Вперед в прошлое 6

Глава 1

Давай бояться вместе?

Это шестая книга серии. Первая книга тут: https://author.today/reader/300411/2731328

В середине зала Тимофеевой дачи, на блюдце, стоящем прямо на ковре, горела свеча, от сквозняка огонек трепетал, и тени на стенах оживали, двигались, и казалось, что мы в комнате и правда не одни, с нами рядом — то самое зловещее, непознанное.

После того, как повторно позвонил деду от Каретниковых, чтобы подстраховал меня с покупкой дачи, я попытался отпросить Илью сходить ночью в гости к Тиму. Леонид Эдуардович в очередной раз меня удивил: согласился проводить нас и подождать в летней кухне, дав нам время пугать друг друга страшилками до полдвенадцатого. Если бы не осознание, что он где-то рядом, сейчас было бы жутко.

— Наташа точно не придет? — спросил Тимофей как-то жалобно.

Я помотал головой. Он на мою сестрицу запал, что ли? Бедолага. Даже если бы у них сложилось, что очень вряд ли, я бы ему не позавидовал.

— Давайте уже начинать, времени-то мало, — предложил я и посмотрел на Яна.

— Вы не поверите, — прошептал он и лег на живот, подперев щеки руками.

— Да ладно, рассказывай свою страшилку, — шепотом же попросил Борис.

Ян пригладил челку, прикрывающую изувеченную ожогами часть лица, и начал зловещим шепотом:

— Это было до пожара. Любимая кошка матери родила и где-то спрятала котят, мать две ночи их искала и к вечеру уснула. Смотрю, я, короче, телек, и тут слышу — котенок плачет. Ну, как будто плачет.

Ян передернул плечами, закатал рукав и показал предплечье, все в мурашках.

— Во! Вспоминаю — и шерсть дыбом. Короче, пошел я к тому котенку, а ночь темнющая, бр-р-р! Ни луны, ни месяца. Иду я, значит, куртку накинул… А у нас сарай с кроликами за домом, и вот там котенок и кричит. Подхожу я, значит, и вижу: между сараем и забором, под старой перевернутой ванной что-то светится. — Он снова передернул плечами. — Такой свет странный… не как лампочка и фонарь, а синеватый, что ли. И как будто шевелится что-то.

Я скосил глаза на Тимофея. Скрестив ноги по-турецки, он сидел на полу, в то время как мы все —лежали, и усиленно ковырял в носу. Чем сильнее был накал эмоций, тем интенсивнее он ковырял.

— И нафига ты туда пошел? Я бы смылся, — шепнул Борис.

— А меня от страха столбняк разбил, не могу даже вздохнуть! Стою, как столб. А там светится все ярче и ярче, а потом вдруг раз — и из-под той ванной вылетает рука. Ну вот до сюдова. — Ян чиркнул по запястью ребром ладони. — Белая такая, а вокруг — свет.

— Гонишь, — без особой уверенности сказал Илья.

— Так и знал, что не поверите. Но я, вот, вспоминаю, и леденею сам, — обиделся Ян.

— Жутко! — восторженно оценил Борис. — А дальше что?

— Она пальцем указала на наш дом и к соседям — юрк! И через месяц — пожар. Оно меня предупредило, а я не понял. И как только рука исчезла, так и котенок смолк. Не было там никакого котенка, вот. Оно меня так приманивало.

— И как рука может мяукать, если у нее рта нет? — спросил Илья, и я пихнул его в бок, чтобы не мешал мелким бояться.

Рассудительный Илья помолчал-помолчал и выдал:

— Наверно, это смерть была такая. Я никому не говорил, но видел ее. Не руку, смерть.

— Да ну? — напрягся я, потому что Илья был не очень склонен к сочинительству.

Борис аж заерзал на животе.

— И какая она? Прям как скелет, и с косой?

Илья мотнул головой.

— Мне было четыре года. Деда парализовало, и он две недели лежал у нас и мычал, говорить больше не мог. Я боялся его воплей, и родители взяли меня к себе в спальню. Ну и вот просыпаюсь я ночью в туалет, поворачиваю голову, а дверь открыта, и там женщина стоит. Волосы черные длинные, лицо белое, как у вампира, губы черные. И вот она молча указывает на выход, а потом плавно так уходит. Меня от страха парализовало, наверное, как Яна, я никуда не пошел, второй раз заснул и сделал лужу. А дед через день помер.

— Бр-р-р! — Тимофей весь затрясся и наконец высунул палец из носа. — Я тока слышал всякое странное, но ничего не видел. А бабушка видела! Говорит, проснулась от того, что кто-то играет на губной гармошке, пошла ночью в туалет. А он, как вы поняли, в конце огорода, а там — немцы! Сидят, вражины, у костра, варят что-то в котелке. Три человека, один в гармошку дует. Бабушка как заорет! Немцы на нее посмотрели и растаяли, а звук гармошки остался еще минут на пять, так-то.

Во мне пробудилась память взрослого, вспомнилось: «Немцы, как жить дальше?» — но я не стал портить впечатление смехом, остальным-то было страшно, даже Илья проникся.

— Это потому, что где-то в огороде немцы закопаны, — объяснил Тим. — В войну убитые. Неупокоенные.

— Надо нормально захоронить, — предложил я.

— Да кто копать-то будет? Бабушка не хочет. Говорит, так им и надо.

— А ты скажи, что у немцев есть жетоны с номерами. За такой жетон родственники погибшего от двадцати долларов платят, — сказал я услышанное когда-то, насколько это правда, не знал.

Кто-то говорил, квартиры покупали, связываясь с родственниками погибших немцев и скупая жетоны у копателей по дешевке, кто-то — что и двадцати долларов не добиться. Но, как бы то ни было, разве самим приятно по костям ходить и воображать себе всякое?

— Сам ты тех немцев-то видел? — спросил Борис.

Тимофей мотнул головой.

— Не-а. Слышал только. Просыпаюсь, а как будто под окном кто-то по-ихнему разговаривает. Такой ужас напал, что шевельнуться боялся. А когда не немцы, так по чердаку кто-то ходит.

— Кошки? — предположил Илья.

— Да какие кошки, закрыто там все! Никак им не просочиться.

— Значит, голуби, — поддержал названного брата Ян.

— Ни фига себе голуби! — возмутился Тим. — Топ-топ, топ-топ! Слоны, а не голуби. И ваще, я тебя, мелкий, никогда не прощу за тот вой под окном! Чуть не обделался!

Борис с Яном покатились со смеху.

Тим не ждал гостей. Мы пробрались во двор, Леонид Эдуардович отправился в летнюю кухню, а Ян подошел к окну и завыл своим фирменным воем, а потом позвал толстяка, тот вылетел и его чуть не прибил.

— Посмотрел бы я на вас! Я-то тут, с привидениями, один! — проворчал он.

Будто подтверждая его слова, свечка затрещала, зачадила. Ян указал на нее и сказал:

— Мать говорила, что, когда вот так — нечисть рядом.

— Немцы, — прошептал я, — как жить дальше?

Но никто ничего не понял. И в этот момент в окно постучали. Ян, Борис и Тимофей вскочили и заорали от неожиданности, мы с Ильей вздрогнули.

— Ребята, — позвал отец Ильи, — половина двенадцатого. Пора.

— Это еще кто? — удивился Тим.

— Батя Ильи, — объяснил Борис. — Он нас к тебе не отпускал одних, побоялся, что собаки нападут, и пошел с нами.

— Мне бы такого батю, — протянул Тимофей мечтательно, откинул занавеску и крикнул в темноту, где скрывался Леонид Эдуардович: — Заходите к нам!

С появлением взрослого все немного успокоились. Каретников-старший включил свет, посмотрел на бледного, встрепанного Тимофея и предложил:

— Тебе, наверное, будет страшно одному. Идем, заночуешь у нас.

— Спасибо! — просиял Тим. — И правда страшно. Я бы всю ночь дрожал.

Ян затанцевал перед опекуном.

— А расскажите теперь вы страшную историю! Коротенькую! Пожалуйста!

Леонид Эдуардович погасил свечу и скомандовал:

— Все закрывайте, и уходим. По дороге расскажу.

— Настоящую историю? — спросил Тим.

— Конечно.

Стояла душная предгрозовая жара. Небо начало затягиваться тучами, и вдалеке над горами погромыхивало. Наперебой стрекотали сверчки, прощаясь с последними теплыми деньками.

— Было это в Крыму, — на ходу неторопливо рассказывал Каретников. — Мы с женой учились на втором курсе и, закончив учебу, сговорились поехать дикарями в Крым — денег-то у студентов не было. Собрали огромные рюкзаки, сперва у моря стояли недалеко от Орджоникидзе, это такой поселок близ Судака, потом переместились в горы. Расположились в месте, где вершину горы будто срезали ножом, у развалин византийской крепости. Развели костер, поели, попели под гитару, разошлись по палаткам, уснули. До сих пор не понял, какая сила заставила меня встать. Будто звало что-то. Я поднялся, вышел и увидел странное: невероятно близкое звездное небо, а по нему очень быстро бегут облака, и не просто бегут, а пикируют вниз.

Я невольно запрокинул голову, но ничего подобного не обнаружил. Каретников продолжал:

— Через минуту опустился туман, причем висел он полосами, и, если попал в него — ничего не видно. Руку вытяни, и пальцев уже не разглядеть. Оборачиваюсь я, а палатки нет! Как корова ее языком слизала! Но точно ведь должна быть за спиной, в трех шагах! И почему-то стойкое понимание: на помощь звать нельзя. Я давай шагами мерить площадку: ни кострища, ни других палаток, ничего! И тут накатила паника, я расширил зону поиска и вывалился из тумана на участок, где его не было. Точнее, заканчивалась одна полоса, и передо мной стояла белая стена другой, загибаясь и клубясь наверху.

— Вот это ужас! — восторженно выдохнул Ян, которому нравилось бояться.

— Что же это было? — прошептал Тимофей, но Леонид Эдуардович его вопрос проигнорировал.

— Стена на меня надвинулась, и снова ничего не разглядеть. Запаниковав, я пошел наугад, ущипнул себя, думая, что сплю, и вдруг вывалился посреди поля боя, рева и лязга: на меня неслись всадники в странных доспехах, отблескивающих медью, размахивая клинками, скалились лошади. Все, что я успел, отшатнуться и закрыть глаза, готовый к тому, что меня сейчас размажут по камням. А когда понял, что жив и невредим, убрал руки от лица. Ни воинов, ни тумана, а я стою недалеко от обрыва, метрах в ста от нашего лагеря. Когда все проснулись, я рассказал эту историю, и оказалось, что всем в ту ночь снилось сражение. Мы даже завтракать не стали, собрали вещи — и опять к морю. Такая вот история.

С минуту царило молчание, которое нарушил Тимофей, хрипнул:

— И что это было?

— Не знаю. Но уверен, что видел это собственными глазами. Говорят, что есть места, где пространственно-временной континуум истончается, и можно увидеть прошлое.

— А попасть в него можно? — спросил Ян. — Ну, в прошлое?

Мы с Ильей переглянулись и промолчали. После того, как получил опыт взрослого, я готов был поверить и в летающую руку, и в неупокоенных немцев. Единственное, что вызывало отторжение — байки про инопланетян, которые похищают людей.

— После этого я заинтересовался историей Крыма, — развил тему Каретников. — Она уникальна. Лакомый кусок, где все время шла война. Киммерийцы, тавры, скифы, сарматы, греки, римляне. Культуры стирали друг друга, прорастали одна в другую, соседствовали уникальные религии. Римлян потеснили готы и аланы, затем гунны вытеснили готов в горы, и они там закрепились. Византия, хазары, печенеги. Тмутаракань. Половцы, татаро-монголы. Генуэзцы, армяне. Я полагаю, что видел поединок феодорийцев, вассалов Византии, которые на год ее пережили, с турками. Многие граждане государства Феодоро — потомки готов, они даже сохранили язык, хотя бок о бок жили с армянами, греками, караимами. А поскольку все они ассимилировались с татарами после завоевания Крымпа Османской империей, во время оккупации фашисты не трогали татар и караимов, хотя те были иудеями — считали их потомками готов. То есть немцев.

— Немцы в Крыму. Не знал, — сказал я.

— Готы, греки, крымчаки, караимы. До войны и немцев там жило много. Хотя княжество Феодоро существовало относительно недавно, информации о нем сохранилось не так уж много.

Я слушал Леонида Эдуардовича и думал о том, как же Илье повезло с родителями! Вместо того, чтобы отмахнуться от нас, когда мы попросились в дом с привидениями, и запретить выходить на улицу, потому что поздно, он пошел с нами. Уставший после работы, припадающий на левую ногу. Потому что он помнил, как был юным, и понимал, как важны детям именно такие моменты. Потому что, когда повзрослеют, они с теплом будут вспоминать только их, а не как зубрили математику. И вот так невзначай пробудить интерес ко временам давно ушедшим надо уметь! У меня аж между извилин засвербело, так захотелось прочитать про таинственное средневековое княжество.

Жаль, что это приключение пережили только мы впятером, остальным тоже было бы интересно.

— Спасибо, Леонид Эдуардович, — поблагодарил его я, когда мы пришли к моему дому. — Когда вырасту, я хотел бы быть похожим на вас.

Отец Ильи улыбнулся.

— Идите спать. Завтра чуть свет в школу.

Мы с Борисом наперегонки побежали домой, а из окна кухни я смотрел, как тают в темноте четыре силуэта.

Наташка, видимо, уже спала, мама как уснула перед моим уходом, так и не проснулась, иначе подстерегала бы нас, чтобы отчитать. А может, наше отсутствие померкло перед собственной проблемой. Интересно, как она разрешится? С трудом верится, что за потерянную ампулу человека можно посадить в тюрьму или даже осудить условно. Могут сделать выговор, максимум — уволить, лишить премии.

Теперь я почувствовал себя пчелой, не видящей то главное, что доступно моей маме. Какое оно и почему такое важное? Нужно будет с ней поговорить, может, я чего-то не понимаю.

Когда ходил отпрашивать Илью, я снова позвонил деду и изложил суть проблемы: дескать, бабка Тимофея продает отличную дачу за пятьсот баксов, но мама ни за что не захочет так вложить деньги, и мне нужна небольшая помощь: сказать, что дом для него, для деда, а оформляем на нее, пока такой замечательный и дешевый дом не купили. К счастью, он согласился.

Так что спать можно спокойно: сирот будет куда девать, все при деле и довольны. Осталось принять решение Кабановым, как и где жить — им я помочь не смогу, нет нужной суммы. Ну и мамина проблема чуть подпортила победу.

Возбудившись, засыпал я как никогда долго. В голове крутилась школа, торговля, настоящее, будущее, которое стало прошлым. Что изменится и изменится ли? А еще я сегодня обещал заехать к сиротам и не успел. Но ничего, завтра наверстаю.

И завтра же поставлю маму перед фактом, что покупаем дачу для деда и оформляем на нее.

Еще проблема — подступающие холода. Пахлава не пошла, сладости, чую, пойдут примерно так же плохо, виноград скоро закончится, как и груши; яблоки в Москве свои, на орехах много не заработаешь. Чем заменить товар?

И тут пришла очевидная идея: хурма! Ее тут, как грязи, она никому не интересна, а там будет на вес золота! И гранат можно у армянки заказывать! И мандарины! Так до Нового года продержимся, накопим денег, чтобы заняться чем-то посерьезнее.

Как раз начнется зарплатный коллапс, и человек с деньгами будет практически всемогущим. Спасибо, Виталя, что рассказал про бартер! Но для этого нам понадобится грузовик. Надо будет спросить у Канальи, есть ли у него права категории С. Должны быть, с его-то профессией.

Когда я наконец заснул, оказался перед экраном в белой комнате и уже знал, что будет дальше. Вот только какой город попал под прицел в этот раз и главное — почему? Почему меняются цели, и я не задумывался об этом раньше? Я так сильно влияю на реальность? Я — подросток, действия которого напоминают барахтанье в пруду головастика, который только-только начал отращивать лапки?

Этот город я не узнал. Невысокие холмы, ступени, просторные улицы, аллея фонтанов, куда лезут дети, отгоняемые родителями. Лето, жара. Бездомные собаки вывалили языки в тени, птицы попрятались.

Красивый город с невысокой застройкой, где современные здания соседствуют со старинными.

А дальше все, как всегда: инверсионный след, помехи по экрану, и клавиатура не работает.

Теперь дата грядущей войны сместилась на первое августа две тысячи двадцать седьмого года.

Открыв глаза и уняв колотящееся сердце, я перевел взгляд на предрассветную серость, просачивающуюся в комнату, посмотрел на спящего брата, положившего ладонь под щеку. Мерный шелест намекал, что начался дождь, ставя жирную и влажную точку на беззаботных теплых деньках. Подтверждая мои мысли, громыхнуло, сверкнула молния-вспышка.

Все непременно будет хорошо. По крайней мере до первого августа двадцать седьмого года. А дальше я постараюсь сдвинуть эту дату так, чтобы мы не дожили до катастрофы. И наши дети не дожили. За четыре месяца я передвинул катастрофу на год. Выходит, за всю мою жизнь получится примерно на девяносто лет?

Как же хотелось, чтобы угроза вообще перестала над нами нависать! Поворочавшись немного, я все-таки снова уснул, но как будто бы сразу же задребезжал будильник.

Вставай! Новый день, новые цели и свершения!

Глава 2

Новая жертва

— Ну что, начинаем? — спросила Джусиха, расхаживающая вдоль доски туда-сюда. — Семь человек отвечает устно, остальные после урока сдают тетради со своими стихами. Творческое задания оценивается следующим образом: первая оценка — за грамотность, вторая — за творческий подход.

Людмила Кировна остановилась возле учительского стола, глянула в журнал.

— Отвечать пойдет… — Она подняла голову, окинула всех тяжелым взглядом, и ученики замерли, втянули головы — мало кому хотелось читать свой стих. — Так я и знала! Лес поднятых рук! Отвечать пойдет… — Еще театральная пауза. — Желткова!

Любка поднялась. С галерки донеслись смешки, Барик и Чума зашептались. Вскрикнул Карась — видимо, они его ткнули ручкой с спину, недовольные тем, что он пересел к Пляму.

— Готова? — спросила Джусиха.

— Да, — кивнула Люба, взяла тетрадь, открыла рот, но учительница ее перебила:

— Выходи к доске и декламируй.

Любка вышла, как на заклание, с тетрадкой в руке. Зачем вызывать к доске? Для таких, как Минаев или Ниженко, это пытка. Или Джусиха просто нас так ненавидит, что издевается всеми возможными способами? Вряд ли она ставит целью закалить наш дух

— Настала осень, дождь пошел, и дети в школу.

Баранова засмеялась теперь уже в открытую. Джусиха прокомментировала:

— Классика, да, дождь пошел в школу. Давай дальше.

Покрывшись красными пятнами, Желткова заозиралась, не понимая, чего смешного сказала, глянула в тетрадь и продолжила:

— И стало холодно утрами, а по ночам совсем мороз, и птицы стаями летают, грибы мы будем собирать.

— А наизусть выучить четыре строчки — не судьба? — проворчала Джусиха. — Я так поняла, это все?

Люба кивнула, теребя тетрадь в прозрачной обложке.

— Садись, «три» с натяжкой.

Стало обидно за Желткову: ей понадобилось гораздо больше сил, чтобы сочинить этот убогий стих. И вместо похвалы она получила порцию презрения. Надо потом сказать, какая она молодец, Джусиха-то может пока не знать, что интеллектуальные способности Любы ограничены.

— Гайчук! — объявила Джусиха и впилась взглядом в Сашу. — К доске. Готова?

Подруга тоже покраснела, сутулясь, вышла к доске и принялась зачитывать литературную жертву нашей вчерашней игры в рифмы:

— Зима на севере прекрасна, ну а у нас она ужасна. — От отвращения у нее аж щека дернулась. — Идут дожди и ветер дует, норд-ост бывает, что лютует. Солнца нету много дней, бывает, и по нему душа моя скучает.

Гаечка была не просто красной — пунцовой. Она стеснялась вслух произносить такие поганые стихи, когда знает, как надо правильно и красиво.

Или мне показалось, или на лице Джусихи читалось разочарование. Выходит, она подозревала Гаечку и рассчитывала сейчас ее разоблачить.

— Тут хоть рифма есть и ритм выдержан. Но сильно мало. «Четыре».

Затем она вызвала весь наш ряд, разбавив нас Памфиловым, который оказался не готов и получил «лебедя». Я тоже получил «четверку», а последней довелось отвечать Анечке Ниженко, нашей скромнице и тихой троечнице. Вцепившись в свою юбку, она прошептала:

— Лес за дымкой тумана, город скрыт за рекой, сумрак лег на поляну, дремлет тихо, с тоской. Гладь зеркальная в речке воцарилась сейчас, а у нас на крылечке все темней час от час.

Вот теперь Джусиха просияла, и не от того, что услышала приличный стих — она решила, что нашла диверсанта, и бедная Анечка еще не знает, как попала. Джусиха ее со свету сживет. И, по сути, из-за Саши, которая тоже еще не поняла, что невольно подставила подругу.

— По-моему, отлично, — сказал я.

Джусиха ехидно улыбнулась и проговорила:

— Аня, как ты думаешь, что такое погодные явления? Сумрак? Я жду ответ.

Ниженко отвела взгляд, побледнела и уронила:

— Туман.

— Вот про него следовало и писать! Вечер — это не погодное явление. Потому высший бал не поставлю. «Четыре». Удивительно, что вы, такие взрослые, не понимаете смысла фразы «погодные явления»!

Хорошо наглости не хватило влепить «трояк». Но все еще впереди, чую, жизни Анечке не будет. Выступление она пережила тяжело, уселась, положив руки на колени, и замерла. Саша шептала ей слова поддержки, но та лишь кивала.

Джусиха начала урок, и все смолкли. Рассказывала она складно, но без души, а я смотрел на нее и думал, что вот передо мной учитель, взрослый человек, и вместо того, чтобы учить нас, прививать тягу к знаниям, она охотится на ведьм и ведет себя так, словно ей столько же лет, сколько нам, и мы ее враги. Не пытается объяснить, что учитель тоже человек, и ему обидно, а мстит, множит ненависть.

Посещение сирот у меня по пятницам, но жизнь внесла свои коррективы. Как там говорилось? Хочешь насмешить бога — поделись с ним своими планами. Сегодня приезжает дочь покойной бабы Марфы, которая с большой вероятностью выгонит детей из дома. Нужно ее опередить, если понадобится — немного доплатить, чтобы они дожили до момента, когда решится вопрос с покупкой дачи.

Памфилов и Кабанов окончательно примкнули к нам. Чума и Плям присматривались, так что прямой конфронтации в классе у моей группы уже не было — враг остался в меньшинстве, ну а с девчонками, у которых верховодила Баранова, наши интересы мало пересекались.

На мое счастье, дождь, что полоскал весь день. К пятому уроку прекратился — хоть сверху лить не будет. Но по городу текли целые реки, пару районов, как всегда, немного затопило и, пока доеду к сиротам на мопеде, промокну до нитки.

После школы я первым делом взял мопед и поехал домой, чтобы выяснить, нашлась ли мама ампулу от морфина — все-таки волновался я за нее, хотелось знать, чем дело кончилось. Мамы дома не оказалось, и, взяв брезентовый дождевик и сменную одежду, чтобы переодеться в сухое, я покатил к сиротам, ничего им не покупая.

Как меня встретит дочь стариков? Пойдет навстречу или выгонит взашей? Наверное, там суровая женщина, без ведома которой бабушка Марфа и шага не могла ступить. Накатило противное ощущение, лишающее радости жизни: когда не хочется делать что-то отвратительное, а надо, никуда от этого не деться. Вот и сейчас предстояла беседа с отвратительным человеком. Или я нафантазировал себе всякого? Ничего ведь конкретного о дочери бабы Марфы неизвестно.

На место я прибыл через полчаса, как и полагал, мокрый и забрызганный грязью, вылетающей из-под колес проезжающих мимо машин. Во дворе бабы Марфы сновали незнакомые люди, и я отправился переодеваться в недострой, где дети изначально хотели свить себе гнездо. Мопед оставил там же — все равно заросший огород недостроя отлично просматривается из соседнего двора. Интересно, приехала дочь бабы Марфы или еще нет? Сейчас проверим.

Я заметил тетю Лиду на пороге, беседующую со старушкой, промокающей глаза салфеткой. Из дома выбежала Светка, прижалась к Лидии, та погладила ее по голове. Неужели все разрешилось, и мне не надо вести этот тяжелый разговор? Или просто наследница еще не приехала, потому сироты и здесь?

Отсиживаться и дальше было подло, потому я покинул убежище, помахал Лидии и вошел во двор. Женщина сразу же подалась ко мне и отчиталась:

— Ждем. С минуты на минуту будет. Ванечку я отправила помогать мыть машины. Не знаю, что ждать от этой женщины, вдруг погонит, и Свету куда девать?

Я мысленно выругался — мысль, что придется решать взрослые проблемы, меня не радовала. Но спустя пару секунд отругал себя за малодушие и уже открыл рот, чтобы сказать о найденном доме, где им можно жить вчетвером, но к калите подъехала «Волга» с шашечками, остановилась. Мы с Лидией повернули головы к машине, уверенные, что это та самая дочь Аллочка.

Выбежал водитель, усатый кавказец, открыл перед ней дверцу, вытащил чемодан из багажника. Пара секунд, и Алла Ивановна явила себя миру. На ум пришли мысли взрослого: «Беспощадный гламур девяностых». Волосы дыбом от начеса. Красный свисток. Леопардовый костюм в обтяжку: брюки, больше напоминающие лосины, майка, облегающая круглый живот, и коротенький пиджак в стиле Элтона Джона. Бывает, посмотришь на человека, и сразу все о нем знаешь, и не ждешь ничего хорошего. Вот и сейчас я ничего хорошего не ждал от этой леопардовой жабы.

Минус к харизме Аллочки добавляли осанка — будто она кол проглотила — и гордо поднятая голова, а также пальцы, унизанные перстнями. Сразу стало ясно, что говорить с ней не о чем.

Проигнорировав старушек-соседок, Аллочка направилась к нам, водитель семенил за ней с чемоданом, занес его в дом. Она кивнула, наградив его снисходительным взглядом. Подошла к Лидии, проговорила сквозь губу:

— Вы и есть та самая Лидия, что озаботилась похоронами моей матушки?

— Да.

— Здравствуйте, Лидия. Большое вам спасибо за присмотр за отцом.

— Да не за что. Любой на моем месте…

Лидия смолкла, сообразив, что Аллочка совсем ее не слушает, а сосредоточенно копается в сумке, перекинутой через плечо. Наконец она вытащила несколько тысячных купюр нового формата, протянула Лидии.

— Это скромная плата за помощь. Возьмите.

Аллочка сунула деньги Лидии чуть ли не под нос — пять тысячных купюр, Лидия взяла скорее инстинктивно. Алла Ивановна продолжила:

— Я буду продавать дом в срочном порядке. Отца помещу в платный дом престарелых в Москве, потому попрошу освободить дом.

Лидия оторопела, уставилась на деньги, на нее, и проговорила:

— Нам нужна хотя бы неделя, чтобы…

— Я неясно выразилась? — Аллочка изогнула бровь. — Освободите, пожалуйста, помещение.

— Но… дети, где им жить? — растерянно пробормотала Лидия. — Нам бы хоть сутки пережить, дождь ведь…

Я запрокинул голову, глядя на затянутое тучами небо, сжал ее руку и процитировал:

— Кто знает, как мокра вода, как страшен холод лютый, тот не оставит никогда прохожих без приюта. — И обратился к Алле: — Ваша успешность временна. Не пройдет и десяти лет, как она обернется крахом. Поверьте, я знаю, о чем говорю. И не найдется тот, кто протянет вам руку помощи, потому что останутся только желающие падающего толкнуть.

Аллочка уставилась на меня, как на комара, зудящего над ухом. Сколько презрения было в ее взгляде, сколько яда!

А потом мир изменился, силуэт Аллы приобрел искусственность, и я увидел гноящиеся струпья, покрывающие ее с головы до ног. Черные провалы вместо глаз. Седые слипшиеся патлы и вонь, приторная вонь гниения, такая сильная, словно рядом разлагается труп. Ну а чего я ожидал?

— Какой забавный мальчик. Слушай сюда, мальчик. Чтобы через пять минут ноги вашей тут не было, мошенники! Знаю, что вы задумали: глаз положили на мой дом! Обрабатываете стариков, чтобы они вам его переписали? Вот вам! — Она сунула мне под нос трясущийся кукиш.

О, как хотелось сомкнуть челюсти и отгрызть ей палец! Хоть немного вернуть боль, которую она сеет вокруг. Вместо этого я чуть сместился и сказал:

— Удивляюсь, как у такой воспитанной и доброй женщины, как бабушка Марфа, появилась такая хабалистая дочь.

Я разжал пальцы, и Лидия поняла без слов, отправилась выносить заранее собранные сумки. Мне хотелось сбить с Аллочки налет высокомерия, как пыльцу с моли. Хотелось, чтобы она тряслась от злости и орала. Благодаря опыту взрослого я знал, что делать и говорить.

— Вон! — припечатала она, а я продолжил:

— Вас не будет мучить совесть, что ваш отец гниет в доме престарелых? — Я повысил голос, чтобы соседки слышали — они вытянули шеи рты разинули. — Убить рука не поднимается, так вы решили умертвить его медленно, чужими руками! Не все измеряется деньгами!

Аллочка налилась дурной кровью, замахнулась:

— Убирайся, попрошайка! Таким тут нет места!

— А вы — натуральный грабитель! Собираетесь отжать дом у родного отца! Кстати, у стариков есть другие дети? — Я повернулся к старушкам. — Вы случайно не знаете? Она же убьет старика. Ему нужен уход…

Краем глаза я наблюдал, как Лидия выносит клетчатую сумку с вещами и ведет за руку плачущую Светку.

— Володя еще, — проговорила старушка, что плакала, разговаривая с Лидией. — Я напишу ему. Он с моим Колей дружил.

— Пошли вон все! — заорала Алла. — Слетелись стервятники на бесплатную еду! Не будет вам ничего, поняли? Никаких халявных поминок!

Старушки попятились к выходу. Лидия и Света уже были за калиткой. Я не спешил, наблюдая, как беснуется Аллочка, еще одна гнилушка, с которой не договориться по-человечески.

— Это ж надо быть такой мегерой, — прошептала Лидия, когда, трясущийся от ярости, я вышел к ним. — Не хочешь помогать, так зачем унижать-то?

Она выбросила деньги, три купюры поплыли по луже, две подхватил ветер, но далеко не унес. Света вырвалась и бросилась их собирать.

— Такова ее суть, — вздохнул я и подумал о том, что сейчас время хабалок и рэкетиров, но еще немного, и они станут людьми второго сорта, восстановится справедливость, и инженер снова станет уважаемым членом общества, а не будет котироваться, как алкаш.

Страшное время, гнилое.

— Тетя Лида, — наконец перешел я к главному. — Я нашел дачу, там две комнаты и печь, и вообще, она вполне пригодна к жизни. Находится в моей Николаевке, но в дачном кооперативе. Свет, вода, все там есть. Но переселиться туда можно, наверное, только в субботу.

Глава 3

Переговоры

Проблему с жильем следовало решать в кратчайшие сроки, потому что недострой, который дети присмотрели как место постоянного обитания, летом казался пригодным, теперь же — нет. В подвале, наиболее подходящем для ночлега, собралась вода, плиты второго этажа протекали, и весь первый, кроме крошечного пятачка, намок. К тому же похолодало, под одним покрывалом будет холодно.

Светка рыдала и не хотела меня отпускать — она в очередной раз лишилась крова и теплой постели. Сегодня ей по-любому придется где-то искать ночлег, потому что приезжает бабка Тимофея, и спать она будет в своем доме.

Я посмотрел на сбившихся в стайку четырех старушек, подруг бабы Марфы. Интересно, есть среди них одинокие, которые приютили бы сирот на несколько дней? Нужно было подойти и спросить прямо, но после милой беседы с Аллочкой, которая до сих пор бесновалась, сама себе высказывая, какие все вокруг паразиты, меня сразила социофобия.

Я потоптался на месте, посмотрел на плачущую Свету, сунул руку в карман, вспомнил, что деньги, взятые на всякий случай четыре тысячи, остались в промокшей одежде. Перевел взгляд на старушек, на Свету и растерянную поникшую Лидию. Опять — на старушек. Как там говорят? За спрос не дают в нос. Но меня буквально парализовало, как Яна при виде летающей руки.

Аллочка меня деморализовала, а значит, наполовину победила. Гниль разъела реальность, как кислота. Разве это правильно? Нет. Никто, кроме меня, не восстановит баланс. Помолчав немного, я сказал:

— Лидия, побудьте здесь, нужно кое-что выяснить. — И направился к старушкам.

— Здравствуйте, — хрипнул я, они повернули ко мне головы, и слова пропали, я брякнул первое, что пришло на ум: — Вы хорошо знали бабушку Марфу?

Позиция оказалась правильной: старушки начали наперебой рассказывать, каким хорошим человеком была покойная, а бесстыжая Алка — вся в Ваньку, кобеля проклятого, который баб домой водил и двери закрывал, а жена вокруг бегала и плакала, да Бог наказал его, разума лишил.

Старушка, сын которой дружил с младшим сыном бабы Марфы, заверила, что непременно с ним свяжется, пока Алка его на дом не опрокинула, ведь и сын имеет право на наследство. Самая молодая их товарка, круглая и румяная, поделилась:

— Марфа про тебя рассказывала, ты тот самый мальчик, который детям еду покупал, да?

Я кивнул.

— Да, они сироты, я взял над ними шефство. Вроде стали выправляться дети, учились, старикам помогали, а те позволяли им жить в тепле. Теперь на улицу пойдут. Жалко.

— Конечно жалко! Светочка такая хорошая девочка! Ласковая! — пробормотала круглая. — Вот что, Алке жалко, что ли? Она ж дом сразу не продаст, и он будет стоять пустым!

— Я нашел детям новое жилье, — перешел я к главному. — Но оно освободится через два-три дня. Может, у кого-то из вас есть флигель, где пожили бы дети? За присмотр я заплачу четыре тысячи — понимаю ведь, что продукты дорогие, а пенсии маленькие, да и дети, какими бы самостоятельными они ни были — всегда хлопоты.

Старушки запереглядывались. Та, что плакала, посмотрела на круглую:

— Вот у Инны есть флигель.

Женщина округлила глаза, а я добавил:

— Дети послушные, воровать не будут, старшие помогут, если вдруг что надо, а потом я их заберу, — уверил их я. — Честное слово! А продуктов хоть сейчас накуплю на те четыре тысячи.

Круглая Инна потерла нос, покосилась на Лидию и Свету.

— Детей трое? Там только одна кровать.

— На полу поспят, на матрасе, все же лучше, чем под дождем, — сказал я.

Видно было, что Инна против, потому следовало немножко додавить, но хитро, с упором на общественное мнение.

— Вы доброе дело сделаете, богоугодное! — обрадовался я.

— Говорят, к тем, кто сироту пригрел, Господь благосклонен. — Самая старушка размашисто перекрестилась. — Я бы к себе взяла, да некуда: дочь с мужем и трое внуков.

Тяжело вздохнув, Инна махнула рукой.

— Ладно. На три дня, говоришь? Только продуктов не надо, лучше просто так денег дай, я сама разберусь. А та женщина, у нее есть где жить?

— Есть, — улыбнулся я, — она просто помогает.

Плачущая бабушка принялась меня тискать, всхлипывая:

— Что за время такое, а? Дети на улице! А ты родственник тех сирот? Почему к себе не возьмешь?

— Нет, не родственник, — сказал я, отстраняясь. — Просто жалко их, помогаю в меру сил. Кто-то же должен думать и о других, а не только о себе.

Старшая бабуля осенила меня крестным знамением:

— Благослови тебя, Господь! И тебя, Инна. — А потом покачала головой и запричитала: — Это же надо — без священника нашу Марфу хоронить! Как басурманку! Поговорю с батюшкой об отпевании, сорокоуст Марфе закажу.

— Спасибо! — радостно воскликнул я, поманил Лидию рукой и изложил суть нашего разговора, добавив для Инны, что дом уже найден, нужно провести сделку, и детей я заберу.

Вроде успокоилась она, уверилась, что никто не собирается вешать ей на шею сирот, а за четыре тысячи сдать флигель — выгодное предложение, это почти половина пенсии.

Выполнив миссию, я со всеми распрощался и рванул домой — уговаривать маму провести сделку, затем — побеседовать с бабкой Тимофея. Надеюсь, уроки сделать успею, а потом для наших откроется клуб видеоигр — Илья принесет приставку, пусть порадуются, погоняют Марио.

Отдав деньги Инне, я покатил домой на мопеде, по дороге опять хлынул ливень, и дождевик не спас. В наш подъезд я вбежал, оставляя за собой следы в форме лужиц. Дождь скатывался по отросшим волосам за шиворот, капли холодили кожу.

Пару часов назад я думал, что самое сложное — поговорить с Аллочкой, но, считая ступени до собственной квартиры, все более осознавал, что нет. Самое сложное — предстоящий разговор с мамой, которая может упереться: «Оставьте меня в покое все! У меня горе! Никуда я не пойду и ничего не буду делать!»

Ну и еще вопрос — насколько быстро можно провести сделку? Если бы это был жилой дом, процесс затянулся бы. Но приватизация еще не коснулась большинства простых людей, и кооперативная земля принадлежала владельцам лишь номинально, пусть и отобрать ее было довольно сложно. По идее, в присутствии председателя кооператива надо написать договор купли-продажи, обменяться деньгами, и именно председатель внесет изменения в садовую книжку, сменив владельца дачного участка. Нужен ли для этого нотариус? Вопрос. Если да, то провернуть дело за два дня не получится.

Ни взрослый, ни тем более нынешний я подобных сделок не проводил, и процесс представлялся смутно. Возможно, на самом деле все куда сложнее, чем я надеюсь

Если мама упрется, на кого оформлять дачу? На бабушку, которая точно доживет до миллениума и успеет мне ее подарить? Но в этой реальности все изменилось, а человек смертен, причем внезапно смертен. Тетя Ира и Андрюша наверняка попытаются отжать дачу, случись что с бабушкой, ведь любое завещание можно оспорить. Я ничего покупать не могу из-за возраста.

Лидия?

Ее я знаю без году неделя, человек она неплохой, но никто не гарантирует, что ее родственники порядочные и не позарятся на бесплатное. Каналья так вовсе чужой человек. Дед не бросит свои важные дела, тем более у него появился продавец и вторая точка.

Переступив порог своей квартиры, первым делом я заглянул на кухню, но мамы там не оказалось, хотя ее туфли стояли у входа. Борис рисовал, обернулся на шум. Я поманил его жестом, шепотом спрашивая:

— Что мама?

Брат пожал плечами и кивнул на дверь спальни.

— Куксится и ничего не рассказывает.

Молча переодевшись в сухое, я постучал в дверь и вошел, не дожидаясь приглашения. Мама лежала в кровати, уткнувшись лицом в подушку. Я сел рядом и погладил ее по спине.

— Ма, как дела?

— Меня вызвала главврач, — пробормотала она, не оборачиваясь. — Пригрозила судом. Я написала объяснительную.

— Что еще сказала Жо… Жунько? — уточнил я.

— Что сделает все, чтобы меня посадить.

— И что ты решила? — осторожно поинтересовался я.

Она рывком развернулась и трясущимися губами пролепетала:

— Они меня уволят по статье! За халатность! Я больше нигде на работу не устроюсь!

Хотелось сказать, что это все — пустые угрозы, но я понимал, что Жунько хочет попортить матери кровь и будет мотать нервы до последнего. Но это не то, что мама хотела бы услышать, и я выдал:

— Давай наймем тебе адвоката, пусть он разговаривает с Жунько, раз она такая вредная.

Лицо мамы вытянулось, глаза округлились, как если бы я предложил призвать дьявола.

— Адвоката? У меня нет таких денег!

Опыт взрослого подсказывал, что в начале девяностых большинство людей очень смутно себе представляло, что делает адвокат. Для них это был кто-то типа вышибалы, только еще круче. Впрочем, наверняка так дела и велись.

— Могу найти, — сказал я. — Представь лицо главврачихи, когда вместо тебя придет адвокат, открывая дверь ногой и потрясая бумагами с печатями. Пригрозит встречным иском, моральным ущербом — Жунько мгновенно потухнет. Зачем ей такие проблемы?

— Ты — можешь найти адвоката? — не поверила мама.

Я улыбнулся, накрыл ладонью ее руку.

— Когда мы думали, что ты тяжело больна, то я за короткий срок заработал деньги тебе на лечение. Оно не понадобилось, деньги остались. Я думал отложить их тебе на день рождения, но раз такое дело… Считай это моим подарком.

— Где же ты будешь его искать? Адвоката.

Промелькнула мысль: «Их ареал обитания довольно обширный».

— У одноклассника дядя отца — адвокат, — соврал я. — Решено. В ближайшее время состыкую тебя с ним, обговорите, что делать.

Уголки рта мамы дрогнули, она прошептала:

— Это сумасшедшие деньги!

— Не настолько сумасшедшие, чтобы избавить тебя от этой нервотрепки. Все, решено. Натравим на Жо адвоката!

Вот теперь мама разулыбалась. Прилетел вдруг волшебник и спас! Она практически всю жизнь ощущала никчемным человечишкой, бездомной собакой, которую любой мог пнуть, а тут вдруг — защита! Да какая!

Где водятся адвокаты, наверняка знают или афганцы Канальи, или валютчик — сейчас законы функционируют весьма условно, и юристам приходится работать в связке с криминалом. Любой адвокат обязан быть грозным, иметь серьезную крышу и связи.

Мама сразу воспарила и защебетала, покинула место добровольного заточения, и разговор мы продолжили на кухне.

— Дед говорил тебе, что хочет домик на юге? — осторожно поинтересовался я.

Мама задумалась.

— Вроде нет. Не помню такого.

— Так вот, появилась хорошая дача, и очень дешево. Он боится, что ее заберут, и хочет, чтобы ее купили мы. Точнее ты. Причем срочно. Он попросту не успеет приехать.

Я внутренне замер, ожидая, что она начнет отнекиваться, потому что ей страшно и не хочется напрягаться.

— Да? И что надо делать?

— Ты согласна помочь деду⁈ — обрадовался я и рассказал маме, что от нее требуется.

Реакция была странной.

— Он настолько нам доверяет, что готов оформить на меня, чужого человека, дом?

— У него нет никого, кроме нас, — объяснил я. — Значит, я еду говорить с продавцом и, скорее всего, завтра проведем сделку. Спасибо за помощь!

— Тебе спасибо, сын! Какой ты у меня уже взрослый!

Мы распрощались, и я рванул на базу, узнать, приехала ли бабка Тимофея и вообще, как у него дела.

Подвал был закрыт, у Ильи Тимофея не оказалось, зато он вчера успел сказать, что бабка прилетает в обед. Добираться из ближайшего аэропорта два-два с половиной часа.

Взрослый я на похороны матери на такси ехал час с небольшим, но потому, что ночью, и пробок на дорогах не было. А вообще летние пробки в будущем станут настоящим бедствием, хотя сейчас трудно это представить.

То есть по всему получается, что и Тимофей, и бабка сейчас на даче, и там разворачивается баталия между нею и внуком, в которой придется поучаствовать и мне. Вот только говорить, что покупатель — моя мама, не стоит: бабка зла на нас всех за то, что мы разлагаем ее пирожочка, и может из вредности отказаться нам продавать домик. Как действовать, сориентируюсь по ходу дела.

В дачный кооператив я решил прокатиться на мопеде, но, свернув на грунтовку и увидев, как два заляпанных грязью мужика пытаются вытолкнуть из раздолбанной колеи, больше напоминающей болото, забуксовавший «Москвич», понял, что совершил стратегическую ошибку, и половину пути проделал пешком, катя мопед по траве.

Вопли я услышал издали, они перекрывали даже рокот речки. Голос у бабки был хриплым, низким, и казалось, что это звучит не человек, а кто-то заживо раздирает ворону. Многочисленные собаки на ее выкрики отвечали заливистым лаем.

Видимо, недавно приехала бабка и еще не выдохлась. Внук, видимо, отвечал спокойно, и ее разбирало все больше и больше. По мере приближения, я начал различать отдельные слова: «…неблагодарный», «в гроб…», «умру…», «…виноват…» Из контекста было ясно, что бабка внуку предъявляет: я тебе лучшие годы жизни отдала, недоедала, недосыпала, а ты вырос — тварью неблагодарной…

— Бандиты! — донеслось до моих ушей.

Это, вероятно, о нас. Неблагоразумно встревать в разборки, потому я встал под инжиром, роняющим капли недавнего дождя, и принялся ждать, пока бабка Тимофея иссякнет. Громыхала речка, превратившаяся в бурный поток, синицы звенели о наступлении осени.

Бабка все орала, Тимофей огрызался все громче — похоже, ссора достигла апогея и пошла на спад, голоса стихали, и теперь было слышно бормотание Тимофея, но вскоре и он смолк.

Пора?

По листьям затарабанил дождь, придавая мне ускорение. Я миновал три огороженные дачи и один пустующий участок, примыкающий к домику Тима, и позвал:

— Тимофей? Ты там как? Встретил бабушку?

Дождь все усиливался, Тим прошлепал к калитке и открыл ее.

— Ярится? — спросил я одними губами.

— На меня. Про тебя я сказал, что это ты заставил меня позвонить. Вроде прониклась, видит в тебе союзника, а я типа на тебя злюсь.

Круто он придумал! Не ожидал от недавнего тюфяка такой гибкости мышления.

— Молодец! Расклад понятен.

Я вошел во двор и покатил Карпа к беседке, куда повел Тимофей. Ночью я толком не рассмотрел, что здесь и как. Бабушка распластала телеса на старом диване, изображая фрау, упавшую в обморок. На старом столе, застеленной клеенкой, стоял кувшин с водой, стакан воды и валялись пузырьки успокоительного.

— Здравствуйте, — поприветствовал ее я, а Тим проворчал:

— Вот, встретились, убедился? Доволен?

Это он правильно решил мне подыграть.

Бабка открыла один глаз, села.

— Здравствуй. Павлик, да?

Я кивнул.

— Спасибо, что образумил моего остолопа.

Я пожал плечами и сразу перешел к делу:

— Вы собираетесь продавать дачу?

— Во тебе, — Тим сунул мне под нос кукиш, — а не моя дача! У тебя своя есть!

— За сколько? — уточнил я.

— Пятьсот долларов, — ответила бабка, и я чуть не подпрыгнул от радости. — Ты правда хочешь ее купить?

В ее голосе читались сомнения.

— Дедушка хочет, вы его помните, — ответил я. — Он отсюда родом, и скучает по родине.

— Шевкет Эдемович — достойный мужчина! — с уважением произнесла бабка.

— Но оформлять будем на маму. Ваша задача — найти председателя и узнать, что нужно для купли-продажи. В принципе, сегодня можно и оформить, и вы сможете поехать домой, чтобы Тимофей не пропускал занятия в школе.

— А я думал, ты друг, — театрально продекламировал он, но его бабка не уловила фальши.

— Он просто погибели моей желает, — пожаловалась она. — Чем раньше я прооперируюсь, тем лучше. Да, я сделаю все, что от меня нужно, чтобы ускорить сделку.

Все сложилось отлично. Спасибо Тиму, удивил!

— Жду новостей, — сказал я и добавил: — Тим, ты идешь с нами на базу?

— Да пошел ты! — проворчал он, обхватив себя руками.

— Проводил бы ты гостя, — радостно велела бабка, не ожидавшая, что все так быстро и в ее пользу решится.

Наверное, она думала, что покупателя придется долго искать и снижать цену.

Наплевав на дождь, я накинул многострадальный дождевик и поехал сперва домой за рюкзаком, а затем — на базу делать уроки.

Кабанов впервые привел Дена Памфилова, который загорелся желанием прокачиваться вместе с нами. Но я подозревал, что гораздо больше его влекла перспектива играть в приставку и тусоваться с крутыми парнями. Так, глядишь, скоро о нашем подвале распространится слава, и желающих пополнить нашу компанию прибавится, вот только не хотелось мне, чтобы тут появлялись лишние люди.

Но, с другой стороны, нужен противовес официальной пропаганде, что круто быть конченным. Пусть хотя бы в маленькой локации формируется правильное представление о том, что честным быть не только правильно, но и выгодно, и гораздо большего можно добиться, когда тебе доверяют и готовы протянуть руку помощи те, кто за тебя горой, а не ждут, когда Акела промахнется, чтобы наброситься на него толпой, загрызть и растащить нажитое.

Глядишь, и реальность начнет прогибаться быстрее.

Глава 4

Я все знаю!

Проснувшись пятничным утром по будильнику, я ощутил дикую усталость и еле встал с кровати. За грудиной растекалась сосущая тоска и желание уснуть, накрыв голову подушкой. Вчерашняя беготня знатно меня выпотрошила, и сегодня ожидался не менее насыщенный день, да плюс тренировка вечером. Просто поваляться бы, пуская пузыри! Да где там! Как расслабиться, когда на твоих плечах судьба всего мира? Нужно следить за каждым словом и каждым шагом, брошенный в воду камень может породить не просто круги на воде, но целое цунами.

Надеюсь, хоть мама сможет без меня провести сделку, мне останется только деньги на место привезти. А так — сперва школа, пять уроков, потом — поездка на рынок и разговор с валютчиком насчет адвокатов, параллельно — звонок бабушке, чтобы позвала к телефону Каналью, вдруг у него есть адвокаты, которые припугнут Жунько одним фактом своего присутствия в ее кабинете, да за небольшие деньги.

Затем — собственно сделка, переселение сирот… Куда втиснуть тренировку⁈ Или перенести переселение на субботу? Нет, нельзя, у меня в выходные торговля. Скорее тренировку придется переносить. Как говорят в будущем, ОМГ.

В общем, на наше место встречи под шелковицу я пришел с чугунной головой. Там ждали новички нашего клана, Кабанов с Памфиловым, и аж пританцовывали от нетерпения — видимо, что-то хотели сказать. Вскоре подтянулись Илья с Яном, потом — Димоны и, что удивительно, Тимофей, печально всматривающийся вдаль. Последними подошли Гаечка, Алиса и Каюк.

— А где Наташа? — спросил Тимофей.

— Со своей компанией, — ответил я и решил не давать ему напрасных надежд: — Или с кавалером.

Тим потух, а Кабанов отчитался:

— Короче, мы решили съехать в общагу в Николаевке. Там обе комнаты огромные.

— Правильное решение, — одобрил я, вспомнив, что в будущем владельцы эти комнаты приватизируют, проведут туда свет-воду, оформят как студии и будут сдавать отдыхающим за дурные деньги, а общага станет напоминать скорее отель, чем бичевник.

— А еще я видел, — забормотал Памфилов, — Афоня в школу пришел, падла! Прикиньте, как ни в чем не бывало!

Алиса сжала челюсти и прошипела:

— Я ему сама яйца отрежу! Урод, блин. — Помолчав немного, она его передразнила: — Ну что тебе терять, не ломайся, ну давай, задирай юбку. Тьфу!

— Вот урод! — воскликнул Рамиль. — Убью гад!

— Тш-ш! — вскинул руки я. — Давайте вы пообещаете, что на территории школы чудить не будете?

— Чего это⁈ — вызверился Рамиль.

— Того, что у дрэка проблемы из-за той нашей разборки, и его пытаются сместить. А если сместят, на его место поставят Джусь, отчего все нормальные учителя разбегутся, да и нам будет невесело. Хитростью действовать надо. Ну или после уроков поймать Афоню и нахлобучить. Раз, другой, третий, потом сам из школы свалит. Кстати, Дорик есть?

— Дорофеева не видел, — ответил Памфилов и захлопнул рот, указывая на дорогу.

По тротуару в школу как ни в чем не бывало шли Дорик и Афоня. Рамиль рванул к ним, остановился на другой стороне дороги и заорал:

— Ку-ка-ре-ку-у-у! Доброе утро пэтухам!

Малышня остановилась и захихикала, не понимая, кого ругают, Рамиль повторил:

— Дорик и Афоня — петухи! Пусть все знают! Опущенные твари!

Афоня остановился и зыркнул на Рама, но Дорик схватил его за руку, увел. Вот уж кто заслужил травлю, так это они. Рам, стоя там же, ударил кулаком о кулак.

— Руки так и чешутся!

— На обратном пути подкараулим, — сказал я громко, чтобы они услышали.

Им ни в коем случае нельзя участвовать в потасовках — сразу же закроют. В принципе, Рамилю — тоже. Тимофей, видимо, понял из реплики Алисы, что произошло, переспрашивать не стал.

— Идем за ними! — предложил Рамиль.

— Нет, — отрезал я. — Сесть хочешь?

— Да мы только припугнем! — попросил Димон Чабанов, и мы выдвинулись в школу.

Афоня обернулся, увидел идущую следом толпу, шепнул что-то Дорику, и они ускорили шаг, а Рамиль не унимался, орал им в спину:

— Если сядешь, тебя опустят!

— Мальчики, чего вы это? — донеслось из-за спины, я обернулся и увидел Лихолетову и Подберезную.

Илья тоже заметил предмет обожания, остолбенел и от волнения аж взмок.

— А правда, что у вас есть база, где можно тусоваться? — спросила Лихолетова, колыхнула грудью. — И вы там в приставку режетесь?

— Мы там подтягиваемся, отжимаемся, деремся и делаем уроки, — осадила ее Гаечка, типа, нам чужих не нужно. — И партнер для спарринга у меня уже есть.

— А мы слышали, что и играете, — вкрадчиво проговорила Подберезная и уставилась на меня влажными глазами — чуть прищуренными, карими в зеленую точку. — Я ни разу не играла. Можно и нам к вам? Разочек?

Инна чуть приоткрыла рот, и аж сердце зачастило. Проклятая физиология! Вот интересно, ее учили так себя вести, или это у нее к крови? Лихолетова, вон, — баба бабой, Инна же утонченно-эротичная, воздушная. Будто бы естественная, и кажется, что в ней нет пошлости, хотя ее интересуют только деньги.

— У Ильи спрашивай, — отмахнулся я. — Это его приставка.

— Да? А Саня сказал…

Скосив взгляд на Кабанова, она смолкла. Сдала информатора! Саня же втянул голову в плечи и покраснел, стукнул себя по губам и виновато развел руками. Инна шагнула ко мне, чуть склонила голову и прошептала — ее горячее дыхание обдало ухо:

— Я никому не скажу. Честно-пречестно!

Поймав полный боли взгляд друга, я отступил на шаг и припечатал:

— Спрашивай у Ильи.

Инночка обернулась, сложила руки на груди. Райка Лихолетова сделала так же. Чувствовалось, что Илья хочет только Инну, но против Лихолетовой, поведением напоминающей наглую и крикливую ворону. Но раз уж такой шанс выпал, сказал:

— Не против, конечно.

Гаечка закатила глаза, шевельнула губами, и я понял — выругалась.

Томно вздохнув, Инна переместилась к Илье и обняла его — он обомлел и стал пунцовым. Представляю, что он сейчас испытывает, и тело может выдать его радость не тем способом, что ему хотелось бы. Но Лихолетова полезла обниматься после Инны и остудила его пыл. Райка поцеловала его в щеку, оставив отпечаток розовой помады.

Мимо шла Желткова, постриженная еще короче, чем обычно. Остановилась, разинув рот, и в упор уставилась на меня томным взглядом. Аж неприятно стало, что на меня запала самая стыдная одноклассница и ведет себя столь откровенно.

Мы пошли в школу вместе с девчонками. Гаечка плелась позади и недовольно сопела, потому что, если в компании появляются другие девушки, почти все девчонки воспринимают их как конкуренток.

Во дворе мы замерли, наблюдая, как наша гопота — Чума, Плям, Барик и еще двое из параллельного класса идут позади Афони с Дориком, по очереди подбегают, плюют им в спину и отскакивают. В конце концов Афоня, который долго был в авторитете, не выдержал, погнался за Чумой, а тот припустился, визжа раненым поросенком. Пока Афоня бегал, Барик и Плям заплевывали Дорика, теснили его к школьной двери, а стоящая там дежурная физичка — не наша, та, что у параллельного класса — отвернулась и сделала вид, что ничего не видит.

Дорик пятился к порогу, гопники его теснили. Рамиль не выдержал и рванул к ним, вопя:

— Братва, гаси петуха!

Дорик прижал к себе заплеванный рюкзак и спасся в школе. Чума спросил у Рама:

— Ты че, хочешь стать законтаченным? Опущенных можно трогать только…

— В курсе. Просто шугануть хотел, — ответил Рамиль, пожал руки хулиганам.

Случилось невиданное и неслыханное! Они признали Рамиля равным, хотя в той реальности дрались с ним не переставая. Вот только рассчитывать, что по щелчку Чума станет нормальным человеком, не стоит. Барик тем более не станет, на конкурсе гнилушек нашего класса он точно займет третье место после Райко и Барановой.

Гопники действовали, как стая львов, загоняющих буйволов: разделили стаю и сосредоточились на попавшем в окружение Афоне. Он же вел себя, как буйвол: кидался на одного, упрощая задачу нападавшим. Его не били — плевались и пинали под зад. Афоня оглядывался затравленно, пытался пробиться к школе, а гопники не пускали, роготали, оскорбляли его и теснили к уличному туалету.

Насиловать его они вряд ли будут, опустят другим способом — повозят мордой по обгаженному полу. Сообразив, что они задумали, Афоня рванул к школе с криком:

— Помогите!

Крик адресовался Вере Ивановне, которая шла в школу вместе с нашей Еленочкой. Классная сделала вид, что ничего не происходит, Вера Ивановна ринулась к гопникам спасать Афоню. Она не вела в старших классах и, наверное, не знала, кто это и за что его травят.

Я ринулся ей наперерез, схватил за руку.

— Стойте! — Она дернулась вперед и возмутилась:

— Они ж убьют этого мальчика!

— За дело. Это тот, что пытался изнасиловать…

Пыл Веры Ивановны остыл. Но вмешательство взрослого спасло Афоню, он рванул к школе, испуганно оглядываясь. К тому же вдалеке замаячил дрэк, и гопники сразу же присмирели: «А мы что? А мы ничего, гуляем тут, цветочки нюхаем».

Пожалуй, впервые в жизни я был на стороне гопников.

— Это Афоненко, Дорофеев или Ростовчук? — спросила Вера Ивановна, которая слышала о преступлении, но фигурантов не знала.

— Афоня. Почему его не отчислили? — задал я риторический вопрос.

— Это не так просто сделать, — вздохнула Вера Ивановна.

Когда дрэк поравнялся с нами, все с ним дружно поздоровались, он на всякий случай погрозил кулаком собравшимся, а я понял, что все еще держу за руку учительницу, меня бросило в жар, и пальцы разжались.

— Доброе утро, Геннадий Константинович! — бодро произнес Чума и улыбнулся, демонстрируя пеньки зубов.

