипела Гаечка. — Потому что сами небогатые и денег им дать не можем. Вот не стыдно, а, сирот обижать?

По злобному взгляду придушенного я понял: не стыдно. Если бы не здоровенные парни, он попытался бы взять реванш. Побитый смотрел в землю, размазывая по лицу кровавую юшку, и о его намерениях сказать было сложно.

Степан жестом подозвал кукурузницу, но подходить она не спешила, подозревая, что получит по шапке от мужа за то, что его подставила.

А может, это он на ходу сочинил, чтобы не сильно били.

— Наказывай, девочка, — вздохнул Степан и махнул рукой, будто бы отрубая кому-то голову.

Я встретился взглядом со Светкой и покачал головой — не надо, мол. Она подошла к придушенному, уставилась ему в глаза, подняла камень, но бросила его на землю и отвернулась.

— Проваливайте отсюда, раз по-человечески не умеете, — резюмировал Матвей.

— Правильно, гоните их! — подала голос загорающая рядом старушка. — У, урки! На детей нападают, тьфу на вас.

Избитый, кряхтя, поковылял к морю, умылся, и вдвоем с придушенным, как провинившиеся собаки, поджав хвосты, колхозники поплелись к Галине. Поравнявшись с ней, муж отвесил ей оплеуху и дал ногой под зад. Похоже, таки это она его подставила, и быть ей сегодня битой.

— Спасибо, что помогли, — обратился я к Степану.

Тот пожал плечами и усмехнулся, притягивая к себе сестру.

— Да вы красавчики, сами справились бы! А ты, Сашка, ваще Сара Коннор!

Гаечка, которая, видимо, сама от себя не ожидала такой воинственности, гордо вскинула голову. Наверное, она чувствовала себя боксером, одолевшим на ринге Тайсона. Память взрослого подсунула образ Джошуа. Ну, или его. Ее брат продолжил, провожая взглядом старушку с пирожками.

— Малая, так ты ж сама печь умеешь. Напеки плюшек, эти вот продадут, деньги поделите. Продадите же, да? А мы подстрахуем, пока не уехали учиться. То есть до двадцатого августа можем вас крышевать. Алиса поможет, если что.

Светка радостно закивала. Мне идея понравилась: и Гаечка на обновки заработает, и малые. Можно подкинуть Наташке идею напечь трубочек со сгущенкой.

— А ты слоеное тесто делать умеешь, чтобы слойки испечь? — спросил я, вспоминая пляжных торговцев.

— Кому массаж? Массаж лечебный и спортивный! — заорали басом над самым ухом, я аж вздрогнул и обернулся.

По пляжу, переступая через отдыхающих, двигался человек-гора с табличкой «Массаж» на шее.

— А нам на сигареты и пиво дашь, нам и хватит, — сказал Матвей, явно удрученный тем, что не он теперь на пляже самый здоровый.

Гаечка почесала голову, поморщилась и выдала:

— Да, могу нажарить пирожков, если мама поможет с начинкой. Алиса подстрахует, если что.

Я снял шорты, накрыл ими рюкзак и обратился к Свете и Ване:

— Сейчас освежусь — и варить кукурузу.

И огибая расстеленные подстилки отдыхающих, рванул к воде, потому что взмок и чуть не порвался, пока колхозника душил. Дети побежали за мной, Гаечка осталась с братом.

— Кто первый нырнет, — звонко крикнула Света, — тот едет с Пашей на мопе…

Бульк! Ваня возмущенно всплеснул руками и возразил кругам на воде:

— Не считается! Ты сильно рано крикнула. — Он обратился ко мне: — Скажи ведь, так нечестно!

— Нечестно, — кивнул я. — Будете жребий тянуть, две палочки. У кого короткая, тот — малыш, а значит, нуждается в присмотре и поедет со мной. Будешь тянуть?

Иван помотал головой, не хотел выглядеть малышом. Но таким обиженным уже не казался.

Гаечка осталась с парнями. Когда вернулся, понял, что они развивают идею пляжного бизнеса. Сверкая глазами, Матвей говорил:

— … продавать мороженое в самодельной сумке-холодильнике! — Голос у него был не под стать комплекции: тихим, высоким, каким-то интеллигентным.

— Соленую рыбу, пиво… — продолжил Степан.

— Ты еще водку предложи… — попытался тормознуть их я, но не получилось.

— А че, и водку можно, только холодную.

Теперь уже Гаечка постучала себя по голове.

— Ты дурак? Света — маленькая! Как она это утащит?!

Степан, открыл рот, готовый возражать, но в спор вклинился я:

— У детей покупают, потому что их жалеют. А так бред получится. Все поймут, что — эксплуатация. Вот если ты водочки предложить…

Степан замахал руками.

— Не-не-не, правильно, пусть пирожки носят.

Вроде успокоились, глупости не предлагают, а мне нужно проследить, чтобы дети начали варить кукурузу, и рвануть к отцу, потом — обратно и забрать товар.

Усадив Светку на багажник и велев крепко держаться, я аккуратно поехал в недострой, где поставил на огонь котелок, дождался Ивана, явившегося вместе с Бузей.

— Чувак, я тоже так хочу! — крикнул он, спикировав к костру.

— Вши, глисты, помыться, — напомнил условия я, Бузя шумно почесался и махнул рукой.

— Ладно.

В конце концов, волос у него почти нет, дети сами справятся с обработкой, только раствор надо купить.

Напомнив, что и как делать, сколько времени варить, как солить, я на мопеде покатил в больницу. Благо тут было недалеко.

Приехал раньше и около часа слонялся возле ворот, провожал въезжающие «скорые» и гадал, для чего же нас позвал отец. Наконец увидел маму, Бориса и деда, идущих сюда, помахал им. Наташки с ними не было. И вчетвером мы направились в хирургию, которая находилась в том же здании, что и реанимация, но этажом ниже.

Мопед пришлось пристроить между «опелями», припаркованными в том же месте, что и в прошлый раз.

В отделении нас встретила молоденькая медсестричка-армяночка, улыбчивая и приветливая, провела в кабинет заведующей. Мы напряглись, предвкушая очередное вымогательство. Но моя напряженность улетучилась, когда мы увидели эту женщину — круглую, мягкую, обильную формами. Из памяти взрослого всплыла ассоциация: Венера Виллендорфская. Эдакая всеобщая мама.

— Здравствуйте, дорогие, — улыбнулась она и указала на диван. — Присаживайтесь. Меня зовут Надежда Константиновна.

Мы по очереди представились. Не думаю, что она кого-то запомнит, учитывая, сколько людей проходит через этот кабинет, но того требовали правила приличия.

Я на диван не влез и уселся на стул, пытаясь понять, сколько ей лет. Тридцать пять? Пятьдесят пять? Неважно. Важно, что ее глаза лучистые и полные жизни.

— Роману заметно лучше, — отчиталась она. — Он долго провел в коме и не вставал, потому ему пришлось трудно, но ничего, справился, и уже неторопливо ходит по отделению. Дренажи завтра убираем, еще неделька наблюдений — и на выписку. — Она помолчала немного и обратилась к деду:

— Вы же отец Романа? Спасибо вам за сына! Моей дочери пятнадцать лет, месяц боялась вечером выпускать ее, думали — маньяк в городе! А оказалось, вон оно как. Еще хуже, чем маньяк. И благодаря Роману нам больше нечего бояться.

Внутренняя жаба квакнула, что слава должна была достаться мне, ведь если бы не я, отец не почесался бы, чтобы помочь девочками. Но разум взрослого щелкнул ее по носу и спросил, готов ли я вот так лежать с дыркой в животе?

— Подождите здесь. Приглашу Романа.

Заведующая направилась к выходу.

Странно. Неужели ничего из лекарств покупать не надо? Или коллеги уже собрали на реабилитацию? Наверное, так и есть.

Вряд ли кому-то из пациентов выпадает такая честь — свидание в отдельном кабинете; вот она, репутация героя. Дед вышел вслед за врачом, чтобы не нервировать отца, и остались только мы, Мартыновы.

Скрипнули петли. Отец, одетый в серую футболку и спортивные штаны с полосками по бокам, прошагал к дивану, взял свободный стул и уселся напротив нас. Его глаза ввалились, он побледнел, похудел, казалось, одна голова осталась.

— Папа, ты как? — воскликнул Борис, подался навстречу, но сел обратно на диван.

— Еще немного, и буду как новенький, — улыбнулся отец.

Борис ерзал, желая обнять отца, но не решался, помня, чем это чревато. Мама засуетилась, открыла стоящую у ног сумку, вытащила оттуда новенький пакет, который мы привезли из Москвы, и затараторила:

— Привет, Рома. — Она нервно улыбнулась. — Знаю, тут кормят плохо. Я тебе супчик сварила с фрикадельками. Вот он, в баночке. Есть где разогреть? В столовой можно попросить. И сухариков насушила к бульону. Здесь вот — куриные котлетки на пару, почти чистое мясо. Тут немного малины и груши. Морковные оладьи, тоже на пару.

Казалось, от каждого маминого слова ему становилось все хуже и хуже.

— Оля, спасибо, но не стоило.

Его ноздри раздулись, он чуть повернул голову, и наши глаза встретились. Не сумев прочитать его чувства и намерения, я продолжил, просто чтобы заполнить пустоту:

— Заведующая — очень хорошая женщина. Считает тебя героем. Сотни тысяч людей считают тебя героем. Люди ведь потеряли веру в справедливость, а ты показал, что это возможно.

Он криво усмехнулся, отвернулся и проговорил в сторону:

— Это ты им показал, что все возможно, а я был лишь инструментом.

Злится, потому что раскусил мою задумку? Отец продолжил:

— И мне тошно от этой мысли. — Помолчав немного, словно собирался сказать что-то неприятное и тяжелое, он продолжил: — Пока висишь на волоске, и от смерти тебя отделяет короткий вздох, многие вещи переосмысливаются. На ум приходит, что хотел бы исправить, но не успел. Что вообще не хотел исправлять, а надо бы…

Отец не просто говорил — отрывал эти слова от себя с мясом. Он никогда не признавал ошибки, говорить все это для него — все равно, что публично себя пороть, но отец делал это. Ломал хребет своей гордыне. Нет, я не верил, что он полностью перезагрузился, и теперь станет паинькой и примерным семьянином. Но признание своей неправоты таким человеком — не просто шаг вперед, а прыжок Сергея Бубки.

— Спасибо, — прошептал я, поддерживая его, — то, что ты говоришь, очень важно. Не представляешь, насколько важно.

Отец коротко кивнул, посмотрел на Бориса, на меня.

— Мне очень хотелось, чтобы вы стали… настоящими мужчинами. Чтобы я мог вами гордиться, а оказалось… — Он дернул уголком рта, — мужиком можно быть и в четырнадцать. В гораздо большей степени, чем… многие. Боксеры, каратисты, военные. Павел, сын, я горжусь тобой. Борис, уверен, придет день, когда я увижу тебя по телевизору и всем скажу: «Это человек — мой сын».

Всхлипнув, Борька не утерпел, вскочил и обнял отца, тот поморщился.

— Аккуратнее! — предостерегла его мама. — Швы!

— Ничего, — успокоил ее отец. — Он осторожно. И Наташе передайте, что я… я очень сожалею, что тогда так поступил. Спасибо, что пришли, дети. Оля…

Впервые видел отца таким… Наверное, так выглядит раскаянье. Что он собирается сказать: «Дай мне второй шанс, я исправлюсь?» или просто: «Прости за то, что сломал тебе жизнь?» Но в нашем присутствии отец с ней говорить не стал, посмотрел на нас и попросил:

— Дети, оставите меня с мамой наедине?

Борис поджал губы и кивнул, я встал и протянул ему руку.

— Идем, подождем в коридоре.

Брат не стал возражать, мы вышли и обнаружили заведующую, стоящую в середине коридора, напротив сестринского поста. Мимо нас, шаркая тапками, прошел худой дед в пижаме. Очень хотелось приникнуть ухом к двери, чтобы быть в курсе того, что там происходит. Аж пульс участился от волнения, словно это я с мамой объяснялся.

Что скажет отец? Что нас ждет — переезд отца к нам и наше переселение к бабушке… Или взрослые все-таки способные меняться? Даже такие, как отец, и стоит дать ему шанс? Вон, даже алкоголик Каналья исправился и превратился в Алексея Игоревича Канаева. Точнее, я-взрослый этому поспособствовал. На отца мое колдунство не действует, проверял уже.

Доносилось бормотание отца, изредка — фразы матери. К концу беседы страсти нарастали, голоса были все громче, наконец дверь распахнулась, и мама выбежала прочь, не оглядываясь.

Отец стоял в середине кабинета, потирая переносицу и тяжело сопя.

— Беги к маме, — скомандовал я Борису, а сам шагнул к отцу и захлопнул дверь.

— Что ты ей сказал?!

Он сел на диван, запрокинув голову.

— Попросил прощения за то, что не любил и обижал. Пообещал помощь и поддержку, что бы ни случилось, она ведь мне ближе, чем кто-либо… Как… сестра.

Застонав, я хлопнул себя по лицу рукой. Отец скрипнул зубами и раскинул руки.

— Что? Что я опять не так сказал?

Если бы не память взрослого, я не сообразил бы, что не так, теперь — понимал. И понимал, что у отца то, что называют эмоциональным интеллектом, где-то на уровне нуля. Он — трехлетний ребенок, у которого только «дай! мне! уйди!» Но он растет, пытается разобраться в своих мотивах. Не факт, что вырастет и станет нормальным человеком с маломальской эмпатией, но хоть чему-то научится.