Наши стояли в сторонке и поглядывали с интересом на директора, который постарел, осунулся, даже походка его изменилась. Я спросил у Веры Ивановны:

— Правда, что Геннадия Константиновича хотят уволить после того случая?

Она пожала плечами, подумала, говорить или нет, и все-таки сказала:

— Ходят такие слухи.

Дальше я блефанул — зная гнилой характер Джусихи, предположил:

— А правда, что Людмила Кировна приложила к этому руку?

Вера Ивановна изменилась лицом.

— Откуда у тебя такая информация?

Я пожал плечами. Ясно откуда, из ноосферы.

— Ты же понимаешь, что я ответить не могу. — Вера Ивановна сделала паузу. — Потому что сама не знаю.

Но ее тона и этой паузы было достаточно, чтобы понять: я прав.

— Плохо, — вздохнул я.

Да, дрэк — человек своеобразный. Не слишком образованный, пишущий в журнале с ошибками, он может и подзатыльник дать, но все это компенсируется тем, что он честный и без гнилья, а еще он старается для школы, выбивает финансирование в это сложное время и поощряет толковых сотрудников премиями. Джусиха будет грести под себя, фиктивно оформит в штат кучу своих родственников, забрав премии у коллег.

Вера Ивановна направилась в школу, а ко мне, пока я не присоединился к своей компании, подошел Чума и проговорил:

— Я, короче, в курсе, — оглянулся на своих. — Приходи на этой перемене на трубы. Поговорим.

Меня будто окатило ледяной водой, первая мысль была — он знает о том, что у меня опыт взрослого, но откуда?

— Что ты знаешь?

— Не сейчас, — буркнул он, косясь на шагающего к нам Илью. — Ты же сам хотел это скрыть.

Мысли мгновенно переключились с Джусихи и дрэка на Чуму. Откуда он про меня знает⁈ И то ли он имел в виду? Если нет, то что тогда?

— Чего он хотел? — спросил Илья, глядя на уходящего Чуму.

Хотелось поделиться с Ильей, но я лишь пожал плечами.

— Поговорить.

— Страховка нужна? — поинтересовался Илья. — Вдруг он хочет отомстить?

А ведь и правда, может, Чума и компания не простили, что мы тогда им наваляли, и собираются дать мне по голове.

— Пожалуй, да. Понаблюдайте издали. Спасибо.

Мы направились в класс. Он был закрыт, и наши толпились под дверью. Карась вился вокруг надутой Желтковой и повторял, обращаясь к ней:

— Мальчик, который час? Мальчик? Мальчи-ик?

— Я не мальчик, я девочка! — проскрипела Попова, передразнивая Любку. — Не видите, у меня юбка!

Семеняк, Баранова и Белинская захохотали. Заячковская тоже, ей только дай поржать. Любка делала вид, что ничего не слышит, ковыряя вздувшуюся краску на подоконнике.

— Вши есть волосяные, — присоединилась к травле Баранова, — есть платяные, а есть эти, как их…

— Писечные! — воскликнул Памфилов, спровоцировав новый приступ хохота.

— Неправильно — любковые! — закончила Баранова.

Мне не думалось про любковых вшей, все мои мысли были о Чуме, я пытался предположить, что он от меня хочет, потому на уроке отвечать не вызвался, еле дождался перемены и рванул на трубы вслед за Чумой, уверенный, что Илья меня подстрахует, если вдруг начнется замес.

По пути к трубам я мысленно перебирал предметы, которые можно использовать как оружие, подхватил с земли гнилое древко лопаты — на всякий случай.

Но мои опасения оказались напрасными: на трубах Чума был один. Сидел, болтая ногами, зыркал исподлобья. Вытоптанная площадка, где проводились поединки, превратилась в огромную лужу, где плавали палые листья.

— Не ссы, — примирительно сказал Чума и хлопнул по трубе рядом — садись, мол.

Я встал напротив Чумакова.

— Что ты хотел?

Он достал из сумки сигаретную пачку, закурил и ответил:

— Ты это, зла на меня не держи, да?

У меня глаза полезли на лоб, но ничего спросить я не успел, он продолжил:

— Я когда подыхал, кто-то дал денег в больнице. Петюня, петух, блин, сказал, что это он. Но сколько дал, сказать не смог. Знач, не он. Но кто тогда, не в курсе? — Он в упор уставился на меня.

— Откуда мне знать?

— Ха-ха, это был ты! — Он ткнул в меня пальцем. — Но нафига?

— То есть, пришел неизвестный и оплатил тебе лечение? — скосил под дурачка я.

— Кароч, харэ ломаться. Я потом в больничку пришел, поспрашивал, кто приходил. Сказали — пацан. Большой рюкзак, волосы темные, на вид лет пятнадцать. Ну я, кароч, фотку показал того нашего класса. Сказали, нету тут его, знач, не Барик и не Плям. Кароч, кто-то совсем левый пришел и дал денег. Я и прифигел. И аж зачесалось, так захотелось узнать, кто это был. Поспрашивал всех, а врачиха, которая меня лечила, заметила в окно, как ты на мокике укатил.

— Это был не я.

Не хватало, чтобы он растрезвонил об этом — мои не поймут.

— Ой, да не свисти! — Чума запрокинул голову и выдохнул дым вверх, чтобы не на меня. — Вот нафига ты это сделал? Я ж сдохну, если не узнаю.

— Живи, Чума. — улыбнулся я. — Просто будь человеком и с этим вот дерьмом, — я кивнул на сигареты, — завязывай.

— Так нафига?

— Откуда мне знать, если это был не я?

— Да ясно, что не светишься, я не растреплю, зуб даю! Но спасибо, бро. Ты реальный пацан, хоть и долбанутый. Я, типа, должен тебе.

— Ничего ты не должен, а если и да, то не мне, — улыбнулся я, протянул руку. — Мир?

— Да понял я, не тупой. — Он пожал руку. — Спасибо, кароч. Мир. Если кто наедет, ты это, говори.

— Ты еще не вкурил, что я могу разрулить любой наезд?

— Ну типа да. Хошь, петушка нашего зачмырю? Всех достал, падла.

— Да пусть живет. Любку лучше не трогай, жалко ее, дуру.

— А, эт да. Дура дурой. И страшила. Но не буду.

Так мы и разошлись. Илья, что дежурил у торца школы и следил за нами, чтобы дать сигнал остальным, стоящим на стреме, сразу же подошел.

— Чего он хотел?

— Помириться, — почти честно ответил я.

Прозвенел звонок на урок, и мы рванули в класс.

А на большой перемене, как водится, отправились в столовую, где я и объявил, что с Чумой у нас теперь мир. Рамиль сверкнул глазами, ударив кулаком о кулак. Гаечка задумалась и уронила:

— С чего бы это?

— Он отбитый, но не тупой, — объяснил я. — Понял, на чьей стороне сила. А значит, выгоднее дружить, а не воевать. Может, за ум возьмется.

Я попытался ему внушить это во время нашего разговора, но не был уверен, что подействует, с волей у Чумы все в порядке, а под мое влияние попадают только слабые.

Интересно, способность влиять на людей прокачивается? Было бы здорово расширять возможности по мере того, как становлюсь сильнее. А вдвойне здорово было бы научиться влиять на гнилушек и делать из них нормальных людей, но это на грани фантастики, хотя…

Случались и более удивительные вещи.

Глава 5

Невыносимая легкость бытия

Учебный день прошел спокойно. После разговора с Чумой я испытывал неописуемую легкость. Словно все это время за мной наблюдал снайпер в коллиматорный прицел, а теперь он ушел, и остался только чувак с биноклем, который не может причинить вреда. И даже скорая покупка дачи уже не нависала дамокловым мечом.

Словно кто-то расколдовал наш ряд у двери, и он перестал считаться отстойным, над нами больше не нависало облако враждебности, и дышалось свободнее.

Получается, у меня осталось два с половиной доброжелателя: Райко, Баранова и Семеняк, причем последняя — и есть половинка: куда Баранова, туда и она.

На третий урок пришла Фадеева, представительница древнейшей профессии. Рано вставать она не привыкла, вот и проспала. А с дороги ее выгнал ливень. Ну какие клиенты? Где и как их искать?

Так, глядишь, скоро школа из зоны дискомфорта станет зоной комфорта, и я постараюсь сделать, чтобы не только моим друзьям тут было хорошо.

Парни в казарме рассказывали мне-взрослому, что некоторым в школе нравилось больше, чем дома, и они не могли дождаться сентября, чтобы увидеться с друзьями. Я же с двадцать девятого августа впадал в меланхолию.

Повлияет ли на одноклассников изменение климата в коллективе? Пробудит ли тягу к знаниям? Откроет ли им двери в нормальные учебные заведения? Нормальные заведения — ответственные должности, когда человек имеет право голоса и правда может на что-то влиять хотя бы локально. По сути, я запускаю цепную реакцию.

Так я думал, возвращаясь домой. Периодически прилетали мысли о Борином конкурсе. Столько всего навалилось, что вылетела из головы дата, когда объявят победителя. По идее, это должно свершиться сегодня. Хоть беги, смотри на стенд. Вроде рисунков там не было вообще, да и Борис молчал. А если бы ждал результаты, все уши прожжужал бы.

Вот сейчас домой приду и узнаю.

Еще ж у родителей дни рождения один за другим: сперва у мамы, на следующий день у отца.

Мысли в голову лезли не о насущном. Сегодня мне надо решить вопрос с дачей и постараться отправить бабку Тима восвояси. Думаю, задерживаться она не будет, укатит первым рейсом. Если что, поспособствую, проводники-то знакомые есть, а дальше попрошу Илью, чтобы показал Лидии дом, и она привезет детей. Нет, так неправильно. Сам после торговли и обмена денег к ним заеду, все покажу, поселю и отдам ключ.

В подъезд я вошел, твердо решив, что так и сделаю…

Ба-бах! Этажом выше что-то так разбилось, что я аж вздрогнул. Кто это там буянит? Соседи все тихие. Кто-то что-то уронил?

Ступенька, еще ступенька. Донесся Наташкин возмущенный возглас, и снова бахнуло. Из соседней квартиры высунулась бабка-сплетница, собралась прижаться к нашей двери ухом, но отшатнулась, увидев меня.

— Так кричить, так кричить! Ромка вернулся, что ли? — пробормотала она виновато. — Опять бьеть?

Послышался мамин дрожащий голос, а следом — снова Наташкин возглас. Да что у них происходит-то? Не было же причин для таких разборок.

Тихонько открыв дверь, я просочился в прихожую.

— А дальше что? — дрожащим голосом говорила мама из детской. — Он же старик!

— Нет, Андрей не старик! — крикнула Наташка. — И мы любим друг друга!

— Сколько ему? Сорок? Пятьдесят? Тебе…

— Да блин, ты все сделала, чтобы я была несчастной! И сейчас хочешь нас разлучить! Нет! Не позволю!

В детской что-то загрохотало, Наташка пулей вылетела из комнаты — еле успел к стене прижаться. Следом выскочила мама, красная и злая. Наташка принялась обуваться, мама развернула ее рывком — сестра упала на задницу, вскочила как на пружинах и заорала:

— Убери руки! Не трогай меня, или я отвечу!

Мама схватила ее за патлы и вытащила в кухню. Встала в двери звездой.

— Пока ты малолетняя, за тебя отвечаю я! Надо — на цепь посажу. Тебе год учиться осталось, ты что же, школу бросишь, раз зачесалось⁈

— Не позволю, — прорычала сестра, схватила кеды и, всхлипывая, ринулась на балкон. — Выпрыгну нафиг! Чтобы твою рожу не видеть!

Побледнев, мама бросилась за ней. Наташка завозилась на балконе — неужто и правда прыгать собралась? Что-то упало, сестра вскрикнула, мама сказала:

— Вообще ополоумела? Ноги хочешь поломать?

— Отпусти! — Наташка взвыла.

И снова возня и грохот.

Что делать? Кто прав, кто виноват? Одно ясно: мама узнала, что жених Наташки — мужчина в возрасте. Или есть отягчающие обстоятельства в виде прогулов?

— Кому ты без ног нужна, дура!

— Ему! Ему я всякая нужна! У нас любовь!

Растащить их по углам или не вмешиваться? Пока я решал, что делать, Наташка вырвалась и босиком вылетела из квартиры с криком:

— Ненавижу!

Уже с лестничной клетки она прокричала маме, которая, держась да бок, приковыляла в прихожую:

— Ты свою жизнь просрала! Хочешь и мою просрать? Не позволю, поняла⁈

Гнаться за ней мама не стала, выбросила на лестницу туфли и сумку с учебниками, упала на диван и закрыла лицо руками, а из-за открытой двери донеслось:

— Все равно! Я! Буду! Счастливой! Никто мне не помешает!

Донеслись торопливые шаги. Хлопнула дверь подъезда, я закрыл входную и уселся рядом с мамой. Она не плакала, а будто окаменела.

— Что случилось?

— Наташка прогуляла целую неделю! Говорит, что то она в театре, то в школе, а сама — с ним! Учительница меня встретила, рассказала, что видела ее с мужчиной, — она судорожно хлебнула воздуха, — с мужчиной лет пятидесяти, на белых «Жигулях».

— Так уж и пятидесяти? Не привирает ли?

Мама вскинулась:

— Если сорока, что это меняет? Он старше вашего отца, а ей шестнадцать лет! Она дурная еще совсем, а он поиграется и выбросит. Хорошо если ребенка не заделает. И вся учеба, вся жизнь — под откос! Она же ведь в театральный хотела! Неужели и сцену бросила? Вот что делать?

— Я с ней поговорю, — пообещал я.

— Не послушает, — мотнула головой мама. — Надо отцу рассказать, пусть посадит… Андрея. Это ж подсудное дело! Совращение несовершеннолетней! Педофилия!

— Отец — оружие последнего шанса… — Я быстро сообразил, что мама вряд ли такое знает и объяснил: — Только в крайнем случае, будет еще хуже.

— Да куда уж хуже! — всплеснула руками мама.

— Сбежит из дома, пойдет бомжевать, затаит обиду. Не надо пока подключать отца. Может, учительница преувеличила, и он не такой уж старый, этот Андрей…

Мама закатила глаза совсем как Наташка и выдала:

— Дело же в другом! Она прогуливает, а он этому не препятствует! Рушит ее жизнь! Ну ты же взрослый человек, с тобой девочка, ну пользуешься, так хоть не губи! Вот что делать?

— Так, главное — не пороть горячку. Сперва я с ней поговорю. Если не поможет, найду ее Андрея, надавлю на совесть, если он окажется невменяемым, припугну отцом.

— Это ведь неправильно, когда девочки — со стариками! Надо что-то делать!

— Полностью согласен, но, если Наташка влюблена… Влюбленный человек — невменяемый, с ним надо осторожно, иначе можно навредить еще больше, понимаешь?

Мама погрустнела и кивнула, скривилась.

— Я не сдержалась. Надо было — осторожно.

Неужели что-то начала понимать? Аллилуйя! Я продолжил объяснять:

— Нравится нам или нет, это уже случилось. Теперь нужно разгребать, но так, чтобы не обозлить Наташку, чтобы она не думала, что мы ее враги.

Мама тяжело вздохнула и задумалась. Я перевел тему:

— Что у тебя на работе? Адвоката я буду искать сегодня-завтра. Как найду, состыкую тебя с ним.

— У меня нет столько денег…

— И не надо. Они есть у меня. То есть у бабушки. Дед приедет — вернет.

Про работу мама как будто забыла, у нее появилась более важная проблема — дочь снюхалась со стариком. Интересно, насколько старик таковым является? Вдруг мужику лет тридцать пять… Да все равно двадцать лет разницы — перебор. «Спать со школьницей — перебор! — вопил опыт взрослого. — Ну раз, ну два, а дальше — о чем?.. И при том, что над постелью нависает тень прокурора. Она ведь ребенок, у нее в голове одни глупости — скучно. Ни один зрелый развитый мужчина с нормальной психикой не спутается со школьницей. Пятьдесят лет мужчины и тридцать — его возлюбленной — уже проще, девушка сформировалась как личность. В шестнадцать еще нет мозгов, а если они и есть, то бал правят гормоны».

Вот только где теперь искать Наташку, чтобы с ней поговорить? Домой она точно в ближайшее время не вернется.

— Если что, я свободна, — сказала мама, вставая с дивана. — Вот только умоюсь, и пойдем покупать дачу. Что от меня нужно?

— Паспорт. Все. Ты ж развелась с отцом?

Она сделала лицо, как у… «Кота из 'Шрека», — подсказала память взрослого. Я не сдержал ругательство. Ну да, как я этого не предвидел? Она все еще любит отца и ждет, что он вернется, заявление подала, но при наличии общих детей надо суетиться, так быстро не разведут. Меня совсем не радовали мысли, что моя дача может достаться отцу при дележке имущества. Он, конечно, ее продаст и упакует Лику или оплатит ей обучение. От этой мысли стало совсем обидно. Я потер виски.

— Так… Значит, на тебя оформлять не будем.

— Почему? — удивилась мама.

— Потому что это ваше совместно нажитое имущество. Он телек из дома вынес. Где гарантия, что дачу не попытается отжать?

— Рома так не сделает. Со мной ведь его дети!

— Нельзя рисковать дедовыми деньгами, — отрезал я. — Делаем так. Я еду к нотариусу, узнаю, что сделать, чтобы оформить дом на меня. Ты идешь к продавцу и обсуждаешь детали.

Мама закрыла лицо руками.

— Если ничего сделать нельзя — оформлять будем на бабушку, так надежнее.

— Неужели нельзя…

— Нельзя! — отрезал я. — Знаешь, где дача Горгоцких? Там такая еврейская бабушка и толстый мальчик.

— Знаю…

— Иди туда, тебя там ждут. А мне пора разруливать ситуацию, я подъеду позже.

Прихватив пачку кофе, которая может расположить нотариуса ко мне, выбежал из квартиры, на пороге столкнувшись с Борисом.

— Когда результаты конкурса? — спросил я.

— В среду, — ответил он, и я понесся дальше.

Сперва — на базу за мопедом. Потом — в центр, где точно водились нотариусы. Черт, должен же был предусмотреть такой сюжетный поворот! Вполне в мамином стиле начать дело, а потом спустить на тормозах. Вот так выпустишь что-то из поля зрения — и все наперекосяк!

Необходимость решить вопрос в кратчайшие сроки придавала ускорение покруче всякого погонщика. С одной стороны — срочно надо, потому мама — оптимальный вариант, с другой — я не имел права рисковать, от отца можно ожидать чего угодно. Вдруг он решит, что мы слишком кучеряво живем, и решит поживиться? Меня подстегивал даже не страх потерять пятьсот долларов, я еще заработаю, а нежелание содержать семью взрослого родителя, в том числе Лику Лялину. Тут я Наташку понимал, и во мне играла ревность.

В голове была круговерть из нотариусов, валютчиков, адвокатов, и где-то на заднем плане маячил Каналья с афганцами, у которых мог быть свой адвокат. Но больше всего напрягала неопределенность. Потому я выжимал из мопеда максимум. Спасибо хоть дорога просохла, не хватало предстать перед нотариусом, серьезным человеком, мокрым и заляпанным грязью.

Подъехав ко входу рынка, где работал валютчик, я спешился и побежал, лавируя между прохожими. Завидел старого знакомого — какого-то хмурого, аж черного, поднялся к нему, волоча мопед по ступеням. Клиентов у него не было, он заметил меня и сказал:

— Не держи яйца в одной корзине, пацан.

Я опешил. Это такой способ приветствия? Пароль? Пока соображал, он объяснил:

— Ладно, говори, чего тебе.

— Просто вопрос, — виновато пожал плечами я. — Не знаете случайно толкового нотариуса и адвоката, но не за все деньги мира?

— Знаю, — кивнул валютчик, достал из барсетки визитку, — вот. Константин Зубарев. Скажи, что от меня. Чтобы наверняка, я тебе сопроводительную записку напишу.

Подозвав напарницу, он приложил лист бумаги к ее спине и принялся писать, говоря:

— Ты — мой родственник, небогатый. Я прошу отнестись с понимание. Кстати, а с каким вопросом ты к нему?

— Мать на работе запугивают. Она медсестра.

Запрокинув голову, он засмеялся.

— Во проблемы у людей!

— Я заплачу. Вдруг возьмется?

— Если делать нечего, может, и возьмется, — пожал плечами валютчик, протянул мне сложенный вдвое лист. — Нотариус вот. — В моей руке оказалась еще одна визитка с именем «Кушнир А. Е.». — Письмо сперва одному покажи, потом второму, оно для обоих сгодится. И еще. В городе работает банда гастролеров-домушников. Квартиру мою обчистили, деньги в сейфе, вскрыть его не смогли, а антиквариат и медали вынесли. Так что не держи все в одном месте.

— Дебилы. Что они с ними делать будут? — удивился я.

Валютчик пожал плечами.

— Пока затаятся, потом поедут к себе в город, попытаются загнать. Страна у нас большая, не факт, что найдем. Разве что если на горячем возьмем. Так что имей в виду.

— Спасибо за предупреждение, — проговорил я, посмотрел на визитку нотариуса, он работал совсем рядом, в пяти минутах ходьбы. — Буду должен.

— Свои люди, сочтемся, — улыбнулся он и занялся бабулей, принесшей на продажу золотую цепь.

В очередной раз я поблагодарил судьбу за это знакомство. С его письмом юристы должны быть лояльнее. Теперь остался вопрос, воспримет ли меня нотариус всерьез. Я представил себя на его месте: сидишь ты, такой солидный, косишь понемногу капусту, а тут приходит сопляк и предлагает заработать, с собой зовет. И еще проблема в том, что я не умею давать взятки. Взрослый я тоже не умел. А потому меня потряхивало от предвкушения.

И ясно, что взятка — плохо, но сейчас без нее никак. Ладно, сориентируюсь на месте.

Каково же было мое удивление, когда оказалось, что валютчик направил меня к государственному нотариусу в паспортном столе! Очередь из бабулек и замызганных женщин тянулась аж на улицу. Ну а что я хотел? Память взрослого, как все хорошо в будущем, где есть МФЦ и электронная запись (киберпанк, не иначе!) наложилась на мой реальный опыт. И правда, откуда в девяностые взяться куче частных нотариусов? Не пришло еще то время.

Обмирая, я вошел в коридор. Дверь в бюрократический ад охраняла огромная и страшная бабка-цербер с бородавкой на носу — растопырилась в проходе и отчитывала трясущегося дедка:

— Знаем мы ваше «только спросить». Вместе со мной пойдешь. А то войдешь и останешься, а я тут, между прочим, с утра! — Она потрясла перед его лицом листком со списком.

В этот момент дверь резко распахнулась — бабка-цербер получила дверью по затылку и отлетела в сторону. Из кабинета вылетел всклокоченный мужичок в дедовском костюме, отшвырнул бабку, вернулся назад и проорал:

— Я вам так этого не оставлю! Это беспредел!

Снова вылетев в коридор, он принялся возмущаться беспределом, а я понял, что другого шанса не будет, глянул на распахнутую дверь… Но ноги будто приросли к полу. Давай же!

Обливаясь холодным потом, я переступил порог. От волнения перед глазами все плыло, сосредоточиться было невозможно.

Я взрослый и сильный. Я многое повидал. Меня ничем не удивить и не испугать!

За обшарпанным столом сидела тощая блондинка лет сорока пяти, в очках, с тонким ртом, искривленным вечным недовольством. Вскинула брови, увидев меня, и спросила:

— Мальчик, ты заблудился?

— Здравствуйте, — как можно более дерзко проговорил я, отчитав себя за то, что не удосужился прочесть ее имя на табличке. — Как же сложно вам с ними приходится!

Брови женщины взлетели еще выше.

Вот, сейчас, давай!

Непослушными руками я вытащил из рюкзака пачку кофе, поставил на стол и сразу перешел к делу:

— Мне нужна помощь. Мне и родителям.

Дверь распахнулась, сунулась бабка-цербер, но нотариус вскинула руку и сказала:

— Я вас позову.

Посмотрела на меня, на кофе, еще раз на меня, и уголки ее рта приподнялись, она положила пачку в сумку и откинулась на спинку стула.

— Почему тут ты, а не родители?

— Вопрос — у меня, а помощь нужна им.

— Слушаю.

— Мне четырнадцать лет, — сказал я. — Мать с отцом не живут вместе, но развод не оформили. Соседка продает дачу, она нравится моему деду, но он не может приехать. На мать оформлять нельзя — отец при разводе может отсудить. Можно ли оформить ее на меня?

— Хм, какой юридически грамотный мальчик! — Она блеснула глазами из-под очков. — Можно. Есть один способ.

— Спасибо! И еще проблема: сделку нужно оформить в ближайшее время.

Вот теперь она улыбнулась.

— Чую, у тебя большое будущее. Но, увы, никак не получится. Ты видел очередь? Они с утра тут торчат.

Осмелев, я вытащил три тысячные купюры.

— А можно ли оформить выезд после работы?

Не сводя глаз с денег, она покачала головой. Я прибавил еще три тысячные.

— Я понимаю, вы устали, много работы, но ведь в этом не будет ничего криминального, вы просто нас выручите. Сколько это будет стоить?

Неужели облом? И что дальше? Бить челом и молить о помощи? Увеличить сумму?

— Рабочий день заканчивается в восемнадцать ноль-ноль, — сказала она. — Такая услуга стоит пятнадцать тысяч. Поскольку машины у меня нет, доставка к месту на такси с тебя, и обратно тоже.

Я оставил две тысячи, остальное забрал.

— Это аванс. Оплата — после оформления сделки. Что нужно от нас?

— Паспорт матери, твое свидетельство о рождении, паспорт продавца. Расписку о получении денежных средств оформим на месте. Жду в шесть вечера, и не дольше пяти минут.

— Спасибо! Я не опоздаю. До встречи!

Только выйдя из кабинета, я сообразил, что от волнения забыл дать нотариусу сопроводительное письмо. Выходит, я провернул все собственными силами.

Зубарев принимал в соседнем здании, в кабинете с железной дверью с кованной ручкой. Возле неказистой двухэтажной сталинки был припаркован «БМВ», и почему-то сне казалось, что автомобиль — его. Адвокат — это очень серьезно, недаром юридический факультет — один из самых дорогих, Райко туда намылился.

К нему в кабинет я зашел, вдохновленный удачей и уверенный, что все получится. Его звали Константином Геннадиевичем — как нашего дрэка, только наоборот. Это был безэмоциональный мужчина лет сорока пяти, с рыхлым лицом, в строгом сером костюме. Терпеливо выслушав мою историю, он вернул мне сопроводительное письмо и сказал, что ничем не может помочь.

Даже за десять тысяч.

Даже за двадцать.

Потому что он такими делами не занимается. И посоветовать тоже никого не может.

Наверное, они просто не работали за такие деньги. Я мог бы прибавить пятерку, но не больше, и пока играл с Зубаревым в гляделки, в кабинет вбежал толстяк в малиновом пиджаке, с голдой — типичный браток из девяностых — разразился матерной тирадой, но заметил меня и смолк.

— Я ничем не смогу тебе помочь, — повторил Зубарев, поднимаясь и поглядывая на братка.

— Костян, все готово! — проворил он, и я вышел из кабинета разочарованным.

План «Б» — позвонить бабушке из городского аппарата, позвать Каналью и спросить, работает ли какой-нибудь адвокат с афганцами, который в силах помочь маме. Крутого, как Зубарев, не надо, такой за десять штук задницу от стула не оторвет. Нужны ребята попроще и понаглее. Может, липовые адвокаты с липовой печатью.

Помню, было нам лет по пятнадцать, и Илья где-то раздобыл печать, штамп которой можно было набрать вручную из прилагающихся букв. Мы сделали печать «Властелин Галактики», «Дарт Илларионович Вейдер» и развлекались, макая ее в чернила и делая печати везде, куда дотянемся.

Много позже я узнал, что многие фирмы не были оформлены, а печати, приводящие в трепет обывателей, липовые директора делали на коленке таким вот образом, как и многие удостоверения.

К счастью, бабушка взяла трубку, а через десять минут я разговаривал с Канальей, правда, пришлось набрать ее второй раз.

— Говори, что за срочность, — сходу начал Каналья.

Я рассказал, особо не рассчитывая на его участие, но он неожиданно проникся маминой бедой и возмутился:

— Вот уроды! Аж кулаки чешутся. Как же злость берет, что на таких нет управы. — Он помолчал немного и добавил: — Знакомые есть, но, ты же понимаешь, это не бесплатно.

— Двадцатку готов отстегнуть, — расщедрился я. — Но лучше, конечно, меньше. Самого бесит ситуация. Третий год это наблюдаю: главврач жирует, отнимая последнее у тех, кто и так еле сводит концы с концами. Набрала мертвых душ и стрижет капусту. А теперь такое вот.

— Как вообще Олю можно обидеть? — проговорил Каналья. — Она такая хрупкая!

— Поможешь? — спросил я, забыв, что правильнее обращаться к нему на вы.

— Постараюсь. Позвони вечером, хорошо?

— Если около десяти, нормально?

— Думаю, да. Эльза Марковна спать ложится после одиннадцати.

— Тогда до созвона! — Я повесил трубку.

Как раз сделку проведем, потом посмотрю, что там на базе. Вечером должны прийти Лихолетова и Подберезная. Не нравится мне эта затея, было ощущение, что они принесут раскол в нашу дружную компанию. Случайные люди нам совершенно ни к чему. Но если бы я встал в позу и принял сторону Гаечки, это могло бы поставить точку на нашей с Ильей дружбе. Влюбленный человек — невменяем. Я из прошлой жизни помню, как он молча страдал, когда Инна бросила школу и укатила с тем новым русским.

Друзья! Предстоят сутки в пути, а значит, я офф. Продолжения с пятого на шестое июня не будет. Оно будет сегодня утром)

Глава 6

Яблоко раздора

Белая «Волга» увезла нотариуса, подведя черту под квестом «купить дачу за два дня». Мама отправилась домой, а я остался ждать Тимофея, он разговаривал с бабушкой, которой, оказывается, тоже было жаль продавать свою летнюю резиденцию.

Итак, на покупку я потратил пятьсот двадцать пять долларов, учитывая услуги нотариуса, подарок ей и такси. В две тысячи двадцатом один участок будет стоить двадцать тысяч долларов, если не тридцать. Выгодное вложение? Еще бы!

Больше всего было обидно, что некому меня поздравить с приобретением первой недвижимости! Вот скажи кому: «Первую свою недвижимость я купил на собственные деньги в четырнадцать лет» — не поверят же! Меня распирало от гордости, но делиться достижением было нельзя: это дед купил, а я че? Так, мимо проходил.

А похвастаешься кому — вдруг кому сболтнет нечаянно, как Кабанов — Подберезной, и наведаются в наш дом бомбилы. Разве что Илье скажу, он умеет держать язык за зубами.

Сделав дело, мы с Тимофеем направились на базу, я — довольный, потому что все разрешилось именно сегодня, Тимофей — грустный, поскольку ему завтра уезжать. Шли мы пешком, и Карпа я катил — не оставлять же Тима одного в такой момент.

Его бабка осталась на даче собирать вещи, которые жалко оставлять.

— Наташа не придет? Даже играть на приставке не придет? — уточнил Тим.

— Нет. Мы для нее — сопляки.

Кстати, о Наташе. Ясное дело, после скандала ночевать дома она не будет. Но поговорить с ней надо, потому что любовь любовью, а школу бросать нельзя. Найти ее можно только в одном месте — в театре. Если, конечно, она и его не бросила, и ее приглашение на премьеру еще в силе.

— Но будут две одноклассницы. Симпатичные. У одной грудь — во, — попытался я соблазнить Тима прелестями Лихолетовой.

Приятель кисло ухмыльнулся и кивнул.

— Прокатиться хочешь? — спросил я, погладив седушку Карпа.

— Я не умею, — промямлил Тим.

Если он серьезно запал на Наташку, представляю, какое он сейчас испытывал разочарование. Может, если бы не она, парень не помчался бы в такую даль совершать подвиг.

— Да там нечего уметь. Я научу.

— Не хочу, — отмахнулся он. — Тренировка будет?

— Я перенес ее на завтра. Но, наверное, придется снова переносить на воскресенье — не успею, в субботу очень много дел.

— А-а-а… И провожать меня не придешь, значит?

Хотелось пообещать, что приду, это для него было важно, но зачем врать?

— Наши обязательно придут, — уверил его я. — Я хорошо, если часов в десять домой попаду.

— А что ты будешь делать?

— Да так…

Мы спустились в подвал, где эхом отдавались характерные звуки игры — пиу, пиу — доносились возгласы наших, причитание Инны.

— Гаси его! — Памфилов.

— Прыгай! — Илья. — Сверху, ну!

Судя по звуку, у того, кто играл, получилось.

Мы прошли коридор, и я увидел, что Подберезная расположилась на диване и гоняет Марио. Причем дошла в игре туда, куда мы еще не добирались. Гаечка и Алиса сидели на матах, играли с Яном в дурака. Борис дулся на всех, а парни расположились вокруг Инны и заглядывали ей в рот. Даже Рам забыл о своей любви к Алисе. Мелким же, Борису с Яном, было этого не понять.

Лихолетова сидела рядом с Кабановым и то плечом его коснется, то грудью, то захохочет, как базарная бабка. Та самая страшная толстая подружка. Сама по себе она была так себе, колхозновата, но на фоне подруги и вовсе превращалась в дурнушку. Но ей казалось, что с Инной и ей перепадает немного мужского внимания.

Увидев меня, Борис вскочил и проворчал:

— Мы все сыграли по пятнадцать минут, а она уже час рубится!

Гаечка посмотрела на меня с надеждой, но ничего не сказала. Я подошел к дивану.

— Привет, народ!

Отвлекшись, Инна напорола Марио на черепаху, убив его, вскрикнула и заискивающе улыбнулась.

— Можно мне еще разок? Ну пожалуйста!

Вот как у нее так получается, что манипулирует — она, а виноватым себя чувствую я?

— У нас уговор: очередь, и каждому отведено по пятнадцать минут. Я тоже хочу поиграть. И Тимофей. Ему вообще завтра уезжать, а приставки у него нет.

— Ну пожалуйста! Илья? — Она перевела томный взгляд на Илью, взяла его за руку.

Я замер. Илья тоже, наши взгляды встретились.

— Ты играла дольше всех, — нашел в себе силы Илья. — Сейчас только начало восьмого, успеешь на второй круг… Я тебе свою очередь уступлю.

— И я! — вызвался Памфилов.

Я не сдержал издевки:

— А как же любовь к сам знаешь кому?

— Какая любовь? — не растерялся он, косясь на Инну, надувшую губки.

Хотелось подозвать Бориса с Яном и уступить свою очередь им, но это могло породить конфликт. Пришлось играть пятнадцать минут, хоть удовольствия я от этого не испытывал. Потом очередь перешла Гаечке. Она молча уселась, подвинула Инну бедром.

Испытание огнем, водой, медными трубами и самое сложное — женщинами. От себя-взрослого я унаследовал одно простое правило: спать с женщинами своих приятелей — хуже, чем воровать у своих. Ну и вставать между влюбленными, даже если одна сторона использует другую — проигрышная позиция, как ни повернется, останешься виноватым.

Потому правильнее подождать и провести голосование. Очень надеюсь, что большинство проголосует за то, чтобы Инну с Раисой не брать в клуб. Против Лихолетовой я ничего не имел, но Инна была человеком, созданным для другого, скорее она развалит нашу команду, чем получится сделать из нее нормальную девчонку, уж больно ее методы скользкие. Понятное дело, на тренировках она будет сачковать, ей бы на стрип-пластику или танцы.

Я расфокусировал зрение, чтобы подтвердить свои догадки и найти в ней гниль, но нет, она была обычным человеком, просто — человеком другого круга, из тех, что для красоты, а не для дела, как декоративные собачки.

После меня играть пошел Тим, я уселся с нашими девочками и мелкими играть в дурака, к нам примкнул Каюк. Парни же не отходили от Инны, которая таяла и млела, одному улыбнется, другому глазками стрельнет, третьего коснется. И так у нее это естественно получается, будто она не играет, а такова ее суть.

Обычно мы расходились в полдесятого. Сегодня за нами зашел Леонид Эдуардович и сказал, что пора бы и честь знать. Остановил взгляд на Инне, посмотрел на сына.

— Пора! — развел руками Илья.

— Инна, тебя проводить? — вскочил Памфилов.

— Да, темно уже, — сказал Кабанов. — А нам по пути.

— Спасибо, мальчики! — расплылась в улыбке Инна.

— Да мы ващет рядом, — возразила Лихолетова, но ее никто не послушал.

Вчетвером они направились к выходу.

— Хотите анекдот? — спросил Памфилов уже на ходу. — Слушайте! Прикольный! Значит, экзамен в вузе. Препод спрашивает: «Что сдаем?» Молчание. «Какой сегодня день?» Молчание…

— Во валит гад! — перебила его Лихолетова.

Компания начала подниматься по лестнице, и голоса стихли. Я услышал только вопрос Инны:

— Ух ты! А это чей мопед? Да⁈ Павла? Ух ты!

Клацнула дверь. Илья разочарованно уставился вслед ушедшим. Леонид Эдуардович принялся отключать приставку.

— Будем голосовать за Инну? — спросил я.

Илья кивнул. Гаечка воскликнула:

— Нет!

— Будем, — припечатал я. — Санек и Ден — полноправные члены нашего клуба, уверен, два их голоса «за». Остальные?

— За! — поднял руку Илья.

— Три голоса — за. Еще?

— Против! — подняла руку Гаечка и опустила большой палец вниз.

Так же сделала Алиса, подошла к Рамилю и требовательно на него уставилась, уперев руки в боки.

— Против, — без энтузиазма уронил он.

— Против! — воскликнул Борис. — Она наглая! Ведет себя, как хозяйка.

— Против, — поддержал его Ян.

Леонид Эдуардович не спешил уходить, с интересом за нами наблюдал. Юрка подумал-подумал и сказал:

— Воздержался.

— Воздержался, — вздохнул Тим. — Я не имею права что-то решать.

— И мы воздержались, — прогудел Чабанов.

О, сколько надежды было в обращенном на меня взгляде Ильи! Ссориться с ним я не собирался и радовался, что не мне пришлось решать судьбу Инны.

— Мой голос уже ничего не решит. Большинство против.

Гаечка с Алисой хлопнули друг друга по ладони. Как объяснить Илье, что Инна вносит в наши ряды раздор? Все равно не поймет, вон, как злобно смотрит на девчонок. Но против большинства не попрешь, потому он развел руками с таким несчастным видом, словно только что похоронил надежду.

Леонид Эдуардович нас поторопил:

— Ребята, был же уговор: до полдесятого!

— Можно мне позвонить? — попросил я его. — Срочно надо — бабушке.

Было поздно, но мы договаривались, что я позвоню в районе десяти, и Каналья должен быть на связи. Однако бабушка сбегала к нему и сказала, что он уехал. Я напомнил, что завтра в восемь приеду к ним, и мы отправимся продавать кофе.

На улице вместе с Тимом и Борисом я отправился домой. Простился с приятелем из Санска и обещал ему писать. В начале одиннадцатого мы с Борисом поднялись по лестнице и услышали голоса в своей квартире: мужской и женский.

Отец решил нас проведать? Но почему так поздно? Или мама все-таки решила ему нажаловаться на Наташку? Только этого не хватало!

Каково же было мое удивление, когда я увидел в кухне Каналью, поглощающего пончики.

— Здравствуйте, — растерянно пробормотал Борис и скользнул в спальню, я отвесил челюсть, и Алексей объяснил:

— Я нашел адвоката. Они с твоей мамой переговорили, все будет в порядке.

— Спасибо огромное, Алексей! — Мама поднялась, Каналья тоже.

К выходу они направились вдвоем, и про деньги для адвоката я спросить не успел. Завтра. Все завтра.

Глава 7

Цели и средства

Встав в шесть утра и приняв душ, я заварил себе кофе из разрезанной Андрюшей пачки и только сейчас осознал, что задача мне предстоит необычная: избавиться от неликвидного товара. Ясное дело, потенциальным новым клиентам его не предложишь, вся надежда на хозяев кафе и ресторанов, а они у нас в основном завтра, в курортном городке. Но кое-что можно попытаться сбыть и сегодня.

Ну и следовало расплатиться с Канальей за адвоката. Это я планировал сделать после торговли — не стоило доллары менять. Ну и вечером — переселение сирот и Лидии. Если она захочет, конечно. Как было бы здорово, если бы захотела!

К счастью, дождь прекратился еще вчера, и я доехал к бабушке чистым, не придется переодеваться в сменку, что лежала в рюкзаке. Всю дорогу думалось о том, во сколько обошелся Каналье адвокат: десять тысяч? Двадцать? Или, может, больше? Последнее вряд ли: Каналья с мозгами, он слышит, когда говорят, а я четко озвучил, что готов дать не больше двадцати.

Меня встретил Боцман, извещая бабушку о моем прибытии радостным лаем, а потом пёс положил передние лапы на перекладину забора, высунув голову на улицу. Чуть ниже меня эта машина убийства, когда вот так на задних лапах стоит.

На лай из летней кухни вышел Каналья с ящиком в руках. Я загнал мопед во двор, открыл перед ним калитку, и он поставил инжир возле припаркованной у гаража «Победы», объяснив:

— Вчера, вот, привезли из Армении, но смотри, — от убрал газету, открывая инжир. — Весь помятый!

— Да-а, до Москвы не доедет. — Я не удержался, взял примятый плод, огромный, с кулак размером, переспевший, чернильно-фиолетовый, и отгрыз кусок. — М-м-м, божественно! Давно заметил, что самые вкусные плоды — самые страшные: или мелкие и косые, или вот такие, деформированные от переспевания.

— Это да.

Каналья последовал моему примеру и тоже съел инжир, зажмурился от удовольствия.

— По двести рублей армянка продала, представляешь? Эльза Марковна хочет, пока мы колесим по центру, встать на рынке и хотя бы по четыреста продать, там-то инжир не растет. Да и этот, наверное, последний… Прощальный, так сказать…

— Алексей, — перебил я его, — сколько я должен за адвоката?

— Нисколько, отмахнулся Каналья.

— Нет уж, скажи! Не надо геройствовать! Проблемы — у меня в семье, они не твои, тебе протез гораздо необходимее, чем маме — работать на своей дурацкой работе. — Я пропел: — Нищие молятся, молятся на то, что их нищета гарантирована.

Каналья прищурился, посмотрел с неодобрением.

— Каждый сверчок должен знать свой шесток, слышал? Что будет, если все врачи и учителя на рынок пойдут? Она святое дело делает!

Как бы ему объяснить, что ковырять бумажки — вряд ли святое дело, вот на «скорой» работать или в реанимации жизни спасать… Но не хочет ведь! Потому что там тяжело. Я уже рот открыл, чтобы это сказать, но тут же его захлопнул, пораженный догадкой. Вспомнилось, каким тоном Каналья сказал, что мама хрупкая, потом все бросил и помчался спасать принцессу… Марио, блин! Он ведь на нее запал, а тут вдруг представилась возможность помочь!

— Что касается адвоката, считай, что у нас с ним взаимозачет. Я починю его машину, он поможет мне. Такой вариант тебя устроит?

— А что за адвокат?

— Вряд ли его имя тебе что-то скажет. Зубарев…

— Константин Геннадиевич, — улыбнулся я. — Как тесен мир! Вот ведь, а меня он вежливо послал.

— Потому что ты не разбираешься в иномарках.

— Лёша! — прокричала бабушка из кухни. — Где вы там пропали? Еще два ящика!

— Иду! — отозвался Каналья, рванул к ней, вынес остальной товар и принялся раскладывать в багажнике.

Я вынес свой кофе, в одной сумке — нормальный, в другой — в поврежденных пачках, и определил на заднее сиденье. Бабушка закрыла кухню, отнесла ключ в дом, где спал Каюк, и, вернувшись к нам, отчиталась:

— Жалко стало Мариам, она ж не продаст такой инжир нашим дуракам. Им красивый подавай, недозревший. Так что двадцать килограммов того инжира, что не погниет по пути в Москву, отправим деду, и вот, пятнадцать попробую сама продать, чтобы день не пропадал.

— Отличный план! — поддержал ее я. — Три тысячи на дороге не валяются.

— Как хорошо, что у меня есть Юра! Если б не помогал со скотиной, не справилась бы.

Пока Каналья расставлял ящики в багажнике, укладывал раскладной столик, бабушка закурила папиросу и продолжила:

— Кстати, Андрюшка через мать передал тридцать тысяч. Ну, компенсация.

— Не ожидал! — удивился я. — Но здорово. Я испорченный кофе тоже попытаюсь продать, и даже получится плюс. А эти деньги пусть на мопед Юрке будут. Да, дядь Леша?

— Ага, — отозвался он. — Вот как раз заедем за запчастями.

Закончив, Каналья уселся за руль, и мы тронулись.

Юрка этот мопед заслужил, уж очень парень старается, ни одной «пары» еще не получил, из-за уроков не встает, хвостом ходит за Ильей, чтобы тот восполнил его пробелы в математике.

По гуманитарным предметам, где база не так важна, у него так вообще одни «пятерки».

Что касается Канальи… С одной стороны, хорошо, если он станет моим отчимом, мы как развернемся! К тому же под правильным влиянием мама выправится, с другой… себе бы я такую подругу не пожелал, хоть она и моя мать.

Нужно понаблюдать, есть ли отклик с ее стороны. Должен быть: на Каналью женщины виснут гроздьями, и протез их не смущает. Кстати, о протезе: нужно ускорить его покупку.

На выезде из города нас остановили гаишники, минут десять компостировали мозги, и аптечку им подавай. Есть? Ой, беда какая! И даже лекарства не просрочены. И огнетушитель есть? Вообще печаль! И хозяйка вот она. Придолбались, что так нельзя, хозяйка должна быть за рулем, но Каналья достал из-под сиденья новенькую книжку с правилами, ткнул сержанта туда носом, что можно, еще и наехал. Отстали.

Я не сдержался и сказал, когда мы уже тронулись:

— Представьте, что через тридцать лет гайцы будут останавливать только для проверки документов и если что-то действительно нарушено. Верите в такое?

Каналья рассмеялся и мотнул головой.

— Ни в жизнь не поверю.

— Ха! — только и сказала бабушка. — Даже если и так, я все равно не доживу.

А я задумался о том, что к хорошему привыкаешь быстро, и люди все равно будут роптать, будто в девяностые не жили. Будущее прекрасно! МФЦ так вообще гениальнейшее изобретение человечества, когда не надо простаивать в очередях часами. Пришел, взял талончик, подождал десять минут — и вуаля!

Хорошее светлое будущее! Не такое идиллическое, как в «Гостье из будущего», но с тем, что сейчас, не сравнить. Никакой рекламы алкоголя по телеку, гопником быть стыдно — места, а не будущее. Безумно захотелось поделиться памятью меня-взрослого, описать все, что видел, но иначе как фантастический роман это не воспримут. А если в основу сюжета поместить человека, которому это все не нравится, и он мечтает о девяностых, на митинги ходит, бьет в кастрюли, как в барабан — и вовсе не поверят, скажут, неинтересно читать про психа.

Мобильные телефоны чего стоят, которые и звонят, и фотографируют, и видео снимают. Почта и все-все-все вплоть до документов — там, в телефоне. Им и расплачиваться можно. Приложил его к специальному аппарату — заплатил. А входить в него можно будет по отпечатку пальца.

И такое прекрасное будущее оборвется. Нельзя этого допустить!

Когда добрались в центр, первым делом Каналья привез бабушку на рынок, выгрузил инжир, и дальше по точкам поехали мы вдвоем.

— А если остановят? — спросил я Каналью.

— Я буду очень осторожен.

— Ну блин, зачем рисковать? — возмутился я. — Лишние деньги есть? Паркуйся здесь, а дальше — ножками и на автобусах.

— Твоя правда.

Он остановился под огромным тополем, вытащил сумки с кофе и крикнул:

— Вон трамвай! Побежали!

Людей внутри было немного, в основном женщины. Молодая толстушка, сидящая у двери, увидев Каналью, аж живот втянула и выпятила грудь, придвинулась к поручню, показывая, что возле нее есть место. Каналья уселся, не замечая ее. Сумки поставил между ног. Дама втянула воздух и спросила:

— Молодой человек, это у вас так кофе пахнет?

— Да, — улыбнулся он, открыл сумку, — вот, бракованная партия крутого кофе. Пачки продырявились. Так по пятнадцать продаем, а брак по себестоимости, по десять тысяч.

Услышав сумму, старушка, сидящая рядом, перекрестилась и посмотрела на сумки так, словно там дверь в ад. Каналья продолжал, доставая пачку:

— Бразильский, но фасуют наши. Вижу ценителя. Вот, попробуйте.

— Я по аромату поняла, что кофе отменный. Но у меня нет столько денег. Может, вы, — она сглотнула слюну так, словно ее мучила жажда, — оставите номер телефона? Я позвоню, закажу… Меня Еленой зовут.

— Да уже сегодня все продадим, — улыбнулся Каналья. — Больше такого кофе ни у кого нет. Югославы у нас берут! — использовал он мой рассказ про клиентов-иностранцев.

На лице толстушки обозначилось разочарование.

— Зато у нас есть деньги! — воскликнула девушка лет двадцати пяти, сидевшая с подругой.

Скинувшись, они купили пачку. Еще одну забрал мужчина в пиджаке, стареньком, но еще бодром.

И толстуха, и девушки-подруги буквально пожирали Каналью взглядами. Вспомнилась грудастая продавщица с обручальным кольцом, и я посмотрел на Алексея другими глазами. До этого момента я воспринимал его как чудаковатого бывшего алкоголика, всклокоченностью напоминавшего домовенка Кузю, теперь же понял: тот Каналья ушел навсегда, его место занял этот мужчина средних лет, гладко выбритый, с правильными чертами лица и удлиненными вьющимися волосами, уложенными гелем; в белоснежной рубашке и брюках со стрелками. В начищенных до блеска туфлях.

В сравнении с одутловатыми красномордыми ровесниками, Каналья так прям красавец!

Через две остановки мы вышли, Каналья протянул мне деньги, я вернул ему три тысячи, объяснив свою щедрость:

— Ты заработал! Кстати, видел, как на тебя тетки таращатся, слюни до пола пускают?

Он мотнул головой.

— На меня? Ты шутишь?

— А ты слепой? — воскликнул я. — Обрати внимание.

И он обратил, очень удивившись и воспрянув духом. И мы продали почти весь брак в основном теткам, Алексей заработал двенадцать тысяч. Потом мы пробежались по точкам, еще двадцать пачек продали, уже не брака.

К бабушке вернулись в полвторого. Она стояла, ссутулившись, с несчастным видом. Люди проходили мимо и даже не смотрели на ее товар, а она раздраженно бурчала им вослед:

— Спелый инжир. Инжир! — Но тон у нее был как у гопника, типа, ты с какого района, а ну иди сюда, готовь бабло!

— Стой, — скомандовал я, окончательно переходя на ты со своим вероятным отчимом. — У бабушки дела плохи, надо ей помочь.

— Как?

— Стой тут и смотри, а потом, когда я начну типа покупать, делай, как я, делай, как я, — пропел я последние слова.

— Кажется, понял, — ухмыльнулся он.

Я подошел к бабушкиному прилавку и воскликнул, будто мы незнакомы:

— Ух ты, спелый инжир! — Я повернулся к Каналье, сделал приглашающий жест. — Па, иди сюда! Это же он! Мы его так долго искали. — Обратился к бабушке: — Дорого, наверное…

— Четыреста, — буркнула она, подыгрывая мне.

— Что? Па, четыреста — почти даром, дешевле грибов! Можно попробовать?

Не дожидаясь разрешения, я разломил плод, половину съел, вторую отдал Каналье.

— Обалдеть вкуснотища! Сколько берем?

— Два килограмма, — ответил Каналья и полез в барсетку за деньгами.

Краем глаза я наблюдал, как вокруг нас скапливаются люди.

Бабушка сообразила, что дело пошло, четвертовала самый мятый и протянула заинтересовавшейся женщине.

— Попробуйте! Он не порченый, просто переспел.

Дело пошло, образовалась очередь из трех человек, мы отошли в сторону и затаились, а когда покупатели разошлись, сделали второй заход. Три захода — и товар закончился, причем теперь бабушка продавала его не по четыреста, а по пятьсот рублей. Закончив, довольная, она отправилась в машину, приговаривая:

— Ну ты, Павел, и жук!

Каналья посмотрел на меня с гордостью, словно я и правда был его сыном.

* * *

К бабушке мы приехали в начале пятого, все довольные заработком. По пути Алексей купил колеса и мотор для мопеда, так что и встречающий нас Юрка просиял. Теперь точно из-за книг не вылезет. Я забрал свой мопед и покатил его со двора. Каналья шел вместе со мной, вид у него был сосредоточенный, словно он в уме решал сложную задачку. Неужели хочет что-то спросить про маму?

— Павел, — проговорил он напряженным голосом — я остановился.

— У меня появилась идея, — продолжил он. — Твой дед… Он мог бы поискать в Москве определенные детали иномарок? За деньги, конечно. Здесь иномарки никто ремонтировать не берется, и с запчастями просто беда. А так я взялся бы, а ему, ну, процентов сорок от стоимости детали пусть будет. Нормально же?

— Крутая идея! — поддержал его я. — Поговорю с ним вечером.

А все-таки как было бы круто, если бы Каналья стал моим отчимом! Мы с полуслова друг друга понимаем! О том, какие дела можно наворотить вместе, я думал всю дорогу на рынок. Появление под одной крышей со мной человека, которому можно полностью доверять, решит проблему моего несовершеннолетия.

Теперь мне предстояло переселить сирот на освободившуюся дачу Тимофея. У Лидии жилье было, но почему-то казалось, что она с удовольствием переедет из своей общаги в отдельный дом и возьмет шефство над детьми. Может, даже опекунство оформит, тогда они смогут учиться в школе.

Или я придумал то, чего нет? Одно дело подкармливать бездомных кошек, другое — взять их себе в дом. Это сумасшедшая ответственность! Вот сейчас и проверим.

Сперва я обменял деньги у валютчика, спросив:

— Как дела? Не поймали домушников?

Павел покачал головой.

— А ты решил вопросы с юристами?

— Частично. Спасибо вам.

Доллары я отдал на хранение бабушке: у нее все время дома кто-то есть, двор охраняет серьезный сторожевой пес, и соседи бдят. У нас же квартира пустует всю первую половину дня, для опытных воров не составит труда выявить и распотрошить схрон. Надо надежно перепрятать то немногое, что осталось.

Бузю я нашел моющим машины, работал он в паре с пареньком постарше. Я предупредил его, что мы переселяемся, и он обещал прибежать к приютившей их женщине, как только закончит.

Ей я в благодарность взял кофе из порезанной Андрюшей пачки, пересыпав его в маленький пакет. Тут же на рынке купил домашнюю курицу, яйца и молоко, сливочное и подсолнечное масло, хлеб. Еще — крупы и сахар. Вряд ли Аллочка позволила Лидии вынести продукты, купленные мной до этого.

Нагрузившись, я поехал к толстушке, мысленно молясь, чтобы Лидия оказалась на месте. В горку по бездорожью я ехать не рискнул и катил мопед, используя его как ишака. Нагрузился я знатно, потому еле полз, и меня догнал Бузя, помог толкать Карпа.

— Лидия уже приехала? — спросил я.

— Не. Утром не было. А вчера, кароч, была. Тебя ждала.

— Ну, вот он я. Дом готов, осталось только переехать.

Если Лидии нет, удастся ли объяснить Бузе, как ехать? Или придется проводить их в автобус и встречать на остановке в Николаевке?

Выйдя на ровное, я зашлепал по грунтовке, наблюдая, как кеды превращаются в два куска грязи.

— Мы боялись, что ты не придешь, — признался Бузя и улыбнулся.

Впереди обозначилась цель: забор бабушки-толстушки. Но я насторожился, потому что оттуда доносились женские голоса. Что такое? Вскрикнула Светка, Аллочка — у нее запоминающийся голос — разразилась гневной тирадой. Ей ответила… Лидия!

Да! Она на месте! Все получилось! Сердце сорвалось в галоп, я ускорил шаг. Аллочка вылетела, как ошпаренная, едва не сорвав калитку с петель.

— Это ты бессовестная хамка! — донеслось ей вслед, теперь кричала хозяйка дома.

— Выродки, да чтобы вы передохли, твари! — прошипела наследница мне и всплеснула руками, увидев деда Ивана, которого совершенно сразила деменция, и он вышел на дорогу с голой задницей, со спущенными волочащимися по грязиштанами.

Бузя сглотнул и приобрел вид провинившегося щенка. Я сообразил, что весь сыр-бор из-за какой-то их проделки. Вероятно, сироты решили отомстить злобной ведьме и преуспели.

— Что вы сделали? — спросил я. — Лучше сразу расскажи. Обещаю не бить.

— Полигон, — ответил он виновато. — Ночью, когда все спали, мы вылезли на улицу, кароч, завалились на мусорку, она вон там, в лесу. И закидали огород этой мымры.

Я подавил смешок.

— Кто придумал?

— Баба Оля говорила, что так сделала бы, нам понравилось. Мы сделали.

Видя, что я с трудом сдерживаю смех, он осмелел и предложил:

— Хошь, покажу?

Я оставил мопед, шагнул к гостеприимному дому бабушки Марфы, глянул в щель между досок забора. Чего там только не было: остов детского велосипеда, кукла без глаз, консервные банки, ржавые ведра, гнилые доски — все это ровным слоем покрывало траву. Отчего-то стало печально. Со смертью бабушки и дом будто бы умер. Захотелось, чтобы там было чисто — в память о хорошем добром человеке.

— Когда мымра уедет, это все надо убрать, — сказал я.

Глава 8

Бунт на корабле

Подробно объяснив Лидии, куда ехать, я оседлал мопед и рванул сперва домой, чтобы забрать ключ от дачи. Косясь на клубящиеся над горами тучи, я молился, чтобы дождь подождал до темноты, потому что дорога на дачу по большей части грунтовая, она раскиснет, и радость от обретения жилья будет подмочена и заляпана грязью.

Дома были мама и Борис, который в кои то веки не рисовал, а смотрел по телеку какой-то фильм с Джеки Чаном, где толпа китайцев выстраивалась напротив другой толпы китайцев. Увидев меня, он вскочил, принял странную стойку и воскликнул, меся воздух кулаками:

— Пашка! Ты успел! Значит, тренировка сегодня будет?

— Будете Марио гонять все это время. А завтра я погоняю вас.

— Павлик, ты голодный? — выглянула из кухни мама, на удивление спокойная и довольная. — Есть жаркое, отец утку…

В телеке началась драка на автостоянке или что это. «Хей», «хуо-о-о», «йуо-о-о»! Бац-бац-бац!

Желудок взревел, перекрывая вопли уничтожаемых Чаном врагов. Я глянул на часы: раньше, чем через полчаса, Лидия вряд ли доберется до нужной остановки.

— Да, голодный, как волк, — я переместился в кухню, закрыл дверь и уселся за стол.

Мама поставила мне тарелку с ужином и расположилась напротив, подперев голову руками. Я налег на жаркое, приговаривая:

— Обалденно! Что там отец, не поймали тех, кто в него стрелял?

Мама пожала плечами и погрустнела.

— Если бы поймали, наверное, сказал бы. Он даже порог не переступил, сунул мне эту утку и убежал.

Немного помолчав, она спросила:

— Алексей же был с вами?

Я сделал стойку: неужели коннект?

— Ну да, он типа наш водитель.

— А он машину водит? — удивилась она.

— Ну, он военный механик, вообще-то.

— Никогда бы не подумала, алкаш ведь запойный.

— А сейчас?

— Что?

— Ма, как он тебе сейчас? Он давно завязал. Видела бы ты, как к нему девки липнут! Так что ты хотела спросить?

Предоставив ей слово, я энергично заработал ложкой, потому что времени разглагольствовать не было, через двадцать минут должен прийти автобус, на котором едут Лидия и дети.

— Адвокат… Он такой серьезный, грозный, у него золотая печатка огромная. Солидный, в общем, мужчина. Его услуги, наверное, стоят столько, что мне за жизнь не расплатиться!

— Это партнер Алексея по бизнесу, — попытался я набить цену Каналье и поставил галочку напротив пункта «позвонить деду насчет запчастей».

Глаза мамы полезли на лоб.

— Партнер? Бизнесу?

— Алексей занимается запчастями иномарок и ремонтом, — немного забежал вперед я. — У Зубарева как раз иномарка, а они тоже ломаются.

— Ничего себе.

Да-да, присмотрись к перспективному кавалеру!

— Адвокат завтра должен прийти к Жунько, — отчиталась мама, приложила руки к вспыхнувшим щекам. — Вместе со мной. Ужас!

— Хватить Жо бояться, — подбодрил ее я. — Сколько можно ей пить вашу кровь? Теперь пусть она боится!

Вымазав тарелку кусочком хлеба, я встал и направился к себе, чтобы взять ключ из ящика письменного стола — единственного места в этом доме, которое было моим и только моим, но ключа на месте не оказалось. Я перебрал тетради, не нашел его и крикнул:

— Мама, где ключ от дачи?

— Я его спрятала, — сказала она как что-то само собой разумеющееся, — в надежном месте.

— Он мне нужен.

Она как будто меня не услышала. А может, и правда не услышала, потому что в телеке Джеки Чан истерил, обвиняя своего толстого брата во всех смертных грехах.

— Мне нужен ключ, — крикнул я, прикручивая кнопку громкости.

Борис вскочил с дивана и заорал:

— Да, блин, дайте посмотреть!!!

Я переместился в кухню.

— Зачем тебе ключ? — Мама уперла руки в боки, глаза ее сверкали гневом. — Кажется, поняла. Для Наташки, да? Ты на ее стороне?

Будто бы умываясь, я провел руками по лицу.

— Господи, нет! Дача чья? Номинально — моя. Деньги дал дед. С его позволения я поселю туда беженку из Душанбе с детьми, они остались без крова.

— Ты думаешь, я поверю? — не сдавалась она, старалась быть грозной, но на ее глаза наворачивались слезы.

Я протянул руку.

— Давай ключ и пошли со мной, посмотришь, что и как.

— Какие еще бездомные? А если они растащат ту дачу? Ты в своем уме? Дед тебя…

— Дед не против. Ключ! Мама, они сейчас приедут и, если я их не встречу, придут сюда, — соврал я, — трое маленьких детей. Ну тебе не стыдно?

Мама засомневалась, я продолжил напор, кивнув на мопед, который затащил в прихожую.

— Это для них еда. Если хочешь, помоги мне ее донести, и посмотришь, что никакой Наташки там нет. Я зайду в театр завтра после торговли, может, застану ее.

Вздохнув, мама выскользнула из кухни и вернулась с ключами, отдала мне связку.

— А что за бездомные? Откуда они взялись?

— Взялись, — ответил я уклончиво, — и бросить их на произвол судьбы никак нельзя. Идешь?

Мама мотнула головой, но помогла мне спустить мопед по лестнице, и я поехал на остановку. Автобус чуть опоздал, и пришлось ждать минут пятнадцать, меряя шагами асфальт. Наконец показалась его пучеглазая оранжевая морда. Он остановился, тяжело вздохнул, распахивая дверцы, и выпустил тетку Стрельцову и моих подопечных. Стрельцова не спешила уходить, наблюдала, как я помогаю Лидии спустить тяжелые сумки.

— Это что у вас? — спросил я. — Получилось забрать хоть что-то?

— Еды набрала, — сказала Лидия. — Все там осталось. И тушенку помнишь ты покупал? Я ее так и не начала, на черный день берегла. Чтоб Аллка подавилась той тушенкой!

Светка бросилась ко мне обниматься, Ванька тоже захотел, но остался стоять — мальчику такое не к лицу. Я пожал его руку, и он похвастался:

— Ты видел, какой мы мегере устроили полигон?

Я кивнул, шагнул к мопеду и обратился к Стрельцовой:

— Здрасьте, тетя Маша. Вы кого-то ждете?

Вместо приветствия она просто кивнула и отправилась восвояси, я поставил самую тяжелую сумку на мопед, и мы с Бузей его покатили. Лидии тяжело, она и так хромает — то ли последствия травмы, то ли с рождения ногу подволакивает. Только Светка была налегке, носилась туда-сюда, восклицая:

— А комнат там сколько?

— Две, — ответил я, — отдельная кухня, как у бабушки Марфы была. Как прошли похороны? Они ж должны быть сегодня?

— Ольга сказала, Алла всех прогнала и не дала попрощаться, — ответила Лидия. — Из морга бабушку повезли сразу на кладбище, даже от священника Алла отказалась.

— Потому что бесы из нее полезут от молитв, — проявил осведомленность Бузя. — Я давно еще, когда у церкви стоял, видел такое. Поп всех святой водой брызгал, одна тетка упала и давай валяться, рычать. Да возле меня, блин! Кароч, я как драпанут оттудова! Страшно. Вдруг в меня залезут.

— Кто? — насторожилась Света.

— Кто-кто… Бесы!

Солнце опустилось за гору, мы шли, окруженные лесом, шумела река, перекликались синицы — идиллия.

— А вода там есть? — с сомнением спросила Лидия. — Не придется ее ведрами из колодца таскать?

— Все есть. Только отопление не центральное, а печь…

— Ух ты! Печка! — обрадовалась Светка. — Давайте уже скорее! Печка! Хочу печку!

Дачный поселок нас встретил лаем собак. Светка сразу подбежала к Лидии и взяла ее за руку, и тут нам наперерез выбежал дед-сторож.

— Вы кто такие? — громко вопросил он.

Меня, сбросившего шесть килограммов за лето, старик не узнал.

— Павел Мартынов, — представился я. — А это Лидия. Они будут жить в доме Горгоцких, мы его купили.

— И зимой будут жить? — обрадовался дед.

— И зимой, — кивнул я.

— Ой, хорошо! Не переживайте, тут есть охрана! Я! И собачки у меня о-го-го!

— Спасибо, — вымученно улыбнулась Лидия.

Еще немного — и мы возле забора Тимохиной дачи. Моей дачи. Я подобрал ключ и открыл калитку. Новоселы вошли во двор.

С криком «Ух ты!» — Светка побежала в беседку, оплетенную хмелем. Лидия замерла, глядя то на летнюю кухню, то на домик. Мы с Бузей докатили мопед до порога и принялись разгружать под козырьком. Ваня рванул в огород, а вернулся, жуя огромное зеленое яблоко.

— Там деревья! — пробормотал он с набитым ртом. — И виноград!

Я отпер дверь домика и сказал, жестом приглашая Лидию.

— Две комнаты, маленькая и большая. — Я прошагал за печь и отодвинул шторку, показывая кровать Тима. — Можно двухъярусную заказать, тут будут жить мальчики, а тут, — я распахнул дверь в зал, — девочки.

И посмотрел на Лидию, все еще не уверенный, что она согласится остаться. Женщина молча прохромала к дивану, уселась на него, качнула ногами.

Света сжала мою руку и вдруг слезы брызнули из ее глаз, она зажмурилась и как заревет — взахлеб, с подвываниями, как прижмется ко мне.

— Эй, ты чего? — растерялся я и погладил ее по голове.

Ваня тоже насторожился, подбежал к сестре, попытался узнать, что с ней, но у девочки началась истерика, пока она не закончится, ничего вразумительного мы от нее не добьемся.

— Ну, как вам? — спросил я Лидию, боясь задать главный вопрос, готова ли она переехать и связать свою жизнь с чужими детьми.

— Просто, но чисто, — ответила она. — На зиму надо запасаться дровами, хорошо лес рядом.

— Вы на себе их, что ли таскать собираетесь? Можно ж машину неликвидных обрезков пригнать за две бутылки самогона.

— Где ж я его возьму, самогон-то? У меня вещей-то две сумки. Что успела схватить, уезжая, то мое. Новыми вещами даже еще не обжилась. Так, кастрюля, сковородка, чашка… Пойдем посмотрим, что в кухне есть.

— Позже. — Я указал на рыдающую Светку, вцепившуюся в меня, как клещ.

Но вскоре она отлипла, подошла к дверному проему, обняла межкомнатную перегородку, упершись лбом в дверной косяк, и продолжила выть. Мы смотрели на нее и ждали, когда она успокоится. Ваня устал ждать и пошел включать допотопный черно-белый телевизор, Бузя бросился ему помогать. К их счастью, они застали фильм с Джеки Чаном, который смотрел Борис. Кажется, это «Сердце дракона». И уселись прямо на ковер, разинув рты.

Света обессилила и сползла на пол, прижимаясь к стене и всхлипывая все реже. К ней приблизилась Лидия и прошептала:

— Ну чего ты? Тебе тут не нравится?

Девочка помотала головой и ответила:

— Очень нравится. Очень-очень. Потому и… от счастья. Никто не будет меня бить, если не слушаюсь. Никто не выгонит. Не надо спать под мостом и прятаться от плохих дядек.

Лидия подняла ее и отвела на диван, приговаривая:

— Никто не будет тебя бить и выгонять. Все уже хорошо.

Если скажу кому, что вожусь с сиротами, большинство покрутит пальцем у виска: нафига, если сам еще не упакован? Потому я не распространялся о таком своем занятии. А сейчас смотрел на Светку, и понимал, что все не зря, все правильно.

Как сложилась бы жизнь этих детей? Скорее всего, мальчики не дожили бы до совершеннолетия, сторчались. Светка бы пошла на дорогу, подсела бы на вещества. Ей очень повезло бы, если бы пригрел какой добрый дядя, любитель молоденькой клубнички. Но это вряд ли, сейчас никому ни до кого нет дела. В груди стало тесно, захотелось выйти во двор и заорать — просто от избытка эмоций, с которыми трудно совладать.

— Пойдем посмотрим, что на кухне осталось, — хрипнул я, отворачиваясь. — Кастрюли, там, тарелки. Вдруг что надо, тогда на блошке куплю.

В прошлый раз я оценивал летнюю кухню бегло, а теперь вник. Отметил, что есть газовый баллон, и он не пустой. Двухкомфорочная плита работает. Есть закопченный казан, сковородка и две черные от времени кастрюльки. Приличные вилки-ложки бабка Тимофея, видимо, увезла, и остались страшные ржавые или алюминиевые с гнутыми зубьями. Но всяко лучше, чем есть руками из котелка. Позже куплю приборы поприличнее. Тарелки тоже были — разнокалиберные, в основном щербатые — кто ж добро-то оставит новым хозяевам?

Но на первое время мои подопечные были обеспечены всем необходимым. Лидия сделала обход и сказала:

— Жить можно. Купаться есть где. И вот, титан, пусть и ржавый. Спасибо тебе, Павел. Сколько тебе лет?

— Пятнадцать в феврале.

— Мальчик еще совсем… Зачем это тебе? Зачем тебе мы?

Я ушел от ответа и спросил главное:

— А сами-то вы что думаете? Будете жить здесь или останетесь у себя? Детям все-таки нужен присмотр, а я учусь и не смогу их контролировать.

— Конечно останусь, — улыбнулась она. — Если пригласишь.

— Конечно приглашу!

— Я живу в крошечной комнатушке, за одной стеной алкоголик, за другой — наркоманы. На кухне столько тараканов, что скоро буду посуду выносить вместе с едой. Это просто спасение. — Радость вмиг сошла с ее лица, и она проговорила: — Вот только не передумаешь ли ты? Вдруг решишь продать этот дом…

— Да я его ради вас и купил…

Не хотел говорить, само вырвалось.

— Зачем это тебе? — повторила она.

— Я так хочу. Считаю правильным. Принимается ответ?

— Странно, — проговорила она. — Ну ладно, буду думать, что так и есть. Надо же во что-то верить…

— Так и есть, — кивнул я и предложил: — Давайте я помогу вам разгрузить сумки.

Справившись и еще раз убедившись, что все в порядке, я укатил на базу с легким сердцем. Получилось! Сироты пристроены, я обзавелся собственной недвижимостью, ну красота же ведь! Радость аж распирала меня, хотелось поделиться ею со всем миром.

В подвал я спустился, улыбаясь, но лишь увидел наших — и сразу почуял неладное. Чабанов мрачно играл в приставку, Минаев за него болел, Боря с Каюком наблюдали. Завидев меня, Кабанов переглянулся с Ильей, Памфилов толкнул в спину Минаева, тот вздрогнул.

Гаечка с Алисой уставились на меня с надеждой.

Минаев потух, отвел глаза. Памфилов будто бы незаметно снова его толкнул. Ян виновато обернулся к Илье, шагнул мне навстречу и проговорил, косясь в сторону:

— Паш, мы тут поговорили и решили переголосовать. Ну, за Инну.

Ага, понятно. Недовольные старшаки, Илья, Кабанов и Памфилов, надавили на воздержавшихся, чтобы они изменили решение.

— Так не делается, — отчеканил я, готовый отражать нападение.

— Почему это? — спросил Памфилов с наездом. — Чего это ты тут распоряжаешься, вообще-то это подвал Ильи!

Гаечка вспыхнула и крикнула:

— А ты чего права качаешь? Только пришел и начал всех подговаривать! — Гаечка указала на Памфилова пальцем. — Ден всех подговорил, я видела!

Я проговорил спокойно:

— А потом, когда разосретесь из-за девчонки, снова переголосуем? Есть правила, надо их соблюдать.

— Почему ты так сильно против Инны? — спросил Кабанов. — Хорошая же ведь девчонка, умная, не шлюха какая-то.

Не шлюха. В будущем таких будут называть девочками эскорта.

— Вырубай приставку, — скомандовал я Чабанову, он отложил джойстик.

— Разговор назрел, — продолжил я. — Вижу, что, если не расставить все точки где следует, потом это может вылиться в серьезную проблему.

— Раскомандовался, — проворчал Памфилов.

— Напоминаю, что летом толстяка взяли только потому, что твой дед так захотел и поставил ультиматум, — сказал Илья.

Ну вот только с ним конфронтации не хватало! Но если сделать, как они хотят, будет еще хуже, потому я запасся терпением и объяснил:

— Напоминаю, тут у нас не притон и не вписка, куда можно водить девушек. Мы тут работаем и тренируемся. Лично против Инны я ничего не имею, но вижу, что она всем вам нравится. Значит, ни работы не будет, ни учебы, а когда она сделает выбор, вы его примете?

— Конечно! — выпятил грудь Памфилов.

— Она выберет не тебя. И что ты сделаешь? Начнешь интриговать против счастливчика?

— Чего это она выберет не меня? — возмутился Ден, видимо, он был уверен в своей победе.

— У тебя капусты мало, — честно ответил я.

— Не наговаривай на нее! — возмутился Денчик.

Илье я говорил, как сложится жизнь Инны, он понимал, что это не наговоры, потому молчал. Я недобро улыбнулся.

— Я против Инны, потому что она еще не появилась, а уже такое началось. Дальше клуб превратится в балаган, потом — в поле боя. Пацаны, ну включите верхнюю голову! Нравится девочка — водите ее в кино, в кафе, но не сюда. Мы тут работаем.

— Правильно! — поддержала меня Гаечка.

— Если у меня появится девушка, и она не будет соответствовать уставу клуба, я ее сюда не приведу, — пообещал я.

Я посмотрел на Илью, рассчитывая на его поддержку, но глаза того сияли гневом. Или черт с ней, с Инной? Но она безошибочно определила вожака стаи и уже попыталась на мне повиснуть. Вот тогда меня Илья точно возненавидит!

— Или мы живем по правилам, или… или никак. Меня очень расстраивает то, что вы тут устроили. Вчера все озвучили свое настоящее желание.

— Ты ведь против? — спросил Илья. — Я не вижу ничего плохого в том, чтобы принять ее в клуб. Не потянет… уйдет.

Можно было не накалять обстановку и согласиться с ним. Но я отлично понимал, кто инициатор переголосования — Памфилов, и сейчас меня просто пытаются прогнуть, в стае появился претендент на лидерство, но этого пока никто не понял. Если бы не опыт взрослого, и я не понял бы.

— Это подвал Ильи, — напомнил Памфилов.

— Пацаны, — я поднял руки, — раз такое начинается в моем коллективе, я отказываюсь в этом участвовать. Очень хочется, чтобы интриги, манипуляции и мышиная возня были за пределами клуба. Так что подумайте, а я поехал. Вернусь в девять. Если проголосуете за Инну, то дальше без меня.

— И без меня, — твердо сказала Гаечка.

— И мне нефиг делать, если клуб превратится в курятник, — поддержала Алиса то ли ее, то ли меня. — Танцуйте тут перед своим курами. Тьфу!

Я направился к выходу.

— Эй, ты куда? — возмущенно воскликнул Чабанов.

— Подумайте, — бросил я не оборачиваясь.

Последнее, что я услышал, возглас раздосадованного Минаева:

— Довольны?

Глава 9

Мечта не стареет

Чем закончится дело с переголосованием, я понятия не имел. Злой и раздосадованный, я сел на мопед и поехал сам не зная куда. Надо успокоиться, остыть. К Наташке в театр съездить…

Но ничего полезного делать не хотелось. Потому что делаешь полезное, а они потом отворачиваются от тебя из-за юбки!

Повернуться конфликт с Памфиловым мог как угодно, и по большей части все зависело от Ильи, безнадежно влюбленного в Инну. Я вспомнил, как сказал, что все в его руках, и мысленно себя обругал. Потому что теперь Илья считает своим долгом уберечь Инну от грехопадения, а я, гад, мешаю!

Если бы я оставался собой прежним, то, наверное, и не понял бы, в чем дело. Не сообразил бы, что Илья со своей любовью тут ни при чем. Просто появился новый парень со склонностью к доминированию, и подвернулся удобный повод сместить несговорчивого лидера, то есть меня. А если бы прежний я даже и сообразил, то возненавидел бы Памфилова и попытался сжить его со свету всеми доступными способами. Ну и, конечно, дал бы ему в морду.

Ну и взвыл бы от обиды: да как они могли⁈ Ян… если бы не я, бомжевал бы по подворотням! Кабанов дома лишился бы. Рамилька был бы всеми гонимым чужаком. Алиса…

Алиса с Гаечкой молодцы.

Вот уйду от них, посмотрим, кому станет хреново! И приставку заберу. И поймет Илья, что нужен Инне только из-за приставки. Детские мысли лезли и лезли, заставляли злиться и негодовать. Представлять, кто уйдет со мной, а кто поддержит Денчика.

Но теперь я знал немного больше. Дети и подростки, особенно — подростки, ближе к животным, потому что ими движут инстинкты. У Денчика ярко выраженные задатки лидера, вот они и поперли из него во всей красе. Он, может, и не понимает, как отвратительно выглядит его поступок, думает, что несет добро и свет, а по факту — разваливает устоявшийся коллектив. Он, по сути — молодой бабуин, пытающийся занять как можно более высокое место в социальной иерархии, подвинув конкурента.

Во мне насмерть сцепились эмоции юноши и знания взрослого, который иначе как детьми моих друзей не воспринимал и относился к ним снисходительно. Это и спасало от необдуманных поступков.

Чувства отступили, и я понял, что приехал в центр города, зачем-то остановился недалеко от отделения, где работал отец. Вдохнул, выдохнул. Заставил себя включить мозг и обуздать бурю эмоций.

Ничего еще не случилось. Скорее всего, наши поставят Денчика на место, а то и вовсе прогонят. Самое плохое, что может случиться — на меня разобидится Илья, пойдет на принцип и закроет подвал — «так не достанься ты никому». Потому следует с ним серьезно поговорить, и чем раньше, тем лучше.

Ладно, еще раз вдохнуть, выдохнуть и — в театр, к Наташке, он тут совсем рядом. Правда, ума не приложу, что ей скажу, буду импровизировать — в зависимости от того, как она меня встретит.

В прошлом году перед серьезным разговором я писал текст на бумаге, заучивал его, чтобы чувствовать себя уверенно, а потом все шло не по плану, и я терялся, теперь же предпочитал импровизацию

Я прикатил мопед прямо ко входу в театр, где курила толпа народа. Наверное, был антракт. Какой, интересно, сейчас идет спектакль? Я покосился на афишу: «Вишневый сад». Где, интересно, искать Наташку?

Еще до появления Андрея она убегала на репетиции по субботам, значит, представление — не помеха репетициям. Как что устроено в театре, я представлял смутно, потому подошел к суровой пожилой билетерше, бдящей у двери, и спросил:

— Здравствуйте. Мне срочно нужно поговорить с сестрой, Мартыновой Наташей, вы не знаете, где она?

— Шо за Наташа? Не знаю таких Наташ.

— Она недавно пришла, — объяснил я, — ей шестнадцать лет, и репетиция должна…

— А, енти в малом зале.

— Это где? — спросил я.

— Выйди из здания, сверни направо, увидишь дверцу в торце. Вот они там…

— Спасибо вам огромное!

— Но тебя туда не пустят! — донеслось вослед.

Я выбежал на порог, увидел двоих бритых типов возле Карпа. Ах вы черти! Но зрители еще курили, и потенциальные угонщики не рисковали действовать, потому я быстренько оседлал мопед, объехал театр и припарковал Карпа возле самой двери в торце. Подергал ручку, ругнулся. Заперто.

И что делать? До девяти. Когда я обещал вернуться на базу, где-то еще час. Ехать отсюда пятнадцать минут. Постучать? Сильно, кулаком! Только я собрался это сделать, как дверь распахнулась, будто бы испугавшись моего кулака, вышел похожий на Дракулу черноволосый мужчина лет тридцати, с сигаретой в руках.

Я отступил на шаг и спросил:

— Здравствуйте. Мне срочно нужно поговорить с Наташей Мартыновой, я ее брат. Знаете ее?

— Темненькая такая, невысокая? Знаю. Проходи, она сейчас не занята.

Какой добрый дядя! И как здорово, что сестра все-таки здесь, не бросила театр!

— Спасибо, — кивнул я и вошел в небольшой зал с красными откидными стульями.

На сцене ругались две дебелые тетки, между ними метался мужик в рубахе и шароварах, в сапогах на манер казацких.

Часть труппы разместилась в зале, остальные, видимо, были за кулисами. Царил полумрак, потому Наташку я узнал, только когда подошел поближе. Она сидела вторая с краю, рядом с полной кудрявой девушкой. Пробравшись к ним, я позвал:

— Наташа!

Сестра и девушка дернулись. Наташка округлила глаза и прошипела:

— Что ты тут делаешь?

— Когда твой выход?

— Да все уже…

— Идем, поговорить надо.

Наташка закатила глаза.

— Только не начинай, ладно?

— Да я просто волнуюсь за тебя…

В первом ряду встал грозный седой мужчина в очках, повернулся к нам и сказал:

— Наташа, не мешай. Если что-то срочное — выйди на улицу и поговори.

— Срочное, — подтвердил я, и сестра нехотя встала, последовала за мной.

— Давай договоримся, — шептала она, шагая позади. — Если начнешь жизни учить — сразу свалю. Я люблю Андрея, он любит меня, и у нас все серьезно, понял?

— Это хорошо, что серьезно, — сказал я совершенно искренне и попытался представить Наташкиного кавалера.

На ум пришел подтянутый мужчина хипповатого вида. Нет. Скорее это такой престарелый поэт, волосы длинные с проседью, пальто, длинные пальцы. Или — бритый на лысо питекантроп? Среди братков модно пользовать малолеток. И если так, то плохо. Наверное, так и есть, иначе сестра не стала бы прогуливать. Стоит ли винить ее? Девочки, которым недостает внимания отца, компенсируют его со взрослыми мужчинами, у Наташки это искреннее чувство, и тут уже ничего не поделаешь, только понять и простить. Главный вопрос, как он относится к Натке?

Вспомнилась песня, которую любил мама: «Не обижай, не обижай, жених, девчонку-малолетку».

Уже на улице я сказал, чтобы расположить сестру к себе:

— Очень рад, что ты нашла свою любовь. С матерью я поговорил, попытался убедить, чтобы она не подключала отца, который может…

— О, господи! — Наташка закрыла лицо руками, убрала их и злобно бросила: — Только пусть попробует что-то сделать Андрею — прокляну!

— Вот я и убедил мать не подключать отца и оставить тебя в покое. Но мать злится больше не из-за Андрея, а из-за твоих прогулов.

Сестра надулась, обхватила себя руками, а я изо всех сил сдерживался, чтобы не прочитать мораль о том, что ей нужно учиться. Поступать-то по-любому придется.

— И что делать? — проговорила Натка жалобно.

— Прийти домой и пообещать не прогуливать, — сказал я. — Мать не будет кидаться.

— Точно?

— Не должна. Ну и тебе надо жить дома — во избежание проблем, а то до отца дойдут слухи, и, сама понимаешь, что тогда будет.

— Андрей хороший!

Мне вспомнилось, что и Вадим был хороший, и маньяк-похититель, который девочек опаивал и сдавал работорговцам, но я смолчал. Может, на этот раз и правда нормальный мужик. А что взрослый — и к лучшему, будет на сестру положительно влиять.

— Он не знает о прогулах. Да и то это было три дня! И я в понедельник все равно собиралась…

Сестра глянула за мою спину и просияла, стала еще красивее. Плечи распрямились, глаза вспыхнули, на губах заиграла улыбка.

— Вот он, Андрей! — проворковала она.

Я обернулся и оторопел. На нас надвигался огромный мужик. Толстозадый, с жирными ляжками, из-за которых он не шел, а перекатывался. Давно не стриженные седые волосы вились крупными кольцами. Плечи покатые, как у баб на картинах эпохи возрождения. Брюхо. Очки. На вид ему точно лет пятьдесят. У него хоть инструмент работает⁈ Представилось, как вот это залезает на мою хрупкую сестренку, и вскипела злость, захотелось расстрелять его из автомата. Нет, четвертовать и скормить ракам.

Когда герой-любовник подошел ближе, стало видно, что ему не пятьдесят, а чуть за сорок, у него правильные интеллигентные черты лица. В молодости, наверное, был красавцем, а потом жиром заплыл.

Наташка устремилась к нему, влюбленные обнялись. Чуть наклонившись, Андрей тронул губами волосы на ее макушке. О, скольких усилий мне стоило не зажмуриться от отвращения! Сестра развернулась, сияя от счастья.

— Андрей, познакомься, это Павел, мой средний брат, я про него рассказывала, он крутой!

Андрей протянул лапищу, я пожал ее. Ой, не так я представлял знакомство с зятьком! Ну не должен зять быть старше моего отца! К Андрею я иначе как «дяденька» я не обратился бы. Надо бы сказать: «Рад знакомству» — но нифига я не рад! Или: «Приятно познакомиться» — но неприятно же! А правда: «Отвратно познакомиться» — неэтична. Пока я соображал, как себя вести, Андрей проговорил:

— Очень приятно, Павел. Я понимаю, ситуация деликатная, но спешу тебя уверить, что испытываю к твоей сестре исключительно трепетные чувства.

Фу, сколько пафоса! Живые люди так не говорят, разве что…

— Вы актер? — догадался я.

— Художник. Но сейчас работаю декоратором.

— Борис, наш младший брат, мечтает стать художником, — брякнул я, чтобы заполнить неловкое молчание, покосился на сестру и добавил: — Нам нужно поговорить как мужчина с мужчиной.

— Ну вот не начинай! — Наташка ощетинилась и готова была в горло мне зубами вцепиться.

Андрей сделал виноватое лицо, но нашел в себе силы сказать:

— Радость моя, ничего страшного не случится.

— Зря переживаешь, — уверил ее я. — Ничего обидного я не скажу. Просто к… — на языке так и вертелось «дяде», — Андрею чисто мужской разговор. Я всегда буду на твоей стороне.

Вроде успокоилась, выпустила пар.

Мы спустились по ступеням. Я невольно старался отстать, чтобы не чувствовать себя рядом с этой махиной микробом. «Не гопник — и хорошо», — пытался себя утешить я.

Отойдя метров на пять, я собрался начать разговор, но Андрей меня опередил:

— Я понимаю, что намного старше Наташи. Понимаю, что это неправильно, и я слаб, что не смог усмирить плоть, но мечта ведь не стареет! Когда увидел ее, у меня руки задрожали. Богиня! Люблю ее больше жизни! Все ради нее отдам!

— Хорошо, что понимаете, — проворчал я. — Но что сделано, то сделано. Наташа рассказала про ссору с матерью?

— У нас нет друг от друга секретов, рассказала.

Блин, у них, как у детей, уси-пуси? «Поклянись, что ты будешь любить меня вечно». «Конечно клянусь»! Только бы умереть в один день не поклялись.

— Кто наш отец, думаю, тоже рассказала.

Андрей сник и стал похож на старого провинившегося сенбернара. Я продолжил:

— Несовершеннолетней девочке лучше жить дома, во избежание проблем. По этой же причине не стоит афишировать ваши отношения: у людей длинные языки. Думаю, вам не захочется сесть за решетку за растление несовершеннолетней.

Наверное, смешно наблюдать со стороны, как подросток отчитывает здоровенного дядю, и дядя внемлет, чувствуя за собой вину. Наташка заметила, что любимый куксится, и погрозила мне кулаком. Н-да, он к тому же тюфяк, и, если на эту парочку нападут гопники, отбиваться придется ей. Одно только утешало: такой не обидит ее.

Знатная у сестрицы коллекция… персонажей, в ее шестнадцать-то лет.

— И еще. Это, пожалуй, главное… — Я вспомнил, что сестра просила не говорить Андрею о прогулах, и чуть смягчил проблему: — У Наташи снизилась успеваемость. В основном из-за этого и был скандал с матерью. Проследите, пожалуйста, чтобы она училась.

— Это конечно! Учиться надо! — воспрянул Андрей.

— И пользуйтесь резинками, пожалуйста, — не сдержался я.

Андрей покраснел до кончиков волос и кивнул.

К нам подошла Наташка, уперла руки в боки.

— Меня обсуждаете?

— Совсем немножко. — Андрей обнял ее со спины и прижал к себе.

И снова захотелось зажмуриться. Слон и моська. Медведь и белочка. Ну где твои глаза, Наташа!

— У тебя очень мудрый брат, — сказал Андрея, млея от счастья и растекаясь лужицей.

— Если вдруг дойдет до отца, — предостерег их я, — между вами ничего нет, у вас платоническая любовь, понятно?

Престарелый зятек и сестра кивнули синхронно.

— Который час? — спохватился я.

— Без десяти девять, — ответил Андрей.

Черт! Меня же ждут на базе! Или не ждут? Посмотрим.

— Андрей, мне пора. Надеюсь, увидимся. И еще надеюсь на вашу осторожность. И благоразумие.

Махнув рукой, я откатил мопед от входа и поехал на базу. Мысли и чувства перепутались, я пытался себя уговорить, что Андрей, конечно, совсем старый, но у Наташки эта привязанность временно. По крайней мере, он не будет ее обижать — с таким-то характером.

Что касается бойцовского клуба… Будет жаль, если Илья выберет юбку, а не нашу дружбу. В той реальности таких конфликтов у нас не было.

Чем ближе подъезжал к базе, тем больше таяла уверенность и сильнее стискивал горло страх все потерять.

Сколько приятелей распяло на каблуке, когда они обзавелись неадекватными подругами! Сперва отсекались друзья, способные открыть глаза на происходящее, потом — родственники и даже родители. И вот остается у счастливца одна радость — любимая паучиха, замотавшая его в кокон. Где появляется любовь, там исчезает здравый смысл.

То и дело появлялась мысль послать все к чертям. Кошка бросила котят, все! Но я заставил себя свернуть во двор Ильи, спешился возле подвала, который стал моим вторым домом. Сколько сил вложено! Особенно — Борисом, который своими рисунками превратил унылый подвал в арт-объект.

Может, есть смысл прежде поговорить с Леонидом Эдуардовичем, он для Ильи авторитет… Нет! Будет выглядеть, что я жалуюсь. Это мои проблемы, и разруливать надо самому.

Но ноги будто вросли в землю, и я не мог заставить себя войти на базу, где меня наверняка ждут. Наконец пересилил себя и начал спускаться по лестнице, волоча за собой мопед. Что им сказать? Памфилов не должен видеть, как мне важна поддержка друзей!

Шаг, еще шаг. Поставить мопед на его привычное место. Развернуться и идти к своим. Своим ли? А что, если они решили выбросить меня за борт? Нет, не должны.

Теперь — по темному коридору к свету, откуда доносились приглушенные голоса, смех и резкие звуки игры. Шевельнулась детская обида: им без меня хорошо! Играют, вон, смеются… Между прочим, в мою приставку рубятся! Но я придушил обиду. Спасибо, опыт взрослого! До чего же проще жить с таким багажом знаний!

Хлопок двери и мои шаги друзья не услышали. Все облепили диван и смотрели, как играет Ян.

Гаечка, сидевшая лицом ко входу, увидев меня, вскочила и крикнула:

— Прише-ел!

Все сразу же бросили игру, повернули головы ко входу. Я остановился, сжав кулаки. До чего же отвратительное чувство! Словно между мной и друзьями — не матрасы, расстеленные на полу, а овраг без дна. Я посмотрел на Илью, но по его лицу ничего нельзя было прочесть.

Вспомнилась песня, которую я пока не знаю, но я-взрослый ею заслушивался в юности: «Луч зари к стене приник, я слышу звон ключей». До ответа на терзающий душу вопрос осталось несколько шагов.

Глава 10

Чутье

Взвизгнув от радости, ко мне бросилась Алиса, но остановилась в шаге. Обнять не решилась. Кроме девочек, все вели себя так, словно ничего не произошло. Памфилова не было, что внушало надежду на благополучное решение конфликта. Кабанов тихонько сидел на краю дивана и не отсвечивал.

— Как дела? — спросил я, принимая правила игры: вести себя так, словно ничего не случилось.

— Смотри, куда мы дошли! — радостно воскликнул Борис, указывая на экран черно-белого телека.

— Наташа торговать больше не будет? — перебила его Алиса. — Я просто магнат! Сегодня шесть тысяч вышло, три твои, три мои! Если завтра будет столько же, это вообще вау!

— И у нас примерно столько, — похвастался Минаев. — Все записали! Ваще круто иметь свои деньги! Классно ты это придумал.

Н-да, Памфилов меня совершенно выбил из колеи, и я не учел, что ребята же торгуют моим товаром по выходным, благодаря чему в месяц зарабатывают суммы, сопоставимые с зарплатами их родителей, потому Минаев так и возмутился, когда я вышел, психанув.

— Доигрываем, и пора расходиться, — сказал Илья, не глядя на меня.

— Илья, надо поговорить. — Я жестом пригласил его на выход, потому что о случившемся предпочитал узнать от него, а не от Гаечки.

Друг (или уже нет?) кивнул молча и направился за мной. На улице мы пошли на пустующую детскую площадку, Илья уселся на лавочку, где обычно собирался боевой отряд бабок, я остался стоять. С полминуты мы молчали, я первый нашел нужные слова:

— Я понимаю, что ты чувствуешь, но и ты пойми. Дело даже не в Инне. Просто база — это место, где мы работаем. Девочки, киношки… Так недолго превратить базу в притон. Она не для этого. Так я считаю, а если ты думаешь иначе, я хочу, чтобы ты об этом сказал. — Слова полились сами. — Ты один знаешь про меня все, наша дружба — самое ценное, что у меня есть. Правда. А эта ситуация… Ты ж понимаешь, что начнется, если мы начнем водить девчонок. Все развалится!

— Головой понимаю, — кивнул он, скривился, скомкав рубашку на груди. — А вот тут — нет. Ну в самом деле обидно: Инну выгнали, а толстяка взяли, только потому что твой дед так захотел.

Я уселся рядом с ним, сунул в зубы травинку.

— Толстяку это было нужно. Посмотри на него сейчас. Инна просто хочет потусоваться, это раз. Два, она манипулирует вами, вы уступаете ей свое время в игре, наши девчонки обижаются. Мелким это тоже неприятно. Даже если запретить уступать время, она будет искать способы, чтобы сделать себе хорошо за счет других.

— Ты говорил, что Инна пойдет по рукам, — сказал он, заглянул в глаза с мольбой. — Я не могу этого допустить. Даже если она не выберет меня, не хочу, чтобы ее жизнь сложилась так. С нами она может измениться…

— Пока происходит наоборот: она меняет вас. Памфилов, вон…

— Чокнулся, согласен, — кивнул Илья. — Приперся к нам, еще своим не стал, а уже права качает. Ты когда ушел, он сразу, такой, давайте переголосуем. С Гаечкой чуть не подрался. Она ему: «Ты кто такой?» А он ей: «Не нравится — вали». Прикинь? Я собрался его выгнать, но знаешь кто меня опередил?

— Минаев? — удивился я.

— Кабанчик. Встал такой и: «Я тебя привел, я тебя отсюда и выведу». Взял его под руку, а тот вырвался и свалил с криком: «Да пошли вы, дебилы». Ну не говнюк?

— Просто бабуин, — сказал я. — Подумал, что сможет быстро возглавить стадо и подмять все под себя. Насчет Инны. Если она согласится соблюдать правила, то пусть ходит на тренировки и делать уроки, а не тусоваться. Приживется — хорошо, тогда уже проголосуем. Справедливо? У нас ведь игры и вот это все — не основное, а скорее поощрение.

— Справедливо, — кивнул Илья и добавил: — Я понимаю, зачем ты так сделал. Наверное, я поступил бы так же на твоем месте. Но от Инны я не откажусь.

— Я и не прошу о другом. Главное голову не теряй. Она у тебя, как вижу, на месте.

Из подъезда вышел Леонид Эдуардович, чтобы забрать приставку. Илья поднялся и помахал ему — старший Каретников направился к нам.

— Все в порядке, парни? — В его голосе читалась обеспокоенность.

— Да, па, — ответил Илья, взяв курс на базу.

— Не хотелось бы, чтобы вы поссорились из-за девочки, — сказал Леонид Эдуардович. — Она, конечно, милая, но…

Даже в темноте было видно, что Илья залился краской.

— Мы не ссорились, — уверил его я. — Возникло небольшое непонимание, но мы все решили.

— Вот и отлично, — улыбнулся он, и в подвал мы пришли втроем.

А мне думалось, как все обернулось бы, не будь Памфилов таким самоуверенным и глупым. Мог бы затаиться, понемногу подогревать недовольство мной, наговаривать за спиной, заручиться поддержкой большинства и прогнуть ситуацию под себя, выставив меня тираном или еще кем-то.

Пока меня не было, буря улеглась сама собой. За пару часов, пока колесил погороду, я почувствовал себя чуть ли не монархом, которого приговорили к усекновению главы. В реальности же все оказалось намного лучше: друзья не променяли меня на дешевые развлечения, аж неудобно стало, что плохо о них думал.

Зато теперь, выдержав испытание женщинами, наша дружба стала еще крепче. Осталось одно запланированное на сегодня дело: узнать у деда насчет автозапчастей.

Уже скоро автомеханики сообразят, что заниматься запчастями безопаснее, чем гонять машины из-за границы, и за два-три года появятся многочисленные автомагазины. В Москве они уже наверняка есть, и там полно хитрецов, что ездят за запчастями в Европу. Тут пока иномарок мало, и заниматься таким себе дороже, потому обслуживание иномарок и неразвито. Но почему бы Каналье не стать первым в нашем городе? Можно нанять толковых парней и обучить их, и пусть работают — люди будут рады деньгам, когда везде перестанут платить зарплату.

Да и пора делать Каналью крутым. У мамы должен быть завидный муж, которым она будет гордиться. Муж, который не будет ее обижать.

К тому же авторемонтная мастерская — это нужные знакомства с большими людьми, а они нам очень пригодятся в будущем. Потому Борис остался меня ждать во дворе, на детской площадке, а я позвонил деду от Ильи, незаметно положив тысячную купюру под салфетку — Леонид Эдуардович по-прежнему считал меня бедным родственником и отказывался брать деньги, а междугородные переговоры стоили дорого.

Дед ответил сразу же:

— Привет, внук!

— Как дела? — задал я дежурный вопрос.

— Все по плану. Торговля идет средне, твою долю обмениваю на доллары и берегу. Триста с чем-то долларов набежало. Мне тут «запорожец» предложили, думаю брать. Устал таскать товар на горбу. Как считаешь?

— Всячески поддерживаю! — обрадовался за него я. — Он здорово облегчит жизнь и сэкономит время.

— Давай, говори, что задумал, чую, что не просто так звонишь, — раскусил меня дед.

— Ладно. У меня такой вопрос. У вас авторынки есть?

— Конечно, чего бы им не быть-то?

— Есть дело…

Дед засмеялся.

— Так и знал! Выкладывай.

— Есть интересная тема: перепродавать запчасти иномарок. Машин с запада будет с каждым годом все больше, а их ремонт — поле непаханое, некому этим заниматься. У меня есть знакомый автомеханик, очень толковый мужик, но ездить туда-сюда он не сможет. Ну, физически не успеет, потому что либо мастерская, либо торговля. Нам нужен свой человек, который будет искать нужные детали в Москве и передавать сюда.

— Нам? — Дед издал смешок.

— У него нет денег для старта, нет знакомых, а у меня есть. Мы нужны друг другу, это будет бизнес 50 на 50. Соответственно, ты как поставщик будешь брать свой процент, а такие запчасти оцениваются в долларовом эквиваленте. Выдели день для закупок, по деньгам должно получиться больше, чем с торговли фруктами, но забот меньше.

Дед ненадолго замолчал, доносился лишь треск помех, я даже подумал, что связь прервалась.

— Человек надежный? — переспросил дед. — Ты уверен? Что у тебя чутье на деньги, в этом я не сомневаюсь.

— Более чем надежный и почти родственник. К тому же мы будем связаны, кинуть нас он не сможет — потеряет базу. Да и не будет этого делать, ему в радость — просто спокойно работать.

— Бандиты наедут…

— Он афганец без ноги…

— Канаев-то Лешка? — догадался дед. — Он же алкоголик.

— Завязал. За ум взялся. Мы вместе ездим кофе продавать. Он отлично себя проявляет, у бабушки можешь спросить. Так вот: с него заказы и деньги, с тебя запчасти и твоя наценка. Цены там исчисляются десятками долларов, а у хозяев иномарок деньги всегда есть. Я твой телефон Алексею оставлю, ты не против? Обсудите детали.

— Конечно я не против, ну а вдруг пойдет?

— Дед, обожаю гибкость твоего мышления! Пока ниши свободны, надо их занимать, потом поздно будет.

А в начале двухтысячных придут корпорации и потеснят тех, кто с таким трудом выгрызал себе место под солнцем.

— А я не устаю удивляться твоему таланту видеть эти ниши. В общем, жду звонка от Лешки.

— Будь здоров, дед! Рад был услышать тебя. Поговори с Канаевым, не откладывай в долгий ящик. Хорошо бы к зиме наладить поставки, ведь неизвестно, что будет с нашей торговлей.

— Бывай, Павел!

Закончив разговор, я постучал в дверь зал, где родители Ильи смотрели телевизор, поблагодарил, попрощался с ними, и вместе с Ильей мы спустились во двор, пожали друг другу руки.

— Я сделаю все, чтобы никто не разрушил нашу дружбу, — сказал Илья, и мы с Борисом отправились домой.

Немного помолчав, брат спросил:

— Наташка навсегда ушла? Ну, к жениху своему. Как думаешь?

— Надеюсь, что нет, она с мамой поругалась, потому и ушла. Надоест ей злиться, она и вернется.

— А ты видел ее жениха? Он правда дед?

— Не видел, — не стал говорить правду я. — Думаю, сплетницы, как всегда, преувеличивают.

Перед глазами появился Андрей, точнее его жирные окорока, обтянутые брюками, а потом уже все остальное. Только бы у сестры хватило ума не знакомить его с мамой, ее сразу кондратий хватит.

В нашей квартире горел свет. Мы поднялись на второй этаж и услышали женские голоса, доносящиеся из-за двери. Первая мысль была: к маме пришли подруги, и она им жалуется на жизнь. Но, открыв дверь, я увидел у входа Наташкины кроссовки и рванул на кухню.

Мама и сестра, которые в прошлый раз почти подрались, мирно беседовали за чашкой чая.

— Наташка! — воскликнул Борис и побежал к ней. — Ты вернулась?

— Да, — буркнула она, а меня будто не заметила.

Слава богу, Андрей внял голосу разума и отправил Натку домой!

Мама выглядела счастливой — впервые за долгое время.

* * *

Воскресенье прошло штатно: поездка в курортный городок, продажа кофе, две новые точки, которые мы открыли исключительно благодаря мужскому обаянию Канальи. Сейчас он мог выбрать любую женщину — хоть молодую, хоть ровесницу, хоть худенькую, хоть пышечку, кокетничал с ними, но дальше дело не шло. Так и подмывало спросить, насколько сильно ему нравится мама, но я понимал, что это бестактный вопрос.

Сегодня вечером Каналья с дедом будут обсуждать детали будущего бизнеса. У меня за все время скопилось около пятисот долларов. Сотка хранилась у меня — спрятал ее между страницами старой тетради, склеив их. Столько же — у бабушки, и основная часть суммы — у деда в Москве. Хватит ли этого для открытия мастерской?

В идеале нужен бы подъемник, но пока можно ограничиться и ямой.

— Где думаешь открыть мастерскую? — спросил я Каналью уже по дороге домой.

Бабушка, притихшая на заднем сиденье, поинтересовалась:

— Вы что это задумали? Что за мастерская?

— Авторемонтная, — с гордостью сказал Каналья. — Да у меня дома и открою. Яму выкопаю, залью бетоном, навес поставлю.

— Нет, — отрезал я. — Место неудобное. Надо, чтобы туда было удобно добираться и чтобы все его видели. Вот на выезде из города в каком-нибудь гараже частного дома у дороги — самое оно. Взять в аренду гараж, вывеску сделать: «Ремонт иномарок».

— В аренду — нельзя. Опрокинут, — поостерегся Каналья.

— А если клочок земли — в аренду у города?

— Без понятия, как это делается, — мотнул головой он. — Ненавижу всю эту бюрократию и не разбираюсь в ней.

— Спроси у Зубарева, как взять в аренду землю на пятьдесят, скажем лет. Что для этого нужно? Правда в том, что долго арендовать у частников и правда нельзя. А так построим на арендованной земле бокс под себя, оборудуем его. На первом этаже — бокс на две машины и приемная для клиентов с телеком. Клиенты-то у нас крутые будут, им сервис нужен. На втором — склад.

— Где ж мы столько бабла возьмем? — задал риторический вопрос Каналья.

— Так не сразу это появится. Поначалу и правда неподалеку арендуем гараж, а потом ты будешь понемногу вкладывать. За границей знаешь как? Там, если клиент ждет, ему кофе в приемной предлагают, он сразу радуется, человеком себя чувствует. Вот и мы так будем делать.

— А задницу клиенту там не подтирают? — проворчала бабушка, я ее колкость проигнорировал и продолжил:

— Все, что сейчас есть на западе, через десять лет придет к нам, и все так будут делать. А кто первым придумает, тому вся слава. Вот представь, — вдохновившись, я уставился на Каналью, — приезжает к тебе работяга на своем «Москвиче» с мелочью какой-нибудь. А тут ему кофе предлагают. Он и обалдел, а потом всему селу рассказал, что в автосервисе его бесплатным кофе напоили и конфет дали. Они после этого все только к тебе ездить будут. Помнишь, как в том фильме про платный туалет в деревне? Только чтобы узреть чудо.

— Что работягам твой кофе? — не унималась бабушка. — Вот если бы сто граммов наливали, тогда и правда все село к вам будет бегать.

— Ну это сколько надо вкладывать! — вздохнул Каналья, но все-таки мечтательно улыбнулся, представив приемную — точно, как в фильме или в Москве. — Богатым людям надо, чтобы было хорошо и красиво. Есть к чему стремиться. А у Константина Геннадиевича спрошу, да.

— Еще денежная тема — тюнинг, — продолжил строить бизнес-план я. — Ну, тем, кто с жиру бесится, поменять выхлопную трубу, спойлер присандалить, привезти каких модных приблуд для машин, ты лучше в этом разбираешься. Вообще очередь выстроится, а Юрку в помощники возьмешь.

— Мелкий он еще. Но толковый, да. Что толку мечтать? До этого всего еще пахать и пахать.

— Ты сперва найди гараж, который можно арендовать, начни работать, посмотрим, как пойдет. Если хорошо, будем двигаться дальше.

— Как я ненавижу всю эту волокиту! Представлю — жить не хочется.

— Я бы сам занялся, так мне до восемнадцатилетия три года с небольшим. Никак.

Если подделать паспорт и накинуть себе пару лет, потом это может здорово аукнуться.

Итак, это будет мой первый совместный почти семейный бизнес с заделом на будущее. Каналья — афганец, свои не дадут его в обиду, так что можно спать спокойно: братки не наедут, а для людей посерьезнее такой бизнес мелковат.

А в том, что у мамы пробудится ответное чувство, я не сомневался, верил в убойное обаяние Канальи.

Сперва одна ремонтная мастерская, потом на сеть можно замахнуться, под крышей афганцев.

Еще неплохая тема — оптовый склад. И чтобы торговые представители по магазинам ездили и товар возили — такой сервис появится только в конце девяностых, а пока и оптовых складов еще нет, куда хозяева магазинов ездят затариваться. Если обычный открыть, без торговых представителей — волокиты больше, толку меньше.

Разбогатею — построю большой дом, чтобы каждому по комнате. А еще открою приют для бездомных. Буду кодировать бедолаг, и кто поддался внушению, как сироты, того — на реабилитацию и во взрослую жизнь.

Представилось, как потенциальные смертники, ставшие нормальными людьми, разъезжаются по стране, и по реальности бегут волны, как от камней, брошенных в воду. А значит, есть надежда, что они повлияют на дату катастрофы.

Глава 11

Понедельник

В каком-то смысле мне жаль понедельник. Если представить его в антропоморфном обличье, получится эдакий жандарм, которого все не любят и боятся.

В заботах дни недели мелькали перед глазами кабинками раскрутившейся карусели, что понедельник, что воскресенье. С начала учебного года времени прошло всего ничего, а как будто целая жизнь.

Только подумаешь: все цели достигнуты, можно выдохнуть, а не выходит: то сирот надо пристраивать, то Наташку на путь истинный наставлять. Обзаведясь взрослым женихом, она перестала ходить на базу — что ей наши детские шалости?

Теперь думалось, что последняя проблема, требующая решения — мамин поход с адвокатом к Жунько, которая всех заездила. Так хотелось посмотреть на ее мордочку при виде Зубарева! Она думает, что царица, а окажется — жалкий вассал, над которым нависает тень прокурора. Наверное, вся поликлиника возликует: трон под Жо покачнулся!

Когда мы всей компанией, включая Кабанова, пришли к кабинету географии, нас встретила напряженная тишина, как будто одноклассники нам перемывали косточки, а мы явились, прервав обсуждение. Памфилов прибился к Райко, который его радостно принял. Картина маслом «Возвращение блудного вассала». Денчик сразу же отвернулся и сделал вид, что нас нет.

Интересно, что он наговорил про бойцовский клуб? И как объяснил факт собственного изгнания? Он даже потренироваться с нами не успел. Скорее всего, сказал, у нас там авторитарная секта, и он сам ушел.

— Есть скатать? — спикировал к нам Чума, выхватил протянутую Чабановым тетрадь и примостился на подоконнике, высунув язык.

К нему пристроились Плям и Барик, Карася они прогнали, и он обратился ко мне:

— Мартынов, дай скатать алгебру, будь человеком!

— Ты чего не подготовился? — строгим тоном отчитал его я.

— Не смог. Нифига не вдуплил.

Сжалившись, я отдал тетрадь. Желткова попыталась вместе с ним припасть к сосцу знаний, но Карась ее отпихнул. Заславский паразитировал на Барановой, списывал у нее. В принципе, сейчас география, и есть еще урок, чтобы скатать.

Боковым зрением я следил з Памфиловым, который вместо того, чтобы встречать любимую учительницу, вился вокруг Подберезной и Лихолетовой. Инна же с интересом поглядывала на меня, в то время как Райка — сверлила взглядом.

В коридоре появилась Карина Георгиевна в сопровождении Минаева, которому больше никто не мешал оказывать ей знаки внимания.

День прошел спокойно. Баранова и Райко не пытались подкалывать никого из наших, и Памфилов не юморил. Чума не беспредельничал, чуть поогрызался физюле, но в конфликт это не переросло.

А перед последней физкультурой возле стенда, где красовались Борины работы, нас с Ильей перехватила Подберезная. Подплыла лебедем, проговорила томным голосом, облизнув губы:

— Павел. Я знаю, что вы проголосовали против того, чтобы мы с Раей к вам приходили.

— Денис рассказал? — спросил я, глядя на оцепеневшего Илью.

— Неважно, — улыбнулась она. — Я понимаю, что сама виновата и так не делают.

— Так — это как? — уточнил я — надо было убедиться, что она осознала.

— Играла в приставку без очереди, и все обиделись. Я поняла и хочу извиниться. И попроситься к вам! С вами так круто! Это как мафия! Я тоже хочу. Вы такие крутые!

Тщеславие материализовало корону и водрузило мне на голову. Мы — крутые! Но я скрипнул зубами и сбросил корону, вспомнив про любимый грех.

Глаза Ильи загорелись. Я знал, о чем он сейчас думает: «Вот! Она все понимает и больше так не будет! Нужно дать ей еще один шанс, ты же обещал!»

Обещал. Потому что не ожидал, что она прибежит извиняться. Думал — насмерть разобидится. А теперь придется принимать ее, чего уж. Первым порывом было передать право решать Илье, но я счел нужным Инну немного напугать.

— Да, у нас закрытый клуб. Мы занимаемся единоборствами, учим уроки. И, чтобы стать частью коллектива, нужно доказать свою лояльность.

Инна аж подпрыгнула от возбуждения и воскликнула:

— Что мне надо сделать?

— Тянуть физнагрузку, делать уроки, ни с кем не ссориться, не выносить сор из избы. Играем мы, поверь, очень мало. И поначалу ты играть не будешь.

Интересно, насколько она искренна? Ей и правда хочется стать частью большего, или — примазаться к крутым ребятам? Посмотрим, сам пообещал Илье взять ее, если она попросится, а девушка даже нашла в себе силы извиниться. Вдруг и правда ее судьба изменится?

— Значит, мне можно приходить? — Она виновато посмотрела на Лихолетову, спускающуюся по лестнице, и вздохнула. — Раю вы все равно ж не возьмете? Неудобно перед ней… Можно я и за нее попрошу?

Этот ее порыв немного меня успокоил: не только о себе печется, но и о подруге думает, что вселяет надежду: Инна — не законченная эгоистка.

Рая Лихолетова остановилась в стороне, как бедная родственница. Я сказал:

— У нас не авторитарное сообщество. Прежде, чем принять решение по тебе и Рае, нам нужно посоветоваться с остальными членами команды.

К Лихолетовой подошел Памфилов, потянул за руку, что-то зашептал на ухо, стреляя в нашу сторону глазами. Похоже, правило «не говорить о бойцовском клубе» больше не работает, Денчик по всей школе разнес, и Райко с Барановой растрепал. Но, может, это и к лучшему: черный пиар — тоже пиар. Пусть думают, что мы мафия, и боятся.

А вот Денчика надо сразу загасить, чтобы не гадил.

— Давайте пойдем переодеваться, а то не успеем! — радостно предложил Илья.

Он был не просто счастлив, он парил! А всего-то следовало с самого начала по-взрослому со всеми поговорить и внести ясность. Чувствую, скоро люди к нам потянутся, и нужно сочинить устав сообщества, чтобы кандидаты читали, расписывались и чувствовали ответственность за свои поступки.

На физре мы отрывались — тело соскучилось по физнагрузке, ведь тренировки в выходные не получилось. Физрук восхищенно смотрел на мою команду, которая негласно соревновалась с Чумой, а точнее с Бариком. Но теперь не чувствовалось враждебности с их стороны, это была здоровая конкуренция, а яд гопники обратили против Райко: кукарекали, пинали его. Он огрызался, но неубедительно. И примкнувший к нему Заславский думал, правильную ли он сторону принял.

В раздевалке, когда мы остались тесной мужской компанией, я прилюдно обратился к Памфилову:

— Ден, к тебе есть серьезный разговор.

Все притихли, в том числе наши, навострили уши. Чума и Барик так прям стойку сделали, почуяв кровь, зашептались.

— Кажись, Ден, тебе хана, — резюмировал Чума.

Видно было, что Памфилов трусит, но он всеми силами старался этого не выдавать.

— Чего тебе? Какие-то предъявы? Так валяй!

— Хах, ссыкунишка! — потер ладони Плям.

Распахнулась дверь, и в пропахшую потом раздевалку ворвались шестиклассники, оторопели и прижались к стенке.

— Пошли вон отсюда, — рыкнул Чума. — Не видите: братва проблемы решает.

— А че это мы… — огрызнулся коротко стриженный рыжий пацан и получил подзатыльник от Барика.

— Барик, харэ! — крикнул я. — Тоже мне герой, мелкого пинать. Идем на улицу, а то что-то мы задержались.

Памфилов встал, затравленно оглядываясь. Чума похлопал его по спине.

— Не знаю, брат, в чем накосячил, но, похоже, тебе хана.

Из раздевалки мы высыпали толпой, только Райко ушел раньше. Даже Карасю хотелось посмотреть, как будут бить Денчика. Пришлось их разочаровать, и я сказал:

— Знаете, какая драка самая лучшая?

— Стенка на стенку! — блеснул глазами Барик.

— Кунг-фу, — предположил Плям.

— Та, которую удалось избежать. Ден, серьезно, у меня к тебе просто разговор. — Я окинул взглядом остальных. — Расходитесь, кина не будет, электричество кончилось.

Одноклассники, кроме Денчика, нехотя поплелись в галерею, но я кое-что вспомнил:

— Хотя нет. Есть еще одна просьба.

Все обернулись. Я спросил:

— Вы хотите, чтобы директором стала Джусь?

— С хера ли? — возмущенно выдохнул Чума.

— Дрэка хотят сместить и ищут повод, — намекнул я.