— Ты когда-нибудь любил? — спросил я, поймал его удивленный взгляд и продолжил: — Не маму… мою маму. Женщину. Понимаю, тебе странно это слышать от меня, но все-таки ответь.

Он кивнул не задумываясь.

— И вот представь. Только хорошенько представь, что она через двадцать лет жизни в браке просит прощения за то, что никогда тебя не любила, изменяла, но привыкла к тебе, потому что ты хороший, так что оставайся ее братом, она будет тебе помогать.

На языке вертелось продолжение: «Позволь ей не чувствовать себя сволочью». Но иногда правильнее жевать, чем говорить. Стиморол… Эта реклама была или уже есть? Похоже на память взрослого. Как все смешалось-то!

— Мама до сих пор тебя любит. Ты — несущая конструкция, вокруг которой он строила свою жизнь. Но ты любишь Анну и не можешь вернуться. Я считаю, что это правильно: было три несчастных человека, а остался один. Но не переживай, все проходит, когда-нибудь и мама встретит того, кто ее полюбит.

Глаза отца полезли на лоб, он покраснел.

— Что-о? Ты так спокойно об этом говоришь?!

Захотелось второй раз ударить себя ладонью по лицу. Странно осознавать, что мой отец — отсталый, а я на две жизни старше него. Но как объяснить ребенку, что, если игрушка не нужна, не надо бросаться на того, кого она заинтересовала.

— Да, она мать твоих детей. Но она — такой же человек, как и ты, а не просто утроба. Да, альфа-самец полигамен, бабуин имеет всех самок, бла-бла-бла и все такое. Но мы ж уже не бабуины. Мы ж должны понимать, что, если человек тебе не нужен — отпусти.

— И ты спокойно примешь чужого мужика в нашем доме?! — злобно бросил отец.

Похоже, приступ просветления у него был коротким. Взрослые не меняются без вмешательства в их разум.

— Ты ведь желал счастья свой маме? Вот и я желаю. Не злись. Просто подумай.

Не дожидаясь, пока он вызверится, я выскользнул за дверь, пропуская внутрь заведующую. Черт, а мне так хотелось помирить отца с дедом! Теперь вряд ли получится.

Ни деда, ни Бориса с мамой не оказалось ни на лестничной клетке, ни на улице. Меня никто не ждал и, похоже, вообще забыли, что я был с ними.

Как мама? Ее сильно ранили слова отца. Надеюсь, она выдержит удар и больше не будет питать иллюзий. Зато я понял, откуда такая разница в отношении к маме и Лялиной, к нам и Лике. Любимое — родное, часть себя, нелюбимое — раздражающее, чуждое. Анна — его любимая игрушка, которую он бережет, потому что она в некотором роде часть его желаний.

Хотелось поехать домой, проверить, как там мама, убедиться, что в порядке. Но я был ответственным за беспризорников, без меня они не справятся.

Какая все-таки классная штука из будущего — мобильный телефон! Позвонил Гаечке, сказал, так, мол, и так, непредвиденные обстоятельства, подстрахуй на пляже, я не приду. А так надо ехать, раз взял ответственность, надо доводить дело до конца.

Глава 30

Первичная настройка

На пляже, пока страховал детей, из головы не выходила мама. Как она там? Наверное, закрылась в комнате и ревет.

К шести часам вечера мы все продали, получилось шестнадцать тысяч. В голове включился калькулятор, умножил выручку на оставшиеся двадцать дней и получилось… тадам! Двести тысяч. Половина — Гаечке и парням, половина детям.

Я обсудил планы вместе с ними, и было решено большую часть денег хранить у меня, потому что у детей выручку могли отобрать, а так, когда скопится солидная сумма, куплю им вещей, в том числе зимних. Еще бы подумать, куда их поселить, хоть у нас и юг, но с конца октября могут начаться заморозки. Да и не должны дети жить на улице, как дворняги.

Но пока ничего на ум не приходило.

На повороте в наш поселок Гаечка сильнее обняла меня, чтобы не свалиться — чуть ребра не треснули. Теперь я думал о ней и удивлялся тому, как азарт может преобразить человека. Саша всегда была молчаливой, даже со своими выглядела немного угрюмой и смотрела исподлобья, словно в любой момент ожидала подвох. Теперь же азарт раскрыл ее, как солнечный свет — тюльпан. Глаза Саши распахнулись, и я обнаружил, что они серо-зеленые в оранжевую крапинку, а еще у нее ямочки на щеках. По пути мы купили все необходимое для дрожжевого теста и начинки будущих пирожков, и подруга мысленно уже стояла у плиты.

Если бы я знал, как печь пирожки, она всю душу из меня вытрясла бы.

Живи она в эпоху интернета, нашла бы там лучший рецепт. Сейчас женщины записывают все интересное в тетради. А так пока работает преемственность поколений. «Мама, а научи». Младшие вьются вокруг старших, перенимая опыт.

— Как Алиса? Не сильно напрягает твою мать? — прокричал я чуть ли не в ухо подруге. — Вас-то теперь больше, Степан еще.

— Степан с Матвеем во флигеле живут. Алиса-то не напрягает. Но Аллочка к нам повадилась с подарками.

— Аллочка — это ее мать? Зачем?!

— Ясен пень, Алису назад хочет. Любовь в ней проснулась.

— А она?

Я остановился возле поворота к дому Гаечки. Подруга слезла с багажника, потирая отбитую задницу.

— Раньше и говорить с ней не хотела, сейчас вроде поменьше злится. А мне кажется, ее мамаша исправилась.

Вспомнилось, что она под моим внушением, а велел я ей любить дочь больше мужиков, вот она и возлюбила Алису, а та глазам своим поверить не может, все ищет подвох.

— Может, и так, — кивнул я. — Папаша мой ведь тоже признал, что был несправедлив к нам, а это все-таки мать. Ты поговори с Алисой, чтобы подумала, к матери присмотрелась.

Гаечка кивнула.

— Хорошо. Так. Давай еще раз. Завтра в семь утра ты у меня? Или все-таки в восемь? Кукурузы-то уже нет, а выпечка будет.

Видимо, представив, как печет пирожки перед рассветом, Гаечка зевнула. И снова я пожалел, что еще нет мобильных, а ни у меня, ни у Гайки не было телефона и никак друг с другом не связаться.

— Давай вечером я забегу, расскажу, что и как. Сам не смогу — пошлю Бориса. Мне ж еще звонить бригадиру, договариваться о кукурузе. Скорее всего, он привезет ее на рассвете, я доставлю ее детям и, пока они занимаются варкой, рвану за тобой, отвезу на пляж. — Я потер виски. — Но сложно представить, сколько это все займет времени. Так что просто сиди дома и жди.

— Ясно, — кивнула она. — Удачи!

Но прежде чем разговаривать с бригадиром, нужно узнать, что надумал дед, захочет ли он наладить торговлю в Москве. Только бы он никуда не ушел! Потому сперва нужно смотаться домой, выяснить это, и лишь потом — звонить бригадиру.

Затаскивая мопед по ступеням, я впервые порадовался, что живу на втором этаже, а не выше. Дверь в квартиру оказалась не запертой и, едва переступив порог, я сунул нос на кухню, надеясь увидеть маму, но ее там не было.

В зале за нашим общим столом рисовал Борис, которому завтра нужно было показать учителю готовую работу.

— Где все? — спросил я.

— На море. — Борис повернулся ко мне. — Как дела с кукурузой? Гопота не напала?

Я рассказал в двух словах, умолчав о прибыли, и поинтересовался:

— Как мама? Сильно расстроена?

Борис вздохнул.

— Да. Заперлась у себя, два часа Наташка ее утешала. Под вечер только вышла из комнаты, и дед утащил ее на море.

— На наш пляж?

— Ну да. Дед же послезавтра отчаливает, хочет подольше с нами побыть. Завтра обещал прощальную тренировку. Я буду железно, и Натка и, слышал, Рамилька придет, хоть гипс еще и не сняли.

Сделалось неприятно при мысли о Меликове. Он будто бы специально все время проверяет меня на прочность и ждет, когда Акела промахнется.

— Тебе еще долго? — спросил я. — Я сейчас — к деду, если вдруг хочешь со мной — подвезу на мокике.

— Да я уже все! — Борис отложил карандаш и принялся надевать плавки.

Минута — и брат готов. Я даже за руль его пустил, правда, он все время глох и изображал боцмана с небольшим словарным запасом. Только последние сто метров нормально проехали.

Купающихся на каменистом берегу было немного: толпа пьяных местных с магнитофоном, который дребезжал так, словно там тряслась груда железяк. Надо полагать, это веселое дребезжание освободило пространство в радиусе тридцати метров.

Еще наблюдались две бабули, несколько пар с маленькими детьми и наша желтая подстилка с белыми загогулинами, где лежала мама, уткнувшаяся в книжку. Дед на полусогнутых ногах пытался выйти из моря по скользким камням, и капли на его теле золотились закатным солнцем.

Мы с Борисом покатили мопед к нашим обходя веселую компанию по широкой дуге. Там уже намечалась драка, два пузатых мужика толкали друг друга, такие же толстые женщины пытались растащить их. Пожилой мужчина храпел посреди подстилки с едой, рядом, разметав волосы по овощной нарезке, спала женщина. Незнакомый парнишка моего возраста ел шашлык, отгоняя мух от тазика с мясом. Четверо, двое мужчин и женщины, играли в дурака. Голопопая годовалая девочка рисовала на камне пятерней, которую макнула в томатную пасту.

В громыхании музыки слов песни было не разобрать, с трудом я понял, что играет какой-то шансон. Так и не понял, что заставляет людей настолько яростно демонстрировать свой дурной вкус и создавать вокруг себя шумовое загрязнение. «Смотрите, мы гуляем!» «Смотрите, как у нас весело, завидуйте».

Но чаще это считывалось как: «Тут бухают колхозники».

В августе на море — просто рай! Плещет волна, цикады стрекочут… Нет же, надо все переговнять своим музоном. И не переводятся же такие! Просто на смену магнитофонам приходят колонки.

Дед заметил меня издали, поднял руку, обозначая себя, и принялся вытираться. Я подождал, когда он отдышится, уселся рядом, отметив, что мама пришла в норму: глаза не красные, выражение лица скучающее, а не как у человека, готового прыгнуть со скалы.

Борис разделся и с гиканьем побежал к воде. Плюхнулся, вздымая брызги. Я мысленно пожелал себе удачи и проговорил:

— Дедушка, сегодня я должен звонить бригадиру, о котором тебе рассказывал. Ну, который с кукурузой. Ты подумал о торговых точках в Москве? Если что, я могу приехать и помочь.

Уже не первый раз замечаю, что перед важным разговором сперва цепенею, потом внутри разливается холод, вот как сейчас. А потом отпускает, и бросает в жар.

Мама навострила уши, но книгу не откладывала, делал вид, что читает, хотя страницы не перелистывала.

Дед тяжело вздохнул, вытер голову полотенцем и только тогда посмотрел на меня и сказал:

— Эпоха перемен. Плюс меняется на минус и наоборот. Мне не нравится торговать. — Он взял паузу, и я подумал, что эта часть бизнес-плана провалилась.

Однако дед продолжил:

— Но работать охранником нравится еще меньше. Мой ответ — да. Только так я смогу вам помогать. Но ты же понимаешь, что такие дела не решаются мгновенно, нужно там все подготовить.

— Конечно понимаю!

На губах помимо воли возникла улыбка. Я сжал вспотевшие от волнения ладони, глядя на плещущегося Бориса. Да! Половина дела в кармане! Теперь можно и освежиться!

* * *

Звонить бригадиру я собрался от Ильи, отдав Карпа на растерзание Яну и Димонам, которые были на базе и налетели не на меня, а на мопед. Я заранее приготовил три былинки разной длины, чтобы друзья не передрались за право сесть за руль, и они тянули жребий.

Первым выпало кататься Яну, потом — Минаеву и Чабанову.

Илья повел меня к себе, и, поднявшись на третий этаж, я услышал надрывный рев Карпа. Понеслась! Точнее понесся Ян по грунтовке вдоль виноградников.

По пути я рассказал Илье про беспризорников, кукурузу и о том, что договорился о поставках с бригадиром.

Каретниковых в квартире не было. Илья закрыл дверь и сказал:

— Значит, все-таки твои предсказания верные. Извини, что сразу не поверил, счел психом.

— Да я сам не поверил бы, — признался я.

— Так а что делать надо? — спросил Илья. — Чтобы разбогатеть.

— Скупать акции… то есть ваучеры крупных компаний. Землю у моря — даже ту, где не подведены свет и вода. Со временем проведут. Что касается учебы… Учиться надо там, где нравится. Потому что в будущем заработать сможет каждый, если он — хороший специалист. А если заниматься любимым делом, ты не будешь страдать на работе.

— А что перспективно? Ну, какие профессии будут достойно оплачиваться?

Я потер лоб, пытаясь вспомнить.

— Программирование, руководящие должности, всякие продаваны. Рабочие специальности: строители, сборщики мебели, еще — водители и таксисты. Мелкий и средний бизнес актуален где-то до 2008. Отдельные медицинские профессии, но это зависит от твоего мастерства. А! забыл важное, не про учебу. Еще в 2020 г. появится вирус, который будет вызывать пневмонию и множественные осложнения.