— Так ему и надо, — сказал Карась и получил подзатыльник от Чумы, но не стал терпеть, отбил его руку и набычился, готовый давать отпор.

— Хлебало завали, тупень! Джусь хуже, — вызверился на него Чума

— Не устраивайте мочилово на территории школы, не давайте Джусихе шанс, — объяснил я. — Поняли?

Согласились даже гопники, потому что Джусь никто не любил, вот уж человек-понедельник!

— Я на улице подожду, — сказал Илья и направился по галерее, соединяющей спортзал и столовую с учебным корпусом, к выходу.

— Мы недолго, — уверил его я и кивнул на стойку с булочками. — Идем решать проблему, как цивилизованные люди, за едой.

Я взял себе компот и кекс, Ден наскреб мелочь на чай, он был самым дешевым, и поставил стакан на столик, что окружал колонну — чтобы не выдать дрожь в руках. Мы пару секунд помолчали, отхлебнули из своих стаканов, и я сказал:

— Ден, ты и правда не понимаешь, что виноват?

По старой памяти он набычился, выгнул грудь колесом, готовый защищаться, но я продолжил так же спокойно:

— Виноват, и продолжаешь гадить. И что с тобой делать, а? Инна, вон, и то все поняла, извинилась.

Памфилов мгновенно сдулся, глянул в стакан так, словно хотел там утопиться. Я подключил опыт взрослого:

— Где-то слышал, что в старину развлекались, натравливая медведя на бочку с гроздями. Медведь ранил себя, злился и бросался на бочку снова и снова, и все больше и больше получал. Все сильнее злился. А достаточно просто отойти и подумать. У медведя с мозгами слабовато. Понимаешь, о чем я?

Стиснув зубы, Ден кивнул.

— Проговори это. Неприятно признавать свою ошибку, только сильный может это сделать. Извиниться тоже сложно, но Инна смогла, и я ее зауважал.

Памфилов глянул злобно и отвернулся.

— Тебе кажется, что она тебя предала, да? Ты ведь ради нее старался.

— Типа того, — кивнул он, все так же глядя в сторону.

— А теперь представь, что ты — не ты, а, скажем, Минаев. И посмотри на себя со стороны. Сможешь?

Памфилов дернул плечами и задумался. Отхлебнул чай, подумал, снова кивнул.

Если бы не опыт взрослого, который заставлял смотреть с позиции учителя на Памфилова, который не знает, что творит, у нас была бы заруба на много лет. А так, как тень прокурора над Жунько, надо мной нависал таймер грядущей катастрофы, и каждый человек, до которого удалось достучаться — это камешек на весах в нашу пользу.

— Я не злюсь на тебя и не хочу воевать, — сказал я.

— Правда? — вскинулся он.

— Не ошибается только мертвый. Стал бы я с тобой говорить, если бы хотел войны. Главное больше не гадь и не трепли лишнего

— Спасибо, — сморщив нос, выдавил из себя Памфилов. — Не буду.

И снова пришлось объяснить:

— Тебе сейчас неприятно, потому что ты чувствуешь себя побежденным, но это не так, с тобой никто не воевал. Ты просто бросался на бочку с гвоздями, думая, что вот он, враг. Но не все, что нас ранит — наш враг. Иногда мы сами убиваемся о разные предметы. Малыш потом мстит и колотит злобный угол или стол, но толку? Короче, ты меня услышал.

Памфилов кивнул, я залпом выпил компот, положил напротив Денчика нетронутый пирожок и поспешил к Илье.

— Спасибо, — донеслось в спину.

Свернув к рукомойникам, я столкнулся с гоп-командой, которая, оказывается, за нами следила.

— Ну че? — спросил Чума, пританцовывая от нетерпения. — Тупой, да? Объяснить ему, да?

— Ты только скажи! — Плям ударил кулаком о ладонь.

Вот только не хватало мне обзавестись боевым отрядом торпед! Похоже, Чума решил, что он теперь должен мне за лечение. В общем, что-то там себе решил.

— Да не, он все понял. Не трогайте его, хорошо?

Барик, стоявший в галерее, указал в окно и завопил:

— Пацаны! Петухи на горизонте!

Барик первый рванул к выходу. А я заметил Дорофеева и Афоню. Они специально спрятались в туалете и пошли домой позже всех, думая, что все враги разошлись. Барик вылетел на улицу и, сунув два пальца в рот, свистнул — видимо, созывая группу поддержки.

Афоня с Дорофеевым ускорили шаг и скрылись из поля зрения, гоп-команда Чумы рванула за ними, вопя и улюлюкая. Я подошел к Илье.

— Ну что? — спросил он.

— Попытался объяснить Денчику, в чем он неправ. Инна ж поняла, причем своим умом, вдруг и до него дойдет, парень-то он вроде неплохой, зачем его травить.

Илья кивнул и задумался. Молчал он, наверное, с минуту, и только когда мы вышли со школьного двора, сказал:

— Ты бы так не поступил. Тот ты, которого я знал раньше. Все-таки теперь ты — это не совсем ты. Но и не тот человек, что был летом. Что-то среднее. Иногда я не понимаю, почему ты делаешь то, что делаешь.

— Представь на минутку, что от тебя зависит… очень многое, — объяснил я. — Например, когда будет та самая война, что убьет нас в будущем. Причем зависит от каждого твоего слова. Загнобил Памфилова — и это не пошло плюсом.

Илья передернул плечами, посмотрел с сочувствием.

— Я бы не хотел так.

— И я не хочу, а приходится.

— Неужели это правда⁈

В ответ я лишь вздохнул, а он направил беседу в интересное для себя русло:

— Значит, все меняется, и Инну можно спасти?

— Не знаю, — ответил я честно. — Но на твоем месте я бы не надеялся на ее снисхождение. Твоя девочка-судьба только пошла в первый класс.

— А твоя?

— Свою я не встретил. Такая я тварь, что мне даже пары нет. Очень хотелось бы, чтобы и в этой реальности вы познакомились со Светой, но пораньше. Она классная… А может, и не надо пораньше — вдруг так вы не будете готовы друг к другу.

— И сейчас тебе никто не нравится? — удивился он.

В ответ я лишь улыбнулся. Как ему объяснить, что из-за опыта взрослого я не воспринимаю ровесниц как равных? Они мне кажутся глупенькими и маленькими. Но и девушек постарше не могу рассматривать, потому что понимаю, как это выглядит. Точнее, каким жалким в их глазах буду выглядеть я. Придется подождать пару лет прежде, чем любовь крутить.

Мы разошлись по домам. Как там мама? Вернулась ли, или бой с Жо в самом разгаре? Подогреваемый любопытством, я буквально взлетел на наш второй этаж, но в квартире застал только Бориса и кислую Наташку, склонившуюся над учебником.

Видимо, Андрей таки включил верхнюю голову и заставил ее учиться, отправив домой. Сестрица подозревала, что я — причина этой диверсии, и косилась злобно, но ничего не говорила.

— Мама не приходила? — задал я риторический вопрос, Борис покачал головой и спросил с надеждой: — Ну хоть сегодня-то тренировка будет?

Видимо, подвиги Джеки Чана пробудили в нем интерес к единоборствам.

— Будет! — ответил я из кухни, разогревая себе гороховый суп с волокнами какого-то мяса.

Пока я о чужих людях пекусь, дома есть нечего — непорядок. Устыдившись, я решил набрать в магазине съестного, но после тренировки. Еще бы неплохо к сиротам заскочить, посмотреть, как они устроились, но это надо или после тренировки лететь, а мне интереснее было узнать, чем у мамы дело кончилось, или совсем ночью, что не вариант — бродячие собаки нападут, если на мопеде ехать.

Дальше все по плану: приехал на базу, поднял вопрос о Инне с Райкой — предложил взять их на испытательный срок. Гаечка с Алисой сперва зашипели, потом все-таки согласились. Малые восприняли новость ровно, Кабанов с Ильей воспарили от счастья.

Потом мы поучили уроки, потренировались и разошлись в полдевятого под возмущенный вой Каюка и Бориса, что сегодня так и не поиграли.

По дороге домой я заскочил в наш сельский магазин, под недовольное бормотание брата отстоял огромную очередь за сосисками, купил сахара, сероватой муки и конфет типа «коровки», но без обертки. Больше ничего в продаже не было, а алкоголь, морская капуста и зеленые маринованные помидоры меня не интересовали.

Зато удалось урвать целый килограмм сосисок! Борис скакал вокруг, канючил, чтобы съесть одну, но я не давал. Точнее, память взрослого не давала, ведь в девяностые никто ничего не контролировал, и чего только в колбасе не находили, крысиный хвост — не самое страшное. Один знакомый рассказывал, что ему попался человеческий зуб. Хорошо если кто-то пустил поиграть ребенка, и он потерял молочный. А что, если братки захотели специфическим способом избавиться от трупа?

Домой мы чуть ли не бежали. Борис не вникал в мамины проблемы, а мне не терпелось услышать, восстановлена ли справедливость у нее на работе.

Каково же было мое удивление, когда я услышал в кухне знакомый мужской голос. Каналья? Каналья!

Он сидел за столиком, с волосами, уложенными гелем, в белой рубашке и новых брюках. И носки аж сверкали, такими белыми были. И протез не особо заметен. Мама порхала вокруг. Даже половину тушки курицы разморозила и зажарила, и «хвороста» наделала. Как нельзя кстати пришлись мои конфеты.

— Привет, дядь Леша! — воскликнул я. — Ма, как дела? Все получилось?

Мама выглядела растерянной, расплылась в улыбке.

— Да. Видел бы, как ее перетрясло! Спасибо… вам…

Она с благодарностью посмотрела на Алексея, прижала руки к груди.

— Не знаю, как отблагодарить.

— Да ладно, — махнул рукой Каналья. — Мы ж почти свои! Мы ж с Павлом такие дела крутим!

Вот только не надо палить контору! Незаметно для мамы я приложил палец к губам и поставил на стол пакет с купленным. Мама заглянула туда и чуть не прослезилась.

— Сосиски! Много-то как! Спасибо!

— Переговорил я с Шевкетом Эдемовичем, — отчитался Каналья. — Он согласен помочь. Гараж я тоже нашел, всего пять тысяч хотят за аренду, на Ленина, сразу за кольцом. Константин Геннадьевич уже завтра подъедет, и я посмотрю его «Опель». Судя по симптоматике, нужны будут стойки амортизаторов, подшипники, тормозные колодки.

— А какой у него «Опель»? — спросил я.

— «Омега», восемьдесят восьмого года. У него машина год, скорее всего, пора менять расходники, включая масло и фильтры.

— Механика хоть? Автомат ты представляешь, как ремонтировать?

Каналья махнул рукой.

— Научусь, делов-то. Машину слышать надо и понимать, как женщину.

Мама бросила на него странный взгляд и промолчала.

— Вы расскажите лучше про Жо… про Жунько, — попросил я. — Так бы хотелось самому это увидеть. Вот же противная баба!

Мама зарделась.

— Зашли к ней мы вместе с адвокатом и… Алексеем. Адвокат ей удостоверение показал, и она аж охрипла, забегала, засуетилась. Говорил адвокат, проверками грозил, то то просил предъявить, то это, а я стою, под землю готовая провалиться. В общем, ни в чем не виновата я сразу стала.

— Ты молодец, Оля, — ободрил ее Каналья, протянул к ней руку и тут же опустил, будто натолкнувшись на невидимую преграду. Мама его жест не заметила, спросила:

— Конфеты будешь? С кофе.

Я посмотрел на его ногу и понял, что нет больше того деревянного протеза, Каналья себе нормальный раздобыл, а чтобы скрыть фактуру, надел длинные носки. Неужели заработал? Вот молодец!

— Спасибо, Оленька! Мне уже пора, а то не доберусь домой.

Он встал и, чуть припадая на ногу, направился к выходу. Мама сняла передник и пошла его провожать. Хотелось увязаться следом, расспросить, всего ли хватает для открытия мастерской, но я понял, что лучше не мешать — если у них заискрило, я могу все испортить.

— Алексей, всего ли хватает для мастерской? — спросил я, пока он обувался, и потер пальцы, намекая на деньги.

Каналья кивнул и показал «класс».

— С дедом ты круто придумал! Тема беспроигрышная! В одно лицо я бы такое не потянул.

Когда они ушли, я выглянул в окно на кухне, но в темноте еле различил два силуэта.

Через пять минут мимо проехал полупустой автобус, покачивая гармошкой, и мама вернулась, взбудораженная, но довольная, проговорила задумчиво:

— Надо же, как он изменился. И правда будто другой человек.

Неужели таки есть контакт? У мамы появится кавалер без садистских замашек, а у меня — надежный бизнес-партнер?

Глава 12

Воля! И разум!

Во вторник в кабинете химии наблюдалось нездоровое оживление, все роились вокруг парты, где сидел Чума, гудели встревоженным ульем. Сам Чумаков выглядел мрачнее тучи, перед ним лежала коробка конфет, да не каких попало, а «Мишек», и упаковка жвачек «Лав из».

Днюха у него, что ли? Или, судя по выражению лица, поминают кого-то? Старика в тюрьме прибили?

Желткова потянулась, чтобы угоститься жвачкой, но Барик хлопнул ее по предплечью.

— Вшивых не приглашали.

Стоящая рядом Семеняк шарахнулась от Любки и спросила у Барановой, раздвигая волосы:

— Посмотри, ко мне не перескочили?

С Желтковой села Фадеева, вернувшаяся с дорожных заработков, ей было нечего бояться, у нее самой вши не переводились. Но с ней поделились жвачками, а с Любкой — нет. Надувшись, она села на место, в ее глазах блестели слезы.

Я подошел к парте Чумы и спросил:

— Можно поздравлять с днюхой?

Барик заржал, но, натолкнувшись на полный боли взгляд Чумы, осекся.

— Это не днюха, а проводы, — грустно сказал Плям и, пока я не успел сказать: «Кого поминаем», добавил: — Юрка уезжает.

— Как? Куда? — спросил стоящий за моей спиной Илья.

— В Москву, — буркнул Чума. — Тетка хочет меня усыновить.

— Ну так классно же, — сказал я. — В Москве круто, я там был, у меня там дед живет.

— Я там никого не знаю. А тут кореша.

— А если не ехать? — предложил Рамиль.

Чума развел руками.

— В детдом сдадут. Предков прав лишили. Ну, типа забрали нас у них. Или детдом, или бомжевать. Лучше уж в Москву.

Прекрасно же! Там Чума, даст бог, попадет в другую среду, человеком станет.

— А район какой? — поинтересовался я.

— Че-то с деревьями. Кленово… Не. Вязово… Ясенево!

— Крутой район. От деда далеко. Но хочешь — будем видеться, как приеду в Москву, хоть я и не твой кореш.

— Ты нормальный пацан, а там одни чушпаны. Петухи и стукачи типа этого. — Он кивнул на Райко, пропустившего реплику мимо ушей.

«Вот бы и ты хоть чуть очушпанился», — подумалось мне.

— Там возможности, — сказал я, и Чума отвесил челюсть, пришлось объяснять: — Бизнес можно замутить. Вот если нормально себя будешь чувствовать, в долю войдем, — попытался его мотивировать я. — Москва — это хорошо.

— Я бы хотел там жить, — вздохнул Илья. — Но море жалко, моря там нет, и лето короткое.

Гаечка взяла две жвачки и две конфеты — одну себе, вторую отдала Любке, которая смахнула ее на пол.

— Пусть подавится… Чумандос!

Перед самым звонком пришел Памфилов, постоял у входа неприкаянно, но решился, подошел к нам. Я сразу же пожал его руку, и он воспрянул, а вот Райко потух, губы поджал, покраснел. Здорово, если бы он хотя бы на год перешел в класс «В», проще было бы создать сплоченный коллектив. И Баранову туда же, но среди девчонок у меня влияния не было.

Подбежала Инна, обняла Чуму — он чуть глаза не уронил от неожиданности — чмокнула в щеку.

— Юрочка, спасибо! Ты прям настоящий мужчина! Такой классный!

Было забавно наблюдать, как под почти черным загаром проступает румянец.

Прозвенел звонок, рассаживая нас по местам, а на перемене после урока я снова подошел к Чуме и поинтересовался:

— Ты когда уезжаешь?

— Да завтра уже. Седня все учебники сдаю — и вперед.

Он поднялся, и я заметил новые джинсы, кеды и рубашку. А морда гопницкая, не соответствующая одежде, и зубы черные, а пальцы бурые от орехов, с траурной каймой.

— И в школу сразу же? — уточнил я, он мотнул головой.

— Не. Сперва дома репетиторы, хрениторы. Психиатр, прикинь! Я ж не псих.

Похоже, тетка решила всерьез заняться племянником, только бы палку не перегнула, а то сбежит бомжевать.

— А тетка какая? Семья у нее есть? Дети?

— Не, она старая дева. И ваще старая.

«Мой тетя самых честных правил…» Лучше судьба Чумы сложиться и не могла, только бы тетушка оказалась уютной наседкой, а не цербером. Чует мое сердце, с Юркой Чумаковым пряник эффективнее кнута. Я написал ему свой адрес.

— Буду рад, если напишешь, как устроился.

— Не люблю я это, да ладно, — вздохнул он.

После уроков, выходя из школы, я остановился возле стенда с Бориными работами. Завтра среда. Пусть только попробую не дать ему первое место! Все очевидно же!

А еще я заметил агитационный плакат: «Турнир по боксу среди школьников. Стань лучшим!» Интересно, это к физруку надо обращаться? Напомнил о себе любимый грех, шепнул, что я мог бы преуспеть, с моими-то умениями, но я согнал рогатого с левого плеча.

И так дел выше крыши, не стоит тешить тщеславие, тем более — лишний раз светиться. Пока я маленький, делишки у меня — так, мышиная возня.

Авторемонтная мастерская будет на Каналье, что-то еще — на ком-нибудь другом, на маме, например. Когда дела достигнут такого размаха, что привлекут внимание компетентных органов, пусть думают, что я — просто талантливый мальчик-мажор, меньше вопросов будет. И чем меньше странностей в биографии, тем лучше.

А еще пришла пора приглашать тренера к нам в подвал. Только нормального толкового тренера, за хорошие деньги. Из книжек не почерпнешь того, чему я учу друзей, опыт на талант не спишешь.

От сегодняшнего дня я ничего особенного не ожидал. Единственное, что меня интересовало — вольются ли Инна и Рая в рабочий процесс, была ненулевая вероятность, что их подкосит первая же тренировка. Но Алиса смогла и, несмотря не малый вес, в паре с Гаечкой неплохо держится. Но у нее была цель, цель новеньких — поиграть в тайный орден.

Вернувшись домой, за дверью нашей квартиры я услышал женские голоса. Наташка и кто еще? Мама должна вернуться с работы после пяти. Открыв дверь, я заглянул в кухню. Сестра и мама пили чай и беседовали.

— Ты чего не на работе? — удивился я, подумав, что мама обнаглела и решила уйти пораньше.

— Уволилась, — буднично сказала она.

— Прикинь, да? — улыбнулась Наташка. — Во молодец! Ты один слышишь свист?

Наташка с обеспокоенным видом принялась крутить головой, мама тоже.

— Я — нет, — сказала мама на полном серьезе.

— Раки! На горе! — усмехнулась сестра. — Ну и медведь в лесу издох. И не один.

— Ага, случился массовый падеж, ученые в шоке, — развил ее шутку я.

Мама улыбнулась и объяснила:

— Все равно это не дело. Жизни они мне не дадут, а все время с адвокатом бегать я не буду. Что не по статье уволили, и то хорошо.

Вот теперь свист раков услышал и я. Столько я ей это втолковывал, и вот, свершилось! Неужели Каналья так быстро на нее повлиял? В зале зааплодировал Борис и сказал жалобно:

— Я на тренировку сегодня не пойду. У меня живопись.

— Это главное, — поддержал его я.

Мама меня добила:

— Ты говорил, что надо устроиться на винзавод, где будут раздавать ваучеры работникам.

Каналья, да будет твоей матери в раю самая светлая поляна, молочная река с кисельными берегами, шелка, бриллианты и личный массажист!

— Вот только не пойму зачем, — вздохнула она. — Шевкет Эдемович и Алексей сказали, что ты чувствуешь, это, как же называется, веянья рынка.

От свиста раков я оглох. Ничего, кроме него, и не слышал. Старшие сказали… А сама она не видела? Я попытался ей объяснить:

— Смотри. Сейчас мы живем бедно, и страна у нас бедная. Но так будет не всегда. Придет время, когда почти все будут зарабатывать по пятьсот долларов.

— Да ну ты сказочник! — усмехнулась Наташка, потом вспомнила, как я предсказывал ей иномарку, и задумалась, а я продолжил:

— Людям захочется на море, а у нас тут что? Правильно, море. И земля будет стоить десятки тысяч долларов. На ней будут строить небоскребы и отели. Эту землю сейчас винзавод практически бесплатно раздает своим работникам, правда пока в виде ваучеров, и приобрести ее смогут только сотрудники.

— Ты уверен? — прищурилась мама.

— На все сто! Правда, окупится это все очень нескоро, но земля есть не просит, это долгосрочное очень выгодное вложение.

— А деньги мы где возьмем? — спросила она.

— Найдем, — уверил ее я. — Наторгую.

— Он сможет, — кивнула Наташка.

— И где ту землю будут давать? — поинтересовалась мама.

— Виноградники раздербанят, — ответил я. — Те, что возле дома Ильи и ближе к городу.

— Жалко, — вздохнула Наташка.

И вдруг я сам понял — жалко. Тут идеальные климат и почва, урожаи старых виноградников особенно ценны, а все это будут пускать под нож, как и многое другое в нашей стране. Может, правильнее их сохранить?

В любом случае до нулевых им ничего не угрожает, а дальше буду действовать, как подскажет совесть.

На реплику Наташи я ответил:

— Представь, что мы будем владельцами нескольких гектаров виноградников. Круто же ведь!

— И что мы с ними будем делать? — задала здравый вопрос сестра.

— Время придет — решим. Пока у нас будут только бумажки, которые потом обменяют на землю. Мы к тому моменту уже будем взрослыми.

— А с Алексеем у вас что, я не поняла, — сменила тему мама.

— Будем открывать авторемонтную мастерскую, — ответил я. — Он умеет чинить иномарки, дед может достать запчасти. Там же откроем автомагазин, заживем!

— А ты там каким боком? — вскинула бровь сестра.

— И правым, и левым боком, — улыбнулся я, не стал вдаваться в подробности и сменил тему: — Ната, у тебя сегодня репетиция есть? Приходи на базу, мы по тебе соскучились.

Она мотнула головой, процедила:

— Над книжками рачиться надо. — И добавила шепотом: — Потому что некоторые не держат язык за зубами!

Так я и знал: Андрей заставляет ее учиться. Все-таки не такой он и ужасный, и может пригасить буйный темперамент сестрицы. Но все равно представляю его — и мое мужское начало встает на дыбы. Наша девочка, тонкая и звонкая красавица — и он, старый толстый мужик.

Не иначе это во мне вопят инстинкты самца, призванные оберегать самочек своего прайда. Именно поэтому отцам, которые фанатично любят своих дочерей, все их избранники кажутся недостойными. Хороший дядя… то есть Андрей. За Наташкой нужен глаз да глаз, а тут — взрослый человек, с опытом. И жених, и воспитатель.

Задумчивая мама проговорила, поставив передо мной порцию пюре с купленными вчера сосками — двумя, а не одной:

— И кем же меня возьмут на винзавод-то? Уборщицей?

Отправив первую ложку пюре в рот и прожевав, я сказал:

— Да хоть сборщицей урожая. Нам главное ваучеры скупить, а потом можешь и увольняться. Кажется, есть такая должность — обработчик виноматериала, они следят за вином, бочки чистят. Зарплата там, конечно, маленькая, но не это главное. Если устроишься, я тебе еще сверху вторую зарплату буду приплачивать.

Мама округлила глаза.

— Откуда у тебя столько денег?

На выручку пришла Наташка:

— Он же кофе продает. Мы продавали мелочевку, и то хорошо было. А кофе — дорогой. И дед наверняка что-то подбрасывает, он-то овощами занимается.

— Кстати, — вспомнил я, — Натка, а ты торговать будешь? Алиса вчера шесть тысяч заработала. Половину сдала на товар, а трешка ее. Шесть тысяч за выходные, как тебе?

— Шесть на четыре — двадцать четыре, — мечтательно произнесла сестра, и в ее глазах зажглись значки долларов.

— За восемь дней, — то ли возмутилась, то ли удивилась мама. — Как моя зарплата за месяц!

— Вот и я о том же.

Похоже, Каналья ее таки покусал. Жаль, что меня она не воспринимает как достоверный источник информации.

— Но у меня же репетиция! — ответила Натка на предложение торговать.

…и Андрей.

— Ну, на один день выходи, все равно репетиция вечером. Ты ж свои деньги вложила в товар, распродай хоть.

— Ваши в школе самые богатые, выходит?

— Получается, что так.

— Круто. Подумаю.

— Да что тут думать? — сказала мама.

Определенно Каналья на нее положительно влияет! А что же дальше будет? Я мысленно скрестил пальцы. Только бы он не передумал, и мама ему не разонравилась, учитывая, как на него женщины вешаются.

Пообедав, я взял нужные учебники и отправился на базу. Сегодня должны были прийти новенькие. Собирались мы в четыре вечера. Два часа на уроки, потом — тренировка и снова уроки, если не успеем. Ну а потом, если время останется — приставка. Причем новеньким следовало уйти сразу после тренировки.

Представил Инну в боксерских перчатках, и стало смешно. Или Райку. Та одной грудью двинет — соперница и отлетит в сторону.

На базе меня ждал сюрприз. Едва я открыл дверь, услышал рев гитары и узнаваемый вокал Кипелова:

— Пока не поздно — спасайте мир! Нельзя нам больше терпеть!

Пока мы вместе, то берегись, любому чудищу смерть!

Ух ты, Илья магнитофон притащил, чтобы произвести впечатление на Инну. Будем заниматься под хэви-метал! Вот только не понимает он, что для Инны надо было брать какой-нибудь «Ласковый май» или, если у нее музыкальный вкус получше, «Эйс оф бейс».

Димоны прыгали по матрасам и трясли головами. Рядом Ян валялся на спине и дрыгал ногами, словно его било током. Лучше всего трясти головой получалось у Гаечки, у которой были волосы. Я аж залюбовался.

Новеньких и Рамиля еще не было, как и Кабанова. Заметив меня, Илья метнулся к магнитофону и прикрутил громкость.

— Еще десять минут, — сказал он с надеждой. — Рам хорошо если в семь придет, он на рынке, как всегда. Санек должен вот-вот быть.

— Круто! — подбежала к нам Гаечка.

— Воля! И разум. Воля! И разум! — пел Кипелов.

— А давайте это девизом бойцовского клуба сделаем? — задыхаясь от эмоций, предложил она.

— Что? — не понял Илья.

— Воля и разум! — улыбнулся я. — И правда ведь готовый девиз!

— Я за, — проголосовал Илья.

Увлеченные голосованием, мы не заметили Памфилова, остановившегося при выходе из темного коридора.

— Денчик пришел! — прокричала Алиса.

Все напряглись, уставившись на него. Памфилов примирительно поднял руки, открыл и закрыл рот, но из-за музыки его слышно не было. Илья еще убавил звук, жестом пригласил его подойти ближе. Ден набычился и, напряженный, пересек зал, уставился в пол и пробормотал:

— В общем, пацаны. Я все понял. Я вел себя, как козел. Больше такого не повторится.

— Ой да уж и не повторится. Тыже из-за Инночки пришел? — съязвила Алиса, которая всей душой желала, чтобы наш круг не расширялся.

Ден удивленно распахнул глаза, вскинул голову.

— При чем тут Инна?

Алиса кивнула на вход, где появились Лихолетова, Подберезная и Кабанов.

Глаза Денчика стали еще круглее. Не знал он, что мы Инну пригласили, пришел каяться искренне. Я поднял руку:

— Голосую за то, чтобы принять Дениса на испытательный срок.

Гаечка и Алиса были против, остальные проголосовали за, и Памфилов просиял.

— Сперва уроки. Объясняю специально для новеньких, — я обернулся к девчонкам. — Каждый решает сам. Если что непонятно, разбираем вместе. Никто ни у кого не списывает. Воля и разум — девиз нашего клуба. Мозг тоже надо прокачивать.

Илья выключил музыку под недовольный вздох Яна. Девчонки уселись на матрасы и углубились в учебу. Потом мы сверили решения задачи по геометрии, Илья растолковал, что и как. Потом я объяснил физику — все заслушались, а Илья разложил задачку так, что и Ян понял.

Два часа пролетели незаметно.

— Как на продленке, только весело, — резюмировала Лихолетова. — А теперь че? Драки?

— А теперь трепещите! — потерла руки Гаечка и красиво изобразила лоукик.

Инна смотрела на все дикими глазами. Гаечка указала на ее туфли:

— И как ты думаешь заниматься? Сказали же: спортивная форма!

Щеки Инны вспыхнули.

— Кеды порвались, — проговорила она, глядя в сторону. — А новые пока не на что купить. Я и на физру из-за этого не пошла. У меня чешки есть. Пойдут?

Вот теперь стыдно стало Саше.

— Извини, — уронила она. — Пойдут конечно.

— Ну что, салаги! — заорал я. — Начали!

Наши начали строиться, Инна и Рая встали в конец строя, я их предупредил:

— Если совсем устанете, работайте вполсилы или через раз.

Девчонки закивали, я хлопнул в ладоши, Илья врубил «Арию». Разминку новенькие делали наравне со всеми, а вот на физухе первой лицом в матрас упала Лихолетова, Инне удалось отжаться аж пять раз, зато наши девчонки четно отпахали три подхода по пятнадцать раз. Я занимался вместе со всеми, сил было еще на две тренировки: то ли привык к нагрузке, то ли сил придавал тяжелый металл.

Когда началась отработка ударов, я приставил к девчонкам Рамиля как самого опытного боксера и поглядывал краем глаза, как они справлялись. Красная и потная Рая из штанов выпрыгивала, так старалась. На лице Инны читался ужас, но она не сдавалась. Правда била осторожно, словно противную мошку изничтожала.

Вытерев пот, Лихолетова взревела:

— Эй, шо вы за фигню слушаете? Пугачеву, что ли, поставьте. Или «Любэ».

— Мы любим рок, и играть будет рок, — припечатала Гаечка. — Если не нравится… — Она развела руками.

В конце тренировки новенькие, включая Памфилова и Кабанова, остались лежать.

— Слабаки! — крикнула Алиса. — Ну что, понравилось?

— Привыкнем, — рыкнула Лихолетова и нашла в себе силы встать, доковыляла до стола, где стояла банка с кипяченой водой, плеснула себе в чашку и выпила ее залпом.

— А физрук пить на уроке не развешает, — сказал Кабанов. — Говорит, вредно.

— Его сведения устарели, — объяснил я. — Восполнять жидкость необходимо, я в журнале читал.

— А ты крутой, — оценила мои способности Инна. — Вот уж не подумала бы!

Илья зыркнул на нее с ревностью. Мне же хотелось сделать ставки, приживутся новенькие или сбегут, они-то думали, что будет весело и таинственно, а тут пахать надо.

Друзья, очень постараюсь, но скорее всего, завтра продолжения не будет. Следующая глава в субботу.

Глава 13

Полет нормальный

Дела понемногу налаживались. Такое впечатление, что я долго настраивал сложную систему, и вот, она заработала! Причем это была система, замкнутая на себя, а не на меня, и можно выдохнуть. Никогда не любил никем управлять, меня устраивала саморегулирующаяся система, ведь когда к пальцам тянется множество нитей, это и сковывает движения, и самому запутаться недолго. Единственное, что от меня теперь требовалось — при необходимости аккуратно направлять одноклассников.

А ведь еще в прошлом году они так меня доставали, что жить не хотелось. Теперь же удалось если не подружиться, то мирно сосуществовать даже с шайкой Чумы. Правда, сам Чума уехал покорять Москву. И правильно, что тетка его сперва потащит по психологам, его нельзя к нормальным детям выпускать, он даже говорить нормально не умеет.

Лишившись предводителя, Барик и Плям загрустили, зато в классе стало намного спокойнее. Баранова на меня рот больше не разевала, Райко притих, и точкой притяжения стала наша команда, не перестающая удивлять учителей успехами в учебе.

Первые контрольные — и у всех наших «пятерки»! Даже у троечника Минаева. Математичка не поверила, пригрозила следить за нами, чтобы не списывали, физюля порадовалась нашим достижениям.

Еще повод для радости был у Бориса, на конкурсе рисунков он разделил первое место с племянницей завучихи, и его работы отправили на городской конкурс. Надеюсь, хоть там будет некое подобие справедливости. Интересно, насколько правда, что Эрик, его учитель, в жюри?

На свою дачу я приехал в среду и сирот не застал: они совершали набеги на грибы, которые появились в лесу просто в невероятных количествах. Лидия окончательно переехала и обосновалась.

— Очень шумный дом, — пожаловалась она. — Все время как будто кто-то ходит по чердаку и под окнами.

Про немцев я говорить не стал, успокоил ее:

— Окна старенькие, и это все сквозняк. Вам всего хватает?

Отведя взгляд в сторону, Лидия сказала:

— Хватает. Помнишь, ты тушенку покупал, которую я на черный день держала, а Алка себе присвоила?

— Ну? — насторожился я.

— Чуть не померла она от той тушенки. В больнице лежит под капельницами, сальмонеллез у нее. Бог шельму метит, Господи, прости. — Она перекрестилась. — Нельзя так говорить, но это ей за то, что мать нормально не похоронила.

Я вспомнил тушенку. А что, если бы ее съели дети? Вот ведь и правда повезло так повезло!

Мама во вторник написала заявление на увольнение и сразу же, без отработки, получила расчет. В среду сходила на винзавод, и ее пообещали оформить уже в понедельник — сперва месяца полтора придется потрудиться в поле, потому что катастрофически не хватает работников — никто не хочет получать зарплату виноградом, а потом переведут обработчиком виноматериалов.

Никто не хочет — я хочу. Этот виноград можно отправлять в Москву, а деньги, что мы платили бригадиру, лучше маме отдам — пусть останутся в семье.

В голове сразу щелкнуло: зарплата продуктами предприятия — вино — Москва. Продукцию наш винзавод выпускает недорогую, но качественную, в столице должны найтись ценители, а продавать спиртное пока можно хоть с земли, не нужно ни акцизных марок, ни лицензий. Жаль, культура винопития у нас в стране пока не развита, иначе можно было бы ух как развернуться! Хотя… почему бы не быть первыми? Устраивать в Москве винные фестивали с дегустациями, рассказывать о вине и виноделии — да, бесплатно поить желающих, но оно десять раз окупится, ведь сейчас полно контрафакта, а так люди купят гарантированно качественный продукт от производителя.

Открывшиеся возможности вскружили голову. Но главное, можно всем этим заниматься не самостоятельно, как бренд-амбассадору завода. И не тащить на фестиваль заводы-монстры, которые останутся на плаву, а привлечь небольшие хозяйства, что пережили виноградный геноцид в восьмидесятые, а девяностые их добьют. Люди будут получать деньги и работать, производство — развиваться. Вот только дадут ли?

Не придут ли мордовороты с битами, не скажут ли: «Что-то вы кучеряво живете. А не хотите ли подарить нам свой заводик? Нет? Тогда придется завещать посмертно». Потому прежде нужно позаботиться о безопасности, причем не на региональном уровне, выше.

Слышал я историю, как в небольшом городке к директору сверхприбыльного предприятия по производству мороженого пришли и сказали: «Закрывай завод. Ваша продукция мешает нам продавать свой товар». Директор был не дурак, регулярно отстегивал местным бандюкам. Нажаловался им, они сказали: «Не ссы, братан, держись — прикроем».

И директор мужественно держался. Может, бандюки и пытались разрулить его проблему, но поняли, что силы неравны, наезжающие покрупнее калибром. В общем, кинули они директора, и остался он один на один с мордоворотами. Лишился малой берцовой кости, прятался по знакомым, а завод обанкротили и закрыли. Оборудование порезали и сдали на металл.

Надо думать, где искать мощную крышу и как сделать так, чтобы потом производство силовики не отжали. Поступать однозначно — в Москву…

Но на кого я друзей оставлю?

Ха, размечтался! Раз-бренд-амбас-садорился!

Эх, столько возможностей, все ниши свободны! А я один, и мне только в феврале пятнадцать. Где найти людей, которым можно мало-мальски доверять?

Подумаю об этом позже. Сейчас Каналья хочет показать гаражи, посоветоваться, какой снять под автомастерскую. Со мной, пацаном, — советуется многоопытный мужик, который воевал!

Потому после уроков я на автобусе поехал домой перекусить — чтобы не терять времени. Даже не прожевав, с набитым ртом рванул на базу — мне наконец выдали запасной ключ, чтобы каждый раз не дергать Илью. Возле подъезда я остановился, пропуская двух лысых мужиков, затаскивающих внутрь пианино. Надеюсь, его им не на пятый этаж переть.

Их направляла маленькая сухонькая бабуля из боевого отряда, что гонял армянина, претендующего на наш подвал.

На детской площадке Ян катался на качелях, выпендриваясь перед двумя девочками чуть помладше, игравшими на скамейке в куклы. Ян заметил меня, крикнул:

— Привет еще раз!

Я ему помахал. Названный брат Илья подбежал ко мне и пожал руку, хотя мы уже виделись.

— Ты сильно спешишь? Дай прокатиться, а? Вдоль виноградников туда и назад, один разик?

— Один разик, — сказал я, входя в подъезд, где этажом выше еще грохотали грузчики. — Тебе как в классе? Не дорываются?

— Ваще нет, — мотнул головой он и вдруг обнял меня, как девчонка, и сразу же отпрянул, сказал, потупившись: — Ты мне жизнь спас. Я фильм смотрел, так там если кто-то кого-то спас, тот потом его типа раб. Пока долг не вернет, будет служить.

— Ну мы ж не в древности, — улыбнулся я, отпирая дверь и пропуская его вперед.

В этот момент Ян мне казался… более ярким, что ли. И более живым.

Мопед мы выкатили вместе, Ян оседлал его и унесся со двора, поднимая облака пыли и вопя:

— Кто-о-о видел Икара…

Я ощутил чей-то внимательный взгляд, аж плечи дернулись. Повернул голову к детской площадке, но вытянувшие шеи девочки смотрели на Яна, а больше никого рядом не было. И тут кто-то будто заставил меня запрокинуть голову и глянуть вверх, но все, что я увидел — силуэт за стеклом на втором этаже. Тот, кто смотрел, отошел от окна, растаяв в темноте комнаты.

Через две минуты Ян вернулся, как и обещал, рванул к качелям, а я поехал к кольцу, что на выезде из города — именно там мы условились встретиться с Канальей. Он говорил, что уже три гаража нашел, и один прям хорош, и хозяин вроде нормальный, ну а что дороже, то для такой мастерской несущественно.

В свою очередь мой дед, в среду закончив работу пораньше, сгонял на авторынок, на мои деньги набрал расходники отечественных авто, и то, что нужно для «Опеля» Зубарева, а сегодня утром выслал все это Каналье поездом. Завтра вечером, после торговли кофе, он получит товар и может приступать к ремонту.

Как здорово, что я нашел деда!

И как жаль, что нельзя рассчитывать на помощь собственного отца.

Каналья ждал меня прямо на кольце, обтекаемом машинами. Заметил издали, поднял руку, я подрулил к нему. Он горел предвкушением и вроде как даже помолодел.

— Это далеко? — спросил я, заглушив мотор.

— До ближайшего гаража метров сто пятьдесят. Следующий чуть подальше, и тоже по ходу движения из города. А самый лучший на той стороне дороги. Но все рядом, пешком дойдем.

Мы улучили момент, перебежали дорогу, катя мопед, и направились вдоль частных домов. Возле каждого второго был гараж с выездом на трассу.

— Это ты правильно придумал, — сказал Каналья. — Добираться должно быть удобно. Вот и первый.

Он постучал в серые давно не крашенные ворота гаража, на которых местами проступила ржавчина, и их распахнул сухонький старик в клетчатой кепке. Правая его рука была скрючена и прижата к телу, ногу он подволакивал — видимо последствия инсульта.

— Здравствуйте, гости дорогие! — проговорил он неожиданно молодым голосом. — Проходите, смотрите.

Гараж был просторным, с захламленными полками вдоль стен и ямой со ступенями. С потолка свисала лампочка на проводе.

— Ежели надо будет, я все уберу. У меня тут «Москвичок» стоял, да сыну отогнал, продавать буду. — Он приподнял парализованную руку. — Удар хватил, как жена умерла.

— Очень жаль, — посочувствовал ему я и приготовился выслушивать историю его тяжелой и грустной жизни, но старик вздохнул и замолчал.

— Спасибо, отец. Все хорошо, — улыбнулся Каналья, вертя головой и осматривая возможные будущие владения. — У нас еще два варианта, но, скорее всего, вернемся.

— Кто ваши соседи? — спросил я.

Старик махнул налево.

— Там баба Маша с дочерью. Не вредные, козочки у них, молоко купить можно если что. А там, — он кивнул на деревянный накренившийся забор, — не живет никто. Муж с женой были, но делись куда-то. То ли в Америку уехали, то ли в Израиль, то ли просто сгинули.

Каналья глянул удивленно, мол, нафига тебе соседи? Объясню позже.

— И почем продаете «Москвича»? — спросил я у хозяина.

— Пятьсот долларов… Дорого, понимаю, но я следил за ним, он у меня хороший! Вот такого цвета, — он погладил зеленую тряпку, свисающую с полки.

Нет. Пока не время. Да и ездить мне нельзя, я совсем не выгляжу на восемнадцать. Летом, когда бриться начну и матереть, можно попробовать получить фальшивые права, но все равно гайцы докапываться будут. Вот если «муравья» купить…

— Мы подумаем, — кивнул Каналья. — В течение получаса мы должны вернуться.

Когда отошли от дома, Алексей спросил:

— При чем тут соседи?

— При том, что если они вредные, как у нас в доме Стрельцовы, то чисто из вредности будут гундеть, что им машины мешают. Наверняка ведь клиенты будут оставлять тачки у забора. Так вот, Стрельцовы написали на соседей кляузу, что они коноплю выращивают на балконе и сбывают. К соседям с обысками приходили.

— Понял, — кивнул Каналья.

Следующий гараж оказался просторнее, ухоженнее, а вот хозяин — похожий на гнома угрюмый бородач — был всем недоволен и вел себя так, словно мы ему должны, а на вопрос о соседях начал ворчать, не много ли мы хотим и не вынести ли ключ от квартиры.

В общем, сбежали мы быстро от этого гнома, переглянулись. И без слов было ясно, что дед в приоритете.

— Переходим дорогу, — распорядился Каналья. — Смотреть самый крутой гараж.

Это был современный двухэтажный гараж на участке, обнесенном кирпичным забором, из-за которого выглядывал недостроенный второй этаж дома. Я присвистнул.

Будто услышав мой свист, калитка распахнулась, и пружинящей походкой к нам направился бритый наголо мужчина лет тридцати пяти, сутулый, с непропорционально длинными руками и огромными кистями, напоминающими ковши экскаватора.

— Здорово! — Он пожал руку Каналье, меня проигнорировал. — Ну, идем, покажу. Думал с бабой своей на втором этаже жить, пока стройка, а она стала брюхатая. Этого, условий ей подавай.

Он сплюнул сквозь щель в передних зубах, почти не открывая рот, отпер ворота гаража и сделал приглашающий жест.

Это было то, что надо. Тут имелась глубокая яма со ступенями, причем отлично освещенная, слесарный стол с тисками, крюк в потолке. Каналья смотрел на это великолепие разинув рот.

— Сам думал заняться, да забил. Вот, — хозяин указал на крюк в бетонном потолке, — вот даже че есть. Двигатель поднимать.

Сквозняк донес запах гнили, и я поморщился. У него где-то труп замурован, что ли?

— Тока это. Короче, десять тыщ в месяц. Но мне наперед надо. Двадцать пять за три месяца. Тип со скидкой.

Трупный запах усилился, я скосил глаза на хозяина и понял, в чем дело: силуэт мужика обрел мультяшность, его живот покрылся струпьями, под которыми в гное копошились черви. Комок подкатил к горлу, и тут же видение рассеялось.

— Мы как? — спросил меня Каналья. — Это идеально.

— У деда нет столько, — ответил я и невольно сделал шаг в сторону выхода.

Теперь на этого шныря смотреть было неприятно, как и находиться с ним в одном помещении. Каналья потух. Шнырь тоже.

— Ну э-э-э, двадцатка вперед, — промямлил он. — Ну ваще ж задаром же!

— Ну? — спросил у меня Каналья с надеждой.

Я мотнул головой, и его лицо исказила злость.

— Я подумаю, — ответил Алексей и широким шагом вышел из гаража.

Конечно, это выглядело странно: идеальное предложение, скидку сделали, а я включил заднюю, когда Каналья уже прикоснулся к мечте.

— Объяснись, — процедил он сквозь зубы и остановился. — Отличное место. Стол есть, и не как мой убитый. И место для тельфера. Проводка… Все как надо! Там даже печь есть!

И как ему объяснить мое поведение?

— Хозяин что-то мутит, — честно ответил я.

Каналья запрокинул голову и расхохотался.

— И что? Нам упускать такой шанс, потому что тебе что-то показалось?

— Не показалось. Сто процентов с ним лучше не связываться. Или опрокинет, или чего похуже, — стоял на своем я.

— Да как он опрокинет? Кого? Меня⁈ С чего ты взял вообще⁈

Не хватало, чтобы он психанул, и наше сотрудничество кончилось. Потому я запрокинул голову и в упор посмотрел ему в глаза.

— Я не могу сказать. Не имею права. Просто поверь: с этим человеком связываться нельзя.

— Ты хоть имя его знаешь? Откуда такая информация?

— Хочешь деньги и оборудование просрать — вперед, — огрызнулся я и повторил: — Я знаю. Просто прими как факт. Иначе зачем я стал бы тебя отговаривать от идеального места. Оно и правда хорошее. Ну сам подумай! Это не каприз, поверь.

Каналья выдохнул — как паровоз пар стравил. Зыркнул злобно. Ну еще бы, сопляк, которому что-то померещилось, прибил мечту, которая так красиво воспарила. И соглашаться стремно, и поделать ничего нельзя, потому что этот сопляк — инвестор. Знал бы он, что стал собой нынешним только благодаря моему умению навязывать волю! Так бы и валялся бы под забором, грязный и оборванный.

В какой-то мере я — Пигмалион их судеб. Второй отец. И если Ян понимал, что к чему, то люди со внушением, тот же Каюк и Каналья — нет. Может, внушить ему, чтобы слушался?

Нет. Это грамотный и продвинутый человек, совсем не тот, каким я его встретил, у него свой путь, который нельзя отбирать. Да и не подействует внушение на нынешнего Каналью.

С минуту мы молчали.

— Ну что, идем к Петру Петровичу? — заговорил он. — Правда там и электрику тянуть в яму, и много чего еще делать. Думаю, что к завтрашнему дню он гараж не освободит. Да и сможет ли в его состоянии?

— Зато мы будем уверены, что никто нас не опрокинет. Только замок надо хитрый. Слышал, в городе орудует банда домушников.

Мы перебежали дорогу и постучали в ворота. О, как нам обрадовался хозяин! Как родным! Еще бы, он получит неплохую прибавку к пенсии. А для меня эти пять тысяч аренды — меньше, чем день работы.

— Петр Петрович, — сказал я, — если ваша машинка за пару месяцев не продастся, Алексей ее выкупит. Ну, или у деда спрошу, вдруг он захочет, он как раз собирался.

Каналья выкатил глаза:

— Откуда у меня такие деньги?

— Заработаешь. Зубареву «Опель» хорошо починишь, и все владельцы иномарок твои! — шепнул я. — Представляешь, какие это деньги?

— Не особо, — сказал он, когда мы уже распрощались со стариком и вышли на улицу. — Ну, мои двадцать процентов наценки — с детали, еще ж Шевкет Эдемович свое накидывает. А за ремонт что там… пять-пятнадцать тысяч…

— Обычно цена ремонта примерно равна цене детали, — объяснил я. — Не веришь?

Он мотнул головой.

— Тридцать пять долларов⁈

— Не веришь, давай завтра после торговли поспрашиваем.

Улыбнувшись, Каналья пожал мою руку.

— Договорились.

Глава 14

Грустный праздник

Вчера на базе был день обновлений: я за три тысячи выкупил у физрука старые списанные маты — где по шву разошедшиеся, где выпотрошенные и растрескавшиеся, вечером мы с парнями их притащили, а девочки занялись рукоделием: принялись зашивать повреждения. Всего матов было четыре: коричневые, дерматиновые, а внутри поролон. За час управились, и зал преобразился. Теперь у нас все по-серьезному.

А еще Борис в коридоре огромными буквами написал: «Воля и разум». Осталось разжиться боксерскими перчатками в нужном количестве, грушами и «лапами». Потому я поставил нашим задачу: если найдут что-то приемлемое бэушное, покупать.

Пятницу мы единогласно выбрали днем без знаний — надо же когда-то отдыхать от учебы и разгружать мозг. Только в пятницу Илья приносил приставку в три дня, и мы по очереди играли до шести вечера. Точнее это друзья играли, мне из-за памяти взрослого о DOOM, WOW, Aion, Lineage или Warface нынешние игры казались тетрисом. Так что сегодня друзья не очень-то и заметили мое отсутствие, а может, и порадовались, что в очередь на игру меньше народа.

С просмотра гаражей на базу я приехал без пятнадцати шесть и заметил, что новенькие, Рая и Инна, уже были на месте, смотрели, как остальные играют. Мазохистки, что ли? Или просто въелось в мозг, что напросившийся в ученики к великому мастеру должен быть готов претерпевать трудности и унижения, и они решили терпеть?

Аж жалко их стало.

Сейчас играла Гаечка. Эмоционально играла, подпрыгивая на диване вместе с Марио в телевизоре и отвешивая ругательные реплики, вызывающие взрывы хохота.

— Ах ты черепелла сраная! На тебе. Заклевать, да? Получи фашист… расплату! Е-е-е! Отведай же каблука усатого!

Первой меня заметила Алиса, крикнула:

— Шухер! Босс пришел!

Все повернули головы, Гаечка тоже отвлеклась и, судя по звуку, Марио потерпел неудачу. Выругавшись, она распласталась на диване, но забыла, что там Димоны, и протянулась у них на коленях. Парни оцепенели, поджав руки, как тираннозавры — лапки. Гаечка сократилась, как гусеница на сковородке, и вскочила с криком:

— Пашка!

Не было только Рама — он помогал на рынке, и Памфилова — неизвестно почему, может, еще подтянется, у него есть десять минут. Только подумал о нем — и вот он, вошел, поздоровался и сразу — к Инне. Илья проводил его злобным взглядом, он стеснялся демонстрировать свои чувства.

— Привет, Денис! — типа обрадовалась Инна, но от внимательных глаз не ускользнет льдистое равнодушие в глубине ее зрачков.

Зря тревожишься, друг.

Кабанов смотрел на Инну, как орел с ветки — на кролика, ждал момент, чтобы спикировать, улучив момент. Точнее, он воображал себя орлом, на деле же добычей был он. Нет, Инна не хищная в прямом смысле слова, она — росянка. Как не употребить то, что само лезет в рот?

— Вы как, живые после тренировки? Сможете заниматься? — спросил я у девчонок скорее из вежливости.

В среду они пришли на негнущихся ногах, примерно такая походка у робота Три-пи-о из «Звездных войн». Сегодня им должно быть еще несладко.

— Порядок! — Рая показала «класс».

Инна улыбнулась, да так, что все стало ясно: как мне тяжело, о, ужас, но я держусь! Памфилов изобразил пионера, который всегда готов, и тут в зал вбежал Рамиль, огляделся и спросил:

— Не опоздал, не?

— Нет, — ответил я.

— Скажешь? — спросил Димон Минаев у Рамиля что-то непонятное.

Рам хлопнул в ладоши, привлекая внимание. Все уставились на него.

— Стульчик принести? — сыронизировала Гаечка. — Ну, ты ж речь толкать собрался.

Рам колкость проигнорировал и проговорил:

— Братья, короче… И сестры. Я это. На турнир записался.

— Какой такой турнир? — не поняла Рая Лихолетова. — Рыцарский?

Я вспомнил объявление на школьном стенде о турнире по боксу среди юношей, и Рам подтвердил мою догадку:

— Бокс. Записался у физрука. Он говорит, с нашей школы только я, один шестиклассник и одиннадцатиклассник. Мож, еще кто хочет? — Он посмотрел на меня. — Павел, например. Порвешь всех.

«И тебя, дурачок», — подумал я и мотнул головой.

— Не хочу, дел много.

— Зато я хочу! — Гаечка подняла руку и аж затанцевала на месте.

— Там только для парней? — спросил Илья.

— Да, — кивнул я. — Ну что, начинаем?

— Натаскаешь меня? Покажешь че-нить эдакое? — взмолился Рам. — Я с предками поссорился, чтобы не пропустить тренировку.

— Я так себе ударник, — развел руками я. — Но постараюсь.

Илья включил «Арию». Наши пошли строиться, Рая и Инна — с обреченными лицами. Казалось, они в шаге от слива. Занимались они без огонька, но и не показывая своим видом «когда ж это кончится».

После физухи еще днем я планировал поработать в партере, но Рамиль внес коррективы, и мы отрабатывали ударную технику, в пару с ним я поставил Илью, а сам контролировал новеньких. Денчик бил, как баба. Инна — боялась бить и скорее шлепала. Зато Рая перла танком, компенсируя неумелость грубой силой, которой в ней было немерено.

К концу тренировки пришел Борис, поотжимался, поприседал, и время вышло. Ян пробежал самолетиком по залу, упал на диван и схватил джойстик:

— Играть! Моя очередь!

Все облепили диван. Инна с Раей решили уйти, чтобы не соблазняться и не расстраиваться.

— Я вас провожу! — дождался момента орел-Кабанов и подошел к девочкам.

— Тебе чего уходить? — остановил его Памфилов. — Скоро твоя очередь, уж лучше я.

Илья смотрел на Инну с тоской и щенячьей преданностью, а Инна, разбрасывая направо и налево взгляды-крючочки, косилась на меня. «Чем меньше женщину мы любим», выходит, и на девочках работает. Гаечка и Алиса вели себя так, как будто новеньких девчонок нет вовсе.

— Идите вместе, че уж там, — проговорила Гаечка и не удержалась от колкости: — Инна с Денисом, Рая — с Сашей.

Кабанова аж передернуло. Хотелось бы знать, что думает Рая в такие моменты? Не тошно ли ей быть подругой-прилипалой, которую терпят только ради Инны? Никогда не понимал тех, кто довольствуется вторыми ролями, унизительно это, лучше уж одному. Они направились к выходу: Инна в середине, Кабанов слева, Памфилов справа, и Рая сзади — хвостом.

За ними потопал Борис.

— Ты куда? — остановила его Алиса. — Не мешай ворковать!

— Отвали. Мне отлить, — отмахнулся он и рванул вперед, обгоняя новеньких.

Вернулся он быстро, мы как раз с Рамилем встали друг напротив друга.

— Хорошо, что парни проводили их, — сказал он, перекрывая игровые звуки. — Там два лысых черта во дворе трутся, на наркоманов похожие.

Вспомнился рассказ валютчика про домушников.

— Рам, Илья, Димоны, идем проверим и прогоним их, если что, — предложил я.

Парни встали с дивана, напряглись, переглянулись. Рам запрыгал, боксируя перед собой.

— Двое, говоришь? Может, они из этого дома?

— Раньше их не видел, — пожал плечами Боря. — Может, и местные.

Но когда мы вышли, во дворе было пусто, если не считать белого кота с серыми пятнами, лениво пересекающего дорогу. Смеркалось, и серое круглое пятно на его теле сливалось с асфальтом…

— Гляньте — дырявый кот! — воскликнул Боря.

Ничего объяснять было не нужно, все рассмеялись.

С семи до девяти все играли, а я периодически выдергивал то Илью, то Димонов и ставил в пару с Рамом, чтобы он ощутил, каково боксировать с разными партнерами. Правша — одно, левша — другое. Объяснял ему, что любого противника надо расценивать как сильного, потому что и у слабого может оказаться коронная фишка, к которой не готов.

Хуже всего то, что одно дело — прокачка, другое — выступление на ринге. Там приобретается совсем другой опыт: умение разбираться в технике и планировать бой.

— Если партнер выше, — доносил до него я прописные истины, — то у него обычно руки длиннее, ему проще тебя достать, надо сразу рвать дистанцию…

К девяти часам он еле ползал и в конце концов распластал на мате, вывалив язык.

— Завтра повторим? — хрипнул он.

— Завтра меня не будет. И Бори тоже. У матери день рождения, отмечаем его у бабушки, по ходу, до ночи. Я там и останусь, только в воскресенье тут появлюсь и засяду за уроки. Но попытаюсь в дороге что-нибудь выучить, чтобы время осталось тебя погонять. А так ты и сам можешь попрактиковать в паре к кем-то из наших.

В девять вечера, когда мы собрались расходиться, Боря сказал:

— Кабанов не вернулся. Они ж драться еще не научились, а те типы, что во дворе терлись, реально страшными были. Может, позвонить кому-то из них, пока мы здесь?

— Думаешь, на них напали гопники? — спросил Илья, и в его голосе проскользнула настороженность. — Зачем?

Гаечка объяснила:

— Зачем… затем, что у Райки сережки золотые!

Вот теперь и я заволновался. У Кабанчика дома точно не было телефона — откуда ему в общаге взяться? Про остальных я не знал.

— Вроде ни у кого, — ответил Илья. — Давайте к Кабанчику сходим, он же рядом совсем, в Алисином доме, все сразу станет ясно.

Илья забрал приставку и отнес домой, а потом мы всей толпой отправились в общагу, возле которой, точно зомби, шарахалась алкашня. Аж не по себе стало. Но заходить внутрь не пришлось, Алиса пробежала через клумбу к окну на первом этаже, где горел свет, постучала. Никто не отреагировал, и она потарабанила сильнее.

Колыхнулась занавеска, и выглянула мать Сани — осунувшаяся, аж черная, красноглазая.

— Саша дома? — крикнула Алиса.

Женщина исчезла за занавеской. Мы переглянулись.

— Я же говорил, — буркнул Борис.

Алиса снова собралась стучать, и тут из общаги, едва не споткнувшись о распластавшегося пьянчугу, выбежал Кабанов.

— Че стряслось?

Камень с плеч скатился. Илья ответил:

— Боря сказал, во дворе были гопники, вот, мы пришли проверить, все ли в порядке.

Саня почесал макушку.

— Ага, были два шныря, но они ваще в другую сторону пошли. Но за заботу — спасибо.

Ну и слава богу, что обошлось! Теперь можно и домой со спокойным сердцем.

Завтра с утра должна приехать бабушка, чтобы забрать маму и Наташку с Борисом к ней, потому домой я пошел пешком, оставив мопед на базе.