— Прям тяжелый вирус, как испанка?

Надо же, Илья уже знает про испанку! Я без памяти взрослого не знал бы.

— Другой. Переболеют все. Смертность в разы больше, чем при гриппе, и она отсроченная. Умирать будут от пневмонии сразу или от осложнений спустя месяцы, чаще всего это тромбоз. Как русская рулетка — непонятно, кому повезет, а кто умрет. В основном вирус подкосит пожилых людей и мужчин в расцвете сил. В 2023 у того меня меня два приятеля умерли от тромбоза, обоим не было и пятидесяти…

Открылась дверь, и в квартиру ворвался Ян с окровавленным лицом, кровища с него лилась, как с недорезанного кабана.

— Перевернулся, — на удивление спокойно отчитался он. — Мопед цел.

Он, блин, о мопеде думает!

— Скорую! — воскликнул Илья и шагнул к телефону.

— Тащи аптечку! — скомандовал я, преградив путь другу, двинулся к Яну, замершему в прихожей. — Скорее всего, это ничего страшного. Из головы всегда много крови набегает, даже если рассечение небольшое.

Зажмурившись, Ян сказал:

— Больно, блин! Мне как будто скальп сняли! — Он ткнул пальцем чуть выше уха. — Тут.

Меня снова скосил когнитивный диссонанс: я-настоящий похолодел при виде крови, в желудке свернулся ледяной ком, я-взрослый и не такое видывал: обгоревшие трупы, вываленные кишки, развороченные головы. Пересиливая себя, я раздвинул слипшиеся волосы Яна и обнаружил небольшое рассечение.

— Сильно приложился? — спросил я. — Не тошнит, не темнеет в газах? Голова не кружится?

Ян мотнул головой.

— Я сильно не бился головой, упал в траву, в там — виноградный столб с проволокой, вот об нее и… Только волосы не состригай! Мне никак без них нельзя!

— Перекись, — крикнул я Илье. — Много перекиси, марля, вата. Тут чепуха, как я и говорил.

— Ну че там? — прогудел Димон Чабанов, который, оказывается, привел пострадавшего, но в дом не заходил.

— Да, что там? — все тем же бесстрастным голосом спросил Ян. — Скорую надо?

— Царапина. Я ж говорил, что из головы всегда много крови натекает.

— Вот нефиг было лихачить! — буркнул Димон, захлопнул дверь, и я услышал, как он топочет, спускаясь по лестнице. Ладно бы Тимофей так топал — что стадо бегемотов бежит — но Димон ведь худой! Или кости громче стукаются о ступени, а жирный пружинит?

На счастье, перекиси обнаружились целых два флакона. Отчитывать Яна за лихачество я не стал — без толку. Никогда не понимал родителей, которые ругают своих сыновей за синяки, ушибы, да и за драки. Если, конечно, не они зачинщики конфликта и инициаторы травли. Как там было? Если мальчик не кричит, не играет в мячик, вы не трогайте его, это мертвый мальчик.

Вылив флакон перекиси в волосы Яна, я из бинта сделал плотную повязку и велел держать, прижав к ране. Илья кинулся вытирать кровь, по красным каплям вышел за дверь и принялся уничтожать улики — кровавый след, который вел с улицы прямехонько в его квартиру.

— Думал, что башку проломил. Фу-ух! — выдохнул Ян и подошел к окну на кухне.

Димонов отсюда видно не было, дорогу, по которой они гоняли, закрывали деревья. Зато клубы пыли, поднятые мопедом, вздымались высоко вверх. Друг спасен, теперь можно заняться делами.

Я по памяти набрал телефон бригадира.

Когда не с чем было сравнить, до недавней поры я не замечал, какая у меня шикарная память! Я все схватываю на лету, запоминаю цифры, в то время как в сорок лет взрослому мне приходилось прилагать немало усилий, чтобы целенаправленно что-то заучить. Не полагаясь на память, даты и номера телефонов я всегда записывал, даже второй свой телефонный номер запомнить не мог.

Давай, товарищ Иван Павлович, будь дома, пожалуйста! Я покосился на часы. Было начало девятого.

— Да! — выдохнули в трубку.

— Здравствуйте, Иван Павлович, — проговорил я. — Это Павел, который заказывал у вас кукурузу и просил привезли пару сотен початков…

— Че ж так поздно-то? — возмутился бригадир. — Я подумал, что ты по ушам мне проехался!

Неужели он ничего не заготовил? Ну да, с чего бы ему доверять первому встречному? Уж очень мои слова напоминали елей в уши. А тут — напрягайся, трать время…

— Кукурузы нет? — спросил я, закусив губу. — Вы ее не собрали?

Осел, ослина просто! Патриарх всех ослов! Что мешало мне набрать его утром?!

— Собрал, — буркнул бригадир. — Как жопой чуял, что этот наглый малек мне позвонит!

Сегодняшний вечер обилен отличным новостями! Наверное, этот день, что говорится, мой — надо было лотерейный билет купить, но уже поздно, все закрыто.

— Нужно было поговорить с человеком, — оправдался я, — который согласился взять фрукты на перепродажу. Информация, сколько и чего нужно, появится через неделю. Первый заказ, думаю, тоже поступит не раньше середины августа.

— Стоп! Ты так сладко пел, что я подумал — гонишь, лапшу вешаешь, — хрипнул бригадир. — А ты серьезно говорил?

— Хм, и вы серьезно мне отвечали или… преувеличивали свои возможности?

— Ха! Не врал точно.

— Ну вот и отлично. Что с кукурузой?

— Два мешка набрал. Примерно сто штук в каждом. Без обмана, вся кукуруза молодая, но полная. Две тысячи за товар, плюс за доставку… — чувствовалось, что ему неловко озвучивать цену, тысяча живых денег — для колхозника немало. — Пять… Семьсот рублей.

— Хорошо. Три тысячи за все, — припечатал я. — Когда доставите?

— В шесть утра. Куда везти?

— На центральный рынок. Из фруктов нужен будет виноград столовых сортов, груши…

— Яблоки? — спросил он с надеждой.

— Нет. Вот слива — да, — сказал я. — Но это все не раньше, чем через неделю.

— До завтра. Павел, да?

— Да, — улыбнувшись, я кивнул, готовый от радости прыгать до потолка.

Все складывается просто прекрасно! Осталось найти новые точки сбыта в областном центре и в двух ближайших курортных городах, наладить поставки кофе, а там можно и делегировать полномочия, правда, еще не понял кому, бабушке или Каналье. Уж раз в неделю бабушка сможет ездить по точкам. А в воскресенье или субботу я и сам могу. Так что пока даже школу бросать необязательно, можно совмещать учебу и работу.

Впервые мысли о школе не вызывали ужаса. Мне было интересно и посмотреть на одноклассников другими глазами, и показать себя нового, я ведь изменился до неузнаваемости! А еще жутко любопытно было проверить, как я буду соображать и учиться с разумом, не затуманенным вечными страхом и тревогой. Я ведь не учился толком, а мотал срок от понедельника до субботы.

В мае я-взрослый порезвился и поднял свой авторитет, даже Баранову на место поставил, теперь надо будет его закрепить и попытаться как-то организовать одноклассников, чем-то их заинтересовать.

Все одноклассники, кроме Ильи и еще одного товарища, или сопьются, или чего хуже. А из девчонок только две удачно выйдут замуж — что называется, устроятся. Остальные будут тыкаться-мыкаться, ничего не добьются, в том числе не обзаведутся крепкими семьями.

Но это все — далеко идущие планы. Пока нужно прийти домой и сказать Наташке, чтобы пекла трубочки на продажу. Пусть заработает карманные деньги. А завтра заберу кукурузу, проверю, как работает налаженная мной система, и можно переключаться на кофе. Еще бы, по-хорошему, в Москву смотаться, посмотреть, что еще можно взять на перепродажу, и привезти вещей к началу учебного года и сиротам, и друзьям.

Глава 31

Дыханье сентября

Сегодня в семь вечера шифу Шевкет Эдемович, то есть мой дед, проведет последнюю, вероятно, в этом году, тренировку и вернет бразды правления мне. Потому на базу я ехал, полный противоречивых чувств.

С одной стороны, все прекрасно: торговая система работала как часы, и в команду влилась Наташка. Носить товар по пляжу она отказалась, а вот производством трубочек загорелась и до двух часов они с мамой суетились на кухне.

Утром меня ждали пятнадцать румяных трубочек со сгущенкой.

Я боялся, что бригадир набьет мешки негодной кукурузой: или слишком молодой, с мелкими зернами, или старой. Но он подошел к делу ответственно, и все початки были отличными. Правда, он меня расстроил, что всю кукурузу скосили, то есть больше поставок не будет.

Отвезя кукурузу детям на варку, я поехал к Гаечке, посигналил под окном ее дома. Выбежала она вместе с Алисой — обе красноглазые и уставшие, за ними вышла пожилая встрепанная женщина. С первого взгляда показалось — бабушка, но я вспомнил, что мама родила Сашу в сорок с чем-то. Выглядела она кошмарно, лицо ее было изношенным, как и шитые-перешитые босоножки, потрескавшиеся и потерявшие цвет.

Семья Гаечки еле сводила концы с концами, самим есть было нечего, но Алису они приютили.

— Здрасьте, — кивнул я ей. — Я приехал украсть вашу Сашу.

— Вот ты какой, — проговорила она, — Павел Мартынов. Только аккуратно, пожалуйста, у тебя самое ценное — моя дочь.

— Не беспокойтесь, все будет отлично, — обнадежил ее я и взмолился, чтобы она за нами не увязалась, а то начнется: «Как вы там одни, детки? Давайте подстрахую».

Но нет, обошлось. Видимо, она просто хотела на меня посмотреть, ведь Сашка ей все уши прожужжала. Пожелав нам удачи, женщина, прихрамывая, направилась к калитке — они жили в доме, разделенном на четверых хозяев. Алиса осталась с нами.

— Семьдесят пять! — воскликнула Гаечка, ставя клетчатую сумку на землю.

Села на корточки, раскрыла ее, и потянуло выпечкой аж живот заурчал.

— Десять жареных, рис с яйцом, пятнадцать с капустой. — Она вытащила один — формой похожий на средних размеров карася. — Смотри, какой красавец! Попробуй.

В разговор включилась Алиса:

— Три часа ту капусту тушили, чуть не сдохли!

— Ну как тут отказать! — Я принялся жевать. — М-м-м, вкуснотища, спасибо! И начинки много!

Обычно молчаливая Гаечка тарахтела:

— Еще пятнадцать с картошкой. То есть сорок жареных. Пятнадцать печных: с яблочным повидлом, с абрикосовым и пять булочек с изюмом. Вот таких!

— Прям как торты, — улыбнулась Алиса. — Можно я к вам на пляж приеду, посмотрю?

— Приезжай, — кивнул я, — только позже. Саша, седлай коня!

Всю дорогу Гайка, держащаяся за меня, перекрывая рев мопеда, орала мне в ухо, как они всей семьей готовили пирожки, и я чуть не оглох.

На пляже она устроилась в тени волнореза, где вчера у армян стоял мангал, а я покатил за Светой и Ванькой. Бузя должен был варить кукурузу, я — привозить каждую следующую партию. В казан влезало двенадцать-четырнадцать штук. То есть Бузя будет варить непрерывно, а мне предстояло сделать три ходки.

Пирожки мы условились продавать по сто пятьдесят рублей, булки — по двести, трубочки — по триста. Навьючив Ваню и дождавшись Степана с Матвеем, мы пустили Светку в поле.

Над пляжем, уже заполненном людьми, разнесся ее звонкий голосок:

— Горячая кукурузка! Пирожки! Трубочки со сгущенкой!

Было часов девять утра, ранние пляжники уже проголодались, конкуренты еще не явились, и торговля шла бойко. Через час я мотнулся за второй партией кукурузы, потом — за следующей.

К шести часам осталось четыре пирожка, которые мы разделили и дружно съели. Я посчитал выручку: дети заработали тридцать семь тысяч, Гаечка — пять, Наташке предстояло отдать две двести пятьдесят.

Думал, Сашка расстроится, но, когда мы все разделили, она по-прежнему готова была прыгать до облаков. У нее остались четыре тысячи без учета того, что она отдала парням! Не каждый взрослый столько зарабатывает в день! Я отстегнул Степану и Матвею еще по пятьсот рублей, они ведь тоже студенты, а если где и работают — грузчиками в порту.

Я рассказал Гаечке о планах поехать в Москву за вещами, и она сообразила, что, если насобирает двадцать тысяч, этого хватит на новые кроссовки, джинсы и что-то еще. А если поработать неделю, то и куртку можно прикупить.

На завтра кукуруза еще была, а это плюс двадцать пять тысяч в банк сирот. В итоге получится полтос за пару дней. Ну и на пирожках и трубочках дети будут поднимать около семи в течение десяти дней так точно.

В итоге больше ста. Это полгода снимать убитую квартиру, одеться и прокормиться — тоже примерно полгода. Но главное, когда кукуруза закончится, система будет работать без моего участия, нужно только Гаечку отвозить и привозить. Хотя она и сама отлично справится, тем более у нее два телохранителя-амбала, которые помогут доставить товар на место.

Это с одной стороны — победа и радость. А с другой — грустно, что дед уезжает. Он сыграл роль того самого мудрого взрослого, которому можно доверить свои страхи и сомнения и получить совет, а не по шапке непонятно за что. Тем более друзья к нему привыкли, да и с ним было спокойнее — все-таки уверенности в своих-чужих знаниях у меня не прибавилось, я сомневался, что смогу правильно провести тренировку, хоть и помнил занятия от и до. Придется новую программу отрабатывать с Ильей.

Поскольку багажник, где можно было кого-то везти, был один, а девчонок — две, чтобы не ссориться, они поехали домой на автобусе вместе с парнями. Ну и хорошо. Все-таки мопед — это риск, не хватало кого-то покалечить. Пусть я и не лихачу, как Ян, но дураки на плохих дорогах — это апофеоз российских бед.

На базу я приехал за полчаса до начала тренировки, спустил мопед в подвал и услышал музыку. Это была «Металлика». Илья принес магнитофон? Похоже на то. Улыбаясь, я пошел на звук.

Илья и Ян не играли в шахматы, как обычно, а роняли друг друга. Мой подопечный полностью отмыл волосы от крови, и они закрывали обожженную половину его лица.

— Салют! — поприветствовал их я, уселся на диван, потянулся к Илюхиной двухкассетной магнитоле, мечте любого мальчишки — «Веге-РМ 252С», и чуть убавил звук, потому что после шумного пляжа голова была чугунной.

Парни кивнули и продолжили отрабатывать броски.

Следом пришли Наташка с Борисом, который отчитался, что учитель его хвалил. После них явился Тимофей, он же Бирючий Остров, и я отметил, что вроде у него щеки чуть стухли и пузо уже не так выпирает, хотя он был по-прежнему жирным. Потом он не вонял, и друзья перестали над ним посмеиваться, но и общаться не стремились.

Уговор был, что он ходит, пока тренировки ведет дед. Мне хотелось бы, чтобы Тим продолжал — парень делает успехи, и ему спорт более необходим, чем любому из нас. Постараюсь уболтать друзей оставить его до конца августа. Худым он за это время не станет, но вполне может из жирного превратиться в плотного, а там и до нормально веса рукой подать.

Затем пришли Димоны и Рамиль, его рука все еще была в лонгете. Все замерли, глядя то на него, то на Яна. Только Тимофей не понимал, в чем суть конфликта, но напряжение почувствовал и на всякий случай отошел к стене.

Наш сын полка оцепенел, но быстро отмер, вскинув голову. Он больше не был зверенышем, которого все гонят, он стал другом, который умеет имитировать волчий вой, в уме перемножает двузначные числа и два раза обыграл Илью в шахматы. Если Рамиль снова наедет, то не найдет поддержки — Ян был в этом уверен, как и я.

С полминуты парни присматривались, принюхивались друг к другу, как два делящих территорию кота. Рамиль, хоть и был на три года старше, выглядел ровесником Яна.

— Ты это, брат, — пробурчал Рамиль, шумно почесал в затылке. — Я, это. Мне, в общем… — Он жалобно посмотрел на меня. — Ты меня, это… Я… — Зажмурившись, он выпалил: — извини меня, брат! Больше не повторится.

— Ты уверен? — спросил Ян, и Рамиль с готовностью закивал.

— Я имею в виду, уверен, что мы родственники? — серьезно продолжил Ян, улыбаясь уголками глаз.

Вошедшие Гаечка с Алисой захихикали. Ян ступил вперед и протянул руку.

— Давай уже, мир. Но если что — вторую руку сломаю.

Поморщившись, Рамиль пожал его руку под аплодисменты деда, шагающего к нам по залу.

— Готовы, падаваны? — крикнул он. — Нет? А ну быстро переодеваемся и — в бой. Сегодня спуска вам не будет! Чтобы долго потом помнили!

Вопреки угрозам, дед не особо зверствовал на силовой, а практически все время посвятил технике. Мы отрабатывали удары на подушках — за неимением достаточного количества лап и груш, потом повторяли их в движении. Ян и Борис, Наташка и Гаечка, Димоны, я и Илюха. Толстяка дед поставил с Алисой, но когда бил он, то становился в паре с дедом, потому что хрупкая девочка не выдержит натиск такой туши.

Потом — захваты.

Приемы в партере. Теперь Алиса боролась то с Гаечкой, то с Наташкой, а Тим — с дедом. Рамиль сидел на диване и аж подпрыгивал от зависти, но ему с нами не резвиться еще месяц, пока окончательно не восстановится.

Занимались мы целую вечность, а потом вместо того, чтобы распрощаться с нами, дед уселся на матрасы, скрестив ноги, а мы расположились на полу полукругом.

— Что я хочу вам сказать? Вы огромные молодцы! То, что мы с вами делали — это база, достаточная для того, чтобы одолеть не сильно подготовленного противника равной или даже превосходящей массы. В вашей школе такие есть? Я спрашиваю о профи.

— Одни рахиты! — авторитетно заявил Рамиль. — Но нападают стаей.

— Но вы — тоже стая. Точнее команда. Главное — стоять друг за друга, тогда вас не сломить. Точнее, нет, главное — уверенность в своих силах. Мелкое хулиганье, как шакалы, чуют силу и уверенность и не лезут. У вас теперь есть сила. И уверенность есть.

Дед говорил тихим уверенным голосом, и все слушали затаив дыхание. Эта беседа напоминала таинство посвящения, и каждому нравилось чувствовать себя обладателем той самой силы.

— Это не только преимущество, но и ответственность, — рассказывал дед. — Самое сложное — не постоять за себя, а не применять силу во вред другим. Не обижать слабых, не навязывать свою волю, как когда-то поступали с вами. Будет много соблазнов, но я уверен, вы справитесь. Давно я не встречал столько приятных и талантливых молодых людей в одном месте. Тимофей.

Услышав свое имя, сидящий на полу толстяк выпрямил спину и втянул живот.

— Надеюсь, ты не бросишь начатое. Прошло совсем немного времени, а результат налицо. Тебе приходится сложнее, чем остальным, но ты не сдаешься, и это вызывает уважение. Так держать! Алиса.

Девочка покраснела и напряглась, отвела взгляд.

— Хрупкая маленькая красавица. В тебе столько силы, что любой парень позавидует. В тебе достаточно упорства, чтобы добиться любых целей.

Он специально начал со слабых, чтобы им проще и вольготнее было идти вперед, чтобы они надолго запомнили его слова.

— Ян. Ты только начал, но я впечатлен успехами. У тебя есть все данные, чтобы пойти в большой спорт. Саша. Яркая и талантливая. Не бойся мечтать и не бойся своей силы, тогда мир даст тебе то, что ты хочешь. Дмитрий Чабанов. Парень с несгибаемой волей, которого невозможно сдвинуть с намеченного пути. Выбери путь правильно и сконцентрируйся на нем. В тебе достаточно упорства, чтобы покорить любые вершины. Дима Минаев.

Димон вскинул голову и покраснел.

— Твоя сила — гибкость. Если твой друг — камень, ты — вода. Бурное течение способно снести любые преграды и прорвать плотину. Главное — не превращайся в стоячее болото, двигайся и не бойся хотеть. Илья, тебя ждет большое будущее, это видно по тому, как у тебя спорится все, за что бы ты ни взялся.

Нас дед оставил напоследок.

— Внуки, Наташа, Павел, Борис, я горжусь вами! Вы делаете большое дело.

— Мы команда! — не сдержав чувств, Борис вскинул руку вверх, все повторили его жест.

Чувства переполняли нас, мы ощущали себя частью целого. Точнее, я ощущал. Судя по блеску глаз, остальные — тоже. Девчонки обнялись, Алиса шмыгнула носом.

— Завтра вечером я уезжаю в Москву, — сказал дед. — Уверен, когда приеду снова, не только я смогу вас чему-то научить, но и вы покажете мне что-то новое. А теперь мне пора.

Дед поднялся, подождал, пока мы встанем, и направился к выходу, все потянулись за ним. Никто не напал на мопед, все хотели подольше побыть с учителем. Так, толпой, мы дошли до перекрестка и остановились. Тимофей взахлеб рассказывал, как его в школе доставала малышня и спрашивал, как обороняться, если противников много.

Перебив его, Димон Чабанов спросил, что делать, если у противника нож, его перебил Минаев и попросил дать урок ножевого боя, на что дед ответил:

— С ножами аккуратнее. Вот вам задачка: на ножах дерутся двое: толстый левша и длинный правша, у первого кортик, у второго тесак. Какой наиболее вероятный результат боя?

Я догадывался, но молчал.

— Тесак победит! — заявил Рамиль, нисколько в своих словах не сомневаясь.

— Тот, кто опытнее, — предположил Илья.

— У кого реакция лучше, — сказал Ян.

— Кто первый напал. — Наташка.

На все ответы дед качал головой.

— Не ломайте головы, — сжалился он. — Наиболее вероятный результат — два трупа. Вот еще задачка. Азиат с финкой и негр со складнем. Оба правши. Кто победит?

В этот раз все глубоко задумались.

— Два трупа, — дал ответ дед. — То, что по телевизору показывают, когда дерутся на ножах — постановка, красивое зрелище. Ножевой бой стремителен и беспощаден. Нужно быть суперпрофессионалом, чтобы отбиться. И еще — если достали нож, будьте готовы идти до конца, или он окажется у вас под ребром. Не вздумайте таскать с собой нож!

— Так а что, если толпа? — спросил Тимофей.

— Ничего отработать мы все равно не успеем. Просто избегайте таких ситуаций.

Первыми убежали Гаечка и Алиса, которым предстояло печь пирожки, потом — Наташка. Остались только парни. Еще пятнадцать минут болтовни ни о чем — и мы разошлись. Завтра предстояло снова организовать торговлю — вероятно, в последний раз, ведь кукурузы на полях больше нет, и процесс будет контролировать Гаечка и парни.

А потом мне надо провожать деда.

* * *

По моим подсчетам, второй день торговли на пляже должен принести сумму, сравнимую со вчерашней. В четыре вечера, когда мне надо было ехать на вокзал провожать деда, у детей осталось двадцать пирожков и шесть кукурузин. Гаечка вызвалась ехать со мной — ну никак она не могла пропустить такое событие, и вместо кассового аппарата оставили Степана.

Отсюда до вокзала было недалеко и, надышавшись пылью и гарью грузовиков, мы доползли туда за десять минут. Бабушкину «Победу», припаркованную на стоянке для сотрудников, я увидел издали, как и небольшое столпотворение провожающих деда: здесь были мама, Наташка с Борисом, бабушка, Каналья и Каюк, который первым меня увидел, потянул бабушку за рукав халата, того самого, который я привез, подбородком указал направление, куда смотреть.

Мы с Гаечкой зашагали к ним, девушка остановилась и прошептала:

— Не пойду. Там все свои, что мне там делать?

Сейчас упрется, как осел, потом жалеть будет. Дед сделал приглашающий жест, я откати мопед к «Победе» и оставил там. Обернулся к Гаечке.

— Не показывай свой страх!

Побледнев, она зашагала ко мне, я ее представил, и дед ей улыбнулся:

— Спасибо, Саша, что пришла.

Она снова вспыхнула, косясь на Каюка и явно его не узнавая.

— Это Юрка Караев, он теперь у бабушки живет.

— Ох ниче се! Ты прям человеком стал, и не узнать тебя!

— Можно подумать, был не человеком, — огрызнулся он, а мне подумалось, что по иронии судьбы у них с Канальей фамилии отличаются одной буквой: Караев и Канаев.

— Был… — Гаечка покосилась на деда и прошептала: — чуханом.

Дед засмеялся. Бабушка тоже улыбнулась и сказала:

— Идем на перрон, поезд прибыл на третий путь.

Мы развернулись и направились к наземному переходу — неохота было взбираться по лестницам. Сзади донесся влившийся в голос диспетчера звонкий девичий окрик:

— Подождите!

Но никто не обратил на него внимания.

— Павел! Шифу!

И вот теперь мы все обернулись и увидели бегущих к нам ребят и Алису. Провожать учителя пришли все — и Тимофей, и Рамиль со сломанной рукой. Глаза деда заблестели, он шагнул вперед, и ребята его обступили, Ян проговорил:

— Спасибо, Шевкет Эдемович, за науку! Мы очень-очень ждем вас назад! — Он протянул белый замызганный пакет. — Это вам.

Надо же, они приготовили деду подарок заранее и не проболтались мне!

Дед достал из пакета книгу в кожаном переплете, открыл ее, и оказалось, что это не книга, а ежедневник.

— Ручная работа, — алея ушами, проговорил Минаев, — там гравировка есть. И для ручки чехол.

— Спасибо, — процедил дед, поджав губы, обвел взглядом ребят. — Я обязательно еще приеду.

Алиса не утерпела и обняла его. Кроме Рамиля, Ильи и Минаева, они воспитывались в неполных семьях, им не хватало старшего наставника.

Я встал на цыпочки и заглянул в тетрадь, которую дед держал открытой. Каждый написал деду несколько теплых слов. Не нужно было читать мысли, чтобы понять, как растроган дед. Да он слезы с трудом сдерживает! Но ему удавалось сохранять внешнюю невозмутимость.

Хорошо, что отца еще не выписали, иначе дед до последнего ждал бы его, что омрачило бы момент.

— Время, — напомнила бабушка, и мы всей толпой отправились на перрон.

Дед вошел в вагон и уселся на боковушке, прижав ладонь к стеклу, а мы топились под окном.

Наверное, люди, наблюдавшие за нами, думали, что дед работал учителем, и раз дети не могут с ним расстаться, учитель он очень хороший.