Теперь мысли были о Рамиле. А вдруг — мечтать так мечтать! — толчок, который я ему дал, откроет ему путь в большой бокс, и он станет вторым Пакьяо? Он такой же стремительный и неугомонный. Вот было бы здорово!

* * *

Из-за маминого дня рождения Наташка решила пропустить репетицию и свидание — все-таки раз в году такое событие. Но утром не удержалась от ворчания, что-де в выходной не выспаться, отстаньте, нелюди, своим ходом доберусь! Боря ее поддержал и тоже остался валяться.

«Победа» приехала ровно в семь. Когда мы с мамой спустились, навстречу нам шагнул разодетый Каналья с таким огромным букетом белых роз, что он полностью скрывал торс.

— С днем рождения, Оленька! — проговорил он, вручая маме букет, а после — небольшой пакетик.

— Алексей, вы… То есть Леша, ты с ума сошел! — выдохнула мама, взяла букет, ткнулась носом в цветы, скрывая румянец, и так растерялась, что не заглянула в пакетик. — Я поставлю их в вазу, завянут же. Господи, какая красота!

Она упорхнула в подъезд, а Каналья остался стоять, провожая ее томным взглядом. Вернулась мама быстро, раскрасневшаяся и свежая. Когда в эту реальность пришел взрослый я, мама была усталой серой женщиной. Теперь же она красила волосы в медный, подводила глаза и выглядела максимум на тридцать пять.

— Я не могу это принять! — Она вернула Каналье пакетик. — Они ж французские! Это сумасшедшие деньги!

Ага, Леха подарил ей духи якобы французские, она не приняла, и сейчас у него был такой вид, словно кто-то умер.

— Наташе отдашь, если не нравится, — решил настоять Каналья. — У меня нет на примете никого, кому бы они подошли. Пожалуйста, Ольга, не расстраивай меня!

— Возьми, чего телишься? — прикрикнула бабушка, выходя из машины и потягиваясь — мама послушалась и уронила:

— Спасибо.

Бабушка обняла ее, поцеловала в лоб.

— Доченька моя любимая! Подарок ждет тебя дома. Как же я счастлива, что ты вернулась!

Мама оцепенела, в ее глазах заблестели слезы. Ну вот, опять собралась сырость разводить! Хотя понять ее можно: семнадцать лет она терпела только унижения от отца, и тут вдруг — столько внимания и любви!

Подарок ей я подарю, когда вернусь из областного центра. Хочу купить что-то, что ее действительно порадует. Как раз подумаю в дороге. И не беда, если придется отдать за эту вещь ползаработка.

Потому учиться в пути не получилось, я думал о маме. Что ей надо? Яркий пуховик на зиму? А вдруг не понравится? Сапоги кожаные? Нет, одежду пусть сама покупает. Но что тогда? Все женщины мечтают о кухонном комбайне. Вещь дурацкая и дорогая, я пока не потяну. Духи Каналья подарил, деньги — по́шло, мы их просто проедим, и никакой памяти не останется. Кухонные принадлежности подарить, например, тот же сервиз? Нет, прошли те времена, когда хрусталь и фарфор были валютой. Сервизы берегли, не использовали по назначению, а выставляли напоказ. Сейчас же они продаются задешево на блошиных рынках, потому что людям нечего есть, а фарфором сыт не будешь.

Золотые сережки купить у валютчика? Можно было бы, но вдруг у него их нет с собой? Раньше надо было подумать и заказать.

Что же маме нужно? Новый телек, о котором она мечтает, однозначно не потяну, да и блажь это — покупать технику по цене земельного участка.

Решение пришло, когда мы с Канальей зашли в кондитерку, где продавщица, похожая на свежую сдобную булочку, брала у нас по две-три пачки. В очереди из трех человек стояла модница в «мальвинах», с лентой, перехватившей волосы, и с сумкой из кожаных лоскутов. «Руби Роуз» — «Дольче Габбана» наших дней. Вот что она хочет! Большую кожаную модную сумку! Помнится, мама рассказывала, как коллега пришла на работу с такой, все обсудили обновку и решили, что ее подарил любовник — откуда у простой медсестры такие деньги.

Так что, продав пак кофе и заработав свою сотку, я побежал на рынок, нашел точку с сумками и пакетами, взял подарок маме аж за тридцатку, глянул на барсетку — завтра ж у отца день рождения. Но вспомнилось, как мы ходили в обносках, а Лика модничала, и я ограничился простым кошельком. А чего вы от пацана хотели? Откуда у меня деньги?

Вопрос с подарком решился, и на обратном пути я прочитал географию и литературу. Потом на рынке обменял полтинник на доллары у своего тезки, узнал, что вскрывших его квартиру домушников никто не поймал — наверное, это были гастролеры, укатившие в другой город.

После мы поехали на вокзал забирать запчасти для «Опеля» и некоторые расходники на «Жигули», к бабушке попали лишь в начале пятого.

Мама и тетя Ира смотрели телек в зале. Натка и Борис ходили вокруг стола и роняли слюну. Я вошел первым и, вытянув перед собой сумку, проговорил:

— Мамуля, поздравляю тебя с днем рождения!

— Это ж столько денег! — Мама встала, закрыв лицо руками.

Показалось, или я прочел во взгляде Ирины бешеную зависть? Мама сгребла меня в объятия:

— Спасибо, сынок!

Ну а как не завидовать, когда собственный сын ничем не интересуется, никуда не стремится? А тут сопля зеленая такие успехи делает⁈

— Я Наташе уже показывала, — протараторила мама. — бабушка мне подарила кухонный! Комбайн! Пойдем покажу…

Мы направились к выходу под возмущенный возглас Бориса:

— Давайте уже есть! Я ща сдохну!

Мама проигнорировала его реплику, но вдруг замерла в дверном проеме, обернулась ко мне.

— Совсем забыла. Еще утром звонил Илья, тебя спрашивал.

— Что хотел?

Мама пожала плечами.

— Потом еще дважды звонил, напоминал, чтобы ты его набрал.

Дурное предчувствие холодом разлилось по позвоночнику, сжало горло, я шагнул к телефону и принялся крутить диск. Тр-р-р, тр-р-р. Как же удобно, когда вместо него — кнопки!

Мама уронила с упреком:

— Давай потом, гости ждут!

Но я приложил палец к губам.

— Я быстро. Это что-то срочное.

Послышались длинные гудки. Щелчок — и Илья выдохнул в трубку:

— Да!

— Илья, привет. Это я. Что случилось?

— Базу ограбили, — сказал он мрачно. — Ночью вскрыли замок. Чашки, блюдце… Мой магнитофон. Вот нафига его оставил, дебил⁈ Твой телек. Все вынесли.

Я закрыл глаза, сглотнул и добавил:

— И Карпа?

— Да. Мопед тоже увели.

Огромных усилий стоило не выматериться и не ударить стену кулаком, на я сдержался. Не стоит портить мамин день рождения, она будет из-за меня переживать. Вихрь мыслей за секунду пронесся в голове. Расспрашивать про ментов, когда мама стоит и слушает, не стоит, потому я шепнул, прикрыв трубку рукой:

— Скоро буду. Ну не прям совсем скоро — где-то через час. Мы только за стол садимся.

Глава 15

Рисуй, художник!

Нужно было срочно ехать к Илье. Вот прямо сейчас! Но как объяснить маме эту срочность, чтобы не волновать ее? И как добраться быстро, когда Карпа больше нет? Черт!

— Что случилось? — встревожилась мама — видимо, мне не удалось скрыть эмоции.

Я потер переносицу, словно пытаясь запечатать место, откуда лезла тревога, мотнул головой:

— Да так. Идем, покажешь свою шайтан-машину.

А я пока подумаю и выстрою оптимальный план действий.

В кухне на столе стояло сие чудо техники, новенькое, вон она, коробка. Торговая марка «Энергия», я аж встрепенулся — я-взрослый видел такую штуку у тещи и запомнил, как она нахваливала, что-де двадцать лет комбайн работает, и никаких проблем. Мама погладила чашу и восторженно выдохнула:

— Четыре ножа, представляешь? И все режут по-разному. Можно кубиками — на оливье, можно ломтиками. И есть нож для картошки-фри! Она сегодня у нас будет…

Мама смолкла, провожая странным взглядом силуэт Канальи за окном. Он, видимо, был в подвале и что-то оттуда вынес по просьбе бабушки. Подумалось, что этот комбайн для мамы — как для меня мопед, вот где счастья у человека! И, пока она щебетала, перебирая чаши, насадки, расхваливая кофемолку, я думал о том, что случилось на базе.

Сперва вспомнил рассказ валютчика о взломщиках. Те же это люди или нет? Скорее да. Потом подумал, что если воры те же, то просто так они в подвал не сунулись бы — не их уровень. То есть они знали, что на базе есть что-то ценное. Но откуда?

Кто-то местный сработал наводчиком? Но кто? В памяти всплыли два мужика, которые тащили пианино, а потом за мной кто-то наблюдал из окна. Происходило это в тот момент, когда мы с Яном выгоняли мопед из подвала.

Одна зацепка есть. Надо подняться к той бабке и расспросить, что это за мужики и где она их взяла.

Потом двоих шнырей видел Борис… Борис! Он же художник и должен подмечать детали! Так и подмывало рвануть к нему, но надо было дослушать маму, которая все заливалась соловьем и чуть ли не целовала комплектующие кухонного комбайна.

Наконец она закончила. Я уронил: «Круто!» — и побежал к Борису, едва не задавив Боцмана, распластавшегося посреди двора.

Ворвался в зал, где бабушка открывала бутыль компота, что Каналья принес из подвала, и сказал:

— Боря, можно тебя на пару слов?

Ирина, что льнула к Каналье и в рот ему заглядывала, зыркнула недовольно и сразу же потеряла к нам интерес. Алексей отодвинулся от нее на край дивана и оказался зажатым в угол.

— Ну вот опять начинается беготня, — проворчала бабушка. — Сейчас есть будем!

— Пять минут! — безапелляционно произнес я таким тоном, что и Наташка насторожилась, встала, но я жестом велел ей сидеть.

С Борисом мы вышли во вторую комнату, где печь, я подождал, пока мама пройдет в зал, и прошептал:

— Помнишь, ты говорил, что видел двух шнырей во дворе Ильи?

Брат кивнул, сведя брови у переносицы.

— Ты хорошо их запомнил? Нарисовать можешь?

— Что случилось? — шепнул он.

— Ночью на базе взломали замок. Украли Илюхин магнитофон, угнали Карпа. Только тс-с! Маме ничего не говори, она будет волноваться. Так вот, я думаю, это те шныри и были, они нас пасли.

— И что теперь делать? — чуть не плача спросил Борис.

— Так сможешь нарисовать их фотороботы? Это поможет следствию.

Если менты ничего делать не захотят, я знаю, кто точно заинтересуется ворами и подключит своих людей. Если их возьмут, то и магнитофон найдется, и тем более мой мопед, только действовать нужно быстро.

— Ну-у… попытаюсь, — подумав, ответил Борис.

— Ща мать за столом поздравим, посидим немного и сваливаем. Скажем, что друг навсегда уезжает, надо проводить.

За столом ждали нас. Мама буквально светилась от счастья, никогда у нее такого праздника не было. Атакуемый Ириной Каналья пересел к ней, но в открытую ухаживать не решался. Ирина злилась, аж вены на шее вздулись. Мы с Борисом сели рядом друг с другом, поближе к выходу. Все были так увлечены мамой, что не замечали, какие мы напряженные.

Мне думалось, что ограбление подвала — это не квартирная кража, тут заявление должна ЖЭК подавать, и, по идее, все проводится через них. Плюс заявления от жильцов, чье имущество пропало. Настораживало, что мой мопед там никаким боком. Значит, Илья должен был написать, что это его транспортное средство. Илья — ха! Он же беспаспортный. Родители его должны написать.

А дальше надо пинать ЖЭК, чтобы они там дергали ментов, которым нафиг ничего не надо. Завтра отца не только с днем рождения поздравлю, но и озадачу. Все будет зависеть от того, насколько точно Борис нарисует фоторобот. Наверняка домушники-профессионалы уже проходили по аналогичному делу и отмотали не один срок, их фото должны быть в базах.

Бабушка встала с рюмкой самогона и проговорила:

— Доченька! Как же я счастлива, что Бог тебя мне вернул! Так больно было смотреть, как ты жила, какая была, а теперь все наладилось, у тебя горят глаза, и мне радостно. С днем рождения тебя, моя милая маленькая Оленька! Вон, какая взрослая уже, и такая юная. Одного хочу тебе пожелать: будь счастлива, родная!

— Спасибо! — Мама всхлипнула.

Чокнулись. Память взрослого отчаянно желала бахнуть рюмку настойки, снять напряжение, от которого болели плечи, но я понимал, что меня унесет, и дела встанут. Бабушка опрокинула рюмку в рот и полезла к маме обниматься, аж слезу смахнула. Ирина с каждой минутой становилась все зеленее и зеленее. Маме она подарила аж целый шампунь, он стоял возле телевизора. Видимо, ее злило то, что и кавалер, которого она присмотрела, к сестре переметнулся, и все внимание ей, и подарки дорогущие, среди которых ее шампунь — ну просто позор.

Второй тост произнесла Ирина. Поднялась и как по писаному отчеканила:

— Дорогая сестра, желаю, чтобы у твоих детей была богатая мать. Чтобы ты шла по лесу, на тебя напали деньги, и ты не смогла от них отбиться. Ну и дети пусть радуют, хотя они и так у тебя молодцы.

Чокнулись. Выпили. Борис тихонько улизнул, вернулся с карандашом, альбомным листом и вместо того, чтобы наброситься на самодельные чипсы, принялся рисовать предполагаемых воров.

Настала моя очередь поздравлять маму. Мысли были занят другим, и я сказал просто:

— Мамуля. С днем рождения тебя! Ты самая лучшая. Очень тебя любим! Знай, что бы ни случилось — мы поддержим тебя.

Чокнулись. Выпили.

Время вытекало кровью из раны. Нужно было ехать, но ведь и маму бросить нельзя. Потому я подождал, пока взрослые, кроме Канальи, который к спиртному не притронулся, опьянели и расслабились, поднялся и сказал:

— С вами здорово, но нам с Борисом нужно срочно уехать. Друг навсегда переезжает в Москву, и мы его провожаем.

— В это время нет поезда, — попыталась уличить меня во лжи Ирина.

— Они на машине, — парировал я с улыбкой. — Мамуля, отпустишь?

— Конечно, — кивнула она, и мы с Борей вышли из дома и рванули к остановке.

— Автобус аж через пятнадцать минут, — сказал брат.

— Попытаемся доехать на попутке.

Я сунул руку в рюкзак, нащупал три тысячи, которые не обменял на доллары и оставил на карманные расходы, достал тысячную и принялся голосовать, зажав ее между пальцами. Мимо проехала «копейка» с подслеповатым дедом за рулем — он деньги просто не увидел.

«Рафик», набитый нерусскими, я ловить не стал. А вот красный «Запорожец» остановился. За рулем был мужчина, похожий на усатого Колобка. Точнее, если бы Колобка приживили на его шею, получился бы этот дядя.

— Вам куда, молодежь? — просил он, и я вспомнил жука из мультика про Муравьишку.

— В Николаевку. Очень срочно надо!

Борис сложил руки на груди в молящем жесте. Видя, как мужик размышляет, везти нас или нет, я сказал:

— За тысячу пятьсот довезете?

Пятьсот рублей склонили чашу весов в нашу пользу.

— Прыгайте!

Водитель откинул переднее сиденье, пропуская нас назад, мы уселись и хлопнули друг друга по рукам. Повезло! Сэкономили почти час. Правда, придется отдать водиле дневной заработок обычного человека. Машинка задребезжала, затарахтела и поехала.

В полвосьмого мы были на базе. Леонид Эдуардович что-то насвистывал, меняя замок на входной двери. Илья и Ян сидели на диване, оба были мрачнее тучи.

Я осмотрелся, оценивая потери. Ни телевизора, ни магнитофона, ни чашек с тарелками, которые мы принесли из дома. Ни журналов, что я привез из Москвы, ни постеров на стенах, все утащили черти полосатые. Хорошо хоть маты не тронули, было бы вообще обидно.

— Даже перчатки уперли, — пожаловался Илья, сжал голову руками и принялся раскачиваться из стороны в сторону, так ему было жаль магнитофон.

Борис сел за стол, продолжил рисовать, а когда закончил, вскрикнул:

— Они забрали мои краски! И альбом. Вот су… — Он вспомнил про старшего Каретникова, который совсем рядом, и пробормотал: — Суки мрачные. — И припечатал ладонью фотороботы. — Готово.

Я взял рисунок. Точно, вот этот лысый черт нес пианино. Только я не заметил шрам, пересекающий бровь, и второй, тоже вертикальный, протянувшийся вдоль нижней губы. У брата глаз-алмаз! Уже началась профдеформация.

— Отличная работа! — Я передал рисунок Илье, испытывая горячечное возбуждение. — Вот подозреваемые. А теперь скажи, что за бабка живет на втором этаже. Надо с ней поговорить, потому что изначально воры приходили к ней… Не как воры, как грузчики — пианино затаскивали.

Получив надежду вернуть магнитофон, Илья воспрянул, ответил, заговариваясь от волнения:

— Там три бабки. А с пианино… Баба Лена! Вроде ее внучка в музыкалку собралась.

Я встал.

— Идем к ней. Надо узнать, где она надыбала тех шнырей.

Илья усмехнулся:

— Ты сам их, что ли, ловить собрался?

— Нет. Сам не осилю. Но снабдить ментов информацией не помешает. Это ж идеально: гнилое дело раскрыто, а суетиться не надо, все сделано за них. К тому же у них куча висяков сейчас из-за этих домушников, на них все и повесят.

— А может, это и так они? — Мы направились к выходу, младшие потопали за нами.

— Менты приходили, «пальчики» снимали. Жэчка тоже приходила, повздыхала, поохала. Что там дальше, не знаю. Когда к трем подтянулись наши, как раз работали менты, и все разошлись.

Я нажал на кнопку звонка квартиры номер пять, дерматиновая дверь открылась, выпуская дух луковой зажарки и телевизионные вопли под аккомпанемент устрашающей музыки, высунулась светловолосая девочка, та самая, что играла в куклы, когда Ян попросил покататься на мопеде… Карп! Как же его жалко! Меня словно лишили части тела!

— Приве-ет! — улыбнулась она Илье.

— Позови, пожалуйста, бабушку, — попросил я.

Через минуту старушка стояла перед нами, близоруко щурилась, всматриваясь в лица. На ней был передник, а с пальцев капала вода.

— Здравствуйте, мальчики. Как жалко, что вас ограбили! Ай-ай! — Она покачала головой.

— Предположительно воры — те двое, что принесли вам пианино, — перешел к делу я. — Они потом ошивались неподалеку, караулили, когда мы разойдемся, брат их узнал.

Я протянул ей рисунок, она убежала за очками, вернулась уже в них. Вгляделась в фоторобот.

— Они, точно они, окаяннаи! А ведь могли и меня ограбить, да? Только дома все время кто-то есть. Так что вот им! — Она показала кукиш стене.

— Где вы их нашли? — спросил я. — Надо передать сведения в милицию, чтобы быстрее их поймали.

— Племянник их прислал, он на рынке грузчик. Сам не смог, вот этих направил. Адрес племянника вот. — Она написала на обратной стороне рисунка. — Телефона нет. Так вы думаете, он с ними? Господи! — Старушка прижала влажные руки к щекам.

— Нет, — успокоил ее я. — Спасибо вам огромное! Теперь их точно найдут.

Мы с Ильей сбежали по лестнице на первый этаж, где нас ждали Борис, Ян и Леонид Эдуардович, который уже все знал от младших.

— Даже не знаю, повезло вам или нет, — проговорил он и добавил то, о чем я только догадывался: -поскольку в подвале может храниться имущество жильцов этого дома, мопед я записал на себя, как и твой телевизор. Если понадобится помощь — обращайся.

— Не устаю удивляться вашей адекватности, — сказал я и показал ему рисунок. — Вот фоторобот. Повезло, что Борис их видел.

— Надеюсь, они не успеют ничего продать. Что думаешь делать?

— К отцу поеду. Пожалуй, прямо сейчас, ведь время работает против нас.

— Я хотел бы поехать с тобой, — вызвался Илья. — на улице подожду. Невыносимо тут сидеть и ничего не знать.

— Ну, пошли, — предложил я и еще раз отдал должное выдержке его отца, другой бы уже весь мозг вынес за то, что магнитофон не забрал домой.

Вот только будет ли отец дома? Не прогонит ли меня, ведь я побеспокоил его в выходной, в преддверии дня рождения.

Значит, буду действовать хитростью, благо у меня есть аргументы, которые могут его заинтересовать.

Глава 16

Все идет по плану

Каждый раз, когда дело касалось отца, меня брала оторопь. Даже взрослый я периодически пасовал перед ним. Когда наконец я пересилю этот вбитый в подкорку страх?

«У тебя больше нет надо мной власти, — повторял я себе под нос. — Нет власти! Ты мне не страшен!» Вот же ведь как человек, который даже не тиран — карманный диктатор, может затюкать всех вокруг!

Из общей кухни общежития вышла встрепанная женщина в замызганном халате, с кастрюлей в руках, и я постучал в дверь. В комнате зашаркали тапками.

— Кто там? — донесся взволнованный голос Анны Лялиной.

— Павел Мартынов, — ответил я.

Послышалось ворчание отца, щелкнул замок. Лялина посторонилась, пропуская меня в комнату. Отец лежал на диване перед телевизором.

— Проходи, угощайся. — Анна указала на тарелку с бубликами, стоящую на столе. — Будешь чай?

— Привет, па, — сказал я, отец посмотрел на меня, кивнул, не удостоив и словом. — С наступающим!

Он снова кивнул, и я продолжил:

— У меня к тебе дело. Срочное.

— Я так и понял. — Отец пересел за стол, указал на стул напротив. — Присаживайся. Что такое срочное у тебя?

Начал я издалека:

— Ты, наверное, знаешь, что в городе орудует шайка домушников. И почему-то их еще не взяли.

Отец напрягся, покраснел и выдал:

— Ты меня упрекаешь? Работают профи, не оставляют отпечатков. Свидетелей нет. Опрос соседей ничего не дает. Как их взять? Засаду устраивать? Но где?

— Сколько заявлений о квартирных кражах? — спросил я.

— Тебе зачем? — попытался отмахнуться он.

— Просто ответь. Явно больше двух, и все нераскрытые. Так вот, мы видели тех воров, и есть фотороботы.

О, как преобразился отец! Напрягся, сделал стойку, как легавая на дичь.

— Представь, сколько ты висяков откроешь! Однозначно это премия, а может, и повышение. Нужна информация по ворам?

К нам спикировала Лялина, которая уже собралась идти на кухню заваривать чай. Мгновенно из милой домашней кошечки она превратилась в хищную птицу.

— Что ты знаешь? — спросила она, впившись в меня взглядом.

— Погоди. — Отец взял ее за руку и обратился ко мне: — Какой твой интерес? Ты ведь не просто так пришел, чтобы помочь следствию и… и мне.

— Они ограбили подвал, где мы тренировались. Их видел сперва я, потом — Боря. Он, кстати, первое место на конкурсе рисунков занял. Так вот, Боря их запомнил и нарисовал. Один ворюга оказался довольно приметным. А я поговорил с бабкой, которой они помогали занести в квартиру пианино, она сказала, что их прислал ее племянник, который работает грузчиком. Следовательно, он знает, где их искать.

— Погоди. Какое пианино? Что за подвал?

Я рассказал все по порядку. Отец и Лялина слушали не перебивая. Закончив, я положил на стол лист с рисунком.

— Вот он, фоторобот. Кстати, очень похоже. Вся работа сделана, их нужно просто найти и взять. Теперь, думаю, тебе будет проще. Раз они профи, у вас что-то на них должно быть.

Анна и отец переглянулись. Лялина потянулась к фотографии, но я положил на нее руку.

— У меня есть просьба. Надо вернуть наши вещи. Опись и заявления есть. Особенно хотелось бы получить назад свой мопед.

— Поехали в отделение! — подорвалась Лялина, ее глаза сияли. — Шесть глухарей закроем!

Значит, было шесть ограблений. Интересно, валютчик обращался в органы? Надо будет завтра ему сказать, что преступников вот-вот возьмут, пусть напишет список украденного, авось хоть что-то удастся вернуть.

Лялина заметалась по комнате, а потом вдруг замерла, широким шагом подошла к листку, всмотрелась в подозреваемых и ткнула в менее приметного, который без шрамов.

— Рома, это же Степанов! Ну, помнишь, гоп-стоп в промзоне? Твари, которые караулили пьяных моряков и обирали. Мы их на семь лет закрыли.

Отец выругался, чего никогда не позволял себе при нас.

— Он откинулся в июне, тварь, — напомнила Лялина.

«Ну все, дело в шляпе», — подумал я и мысленно зааплодировал, не себе — ситуации. Лялина подошла ко мне и поцеловала в макушку, как родного.

— Спасибо, Павел, ты здорово нам помог. Приходи завтра в три часа на день рождения.

— Да какой праздник теперь. — Отец стянул майку и зашагал к шкафу, вытащил оттуда рубашку, накинул на себя. — Завтрашний день будет полон задушевных бесед. Спасибо за подарок, сын.

Папаша в своем стиле: не поймешь, ирония это или и правда благодарность.

— Мопед, говоришь? — пробормотал он, застегивая пуговицы. — И откуда у тебя мопед?

— Фрукты продавал, — честно ответил я и добавил на всякий случай: — Человека, который мне здорово помог, тоже обокрали, но он вряд ли писал заявление.

— Еще бы, от детей их не принимают, — сказал отец, стянул спортивки и надел брюки.

— Он взрослый, продает-покупает золото и антиквариат, медали всякие, я у него валюту меняю.

Отец усмехнулся. Он стоял ко мне спиной и смотрелся в зеркало, я увидел это в отражении.

— Хочешь менять по особому курсу? Если возьмем шайку по твоей наводке — помогу. Только не связывайся с этими… Они все под криминалом, и хорошие до поры до времени. В кого ты у меня такой… предприимчивый?

— Выстрелил спящий ген, — ляпнул я и лишь потом понял, что использовал знания взрослого.

Лялина демонстративно достала блузку, намекая, что собирается переодеваться, и я сказал:

— Пойду домой. Можно, я буду вам звонить, узнавать, что и как?

— Можно, — ответила Лялина, и я вышел в коридор, пропахший куревом, сивухой и луковой зажаркой.

На улице уже стемнело, и Илью я заметил, только когда из темноты выплыл силуэт и устремился ко мне, размахивая руками. Вскоре он подошел к дорожке, куда из окон падал свет, который высветил его встревоженное лицо.

— Ну?

— Сработало. Клюнули, — отчитался я. — Ща в отделение побегут всех на уши ставить.

— Как ты смог? — удивился Илья. — Я до последнего не верил. Что твой отец нам поможет, учитывая. Какой он.

— У него своя выгода — раскрыть преступления и получить поощрение, — объяснил я. — На наши проблемы ему плевать. А тут все на блюдечке — как не схватить готовое? Кстати, у него день рождения завтра, у них с мамой один за другим.

— Поздравил так поздравил, — улыбнулся Илья и сразу погрустнел, задумавшись о судьбе своего магнитофона — а что, если его уже кому-то продали?

— У меня больше ценного пропало, — попытался его утешить я. — И телек, и мопед, который двести баксов стоит. И спортивный инвентарь. Надеюсь, успеют взять воров до того, как они распродадут наше добро. Это ведь небыстрый процесс. И вряд ли они сбывают украденное у нас в городе.

— Откуда выводы? — прищурился Илья.

— Да рассказали мне, что эти черти ограбили человека, уважаемого в криминальных кругах. Все точки, куда можно сбыть награбленное, под надзором.

Домой мы поехали в «Икарусе», покачиваясь на круге, разделяющем его на две части. Честно расплатились с кондукторшей, которая пошла дальше и тщетно пыталась выбить копейки за проезд с вырубившегося алкаша. Тот мычал, сучил ногами и матерился.

Пробудилась память взрослого и вошла в конфликт с настоящим. Кондуктор — самая адская, неуважаемая и низкооплачиваемая работа, когда ты не защищен, тебя могут обматерить школьники, ударить гопники. Удивительно, что кто-то соглашается работать на таких условиях! Вышибала на минималках.

И тот же контролер двадцать лет спустя — уважаемый человек в сопровождении силовиков, которого все боятся. Как же все изменится! Люди, считающие девяностые «святыми» — кто вы⁈ Где ваши глаза? Или совесть?

Илья вышел на своей остановке, я — вместе с ним, чтобы позвонить бабушке и попросить заехать за мной. Про ограбление решил ей не говорить, пусть думает, что мопед просто поломался, а то еще разволнуется, ночью спать не будет.

Домой я прибыл без малого в десять, еле волоча ноги.

Борис нарисовал карикатуру на грабителей и приколол к стене. Мамы не было, Наташки тоже, и поужинали мы мужской компанией. В десять, так никого не дожидаясь, мы начали укладываться спать, ведь меня ждал очередной сложный день, но вдруг я кое-что вспомнил: октябрь близко! Скоро путч, расстрел Белого дома. Да он вот-вот уже грянет! Вспомнить бы еще точные даты.

Вот так думаешь — попаду в прошлое, как наворочу дел! А оказывается, что ты не помнишь даже судьбоносных дат ближайшего прошлого.

Потому вместо того, чтобы завалиться спать, я включил телевизор, нашел что-то новостное. Ельцин, еще не спившийся, но уже опухший, открывал и закрывал рот, но слышно его не было: его речь с ельцинского на русский переводил диктор:

— Однако, как отметил президент, открывая сегодняшнее заседание, реализация его идет медленно. Одна из основных задач Совета Федерации, по мнению главы государства, как раз и заключается в том, чтобы разработать эффективный механизм воплощения в жизнь федеративного договора и снять напряженность между различными ветвями федеративной власти, преодолеть ситуацию двоевластия. В этом президент рассчитывает на поддержку Совета Федерации.

Я напрягся, услышав «двоевластие», но дальше не прозвучало ни слова, предвещающего грядущую бурю. Может, в этой реальности все изменилось, Ельцин проиграет, и все пойдет другим путем?

Я-подросток хотел в это верить и жаждал перемен здесь и сейчас, потому что Ельцин — это не перемены, а усугубление существующего ада. Я-взрослый возразил, что закончилось-то тем самым сытым будущим, о котором я тоскую. Но все равно смотрю на опухшее рыло главы государства, и аж трясет. Понятно, что это лишь говорящая голова, но именно с ним ассоциируются все беды, что нас постигли: тысячи спившихся от отчаянья людей, умерших от голода, бездомные дети, девочки, отдающиеся за палку колбасы.

Хотелось, чтобы его завалили! Но это лишь хотелки, его оппоненты не лучше. И если бы я-взрослый попал в тело кого-то более зрелого, то попытался бы вмешаться в ход истории, а так остается только работать локально, утешая себя, что большое — в малом.

Ничего особенного по телеку не сказали, сплошное бла-бла-бла. Вроде как ничто не предвещает бурю. Как было в той реальности? Так же? Гугл, ау!

Не вспомнить. Главное — пока все спокойно, но рвануть может в любой момент, я четко помнил, что противостояние будет в конце сентября — начале октября. Надо следить за новостями.

— Ты че там, постарел? — спросил Борис. — Ща очки наденешь — и за газету?

— Да чую, скоро что-то будет, — сказал я, кивнув на телевизор.

— Что?

— Типа революция.

— Ну и хрен с ней. Давай спать, а?

Я дослушал новости до конца, убедился, что пока в Багдаде все спокойно, и вырубился, едва голова коснулась подушки.

Утром ни Наташка, ни мама не появились. Именинница, надо полагать, осталась у бабушки. Наташка — может, у бабушки, а может, улизнула к Андрею. Пока никто не может отследить, где она.

Дальше все шло по плану: приехали бабушка и Каналья. Алексей сразу же ринулся ко мне:

— Что с мопедом? Может, вечером поглядеть его? Подшаманить, а?

— Угнали мопед. Нашу базу, где мы тренировались, ограбили, — шепнул я. — Только тс-с! Ни бабушке ни слова, ни маме. Не хочу никого волновать, батя уже землю роет, зацепки есть, к вечеру, думаю, возьмут воров, если с места не снимутся…

Говоря, я заметил, что Каналья слушает вполуха, витая в облаках.

— Хорошо, — кивнул он и улыбнулся своим мыслям.

— Надо сегодня побыстрее все закончить. По воскресеньям мы и так к двум освобождаемся, а надо раньше. А то я от неведения сдохну.

— Ладно.

— Слушай, мама домой не пришла, она у бабушки? — спросил я.

О, как он взбледнул! И улыбка стала еще шире.

— Не переживай, Ольга осталась у матери. И сегодня она обещала помочь мне прибраться в гараже, ну, что мы арендовали под мастерскую.

Захотелось присвистнуть, но я сдержался. Таки мама на него запала! Вот откуда такие перемены в ее поведении! И это замечательно, осталось только скрестить пальцы.

— Лучшего отчима и представить сложно, — улыбнулся я, и Каналья покраснел, как подросток, что-то захотел спросить, но передумал.

Все полчаса пути я думал о том, до чего же коварна любовь. Она всегда приходит за тобой, а не к тебе — как сотрудник тайной канцелярии. «Пройдемте со мной. Все, что вы любили, потеряет для вас значение. Теперь вы — раб своих желаний. Распишитесь вот здесь и вот здесь».

На Каналью каждая вторая женщина вешается — почему ему нужна именно мама, которая ему не особо подходит? Что он в ней увидел такого особенного? Или ничего не увидел, химия сошлась, и глаза заволокла пелена?

Что Наташка увидела в Андрее?

Что я-взрослый нашел в своей бывшей жене? Мне-взрослому никогда не нравились классические красавицы, которых можно встретить где угодно, а через пять минут забыть. Я предпочитал женщин с яркой индивидуальностью и закрывал глаза на тревожные звоночки типа поздравления тети Иры.

Откроются у Канальи глаза — и что?

Может, и ничего. Может, ему нужна именно такая женщина, которая будет безоговорочно слушаться и принимать его веру. Кто действительно будет в выигрыше — это я, с Алексеем можно иметь дело и проворачивать всякие схемы. Он для этого достаточно рисков, но не безумен, чтобы влипнуть.

Каналья сделал все, чтобы мы быстро закончили с торговлей, я тоже, и в полвторого мы продали двадцать упаковок кофе.

Настала пора разъезжаться, я попросил высадить меня на рынке, где сразу же побежал к телефону, позвонил Лялиной, номер которой помнил наизусть, и она сразу же ответил:

— Лейтенант Анна Лялина, здравствуйте.

— Это Павел, — проговорил я, стараясь унять сердцебиение и одышку. — Есть ли новости?

— Павел! Да, новости есть. Степанова взяли, допрашиваем. Пока он сотрудничать отказывается. Но, думаю, полчаса — и будет готов.

— Мой мопед… — начал я, но договорить мне не дали.

— У Степанова обнаружили только золотое кольцо одной из заявительниц. Так что, возможно, за кражами стоят разные группировки.

Я мысленно выругался. Уже к валютчику бежать собрался, рассказывать, что воры пойманы, пиши заявление, перечисляй пропавшее — а вдруг найдут? Или все-таки Степанов — член той самой шайки и другой нет? В конце концов, и они с напарником не оставили «пальчиков», и с замком справились профессионально. Так что лучше все-таки рассказать о задержании валютчику.

Он будто ждал меня, увидел издали, помахал рукой, подозвал напарницу.

— Здравствуйте, — официальным тоном сказал я и отрапортовал: — Сегодня ночью был задержан подозреваемый в совершении краж путем взлома.

Валютчик заинтересовался, шею вытянул.

— Есть вероятность, что это член банды, которая вас ограбила. Вы писали заявление?

Тезка рассмеялся, запрокинув голову.

— Экий ты шустрый! Нет, не писал. Братва не поймет. Мы же все ходы и выходы перекрыли! И ничего. Откуда у тебя такая информация?

— Батя мент. Не факт, что это одна банда, ну а вдруг? Так что можешь прямо сейчас написать, что пропало… нет, лучше это сделать через подставное лицо: и сам не засветишься, и товар вернешь, — проговорил я, автоматически переходя на ты и отсчитывая деньги на обмен.

— Алена, — позвал он девушку и обратился ко мне: — Сколько тебе надо?

— Восемьдесят, — ответил я.

Девушка взяла рубли, отдала доллары, я кивнул ей и, уже уходя, краем уха услышал, как валютчик советует ей написать заявление в ментовку. Так, миссия выполнена. Остается ждать и надеяться.

Как говорил Виталя, благодаря которому я знаю все эти торговые схемы, нет ничего хуже, чем ждать и догонять. Но ничего, осталось совсем немного. Надеюсь, отец расколет этого Степанова, и все в скором времени прояснится.

Глава 17

Звезда на блюдце для торта

Через обещанные полчаса, отведенные на то, чтобы расколоть Степанова, Анна Лялина трубку не взяла. И через час не взяла.

Мы с Ильей толклись на базе, меряя шагами помещение, младшие, Ян с Борисом, лежа на матах играли в карты, то и дело прерываясь и вопросительно на нас поглядывая.

— Ну что, опять звонить? — спросил Илья, косясь на старые настенные часы, что Гаечка нашла на чердаке у себя дома и притащила сюда — было три дня.

Это только кажется, что операм проще простого организовать группу захвата, по факту же и там полно бумажной волокиты, тем более в выходной. Было видно, что после разговора со мной отец рвал и метал, и рыл землю. И мне хотелось верить, что к телефону никто не подходит именно потому, что сейчас пакуют преступников.

— А и давай попытаем счастье, — махнул рукой я, и мы поднялся в квартиру Ильи.

Его родители были дома, но не надоедали нам расспросами, однако их интерес чувствовался даже на расстоянии. В очередной раз я набрал Лялину, готовый к тому, что трубку не возьмут, и придется ждать, ждать, ждать…

Воображение нарисовало, как моего Карпа разбирают на детали, и я скрипнул зубами. Жаль его было, как живого человека, которого режут на органы. Казалось, что каждый потерянный час уменьшает шансы вернуть его.

Когда я, мысленно выругавшись, уже собрался повесить трубку, на той стороне ответили:

— Да!

— Анна? — спросил я.

— Да, я. Паш, прости, некогда, тут такое вскрылось…

Донесся командирский голос, ему вроде бы ответил мой отец, потом Лялина, видимо, закрыла трубку рукой, и звуки стихли.

— Извини, некогда, — бросила Лялина, и связь прервалась.

Мы с Ильей уставились друг на друга.

— Слышал? — спросил я, друг кивнул.

— Что-то там у них происходит.

Из зала выглянул Леонид Эдуардович. Я поделился соображениями:

— Все на ушах стоят у них в отделении. Никакой конкретики.

Каретников-старший потер подбородок и задал риторический вопрос:

— Интересно, связано ли это с нашим делом?

— Хотелось бы знать.

Мы спустились на базу, куда начали подтягиваться наши с учебниками. Каждому приходилось объяснять, что ясно только то, что ничего не ясно. Милиция взяла дело в работу, и что-то вскрылось. Вот только что? Из-за простых краж они не стали бы так суетиться.

Потому уроки не делались. Мысли все время возвращались к вопросу, а что же случилось? Илья страдал по своему магнитофону, я — по Карпу. Даже Памфилов умерил натиск на Инну. Только новеньким было вроде как все равно, они не успели прикипеть к этому месту, и душа у них нет болела.

После шести вечера я снова позвонил Лялиной — безрезультатно. И в семь вечера никто не ответил. Сделав уроки, я решил сперва пойти домой поужинать, потом, часов в девять, поехать к отцу. Надеюсь, к тому времени он уже будет дома. И поздравлю его, и узнаю, что же вскрылось такое страшное.

Илья попросил держать его в курсе, остальные тоже. Все так переживали за мой мопед, что даже по домам расходиться не хотели. Я очень надеялся, что завтра утром, когда соберемся у нашей шелковицы, я все им расскажу. Потому встретиться мы решили на десять минут раньше.

Мы с Борисом подошли к дому, и он кивнул на наше окно на кухне, где горел свет.

— Мама дома.

На кухне тарахтела шайтан-машина «Энергия», и мама не услышала, как мы пришли. Наташка оторвалась от книги и кивнула на закрытую дверь в кухню.

— Второй час насилует комбайн.

— Пусть играется, — сказал я. — А тебе не интересно его опробовать?

— Интересно. Но не дает ведь! Боится, что сломаю.

— Ты отца пойдешь поздравлять? — спросил Борис.

Наташку перекосило.

— Да пошел он! Чуть жизнь мне не испортил, скотина.

О, как она недалека от истины!

Об ограблении подвала она еще не знала, и мама тоже. Но это неведение ненадолго, стоит им выйти на улицу, добрые соседушки все расскажут. В селе ведь как: появилось новое лицо — все заметили. А если случилось чего, весть распространяется со скоростью собачьей почты.

Я открыл дверь на кухню — мама обернулась.

— Мальчики! Будете есть? Котлеты и тушеную капусту. Нашинковала комбайном, так удобно!

— Будем! — Борис поднял крышку сковородки, где томилась капуста, и облизнулся.

Мама наложила нам ужин, рассказывая, как же ей нравится бабушкин подарок.

— Вы же сегодня дома? — спросила она.

— Батю пойдем поздравлять, — ответил Борис.

От маминой радости не осталось и следа. Конечно, отец ее не поздравил. Вряд ли забыл, скорее забил. Наверное, так правильно: не нужно давать человеку ложные надежды. Но в моей голове не укладывалось, как можно хотя бы цветок не подарить женщине, которая родила троих детей. Троих твоих детей.

Сам я мать своего ребенка всегда поздравлял, хоть и не видел сына — был невыездным, а бывшая эмигрировала в Турцию.

— Что там в гараже Алексея? — спросил я, переключаясь на более приятную для мамы тему. — Успели убрать?

Щеки мамы вспыхнули, и она отвернулась к плите.

— Да. Хозяин почти все сделал сам, бедненький! Наверное, родственников просил. Когда мы приехали, осталось совсем немного работы.

— Что Алексей говорит? Завтра приступит к ремонту «Опеля» Зубарева?

— Что-то такое говорил, — уронила она и ссутулилась.

— Он на тебя запал! — воскликнул Борис. — А тетя Ира запала на него!

Симпатия Канальи была столь очевидна, что даже Борис заметил. Вот только с мамой происходило странное, словно она была этому не рада.

— А он тебе как? — спросил Боря, ну просто святая простота! — Прикольный дядька, веселый, анекдоты знает.

Мама промолчала, глядя на конфорки газовой плиты. Странная реакция. Они с Канальей поссорились, что ли? Это ж как надо постараться, чтобы с Канальей поссориться! Надо Наташку подослать, чтобы выпытала — с сыновьями мама не станет откровенничать.

Поужинав, мы вымыли за собой тарелки, и перед тем, как уйти, я вошел в зал, склонился над сестрой и прошептал:

— Что с мамой, не знаешь?

— А что? — Наташка посмотрела на меня с тревогой.

— Она была веселой, а теперь какая-то потерянная. Ты заметила, что у нее кавалер появился?

Наташка улыбнулась и прищурилась.

— Как он тебе? — спросил я.

— Та ваще-е-е, — протянула она мечтательно. — Прям красавчик! На него тетка виснет, а он — к маме.

— Спросишь, что у них там? Нам с Борей она точно не скажет.

Сестра по-мужски пожала мою руку.

— Самой интересно, но она только про комбайн трещит. В общем, идите, все разведаю, желаю вам выбраться живыми из логова дракона. Я бы не ходила.

— Дело не только в его дне рождения, — сказал я. — Завтра узнаешь.

— Все у тебя тайны…

К отцу мы поехали на автобусе — намотался я сегодня, а пешком это как минимум сорок минут. Приехали в начале десятого, обошли общагу, убедились, что свет в его комнате горит, и быстренько взбежали к нему на второй этаж. Борис постучал и перекрестился.

Дверь открыла Лялина, изобразила улыбку.

— Проходите, мальчики. Рома скоро будет.

На диване сидела Лика. Увидев нас, она напряглась, отодвинула от себя тарелку.

— Привет! — помахал ей я и обратился к Анне: — Что там у вас стряслось?

— Мама! — возмутилась Лика. — Зачем они здесь⁈

— Роман их отец, — холодно ответила Лялина. — Мальчики пришли его поздравить.

— Пусть убираются! — процедила Лика с такой ненавистью, что аж мурашки по спине побежали, так и казалось, что кинется с ножом. — Это мой дом! Я не хочу их видеть в моем доме!

— Анжелика! — осадила ее Анна. — Веди себя прилично.

Интересно, почему Лика так на нас вызверилась?

— Или они, или я! — Она пулей вылетела из-за стола, хлопнув дверью.

Анна ее выходку проигнорировала, указала на диван.

— Присаживайтесь. Рассказываю. Степанов раскололся и сдал подельников. Один оказался местным деятелем, тот, что со шрамами. Двое других — из Ростовской области, оба ранее судимые. Базировались они в частном доме в промзоне, снятом в аренду, там же хранили краденое. Сбывали краденное в Ростове.

— Мопед у них? — не выдержал Борис.

— Да. И мопед, и много интересного. Завтра будут приглашать заявителей на опознание личных вещей…

— Ура! — Борис подпрыгнул на диване.

Я закрыл глаза и выдохнул, ощущая неимоверную легкость в теле. Что там у отца на работе, меня перестало интересовать, но Анна решила рассказать.

— Помимо всего прочего, у подозреваемых имелось оружие, охотничье ружье и пистолет, и они начали отстреливаться.

— Ух ты ж, как все серьезно, — выдохнул я, чуя, что самое интересное впереди. — С отцом хоть порядок?

— Да, наши все целы. Один ростовчанин убит, второй легко ранен в руку и допрошен.

— А тот, со шрамами? — спросил Борис.

— Его взяли в другом месте. Он тоже судим, работал грузчиком в порту. Так вот, выживший ростовчанин попытался загладить вину, стал сотрудничать со следствием и слил все, что знал, в обмен на лояльность.

Я представил допрос и передернул плечами. Скорее всего, он напоминал средневековые пытки.

— Степанова, который употребляет героин, еще в восьмидесятых попал в тюрьму, Роман его посадил. В тюрьме сидельцы с ним обошлись… не лучшим образом.

— Опустили, — догадался я.

— Совершенно верно. — Лялина покосилась на Бориса, и он блеснул эрудицией:

— Я знаю, что это такое.

Лялина покачала головой и продолжила:

— Это Степанов стрелял в Рому. Освободился и решил отомстить за унижение, пережитое в тюрьме. Пистолет он одолжил у своих новых подельников, а потом вернул на склад. Угнали машину, ушли в лес, отсиделись на пляже и вернулись домой.

— Вот придурок! — воскликнул я. — Это ж надо — орудие преступления не скинуть!

— Но молодец. Теперь мы его взяли.

По идее, Анна должна бы радоваться. Может, где-то в глубине души так и было, но выглядела она так, словно приговор зачитывала.

Да здравствуют придурки! И героиновые торчки, у которых расплавился мозг.

— Но и это еще не все. Это оказался пистолет лейтенанта милиции, убитого три года назад.

— Вот это клубок! — улыбнулся я. — Точно отец звезду получит. Статью в газете и премию…

Только я проговорил, как вошел отец, уставший и осунувшийся.

— Я все рассказала, — призналась Анна.

— С днем рождения, папа! — Борис вскочил с дивана и вручил ему купленный мною кошелек со вложенной пятисотрублевой купюрой.

Отец повертел кошелек в руках, открыл, вскинул брови, увидев деньги, закрыл.

— Спасибо. — Он посмотрел на нас… с благодарностью? Или мне показалось?

— И за фоторобот спасибо, он здорово помог.

— Теперь и ты помоги вернуть мой мопед побыстрее, — сказал я, вставая.

— А ты говорил, что не надо мне рисовать, — проворчал Борис.

Отец поджал губы, но промолчал.

— Приглашаю к столу. — Анна подвинула к нему стул с высокой спинкой.

— Спасибо, мы пойдем, — сказал я.

— Почему это? — удивился отец. — Оставайтесь.

Борис возьми да ляпни:

— Лика не хочет нас видеть.

— Это мой день рождения, — припечатал отец, — и я хочу, чтобы мои сыновья на нем присутствовали!

Ух ты, как запел! Вот уж не ожидал, что в нем пробудятся отцовские чувства. Повернув голову к Анне, я спросил:

— Почему Лика на нас злится? Мы не делали ей ничего плохого.

— Из-за Наташи, — объяснила Анна. — Она ей проходу не дает. Только где видит, начинает издеваться, весь класс подговорила. Лика думает, что вы заодно. Буду благодарна, если ты поговоришь с сестрой.

— Так это Наташа, вы-то при чем? — проворчал отец, развернулся, вышел в коридор, не закрывая дверь, постучал в комнату падчерицы.

— Анжелика! Открой! Это что еще за кандибоберы ты устраиваешь? Ко мне пришли сыновья, а ну живо за стол! Ты не поняла, что ли?

Лика что-то пролепетала в ответ.

— Ничего не хочу слышать. Чтобы через пять минут была!

Социопатия во всей красе.

— Мы еще уроки не выучили, — сказал я ему, выглядывая в коридор. — Спасибо за приглашение! Мы все-таки домой. — Повернувшись к Лялиной, я шепнул: — Мне очень жаль.

Дойдя до лестницы, я услышал такой знакомый рык отца:

— Довольна? И что, мне теперь сыновей не пригласить? Не попутала ли ты берега⁈

Интересно, будет ли Лика бита, как Наташка? Даже жаль ее стало. Отец неисправим, здорово, что мы от него избавились. Надеюсь, и мама это поняла.

Вот сейчас домой доберемся, и все выведаю у Наташки насчет Канальи. Надеюсь, она выполнила возложенную на нее миссию.

Домой мы прибыли в начале одиннадцатого, уже совсем стемнело. На кухне мама мыла свою новую игрушку, до блеска натирая каждую деталь полотенцем. Наташка валялась на диване с учебником истории. Отложила его, когда мы вошли.

— Ну что там дракон? — спросила она.

— Пожирает Ликушу, — ответил я. — Чую, быть ей сегодня битой.

— Не буду спрашивать, за что. Может, и просто так, просто настроение хреновое! — радостно ответила Наташка, а мне аж противно стало.

Представил Лику — такую воздушную, утонченную — и вскинутую руку разъяренного отца, и захотелось ему втащить.

— Не злорадствуй, — не сдержался я.

— Вот уж кого не жалко, — фыркнула Наташка, и я понял, что нотацию ей читать бесполезно, особенно сейчас, нужно искать другой способ до нее достучаться.

— Ты с мамой поговорила? — сменил тему я, подождал, пока Борис закроется в ванной, и добавил шепотом: — Ну, про Алексея.

— А-а-а, это… Да там вообще ржака. Мама у нас, как маленькая. Посчитала, что обязана как-то отблагодарить его за адвоката и пошла помогать убирать в гараж. Алексей ее помощь трактовал по-своему и стал оказывать знаки внимания. Она поняла, что нравится ему, и сбежала.

— Ну а главное-то узнала? Он ей как?

— Никак. Он ей противен, — пожала плечами Наташка, прошептала, передразнивая мать: — «Он же алкоголик! И без ноги. Фу, какая гадость!» Я ей говорю, что нормальный он мужик, тетка, вон, чуть за столом ему не отдалась. Говорю, отец чем лучше был? Орал только и руки распускал. А она на своем стоит: что придурошный Алексей, и шутки у него дурацкие, и сам он противный, надо ему духи вернуть. — Помолчав немного, Наташка добавила: — Я спрятала духи, они классные и стойкие. Тем более уже начатые.

Я покачал головой и глубоко вздохнул. Наташка продолжила:

— Самое противно, что она начала отца с ним сравнивать, что-де Рома был — настоящий мужик! Все по делу, все четко, за ним, как за каменной стеной, а этот мало того, что калека, так еще и клоун, и ведет себя, как ребенок.

— Господи! — Я провел ладонями по лицу.

Только подумал, что все хорошо, мама будет с хорошим человеком, в безопасности, а ей он, оказывается, не понравился. И даже не равнодушна она к нему, а он ей противен. Если в равнодушии можно разжечь огонек интереса, то в отвращении — никогда.

— Да сама в шоке. Нормальный же мужик. Симпатичный даже. А она фукает.

За Каналью стало обидно. Вовсе он не как ребенок себя ведет, в отличие от мамы. И решения принимать умеет, и ответственность на себя взять может. А что веселый — так хорошо же, живой человек, настоящий. У отца вовсе чувства юмора не было.

По духу и ментальной зрелости Каналья был мне гораздо ближе, чем мама, и очень жаль, что мы не породнимся.

— А все-таки, за что дракон хотел побить Лялину? — не унималась Наташка, жаждала подробностей, чтобы их посмаковать.

Наверное, так она мстила за годы унижений и изношенные вещи.

— Я толком не понял. Поздравил его, выяснил, что надо — и домой.

— А что надо-то? — спросила она. — От него-то?

— Да подвал наш ограбили, вынесли все, мопед угнали…

Наташка аж всхлипнула, закрыв лицо руками. Все равно завтра все всё узнают, тем более, воров поймали.

— Преступников взяли, все нормально. Мопед завтра вернут.

— Фу-ух. Обидно было бы! Вот оно что, вот чего ты от бабушки так рано сбежал! Но, в общем, ура! — Наташка меня обняла. — С паршивой овцы хоть шерсти клок. С драного дракона — хоть чешуинка!

Из кухни выглянула мама.

— Дети, я тут миксер испытала, шарлотку испекла. Будет кто-нибудь?

Из ванной выскочил Борис, подпрыгнул, тряхнув головой:

— Будет! Будет!

Мы с Наташей тоже не отказались, мама выдала всем по кусочку и сказала, погрустнев:

— Пойду я спать. Завтра в пять утра на виноградники. Господи, зачем я на это согласилась?

Бормоча себе под нос, она ушла в спальню, а из-за открытой двери донесся хорошо поставленный голос ведущего:

— В субботу в Георгиевском зале Кремля состоялось первое заседание Совета Федерации…

Прихватив чашку чая, я рванул к телевизору, убавил звук, чтобы маме не мешать, Борис подумал, что там интересное показывают, и побежал за мной.

— … в работе которого, — вещал диктор, — несмотря на пессимистические предсказания, приняли участие представители почти всех российских республик, краев и областей. Заседание, длившееся чуть более часа, внесло окончательную ясность в то, что журналисты окрестили президентским планом осеннего наступления. Согласие Ельцина на досрочные выборы стало последним звеном в цепи, которой ему удалось связать своих сторонников и противников, скованных отныне одной цепью.

Уж не «Наутилуса» наслушался диктор?

— Тьфу ты! — выразил свое мнение Борис и ушел на кухню.

Дальше говорилось, что Ельцин не против выборов осенью, но при условии, что и парламент переизберется. Вроде все мирно решается, Ельцин не быкует. Неужели что-то сдвинулось в этой реальности, и мое появление — точка бифуркации? Значит, все пойдет по другому сценарию, и мои знания о будущем в скором времени окажутся бессмысленными.

Или так все и было в реальности, откуда пришел я-взрослый? Эх помнить бы те времена!

Во сне я попал не в белую комнату, а отчаянно пытался убедить Руцкого с Хасбулатовым отказаться от решительных действий. Но даже во сне я понимал: без толку. Только пуля может заставить человека, опьяненного властью, отказаться от своих амбиций. Чем все закончилось, я не досмотрел: позвонил будильник, открывая новый день.

Тогда более ста человек погибло. Если сохранить их жизни, как это повлияло бы на реальность? Не лезь в это, Пашка! Такое тебе точно не по силам.

Глава 18

Фундамент

Сегодня Леонид Эдуардович должен был прийти в милицию в обед, опознать и забрать украденные вещи. Если все хорошо, мой мопед уже должен быть на базе. Потому после школы мы всей толпой побежали в подвал, благо дом Ильи был недалеко — всем не терпелось узнать, что вернули, а чего мы лишились.

У Каюка и Алисы тоже было шесть уроков, и они к нам присоединились. Ноги меня не несли, будто бы сами врастали в землю — было страшно узнать правду. А вдруг воры успели Карпа разобрать? Детали узнать было не у кого.

Илья тоже страдал по магнитофону, остальные просто сопереживали, база стала для них вторым домом, только Рая с Инной и Памфилов не успели прикипеть.

Во дворе, где расположился весь старушечий боевой состав и загалдел завидев нас, мы разделились: Илья с Яном рванули в квартиру, а я, воспользовавшись новым ключом, отпер дверь в подвал и замер в проеме. Остальные столпились за спиной. Ступенька. Еще ступенька. Пальцы нащупали выключатель. Щелк — внизу загорелся свет, и я увидел выглядывающее колесо моего Карпа там, где я его обычно оставляю — за стеной сразу возле входа.

Да-а-а!

По телу прокатилась волна жара, скованные от волнения плечи расслабились, и я сбежал вниз, готовый обнять мопед. Он был в полном порядке, поблескивал оранжевым, ни царапинки новой не появилось!

Пока я придирчиво осматривал Карпа, наши побежали в зал, оттуда донеслись радостные вопли. Закончив, я присоединился к друзьям, широко улыбнулся, увидев телевизор на его обычном месте, и чашки с блюдцами, и «лапы» с перчатками, и грушу. Все ровно так же, как было до ограбления.

Спасло то, что награбленное воры сбывали в Ростове-на-Дону, а туда каждый день не наездишься, вот они и не успели ничего продать, а склад держали в том же доме, где жили.

Гаечка схватила Алису и Чабанова за руку, они побежали по матам, к ним подключился Рамиль, потом Инна с Раей, минута — и мы кружимся хороводом, от радости забыв обо всем.

Через минуту вернулся Илья, определил магнитофон на телевизор, вырвал Бориса из хоровода и поставил в центре, как елку, объявив:

— Вот наш герой! Если бы не он, хана нашему добру!

— Да! — воскликнул Ян и взял меня за руку.

И снова мы закружились, а Боря, получая непривычно много внимания, растерянно хлопал ресницами.

— В лесу родилась Боренька! — пропела Гаечка, и все покатились со смеху, хоровод распался.

Илья подошел к магнитофону и покрутил в руках кассету:

— Посмотрите, что мне батя дал. Говорит, от этой музыки мозги лучше работают, советовал включить, как домашку будем делать.

Я взял кассету — Депеш Мод, фирменная, с обложкой, где красная роза на черном фоне — знакомый альбом Violator.

— Продвинутый у тебя отец, — оценил я.

— А что это? — спросила Гаечка, потянувшись к кассете. — Хэви-метал?

— Не, ща узнаем, — улыбнулся Илья. — Сам не в курсе.

— Странный и очень крутой рок, — ответил я.

Илья открыл кассетоприемник и обнаружил там не подписанную прозрачную кассету, которую слушали воры да не успели вытащить.

— О, нам подарочек! — усмехнулся Памфилов. — Компенсация за пережитое. Интересно, что те козлы слушали?