Я стоял чуть в стороне. Ощущение было… осеннее. Как когда еще август, жара и цикады, и море так прогрелось, что ночью оно теплее воздуха, но первые желтые листья и птицы, сбивающиеся в стаи, напоминают, что скоро, уже очень скоро осень вступит в свои права.

Поезд тронулся, Ян и Борис побежали за вагоном, где был дед, к ним присоединилась Алиса, и Рамиль, и вот уже все мы бежим и машем деду руками.

В той жизни я не знал, кто такие дедушка и бабушка, в этой — мы все вместе. Возможно, в параллельное ветке реальности, если она существует, Яна и Алисы уже нет в живых и скоро не станет Каюка. Пусть радость и приправлена щепоткой грусти, но в этой реальности я счастлив и постараюсь, чтобы и люди вокруг меня научились искусству быть счастливыми.

Глава 32

Бойцовский клуб

Проводив деда, бабушка забрала маму, и Каналья их увез, а Юрка остался. Он толокся в стороне и держался меня, но видно было, что ему хочется к нам, он истосковался по общению с ровесниками.

Друзья же или действительно его не узнавали, или делали вид, мы все вместе двигались к троллейбусной остановке. Нам с Гаечкой предстояло вернуться на пляж на мопеде, но хотелось проводить друзей. Каюк топал за нами.

— Народ! — крикнул я на остановке.

Все обернулись, в том числе других пассажиры. Я положил руку на плечо Каюка.

— Узнаете? Саша, молчи!

— Я тоже узнал, — улыбнулся Борис.

Гаечка хитро прищурилась. Алиса шагнула к Юрке, всмотрелась в его лицо и выдала:

— Офигеть, это ж…

Я приложил палец к губам. Парни обступили Юрку, он аж попятился. Парнишка за лето вытянулся на полголовы, раздался в плечах, набрал массу, оброс волосами. Это был уже не тот заморыш с вечно разинутым ртом, которого все помнили. Но главное — с его лица сошло дебильное выражение, взгляд приобрел осмысленность. Разговаривать он стал более связно.

— Это Юра Караев, — представил я им нового Юрку. — Раньше его называли Каюк.

Димон Минаев присвистнул.

— Вот это номер, — оценил перемены Илья. — Фантастика!

Ян шагнул к Юрке, протянул руку и представился. Потом это сделал Тим — серые глаза Каюка недобро блеснули.

— Ты прости, Тим, что я тебя гонял, — покаялся он.

Толстяк почесал лоб, вспоминая. Видимо, его слишком многие гоняли, и всех обидчиков он не помнил. Юрка легонько ткнул его кулаком в пузо.

— Я не понял, ты похудел, что ли?

— Руки убрал, — огрызнулся Тим, и мне захотелось зааплодировать, но я лишь похлопал его по мясистой спине.

— Он с нами занимается, — сказал я. — И да, уже похудел. Ты ж смог стать нормальным, вот и он сможет. Я думаю, никто не будет возражать, если Тим продолжит с нами тренироваться? — обратился я ко всем.

— Да мы уже как-то и привыкли к нему, — прогудел Чабанов. — Пусть остается. — Димон поднял руку. — Голосую за Тимофея.

Взметнулись руки.

— Единогласно, — резюмировал Илья.

— Добро пожаловать в клуб. Дай пять!

Толстяк хлопнул ладонью о мою ладонь и засиял, как медный пятак.

— Эй, а я? — возмутился Каюк. — А можно мне?

— Спасибо! Я… огромное спасибо! — Тим шмыгнул носом и смахнул слезу, щеки его вспыхнули, уши тоже. — У меня никогда, — он снова шмыгнул, — не было… друзей! Приходите ко мне на день рождения! Все приходите. И ты. — Он посмотрел на Каюка. — Послезавтра. В три дня. На поляну у реки!

— Я не смогу, — сказала Гаечка. — Мне надо… в общем, работать.

— Значит, тренировка завтра. Послезавтра будем таскать за уши Тимофея, — заключил я.

Толстяк от радости чуть ли не ламбаду станцевал. Я отлично его понимал, ведь у меня была такая же хотелка: чтобы на мой день рождения пришло много друзей! И было весело! Но отмечали мы обычно в кругу семьи — уныло, потому что я ни с кем не ладил, а потом с Ильей вдвоем. К толстяку, наверное, вообще никто не приходил. Бабушка готовила кучу еды, и они вдвоем это все сжирали в течение нескольких дней.

— Я вообще-то с вами хочу тренироваться, — крикнул Каюк. — Можно? Да, понимаю, пилить туда к вам далеко. Но я смогу. Ну пожалуйста!

Все были настроены благостно, тем более Каюк показал, что может быть нормальным, и его тоже приняли единогласно.

— Нас уже двенадцать человек, — мысленно пересчитал всех Илья.

— Тим временно с нами, так что одиннадцать с половиной, — поправила его Наташка.

— Фига се половина! — воскликнул Рамиль. — Я б его вообще как двоих считал.

Указав вперед, Алиса крикнула:

— Тралик едет!

Чабанов подмигнул Минаеву:

— На колбасу!

— Ага!

Рамиль аж ногами перебрал, как застоявшийся конь, так захотел с ними, да сломанная рука не давала резвиться.

Они рванули к троллейбусу и ухватились за лестницу сзади. Сбавив ход, он развернулся, и они отцепились, вернулись довольные, поглядывая на Гаечку, но больше — на Алису. Они перед ней, что ли, перья распушили? Задумчивая девочка не обращала на них внимания.

— Можно с вами на базу? — чуть ли не взмолился Каюк. — Так посмотреть хочется!

— Можно, — кивнул Илья. — Ты ж теперь в клубе.

Глядя на подъезжающий троллейбус, Илья задумчиво сказал:

— Нас уже двенадцать, а наш клуб никак не называется.

— Бойцовский клуб, — подсказала память взрослого, и я будто бы пожал себе руку напротив груди. — А это будет наше приветствие.

— Кру-уто! — Тим аж глаза закатил.

— А вдруг этот жест значит что-то плохое? Типа «хай Гитлер»? — предположила Наташка.

Илья ее поправил:

— Не «хай», а «хайль», фашистский жест называется — зига. Надо поискать в библиотеке, что значит наш жест…

Подъехавший троллейбус распахнул дверцы, и договаривал Илья скороговоркой:

— Но мне он нравится, и я — за!

Мы с Гаечкой подождали, пока друзья погрузятся в троллейбус, и направились к мопеду. Нужно вернуться на пляж и собрать дань за двенадцать лет, а потом можно и потусоваться новым составом, интересно посмотреть, как Каюк вольется в коллектив.

Когда мы приехали, дети все продали. Сегодняшний день принес тридцать две тысячи сиротам, пять — Гаечке и две — Наташке.

На следующий день кукурузы не было, и доход упал: семь тысяч заработали сироты, Гаечка — пять, Наташка — две пятьсот.

Без памяти взрослого я бы не догадался следить за прогнозом погоды, а так меня насторожило штормовое предупреждение на следующий день, и я предупредил Гаечку, которая, распробовав вкус денег, сперва встала на дыбы — нет, мол! Такая фигня меня не остановит. Но потом все-таки прислушалась к голосу разума, ведь, если непогода затянется, придется ей те пирожки под дождем на остановке продавать или нам скармливать. Такая перспектива ее не обрадовала. Как, впрочем, и Наташку, и мы провели время в кругу друзей на базе, потренировались, потом поиграли в мафию.

Каюк балагурил и шутил, но шутки его были плоскими и находили понимание только у Рамиля, но никто его не шпынял и не подшучивал над ним.

Как и обещали синоптики, на следующий день хлынул ливень с грозой, поднялся ветер, а в море напротив мыса, говорят, образовался смерч, который чуть не вышел на берег. И еще, говорят, разлились реки, и город местами затопило.

Значит, по телеку объявят об очередной катастрофе на юге, причем небывалой, гипер-мегаразрушительной. Без памяти взрослого я поверил бы. Но на самом деле такое случалось каждый год: некоторые участки регулярно топило, все это знали, но, видимо, думали, что беда случится не сегодня и не завтра, игнорировали штормовое предупреждение и оставляли там машины, которые потом сносило потоком.

И начиналось: никогда такого не было, и вот опять!

Когда я-взрослый приезжал на похороны матери в 2017 г., с ужасом обнаружил расчищенные и распроданные участки вдоль нашей речки, которая летом превращалась в шнурок, но стоило хлынуть дождю, и она становилась бурным потоком, умножающим вложения горе-землевладельцев на ноль. Так и хотелось встряхнуть тех, кто хочет купить эту землю, и воскликнуть: «Ты сдурел?» Но, скорее всего, у него позиция беременной школьницы: «Это с ними всеми бывает, а со мной такого не случится, потому что это же я».

Ага, Зевс с Перуном на пару увидят твой новый дом и подумают: «Вася клевый мужик, вон, какую красоту настроил, давай не будем его топить?»

Наша база выстояла, вода не стала просачиваться сквозь стены. Одно меня беспокоило: как там мои беспризорники? Маленькие, одни, в полуразрушенном доме. Забились, как котята, в тот подвал. А если его зальет?

Мы с Гаечкой подняли вопрос о том, чтобы на время непогоды поселить их на базе, но за проголосовали только Тимофей и Алиса, Ян был ожидаемо против, ведь Светка с Ваней участвовали в травле, а такое сложно простить.

Гаечка порывалась к ним ехать, но ее удалось переубедить, что это бессмысленно — мы все равно ничем не сможем им помочь, только сами промокнем и, чего доброго, застрянем на обратном пути.

К вечеру тучи разошлись, а ночью снова хлынуло, да так, что вздрагивала земля и казалось, небо рвется с треском и грохотом. Молнии не ветвились, а слепили — свет просто прокатывался по небу, словно Перун гигантским фотоаппаратом со вспышкой снимал Васин дом.

Утром в новостях ожидаемо напугали небывалой непогодой, показали смытые в море дома и машины Вась, которые отказывались видеть очевидное. Но на завтра пообещали солнце, и Гаечка решила испечь немного пирожков, а Наташка — трубочек.

От Ильи я позвонил деду, узнал, что он благополучно добрался и завтра съездит на склады, купит и передаст мне кофе, а после займется организацией торговых точек. Я тут же отзвонился бригадиру, напомнил о себе и сказал, что процесс идет.

Утром замирающим сердцем я отвез Гаечку на пляж — жаль было ее труд, она рисковала, если море желтое от смытой с суши грязи, купаться никто не пойдет и ничего покупать не будут. Сашка подбежала к воде и вздохнула:

— Мутная. Но не фатально грязная.

Я бы в такой купаться поостерегся, но отдыхающим, которые догуливали отпуска, было все равно, и народ наводнил берег.

— Сегодня, чую, рано отстреляетесь, — сказал я. — Может, вас подождать?

— Было бы клево! — улыбнулась Гаечка и зевнула.

Вместо восьмидесяти, она испекла сегодня сорок пирожков.

Я поехал к детям, испытывая перед ними чувство вины. До подъема добрался за пять минут, спасибо, Карп, а дальше пробирался, переступая с камня на камень и волоча мопед. От грунтовки, ведущей наверх, вообще ничего не осталось, еще один такой ливень, и тут точно будет овраг.

А вот наверху камни кончились. Дорога представляла собой месиво из щебня и грязи, в огромной луже самозабвенно купались гуси.

Я закатил мопед во двор недостроя, вытер грязнющие босые ноги о траву и, топая по тропинке, крикнул:

— Малые, вы как, выжили?

Но никто не ответил. Я заглянул в подвал: воды там был по щиколотку. Под плитами тоже мокро, не спрятаться. Где же дети, как они пережили ливень? Но главное, что будет зимой, когда подует шквальный северный ветер? Они могут и насмерть замерзнуть.

Если дети сменили место жительства, интересно, догадаются ли на пляж прийти, или придется мне пирожки продавать из-за Гаечкиной стеснительности?

Что сюда они не придут, это точно. Я покатил мопед по краю дороги и услышал дребезжащий старушечий голос:

— Эй, мальчик!

Я обернулся, останавливаясь. Меня звала сухонькая старушка с трясущейся головой, выглядывающая из калитки.

— Здравствуйте, — кивнул я. — Тут дети жили, сиротки, не знаете…

— У меня твои сиротки, — проговорила она. — Намокли, как воробышки, я их в дом и взяла. Они ж ничего не своруют у меня?

— Нет, это хорошие дети, работящие, — поручился за них я. — Я их воспитываю, а забрать некуда.

Бабуля то ли покачала головой, то ли она затряслась сильнее.

— Шо деится-то! Как в войну — дети на улице. Где-й то видано!

— Спасибо, что помогли, — поблагодарил ее я, а бабуля меня будто не слышала.

— Взять-то есть куды, дом, вон, две комнаты пустые, дык еле хожу. И дед еле ходить. И денег только на хлеб, и угостить-то их — блины да варенье.

— Деньги есть, — сказал я, но бабуля продолжала:

— Давеча соседи грибов привезли с гор, дык закрутила малость…

И тут наконец дошло, что она глухая и просто не слышит меня. Поставив Карпа, я подошел к забору и прокричал:

— Бабуля, деньги на детей будут!

Она замахала руками.

— Чей-то громко так! Я глухая, но не до конца.

— И вам помощь, и детям крыша над головой, — проговорил я громко, она кивнула. — В магазин сходят, еды купят, могут и по дому помочь…

На мой крик выбежала Светка, бросилась обниматься. Бабуля улыбнулась, потрепала ее по голове сморщенной морщинистой рукой в пигментных пятнах.

— Ласковая какая. Гля, любить тебя как. А ты им кто? Брат?

— Друг, — ответил я. — Меня Павел зовут.

— Марфа я, баба Марфа. Ой, и не знаю. Сын приедет зимой, прогонить. Он у меня в Якутии, и семья егойная там. Только уехали, на Новый год всегда приезжають, вот до января могу в дом их пустить, но нехай помогають.

Я глянул на Бузю, стоявшего на пороге дома. Вспомнился Каюк, он был таким же рахитом, с аналогичным дебиловатым выражением лица, а сейчас — просто добрый молодец! Интересно, Бузя выровняется? Ваня — да, он еще маленький, но насчет их старшего приятеля я сомневался.

— Ну, что думаешь? — спросил я у него, и вдруг до меня дошло, что я не знаю его имени — Бузя и Бузя. — Поживете у бабушки Марфы? Но надо будет помогать: когда в магазин сбегать, когда во дворе подмести, посуду помыть.

— А можно? — просипел он. — Типа жить?

— Ежели хорошо вести себя будете, тады можно.

— Будем, бабушка! — воскликнула Света. — Спасибо!

— Но до января, — сказала она виновато и напомнила: — там сын приедет.

До зимы я разбогатею и что-нибудь придумаю, а пока — как раз то, что надо!

Из дома вышел Ваня и тоже побежал ко мне, спросил:

— Работать сегодня будем?

— Будем, — кивнул я, собрался рассказать бабушке о том, чем мы занимаемся, но Светка призналась:

— Мы рассказали за пирожки.

— Молодцы какие! — одобрила наше занятие бабушка. — Вечером жду!

— Мы раньше освободимся, у нас немного. — Я обратился к Бузе: — А ты машины мыть пойдешь? Самое время, они все грязнющие.

— Пойду, я не дармоед! — гордо бросил он, и от доброй бабушки Марфы мы шли вчетвером.

Как я и думал, освободились мы в два часа дня. Сироты стали богаче на шесть тысяч, Гаечка, которая делилась с парнями, заработала три, но и этому была рада, Наташка — две двести.

Поскольку Саша тратила на продукты, я попросил ее записывать расходы, чтобы вычесть из общей суммы, и за «крышу» предложил скидываться: пятьсот Гаечка, пятьсот — дети, а то Сашке ничего не доставалось, хотя работала она больше всех.

Когда вез ее домой, она всю дорогу мечтала, что купит на эти семнадцать тысяч. Точнее, что я привезу ей из Москвы. Если сравнивать с нашими рынками, то Черкизон — это нечто фантастическое, мешок Деда Мороза! С такими ценами Сашке теперь по карману даже крутой пуховик, а ведь лето не кончилось, еще заработается! И джинсы можно взять, и крутые кроссовки!

Уже когда слезла с мопеда, Гаечка отвела взгляд и сказала как бы между делом:

— Алиса к матери вернулась. Вчера вечером.

— Это ж хорошо, — улыбнулся я, но понял, что не совсем, потому что Гайке было грустно.

— Наверное, — прошептала она.

— Будем надеяться, что Аллочка изменилась. Вон, Каюк же смог, и она сможет.

Гаечка кивнула и вяло махнула мне рукой.

* * *

Следующие два дня прошли обычно, если не считать, что парни надрали задницы паре малолетних отморозков, которые хотели забрать деньги у детей прямо на пляже.

В итоге дети за это время заработали сто семьдесят тысяч, Гаечка — двадцать восемь, Наташка на трубочках — двенадцать триста.

Завтра утром вместо того, чтобы отвозить Гаечку, я на мопеде поеду получать кофе, который передал дед. Он потратил все свои деньги, там аж три пака: один — валютчику, два — в областной центр по старым и новым точкам. Как все распродам, мы вместе с бабушкой и дедом заработает свою первую тысячу долларов!

По нынешним временам это солидный стартовый капитал, и можно думать о расширении бизнеса. И еще можно поговорить с ребятами, чтобы отправлять им из Москвы мелочевку, которой тут пока дефицит: жвачки, шоколадки, резинки для волос, заколки — пусть продают на рынке, зарабатывают на карманные расходы. Кто захочет, конечно же. А то непорядок, что моя команда нищенствует! Скоро школа, мы все должны прийти в класс другими людьми — модными, дерзкими, уверенными в себе.

По сути-то, я собрал всех неудачников класса. Кроме Ильи, конечно. Он неудачником никогда не слыл, просто был белой вороной. А вот меня прежнего гоняли гопники, Баранова доставала, мажоры наши, Райко с Кабанчиком, подтрунивали. Выходя на улицу, я оглядывался и предпочитал безопасные маршруты. А теперь, вон, Руся от меня прячется.

Гайку в классе побаивались, не зная, чего от нее ожидать, но с ней никто не дружил. Тихие Димоны держались особняком, их словно и не было в классе. Рамиль со всеми воевал, ему казалось, что его притесняют, а на самом деле — просто не любили, но открыто не нападали.

Наш класс был настолько недружным, что коллективно кого-то не любить не получалось. Только над Желтковой прикалывались все.

Осенью нам предстояло то еще испытание: девятый «А», самый отстающий, расформировывали, поскольку оттуда треть учеников ушла в ПТУ, а оставшихся распределяли по двум классам. В итоге наш недружный, но относительно мирный класс пополнится четырьмя отмороженными на всю голову парнями и тремя более-менее нормальными девчонками.

Я-взрослый с наибольшим отвращением вспоминал именно девятый класс, мне тогда здорово досталось. В этой реальности все будет по-другому!

Помогу друзьям завоевать авторитет, а дальше, если будет тяжело совмещать учебу и дела, или договорюсь об экстернате, или уйду в вечерку.

Глава 33

Делу время

Как же все легко и просто с валютчиком Павлом! Сдал ему кофе, получил деньги, перевел в доллары. Пообещал доставить пак через неделю.

И совсем другое — искать новые точки сбыта. Из тех, что я нашел в прошлый раз, взяли товар только в двух местах, и то по три упаковки. Спасибо, во время второй поездки в областной центр бабушка мирно сидела сзади и вязала свитер для Юрки.

Самое сложное — пересилить себя и первые три раза предложить товар. Натянуть на лицо улыбку, когда поджилки трясутся и спина от напряжения деревенеет, подойти к незнакомому человеку, ожидая от него чего угодно, и заговорить, лучась уверенностью и дружелюбием.

«Здравствуйте, меня зовут Павел. У меня для вас уникальное предложение! Натуральный бразильский кофе, который будет отлично смотреться на вашей витрине!» Нужно, чтобы голос звучал уверенно, и никто не догадался, что колени подгибаются и спина взмокла.

Взрослый я просто пришел бы, припечатал, надавил, и хочешь-не хочешь, купишь. Мне приходилось вживаться в роль взрослого.

«Пошел нафиг, мальчик» — восемь ответов из десяти. Иногда отказывали с улыбкой и отшучиваясь, и тогда настроение не портилось, иногда — равнодушно глядя в сторону: «Спасибо, не надо». С хамством я не столкнулся ни разу. Отжать товар или обокрасть меня тоже не пытались. Наверное, огромный Каналья, который взял в комиссионке ношеные, но бодрые брюки и черную футболку с пиратским логотипом, изгонял из голов потенциальных грабителей такие мысли.

Второе по сложности — не скиснуть, получив десять угрюмых отказов подряд, когда ощущаешь себя назойливой мухой, от которой все отмахиваются, и сам начинаешь верить, что это не уникальное предложение, а тупой питчинг никому не нужной ерунды.

В этот раз кофе брали в основном кафе, причем не булочные, а крупные рестораны, которые держат марку, но — брали мало, по одной-две пачки, на пробу.

Весь день мы мотались по городу, и только к пяти вечера продали пак, но оно того стоило! Сто долларов чистыми! Чтобы столько заработать, надо впахивать три месяца, а тут — день работы. Да, неприятной, не каждый так сможет, но ведь это только сейчас надо стучаться в закрытые двери, потом буду просто звонить клиентам, собирать заказы и развозить желающим.

Вечером узнаю у деда, получилось ли у него с торговыми точками, и если да, сделаю первый заказ фруктов Ивану Павловичу. Причем закажу товара на два дня, то есть больше центнера, и пусть стоит у бабушки. В Васильевку бригадиру все же быстрее ехать, чем куда бы то ни было, да и нам удобнее.

— Ты с тетей Таней говорила насчет товара в Москву? — обернулся я к бабушке, расположившейся на заднем сиденье.

— Да, все хорошо, — кивнула она. — Приедем, можешь сам ей позвонить, уточнить детали.

Ну и хорошо. Вроде ничего не забыл, фух.

Сегодня пятнадцатое августа, шестнадцать дней до сентября. То есть, чтобы подготовиться к школе, у нас остались без малого две недели. А готовились мы к ней, будто к войне. Впрочем, это и была для нас война, мы собирались заявить о том, что больше никто не посмеет над нами насмехаться.

А поскольку встречают по одежке, я планировал двадцатого сгонять в Москву — набрать шмоток себе и друзьям, но поскольку сомневался, что справлюсь сам, решил взять с собой Наташку, которая и рада стараться. Сегодня воскресенье, она продает колготки и трусы, которые дед прислал по моей просьбе вместе с кофе, Алиса — резинки и заколки для волос, Димоны — жвачки поштучно. И у всех были пакеты на продажу.

Сегодня — пробный выход друзей с мелочевкой на рынок, если все сложится, можно будет торговать каждые выходные, и ребята будут зарабатывать себе на необходимое. Сейчас же весь их доход, за вычетом вложенного, пойдет на одежду и канцелярию к школе.

Сейчас они, наверное, уже закончили и ждут меня на базе. Я тоже жду с ними встречи — не терпится узнать, как у них дела. Но вернусь я не раньше восьми: к бабушке — на машине, оттуда — на мопеде.

День рождения толстяка Тимофея накрылся медным тазом из-за дождя, и я подговорил ребят ничего ему не дарить, поздравить на словах, а подарок привезу из Москвы, пусть это будет что-то значимое.

Алиса, хоть вернулась к матери, и та вела себя хорошо, все равно большую часть времени проводила с нами, утром приходила на базу, как и Каюк, когда не надо было помогать бабушке, а уходили они последними. При этом у нее появились обновки — нерадивая мамаша пыталась загладить свою вину. По улице девочка старалась не ходить одна — боялась, что мальчишки будут насмехаться после того, как ее фотография мелькнула в статье о неудавшихся секс-рабынях.

Гаечка просто остервенела: она все свободное время отжималась, лупила грушу или звала кого-то на спарринг — готовилась к встрече с отмороженной Карасихой, которая, как я понял, грозилась нашу Сашку побить. С Гаечкой вместе зверствовал Борис. Он ненавидел свой класс, а коллектив ненавидел его. И только толковая классная руководительница спасала его от травли. Теперь же он вознамерился доказать, что перестал быть нюней-ментенышем.

Димонов лишь изредка пыталась развести на деньги шайка Руси и Зямы, но один сидит, а второй, как подсказывает память взрослого, уйдет из школы в ПТУ, и беда Димонов закончится. Вообще гопота в нашей школе училась до девятого класса, в десятом оставались только нормальные дети, а отморозки к старшим лезть побаивались. Так что год придется повоевать за место под солнцем.

Каналья покрутил радио, и заиграли песни бабушкиной молодости: голосил кто-то типа Кобзона, но ретро-музыка вкупе с ретро-салоном и Канальей, курящим в открытое окошко, казалась гармоничной.

Словно я попал лет на тридцать в прошлое, да не к нам, а куда-то в Америку, и Каналья, щурящийся на солнце, с длинными волосами, которые треплет ветер, уж очень напоминает Траволту, а выжженные солнцем поля — прерии. Сейчас из этой заброшенной заправки на нас выбегут вампиры. Или зомби. Или маньяки…

А ведь Каналья и правда отдаленно похож на Траволту, только русоволосого. С его лица сошел алкоголический отек, кожа побелела, заплывшие глаза открылись, и стало видно, что они ярко-зеленые.

Он улыбался своим мыслям, наслаждаясь ездой. Что удивительно, у него все зубы были целыми, словно не было десятилетия алкоголизма и не он месяц назад побирался по соседям и походил на взрослого домовенка Кузю. Молодой еще мужик, жить ему и жить!

Он и собирался жить. Брал у бабушки инструмент и чинил машины у себя во дворе, яма там имелась, начал зарабатывать, вещами разжился.

В Васильевке я оставил деньги у бабушки, пересел на мопед и рванул домой, подгоняемый желанием поскорее узнать, как дела у друзей. Постоянно приходилось себя тормозить, чтобы не разгоняться и не рисковать влететь в колдобину. Думал, меня разорвет от любопытства, еле дотерпел.

Приехав к Илюхиному дому, спустил мопед в подвал и рванул к нашим.

Наташка и Гаечка валялись на матах — боролись. Димоны, Рамиль и Каюк резались в карты. Тимофей навис над Ильей и Яном, играющими в шахматы. Алиса смотрела, как Борис что-то рисует.

— Народ! — крикнул я. — Как дела?

Наташка показала «ок», но вскоре до меня дошло, что этот жест — ее заработок, три тысячи.

— Дим? — обратился я к обоим Димонам.