— Стой! — воскликнула Гаечка. — Нужен тазик.

— Зачем? — не понял Илья и включил неопознанную кассету.

— Кореша вы мои, кореша, — захрипел вокалист.

— Блевануть! — заорала Гаечка, и Илья сразу сменил кассету.

— Вот уж кореша, — улыбнулся я, вертя в руках трофейную кассету. — Сдали подельников и всех собак друг на друга повесить попытались.

— Так выходит, Костаки зря завалили? — спросил Рамиль. — Не с его подачи ведь в твоего батю стреляли.

— Туда ему и дорога! — воскликнула Алиса, передернув плечами. — Пусть горит в аду! Если бы его в нашем городе похоронили, я приносила бы ему на могилу дерьмо и выпотрошенных кукол.

— Стечение обстоятельств, — объяснил я. — Просто отморозки пытались отомстить моему бате за то, что он одного из них закрыл. Насчет Костаки… такое жить не должно, Алиса права.

Заиграла музыка. У меня дух девяностых прочно ассоциировался с мрачной эстетикой «Депешей». Если бы попросили охарактеризовать ощущение от «Депешей», я сказал бы, что это шикарно аранжированная безнадега.

— Офиге-еть! — оценила музыку Гаечка, стоящая на матах. — Какой голос, господи!

Она закатила глаза, с десяток секунд стояла столбом, а потом упала и задергалась, будто ее током било, приговаривая:

— Кайфовый голос, я тащусь! А-а-а!

Рая Лихолетова недобро посмотрела на магнитофон, но ничего не сказала — усвоила, что со своим уставом в чужой монастырь не лезут. Инне же было все равно.

— Народ, — крикнул я, — мне надо смотаться по делам, давайте тренировку проведем через час.

— То есть ты меня не погоняешь, — со вздохом спросил Рамиль.

— Помаши кулаками с парнями, всяко польза, — посоветовал я.

— Кто на новенького? — Рам выписал двойку невидимому противнику.

Мне нужно было съездить посмотреть, как обустроился Каналья — как-никак, у нас совместный бизнес. Запчасти он получил, возможно, и работу начал, но вдруг ему не хватает чего-то важного?

Во время занятий меня очень беспокоил этот вопрос, хотелось во всем убедиться, почувствовать себя бизнесменом. Иногда всплывали мысли о том, все ли хорошо у мамы на новом рабочем месте, и не началась ли бойня в Москве.

К Каналье я поехал в начале четвертого, Юрка упал мне на хвост — не хотел добираться на перекладных. Проезжая мимо рынка, я подумал, что надо бы еще заскочить к валютчику, узнать, написала ли его напарница заявление и удалось ли им хоть что-то вернуть, но не стал его проведывать — это праздное любопытство, есть более важные дела.

За полчаса с хвостиком мы с Каюком доехали до бабушкиного дома. Боцман нас встречал, он будто бы запомнил рык движка и узнавал наш мопед издали. А еще нас встречал мощный запах браги.

— Бабушка самогон гонит, — просветил меня Каюк. — До ночи, наверное, будет: дофига у нее вина.

Странно, что нет алкашей, которые должны бы почуять запах и роиться у забора, подобно мушкам дрозофилам. Мы вошли во двор, и из распахнутой кухни выглянула раскрасневшаяся бабушка, помахала нам.

— Мальчики, идите есть жаркое из утки.

Рот наполнился слюной, живот рыкнул, гроулингом подпевая радио, извергающему народные песни. Я навострил уши, надеясь услышать новости, по радио их ведь тоже передают. С одной стороны, я не рассчитывал задерживаться, собрался отвезти Юрку, заскочить к Каналье, убедиться, что он не дома, и поехать к нему на работу. С другой, уж очень хотелось есть, и была возможность послушать новости.

— Спасибо, ба, да, с удовольствием.

В кухне на печи стоял самогонный аппарат, из трубочки капала жидкая валюта. Две трехлитровые банки уже были готовы. Казалось, спирт разлит в воздухе, и можно опьянеть.

— Что в новостях? — спросил я у бабушки, накладывающей нам жаркое.

Бабушка поставила тарелки напротив нас с Юркой и мрачно произнесла:

— Сволочи. Просто сволочи.

— Так что? — насторожился я.

Не стесняясь в выражениях, она сказала, что Ельцин — урод и предатель, и четвертовать его на площади мало. И что, когда он подохнет, мало того, что он попадет в ад, но и несколько поколений будет его проклинать.

Жаркое закончилось быстро. Дожидаться новостей я не стал — долго, дома послушаю. Если бабушка просто ругается, значит, ничего сверхординарного не произошло.

Когда я уезжал, она вывесила на калитке красный флаг, не смогла-таки остаться безучастной. Дома Канальи не оказалось, и я застал его в гараже, одетого в комбинезон, какие любят рыбаки. Я окинул взглядом преобразившийся гараж, где от запаха свежей краски кружилась голова — Каналья выкрасил ворота в синий. Выгреб весь хлам, оставив только ветошь, чтобы вытирать руки. Выдраил пол до блеска.

— О, поздравляю! Вижу, мопед вернул, значит, все в порядке, — странным способом поприветствовал меня он, кивнул на наполовину готового младшего брата Карпа, только рама у него была синей, а не оранжевой.

— Класс! — оценил я. — Юрка от счастья лопнет.

— Так он его и собрал, — с гордостью сказал Каналья. — Под моим руководством, конечно.

— Здорово, Юрка — молодец, учится, старается. Рассказывай, давай, чего не хватает для полноценной работы.

Каналья развел руками и улыбнулся.

— Да так, по мелочи осталось. Свет, вон, в яму провел.

Он включил удлинитель в розетку, и в яме загорелись лампы, освещая многочисленные ящички с ключами и прочими инструментами.

— Стол с тисками у меня есть. Старенький, но функциональный. Под ним, видишь, сварочный аппарат. Набор ключей — есть. Домкраты ручные. — Каналья запрокинул голову. — Еще бы крюк вон туда, в потолок, и специальную лебедку, чтобы мотор вывешивать.

Вспомнился крюк в потолке гаража, который я забраковал, но Каналья не стал язвить и припоминать мне это.

— Все? — спросил я.

— Где там! — махнул рукой он. — Много всего нужно. У токарей заказал специальные приспособы для снятия шаровых, их делают для каждой машины отдельно, они здорово облегчают жизнь. У тех же ребят буду сцепления переклепывать. Точнее это они будут делать на заказ.

— Сколько денег хотят? — спросил я.

Отведя взгляд в сторону, он виновато сказал:

— Восемнадцать тысяч. — И продолжил, будто оправдываясь: — Вообще хотели двадцать, две я скосил.

— Еще? — настаивал я.

Конечно, Алексею было неудобно требовать деньги с пацана. Он-то думает, что ведет бизнес с дедом, иначе его вообще удар хватил бы.

— Мегаомметр. Прибор, чтобы электрику проверять, — все так же виновато сказал Каналья. — У меня его украли.

Мне подумалось, что Каналья железки любил больше водки — удивительно же, что не пропил оборудование!

— Ручной гидравлический пресс для выдавливания подшипников, — продолжил он перечислять недостающее. — Компрессор.

— Ясно. Сколько надо денег?

— Восемьдесят три тысячи. Я все недостающее уже нашел, а средства кончились вообще.

— Ага, деньги завтра будут. Бабушка даст, а дед чуть позже пришлет.

— Ну и все, в принципе, — подвел итог Каналья и обернулся на звук мотора. Я тоже повернул голову и увидел «Опель» Зубарева, подъезжающий к гаражу.

Каналья посмотрел на меня с надеждой и скороговоркой спросил:

— Как там Оля, нормально добралась?

— Да, все хорошо, — улыбнулся я.

— Говорила что-нибудь? — И страх в его голосе, и надежда — прям полный набор чувств, которые испытал я перед свиданием с мопедом.

— Только про комбайн и трещит, — не стал я вдаваться в подробности.

Как бы не запил с горя. Нужно его плавно готовить к отказу матери, но ней сейчас. Хлопнула дверца подъехавшего автомобиля, и я сказал:

— Давай, полетел я домой. Деньги — завтра после обеда.

— Спасибо! — донеслось вдогонку.

На входе я встретился с Зубаревым, кивнул ему. Он ухмыльнулся и ответил тем же. Заводя мотор мопеда, я обернулся и посмотрел на распахнутые ворота другими глазами — глазами человека, который создает свое дело. Представил, как сюда будут приезжать автолюбители, выстраиваться в очередь, как сперва Каналья, а потом — наемные сотрудники будут крутить гайки машинам. Слух о талантливом мастере разлетится быстро, и мы будем расширяться, нанимать людей. Вон там магазин можно поставить, под вишней сделать стоянку. А когда дела наладятся, еще одну точку открыть.

И как мы назовем свою сеть? Извечная проблема с названиями.

Пока ехал к нашим на базу, все не мог остановить полет фантазии. В подвале уселся за уроки и впервые домой ушел раньше, оставив брата играть в приставку до девяти вместе с остальными. В восемь должны начаться «Вести», хотелось держать руку на пульсе истории.

В прошлой жизни это событие прошло мимо меня. Я был уверен, что Ельцин — плохой, Руцкой — хороший, а что, куда и как, не помнил, да и не вникал особо.

Мопед я в этот раз закатил в квартиру. Хоть и ясно было, что мала вероятность повторного ограбления за такой короткий срок, обретенный опыт велел перестраховаться. Это в будущем и мопеды, и машины можно будет оставлять во дворе и не переживать, что снимут колеса, сольют бензин или вовсе их угонят.

Скинув кеды, я сразу же рванул к телевизору, включил его. До «Вестей» оставалось пять минут, сейчас шла реклама, и белозубый парень жевал «орбит» с таким видом, будто вместо сахара там был кокаин.

Из кухни выглянула мама, и тут до меня дошло, что у нее же был первый рабочий день, а я, скотина, даже не поинтересовался, как дела, на телек налетел.

— Привет, ма! — крикнул я и убавил звук. — Как день прошел?

Она уселась на диван и тяжело вздохнула.

— Трудно. Видел бы ты, сколько ведер я перетаскала. Еще и секатором весь день орудовала. — Мама потрясла кистями рук. – Вроде в перчатках была, и синяков нет, но, чувствую, что завтра пальцы не согну. И ведь обидно — пашешь, как конь, а все равно медленнее, чем остальные.

Я обнял маму и попытался ее утешить:

— Сбор винограда только до ноября, потом тебя переведут, и станет полегче. А дальше провернем нашу задумку, и вообще можешь не работать.

— Не работать я не смогу. Мне ж вас кормить! А еще там платят виноградом, а мы собирали мелкий, «Мерло». Кому он нужен в Москве? Я и не взяла. А если не товаром, то дают полторы тысячи в конце месяца.

Я скосил глаза на экран, где рекламировали Херши Колу, и бесновался модно прикинутый рыжий пацан Сидоров.

— Проси столовый виноград. Уверена, никто не будет против, ведь для завода ценнее именно такой мелкий винный сорт.

— Как я утащу столько? — продолжала возмущаться мама.

— До которого часа у тебя рабочий день?

По экрану побежали сиренево-призрачные кони — начались «Вести», и я приготовился внимать.

— До двух.

— Приеду за тобой и заберу. Только скажи куда.

— Если бы я знала!

На экране появилась симпатичная женщина со странной прической в виде каштановой кучки, поприветствовала зрителей. Я чуть прибавил звук.

— Ты меня не слушаешь! — бросила мама с упреком. — Хоть бы выбрал что поинтереснее, чтобы показать свое равнодушие…

— В стране начинается война, — оборвал ее я. — Дай послушать.

— Какая война! О чем ты?

Я кивнул на экран.

— Слушай.

Следующая глава завтра днем

Глава 19

С кем ты?

На наши голоса вышла Наташка с книгой, устроилась на моей кровати рядом с мамой, уставилась в экран.

— Какая война? Вы о чем?

Ведущая проговорила:

— Сегодня, двадцатого сентября, состоялось совещание конституционного суда под председательством Валерия Зорькина. Его участники обсуждали состояние конституционной законности в Российской Федерации. По итогам этого заседания заместитель председателя Николай Витрук заявил: «Единственно возможным правовым выходом из кризиса в России могут стать только перевыборы. Досрочный уход с политической арены двух лагерей — вопрос не только политический, но и правовой. Все иные способы выхода из сложившегося положения исчерпаны».

Сестра скривилась и встала.

— Да они задрали, у них такое с марта, тьфу!

Диктор продолжила:

— Сегодня на заседании Верховного Совета Руслан Хасбулатов сообщил, что прошедшая ночь была тревожной и для депутатов, и для руководства из-за передвижения воинских частей.

Я воздел палец:

— Слушайте.

На лице Наташки проскользнула тень интереса, и она села. Мама выглядела так, словно собралась заплакать.

— Руководство МВД, по словам Хасбулатова, предоставила смехотворное объяснение причин этого. Хасбулатов посетовал на отсутствие в стране министра внутренних дел, так как парламент вынес постановление освободить министра от должности с учетом его негативной роли. Спикер призвал всех быть бдительными с учетом того, что сейчас очень неспокойна обстановка.

Интерес, промелькнувший на лице Наташки, мгновенно угас, потому что показали не колонну движущейся техники, а заседание и шевелящего губами Хасбулатова, причем те самые «его слова» пересказывались, что конкретно он говорил, оставалось лишь догадываться.

— Напомним вам официальное объяснение передвижения дивизии Дзержинского. МВД России совместно с дивизией внутренних войск провели плановую операция по наведению порядка в столице и области. В результате проверки гостиниц, рынков и автостоянок задержаны шестьсот сорок человек. Изъяты наркотики, оружие и боеприпасы. А вечером наблюдалось скопление милиции возле Белого дома. Наверное, это объяснялось тем, что у его стен проходил митинг представителей оппозиционных партий и движений.

Картинка сменилась. Теперь показывали площадь, заполненную людьми с красными знаменами и транспарантами, камера выхватила самодельную карикатуру, где злобный Ельцин копает новую могилу на кладбище, а вокруг — надгробия в виде крестов с надписями: «СССР», «Съезд», остальное я рассмотреть не успел.

— «Развал СССР являлся основной целью империалистического запада», — провозгласил на митинге депутат Моссовета Белашов. По его словам, Запад стремится уничтожить население России и захватить наши природные ресурсы. Все аварии на АЭС и железных дорогах — тоже работа империалистов.

— Господи, ну что за бред! — закатила глаза Наташка.

Камера остановилась на раскрывшем рот старике с глазами, пылающими гневом праведным. Верхних зубов у этого старика не было, внизу отсутствовали резцы, торчали лишь пеньки сточенных клыков. С этого момента мне все стало ясно, и сделалось безумно обидно за этих людей, ведь благодаря памяти взрослого я понимал, что новостные программы — это не просто освещение событий дня, это — посыл, формирующий мнение. Цель СМИ — не заставить подумать, а ненавязчиво заставить сожрать то, что дают. А дают вот что: «Человек, посмотри на этих идиотов! Это же отбросы общества и фрики! Если ты с ними, ты такой же».

Диктор продолжил:

— «Смерть врагам народа», — кричал депутат. В свою очередь, Илья Константинов добавил, что коммунисты не боятся ОМОНа и готовы вести демонстрантов к самому Кремлю.

Вот теперь Наташка напряглась, шевельнула губами, прищурившись. Мама тоже вроде бы забыла свою обиду.

— Задачей же сегодняшнего дня Константинов назвал подготовку ко всероссийской политической стачке, а также укрепление дружбы с коммунистами других частей СНГ. Красные офицеры тоже выступили за союз. Мокашов пообещал выпороть на лобном месте всех негодяев, а представителей Союза Офицеров призвал защищать Верховный Совет и народных депутатов.

Градус бреда понемногу нарастал, а мне было безумно жаль этого старика, и брошенных людей, вышедших собирать осколки своей мечты и пытаться их склеить. Ощутив себя частью Великого, они горели, а кто-то хладнокровно управлял ими, паразитируя на их желаниях.

— Дебилы, — проворчала Наташка. — Они нас обратно в Совок тянут? Ну бред!

Вот в Наташкин юный, терзаемый гормонами мозг посыл впитался мгновенно. Страшное беззубое быдло собралось забрать у нее жвачки и джинсы-варенки!

«Как же здорово нас отъюзали, что теперь мы тащимся сами в бутиково-колхозном мюзикле под джинсовыми небесами» — точнее и не скажешь.

— А поводом для митинга послужил созыв конгресса народов СССР, в котором, по словам организаторов, участвовали боле ста тридцати представителей других национальностей. Главная цель — создание массового движения за восстановление Советского Союза.

Из толпы камера выхватила и приблизила двух беснующихся теток: или сумасшедших, или около того.

— Сегодня в здании МХАТа открылся так называемый конгресс народов СССР.

Камера наехала на транспарант одной из теток: «Коммунизм — неистребимое учение Сына Божьего Иисуса Христа» — и рука потянулась к лицу.

Грамотная работа команды, обезличивающей как минимум половину населения, выставляющей людей скотом, натравливающих сыновей на отцов и наоборот. Если сейчас покажут митинг оппонентов, их одухотворенные юные лица, призывы, полные веры в будущее, а не в прошлое — не удивлюсь. Вот она, революция! Ты на гребне волны прогресса, это не мы твоими руками таскаем каштаны из огня, чтобы жрать и хапать, хапать и жрать, а ты — часть великого, доброго, светлого, не позволяющий серости захватить власть!

— В президиуме — известные деятели…

Я ошибся, показали не митинг демократов, а полный зал того самого конгресса. То ли сторонники Ельцина еще не собрались, то ли их целенаправленно игнорировали, взращивая в людях негодование.

Все это жутко бесило, а значит, надо тормозить. Значит, манипуляторам удалось вовлечь меня в конфликт. У кормушки, по крайней мере сейчас, нет положительных лидеров, там сидят люди, одержимые властью и готовые на все, паразитирующие на желаниях и комплексах электората. Че Гевар выпиливают на начальном этапе или сперва используют, а потом убивают.

Возможно ли это остановить? Как это остановить? На ум приходило только одно — идея из фильма «Дивергент», где правящую элиту взращивали, с детства приучая жертвовать амбициями ради общего блага.

— Вечером на конференции лидеры конгресса заверили журналистов, что воссоздание СССР будет длительным, однако без репрессий. После чего в обновленном Союзе восторжествует истинное народовластие и советы. Председатель сегодняшнего собрания, писатель Тимур Пулатов, разъяснил, что конгресс народов СССР готов провозгласить себя постоянно действующим органом, и в перспективе он станет чем-то типа ныне действующего Совета Федерации.

— И где война? — спросила Наташка. — Вот эти дебилы пойдут на Ельцина?

— Ельцин за народ, — сказала мама прям лозунгом. — Он на метро ездит, слышала. Ходит сам рынки проверяет!

Вторая рука потянулась к лицу, и стало вдвойне обидно, что мои родичи оказались столь внушаемыми.

— Ладно. Давайте проанализируем то, что вам только что скормили, — не выдержал я. Отстаивать свою точку зрения было бесполезно. — И что вы почерпнули из этого новостного ролика.

— Что и правда может быть война! — встревоженно проговорила мама, Наташка кивнула.

— Не совсем. Это верх айсберга. Истинная цель — сделать так, чтобы вы выбрали сторону конфликта и, если понадобится, подохли ради тех, кто вами манипулирует.

Девочки выкатили на меня глаза, не понимая, куда я клоню.

— Вспомните, что вам говорили и показывали, и подумайте, зачем выбрали именно такие кадры. Беззубый сумасшедший дед, придурошные тетки, беснующиеся бабки, обещания выпороть и прочий бред.

— Ну да, — кивнула Наташка. — Отвратительно.

— Теперь вопрос: почему сказали именно то, что вы слышали, выбрали именно эти кадры? Неужели вы и правда подумали, что в той толпе не было нормальных людей с нормальными лозунгами? Почему не пустили в эфир речь Пулатова, который наверняка сказал что-то дельное?

Ни у Наташки, ни у мамы не нашлось, что ответить.

— Вы думаете, что выпуск новостей — это голые факты? Хрен там! Их главная задача — сформировать симпатии народа, демонизировать одних и обелить других. И я вас поздравляю, им это удалось.

— С хрена ли ты так решил? — уперлась Наташка. — Андрей много рассказывал про гэбистов, у него дед на каторге погиб!

— Жаль деда. Но причем тут это и то, что происходит сейчас? Из людей делают лохов, стравливают, чтобы во всей стране полыхнуло. Вы это понимаете? — Я постучал себя по лбу. — Поздравляю, вы сожрали блевотину, которую вам скормили. А скормили вам вот что, если вы еще не поняли: «Посмотрите на этих придурков, фу такими быть!»

— Да гонишь ты! — уперлась Наташка.

Хотелось рассказать им про сценарий, который развернется прямо по классике: толпа на толпу, неизвестные снайперы, которые прольют первую кровь и поставят жирную красную точку на возможности решить проблему мирно. То, что не вспыхнула гражданская война — чудо. Но я не стал этого делать. Хотелось думать, что я выше конфликта. Прошлый я был вовлечен настолько, что от бессилия даже написал травой на белой остановке «Ельцин — чмо» и продолжал борьбу за правое дело, оставляя агитационные надписи на партах и выцарапывая карикатуры.

Как можно все остановить и можно ли?

Кто-то как будто шепнул на ухо: «Они — манипулируют, а ты — внушай». И меня словно молнией поразило. Было только одно крошечное «но» — мой дар действует только на очень слабых людей. Или он станет сильнее, если больше практиковать?

— Согласен, принять правду сложно, неприятно и местами больно, потому нафиг она нужна, — улыбнулся я.

Прощай, несытая, но относительно спокойная жизнь! Все лето доллар держался в пределах тысячи, а теперь начнет скачки и остановится очень нескоро. Да и сама жизнь будет напоминать родео: кто не удержался, тот сдох.

— Ты за старых пердунов, что ли? — не унималась Наташка.

— Я за здравый смысл и пытаюсь донести, что раз ты «за кого-то» и на собственного брата готова кинуться, значит, тебя отъюзали.

— Чего⁈

— Поимели.

Наташка собралась что-то гневно ответить, но потом вдруг побледнела, лицо ее вытянулось, и она захлопнула рот, посмотрела на меня со страхом и молча ушла в свою комнату. Мама же задумалась, разглядывая свои пальцы.

А что, если попытаться ей сейчас внушить иную точку зрения?

Нет! Манипуляция сознанием близких — табу. Это только кажется, что все для их блага.

Я глянул на часы: было начало девятого. Безумно захотелось позвонить деду и попросить его отложить поездки в центр, если таковые запланированы. Как сложилась его судьба и когда он умер, я не знал. Знал только, что он советский человек, его могла зацепить пропаганда и погнать на площадь.

На базу я прибежал до девяти, наши как раз доигрывали, и за джойстиком был Илья, который дал добро на звонок. В квартиру меня отвел Ян. Родители Ильи смотрели телевизор, дверь в зал была закрыта. Очень хотелось поговорить о происходящем с людьми, способными проанализировать ситуацию, но я не стал тревожить Каретниковых.

По памяти набрал номер деда и сказал:

— Деда, привет. Я посмотрел телек, что там у вас в Москве?

Грянула длинная тирада, какой предатель Ельцин, дед вспомнил выступление президента перед Конгрессом США в июне прошлого года, посетовал, что народ сошел с ума. Понадеялся, что получится возродить Союз. До чего же наивно звучали его слова! Сколько в них было веры!

Ровно столько же, сколько в словах его оппонентов. Любая гражданская война это, по сути, война двух религий.

Я слушал его, и кулаки сжимались.

Твари, какие же твари! Что же вы делаете⁈

Когда наконец дед закончил, я сказал:

— Дед, пообещай мне одну вещь.

— Что? — Он сразу остыл.

— Я понимаю и разделяю твою злость. Но, пожалуйста, не ходи на площадь, что бы ни случилось. Ты нужен нам живым.

Выругавшись — впервые при мне — он повесил трубку. Я тяжело вздохнул, снова набрал его, чтобы, хрен с ним, рассказать про неизвестных снайперов, которые наверняка подключатся в кульминации конфликта, как это происходило во всех аналогичных заварухах, но дед, видимо, посчитал меня предателем и не отвечал.

Хорошо, что он Наташку не слышал, они разругались бы смертельно. Тоже мне, врага нашел. Только бы дела не дали ему переться в самое пекло! Нагрузить его дополнительно, что ли? Завтра поеду к Каналье, пусть составит список автомобильных деталей, которые точно пригодятся в ближайшее время — чтобы деду было, чем заняться.

Я с надеждой посмотрел на закрытую дверь, за которой находились родители Ильи. Как же хотелось поговорить с умными людьми, которые понимают, что происходит. Но из прошлой жизни я помнил, что умный — не гарантия того, что человек не подвержен манипуляциям.

Стало обидно за человечество, а потом вдруг — страшно. Вдруг идея, которую я считаю истинной, — на самом деле не моя, а подсажена в разум, как личинка в яйцо?

С друзьями я решил на эту тему не разговаривать, чтобы не ангажировать их и не сеять раздор.

Когда вернулся домой уже с Борисом, каждый занимался своим делом: Наташка читала, мама намывала комбайн. Вот и хорошо, пусть живут своей жизнью, а не чужой, это у меня выбора нет.

Утром я больше всего боялся, что наши следят за новостями, начнется срач и все перессорятся, но, слава богу, друзей политика не интересовала. Хотя я слышал от московских приятелей, что у них в классах разгорались нешуточные ссоры, мы — не Москва.

Всей толпой мы убежали от злобной бабки, гоняющей нас из-под шелковицы, перешучиваясь, отправились на литературу.

Одноклассники нас встретили, перездоровались, Памфилов рассказал анекдот про нового русского и «кроликов разводим». Посмеялись. Только Баранова, Семеняк и Райко держались особняком, но теперь они напоминали скорее изгоев, чем лидеров мнений. Даже Заславский к нам переполз, потому что с нами весело и круто. И, что самое обидное, они сами разогнали группу поддержки, поставив условие: кто не с нами, тот против нас.

А в параллельной ветке реальности я сейчас иду в школу, как на каторгу. Каждый день — бой с гопниками, противостояние с Барановой, которая сочла меня забавным дурачком. И только к лету до меня дойдет, что надо приводить себя в порядок и качаться.

В этой же реальности я создал комфортную среду и для себя, и для остальных. И если кто-то считает себя вправе унижать других, пусть проваливает. Вот такое у нас произошло свержение монархов.

Из учительской вышла Джусь, впустила нас в класс, и мы расселись по местам, а она осталась в учительской. Дежурная Аня Ниженко побежала мыть тряпку, потому что доска была грязной, в белых разводах. Гаечка открыла тетрадь, куда записала то, что я вчера рассказал про Лермонтова, и мне подумалось, что тема у нас сегодня интересная — биография поэта и «Герой нашего времени». Если Джусиха меня вызовет, я ее удивлю знанием материала — многое помню из прошлой жизни, когда заинтересовался темой, отчего же Михаил Юрьевич, окруженный огромным количеством талантливых людей, так и не нашел ни с кем взаимопонимания, а заодно подниму тему «Гений и злодейство». Любопытно, знает ли учительница биографию Лермонтова так же хорошо, как я, или пробежала по верхам школьной программы?

В принципе, вся биография и не такой уж преждевременный уход этого бесспорно талантливого человека сводится к одному: если ты привык отрывать крылышки мухам, рано или поздно накроешь рукой осу. Самый скандальный, самый невыносимый деятель искусств, беспощадный с теми, кто его любил — и с друзьями, и с женщинами. И пусть только Джусиха скажет, что я невзлюбил Лермонтова за дуэль с моим однофамильцем!

Ниженко вытерла доску, и со звонком себя явила Джусиха, отметила отсутствующих: Синцов — как обычно, и Натка Попова — видимо, заболела.

Настала пора опроса, Людмила Кировна заглянула в журнал, поставила задачу — рассказать биографию, собралась произнести фирменное «Лес поднятых рук» — но рук и правда был лес: вся наша команда плюс Баранова.

Учительница так удивилась, что чуть очки не уронила. А поступила она, как обычно, подло: вызвала Ниженко, ввинтила в нее глаза-буравчики.

Анечка поднялась и пробормотала, глядя в парту:

— Михаил Юрьевич Лермонтов родился пятнадцатого октября тысяча восемьсот пятнадцатого…

— Четырнадцатого, — ухмыльнулась Джусиха. — Еще предложение не сказала, а уже ошибка. Спасибо, хоть не тысяча девятьсот пятнадцатого. Дальше. В какой семье он родился?

Я скрипнул зубами. На щеках Ани вспыхнули красные пятна, пальцы задрожали. У этой девочки очень тонкая нервная организация, нельзя с ней так, неужели не видно⁈ Ну давай же, Аня, не сдавайся! Скажи: «Предки Лермонтова были шотландцами. Точнее предок, Георг Лермонт. Его взяли в плен при победе над польско-литовским гарнизоном. Версия не достоверна на сто процентов, но имеет место быть. Потом предок Михаила поступил на службу русскому царю».

Но Анечка знала только то, что в учебнике:

— Его мама умерла, и его воспитывала очень строгая бабушка.

— А отец? — ехидно поинтересовалась Джусиха. — Куда он делся?

Анечка судорожно сглотнула слюну и уронила:

— Умер.

— Заболел раком! — крикнул Заславский и оскалился, многие захихикали.

Для Анечки, социофобушка нашего, не было ничего страшнее публичного осмеяния, и она шепнула:

— Я не готова, извините. Можно сесть?

— Не готова? — отчеканила Людмила Кировна. — Как желчные стихи писать про учителей, которые вам дают знания, жизнь свою и нервы на вас тратят, так готова, да?

Анечка не стушевалась, вскинула голову и ответила:

— Я не писала никаких таких стихов. Я вообще их писать не люблю.

На лице Джусихи появилась улыбка сытого удава.

— Такая скромная девочка и так искусно лжет! Как у тебя вообще хватает наглости ходить ко мне на уроки⁈ Садись, «два».

Анечка села, сцепила пальцы и будто окаменела. Гаечка закусила губу — жалела подругу, которую подставила. Я и сам ощущал себя полным дерьмом. И минуты не прошло, как Саша приняла решение, встала и сказала:

— Это не она написала тот стих, а я.

Джусиха дернула бульдожьими щеками и пронзила ее взглядом, как энтомолог — бабочку иголкой.

Глава 20

Бунт

Захотелось закрыть лицо руками. Да, Гаечка поступила честно, но Джусиха теперь ее сгноит! И не только самолично, но и других учителей подговорит, и придется девчонке школу менять.

— Нет, это я написал, — прозвучал из-за спины голос Минаева, я обернулся и увидел, что он встал.

Обычно тихий и скромный Димон был полон решимости, как боец, бросающийся с гранатой под танк.

— Чего ты врешь? — поднимаясь, прогудел Чабанов и обратился к Джусихе: — Они не могли, потому что это мой стих.

Я тоже встал и проговорил:

— Это, вообще-то, коллективное творчество.

Теперь поднялся Илья.

— Ребята, хватит. Это мой стих.

— Мой! — подорвалась Желткова.

Глаза Джусихи все круглели и круглели. Желткова ее добила, и Людмила Кировна заорала:

— Ты-то куда лезешь, дура?

— Я не дура! — огрызнулась Желткова. — Вы не имеете права так меня называть!

— Ты мне расскажи про права! Говоришь, это ты. Так прочитай наизусть, ну?

— Я забыла, вы ж его забрали, — не растерялась Любка.

— Что ты врешь! Кого ты выгораживаешь, ну?

Громыхнул стулом Карась на задней парте:

— Да че вы, епта, из-за меня? Я это написал!

— Да как ты смеешь материться!

— Я не матерюсь, епта! — осклабился Карась.

Джусиха аж затряслась от злости.

— Какие талантливые у нас олигофрены!

— Сама вы олигослон! — радостно воскликнул Плям, Карась заржал, и Джусиха не выдержала, рванула к нему с крейсерской скоростью и отвесила пощечину Саньку, потому что Плям мог и ответить.

У Санька аж голова дернулась, и он брякнулся на стул, приложив ладонь к пылающей щеке.

— Прекратите все! — крикнул я, но цепная реакция началась.

— Простите, это я во всем виноват! — прокричал Заславский. — Я больше так не буду.

Встали Памфилов с Кабановым и в один голос крикнули:

— Это мы, остальные ни в чем не виноваты, они просто читали!

Из солидарности поднялась Заячковская, ее нижняя оттопыренная губа тряслась.

— Простите, пожалуйста! Это мой стих!

Подумав немного, встала Лихолетова, мрачная, как туча. Ей не хотелось участвовать в саботаже, но того требовало чувство локтя. Испуганно взглянув на меня, поднялась Инна. Остались сидеть только Баранова, Семеняк, Райко и Белинская.

— Пошли вон из класса! — заорала Джусиха. — Все! Не хочу вас видеть у себя на уроке!

Это у нас, оказывается, взаимно. Все к лучшему, авось Веру Ивановну вернут. Если бы от занятий отстранили несколько человек, было бы печально. Весь класс из школы не выгонишь. Даже если нам поставят Веру Ивановну, Джусиха будет нашему классу пакостить чужими руками, она жутко мстительная.

— Вы избили ученика, — констатировал я, собирая учебник и тетради в сумку.

— Вон! — разорялась она, указывая на дверь.

Я наконец повернулся и увидел, что Анечка Ниженко рыдает, уронив голову на руки, а Гаечка пытается ее успокоить.

— Уходим, — скомандовал я и зашагал к двери, распахнул ее.

Собравшись, ученики потянулись к выходу один за другим. Карась плелся последним, приложив к щеке ладонь. Только Баранова, Райко, Семеняк и Белинская остались на местах.

— Меня училка избила! — пожаловался Карась в пустоту. — Но почему я? — Теперь он смотрел на меня и не понимал: нахамил-то Плям, а влетело ему.

— Потому что она боится Пляма и решила отыграться на тебе, — объяснил я.

— Но почему на мне? — негодовал он. — Я самый лох, что ли?

— Попал под горячую руку, — похлопал его по спине Памфилов. — Сам не пойму, как можно тебя бить, когда у тебя есть собственное мнение! И ваще, Санек, спасибо за поддержку! Мы ваще как революционеры! Свергаем супостата!

Последними вышли Рая с Инной.

— Что теперь? — спросила угрюмая Лихолетова, покосилась на Гаечку, утешающую Ниженко.

— Я не писала… никаких… — всхлипывала она.

— Знаем, — сказала Саша.

— А что было в том стихе? — полюбопытствовала Лихолетова. — Че она так взъелась? И кто писал?

— Мы все, — снова взял на себя вину Минаев, покосившись на Сашу с такой гордостью, что до меня дошло, почему он взялся ее выгораживать.

— Говорю ж: коллективное творчество, — подтвердил я.

— А расскажи, — подошла ко мне Заячковская, сверкая глазами. — Ну, стих.

— Мы не помним, — разочаровал ее я.

То, что знает Зая, узнает весь мир, автора открыть — подставить Сашу.

— Так делать что будем? — повторила вопрос Лихолетова.

Я глянул на сгущающиеся за окном тучи. Ни зонта не взял, ни дождевика.

— Пойдем в столовку.

— Я о другом! — от досады она аж топнула.

Потерев переносицу и собрав мысли в кучу, я сказал:

— Для начала хочу сказать спасибо за поддержку. Просто до слез. Дальше что? Подговорим родителей написать заявление, что из-за часто возникающего непонимания просим сменить учителя русского языка на Веру Ивановну. Слышал, такое делают.

— Круто было бы! — улыбнулся Карась. — Она прикольная.

— А сработает? — с сомнением проговорил Илья.

— Теперь — да. Джусихе разве надо нервы портить? Это раньше она не согласилась бы.

— Садистка, блин, — проворчал Илья. — Она ж и правда садистка!

Инна сказала:

— Тетка, мамина сестра, работает учительницей младших классов. Она говорит, что директора будут убирать, а поставят или Джусиху, или химозу.

Заячковская размашисто перекрестилась и воскликнула:

— Лучше уж дрэк!

— Я не о том, — махнула рукой Инна. — Это ж надо расписание переписывать, делать, чтобы совпадало…

— Ничего, перепишут, — припечатал Памфилов. — А че, толковый план, мне нравится. И училка будет классная. — Он зашагал к лестнице. — Ну что — в столовку?

По гулкому пустому коридору мы направились за ним. Было так тихо, что каждый невольно пытался ступить бесшумно. Полчаса — и тишина взорвется криком и топотом бегущих на перемену детей. Когда мы спустились на лестничный пролет, то услышали шаги идущих навстречу. Я остановился, только хотел скомандовать, чтобы остальные тормозили, и тут навстречу вырулил всклокоченный и красный дрэк в сопровождении двух неизвестных мужчин в пиджаках и женщины. Всем, кроме женщины, похожей на гестаповку, было больше пятидесяти.

«Комиссия», — промелькнуло в голове, но дать команду к отступлению я не успел: дрэк нас увидел. Замер, побледнел, резким движением ослабил галстук, словно тот его душил. Вот это подстава! Теперь его точно посадят на кукан и прощай, Геннадий Константинович, здравствуй, Людмила Кировна. От неожиданности случилось то, чего меньше всего хотелось: я впал в ступор, мысли разлетелись, осталось только «ай-я-яй!» и паника.

— Вы… вы что тут? — хрипнул дрэк.

— Здрасьте, — поприветствовали мы их вразнобой.

— Мы к вам идем! — пробормотал Памфилов. — Людмила Кировна Саню, — он кивнул на Карася, — избила. Сперва назвала этим… олигослоном.

— Олигофреном, — пришла на помощь Гаечка.

— Вот! А потом избила.

Карась выкатил глаза, и казалось, что они у него выпадут, как у напуганного мопса, и невольно приложил руку к красной щеке.

— А вы тут все чего? — косясь на плешивого сопровождающего, пробормотал дрэк.

— Мы за него вступились, так ведь нельзя! — воскликнул Рамиль. — Она нас всех и выгнала.

Дрэк закатил глаза. Если бы он знал, как все на самом деле, или если бы мы бросились врассыпную и не придумали оправдания, было бы гораздо хуже, а так, получается, Ден превентивно нейтрализовал его конкурентку. Интересно, сам понял, что сделал, или нет?

— А еще она меня дурой обозвала! — пожаловалась Желткова.

Члены комиссии переглянулись. Гестаповка вытянула в нитку и без того тонкие губы.

— Дети, возвращайтесь в класс, ты, Павел, — он указал на меня, — вызывай завуча…

Я покачал головой.

— Только вы найдете на нее управу. Пойдемте с нами, Геннадий Константинович! Пожалуйста.

Способность мыслить здраво быстро вернулась. Сейчас начнут разматывать клубок, и все вернется к стиху, следует сделать его помягче. Ну а, в принципе, за свои действия надо отвечать. Вот и ответим, порадуем родителей очередным вызовом в школу.

При виде комиссии, вваливающейся в кабинет, Джусиха аж позеленела. Как бы мы ни были виноваты, выгонять детей с урока она не имела права, это непедагогично. Оскорблять и тем более бить — вдвойне непедагогично.

— Что тут произошло, Людмила Кировна? — строгим голосом спросил дрэк. — Почему дети без присмотра ходят по школе?

На пару секунд повисло молчание. Баранова поняла, что это ее звездный час, встала и сказала:

— Они довели учительницу!

— Да! — кивнул Райко.

Ощутив поддержку, Джусиха воспрянула, дрэк же, наоборот, растерялся.

— Это она нас довела! — крикнула Желткова, и на ее губе повисла слюна. — Обзывалась!

Подавая другим пример, я сел на свое место. Когда все расселись, дрэк обратился к Людмиле Кировне:

— Проводите урок. — Он обвел взглядом класс и сказал: — После шестого урока не расходиться! Будем разбираться.

Когда за его спиной закрылась дверь, Людмила Кировна грузно опустилась на стул, рукой вытерла лоб и сказала:

— Учим на выбор любое стихотворение Лермонтова.

Мы уткнулись в учебники и молча просидели до конца урока. На перемене прибежала классная, наорала на нас и объявила седьмым уроком классный час. Интересно, что будет? Просто ор Еленочки, или дрэк решит заморочиться и станет разбираться, кто прав, а кто виноват?

На его месте я бы постарался устранить конкурентку, которая всеми силами пытается его утопить, а значит, стоит готовиться к настоящему допросу с очными ставками. Если, конечно, дрэк не дурак.

Я не ошибся. На классном часе присутствовали Людмила Кировна, директор, завуч, наша классная и 9 «Б» полным составом. Комиссия уже уехала. Надеюсь, мы не сильно подставили дрэка. Спикером от оппозиции выбрали меня, и потряхивало от предвкушения.

Первой заговорила Елена Ивановна, кивнув на Джусиху, с разнесчастнейшим видом сидящую за учительским столом.

— Вы что мне тут устроили? Ни недели не проходит, чтобы вы куда-нибудь не вляпались! Драка, поножовщина, теперь, вот, Людмилу Кировну чуть до инсульта не довели. Как вам не стыдно!

Все молчали. Но не виновато прятали глаза, а смотрели на классную, надеясь, что дадут высказаться. Я прокручивал в голове заранее приготовленный текст выступления. Как бы не оцепенеть в самый неподходящий момент.

Джусиха сделала несчастное лицо. Получилась морда обиженного бульдога.

Слово взял директор:

— Итак, что случилось?

— Саботаж, — пожаловалась Джусиха. — Отлично организованный саботаж!

— Это понятно. Но что послужило его причиной? Людмила Кировна?

— Причиной послужило неподобающее поведение практически всех учеников девятого «Б», — ответила она. — Которое началось с первых чисел сентября. Неизвестный сочинил оскорбительную эпиграмму, пустил по классу и сделал так, чтобы она попала ко мне.

— Вранье! — крикнул Карась, который был на нее особенно зол. — Вы сами ее отобрали!

Джусиха развела руками.

— Что и требовалось доказать. К тому же каждый раз ученики этого класса испытывали мое терпение, и сегодня, признаю, оно дало сбой.

— Вы меня ударили! — вскочил Карась. — Ни за что! Щека еще болит!

Директор, который сам грешил рукоприкладством, с осуждением покачал головой, но отчитывать учительницу в нашем присутствии было непедагогично.

Желткова тоже порывалась пожаловаться, но не решилась, ерзала и кусала губу.

— В чем причина сегодняшнего конфликта? — продолжал допрос директор.

— Ученица Анна Ниженко сказала, что не готова, и получила соответствующую оценку, — поделилась Джусиха частью правды.

Ну не признаваться же, что она с садистским удовольствием издевалась над скромной девочкой, которая пасует перед грубостью!

— Класс не согласился с результатом.

— Вранье-о-о! — взревел Карась, дрэк, вскинув руку, велел ему замолчать.

Ощутив поддержку, Джусиха пошла в атаку:

— Но не это самое печальное. Самое скверное, что за всем этим стоит отрицательный лидер! — О, если бы взгляды убивали, меня просто рассеяло бы. — Который ведет за собой класс! И оказывает на учеников дурное влияние!

Теперь все смотрели на меня, и в горле пересохло от волнения. В этот момент за окном громыхнуло, в стекло ударили капли дождя. Неужели дрэк решил принять сторону Джусихи? Неужели он такой тупой? Хотя что взять с трудовика…

— Это правда! — подхватил Райко. — Мартынов подговорил весь класс, чтобы меня били!

— Ой, стукачо-ок, — прошептал Плям на задней парте, повернулся к нему: — Да кому ты нужен, конченый! Никто тебя не трогает, просто общаться с тобой — зашквар.

Тему подхватила Семеняк:

— Ко мне подходила Гайчук, угрожала расправой, если я буду дружить с Барановой.

— Это правда? — обратился дрэк к классу, давая надежду на то, что обвиняемым, то есть нам, позволят оправдаться.

Белинская покосилась на Баранову, на меня и промолчала — побоялась идти против большинства.

Вскочила Заячковская.

— Нет. Просто… ну, просто они хорошие ребята. Баранова сама так делала, подговаривала, чтобы с Сашей не дружили, а теперь на нее наговаривает.

— И нам приказывала, чтобы не разговаривали с Гайчук, — громогласно объявила Лихолетова.

Желткова набралась смелости и бросила в лицо давней обидчице:

— Врунья!

— Они сговорились! — не унималась Баранова.

— Я же говорю: отрицательный лидер, — стояла на своем Джусиха.

Меня охватил странный когнитивный диссонанс: казалось (или не казалось?), что Джусиха, которая раньше держала в страхе весь класс, младше меня, слабее и глупее. И если я избавлю школу от ее директорства, то будет много, очень много пользы. Потому я поднялся и сказал:

— Это ведь обвинение в мой адрес? Можно ответить? — Я обвел взглядом учителей, выдержал взгляд Джусихи, которая не видела во мне опасности, а зря.

— Говори, — дал добро директор.

Я начал спич, обращаясь к Джусихе:

— Людмила Кировна, какой смысл вы вкладываете в понятие «отрицательный лидер»?

Русичка аж челюсть отвесила. Давай, дави фактами! Ну?

— Это лидер, который, пользуясь авторитетом у одноклассников, провоцирует их на антисоциальные поступки, — отчеканила она.

— Что такое антисоциальные поступки? — продолжил я, призывая на помощь память и опыт взрослого, и принялся загибать пальцы: — Курение, алкоголь, наркотики, прогулы, девиантное поведение? Что из этого можно повесить на нас? Ничего. Мы не курим, не пьем, занимаемся спортом, Рамиль, вот, будет защищать честь школы. Если вы откроете журнал, то увидите, как выросла успеваемость нашего класса. Потому что мы самоорганизовались и готовимся к урокам, и, если кто-то что-то не понял, объясняем ему, а не даем списывать. Это вы называете антисоциальным поведением?

— Массовые драки. Ни одной драки без твоего, Мартынов, участия! — не сдавалась Джусь. — Ты организовал настоящую ОПГ и прикрываешься красивыми словами.

Так, значит. Ладно…

— Что такое ОПГ? — спросил ее я. — Организованная преступная группировка, так? То есть мы должны совершать преступления. Где они? Мы грабим? Вымогаем? Что? Мы учимся и развиваемся! Что в этом плохого?

— Поножовщина — это хорошо?

— Необходимая самооборона. Рамиль уже оправдан, так? — Рам кивнул. — Отморозки хотели изнасиловать нашу подругу, угрожали нам ножом, и что было делать? В нашем классе больше не издеваются над слабыми, каждый готов прийти на помощь другу, мы уважаем всех, среди нас нет элиты и… плебеев, как было раньше. Это плохо?

— Отлично просто! Не понравилось что-то — сорвали урок! — всплеснула руками Джусь. — Девиантное поведение! И где ты слов таких нахватался?

— По-вашему, правильно унижать и доводить до слез учеников? По-моему, нет. Аня не сочиняла про вас ничего. — Ниженко мотнула головой. — А вы унизили ее и довели до слез. Саша Гайчук решила взять вину за то стихотворение на себя, но, поскольку мы сочиняли его вшестером…

— А не хочешь вслух прочесть это стихотворение, — прищурилась Джусь. — Пусть оценят ваше девиантное творчество.

Я скосил глаза на Гаечку, та кивнула.

— Мне, безусловно, стыдно за этот поступок, и я лично приношу свои извинения… Вы действительно хотите это услышать?

— Рассказывай, — восторжествовала Джусь.

Что ж, получи, фашист, гранату! Я продекламировал:

— На литру идти боюсь,

Перед выходом молюсь.

Как приснится «русский» вдруг —

Сразу на кровати круг.

В тишине прозвучал звонкий смех хохотушки-Заячковской. Джусь побледнела, не ожидала она, что мы сообразим придумать более литературную эпиграмму. Видно было, что ей хотелось крикнуть: «Это не та эпиграмма» — но она понимала, что ее претензии выглядели бы по-детски жалкими.

— Весьма талантливо, — оценил дрэк. — В прошлом, веке этак в восемнадцатом, на месте Людмилы Кировны я пригласил бы вас, молодой человек, на дуэль.

И стало ясно, что он не то чтобы на нашей стороне, а против Джусь, просто ему нужно соблюсти формальности. Битва «Чужой против Хищника» набирает обороты.

Вспомнилось: «Единственно возможным правовым выходом из кризиса в России могут стать только перевыборы». Совсем обнаглев, я решил додавить ситуацию:

— Как видят все собравшиеся, единственно возможный выход из ситуации — смена учителя. С Людмилой Кировной мы вряд ли найдем взаимопонимание.

Директор шевельнул лысыми надбровными валиками, Джусиха воскликнула:

— Видите! Он уже условия диктует!

И снова директор меня поддержал:

— Мне это решение кажется разумным. — Он глянул на часы и заключил: — Завтра в семнадцать ноль-ноль жду родителей девятого «Б». Елена Ивановна, прошу вас присутствовать как классного руководителя.

Едва он договорил, как прозвенел звонок с урока.

Классный час длился ровно сорок пять минут, и друзья разбежались по домам, только я решил сперва мотнуться на базу, потому что надо было взять мопед, сгонять к Каналье, посмотреть, как идет наш совместный бизнес, а потом — позвонить деду от бабушки и нагрузить его по максимуму, чтобы он не шастал по митингам. Возможно, понадобится ее помощь.

Глава 21

Началось!

Возле гаража, где работал Каналья, стояла белая ржавая «двойка» с багажником на крыше. Алексея я обнаружил в яме, под «Опелем» Зубарева.

Точнее, его было не видно, а слышно, с жутким акцентом он пел:

— Лет ит би, лет ит би, лет ит би, лет ит би-и…

— Whisper words of wisdom, let it be, — в ответ пропел я.

— Пашка? — отозвался он.

Я обошел машину, чтобы его видеть, но он поднялся навстречу, вытер руки о тряпку.

— Как дела? — спросил я.

— Да нормально, справляюсь. Вот, журнал завел, чтобы ничего не забыть, а то память не очень.

На столе лежал журнал учета. Каналья раскрыл его и то ли отчитался, то ли похвастался:

— «Опель» рассчитываю закончить в течение часа. Потом жигуленка посмотрю. Но там совсем беда, уездили его армяне. Завтра в девять — «акулу» пригонят на диагностику, вот, записал. Сюда же буду вносить цену за ремонт и детали — для отчета.

— Акула — это что? — спросил я.

— БМВ восемьдесят второго года, хорошо, что механика. Посмотрю ее, все равно деталей нет, чтобы ремонтировать. А в три дня привезут «Тойоту-кресту» на автомате, с правым рулем. Никогда с такими не работал, но, думаю, разберусь. Механику обычно толкнул — и поехала, автомат если встал, то пиши пропало. — Он потянулся к затылку, но вспомнил, что рука грязная, и опустил ее. — Мне в идеале бы какую книгу по автомеханике, ну, руководство по эксплуатации для иномарок. Я-то шарю, но это упростит задачу.

— А ты по-английски говоришь? — спросил я и тут же объяснил свой интерес: — Скорее всего, переведенных таких книг нет, придется за бугром заказывать, и раньше, чем через месяц, ее не привезут.

— Да и раньше не очень понимал тот английский, — признался он.

— Значит, если в Москве нет ничего переводного, закажу в Европе… Заплатим — переведут.

— Там на английском ничего не будет, — разочаровал меня Каналья. — По-немецки — может быть. Но опять-таки, «Мерседес» — одно, «Тойота» — другое… А все руководства по эксплуатации замучаешься переводить. — Он мотнул головой. — Хотя не, пойдет любое, если книга будет типа нашей автомеханики, принципы-то везде одни.

Видел бы он, какие тачки будут через тридцать лет! «Теслы» всякие на автопилоте, умные китайцы с бортовыми компьютерами. Лампочка перегорела — машина встала, и поди разберись, чего ей надо. Без компьютерной диагностики не понять.

— Напиши список деталей, которые точно понадобятся, деду закажу, пока у него время есть.

— Есть еще одна проблема, — сказал Каналья. — Каждый день в пять вечера мне нужно отвозить товар на вокзал. Когда пойдут клиенты, будет трудно совмещать. Или одно, или другое, я-то один!

Я ударил ладонью по лицу.

— Вот осел! Упустил из вида! Придется водителя нанимать, чтобы и грузчиком работал. Вот только где такого взять? Или бухари, или все еще на работе.

Озадаченный, я сел на старенькую табуретку и принялся массировать виски. Хоть разорвись! И, даже если сделать поддельные права, мне не разорваться.

— Поищем, — пожал плечами Каналья. — Пока работы мало, я могу мотаться. Недели две у нас есть… А может, вообще дело не пойдет… — Он изменился лицом. — Вспомнил, что сказать-то хотел! Помнишь тот гараж, который мне понравился, но ты от него отказался, потому что хозяин мутный?

— Ну?

— Петр Петрович сказал, хозяина братва искала, задолжал он им. Все вынесли, что в доме было и гараже. Не знаю, жив ли этот придурок или смотался. Признавайся, откуда ты узнал? Ты ведь знал!

Какой полезный навык — чуять гниль!

— Да почувствовал просто. Не знаю как. Кто-то словно на ухо нашептал: не связывайся. Ну сам посуди, откуда мне такое знать?

Каналья потер подбородок предплечьем, и непонятно, удовлетворил его мой ответ или нет.

— В общем, я был неправ. Подождешь меня? Доделаю дело, в Васильевку вместе поедем.

— Мопед двоих не увезет. Ты список напиши прямо сейчас, и я поскакал, пока дождь не хлынул. Встретимся у бабушки.

— Ладно.

Каналья вырвал из середины журнала лист, начал составлять список и вдруг засомневался:

— А вдруг дело не пойдет, а ты нагребешь запчастей?

— Пойдет, — уверил его я. — Смотри, у тебя будет повышенный сервис: приехал — и сразу чинят, если не иномарка, конечно. У тебя детали есть, мотаться по рынкам не надо. У кого еще так? Да ни у кого. А если что-то редкое нужно, оставляй задаток — получай через пару недель. На автомагазине тоже заработки неплохие.

— Ну а вдруг…

— Перепродадим. В Москве дешевле. Потом, когда обороты пойдут, можно разнюхать, где заказывать запчасти оптом, делать двойную наценку — и шара получится. От клиентов отбоя не будет! Машину себе купишь, не будешь привязан.

Глаза Канальи заблестели, он улыбнулся, видимо, представив себя за рулем собственной тачки. Завис ненадолго и набросал список уже быстро, протянул мне лист.

— Вот.

— Удачи! — Я махнул рукой и, косясь на тучу, наползающую на город, рванул в Васильевку.

Меня встретили Боцман, Каюк, красный флаг на калитке и запах самогонки. Бабушка снова суетилась в летней кухне. Что-то тарахтело радио-говорунок. И хотя запах был не очень, у меня на бабушкину кухню выработался рефлекс, и живот заурчал. Только сейчас понял, как же хочется есть! Аж голова кружится.

— Она злая, — предупредил Каюк и кивнул на дом. — Пошли лучше туда.

Я мотнул головой и спросил:

— Который час?

— Полпятого где-то, — ответил Юрка.

Деду звонить рано, дома он должен быть часов в семь.

— Ты чего не на базе? — поинтересовался я.

— Да бабушка помочь просила вчера еще. Банки перемыть, таскать водку туда-сюда, у нее спину прихватило.

— Поэтому и злая, — предположил я и, направляясь на кухню, крикнул: — Бабушка, привет!

Она сидела спиной ко входу, повернулась, кивнула.

— Привет! Будешь борщ?

Вместо меня ответил радостно взревевший живот.

— Даже если бы не хотелось, — сказал я, усаживаясь напротив, — лопну, но буду. Я такой голодный, что готов съесть слона. Как твоя спина?

Она скривилась, и я вскочил, подошел к газовой плите.

— Тебе разогреть?

— Спасибо, недавно пообедала.

— Помощь нужна?

Она махнула рукой.

— Юрка справится. Ты зачем приехал?

Я включил газ, поставил на огонь кастрюлю, слух выхватил: «…процесс восстановления Советского Союза» — и бормотание радио перестало быть бессмысленным. Я прислушался.

— Конгресс народа Белоруссии принял декларацию к народам Советского Союза с предложением признать недействительным беловежский сговор Ельцина, Кравчука и Шушкевича и воссоздать единое государство. В Киеве на конференции народов Украины, объединившей делегатов пятнадцати партий и движений большинством голосов принято решение добиваться расширения границ России до пределов Советского Союза.

— Павел, ты чего…

Развернувшись, я приложил палец к губам и указал на радио.

— … избранные делегаты на Конгресс народов СССР, который состоялся двадцатого сентября в Москве.

— Это повтор, — улыбнулась бабушка и аж помолодела. — Молодцы какие! Гнать надо подстилку американскую! Неужели правда все наладится, а?

Нет, не наладится. Будет хуже и хуже. Потом — хорошо. А после мы будем воевать с той самой Украиной, а после и с теми, кто за ней стоит. В итоге — большой бам! И мы ответим тем, кто по нам ударил. Кто-то наверняка выживет… Но ты этого не увидишь, и слава Богу.

— Не дадут, — ответил я и добавил: — К сожалению.

Интересно, если кто-то типа меня, но более взрослый, зная, чем все обернется, пристрелит Ельцина, что будет? Начнется большой замес, и вообще Россия распадется на ненавидящие друг друга феодальные княжества? Или получится объединиться? Или, что вероятнее всего, сыновья пойдут на отцов? Слишком далеко все зашло. Может, то, что произойдет, и есть оптимальный вариант?

— Почему? — встрепенулась она, готовая спорить.

И что ей сказать? Что люди уже готовы рвать друг другу глотки, а это шаг к гражданской войне?

— Кто не даст? Империалисты?

Все сами, бабушка. Только сами! Неужели ты не понимаешь, что половина людей готова сдохнуть за светлое будущее? Только это светлое будущее — совсем не то, в которое верила ты.

Но, чтобы не ссориться с ней, ведь политическая ориентация — это вопрос веры, просто сказал:

— Да.

И выслушал гневную тираду на десять минут. В это время трансляция новостей закончилась, и запел то ли Кобзон, то ли Лещенко, то ли их менее известный современник — не разбираюсь в музыке прошлого.

Поев борща, я сказал:

— Я беспокоюсь о дедушке. Его слишком захватили эти события…

— А как может быть иначе? — удивилась она. — Он — член коммунистической партии и советский человек. Если бы была там, тоже как-то попыталась бы что-то изменить. Ты же видишь, что происходит? Народ восстал! Они не могут не послушать народ!

— Если будет гражданская война, по-твоему, это хорошо? — осторожно поинтересовался я, понимая, что не там я собрался искать союзника, который поможет остудить дедов пыл.

— Да! Это единственный способ спасти наше будущее! И если надо немного потерпеть, чтобы вы жили хорошо, я согласна!

И как ей сказать, что в Москве будет бойня, будет стрельба и жертвы? Никто ничего не изменит, потому что выросло поколение других людей — «молодые, модные, головы холодные», а большинству вообще все по барабану.

— Я просто не хочу, чтобы его там убили. — С губ чуть не сорвалось «зазря» — но я вовремя прикусил язык: бабушка-то не знает, что все жертвы напрасны.

Как там у Булгакова? «А зачем оно было? Никто не скажет. Заплатит ли кто-нибудь за кровь? Нет. Никто».

— Ты не звонила ему? — сменил тему я. — Он говорил, что «запорожец» себе присмотрел.

— Вчера звонила. Все деньги проговорили. Кстати, у него по понедельникам выходной, а у меня, соответственно — в воскресенье.

— Спасибо за великолепный борщ! — сказал я, помыл тарелку в раковине. — Наберу его. Нужно кое-что поискать в Москве, Алексей, вот, список составил.

Бабушка приподняла уголки губ и посмотрела с такой любовью, что сразу стало тепло, и тревога улетучилась.

— Биз-нес-мен!

Юрка на улице чесал грудь Боцману, валяющемуся на спине, раскинув лапы. Он кивнул так, что было ясно: Каюк спрашивает, все ли в порядке. Я показал «Ок», слизнул каплю дождя, упавшую на щеку и скатившуюся вниз, и направился в дом, набрал деда, уверенный, что он не ответит. Так и случилось. Потом я позвонил Илье, трубку сняла тетя Лора, и я попросил передать, что приеду к шести и проведу тренировку. Повторный звонок деду ничего не дал. Видимо, его закрутило ветром перемен и понесло. Только бы он не пострадал!

Когда вышел из дома, вовсю лило. Гадство! Адски не хотелось промокнуть.

По двору бежали потоки воды, несли вздувшиеся от капель пузыри. Помнится, мама говорила, если они долго не лопаются, дождь будет затяжным — примета такая. Бабушка выглянула из кухни, приковыляла в дом и выдала мне клеенчатый дождевик, больше напоминающий химзу. Разгулялись воображение и память взрослого. Я представил чувачка в химзе, противогазе — и на мопеде. Печкин из «Сталкера».

Минут пятнадцать я ждал, пока дождь закончится. Еще раз безрезультатно позвонил деду. Потом мы с бабушкой постояли посмотрели на дождевые реки.

— Ну вот куда ты поедешь? — проворчала она, уперла руки в поясницу, распрямилась. — О! Полегчало!

— Отлично! Уеду со спокойной душой. Я пообещал, значит, должен быть. Друг за школу боксировать будет, надо его потренировать.

— Ох, Пашка! — она сгребла меня в объятия так, что спина хрустнула. — Осторожнее. Не сгори.

— Спасибо, ба! Безумно счастлив, что ты у меня есть!

На базу я скорее доплыл, чем доехал. Опоздал на десять минут, а когда вбежал в зал, мокрый до трусов, ребята уже тренировались, а я даже костюм не взял. Стало стыдно.

Вел тренировку Рам, причем делал все правильно, и я успокоился, скинув кеды и носки, босиком прошлепал к дивану. Первой меня заметила Алиса, подпрыгнула.

— Сенсей! Ура! Мы думали, ты утонул!

— Занимаемся! — скомандовал я, переоделся в тренировочные штаны, которые хранились здесь же, и забрал эстафету у Рама.

Хотелось согреться, и я задал жару и себе, и остальным. Инна с Раей сошли с дистанции, Памфилов отжимался на трясущихся руках, но держался. Кабанов был изначально сильнее и выстоял. Потом началась отработка ударов, я ставил Рама с разными партнерами, разбирал бой, обращал внимание на сильные стороны подопечного: выносливость и скорость реакции, и слабые: он плохо держал удар. Левшой у нас был только Кабанчик, который драться вообще не умел, так что Рамиль не отработал взаимодействие с левшами. Надо бы найти где-нибудь ему подходящего спарринг-партнера.

Закончив тренировку, я подождал, пока все напьются воды, хлопнул в ладоши и проговорил:

— Друзья! Мы сегодня сделали большое дело: свергли Джусиху!

Ян не знал, кто это, у него как раз-таки вела Вера Ивановна, но зааплодировал, остальные подхватили, и я понимал их эмоции: то же чувствовали революционеры, добившиеся своего. Того же всей душой желал мой дед. Подождав, пока радость поутихнет, я торжественно произнес:

— За проявленное мужество и стойкость. Выражается искренняя благодарность. Нашим верным соратницам: Раисе Лихолетовой и Инне Подберезной. Выношу их кандидатуры. На вступление в клуб. На досрочное голосование.

Я поднял руку. Девчонки запрыгали и обнялись. Не сдержав радости, Инна повисла на мне и поцеловала в щеку — аж сердце зачастило. Парни взметнули руки. Гаечка с Алисой переглянулись и нехотя тоже проголосовали за. Я глянул на настенные часы: без двадцати восемь.

Сперва я рванул к Илье звонить деду — трубку он не взял. Может, хоть бабушка с ним связалась? Но и она не сказала ничего утешительного. Значит, все-таки он точно пошел на митинг защищать Верховный Совет.

Что ж, пусть наши гоняют Марио, а мне нужно держать руку на пульсе.

Мопед в подвале я больше не оставлял. Заносил на второй этаж и ставил в прихожей. Сегодня он был мокрым, грязным, и пришлось расстелить газеты.

До начала «Вестей» оставалось семь минут, я забежал на кухню, протянул маме дневник с вызовом родителей в школу, и вернулся к экрану. Уселся на свою кровать и приготовился к потоку информации и маминой истерике, что я — плохой сын, хулиган и хочу довести ее до инфаркта. Но мама повела себя странно: села рядом и пожаловалась:

— Сегодня был неполный рабочий день из-за дождя. Мы все промокли и возвращались домой пешком. По грязи. Потому что автобус не смог проехать!

Я повернул к ней голову, открыл рот, но она не дала мне ничего сказать, бросила злобно:

— Ты подбил меня на эту авантюру. Я мешу грязь, как колхозница! Тебе же — плевать, ты даже слушать меня не хочешь. И знаешь что? Я отказываюсь… Ты даже сейчас меня не слушаешь!

Я сделал максимально страшный взгляд и проговорил заупокойным голосом:

— В Москве — беспорядки. Дед пошел на митинг, и никто не может до него дозвониться. Там будут стрелять… то есть могут стрелять. Я за него беспокоюсь, извини. Надо знать, что там, чтобы понимать, стоит ли тревожиться.

Мама открыла и закрыла рот, уставилась на свои обломанные ногти. Села рядом. Я взял ее руки в свои.

— Потерпи, пожалуйста. Это очень важно. Я компенсирую твои страдания, честно-честно! Пройдет немного времени, и ты поймешь, зачем это было нужно. Ты станешь миллионершей!

— Фантазер, — грустно улыбнулась она. — Думаешь, с дедом так серьезно? Случись чего, он же работать не сможет!

Пришло время, и вместо привычных бегущих коней появился текст, белые буквы на синем фоне: «ОБРАЩЕНИЕ ПРЕЗИДЕНТА Российской Федерации Б. Н. ЕЛЬЦИНА к гражданам России»

— Уважаемые сограждане, — проговорил президент, — я обращаюсь к вам в один из сложных и ответственных моментов. Накануне событий чрезвычайной важности. В последний месяц Россия переживает глубокий кризис государственности. В бесплодную и бессмысленную борьбу на уничтожение втянуты буквально все государственные институты…

Мама свела брови у переносицы.

— Это что? Где новости…

— Тс-с-с!

— … и политические деятели. — Говорил Борис Николаевич медленно и внятно, заколачивал предложения, как гвозди. Если бы еще в шпаргалку не подглядывал, было бы вообще убедительно. — Прямое следствие этого — снижение авторитета государственной власти в целом. Уверен, все граждане России убедились: в таких условиях нельзя не только вести труднейшие реформы, но и поддерживать элементарный порядок. Должен сказать прямо: если не положить конец политическому противоборству в российской власти, если не восстановить нормальный ритм ее работы…

— Как же заунывно… — начала мама.

— Да тише! Ты не понимаешь: это экстренное обращение! Там что-то происходит.

— … не сохранить мир в России.

Я скрипнул зубами. В той реальности для меня все было просто: вот хороший Руцкой, вот плохой Ельцин, бей его, спасай Россию. Теперь же все виделось чуть по-другому. Я уже не верил в хороших людей у власти. Даже если они были, надежда на это так отравлена опытом, что я отметал версию как ничтожную.

Был огромный кусок пирога, за который шла грызня. Никто ничего восстанавливать не собирался, а если бы собрался, его бы пустили под нож силы, которые уже подняли голову и воцарились. И вот эти две силы — как Джусиха и Никитич, претендующие на место директора. Они льют в уши электорату то, что он готов услышать и принять, стараются обратить в свою веру, что было уже много раз и много раз повторится. Точнее заставить уверовать в себя, ведь каждому так хочется верить во что-то светлое! А если никто не уступит, натравить толпу на толпу.

— В мой адрес идут требования с разных концов страны — остановить опасное развитие событий.

— Сука, тушит огонь бензином, — прошипел я.

— Прекратить издевательство над народовластием.

И дальше — пять минут бла-бла-бла о том, какие они плохие, а мы хорошие. Облажался — выпей яду! Но хрен там, клопы уже присосались так, что, если отодрать их от тела, башка под кожей останется.

Мама зевнула и привалилась к стене.

— Позорный спич, — констатировал я. — Без огня, как гной по столу размазывает.

Мама снова зевнула.

— Да уж.

— И все-таки давай выслушаем экстренное выступление. Несмотря на то, что слушать это невозможно, он должен сказать что-то важное.

Или так и задумано — серо, бездарно, и чтобы никто ничего не понял? За десять минут бормотания как будто через силу я таки дождался главной новости, которая тоже прозвучала буднично и серо, так, что и не придашь ей значения после мутных потоков воды.

— Власть в российском Верховном совете захвачена группой лиц, которые превратили его в штаб непримиримой оппозиции. Прячась за спинами депутатов, пара…в…зитируя на коллективной безответственности, она подталкивает Россию к пропасти. Не замечать этого, терпеть и беззействовать больше нельзя. Мой долг президента признать: нынешний законодательный корпус утратил право находиться у важнейших рычагов государственной власти. Безопасность России — более высокая ценность, чем формальное следование противоречивым нормам, созданным законодательной властью… Наступило время серьезных решений.

Конституционно это сделать нельзя, бла-бла-бла, но мы сделаем это, потому что так правильно. Интересно, кто-то смог дослушать это до конца, не уснув?

— Облеченный властью (бла-бла-бла), я утвердил своим указом изменения в конституцию Российской Федерации.

Я честно дослушал, вытирая наворачивающиеся от зевоты слезы. Если бы не знания прошлого, ни хрена бы не понял. Поймал вопросительный взгляд мамы и перевел речь президента на понятный язык:

— В стране две власти: законодательная — Верховный Совет и избранные депутаты, и исполнительная — президент и министры, которые должны исполнять то, что придумали первые. Верховный Совет не дает Ельцину проводить реформы, Ельцин не согласен, по собственному желанию переписал конституцию и велел всем расходиться по домам. Началось.

— Что началось? — не поняла мама.

— То, что депутаты не менее законны, чем тот, кто их разогнал. Они не согласны, и домой никто не уйдет, понимаешь? Разогнать их можно будет только силой. Дед тоже не согласен и пошел на митинг за депутатов, а в Москве, мы вчера слышали, уже перемещение воинских частей!

— Думаешь, это так серьезно? — спросила она.

Я кивнул.

— Гораздо серьезнее, чем он говорил. Что там насчет вызова в школу? Придешь?

Мама вздохнула.

— Завтра я во вторую смену, если не будет ливня. Опять собирать «мерло». А что случилось-то?

— Ничего страшного, поверь. Единственное, попрошу тебя написать обращение на имя директора с просьбой заменить одного учителя на другого. Сделаешь?

— А как?

Я подошел к столу, вырвал лист из альбома (прости, Боря!), положил на него ручку.

— Садись. Сейчас придумаем. И еще черкани объяснительную, почему не можешь прийти на собрание и в дневнике распишись, что прочитала.

И я начал долгий рассказ, объясняя, почему мы не хотим, чтобы Джусиха у нас вела «русский».

Глава 22

Коррозия

Проснулся я раньше всех, наспех перекусил, выкатил мопед на улицу и поехал к Илье, чтобы позвонить деду, дать ему задание и отвлечь от реакционной деятельности.

Пока ехал, не мог прогнать страх, что деда убьют — в худшем случае, или что он перестанет заниматься торговлей, посчитав, что грядут большие перемены, и место фарцовщиков — в тюрьме.

Только бы его не накрыло окончательно! Только бы коррозия пропаганды не разъела мозг!

Закрыв Карпа в подвале, я взлетел на пятый этаж к Каретниковым. Открыл мне жующий Ян — все семейство завтракало. Прожевав, он сказал:

— Звонить? Ну, проходи.

Я заглянул на кухню, где тихонько играли «Депеш Мод», поздоровался с Каретниковыми, которые ели бутерброды под музыку, и принялся крутить диск телефона. Только бы дед ответил. Дед, ау, возьми трубку!

Поползли протяжные гудки улитками по склону Фудзи. Неужели он до сих пор торчит под Белым домом, охраняет депутатов?

Его можно понять: у старшего поколения ничего не осталось, их сбросили с корабля современности, а тут появилась надежда поучаствовать в судьбе страны. Его охватило пламя праведного гнева, а огонь не только сжигает, но и греет. И как бы ни был человек умен и образован, если он вспыхивает — пиши пропало.

Щелк! Ответил! Ощущение было, словно я — натянутая тетива, и вот стрела пущена, можно расслабиться.

— Дед, привет! — воскликнул я. — Слава богу, ты живой! Жутко за тебя волновался, и не дозвониться!

— Что со мной станется! Фашистов бил, и этих чертей буду бить. Ты слушал вчера Ельцина⁈

— Да…

— Удивлен! Молодец, сознательный! Надеюсь, ты не поддерживаешь его, как твои дураки-ровесники. Ты понял, что он сделал? Попрал закон! Переписал конституцию единолично и распустил Совет! Где это видано, как в Африке, возомнил себя царем! Надругался над народовластием и думает, что мы утремся! Но нет, мы будем сражаться! Говорит, что спасает Россию и народ за него, а мы тогда кто?

— Его враги, — поддержал я деда.

Ничего другого говорить было нельзя, потому что, когда включается вот это «мы», отрубает критическое мышление. Да и личность отключается.

— Что он о себе возомнил? Если народ восстанет, его сметут! И никакие империалисты его не спасут. Вползли в нашу страну, как глисты!

— Дед, мы с Алексеем открыли автомастерскую, я тебе говорил, — резко сменил тему я. — Вчера он починил первую иномарку, представляешь? Дело пошло! И мне очень нужна твоя помощь, это раз. Два, ты присмотрел себе «запорожец», когда будешь брать?

— Не буду, — огорошил меня дед. — Не до того сейчас. И еще. Передай бабушке, чтобы товар присылала через день, я уволил продавщицу.

— За что? — само сорвалось с губ. — Вы же ладили.

— Она меня оскорбила, обозвала совком и сказала, что такие, как я, тащат их в бездну.

— Вот ду-ура, — протянул я и спросил, обмирая: — Сам-то торговлю не бросишь?

— Ой, Павел, не знаю. Смысл ею заниматься, когда снова будет советская власть?

— Но сразу все не изменится! Помоги с запчастями, пожалуйста! На митинге тысячи людей, а мне, кроме тебя, рассчитывать не на кого.

Как же хотелось внушить: «Не ходи на площадь, тебе это не надо» — но я решил не вмешиваться в жизнь близких, потому что не хотел бы, чтобы кто-то так же вмешался в мою жизнь, подумав, что я веду себя неправильно.

Дед словно меня не услышал.

— Как обстановка у вас в городе?

— Обычно. Люди выживают, как могут, всем все равно.

— Плохо. Никакой сознательности!

Я скрипнул зубами. Если бы не эта «сознательность», некем было бы манипулировать, но, с другой стороны…

— Поможешь? — стоял на своем я, глядя на выходящих из кухни Яна и Илью.

Загремели тарелки — тетя Лора расставляла вымытую посуду. Вышел Леонид Эдуардович, похлопал меня по спине и удалился в зал.

Дед молчал, и я усилил натиск:

— Дед, мне в школу надо. Пиши список того, что нам понадобится, мне в школу надо!

Поколебавшись, он нехотя уронил:

— Давай.

Я продиктовал названия запчастей, и дед закончил:

— Передай Эльзе Марковне, чтобы партию товара на послезавтра не передавала.

— Хорошо. Огромное спасибо за помощь. Будь осторожен.

Я прервал связь. Настроение был препаскуднейшим. Накрылся мой заработок медным тазом как минимум недели на две. Чувствую, дед вообще забьет на торговлю и будет дневать и ночевать на площади с единомышленниками, а потом нужно будет начинать с нуля, вот только не с чем будет начинать.

Я позвонил бабушке, передал то, что он сказал, но вместо того, чтобы расстроиться, она обрадовалась:

— Шевкет всегда восхищал меня. Как бы мне хотелось сейчас быть в Москве!

«Слава богу, ты не там. У тебя скотина и обязательства», — но я понимал, что она не успокоится, пока ситуация в Москве не разрешится. Точнее нет, она и после не успокоится, будет подавлена и озлоблена. Как отреагирует дед, представить страшно. У него есть пистолет, только бы не начал палить по врагам, когда в работу включатся неизвестные снайперы.

Когда я положил трубку, из зала вышел Леонид Эдуардович и спросил:

— Все в порядке?

— Не знаю пока, — ответил я, — бабушка и дед утонули в политике, а дед в Москве и готов стоять на баррикадах, это меня беспокоит.

— Сочувствую, — сказал Каретников-старший, обуваясь.

Следом за ним принялись собираться на выход Илья и Ян, я пошел вместе с ними, тетя Лора осталась дома. Видимо, ей на работу позже.

— Как родители восприняли вызов в школу? — спросил я у Ильи, когда взрослые ушли. Друг пожал плечами.

— Да спокойно. Правда, я прежде рассказал, что случилось, и они меня поддержали.

— Круто, скажи, да? — встрял в разговор Ян. — Мне достались лучшие родители!

Возле шелковицы уже собрались наши. Гудели, обсуждая, видимо, вызов в школу родителей. Как выяснилось, влетело только Рамилю, но не за хулиганство, а за то, что отвлекает взрослых от важных дел, и его отцу снова придется идти на ковер. Все родители, кроме его, согласились писать обращение к директору с просьбой заменить учителя. Заявления, конечно, они сами принесут сегодня вечером.

— Гляньте — петухи! — заорал Рамиль.

Все посмотрели на дорогу. Там, воровато озираясь, чуть ли не короткими перебежками от дерева к дереву, в школу шли Афоня и Дорик.

— Айда шугать петухов! — воодушевился Кабанов и вслед за Рамом перебежал дорогу. — Петушня, петушня, не уйдете от меня!

— Проваливайте из нашей школы! — Рамиль поднял камень и запулил в несостоявшихся насильников.

К нашим парням подбежали девчонки, Алиса с Гаечкой, и присоединились к обстрелу.

— Уроды! Чтобы вы сдохли! — орала Алиса. — Да! Посмотри на меня, тварь! Страшно?

Сколько же ненависти было в ее голосе! Интересно, почему эти двое не сменят школу? Думают, само рассосется? Так нет, будет усугубляться.

Так мы и шли: двое опущенных и гонящая их толпа, к нам подключились даже первоклашки. Так же происходит, когда местные птицы обнаруживают улетевшего попугайчика. Воробьи, синицы, скворцы, вороны, сойки выступают единым фронтом, чтобы изгнать, а лучше — убить чужака, который, наверное, опасен!

Стадный инстинкт страшен. Было неприятно в этом участвовать, но и тормозить никого я не собирался.

— Вера Ивановна! — крикнула Лихолетова, обернувшись, и остановилась.

Мы все тоже посмотрели назад и застыли, дожидаясь любимую учительницу. Никогда не видел таких людей: светловолосая азиатка! Какая же она необычная!

— Здравствуйте, — поздоровалась она и насторожилась. — Вы чего?

— Мы отказываемся от Людмилы Кировны, — торжественно произнес Памфилов. — И вас нам вернут!

Вера Ивановна тряхнула головой.

— Как это — отказываетесь?

— Мы поругались с ней всем классом, — объяснила Гаечка. — Сейчас вам в учительской расскажут. Я так хочу, чтобы у нас были вы! Мы вас любим.

Учительница улыбнулась, и на ее щеках появились ямочки. Какая же она яркая и необычная!

— Спасибо, ребята. Мне приятно, что вы меня так цените.

В школу мы направились, обсуждая «одевать» и «надевать». Памфилов сострил:

— Батя мне так объяснил, чтобы я запомнил. Нужно подставить эти слова к девушке. Ну, к слову «девушка». Одеть девушку. Или надеть де…

— Фу, пошляк! — осадила его Лихолетова.

Похоже, до Денчика только сейчас дошел смысл сказанного, и он так покраснел, что казалось, из его ушей вот-вот вырвется пар.

Все рассмеялись, но больше не с шутки, а с того, каким пунцовым стал Ден, которому обычно палец в рот не клади.

— Современный у тебя отец, — улыбнулась Вера Ивановна, и последовал второй взрыв хохота.

— Слушайте анекдот! — нашелся Кабанов. — Дед стыдит внучку: «Между прочим, в моей молодости девушки могли краснеть!» Внучка — ему: «Представляю, какие пошлости ты им говорил».

Снова смех, а Памфилов стал еще краснее, хотя казалось, что уже некуда.

Про Афоню и Дорика все забыли, и они куда-то делись. Наверное, попросту спаслись бегством, а мы вошли в школу.

На первом этаже дислоцировалась в основном мелюзга, и в коридоре царил такой гвалт, что мы еле слышали друг друга.

— Надо глянуть, что в расписании, — предложил Илья.

Я сделал шаг к стенду и опешил, увидев злющего отца, выходящего из кабинета директора. Вспомнилось, как Джусиха говорила про ОПГ. Это что же, она его в школу так оперативно вызвала? Сейчас начнется…

Наши взгляды встретились, родитель кивнул и широким шагом направился к выходу, а не ко мне. Что-то не бьется, как-то все слишком быстро закрутилось. К чему такая срочность? Ну не могла Джусиха среагировать так оперативно, тем более, телефона у Лялиной нет.

Почему отец не выкатил мне претензии? Посчитал, что больше не ответственен за меня, и забил? Если все равно никак на отпрыска не повлиять, так зачем нервы тратить? Не похоже на него.

— Чего он здесь? — насторожился Илья.

Я пожал плечами.

— Не орет, и на том спасибо.

Убедившись, что родитель не вернется, мы поднялись на второй этаж, где нас сразу же обступили заговорщики и наперебой принялись рассказывать, что у них дома. Карась уговорил мать написать заявление, Желткова не смогла. Типа мать у нее работает. Ну не признаешься же прилюдно, что матери на нее плевать, иначе давно бы уже вшей дочери вывела.

Родительницу Желтковой я видел единожды, если охарактеризовать ее одним словом, но с эпитетами — престарелая бучиха из колхоза. Если бы не грудь, сошла бы за мужика: короткая стрижка, мужская рубаха, спортивные штаны и калоши.

Сегодня у нас ни русского, ни литературы, а вот завтра, после заявлений родителей, с утра завуч озадачится вопросом, как переписать расписание. Скорее всего, Веру Ивановну переведут к нам, а Джусиху автоматически поставят на освободившийся класс.

Впрочем, это не мое дело. Пока я более-менее свободен, и не началась паника, надо затариться продуктами и отвезти сиротам, заодно проверить, как они там. Это важнее, чем коллективная подготовка к урокам: наши втянулись и без меня отлично справляются.

Так что после занятий — на рынок. Заодно и с валютчиком поговорю, узнаю то, о чем давно хотел спросить, и намекну, чтобы рубли не покупал. Как себя вел доллар в сентябре девяносто третьего, я не помнил. Но память взрослого подсказывала, что во время беспорядков люди обычно ломятся его скупать, как и продукты первой необходимости. А значит, курс растет.

Вспомнилось, как во время, кажется, ковида, весь мир, в том числе так называемый цивилизованный, ломанулся затариваться… туалетной бумагой. Никто не смог объяснить, что это было. И как тут не поверить в эксперименты по манипуляциям сознанием?

Потому буду действовать превентивно, пока последствия государственного переворота, назовем вещи своими именами, неочевиден.

Отучившись очередной день и собрав порцию «пятерок», наша разросшаяся компания шла домой. Помимо костяка из шести человек, к нам примкнули Кабанов, Памфилов, Инна с Раей, а также Карась и Желткова, которых мы включать в состав клуба не собирались. Даже Плям с Бариком к нам примазались, сложно гопникам было без вожака.

А ведь год назад мы с Ильей ходили парой и ото всех шарахались, потому что врагов всегда было больше. Моменты, когда Илья заболевал и не приходил в школу, были для меня настоящей трагедией. Теперь же мы — сила, с которой все считаются. Осознавая это, я и радовался, и гордился собой, смакуя чувство локтя. У остальных, наверное, тоже появилось чувство защищенности.

Возле дома Ильи наши дороги обычно расходились: кто-то топал на остановку, кто-то возвращался пешком в Верхнюю (налево) или нижнюю (направо) Михайловку. Мой маршрут стал предсказуемым: школа — база — дальние дали.

Живот буркнул, напоминая, что не щажу я его. Ничего, куплю треугольник кефира, перекушу. Можно даже с булочкой, потому что из упитанного паренька я превратился в подтянутого, а теперь уже начал пополнять армию дрищей, жалко было терять набранную за лето мышечную массу.

Мопед был таким грязным, что сменил цвет с оранжевого на землисто-серый. Ничего, помою его, когда вернусь. Возьму ведро с водой, отъеду в виноградники и там верну Карпу изначальный цвет. А пока — в седло и — на подвиги!

На рынке я первым делом побежал к валютчику, который не был занят и красовался с табличкой на груди. Издали я помахал ему.

— Ну, привет, — улыбнулся он, когда я подошел вместе с мопедом.

— Тороплюсь ужасно. Буду краток. Удалось хоть что-то вернуть, когда воров взяли?

— Так ты не по делу? — удивился он, косясь на мой мопед.

— Не, мимо проходил, стало интересно.

— Как тебе сказать… Было несколько особенно ценных вещей, о них и заявили. Моя деятельность не вполне легальна, потому целый список выкатывать нельзя. Кое-что вернули. Так что спасибо. Остальное, что не востребовано, менты растащат. Обидно, досадно, но ладно.

— Телек смотришь? — закинул удочку я.

— Страну опять штормит, — улыбнулся он и прищурился. — А таки что ты хочешь мне сказать?

— Таки вижу, вы все поняли, — имитируя одесский акцент, парировал я. — И мы друг друга поняли.

— Сочтемся, — подмигнул он, переключаясь на пожилую женщину, подошедшую к нему.

Я достал два стираных пакета, оббежал торговые ряды, купил килограмм свинины сиротам и Лидии, домой — двухкилограммового карпа и пристроился в хвост длинной очереди в магазин, куда привезли гречку, и образовалась длинная очередь, в которой я убил двадцать минут, слушая перепалку воинственных старух и носатого мужчины лет тридцати с небольшим, но уже с намечающейся лысиной, и сквозь стеклянную витрину поглядывая на припаркованный у входа в магазин мопед.

Бабки поносили Ельцина, а интеллигент пытался воззвать к их разуму:

— Люди, вам же точно больше тридцати! Намного больше! Вы же помните, как ничего нельзя было купить, а сейчас есть рынки, и то ли еще будет! Позвольте этому быть!

— Ирод, за палку колбасы продался! — голосила старушка в беретике.

— То, что сейчас — необходимость, надо перетерпеть, неужели это неочевидно? — не сдавался он. — Мы будем жить, как в Америке! Они не враги нам, посмотрите, сколько там хорошего!

— Проститутка! — продребезжал мрачный молчаливый дед с тростью.

— Я вас попрошу! — встрепенулся интеллигент.

— Из-за тебя Антон повесился! — крикнул дед. — С работы выгнали, жена ушла… Из-за таких, как ты! И что ты скажешь? Необходимая жертва?

Слушать отговорки дед не стал, накинулся на интеллигента и принялся отоваривать его тростью.

— Пошел вон, проститутка!

— Пошел вон! — подключилась старушка в беретике.

Мужчину толкнули в спину, к нему потянулись отчаявшиеся старики, чтобы выплеснуть злость хоть на кого-то, и изгнали его из очереди.

— Совки! — крикнул интеллигент уже от выхода, ретируясь и потирая ушибленную руку.

Очередь двигалась медленно, потому что молодые были на работе, и за продуктами стояли в основном старики, а они долго определялись, что им нужно, бесконечно долго считали деньги, скандалили с мужеподобной продавщицей, обвиняя ее в том, что она то режет куски колбасы больше на пятьдесят граммов, а это не включено в бюджет, то обвешивает, то обсчитывает.

Две старушки, заскучав, с воинственным хромым дедом стали громко тосковать по коммунизму и Сталину, остальным было все равно.

Наконец пришла моя очередь, я взял три килограмма гречки (больше не давали), столько же муки, сахара и стремного на вид риса. Кефир, булочку, масломаргарин, килограмм сосисок и конфет, два батона и булочки. Половину конфет отнесу сиротам, половину возьму домой.

Наполняя пакеты, я ловил на себе завистливые взгляды стариков, ведь в этих моих пакетах — вся их пенсия. Надо поторопиться, а то вдруг и меня буржуем сочтут и побьют тростью. Развернувшись и схватив пакеты, я направился к выходу.

Взгляд зацепился за смутно знакомую девушку в кепке, солнцезащитных очках, закрывшую лицо волосами. Она так старалась спрятаться, замаскироваться, что слишком привлекала внимание.

Увидев меня, девушка вытянулась, как сурикат — и я узнал ее. Лика Лялина! Она тоже меня узнала и рванула к выходу с таким видом, словно за ней гнались адские гончие.

Да что ж происходит? Что я ей сделал? И хотел бы догнать — не смог бы из-за полных пакетов.

Но Лялина, что говорится, сама себя высекла — так улепетывала, что на ступеньках порога не удержалась и упала. Когда я вышел, она пыталась встать, прикусив губу от боли, но нога подкашивалась. Кепка и очки валялись на асфальте.

— Лика, ну что же ты! — воскликнул я, поставил пакеты и бросился к ней.

Наклонившись, я протянул руку, чтобы помочь, но Лика шарахнулась от меня, оскалилась, и я заметил синяк у нее на скуле.

— Сдашь меня ему? — прошипела она, сверкая глазами.

Я вспомнил отца в школе. Сопоставил с тем, как Лика маскируется. Еще синяк этот…

И все понял.

Глава 23

В моей шкуре

— Это он сделал? — Я провел по своей щеке.

Вскипели злость и негодование, потому что я не могу подойти к отцу и бросить ему в лицо, внушить: «Ты больше никогда не ударишь слабого!» — это бесполезно, на него не действует мое колдунство.

— Тебе-то что? — зашипела она, схватила очки и водрузила на переносицу. — Это из-за тебя все!

Неужели без опыта взрослого и я был бы таким идиотом⁈ Юношеский максимализм, помноженный на подростковый тупизм.

— Помочь тебе хочу, дура! — рявкнул я таким тоном, что она оцепенела. — Потому что он и нас лупил, и Наташку, да так, что у нее все лицо было синее. Он социопат и придурок, вот почему.

Кое-как поднявшись, Лика растрепала волосы и нацепила кепку, всхлипнула.

— Сильно болит нога? — спросил я, и она кивнула.

— Давай отойдем, на нас люди таращатся. Вот они могут и сдать.

Я протянул руку — всхлипнув, Лика на нее оперлась.

— Нет, подожди, мопед бросать нельзя — сопрут. Постой, я сейчас.

Поставив рядом с ней пакеты с продуктами, я прикатил Карпа.

— Опирайся на мопед, знаю я одно место, где мало людей, давай отойдем туда, посмотрю, что у тебя с ногой.

Я покатил мопед к плитам, где мы встречались с сиротами, один пакет поставил на багажник, второй еле тащил, а оттуда, спеленатая газетой, на меня с упреком смотрела рыбья голова. Н-да, нагреб как потерпевший. Ну откуда мне знать, что на мою голову свалится Лялина, как тот муравьишка с гусеницы?

— Вот. — Я кивнул на плиты. — Садись спиной к рынку, так никто тебя не узнает. А отец, между прочим, в школу приходил, видел его сегодня. Наверное, из-за тебя. Давай ногу. Да не жмись, я просто посмотрю, нет ли вывиха.

Лика была в джинсах, но все равно стеснялась, чтобы к ней прикасался какой-то пацан. И все же сдалась, вытянула левую ногу.

— Колено? Лодыжка? — спросил я, глянул на припухшую лодыжку. — Ясно. Будет больно, скажешь.

Я повращал ее стопу туда-сюда — скованности движений не наблюдалось. Лика кусала губу, но не жаловалась

— Растяжение. Если правильно перебинтовать, станет легче.

Она вздохнула, и ее дыхание всколыхнуло волосы на моей макушке, как порыв ветра. Я достал треугольник кефира, купленный себе.

— Будешь?

Лика взглянула на него с жадностью узника Бухенвальда. Шлялась, наверное, всю ночь где-то, не ела ничего. Пришлось отдавать ей свой обед и отсыпать пригоршню конфет.

— На, ешь. Ешь, сказал!

Лика послушалась, присосалась к треугольнику и пила кефир с таким наслаждением, словно там был не кефир, а пища богов. Даже про конфеты забыла. Пока она пила, я метнулся к бабке с пирожками, купил два с картошкой — себе и Лике. Не помирать же с голоду? И два стаканчика кофе.

— Откуда у тебя столько бабла? — спросила Лика, поглядывая на мопед и на пакеты с едой.

— Думаешь, батя дал? Хрен там! Пока не заработал, мы в обносках ходили, Борька мои вещи донашивал.

Чтобы расположить ее к себе, надо, чтобы она ощутила: я не враг, а союзник в борьбе против тирана.

— Наташка на тебя злится, потому что тебе батя шмот покупал, когда она одевалась, как бомжиха.

— Покупал, ага, — проворчала Лика. — Это все мать. Один раз куртку притащил, ношеную. Наверное, снял с кого-то. Хорошо, если не с трупа.

Реплику про труп я пропустил. Наверное, взяли воров, а хозяйка куртки не нашлась. Бесхозные вещи, в том числе золото, что взяли у воров, тоже раздербанят. Так что папаша сорвет куш.

— Ну а мать что? Как она такое допустила?

Лика скривилась, словно это я ее ударил, опустила голову, думая, говорить или нет. Стиснула зубы.

— Сделала вид, что ничего не случилось, — решилась-таки Лика.

— Как так? — возмутился я. — Он же не отец тебе, а чужой дядя!

Лика скрипнула зубами, вся сжалась. Подумала немного и выдала:

— А куда ей деваться? Она беременная от него. Третий месяц уже.

У меня пропал дар речи. Лика язвительно добавила:

— Так что радуйся, у тебя будет братик или сестричка. Ты счастлив?

— Неимоверно, — ответил я. — Ладно, хрен с ними. Ты-то что думаешь делать? Куда ехать? Бабушка у тебя есть?

На лице Лики возник животный ужас.

— Что я, дура? Там он меня в первую очередь будет искать. И на вокзалах. Хоть пешком иди.

— Куда ты пойдешь? У тебя есть деньги? А учеба? Тебе два года учиться, и паспорта, наверное, еще нет.

— Весной шестнадцать, — уронила она, глядя на свои сцепленные пальцы. — На работу пойду.

— Какая работа? Ты о чем? Кто тебя возьмет? — попытался ее образумить я.

— На рынок устроюсь хоть за сколько. Протяну до весны, а там уже будет проще.

Вот же дуреха! Чем она думает?

— Где протянешь? За какой хрен?

— Золото сдам… — злобно бросила она.

— Ты вынесла из дома золото? — воскликнул я, не совладав с эмоциями.

Так вот почему ее отец ищет! Вряд ли он заявил о пропаже, потому что тогда может вскрыться домашнее насилие. Но когда найдет Лику, насилия будет больше.

— За моральный ущерб, — прошипела она и разродилась тирадой: — Это ж не я к нему в дом пришла и объедаю, а он приперся со своими правилами! Шныряет везде, контролирует, шагу ступить не дает, придирается. Вот нафига он лезет в мою комнату? Я его трогаю⁈ Вот и ты меня не трогай. Нет же! Проверяет все, пыль ищет. А подрались мы знаешь из-за чего? Он придрался к иголке в занавеске в моей комнате! Типа это что такое⁈ А я ему: своих детей учи! Слово за слово, и вот. — Она коснулась щеки. — Так достало слушать, какие вы у него талантливые и хорошие, не то, что я…

Вот тут я удивился так, что аж дыхание перехватило.

— Что⁈ Ты ничего не путаешь? Мы — хорошие?

Не понимая мою реакцию, Лика свела брови у переносицы.

— Ну да, перед всеми вами хвастается… Что такое?

Я усмехнулся.

— Когда он с нами жил, слова доброго не услышишь. Все хорошие, кроме нас, мы — ленивые бездарности. Что ни сделай, все плохо.

— Вот! — воспрянула она. — Ты меня понимаешь!

— Вернемся к твоим планам. — Я вздохнул. — Только выслушай, не перебивай. Хорошо?

Лика кивнула и приготовилась внимать, уже видя во мне не врага, а сообщника.

— Допустим, ты автостопом доедешь в другой город…

— Автостопом — нет! Пешком дойду.

Хорошо хоть понимает, что автостопом — опасно.

— Ладно, дойдешь. Допустим, сдашь золото и снимешь…

— Комнату у бабушки.

— Идет, пока неплохо. Устраиваешься ты на рынок, а рынки кто держит?

— Бандиты. Но я-то не с ними буду общаться. Найду какую-нибудь тетку, попрошу ее подменять на точке.

— Тоже неплохо. Но рынки все под кавказцами, они там кишат, как и кишит шушера типа карманников, перекупов, грабителей и бомжей. Они быстро вычислят, что девочка одна, и ее некому защитить. Продавщица тоже может это вычислить, они ведь люди ушлые, и кинуть тебя на зарплату. И что? Кому пойдешь жаловаться?

— Но может и не кинуть, — не сдавалась Лика. — В конце концов, наймусь к кому-то другому, попрошу зарплату каждый день.

— Если кинут только на зарплату — полбеды. Могут сделать недостачу и поставить на счетчик. И придется отрабатывать вечно, и не только продавщицей. Вон, подруга никуда не устраивалась, ее чуть в Турцию не продали.

— Ужасно, — поморщилась Лика.

— Понимаешь, какое время? Вероятность, что все у тебя получится, есть, но она мизерная. Нужно искать другой путь.

— Вот только не говори, что мне надо вернуться! — вскинулась она. — Я его боюсь. Вижу его — и трясет.

— Он хорошо понимает силу. Ты можешь его посадить. Снять побои и…

Глаза Лики стали такими круглыми, что я понял — она и правда боится, отец запугал ее до икоты. Но бросать учебу ей нельзя, и паспорт она не получит, если уедет, и вся жизнь пойдет под откос. Даже если когда-нибудь легализуется, ее с девятью классами образования потом и кассиром не возьмут. Ладно, попробую подойти с другой стороны.

— Ты позволишь ему выгнать себя из собственного дома, куда он ни копейки не вложил? Да, он мент, но он не всемогущий! Есть прокуратура, которая следит за ментами. Наташка хотела его посадить, она и сейчас его ненавидит… — Видя, как Лика побледнела, я взял другой курс: — Есть еще один выход. Но понадобится поддержка твоей матери.

Лика потрясла головой.

— Она для меня умерла. Его я простить смогу… когда-нибудь. Но не ее. Она ведь… она ведь — моя мама! И допустила. Просто сделала вид, что ничего не происходит! Да я бы убила за своего ребенка! Выгнала и прокляла, вот.

— Может, он и ее запугал, и ей тоже нужна помощь? Взрослые иногда только кажутся взрослыми, а на самом деле они хуже детей.

— Она от меня отреклась. — Лика закусила губу. — Понимаешь? Меня выбросили на помойку!

Все-таки дети многое перенимают от родителей. Лика старалась выглядеть безэмоциональной, как мать, но было видно, что за этой маской — вулкан страстей. Анну я не понимал, но ее холодность и рассудительность казались мне настоящими. Может, она перенесла произошедшее еще более болезненно, чем сама Лика, и сейчас локти кусает и сходит с ума. Но не исключено, что, как часто бывает при большой разнице в возрасте между детьми, при появлении младшего старший теряет актуальность, а иногда и вовсе становится обузой. Причем это не потому, что у родителей не остается времени на старшего, а глубинное отторжение, продиктованное инстинктами.

Можно было бы подумать, что, третируя Лику, отец так освобождает территорию для еще не родившегося малыша, но я знал его слишком хорошо. Он просто считает падчерицу своей, а раз она своя, делать с ней можно, что угодно, такая вот извращенная психология.

— Давай так, — предложил я. — Ничего о тебе не рассказывая, я поговорю с твоей матерью. Скажу, твои одноклассники говорят, что ты пропала, потому что отчим тебя избил.

— Нет!

— Я не скажу, что встречался с тобой, просто хочу посмотреть на ее реакцию. Вдруг она вообще за тебя? Просто вы не поняли друг друга. Заодно объясню, что и ее отец будет бить, если она скажет ему слово против. А ты поживешь в доме с моими знакомыми, комфорта там нет, зато безопасно. Как тебе план?

Тяжело вздохнув, Лика задумалась.

— Только не проболтайся, что видел меня. Она умеет выведывать то, что ей надо.

— Конечно не скажу.

— Тогда — да, а что это за место?

Увлеченный разговором, я не заметил, как к нам подошел Бузя, который продолжал в свободное время мыть машины.

— Привет! — гаркнул он, и Лика аж на плите подпрыгнула, обернулась.

— Это кто? — Бузя ткнул в нее пальцем.

— Лика, она немного поживет с вами.

— Она тоже бездомная? — удивился Бузя, а Лика дернулась всем телом и заревела, лбом упершись в кулак.

Потом Бузя удалился, не поняв, что он такого сказал, а я долго объяснял девушке, что это не притон, да, там простенько и обстановка деревенская, зато безопасно, а Бузя, Ваня и Света — хорошие, а не бичи какие. Лидия так вообще святой человек. Кровать можно соорудить в летней кухне, до ноября будет тепло.

Лика причитала, что она малолетка, был бы паспорт, было бы проще, а так ей не до ноября нужно жилье, а до мая. Я же надеялся, что Анна не отреклась от нее, а Лика просто взбесилась и не уловила важное, нужно просто спокойно поговорить с человеком и все выяснить. Отец, конечно, тиран и самодур, но инстинкт самосохранения у него работает, и он пасует перед грубой силой. Только бы Анна оказалась способна выстоять против него и хоть немного его прогнуть. Хотелось верить, что стержень у ментовки все-таки есть.

Если не удастся воззвать к материнским чувствам и навязать Лялиной свою волю, уговорю ее перевести Лику в какой-нибудь техникум, где есть общежитие. Так у нее хоть какой-то шанс будет не опуститься. Да и образование какое-никакое получит. Не останови ее я — что было бы? Ничего хорошего девочку на улице не ждет.

Лика пообещала, что никуда не сбежит, я перебинтовал ей ногу, сложил пакеты в мешок, примотал его к багажнику, поехал к себе на дачу и застал Лидию, стоящую с мухобойкой над Ваней, вперившимся в учебник.

— Ванька учиться не хочет! — пожаловалась Света, выбегая мне навстречу вприпрыжку.

Я протянул ей конфету, которую она сразу же сунула в рот.

— А ты?

— Я учусь! Я — молодец!

— Надо что-то решать с их документами, — отозвалась Лидия. — Может, опекунство оформить. Но не знаю, как получится, у меня-то прописка в каморке, где одной тесно. Велика вероятность, что откажут.

— Можно сделать липовую, — я мысленно перебрал варианты, куда ее можно прописать, — тогда никуда не денутся. Вы тут никого не знаете, я могу поспрашивать добрых людей. Я чего приехал. Мою подругу избил отец, и ей негде жить. Предлагаю временно поселить ее в летней кухне.

— Конечно, — улыбнулась Лидия. — Заодно помощь будет, а то огород так зарос!

— А сколько ей лет? — отвлекся Иван от ненавистной учебы.

— Взрослая уже, как я.

Мальчишка сразу потерял интерес. Лидия выгрузила продукты из пакета, качая головой:

— Господи, это же сколько денег! Вот оно тебе нужно, а? Так-то у меня зарплата есть, Коля денежки приносит, у него много получается, по две тысячи в день.

Лидия хлопнула мухобойкой по ладони и ткнула в книгу.

— Пока не выучишь, не встанешь и есть не пойдешь!

Оставив второй пакет с продуктами здесь же и сказав, что это — мне домой, я поехал за Ликой. Быстро привезти ее не получилось, мы ехали окольными путями, вдоль виноградников. Вдалеке я заметил трактор и маленьких, как муравьишки, людей. Где-то там и моя мама. Значит, все-таки вышли они во вторую смену.

Лика прятала лицо, прижималась ко мне, и юный организм реагировал, собака, бурно. Воображение подсовывало фривольности, шептало, что она красивая, красивее Инны, за которой все волочатся, а здравый смысл их отметал. Девочка же ведь, пятнадцать лет!

Когда мы свернули к дачам, Лика прижалась сильнее, и мопед поскакал по кочкам проселочной дороги. А ведь живописнейшее место: река, лес, горы вокруг! До самого моста — асфальтовая дорога, от моста до первых домов точно меньше ста метров, и на дороге камень, как плитка, а не глина — машина не забуксует. Единственный минус: до магазина идти километр. Сейчас дачи не ценятся из-за неплодородности почвы, и участки тут продаются по сто долларов. Наверняка много брошенных наделов. И точно председатель не знает, что сидит на бочке с золотом…

Только где взять столько долларов, когда дед подводит в самый ответственный момент? Хоть езжай в Москву и объясняй, вот только не послушает он. Уж сколько я-взрослый таких революционеров перевидал! Остается только ждать и надеяться, что он не пострадает.

— Приехали, — объявил я, подъезжая к домику. — Это здесь. Продуктов я набрал много, на всех хватит.

Лика слезла с мопеда и не решалась идти к калитке, переминалась с ноги на ногу.

— Условия, конечно, не царские…

— Да мне все равно, я в брошенном доме ночевала. — Она зашагала за мной, но уверенности в ее движениях не было.

Ну а откуда ей взяться, когда все перевернулось с ног на голову, и недавний враг вдруг помогает? Вдруг замыслил чего? Да и неудобно ей на шею садиться незнакомым людям.

— Паш, — позвала она виновато. — Может, ты знаешь, куда сдавать золото? Или купи у меня кольцо, это мое, мне его бабушка дарила. А то без денег я совсем, триста рублей только.

— Я не знаю, почем оно. Вот спрошу у валютчика, тогда и решим. Идем же.

Обхватив себя руками, она потопала за мной. На хлопок калитки выбежала Светка, обняла меня, переметнулась к Лике, взяла ее за руку.

— Приве-ет! Меня Света зовут. А тебя?

— Лика, — прошептала девушка и покосилась на меня, ища поддержки.

Мне подумалось, что у меня есть Борис и Наташка, у этой девочки — никого.

— Ура! Будешь моей старшей сестричкой? Маму я уже нашла.

Лика сделала круглые глаза, я развел руками. К нам вышла Лидия с мухобойкой. Посмотрела на нее и положила на подоконник.

— Ну, здравствуй. Добро пожаловать в семью. Называй меня просто Лидия.

Лика представилась, шмыгнула носом, но нашла в себе силы не разреветься. Лидия жестом поманила ее за собой в летнюю кухню.

— Я тебе спальное место соорудила, идем посмотришь.

Где-то Лидия набрала кирпичей, сложила из в три ряда у стенки, что напротив стола, поверх определила доски, на них — несколько детских матрасиков — видимо, забрала списанные в детском саду, застелила их кое-где зашитым, застиранным до серого цвета бельем. Одеяло было собрано из двух детских.

Лика уселась на нары, зевнула, прикрыв рот рукой. Светка разлеглась на кровати.

— Большая! Можно я буду спать с тобой? Тут одной страшно, кто-то ходит, — Светка перешла за зловещий шепот: — И как будто дышит вот так: ф-ф-ф, ф-ф-ф!

Стало немного не по себе, потому что сироты не присутствовали на нашем сеансе страшилок, где Тим пугал нас закопанными в огороде немцами.

— Просто сквозняк, — улыбнулась Лидия.

— А… можно помыться? — спросила Лика жалобно.

— Обождать часок надо, пока растоплю титан.

— Вы расскажите как, и я сама растоплю…

— Мне пора, — сказал я и накрыл руку Лики своей. — Обживайся.

— Спасибо! — уронила она.

Я поехал домой, прихватив пакет с карпом, выложил продукты. Мопед хотел помыть? Ха-ха! Успеть бы уроки выучить. Еще теперь надо с Лялиной переговорить с глазу на глаз, да так, чтобы не выдать Лику. И непонятно, что дед учудит, взрослый же человек, блин!

На базу я заезжать не стал, Лялиной позвонил из телефона-автомата. Слава богу, она взяла трубку.

— Здравствуйте, — выпалил я. — Тут такое дело… мне нужна ваша помощь. Только ваша, чтобы отец не знал. Когда мы сможем встретиться?

— Что случилось? — безэмоционально спросила она. — Это как-то связано…

— Проблемы в школе, — почти не соврал я. — Отец прибьет, если узнает, а ситуация щекотливая. Так когда?

Воцарилось молчание. Спустя полминуты Лялина отчеканила:

— Восемнадцать ноль-ноль, возле входа в театр.

— Спасибо! — Я повесил трубку.

Есть контакт! Теперь важно, просто жизненно необходимо найти правильные слова. Если они не подействуют, придется подключать… как это называется?.. суггестию. А то пропадет Лика, девочка-то она, как оказалось, хорошая. И еще нерожденный малыш будет мостиком, который свяжет нас. Если, конечно, Анна захочет оставлять ребенка после всего случившегося и учитывая, в какое сложное время мы живем.

Глава 24

Ты слышал, что в Москве?

Перед встречей с Анной Лялиной я заскочил на базу, посидел немного над физикой. Благо, завтра относительно легкий день. Сверил ответ с тем, что нарешал Илья, и сказал:

— Народ, это, конечно, не очень с моей стороны, но мне опять надо ехать.

Гаечка вскинула голову, отрываясь от учебника, сложила руки на груди.

— Босс! На кого ты нас оставляешь?

Остальные, кроме Рамиля, восприняли новость спокойно. Я развел руками.

— Обстоятельства непреодолимой силы, увы. На мне многое завязано.

— Ну блин, — вздохнул Боря. — А что случилось?

Говорить про Лику ничего нельзя, потому я ответил уклончиво:

— Потом расскажу, сейчас не могу.

Поймав просящий взгляд Рамиля, я посоветовал:

— Встань в пару с ребятами, побоксируйте, у вас хорошо получается. Я часов в семь должен вернуться, а в восемь мне надо быть в другом месте.

И снова не стал говорить где, потому что «не могу пропустить новости» — так себе оправдание, а что дед на политике повернулся, им знать незачем, он для них — непререкаемый авторитет. Еще подражать начнут, а потом будет больно.

— Надо значит надо, — резюмировал Илья, а в его взгляде я прочел интерес, уж с ним можно поделиться, время показало, что он ничего никому не растреплет, даже родителям, а мне трудно нести эту ношу одному.

Махнув рукой, я покатил в центр. На место встречи приехал на семь минут раньше, припарковался подальше от входа в ментовку, чтобы, чего доброго, на отца не нарваться да не высказать ему, какой он мудак.

Ровно в шесть на пороге появилась Лялина, и я двинулся к ней вместе с мопедом. Заметив меня, она вскинула руку, оглянулась на здание, и я остановился, а она ускорила шаг. Как обычно, ее лицо ничего не выражало. Но сцепленные пальцы, скованное тело говорили о том, что она нервничает.

— Что случилось? — сходу спросила она, поравнявшись со мной.

— Где Лика? — спросил я.

Анна оглянулась на ментовку, словно оттуда могли выскочить черти и утащить ее. Я невольно посмотрел на ее живот, как будто не знал, что на малых сроках беременности ничего не видно.

— Одноклассница рассказала, что она сбежала из дома. Это так?

— Какая одноклассница? — Анна ухватилась за зацепку, как коршун.

— Обещал молчать, — пожал плечами я.

— Пойдем отсюда. Рома еще на работе, — предложила Лялина.

Мы отошли к площадке, отгороженной от здания УВД кустами сирени.

— Он ее бил? — прямо спросил я.

Анна схватила меня за плечи, встряхнула.

— Где Лика? С ней все в порядке?

Я шагнул назад. Волнуется из-за дочери, это уже хорошо.

— Не знаю. — Я кивнул на разбитую зеленую скамейку. — Присядем?

— Знаешь! — сверлила меня взглядом Лялина. — Иначе откуда?..

Я постучал пальцем себя по темечку.

— Логика. Когда мы пришли поздравить отца, они поругались, и вот, одноклассники спрашивают, где Лика. Нас отец лупил страшно, и Наташу, ее вообще один раз чуть не убил. После этого мы его выгнали. Не он сам ушел — мы выгнали, что бы он вам ни рассказывал.

Лицо Лялиной не изменилось, но глаза широко распахнулись. Я продолжил:

— Говорят, что тигр-людоед, отведав человечины, будет делать это снова и снова. Для отца бить детей и женщин — нормально, и вряд ли он остановится. Вот я и предположил, что он стал действовать, как привык. А вам нужно спасать свою дочь, иначе вы ее потеряете навсегда. Если уже не потеряли. — Я взял паузу, помолчал немного и добавил: — Если, конечно, она что-то для вас значит.

Лялина поникла, враз осунувшись и постарев, уселась на скамейку, вперилась в одну точку.

— Передашь ей, что я ее люблю? — уронила она.

Ха, а вот и первая уловочка, чтобы вывести меня на чистую воду.

— Как? Она меня терпеть не может, я — последний человек, к которому она обратится за помощью. Расскажите, что случилось. Сильно ли Лика пострадала? Может, ей нужна медицинская помощь?

Лялина задумалась, теребя рукав блузки, прикусила губу.

— Поможешь ее найти?

— Постараюсь. Но что я сделаю, когда и так ищут пожарные, ищет милиция. Разве что поспрашиваю у подростков, мне многие доверяют. — И снова я взял паузу. — А теперь представьте. Допустим, вы ее найдете, и что? Посадите на цепь? Запрете? Если не захочет остаться, она сбежит, как только сможет.

— И что делать? — отчеканила Лялина. — Девочка одна, на улице… — Она мотнула головой.

— Как я могу ответить, когда не знаю, что случилось и как далеко зашел отец.

Анна закрыла лицо руками, шумно выдохнула.

— Толком не знаю, ты же видел, она живет в отдельной комнате. Рома зашел к ней…

— По какому праву? — возмутился я. — Чужой мужик — в комнату взрослой девушки?

— Она стала пропадать вечерами. Рома контролировал, чтобы ничего не случилось.

— А почему стала пропадать? Не потому ли, что он ее так достал, что домой приходить не хочется? Так нельзя, вы понимаете?

В ответ — молчание. Что у нее в голове? Винит себя? Или взвешивает на чаше весов, что для нее важнее: взрослая дочь или новые отношения. И тут я не выдержал.

— Вы должны спасти дочь. Иначе она будет бродяжничать и пойдет по рукам. — Подействует мое внушение, не подействует? — Что касается отца, он бил мою мать. Вы видели, во что она превратилась, живя с ним? Думаете, с вами будет по-другому? Он признает только силу и уступает только, когда понимает, что есть вещи, которые ему не победить. Это единственный способ на него повлиять — применить силу в ответ.

— Но как я…

Столько отчаянья было в ее реплике, что аж мороз продрал, меня будто в бездну бросили на тарзанке, веревка натянулась, выдергивая назад. А Анна падала и падала. Ей было страшно. Одна. С младенцем, а значит, без работы — шансы выжить пятьдесят на пятьдесят.

— Думаете, он уйдет, а вы без него не справитесь? — не останавливался я. — Во-первых, не факт, что уйдет. Скорее зауважает. И больше никогда не поднимет руку ни на вас, ни на вашу дочь. Все, что надо — поставить его на место. Не физической силой — законом. Пригрозите прокуратурой, велите ему оставить Лику в покое, просто забыть про нее. Уверен, она не сама нарвалась, а он ее довел.

Дальше Анна рассказала сама, без принуждения:

— Ну и вот, он вошел в ее комнату, и оттуда — крики. Они часто ругались в последнее время, я не обратила внимания. Но вышла на всякий случай в коридор. И тут вижу — Лика выбежала, а он ее — за волосы и — назад, в комнату. Я — к ним.

Ее голос охрип, она потерла шею и продолжила:

— Я не видела, что он ее бил. Отвесил пощечину, может…

— По-вашему, этого недостаточно? Врываться на ее территорию, качать права? И что вы?

— Он был взбешен. Я на нем повисла, он меня швырнул на кровать, к Лике, заорал, что… что… неважно.

— Сказать несправедливую гадость — вполне в его стиле, — предположил я. — Потом начал запугивать. Но ведь теперь вы можете его запугивать. С домашним насилием в органах должно быть строго, тем более и вы — не последний человек. Просто поставьте его на место, покажите, что с вами так нельзя.

Она молчала, повесив голову. По ее лицу катились слезы. Ни всхлипа, ни вздоха, словно передо мной кукла. Воцарилось молчание. Анна неподвижно сидела, сплетя пальцы, я ходил по асфальту туда-сюда. Наконец она прошептала:

— Думаешь, она меня когда-нибудь простит? Если я не выгоню его, согласится вернуться? Она ведь такое условие поставила: или он, или я. А как я… Как⁈ Я ведь его…

— И вы позволите себя уничтожить? Нельзя. Если почувствует слабость — сожрет. Уверен, вы сможете поставить его на место и приструнить. Найдете аргументы, и никуда он не денется, просто перестанет распускать руки. Сделайте же это. Вы лучше меня представляете как.

Что никуда не денется, это была неправда. В каждых неудачных отношениях есть точка невозврата, и далеко не всегда это контрольный в голову, гораздо чаще — незаметная точка на лобовом стекле, иногда — ветвистая трещина. Первая пощечина. Измена. Или даже слово.

Можно сколько угодно ее не замечать, заклеивать, отворачиваться от нее и убеждать себя, что все хорошо, но сути это не изменит. Если не повезет, можно проездить с трещиной всю жизнь, но чаще она углубляется, и в конце концов стекло мутнеет и рассыпается.

Если еще вчера все было прекрасно, не каждый способен себе признаться, что вот она, точка невозврата, сердце лабиринта, куда будешь возвращаться снова и снова. Разверзшаяся черная дыра, пожирающая радость и свет.

— Думаешь, она простит? — еще раз спросила Анна.

— А за что прощать? — спросил я, мне следовало убедиться, что Лялина осознала свою вину.

— Не заступилась. Позволила ее прессовать. Не выгнала его.

— А сами как думаете, в чем ваша вина? Вот только будьте честны с собой.

— Что отдала ему контроль.