— Две восемьсот чистыми, — улыбнулся Минаев и выпалил: — Круто! Я думал, ничего не получится, фигня же ведь: пакеты и жвачки!

— У меня две двести, — отчиталась Алиса. — Нормально! А вы когда в Москву?

Мы с Наташкой переглянулись.

— Когда? — спросила она.

Все зависело от деда, хотелось бы сопроводить товар и посмотреть, как оборудованы торговые точки, заодно и польза от нас будет. К тому же Гаечка должна отработать с пирожками, парни смогут крышевать детей до двадцатого августа.

Сирот я пристроил старикам, пообещав им давать деньги на еду — пятнадцать тысяч ежемесячно, и даже закупил картошки, круп, сахара, яиц.

— Не раньше двадцатого, — ответил я. — Продайте все прежде. Илья, я опять с наглой просьбой! — Друг посмотрел на меня, Ян так и лежал, подперев голову руками, думал над следующим ходом.

— Тебе нужно позвонить? Ну, идем. Ян, подождешь?

Он кивнул. Как только вышли из подвала, Илья проговорил:

— Родители скоро поедут узнавать насчет усыновления.

— Яну сказали? — спросил я.

Илья мотнул головой.

— Как станет ясно, что это возможно, скажут. Вот, со дня на день. Так что будет у меня брат.

— Тебя это напрягает? — Я остановился возле его подъезда.

— Я обеими руками за. Он наш. Если бы не ты, пропал бы пацан. И родители к нему привязались.

Мы начали подниматься по лестнице.

— Они дома? — спросил я.

— Прикинь, да! — улыбнулся друг. — Отпуск кончился, начались трудовые будни.

— Лето — это маленькая жизнь, — процитировал я слова, выплывшие из чужой-моей памяти.

— Быстро пролетело, — сказал Илья, останавливаясь на лестничном пролете между третьим этажом и четвертым. — Две недели — и в зону.

При мысли о школе он аж позеленел. Мы ее ненавидели и называли зоной, хотя Илью не трогали, а меня не то чтобы травили — посмеивались и считали чудаком.

— Таганка, все ночи темные огня, — пропел я. — Таганка, зачем сгубила ты меня! Я твой бессменный арестант, погибли юность и талант. И как-то так. Но ниче, мы уже не те, нас голыми руками не возьмешь. Кому угодно наваляем.

Илья скривился.

— Мне никогда не нравилось бить людей. Ну почему они такие дебилы и не понимают слов?

— Не везде так, — воспользовался я знаниями себя-взрослого. — Есть гимназии, где не дерутся, а договариваются, но и там кого-то травят, просто более изощренно.

Только в военке и, общаясь с людьми, я узнал, что учиться, оказывается, бывает интересно! И бывает так, что дети любят свою школу и не могут дождаться сентября. Нравится в школе или нет, зависит и от характера, и от того, насколько ты этой школе соответствуешь.

Некоторых обижают везде, в какую бы школу они ни перешли. Другие, наоборот, сменив место учебы, пользуются авторитетом в другом классе.

Теперь я понимал, что в моем случае сработало сразу два фактора: я и не соответствую школе, построенной в поселке, обслуживающем винзавод, и сам был противным товарищем, мне все, кроме Ильи, казались идиотами. А получилось, и Димоны нормальные, и даже Рамилька, Гаечка так вообще классная, кто бы мог подумать!

— Может, переведемся? — спросил Илья.

— Это не выход. Нельзя бросать наших. Да и тут будем нормально, посмотришь.

— Ладно, посмотрим.

Мы поднялись в квартиру, и из спальни вышел Леонид Эдуардович.

— Привет, Павел. — Он жестом пригласил меня на кухню, и я пошел за ним.

Мы не стали занимать стулья, я оперся о стену. Хозяин квартиры сказал:

— Думаем с Лорой пока оформить опекунство. К следующему году, если все пойдет так же, у Яна будет наша фамилия. Хороший он парень.

Я улыбнулся от уха до уха. Как же здорово все сложилось!

— Спасибо, Леонид Эдуардович!

— Это тебе спасибо, Паша. То, что ты делаешь… — Он мотнул головой. — У меня просто нет слов!

Помолчав немного, он добавил:

— Я рад, что у моего сына такой друг. Тебе нужно позвонить? Телефон в твоем распоряжении.

Я вернулся в прихожую и набрал деда, он тотчас ответил и отчитался, что планирует организовать две торговые точки под крышей ментов, по обе стороны подземного перехода возле станции Перово. Продавщицу нашел одну, платить ей обещал три тысячи, на второй точке пока будет стоять сам.

Пообещав перезвонить в скором времени, я набрал бригадира и заказал виноград разных сортов и красивых чуть недоспевших груш, сто двадцать килограммов всего, а сам задумался об орехах и инжире — благо он копеечный и есть в каждом саду. Правда, мелкий и не такой красивый, как был в прошлый раз. Но ничего.

А вот орехи можно в октябре запасти впрок. Да хоть среди школьников дать клич, что принимаем орехи, от 50 ₽ за килограмм. Нищие ученики, как саранча, все орехи в округе всосут и принесут нам. А потом можно организовать сбор фундука.

Вот же время какое дурацкое! Не будь у меня памяти взрослого, я думал бы — обычное время, теперь же понимал, что нет. Оно интересно и одновременно ужасно дефицитом всего, который через год-два закончится. А пока можно было продать даже гальку аквариумистам.

Иван Павлович пообещал привезти заказанное прямо к бабушке, груши по триста, виноград по двести, а я дал обязательство брать товар в таком объеме через день, чтобы бригадиру было не сильно напряжно ездить. Одна только была проблема: дополнительный поезд ходил до пятого октября, а потом останется только тот, где работает тетя Таня, а он идет через границу с Украиной, и большую партию товара не провезешь.

Но ничего, пока все идет по плану, а забегать вперед и нервничать о неслучившемся рано.

Едва повесив трубку, я набрал деда и пообещал товар через три дня. То есть восемнадцатого он может начинать торговлю, а мы стартуем двадцатого, и у него будем двадцать второго — сможем подстраховать. Двадцать третьего мы гостим в Москве, двадцать четвертого — назад. Двадцать шестого утром мы дома.

А двадцать восьмого толстяк Тим уезжает в свой Саранск. Надо его проводить, а накануне вручить подарок — такой, чтобы и нас помнил, и не бросал физкультуру, и следующим летом приехал худым и наглым. Он и так здорово похудел и более-менее научился общаться, уже не был приторно-навязчивым. Устроить ему репетицию, что ли? В ролях показать, что надо говорить, а что не надо?

— Парни, вы сейчас в подвал? — спросил Леонид Эдуардович. — Может, чаю выпьем?

— Спасибо, — поблагодарил я, — но нам толстого надо воспитывать. Учить, как правильно общаться, чтобы ему жилось легче.

— Ну бегите, — благословил он нас.

Толстый был на месте, подсказывал Яну, как обыграть Илью. Вскинул голову и замолчал. Мы молча подошли к нему и уставились в упор. Он поднялся, его глаза забегали.

— Я… ну… нельзя, да? — Руки толстяка скользили по бокам вверх-вниз, словно он вытирал ладони. — Извините.

Я взял его за руку и отвел в сторону — он поплелся, как на эшафот. Ян подорвался идти с нами, но Илья жестом остановил его и тоже подошел к толстяку.

— Ну кто так делает?

Он растерянно захлопал ресницами, не понимая, чего от него хотят.

— Можно тебя пнуть? — холодно спросил я, сделав свирепый взгляд. — Ну?! Подставляй зад.

Губы толстяка задрожали.

— Парни, вы чего, а? Что я такого сделал?

Мне и правда хотелось его пнуть — за то, что он такая размазня, но я сжал кулаки и спросил:

— Да, что ты сделал? — Он опять не понял, пришлось объяснить: — Ничего ведь, да?

— Ага, — радостно закивал он.

— Значит, и пинать тебя не за что, так?

— Так. — Толстяк переводил взгляд с меня на Илью, не понимая, чего от нас ожидать.

Я заорал:

— Тогда какого хрена ты позволяешь с собой так обращаться? На тебя несправедливо наехали, а ты вместо того, чтобы отстаивать себя, начал блеять.

— Но вы же… друзья.

Теперь я сказал уже спокойно:

— Мы — друзья, потому я сейчас пытаюсь тебе показать, как делать не надо. Друзья никогда не наедут просто так и не станут унижать, понял?

Он кивнул, потупившись и засопев. Илья спросил:

— А теперь вопрос: как нужно было поступить?

Я шагнул к нему и толкнул в грудь.

— Что надо сделать, а?

Толстяк попятился, усиленно соображая, что делать дальше.

— Жирная шваль! Опарыш. Что. Надо…

И тут до Тимофея дошло, он остановился, расправил плечи и гаркнул:

— Да иди ты нахрен!

— Вот! — обрадовался я, а Илья зааплодировал.

Я снова попытался толкнуть его, но толстяк толкнул меня так, что я чуть не улетел. Воодушевившись, он попер на меня, меча глазами молнии. Аж холодок по спине пробежал — в Тиме был центнер решимости!

— Все, Тим, хватит. Мы тебя провоцировали, — объяснил Илья. — В нашем клубе место только сильным. Каждый раз, когда кто-то наедет, вспоминай этот момент.

— Никто не имеет права с тобой так обращаться, — напомнил я. — Но они этого не знают, а ты должен объяснить. Пока я здесь, мы будем тебя провоцировать, чтобы у тебя выработалась правильная модель поведения, так что не обижайся.

— Спасибо, — кивнул толстяк и вдруг всхлипнул, перевел на меня преданный влажный взгляд и забормотал: — Спасибо! Вы настоящие друзья! Никто столько не делал для меня! Никогда.

Друзья затаив дыхание наблюдали за нами. Как только псевдоконфликт исчерпал себя, они отвернулись и занялись своими делами.

Завтра мне предстояла поездка в соседний приморский город с кофе, поиск новых точек сбыта и проверка старых. Если не очень повезет, то и послезавтра, но к тренировке я рассчитывал вернуться, ведь нам нужно быть готовыми отстаивать свое место под солнцем.

А сегодня у меня был прекрасный теплый летний вечер. Солнце готовилось ко сну, но камни еще хранили тепло, и безумно хотелось плюхнуться в море, смывая бесконечно хлопотный день.

— Народ! — крикнул я. — Айда со мной на море!

Эпилог

26 августа 1993 г.

Если не надо на учебу или работу в сентябре, то самое лучшее время года на любом южном курорте — последние числа августа. Мир будто бы замирает, не желая отпускать летние деньки, народ разъезжается по домам, и море вздыхает облегченно, наслаждаясь короткой передышкой между набегом шумных семейств с детьми и паломничеством любовников и пенсионеров, которые предпочитали отдыхать в сентябре.

Обычно в конце августа начинались дожди, но в этом году конец лета выдался адски знойным. Во всем должно быть равновесие, и в ноябре погода возьмет плату за это лето, обрушит на побережье бешеный ураган, разобьет суда, заморозит бездомных. С дома Ильи сорвет крышу, но благо что с другой стороны, там, где подвал, а не его квартира. Наш дом устоит.

Предупрежденный вооружен.

А пока у меня осталось шесть беззаботных дней.

Наш поезд сбавлял скорость, приближаясь к вокзалу, и мы с Наташкой, тушеные в собственном соку, но довольные поездкой в Москву, возвращались домой, навьюченные товаром и подарками.

Сестра поступила мудро и вложила свои деньги в колготки, белье и губные помады с карандашами, чтобы торговать по выходным и не зависеть от меня. Она купила себе только модную джинсовую ветровку и две кофты.

Первый день мы помогали деду развозить товар по точкам.

Торговые точки дед не стал открывать у метро, потому что, если брать продавцов, нужны палатки, стол, нормальные весы. Столько всего таскать ему не под силу, а машины нет, потому он решил воспользоваться готовыми местами на ближайшем рынке и поставил продавщицу там, а сам встал у перехода, где когда-то торговал я и нас выпасали гопники.

Выручка с одного места была около тридцати тысяч. Если вычесть вложенные восемь тысяч, две, которые с каждой точки дед отстегивал ментам, три — зарплату продавца, тысячу — за перевозку в поезде, две — бабушке и Каналье за беспокойство, то получалось около пятнадцати тысяч, то есть по семь мне и деду, и это с каждой точки! А точек-то две! Итого пятнадцать в день. В месяц 375 000. Триста пятьдесят баксов каждому. Надеюсь, на кофе получится заработать столько же. Шестьсот в месяц!

Полштуки баксов! Фантастика! Стоило подумать об этом, и голова шла кругом. Два месяца — и квартира. Машина деду. Тогда можно увеличить количество точек.

Что нужно в первую очередь? Конечно, большая квартира или дом, где каждому — по комнате. Мечта моя — собственный угол, собственный письменный стол и замок в двери. А потом? Приют для бездомных с персоналом. Спортзал и тренеры. Ваучеры. Земля. Если найдется толковый помощник — оптовый склад, первый в городе. Неплохо было бы открыть первый в городе супермаркет…

Нет, слишком много головняка и мало возможности контролировать персонал. Начну с малого. Офигеть у меня малое — собственное жилье! Да я только мечтать о таком и мог!

Поезд покатил вдоль перрона, я заметил бабушку и Каналью. В тамбур сунулись пассажиры, готовые выходить, но его заняли мы с сумками, в которых четыре пака кофе, двенадцать блоков жвачек, два пакета с резинками и заколками для волос. Две сумки с вещами — перед отъездом Наташка сняла мерки с каждого и взяла заказы, записав их в блокнот с лисичкой.

И весь позавчерашний день мы шарахались по Черкизону. Наташка торговалась до хрипоты и кайфовала от процесса закупок, чувствуя себя значимой и богатой. Деда мы посадили в кафе и сносили купленное ему, чтобы не таскать на себе. Вечером, когда он уехал забирать кассу у продавщицы, на его место уселся я, удивляясь Наташкиной неутомимости.

И вот мы едем назад, Дед Мороз и Снегурочка с мешком подарков. Накануне отъезда мы условились с Ильей, что сегодня в два он собирает друзей на базе и ведет на поляну, где мы в мае отмечали конец учебного года, чтобы отпраздновать день рождения толстяка, которое испортил дождь.

По договоренности мама купила и замариновала мясо на шашлык на оставленные мной деньги, и пообещала выделить овощей с дачи. До двенадцати мы отоспимся, а потом пойдем на поляну и отметим день рождения Тимофея. Потом состоится раздача слонов.

Поезд остановился. Протолкнувшаяся к выходу проводница Валентина опустила лестницу, и в тамбур сразу же заглянул Каналья, которому мы принялись передавать сумки.

— Ну вы прям по-взрослому, — приговаривал он, ставя их на землю.

Каюк был тут как тут, ухватил пару пакетов и поволок. Бабушка тоже помогла, понесла легкую сумку с подарками, приговаривая:

— Вот же вы неугомонные, нет покоя пожилой женщине! Уж и вздохнуть некогда, хорошо Юра с животиной помогает. Вот только куда его в машине сажать-то? Столько у вас сумок.

— А я, бабушка, на автобусе доеду, — сказал Каюк. — Вечером. Сегодня я с ребятами.

Подарки для Канальи лежали поверх остальных, я помнил об этом и уложил эту сумку в багажнике последней. Там была белая рубашка с воротником-стойкой и черные брюки — пусть выглядит, как солидный телохран, а не как колхозник. Там же на рынке за три копейки купил ему обувь, шикарные туфли-распаровку. Правая была его сорок пятого размера, а левая сорок четвертого, но протезу-то все равно. Так что быть Алексею настоящим Траволтой!

И опять Каналья ехал, улыбаясь морщинками в углах глаз. Он казался безусловно счастливым, как слегка дунувший хиппи в Утрише. Выйдя из алкогольного тумана, сумел оценить жизнь, или это результат внушения?

Каналья отвез нас с Наташкой к самому подъезду, сестра рванула за Борисом, чтобы помогал разгружаться, я принял из рук Канальи сумку с подарками для него, сложенными в отдельный пакет. Достал его и протянул Алексею.

— Алексей, это вам. Вы планируете собственный бизнес. И даже если это авторемонтная мастерская, вид нужно иметь представительский.

Каналья обалдел. Вытащил рубашку, приложил к себе, потом — брюки. Туфли. Он так и замер с вещами, будто войдя в транс, помотал головой.

— Я не могу это принять.

— А придется, — сказал я, отворачиваясь. — Считайте это моим спасибо за помощь, за мопед.

— Приятно смотреть на тебя, Леша, — поддержала меня бабушка. — Смотрю — и душа радуется, что вернулся Лешенька, которого я знала, а радость продлевает жизнь! Ты очень нам помогаешь. Не отказывайся.

Он сгреб вещи, нахмурившись. Сложил в пакет, кивнул.

— Я в долгу не останусь!

Теперь я точно знал — не останется.

Наташка вышла вместе с Борисом, мы нагрузились сумками и потащили их домой, Каналья вызвался донести част до двери. Поднялся по ступеням, причем его протез, который был в кроссовке, цокал громче, чем здоровая нога.

В дверях он столкнулся с мамой, спешащей на работу, и оцепенел.

— Привет, — улыбнулась она, забрала у него поклажу. — Спасибо, что помог. Проходите, дети.

Затащив сумки, она переступила порог и побежала вниз по ступеням.

Я наблюдал, как она уселась в машину и вышедший из подъезда Каналья повез ее к поликлинике, которая находилась напротив школы.

Проверив, что замаринованное мясо в холодильнике, я принял душ и завалился спать — как в бездну провалился. А встал от тарахтения будильника. Скоро будет ответственный момент: раздача слонов и поздравление толстого. Но перед тем проверю, вырос ли в нем градус мужественности, нам этого птенца скоро выпускать в свободный полет.

Я рассортировал вещи, Наташка собрала сумку с едой, хлебом и овощами, взяла миску с сырными шариками, которые толстому точно можно, и втроем мы отправились на поляну. Пока друзья не пришли, нам предстояло развести костер, пожарить мясо и накрыть на стол.

Но приятно похлопотать не получилось, потому что за лето поляну знатно загадили, забросали бутылками, битым стеклом, банками, обертками. Благо хоть целлофан — пока очень ценный ресурс, и полчаса мы приводили ее в божеский вид, предавая мусор огню в костре, разведенном специально для этого.

В итоге жариться шашлык отправился без десяти два, за полчаса до прихода друзей. Наташка рассортировала привезенные вещи по подписанным пакетам, расстелила покрывало, которому надлежало стать столом.

Хотя припекало адски, цикады стрекотали уже не так яростно, а потому, оттененные подступающей осенью, каждый звук, каждая тень казались ярче.

Заливистый смех Алисы, которому вторил хохот Чабанова, похожий на воркование гигантского голубя, известили о том, что наши близко, им осталось спуститься с моста, и они нас увидят.

— Шашлык пахнет! — мечтательно проговорил Рамиль.

Я увидел его первым, потом — Илью и Яна. Гаечку и Алису. Димонов. Шествие замыкали Тимофей и Каюк. Целая толпа. Все не могу привыкнуть, что нас так много!

Тимофей разинул рот и оцепенел. Помня о том, что мы условились его прессовать, чтобы он учился давать отпор, я подошел к нему, взял под руку.

— Отойдем.

Он потопал за мной к огромному серебристому тополю.

— Кто тебя звал? — прошипел я. — Проваливай.

Он растерянно захлопал ресницами, но прищурился и вызверился:

— Илья позвал. Никто не был против, так что иди нафиг!

Я похлопал его по плечу.

— Правильно. Мужик! Испытание пройдено успешно!

Пока Рамиль колдовал над костром, мы встали в центре поляны, я хлопнул в ладоши и крикнул:

— Народ! — Дождавшись, когда все обратят на меня внимание, я продолжил: — Нам не удалось отметить день рождения Тимофея, так сделаем это сейчас! — Я схватил его за уши и потянул. — Раз! Два, Три!

— Расти вверх, а не вширь, — говорила Наташка.

Досчитав до четырнадцати, я собрался перейти к пожеланиям, но Тим возмутился:

— Мне пятнадцать!

С криком «можно я?» — к нему прискакал Борис и потянул за уши, встав на цыпочки.

— Расти большой, не будь лапшой!

Я продолжил:

— Помнишь Льва из «Волшебника Изумрудного города»? Он шел к волшебнику, чтобы получить смелость. Так вот, ты дошел.

Приятно было наблюдать, как настороженность на его лице сменяется щенячьей радостью. Я шагнул к горке подарков, от которой Наташка всех гоняла, развернул обернутую газетой полулитровую бутылку кваса, где на этикетке изображался медведь, откупорил и протянул Тимофею:

— Это эликсир смелости. Достаточно глотка, и он пробудит в тебе спящие резервы. Пей!

— Давай-давай! — воскликнул Каюк и захлопал в ладоши. — С днюхой, братан!

Лучась радостью, Тимофей присосался к горлышку, а я полушутя сказал:

— Чувствуешь ли ты, как тебя наполняет уверенность? Как энергия течет по твоим сосудам?

— Да, — кивнул он, сунул мне бутылку, заревел и ударил себя в грудь, как Кинг-Конг.

Ян заверещал, как побитый щенок, и рванул прочь, имитируя страх. Борис и Каюк, голося на разные лады — за ним. Димоны покатились со смеху.

— Все, Тим. Обратного пути нет, ты встал на дорогу смелости.

К нему подошла Наташка с пакетом, вытряхнула из него льняную белую рубашку с аппликацией — буквами БК цвета хаки. Мы прямо на Черкизоне сделали эту нашивку.

— С днем рождения! — улыбнулась сестра.

Илья пояснил:

— «БК» — бойцовский клуб, чтобы не забывал о том, что ты сильный и смелый.

Наташка принесла ему большой сырный шарик на тарелке.

— Я знаю, что сладкое тебе нельзя, это вместо торта.

Тимофей взял тарелку, уставился на сырный шарик, словно ему на тарелочке преподнесли шар земной. Наверное, в его вселенной так и было. Он судорожно вздохнул, уронил:

— Спасибо… Спасибо, друзья!

Зажмурился, чтобы не дать волю слезам, и сгреб Наташку, не ожидавшую такого напора, в объятья, стиснул так, что сестра аж глаза выпучила.

Простоял он так минуту. Потом отстранился и проговорил трясущимися губами:

— Это… это лучшая моя днюха. Спасибо!

Освободившаяся Наташка отбежала к подаркам, взяла самый большой пакет с надписью «Саша». Гаечка сделала стойку, ее глаза заблестели в предвкушении.

— Саша работала почти весь август и заработала себе на обновки, — сказал я, но прежде, чем вручить пакет, спросил: — Как вам рубашка Тимофея? Хотелось бы такую? — все закивали, и я добавил: — Я купил целую партию, они унисекс, то есть можно носить и девушкам, и парням. Хочу, чтобы у всех нас такие были, и мы пришли в них на первое сентября. Это подарок от меня.

Наташка вручила пакет Гаечке и раздала всем рубашки.

— Я тоже нашивку хочу, — проговорил Рамиль, стаскивая футболку и меряя обновку.

— Первое правило бойцовского клуба: не упоминать о бойцовском клубе, — сказал я. — Мы — тайная организация, несущая свет и добро.

Димоны заработали одинаковые джинсы, Алисе я привез штаны «Мальвины». Гаечке — целую кучу обновок. Она отошла в сторонку и распечатывала вещи. Сперва — простенькую косуху. Она самая дорогая из ее вещей и обошлась в пятнадцать тысяч. Черные байкерские штаны с цепями на поясе. Они стоили восемь. Дубоватые еще советские ботинки. На футболку с логотипом Guns N' Roses не хватило, я добавил две тысячи от себя, чтобы Гайка была полностью прикинутой.

Две тысячи — а счастья столько, что у нее аж руки затряслись. Футболку она натянула поверх майки. Штаны оказались длинноваты, но нестрашно — она еще будет расти. Косуха сверху — и привет металлистам и рокерам!

Десять минут ушло на самолюбование, и Рамиль снял шашлыки с огня. Двух с половиной килограммов свинины вряд ли хватит, чтобы насытить двенадцать подростков, каждому получится по два куска, но есть еще хлеб, овощи, лимонад, печенье и сырные шарики — стол более чем богатый по нынешним временам. Многие мясо в чистом виде более года не видели.

— Товар привез? — спросил вошедший во вкус Димон Минаев. — Я б до начала школы еще поторговал, хорошо выходит.

— Привез, но сюда просто не допер. Зайдешь ко мне — отдам, — ответил я, Чабанов качнул головой — понял, мол.

Почувствовали вкус денег, понравилось им!

Ко мне подошел Тимофей и сказал:

— Я послезавтра отчаливаю домой. Телефона у тебя нет, у меня тоже. Можно, я буду тебе писать? — последнюю фразу он сказал упавшим голосом.

— Конечно, — улыбнулся я. — Буду рад. Все мы будем рады! Расскажешь об успехах. Если что, совета спросишь.

От радости, что не получил отлуп, Тим аж засветился и побежал к ребятам, которые собирались играть в казаков-разбойников и распределялись по командам.

Шесть дней до школы, и мы проведем их с максимальной пользой! Теперь я знаю: школа — не приговор. Мы сможем жить полноценной жизнью и в учебное время. Не только я — мы все к этому готовы!

Нас ждут великие дела!

Продолжение здесь: https://author.today/reader/339611

Content

Денис Ратманов
Вперед в прошлое 4

Глава 1 Что это было?

Глава 2 Новые грани

Глава 3 Быть, а не казаться

Глава 4 Новенький

Глава 5 Все любят котиков?

Глава 6 За или против?

Глава 7 Заработало!

Глава 8 Так можно было?

Глава 9 Крещение звездами

Глава 10 Око циклона

Глава 11 Город и море

Глава 12 Убей свой страх

Глава 13 И волки… и овцы…

Глава 14 Следи за собой

Глава 15 Мандариновая шкурка

Глава 16 Рыба моей мечты

Глава 17 Научи, сенсей!

Глава 18 Далеко идущие планы

Глава 19 И грянул гром

Глава 20 Десять граммов неизвестности

Глава 21 Третий день

Глава 22 Кирпич в фундаменте

Глава 23 С высоты полета

Глава 24 Газуй!

Глава 25 На Кудыкины горы

Глава 26 Шериф Ноттингемский и вольное братство

Глава 27 Процесс пошел

Глава 28 Вы кто такие?!

Глава 29 Родственные узы

Глава 30 Первичная настройка

Глава 31 Дыханье сентября

Глава 32 Бойцовский клуб

Глава 33 Делу время

Эпилог