Я щелкнул пальцами.

— Да, вы понимаете! Значит, простит, пусть и не сразу. Сейчас главное, чтобы Лика вернулась и не пошла бродяжничать. Если она не захочет с вами жить, перевести ее в техникум, где есть общежитие. Так она доучится и хотя бы получит паспорт. Иначе — пойдет скитаться.

Лялина поднялась, полная решимости.

— Поможешь ее найти? Это глупо, такое у тебя просить, но ведь как-то ты нашел тех девочек. Ну а вдруг?

Лялина пожала мою протянутую руку, я уселся рядом и подытожил:

— Итак, на что вы готовы пойти ради дочери? Какие можете предложить условия?

Вот теперь Лялина задумалась надолго и ответила честно:

— Я не готова отказаться от Романа, нас ОЧЕНЬ многое связывает, ты не представляешь, насколько многое! Но если он не пойдет на уступки, мне придется с ним расстаться. Передашь ей?

Опять уловки. Что ж, я начеку.

— Нет, ведь не знаю, где она. Но если найду, как убедить ее с вами встретиться? Какие вы дадите гарантии ее безопасности?

— Он больше шагу не ступит в ее комнату, слова ей не скажет, пальцем не тронет. Будет делать вид, что ее нет. Я сделаю все возможное для этого, и начну уже сегодня.

— Вы очень сильная, и все правильно решили, — улыбнулся я. — Уверен, что и сделаете все правильно, обстоятельно, без нервов. Лучше, если ваш с отцом разговор состоится при свидетелях, тогда он не психанет и не станет распускать руки, а выслушает вас. Если понадобится помощь, я на вашей стороне.

— Спасибо, — кивнула головой она. — Вот уж не ожидала, что тебя волнует… Лика.

«Почти сестра, чего уж там», — подумалось мне.

Осталось убедить Лику встретиться с матерью. Почему-то я был уверен, что все у Лялиной получится, и Лика вернется домой.

Поначалу мне думалось, что Анна просто стояла и смотрела, как избивают ее дочь — так выходило со слов Лики, на деле оказалось, что она пыталась помешать, а значит, не даст в обиду дочь. К тому же должно подействовать внушение. Но и без него видно: Лялина настроена решительно.

И тут до меня дошло, что отец может хлопнуть дверью и вернуться к нам, он ведь по-прежнему у нас прописан, и с матерью они не в разводе. Надеюсь, этого не случится.

После разговора я покатил на базу, прибыл без пяти семь, поучил Рама боксировать, потом побежал к Илье — звонить деду, спрашивать, что с запчастями. Дед трубку не взял. Зато взяла бабушка и рассказала, что дед все купил, завтра передаст с проводниками.

— Ты видел, что они творят? — не сдержалась бабушка под конец разговора.

Я сразу не понял, о чем она.

— Кто?

— Ельцин… — Бабушка приложила его по матушке. — Единолично распустил Верховный совет! Вот скажи, разве это честно? Разве по закону⁈ Не он этих людей назначал, не ему их разгонять!

— Нет, — отрезал я. — Не по закону.

— Вот и Конституционный суд так решил!

События тех дней вспоминались туго. В той реальности в это время мне казалось, что было наоборот: это сторонники оппозиции что-то там штурмовали, а ельцинцы защищались, и их давили танками. А вон оно как на самом дела.

И еще я помнил, что кровавая каша заварится в начале октября, значит, пока будут перетягивать одеяло туда-сюда и ничего опасного не произойдет.

— Дед, как я понял, там? — спросил я. — На митинге?

— Да. Если бы могла, и я помогала бы! Если народ восстанет, что они сделают, упыри эти? Чем нас будет больше, тем меньше у них шансов! Правда за нами! Действия Ельцина нелегитимны — суд так постановил, но на закон им плевать!

— Полностью с тобой согласен, ба. У самой-то как дела? Как спина?

— Да какие там дела!

Бабушку тоже закрутил водоворот событий, но она хоть здесь и под пули не полезет.

— Понимаю, — проговорил я, пока она снова не стала меня агитировать. — Побежал новости смотреть.

До начала вестей оставалось двадцать пять минут. Я потер виски, сосредоточился, собрал разбежавшиеся мысли. Пока друзья играли в приставку, Илья ждал меня, гремел посудой на кухне. Я вошел туда же, брякнулся на табурет и сказал:

— Бабушка с дедом делают революцию, все пошло по одному месту.

— В смысле? — уточнил Илья.

— Да в Москве слышал что?

— А-а-а, что-то слышал, да. Ельцин против Хасбулатова. И еще там какой-то Руцкой. Твои за кого?

— За Советский Союз, против Ельцина, а он устроил государственный переворот, типа хватит мешать проводить реформы, и распустил Совет, окружил Белый дом силовиками…

Илья свел брови у переносицы:

— Так Белый дом в Америке. Или у нас тоже есть?

Я понял, что Илья, а значит, вся его семья, далек от политики, как от Москвы Камчатка.

— Забей. В общем, волнуюсь, что деда там подстрелят. Или он откроет огонь, у него ведь есть пистолет. Но и это не все. Мой отец ударил Лику Лялину, и она сбежала из дома.

Илья присвистнул и шлепнул себя по губам. Дверь распахнулась, заглянула тетя Лора.

— А, это вы…

Я поздоровался, Илья сказал:

— Мы разговариваем.

— Поняла, — улыбнулась она, — ухожу.

Леонид Эдуардович, видимо, был в школе на ковре у директора и еще не вернулся. Мы пару секунд помолчали, и я продолжил:

— Обещай никому не говорить, даже родителям. Потом — можно, сейчас — ни в коем случае.

— Само собой, ты меня знаешь.

Илья изобразил, что застегивает рот на молнию.

— Я встретил Лику сегодня в центре и спрятал в надежном месте. Теперь пытаюсь помирить ее с матерью, чтобы глупостей не наделала и хоть паспорт получила, а не бомжевала. Вот поэтому я сегодня и мотаюсь. Так задолбался, сил нет. То одно, то другое.

— Понимаю, — кивнул Илья. — Я могу чем-то помочь?

Я мотнул головой.

— Старикам свои мозги не вставишь. С Ликой… Вроде сделал все, что от меня зависит. А еще… дед ведь передает товар, чтобы наши торговали. Если с ним что-то случится, лафа закончится. Придется переходить в вечернюю школу и мотаться в Москву самому.

Илья переменился лицом.

— Какая вечерка? А… как же мы? Все же на тебе держится.

— Да не расстраивайся, ничего еще не решено, — успокоил его я.

Мы немного помолчали, и Илья спросил шепотом:

— А что будет? Война? Ты ведь все помнишь.

— Ни черта не помню в деталях, так, очень смутно. Но войны точно не будет. Только в Москве немного постреляют, больше ста человек погибнет, вот и боюсь за деда.

— А что с Наткой, чего не приходит? — сменил тему Илья.

— Жених у нее взрослый. Неинтересно ей с нами. У нее началась взрослая жизнь, многие друзья отваливаются, когда так.

Илья кивнул.

— А теперь надо домой. — Я встал с табуретки. — Посмотреть, что в новостях. Потом — к Лике. Только бы она меня послушала и согласилась хотя бы поговорить с матерью! Ладно, погнал я — видишь, что творится.

Дома у телека уже сидела Наташка с горящими глазами. Господи, неужели и ее переклинило? На хлопок двери вышла мама, довольная, как слон — видимо, мои покупки ее порадовали, и озадачила меня:

— Завтра мы идем на молдову, это сорт такой. А там, говорят, мускат иногда попадается и «кардинал». Договорилась взять столовым виноградам за те три дня. То есть сорок килограммов.

Захотелось застонать. Дед-то может слиться, а расплатиться с мамой надо, и бригадиру дать отбой. Бабушка с ним уже договорилась… Когда все это делать? Сегодня позвоню бабушке, после разговора с Ликой…

— Завтра с тобой расплачусь, — сказал я и додумал: «расплАчусь»

Побежали кони по экрану, я навострил уши, Наташка тоже, маме было неинтересно, из кухни она прокричала:

— Павлик, ты хоть поужинай, а то скоро тебя ветром носить будет. Спасибо за продукты. Рыбу-то хоть поешь, очень вкусная.

— Ма, позже, отмахнулся я. — Спасибо.

Пошел краткий пересказ тот, что сегодня передавали утром, но я не слышал: после обращения президента, вчера ночью, состоялась пресс-конференция в Белом доме и заседание Конституционного суда, судьи присутствовали в полном составе, при них наблюдалась охрана с автоматами. Вчера же, 21 сентября, было принято решение, что указ президента противоречит конституции Российской Федерации, статье 121.6, и теперь, чтобы лишить Ельцина президентства, не нужно созывать съезд, это может сделать сессия Верховного совета.

— Ну не охренели! — подпрыгнула на диване Наташка. — Сами ни хрена не делают, и другим работать не дают, козлы!

— Тише, — шикнул на нее я, она недовольно засопела, обхватила себя руками.

В полночь Верховный совет отстранил от власти Ельцина и постановил, что его полномочия переходят Александру Руцкому. Хасбулатов призвал создать оборону Белого дома и обратился к силовикам, чтобы не выполняли преступные указания Ельцина. К десяти часам вечера на площади у Белого дома полыхали красные знамена, формировали отряды самообороны. Собралось не более трехсот человек, в основном пожилые люди. Утром Совет отстранил от должностей министров силовых ведомств и призвал привлечь к ответственности Ельцина.

— Ну охреневшие, — ярилась Наташка, и хотелось придавить ее подушкой, чтобы замолчала и не мешала слушать.

Вот то, что пропустил я-взрослый. Указ Ельцина — официально признанное антиконституционное действие в стиле девяностых: если очень хочется, то можно и отжать, прикрываясь красивыми лозунгами. Если откинуть симпатии и антипатии, то вот они, факты. Но разве Наташке это объяснить? Ей хочется перемен и кружевные блузочки.

А если бы все было по закону — что случилось бы? Вон, вовсю лодку качают. Она почти утонула, мы по лезвию прошли, но в итоге — выплыла ведь.

Билл Клинтон и госсекретарь Уоррен Кристофер поддержали решительность Ельцина и готовы помочь укреплению демократии, рыночные реформы в России — «это инвестиции в безопасность Соединенных Штатов, это благосостояние американского народа». Вот теперь аж меня подбросило. И не стесняются в открытую заявлять! Помощники хреновы. Сердобольные стервятники, читал я такой рассказ.

Что-то меня цепляет это все, наверное, пора завязывать с зомбоящиком.

— У здания МВД и Цетробанка очень много военных грузовиков, что в общем-то необычно… Телецентр патрулируют наряды милиции, а вообще в Москве мы наблюдали обычный будний день, — продолжил ведущий.

Тем временем вокруг Белого дома защитники Верховного совета, а их было явно больше заявленных трехсот человек, соорудили баррикады. Среди них наблюдались люди в гражданском, вооруженные автоматами.

Это уже серьезно! Я всматривался в толпу, силясь разглядеть там деда — где уж! Слишком много людей.

Пока силовики не двинулись на парламент, но телефонную связь в Белом доме уже отключили. Черномырдин пожаловался, что Верховный совет вооружает гражданских лиц автоматическим оружием, но все равно волноваться не о чем, в Багдаде все спокойно.

И опять меня подбросило. Они вооружают гражданских? Нафига⁈ Толку-то с них? Что они могут против бронетехники и специально обученных бойцов? Собрались использовать гражданских как живой щит. Суки, суки, суки! Аж подрывало звонить деду и орать, угрожать, умолять, чтобы он раскрыл глаза и не ходил к Белому дому. Они ведь не остановятся! Ни Ельцин, ни его противники.

Глава 25

Король свергнут…

Разлепив глаза по зову будильника, я побежал умываться-собираться, мысленно выстраивая план, за что мне хвататься в первую очередь, за что — во вторую. Позвонить Лялиной, узнать, удалось ли ей прогнуть отца — это надо прямо с утра. Но она еще не на работе, черт, а дома у нее телефона нет! Это ведь отправная точка, от которой надо плясать. Ладно, откладываем звонок Лялиной на после обеда и тогда же надо позвонить бабушке, поинтересоваться, выходил ли на связь дед. Потом сразу же — заехать за мамой и виноградом. Если у Лялиной получилось все, как мы задумали — устроить ей встречу с Ликой. В идеале надо бы освободиться до шести, потому что еще ж тренировка и — к урокам готовиться. Нельзя подавать коллективу дурной пример, они на меня равняются.

Промелькнула мысль, что с таким раскладом не выкупить мне ваучеры винзавода и не видать земли как своих ушей — не на что будет. И за запчастями придется ездить в Москву самому. Чертов пессимизм, сразу самое худшее в голову лезет. Вдруг деду удастся пропетлять, он останется целым, и за стрельбу из пистолета его не посадят?

Но голос диктора в голове снова и снова повторял, накручивая панику, что оппозиция вооружает своих защитников, и это ставило крест на моей былой симпатии оппозиции, потому что они приносили в жертву тех, кто им поверил, в том числе — моего деда. Даже если они пекутся о стране, а не о своих креслах, это действие перечеркивает все, ведь очевидно, чем закончится противостояние и как далеко зашли центробежные процессы.

Интересно, можно ли что-то радикально изменить, не бросая людей в разинутые пасти богов войны?

Ледяной душ окончательно меня пробудил. Я позавтракал оладьями и, не дожидаясь Бориса, побежал на место встречи, постепенно переключаясь с глобальных проблем на внутришкольные. Вчера директор вызывал на ковер родителей одноклассников и должен был получить заявлении об отказе от Джусихи.

Сегодня будет ясно, вернули ли нам Веру Ивановну, да и интересно послушать, что было на том собрании.

Оказалось, дрек не сильно лютовал. Погрозил пальчиком родителям, напомнив, что закон есть закон, если ученику положено быть на уроке, он не имеет права никуда уходить, принял заявления, выслушал жалобы на Джусиху и пообещал разобраться.

Что ж, первый урок у нас как раз русский, вот и посмотрим.

— Делаем ставки! — проговорил Рамиль, отошел к стенду и достал десять рублей. — Вот, на то, что погонят ее.

Все, кроме Бориса, не спешившего к своим одноклассникам, поставили против Джусихи. Произнеся ее имя, мы будто бы демона призвали, и она появилась у входа, посмотрела на нас, как на зловредных тараканов, и поплыла в кабинет директора. Взгляд русички, исполненный превосходства, мне не понравился.

— Ща будет битва демонов, — сказала Гаечка и шагнула к кабинету, навострив уши и ожидая, что оттуда донесутся вопли директора, но стояла подозрительная тишина.

Каюк, воровато оглядевшись, шагнул к двери и припал к ней ухом.

— Некрасиво. Пойдем в кабинет, — осадил его Илья и направился к лестнице.

Каюк не спешил уходить, а потом как шарахнется! Едва он отбежал, как дверь распахнулась, и из кабинета вырвался дрэк, красный и злой. Кивнул нам и, перебирая короткими ножками, побежал по лестнице.

— Что-то не то, — предположила Гаечка. — Мне кажется, он Джусиху попросту боится и ничего делать не будет.

Я зашагал за Ильей, жестом поманив остальных. Скользнул взглядом по стенду, отметил, что рисунков там больше нет — их отправили на городской конкурс. Надо уточнить у Бори, когда объявят результат.

— Мне кажется, она сама уйдет, — предположил Илья, неторопливо ступая со ступени на ступень. — Ну сами подумайте, нафига ей такой цирк? Она ведь тоже человек, ей хочется покоя, а не ненависти.

Гаечка фыркнула.

— А мне кажется, что ей надо исключительно дерьма, и чем хуже, тем лучше. Издеваться над нами ей нравится, а теперь она нас еще и ненавидит. — Посопев немного, она добавила: — Надо было сразу признаться, что стих написала я, вы бы учились себе спокойно.

Минаев возмутился:

— Что за фигня! У нас один за всех, все за одног — или как? Все было правильно. Джусиху надо гнать…

Поймав заинтересованные взгляды десятиклассников, он прикусил язык. Чуть дальше шла Наташка с приятельницей, рыжей, как солнце, веснушчатой Иркой Чечуриной.

— Это вы о чем? — спросила Наташка, останавливаясь.

Мы поднялись на второй этаж и в холле ей все рассказали. Сестра приняла нашу сторону, толкнула Чечурину локтем.

— Во молодцы. Прямо революция у вас! — Ее глаза засияли, она и сама с удовольствием поучаствовала бы, если бы могла. — Надо и нам так сделать, а до достала мымра старая. Она нашу Шадурову шлюхой при всех обозвала, хотя она — мыша еще та, даже на дискач не ходит. Из-за помады. Давай и мы так сделаем? — обратилась она к Чечуриной, та лишь пожала плечами. — Не хочу Джусиху.

— Никто не хочет, но все терпят, — проговорило солнечное создание сиплым голосом алкоголика, я чуть не икнул. — В общем, уважуха вам, братаны!

— И сестры! — возмутилась Гаечка.

Осмелела Сашка, уверенности набралась. Из прошлой жизни она вспоминалась угрюмой и нелюдимой — и все стараниями Барановой, которая определила ее в недостойные и натравила толпу шестерок.

Чечурина подняла кулак, и девчонки удалились. Н-да, Наташку по-прежнему тянет к девам… специфическим. И возрастной Андрей — очень и очень хорошо, хоть немного будет дисциплинировать сестру.

Класс был открыт, и все уже находились в кабинете. Едва войдя, я спросил:

— Ну что? Какие новости? Кто открывал кабинет?

— Джусиха, — ответила Желткова, подперев голову рукой.

— Тьфу, твою мать! — Памфилов, стоящий позади меня, так громко возмутился, что обрызгал мне шею.

— Это ничего не значит, — не хотела расставаться с надеждой Гаечка, усевшись на свое место. — Может, ваще урока не будет. В расписании никаких изменений нет.

— Долой Джусиху! — крикнул Карась, переворачивая стул.

— Доло-о-ой! — Плям запрыгнул на стол, как на броневичок.

— Ну и придурки! — закатила глаза Баранова.

Прозвенел звонок, и мы замерли, сосредоточившись на закрытой двери. Воцарилась такая тишина, что было слышно, как воркуют голуби на подоконнике за стеклом.

Рамиль пропел мелодию из имперского марша:

— Пам-пам-парам-пам-парам! — и завершил дробью ладонями по столу.

Обернувшись, Гаечка шикнула:

— Тш-ш, не накличь беду!

Донеслись шаги. Ближе. Еще ближе.

Во рту пересохло от волнения.

Скрипнули петли, и в класс вошла Джусиха с видом Наполеона, въезжающего в пылающую Москву. Криво усмехнулась, швырнула на стол журнал.

— Что, не ожидали?

Широко улыбаясь, Баранова поднялась, приветствуя русичку. Семеняк тоже встала, и Райко. Белинская окинула взглядом класс и осталась сидеть, показывая, что она с нами.

— Ну, здравствуйте, ребята. Вижу — не ожидали. Не рады, да? — О, до чего ядовитую улыбку она нам подарила! Улыбку садиста-палача, идущего с ножом к закованной жертве.

— Вы надеялись, что меня снимут, да? Ой, зря. Теперь я решаю, кого снимать. Не будет вам такой радости. И о хороших оценках можете забыть. Кляузы на меня написали, родителей подговорили, да? И кажется, я знаю, кто инициатор.

Она остановила взгляд на мне. Я прикусил язык, пусть и хотелось блеснуть красноречием. В кои то веки неожиданность не дезориентировала меня, а заставила работать разум на пределе возможностей. Можно было бы спровоцировать ее, а потом свалить всем классом, но у меня был план поинтереснее и поэффективнее, козыри и аргументы следовало приберечь. Ведь если ее не сняли, а на лице столько злорадства, значит, она защищена. Не исключено, что она уже исполняющая обязанности директора, если не хуже. Возможно, она уже и есть директор.

Такой расклад меня не устраивал.

Вот так создаешь гармоничное сообщество, все получается, все счастливы, кроме пары гнилушек, которые мутили воду. И тут появляется Палпатин в юбке, и все летит в бездну.

Целым классом перевестись в другую школу вряд ли получится, да и неохота ездить в такую даль, драгоценное время терять, потому нужно отстаивать свои интересы.

Как? Наглядный пример каждый день перед глазами. Если на наши жалобы забили на уровне школы, нужно идти дальше. Если их проигнорируют и в Гороно, то мы заставим себя слушать. Вряд ли Джусиха на посту директора так важна, что из-за нее будут терпеть поднятую шумиху.

— Что, нет желающих покинуть класс? — усмехнулась Джусиха.

Все наши, плюс Карась, Желткова и Белинская смотрели на меня. Фадеевой, вернувшейся после заработков с дороги, было все равно. Джусиха тоже сосредоточила внимание на мне. Илья легонько толкнул меня ногой под столом. Я медленно, так, чтобы все видели, положил ладонь на стол, подавая нашим знак: сидим. Измором берем.

На лицах — разочарование и растерянность. Ничего, воспрянут, когда расскажу им свой план. Но сперва нужно удостовериться в том, что директора снимают — вдруг можно обойтись малой кровью.

— Подготовились к уроку? — криво усмехнулась Джусиха, напоминая злобную надзирательницу, открыла журнал и сказала, даже не отметив отсутствующих Синцова и Попову. — Отвечать будет Каретников. Вопрос… — Она потерла подбородок, улыбаясь своим мыслям. — Композиция произведения «Герой нашего времени». Для начала расскажи, какой это жанр.

Пришлось вставать и спасать Илью, пока он «кол» не схлопотал:

— Вопрос некорректен. Поскольку о жанровой принадлежности до сих пор ведутся споры.

— Мартынов, садись, «два» за подсказку.

И тут меня взяло зло. Нарываешься? Ладно, будет тебе. А провокации придержу.

— Не сяду. Потому что жанры мы не проходили.

— Да неужели? А ведь должны были. И чем же вы в прошлом году занимались? Что такое рассказ, повесть, роман, — злорадствовала Джусиха.

Черт! Вот тут память взрослого оказала медвежью услугу, в будущем понятие жанр в народе приобрело более широкий спектр значений. Сейчас же Джусиха спрашивает про структуру произведения, что тоже нечестно, потому что проходили мы это очень вскользь, и с Верой Ивановной.

— Садитесь, оба — двойки.

— Нечестно, вы его завалили! — крикнул Карась. — Такого вопроса в учебнике нет!

— Это есть в пройденной школьной программе. Что еще раз доказывает: вы или не учились, или являетесь тупыми бездарями.

Я молча принялся собирать рюкзак. Все встали и тоже начали собираться. Улыбаясь, Джусиха с нескрываемым злорадством перечислила всех саботажников, кто сегодня получил «двойки», и добавила:

— Поверьте, родные мои, для меня отчислить вас не составит труда. Если надо будет всех — отчислю всех.

Трясущийся от негодования Карась, выходя, плюнул под ноги и бросил Джусихе в лицо:

— Дура бульдожья!

Джусиха лишь плечами пожала. Мы столпились у окна напротив кабинета. Заячковская и Белинская остались, решив не рисковать.

— Надо было сразу ее послать, — еле сдерживая гнев, сказал Рам. — Только увидели ее — и валить. Смысл унижаться?

Рассвирепев, он оставил отпечаток ноги на стене.

— Разнести тут все к херам!

Илья схватил его за плечо.

— Стой! Убирать-то все равно техничке.

Наши пригорюнились, особенно — Лихолетова с Подберезной, которые хорошо учились и, по сути, из-за меня нажили себе проблемы. Только Желткова аж сияла: что так «пара», что эдак. Но если эдак — то хотя бы весело тусоваться и участвовать в саботаже.

Я посмотрел на дверь кабинета, на учительскую и сказал:

— У меня есть план, как выгнать Джусиху. Давайте пойдем в столовую и все обсудим. Хороший план, должен сработать, но прежде надо к дрэку заскочить, выяснить, сняли его с должности или нет.

— Да че ты тут сделаешь? Если она — теперь директриса, — пробормотала Гаечка обреченно.

— Еще как сделаешь! Просто поверь. Давай сперва я — к дрэку, и тогда уже станет ясно, как действовать дальше, я все вам расскажу.

— Точно сработает? — голосе Подберезной проскользнула надежда на благополучный исход.

— Точно, — кивнул я. — Но придется напрячься.

Я рванул к лестнице, одноклассники потянулись за мной.

На первом этаже я постучал в кабинет директора и вошел, не дожидаясь приглашения. Кабинет делился на две части: бОльшую, где заседала секретарша, и небольшую обитель дрэка. Сейчас секретарши не было, и на столе в беспорядке громоздились папки, а в кабинете стоял плотный коньячный дух.

Директор, видимо, снимает стресс.

Прошлый я поостерегся бы к нему заходить, и на пару мгновений меня охватило оцепенение, но я справился с неловкостью, постучал в дверь и заметил, что она чуть приоткрыта.

— Занят! — рявкнул дрэк.

Я сглотнул вязкую слюну и решительным шагом вошел к нему. Дрэк сунул под стол коньяк, шевельнул надбровными валиками, придавая себе грозный вид, но выглядел он жалко, как человек, у которого выбили из-под ног опору. Пока он не взбесился, заговорил я:

— Геннадий Константинович, от лица всего девятого «Б» выражаю наше несогласие с тем, что вас сняли с директорской должности. Если нужна помощь, мы готовы вас поддержать.

Глубоко посаженные глаза дрэка полезли из орбит. Если я не прав, и его не сняли, а лишь выкатили выговор… ничего страшного. Дрэк приосанился и грустно улыбнулся:

— Спасибо, Павел. Иди на урок. Поддержку он собрался выказывать. Это, Паша, не выборы, это — решение свыше, городского отдела народного образования.

— На решение можно как-то повлиять? — не сдавался я. — Директор теперь Людмила Кировна?

Он пожал плечами.

— Пока неясно.

— Мы хотим вас! — стоял на своем я. — И мы вам поможем.

Я развернулся и вышел, зашагал к нашим, столпившимся под расписанием. Все повернули головы ко мне, вытянули шеи.

— Дрэка сняли, — резюмировал я. — Кто новый дрэк, он не говорит. Скорее всего, Джусиха, уж очень она радовалась.

— Не факт, — не согласилась Подберезная. — Иногда вообще непонятных людей назначают, присылают откуда-то.

И как им объяснить, что раз в той реальности поставили Джусь, то и в этой с большой вероятностью тоже будет она.

— Почти уверен, что это Джусь.

— Ну а план-то у тебя какой? — серьезно поинтересовался Илья.

Я глянул на проходящую мимо секретаршу.

— Идем в столовую. Все расскажу там, чтобы без лишних ушей.

Глава 26

…да здравствует король!

Одноклассники — и члены клуба, и те, кто пока не с нами: Ниженко, Желткова, Карась, Барик и Плям — дисциплинированно, не задавая вопросов, вошли в столовую, взяли себе компот или чай. Пока кексы с изюмом не разобрали, я угостил ими девчонок — кексы тут были офигенно вкусными и быстро заканчивались — и подумал, что пока могу себе позволить потратить пару сотен, но неизвестно, как все будет потом. Может, придется вообще уехать в Москву, потому что мастерскую с прицелом на магазин мы с Канальей открыли, но не исключено, что снабжать запчастями нас будет некому.

Но может, все и обойдется. Однако опыт взрослого учил надеяться на хорошее, но готовиться к плохому.

Расположились мы не за привычным нашим столиком, похожим на стойку вокруг колонны, а за самым дальним, обычным.

— Излагай, — выдохнул Карась, опершись о белую столешницу локтями и дохнув сигаретами.

— Фу, вонючка! — громогласно объявила Лихолетова, помахав ладонью перед лицом.

— Напрячься придется всем, — сказал я. — Так что, если кто сольется, отнесусь с пониманием.

— Ты скажи, что делать, а там уж мы решим, — с неким осуждением произнес Кабанов.

— Первое: сегодня каждый должен поговорить с родителями, убедить их написать жалобу в гороно с просьбой вернуть Геннадия Константиновича и свергнуть Джусиху, потому что она избивает учеников, угрожает, издевается и занижает оценки.

Минаев поскреб в затылке, вытянул губы трубочкой.

— Ну-у-у… А что и кому писать?

И тут до меня дошло, что у многих родители — простые работяги, которые если что и писали, то буквы в кроссворде и — заявление на отпуск по шаблону. Я и сам не очень представляю, на чье имя писать такие письма и что это: жалоба, заявление?

— Так… — Я затарабанил пальцами по столу, мысленно перебирая людей, которые могли бы помочь или хотя бы подсказали, кому адресовать жалобу и в какой кабинет ее заносить. — Ладно, подумаю и к концу урока набросаю образец. Вы его перепишете, родители заполнят. В идеале надо, чтобы они после обеда пошли в отдел народного образования с этими письмами и лично вручили кому надо. Или через секретаря.

— Мои не пойдут, — мотнул головой Рамиль. — И писать ничего не будут.

— Так мой отец в родительском комитете, — обрадовал меня Илья. — Можно ему сдать, он от имени всех и понесет, тем более знает кому их сдавать, и человека того знает. Наверное.

От радости Гаечка аж подпрыгнула, вскинув кулак, готовая взлететь, как Супермен.

— Е-е-е!

Лихолетова и Подберезная обнялись. Желткова захотела обняться с Аней Ниженко, но та от нее шарахнулась. Гаечка попятилась на всякий случай, почесала голову — наверное, они боятся подхватить вшей. А может, Желткова в девичьем обществе что-то типа опущенного, к которому прикасаться — зашквар. Уж сколько ее обсмеивали и отталкивали раньше, и все равно Любка не привыкла к такому обращению: ссутулилась, поникла, как щенок, который пришел ласкаться, а его пнули непонятно за что.

Уже и учиться она пытается, и я внушил, чтобы за собой следила, но, видимо, из-за недалекости Любка не знает как: в семье это не принято. И жалко ее чисто по-человечески, и сделать ничего нельзя. Или можно? Но тогда, ощутив заботу и поддержку, этот недолюбленый ребенок еще, упаси господи, влюбится в меня, как она в прошлом году пыталась, повиснет мертвым грузом, а когда я не отвечу взаимностью, может и с моста сигануть.

— Но есть кое-что, — проговорил Илья виновато. — На заявление могут не отреагировать. Ну, если Джусиха подмазала кому надо. Отпишутся, что примут меры, и спустят на тормозах. Скорее всего, так и будет.

— И что, нет на нее управы? — сверкнула глазами Гаечка. — Не может такого быть! Она ж не президент и не шишка видная.

Инна сказала:

— Время такое: кто на лапу дал, тот и прав.

Карась стукнул кулаком по столу — аж стаканы подпрыгнули.

— Да пошла она! Да пошли они все!

— Инна права. И Саша права, — резюмировал я. — Время сложное, взятки, коррупция, разборки и прочая дикая свобода. Но если не захотят слушать нормальную речь, будут слушать крик.

Вспомнилось, как мы поднимали шумиху, чтобы отца не уволили по статье, когда он, рискуя погонами, спас меня и девочек. Сработало тогда, сейчас тем более сработает.

— Что ты предлагаешь? — спросил Кабанов, подперев щеку рукой.

— Срывать уроки! — радостно оскалился до того молчавший Барик.

Плям закивал:

— Ага, тупо вставать и орать. Или петь. И пусть гоняется за нами по классу!

Карась и Желткова засмеялись, Памфилов тоже. Я покачал головой.

— Не вздумайте! Надо действовать в рамках закона, тогда он, закон то есть, будет на нашей стороне. Жертвы — мы, угнетатель и злодей — Джусиха. Никаких диверсий, слышите меня?

— Но почему? — разочарованно уронил Барик.

— Потому что, если не подействуют жалобы и Джусиха останется, мы пойдем туда, под гороно, всем классом, устроим им там революцию и пригласим журналистов, типа спасите нас от тирана, бедненьких. Да, Илья?

Друг закивал.

— Революцию? — расплылся в улыбке Плям. — Прям настоящую, как в телеке? С флагами и этими… надписями и карикатурами?

— Долой учителя-угнетателя! — вставая, родил лозунг Памфилов, приложил руку к груди и отчеканил: — Учителю-садисту не место в школе! Непедагогичное поведение учителя породило волну протестов, в результате школа была сожжена протестующими.

— Да! — потрясая руками над головой, воскликнул Барик.

Вспомнилось, что еще в прошлом году я мечтал, чтобы школа сгорела, и я был бы избавлен от неудовольствия туда ходить. Мне так не нравилось учиться, что я выходил в майке на мороз, желая заболеть, но только закалился, и к шестнадцати годам вообще перестал болеть. А теперь вот оно как — того самого всеми ненавидимого дрэка, поборника кровавого режима, спасать собираемся, потому что он хотя бы не гнилой.

— Свободу безвинно осужденным! — сыпал лозунгами Памфилов. — Долой тираниху… Или тираншу? В общем, долой Джусь-тирана!

— Школьникам — булочки! — крикнул Карась, поймал взгляд поварихи и притих.

— Так че тянуть-то, давайте, как предки заявления принесут туда, — предложил Барик, воодушевившийся идеей, — так мы и придем, и устроим им революцию!

— Да, послезавтра! — поддержал его Плям. — Если послезавтра ее не снимут, то прям с русского — и туда. А транспаранты подготовим. — Его взгляд стал жалобным. — Слышь, брат, слышал, вы тусуетесь в подвале, и у вас там офигеть круто, и телек, и приставка… А можно к вам?

— У нас закрытый клуб, — сказал я. — Есть свод правил: не бухать, не курить, хорошо учиться не бспредельничать. Если будешь соблюдать его — можно.

— Тю-ю-ю, — разочарованно протянул Барик, — я думал, вы там тусите, а вы… Не, мы так не хотим. Ну так и че, будем рисовать эти… как их?..

— Транспаранты, — подсказала Гаечка.

— Или пусть Борька твой нарисует, а мы подпишем, — воодушевился Плям. — Он, епта, у тебя художник!

— В телевизоре революция, и у нас будет своя революция! — улыбнулась Лихолетова. — Круто!

Именно поэтому молодежь проще всего подбить на какой-либо протест: мы за любой кипеш, кроме голодовки. К уже выстроившемуся плану на день добавился пункт: «К пятнице подготовить транспаранты».

Барик наклонился ко мне и забормотал:

— У меня в одиннадцатом классе кореш, я его подговорю, чтобы движуху создал. И в десятом есть. Нам ведь чем больше народа, тем лучше. Да и у тебя сеструха авторитетная.

Мне подумалось, что Наташка поддержит «революцию» из любви к искусству.

— А в десятом у меня подруги! — воскликнула Лихолетова.

— Только петухов не надо, — прогудел Димон Чабанов.

Гаечка вспомнила:

— Юрка и Алиса в восьмом. Да вся школа за нами пойдет, только надо их убедить.

— А для этого переговорить с лидерами классов, — вздохнул я, и вдруг опыт взрослого отступил, остался прежний я, придавленный ответственностью и осознавший, что, если ничего не выгорит, меня просто выпнут из школы с волчьим билетом, так неуютно стало, что аж руки похолодели.

«Зато решится вопрос с торговлей, — проговорил здравый смысл. — Поздно отступать. Доведи дело до конца». То, что я замыслил — это же почти преступление. Или саботаж учебного процесса — наименьшее зло в свете грядущих событий? Ведь Джусиха — это не только наша беда и язва на теле нашего коллектива, но и вымогательство и коррупция в школе, травля хороших учителей (Илона Анатольевна из-за нее уволилась, потом — Вера Ивановна и немка) и выписывание премий тем, кто лижет ей зад. Дрэк так не делает, он самодурит, да, но все-таки ругается чаще по делу и поощряет тех, кто хорошо работает.

Стал бы я так напрягаться, если бы опасность не грозила мне и моим друзьям?

Буду надеяться, что так нужно, и мое деяние бросит камешек на чашу весов реальности, качнув их в нужную сторону.

— Серега, Рая, мне нужны эти лидеры классов.

— Еще есть пацаны девятого «В», — напомнил о себе Памфилов, — Да, мало, но их я беру на себя. Короче, человек пятьдесят должны собрать, а это ого!

— И журналистов надо, — сказал Илья. — Но это — к отцу. Не знаю, поддержит ли. Одно дело — заявление написать. Другое — такой явный срыв уроков.

— А ты покажи ему «пару» в дневнике, — посоветовала Гаечка. — Если он вхож в то городское ОНО. Может, убедит, чтобы Джусь подвинули, а? И нам не устраивать, — она передернула плечами, — клоунаду.

— Так мы не давали дневники, — ответил Илья.

— Значит, просто расскажи, как она тебя завалила. И про угрозы.

Я щелкнул пальцами.

Угрозы! Нам нужны улики. Было бы здорово записать на диктофон то, как Джусиха с нами разговаривает. Будут уже не беспочвенные обвинения. Но где его взять в наше время? Это в будущем записал все на телефон — и дело в шляпе. А так диктофон есть только на магнитофоне Ильи, а он огромный, не спрячешь его даже под партой. Разве что если набок положить.

И опять-таки, из-под парты он запишет неразборчиво, и, если Джусиха разгадает нашу задумку, то начнет осторожничать — потом уже ее не спровоцировать на агрессию. Я собрался озвучить свою задумку, но что-то меня остановило. С нами Барик, а он — гнилушка, такой в любой момент кинет. Может ради выгоды настучать Джусихе и сорвать нашу задумку.

Хотя сейчас он вроде горит идеей побунтовать и почти легально прогулять уроки.

— Короче так, — объявил я. – После шестого урока собираемся… например, во дворе на лавках. Нет — на трубах, мне нужно переговорить с авторитетами старших классов.

Не было уверенности, что они нас не сдадут, потому надо изъясняться расплывчато. Я добавил:

— И еще. Никому. Ничего. Не рассказываем до самой пятницы. Даже гипотетическим союзникам. Какая Джусь коза — можно и даже нужно. О протесте — молчок. Уяснили?

Все сосредоточенно закивали.

— Узнаю, кто слил — прибью нафиг, а я могу, вы видели.

Я встретился взглядом с Бариком. Тот возмутился:

— А я че, я с вами! Только это… давай завтра с утра или на перемене — не успеем же их это… сагитировать, во! Ну, на большой перемене. Типа потрещать с другими.

Лихолетова кивнула.

— Да. Так лучше.

Я подумал и согласился.

— Ладно. Завтра на большой перемене приглашайте их на лавки. Нет, лучше — после шестого урока. Кто организует больше всего людей на протест, получит четыре часа игры на приставке.

— «Денди⁈» — обрадовался Плям и чуть ли слюну не пустил.

— «Сега», — ответил за меня Кабанов. — Но все равно круто, у вас и такой нет.

Верь в лучшее, готовься к худшему. Я очень и очень надеялся, что все решится мирно, заявления сыграют свою роль, и нам не придется блокировать городской отдел народного образования. Потому что, если и это не сработает, меня попросту публично казнят: посмотрите, как поступил этот нехороший мальчик, он больше не учится в нашей школе, по нему плачет детская колония. Надо уважать старших, что бы они вам ни сделали.

Следующим уроком был русский, вела его Джусиха, и мы забурились на базу, потому что Илюхин дом был в пяти минутах ходьбы от школы. Тех, кто в Клубе не состоит, брать с собой не стали.

Пока все располагались, мы с Ильей поднялись к нему, и я набрал Лялину. Школьные проблемы сразу отступили, и на первый план вышли семейные дела моего горячо любимого папаши. Анна сразу же ответила, официально представившись.

— Здравствуйте. Это Павел. Что насчет…

— Павел Сергеевич, все по плану, — проговорила она на два тона тише, давая понять, что не одна в кабинете и что все в порядке. — Не волнуйтесь, все ровно так, как я и говорила.

— Хм… когда мы сможем обсудить подробности нашего деликатного вопроса? Я освобождаюсь после двух.

— В четырнадцать тридцать меня устроило бы, — без раздумий сказала она.

— И меня.

Я повесил трубку и задумался. Вроде бы все у нее получилось, узнаю подробности чуть позже. Надеюсь, условия покажутся Лике приемлемыми. Хлебнув свободы, она правильно взвесила свои шансы, и вернется домой. К тому же ей проще, чем было нам, у нее собственная отдельная комната, и она может вообще не пересекаться со злобным отчимом.

Второй звонок, теперь бабушке, меня тоже порадовал: она поговорила с дедом, и тот уверил ее, что выполнит свои обязательства, но торговать будет через день — революционеры ж без него пропадут, он там командир добровольческого отряда самообороны. Я поделился своими проблемами, живописал злодеяния Джусихи и поведал, что у нас будет своя революция. А еще попросил забрать виноград, которым расплатились с мамой, и передать его в Москву — мне предстояло за ним ехать после уроков. Бабушка сказала, что может вырваться только завтра вечером, понадеялась, что нам точно удастся воцарить справедливость, и пожелала удачи.

Если ее хоть немного вовлечь в наше движение, горечь от поражения оппозиции будет не такой мучительной. Что касается Канальи, бабушка не знала, как у него идут дела, и в ближайшее время выяснить это не представлялось возможным. Спасибо, дед не отказывается передавать мне кофе.

* * *

Прямо на место встречи с Анной Лялиной мы с Ликой ехать не стали, надо было убедиться, что нас не поджидает папаша, и я притормозил в парке, высаживая пассажирку.

— Если он переступит порог моей комнаты, я уйду, — в очередной раз сказала Лика, слезая с мопеда.

Девушка похудела и почернела за последние дни, а длительное ожидание вестей от меня ее добило. Она очень старалась держаться уверенно, но получалось так себе.

— Уйти ты всегда успеешь, а что, если он и правда оставит тебя в покое? Твоя мать ручалась, что так и будет.

— А вдруг это вранье? — сомневалась она, поглядывая на дома, скрывавшие здание УВД. — Вдруг они золото заберут, и начнется… Вдруг я им только из-за него нужна?

Лика повела плечами.

Пришлось в очередной раз убеждать, что матери на нее не плевать и все будет хорошо. Всяко лучше, чем бомжевать. А если я ошибаюсь, она может вернуться в любой момент, и я ее поддержу.

Оставив Лику, я отправился к Лялиной. Как и обещала, она ждала меня возле УВД одна. Воспрянула, чуть ли не рванула навстречу.

— И все-таки ты знал, где она, — сказала Анна с упреком.

— Я не мог поступить иначе. Обещал не выдавать. Встретил случайно, она от меня как рванет!

Мы направились в парк, где нас ждала Лика, причем Анна бежала впереди, я еле успевал за ней. Вон как волнуется, зря Лика переживает. Увидев дочь, она оцепенела, ринулась навстречу. Лика сделала шаг вперед и осталась стоять.

Близко я подходить не стал, чтобы не смущать их. Смотрел издали, как Анна сгребла Лику в объятья, прижала к себе, покачивая из стороны в сторону, как маленькую. Лика разревелась, уткнувшись лбом в висок Анны, та отстранилась и принялась целовать ее лоб, щеки, глаза.

Я отвернулся. После этого всего не было сомнений в том, что Лике ничего не угрожает, Анна не даст ее в обиду. А еще очень радовало, что папаня не психанул и не ушел из новой семьи к нам.

Было почти шесть вечера, и я валился с ног от усталости — психологической, не физической. Перед встречей с Ликой я сделал марш-бросок на виноградники, навьючил Карпа ведрами с виноградом и транспортировал груз домой под возмущенное бормотание мамы, как она устала. А я подсчитывал доходы: с кофе будут привычные двести пятьдесят баксов, сотку за две недели заработает дед.

И встает вопрос, кто будет нас с бабушкой возить в областной центр и по городам, когда наш с Канальей бизнес пойдет и от клиентов не будет отбоя? Попросить Илью, чтобы подстраховал, и кататься с ним на электричках? На мопеде не очень поездишь, когда начнется непогода.

Похоже, так и придется сделать. Эти выходные Каналья с нами, дальше посмотрим.

Теперь надо Рама погонять — обещал ведь, у него первый бой в понедельник, правда, еще неизвестно, где и во сколько. Ну а потом — учить уроки и делать революцию.

* * *

Вечером по телевизору будто бы передавали вчерашние новости и мусолили то же самое: Ельцин распустил Верховный совет, Совет, в свою очередь, распустил Ельцина, и Белый дом то ли блокировала милиция, то ли не блокировала. Противники заняли боевые позиции и затаились, значит, пока можно выдохнуть.

И на фоне событий, касающихся моей семьи, сущей мелочью казалось то, что абхазские вооруженные формирования обстреляли из установки «Град» аэропорт в Сухуми и повредили гражданский самолет, никто из пассажиров не пострадал, погиб один член экипажа. Как говорится, прыщик на собственном носу волнует нас куда больше десяти землетрясений в Африке.

— Ну и что будет дальше? — спросила Наташка, когда новости закончились.

На вопрос я решил не отвечать, задал встречный:

— Как тебе Джусиха на директорской должности?

— Она — директор? — Глаза Наташки полезли на лоб.

— Похоже на то, и мы с этим не согласны, а ты?

— А кто меня спросит?

Я кивнул на телик, где махали флагами демонстранты.

— Они тоже не согласны, но их много, к ним прислушиваются. Короче, такое дело… Мне понадобится твоя помощь. Мы выступим против Джусихи! Всей школой. Устроим революцию с пикетом. Ты с нами?

Сестра с готовностью закивала.

Вернувшись после работы, Леонид Эдуардович придумал текст жалобы и — кому ее адресовать, набросал образец. Друзья скопировали его, чтобы передать родителям и занести тем, кто нас поддерживает, но не состоит в клубе. Завтра утром, уже заполненные родителями и подписанные жалобы одноклассники должны принести под нашу шелковицу, Илья соберет их и передаст отцу, а тот в обед отнесет в гороно.

Война перейдет в горячую фазу.

Глава 27

Горячая фаза

Утром, встретившись под шелковицей раньше на двадцать минут, одноклассники, все, кроме Рамиля, достали заполненные родителями заявления и передали Илье, тот рванул домой, чтобы вручить отцу, а Леонид Эдуардович обещал в обед заскочить в гороно и положить их на стол кому следует.

Вполне возможно, Джусиху снимут и так, но Барик был прав: надо закрепить эффект, заставить начальство к нам прислушаться. А значит, нужен действительно массовый протест, и для этого мне следовало заручиться поддержкой других старшеклассников.

Встреча с лидерами возможных союзников должна была состояться после шестого урока, на трубах. Пожалуй, первая мирная встреча в этом месте, окропленной кровью делящих территорию юных самцов.

Услышав, что я задумал, Наташка воспылала страстью. Это ж надо! Своя собственная революция! Свержение кровавого тирана! Как пройти мимо? Да никак. Потому она пообещала помочь собрать массовку.

Наша революция не может повлиять на глобальные события, но справедливость воцарится хотя бы в нашей школе.

Если сегодня ничего не изменится, то завтра вместо уроков мы устроим пикет у отдела народного образования. Каретников-старший пообещал, что постарается обеспечить событие журналистами.

Первый урок, русский, мы прогуляли, дальше все было штатно.

Потому, едва прозвенел звонок с шестого урока, мы с Ильей отправились на переговоры. Остальные, включая корешей Чумы, а так же Карась, Заславский и Желткова, остались у торца школы и наблюдали издали. К столпотворению подошли Фадеева и Заячковская, последняя указала на нас пальцем — наверное, спросила, с кем у меня я буду драться, ведь трубы — для этого. Я строго-настрого запретил говорить о том, что задумал, потому информацию от нее утаили, и она осталась, надеясь на остросюжетное зрелище.

Первыми явилась делегация от 9 «В», класс представляли две отличницы Аня и Таня, парней — косящий под панка Егор по кличке Мановар. К металлу он отношения не имел, а прозвали его так за футболку. Вообще парней в 9 «В» было шесть с половиной. Половина — «омега» класса, лгун и подлиза Виталий Звягин, рыжий и дерганый.

Сразу после них пожаловал десятый класс, то есть его женское ее ядро: подорванная девчонка по прозвищу Ласка и ее толстая молчаливая подруга Ольга, похожая на бучиху, представительницу сексменьшинств, выступающую в роли мужчины, с парнями у них была напряженка, потому что Дорик с Афоней перестали таковыми считаться. Я подозревал, что отчасти стараниями двух этих фурий, ну и, конечно, нашими.

— Что там ваши петухи? — спросил я.

— Работаем! — вскинула ладонь Ольга. — Устала раздавать им пинки. Но че-то они задержались. Так а у вас-то че? — Она надула пузырь жвачки, он лопнул, залепив носогубку, покрытую обильным светлым пушком. — Че за кипеш?

Главной в дуэте считалась Ласка, но теперь я видел, что это не так. А вообще забавное чувство в преддверии важного события: страха нет, есть щекотное волнение и предвкушение чего-то… великого, что ли. Как будто я какой-нибудь дон Карлоне перед совещанием глав правящих кланов. Получится ли их убедить, что дрэк — наше спасение, а Джусиха — погибель? Не пристрелят ли меня? Время покажет.

Восьмые классы пожаловали одновременно, одиннадцать человек. И это были не самые отбитые, а вполне приличные ученики.

Еще бы Ян с Борисом пришли и толпу привели, но я запретил им участвовать под страхом исключения из клуба, разрешил присоединиться к митингу только после уроков. Все потому, что семиклашки еще мелкие, сами они до такого не додумались бы, и это выглядело бы подстрекательством.

Если бунт заканчивается крахом, то быстренько вычисляют его лидеров — и на Соловки их. Я отлично это осознавал и готов был взять вину на себя. Память взрослого говорила, что ничего страшного не случится, сейчас такое время, что дерзкий поступок не подмочит мою репутацию, а скорее, наоборот, меня зауважают как сильного и право имеющего.

Но для меня-нынешнего такой поступок был попранием всех основ и нарушением правил, это грозило статьей «Хулиганство» и постановкой на учет в детскую комнату милиции. Вот такой вот я загадочный герой.

— Ну валяй! — Ольга снова надула пузырь, презрительно глядя на восьмиклассников. — Че за сходка?

— Дело деликатное. Нужно по одному-два представителя от каждого класса — во избежание утечки информации.

Мановар присвистнул и сплюнул в траву, почесал костлявую коленку, торчащую из порезанных коричневых штанов.

— Хрена се загнул!

Мелкие посовещались, и остался Каюк с лопоухим пацаном гоповатого вида. Юрка все знал, мы вчера на базе все обсудили и так увлеклись придумыванием слоганов, что уроки делали допоздна и забыли о приставке.

— Хотите директором Джусь? — спросил я и не дал им ответить: — Дрэк хоть и утак тот еще, но он честный и понятный. Джусиха всех нормальных учителей разгонит, они с Илоночкой на ножах, и будет вымогать бабло за уроки.

— Джусь — это русичка? — спросил лопоухий. — Она у нас не ведет, я ниче сказать не могу.

Ласка скривилась и выдала:

— Ты это, не смеши народ. Мы-то знаем, что вы всем классом с ней зарубились, и теперь ты пытаешься от нее избавиться, но сил у вас маловато. Не, тупых нет, я в таком участвовать не буду.

— Ну, если тебе нравится, когда оскорбляют, тогда ок. Понимаю: два года потерпеть — и на волю.

Мановар снова сплюнул, достал сигарету из-за уха.

— Я не терпила. Джусиха достала просто. Думал ей в кабинете клеем замок залить или дымовуху в окно квартиры кинуть.

Каюк с приятелем захихикали.

— Мне пофиг на Джусиху, и в принципе пофиг, — продолжил я, жонглируя «крутыми» словечками. — Я неплохо стою и ваще в вечерку хочу, чтобы бизнесом заниматься. Но, понимаете, так нельзя. Нельзя позволять какой-то твари делать с собой, что ей взбредет в голову. Хочется это показать всем: с нами так не получится!

— Нам она ничего плохого не сделала, — сказала грудастая отличница Аня.

— Нормальная училка, только строгая, — поддержала ее Таня, круглолицая, смуглая, похожая на кудрявую узбечку.

— Хрен вы золото получите, — встал на мою сторону Мановар. — Она мне намекала, что трояк без магарыча не поставит. Ненавижу тварь. Братаны, я вас поддерживаю, че делать надо?

— Кто еще хочет гнать Джусиху? — спросил я.

Ольга-бучиха подняла руку, Ласка помотала головой.

— Офигела? — рыкнула на нее Ольга, девушка снова качнула головой и побрела прочь.

Ольга крикнула вдогонку:

— Только никому — ни слова.

Не оборачиваясь, Ласка показала «ок».

Наташка аж затанцевала на месте, выказывая желание действовать. Каюк и лопоухий были единогласны.

— Спасибо. Теперь те, кто против Джусихи, остается, остальные свободны.

Отличницы уходить не спешили, и пришлось повторить:

— Свободны!

Когда они отошли метров на тридцать, я жестом подозвал стоящих в сторонке наших и сказал всем, включая новых союзников:

— Все, что вы услышите, должно остаться между нами, чтобы застать Джусиху врасплох. Клянитесь. Если нарушите клятву, то, что происходит с Афоней и Дориком, покажется вам сказкой.

Все клятвенно пообещали держать язык за зубами. Я начал с сути конфликта, подвел к решению проблемы так, что Мановар сам предложил устроить пикет под окнами Гороно.

— Нас должны слышать! — воскликнула Наташка, полностью поглощенная идеей школьной революции. — С нами так нельзя!

— Меня она коровой обзывала, — припомнила былые обиды Ольга. — Ну а че, я бы пошла! Че мне, потусуемся.

— А я бы прям побежала! — сказала Наташка. — И пойду!

Мне аж неудобно стало, что я так бессовестно манипулирую детьми. Но ведь это для их же блага! Никто не будет вымогать взяток и обижать их…

А может, то же самое думают те, кто призывает народ выходить на площади и вооружает всех, умеющих обращаться с оружием?

Но ведь я не стремлюсь к власти, а стараюсь, чтобы наш мир — жил. Стараюсь сделать его лучше по мере сил, конечно.

Но вдруг и политики — тоже?..

Я мотнул головой. Не время для рефлексии.

Перед тем, как я сказал главное, сердце пропустило удар. Я старался придать голосу максимальную твердость, сделать так, чтобы слова звенели, как спущенная тетива. Удивительно, но голос получился сильным, низким, взрослым:

— Значит, решили. Будьте готовы действовать в любой день. Хоть завтра. Но, скорее всего, пойдем в среду — надо пригласить журналистов, подготовить лозунги и транспаранты. Кто сколько народа сможет привести? Наших будет около двадцати.

— Четверо точно, — сказала Ольга. — А че-нить писать надо, типа, как твои родители писали? Жалобы, заявления — что?

— Надо просто присутствовать, — объяснил воодушевившийся Илья.

— С меня минимум трое, — почесал в затылке Мановар.

— И с меня трое! — пообещала Натка. — Но это минимум.

— С нас — пятеро, плюс мы, — заверил меня Каюк, подумал немного и улыбнулся: — Неслабая такая толпа получается!

— Ну и с нас — транспаранты, — пообещал я и напомнил: — Будьте готовы с завтрашнего дня, примерно после третьего урока. То есть завтра на большой перемене ваши одноклассники должны быть проинформированы, чтобы я знал хотя бы примерное количество человек.

— А успеем? — засомневался Илья.

— До завтра — вряд ли. Потому ориентируемся на среду. Но готовимся с завтрашнего дня.

Мы пожали друг другу руки и разошлись. Когда я остался в окружении членов клуба, сказал:

— Если мы не сделаем этого завтра, то не сделаем никогда.

— Так быстро? Не успеем же! — запаниковала Гаечка.

— Должны успеть. Потому что об этом будут трепаться, и какая-то добрая душа донесет Джусихе. И она будет готова, понимаете?

Все закивали. Рамиль вздохнул:

— Вот бы записать все, как она нас ругает и выгоняет.

— Диктофон нужен, — кивнул Илья. — Но где его взять? Я у отца, конечно, спрошу, но…

Я увидел выходящую из школы Лику и рванул к ней, уронив:

— Я знаю, где его достать.

— Эй, ты куда? — крикнула в спину Наташка, а когда поняла, кто меня так заинтересовал, донеслось: — Предатель!

Лика заметила меня и остановилась, обхватив себя руками.

— Как дела? — спросил я сходу.

Она пожала плечами.

— Не знаю, отчима не видела, в мою комнату он больше не лезет, а я не захожу к ним… Мать с меня пылинки сдувает, а я-то думала…

Пришлось объяснять:

— Обида и злость не дают видеть очевидное.

Я пошел рядом с ней, чувствуя, как сестра взглядом прожигает во мне дыру.

— Спасибо, Паша. И… прости за ту выходку, ну, когда выгоняла вас с Борей, я думала…

— Проехали, — отмахнулся я и сказал серьезно. — Мне нужна твоя помощь.

Лика сбилась с шага и остановилась. Я объяснил:

— Мне на время нужен диктофон. У матери должен быть. Причем нужен завтра, нам Джусиха угрожает, и мы хотим ее припугнуть, записав угрозы.

Девушка свела брови у переносицы, потерла висок.

— Не знаю даже. Может, и есть, я спрошу. Скажу, что это мне угрожает учительница… совру что-нибудь.

— Только обязательно — завтра! Ты меня буквально спасешь.

Втягивать ее в свою революцию я не хотел — в последнее время у девчонки с избытком острых ощущений. Распрощавшись с Ликой, я рванул к своим, где меня ждала свирепая Наташка.

— Ты че это, а? — От гнева она задыхалась и не находила слов.

— Диктофон добывал, — развел руками я. — Почти добыл. В войне и на революции любые средства и союзники хороши, разве нет?

Наташка ничего не сказала, зашагала впереди группы. И обидеться надо бы, и приключение пропустить не хочется. Я догнал ее и прошептал:

— Папаня Ликушу избил, и они на ножах, вы теперь квиты. Так что хватит ее гонять.

— А это уж я решу, — вскинула Наташка голову. В ее голосе чувствовалось торжество, и я понял: она больше не злится.

Про то, что у нас должен появиться маленький родственник, я промолчал. Ведь, возможно, что после всего Анна сделает аборт.

Мы сбавили шаг, с нами поравнялись остальные. Илья шагнул ко мне и сказал:

— Я позвоню отцу, может, у него есть диктофон на работе. Должен быть. Они ж разных крутых лекторов записывают.

Как же не хватает смартфонов из будущего, когда можно не только записать, но и снять видео, они маленькие и легкие, и не составило бы труда закрепить его под партой! В то время как современные диктофоны — настоящие кирпичи, будет сложно расположить его незаметно, да и качество записи оставит желать лучшего: Джусиха-то будет далеко, а чтобы получить нормальную запись, нужно говорить прямо в микрофон.

Мы разделились и отправились по домам обедать, только Каюк, активно участвующий в протестном движении, остался на детской площадке, ожидая, когда Илья вынесет ключ от базы — ехать ему было аж в Васильевку, и он возвращался туда ночевать и когда бабушке требовалась помощь по хозяйству.

Я опасался, что из-за Лялиной Натка сочтет меня предателем, но нет, она и правда больше не злилась на нее, и по пути мы обсуждали завтрашний пикет.

Борис вернулся раньше и уже ждал меня, выбежал из детской.

— Готовься, — сказал я, направляясь на кухню, где мама приготовила великолепный обед: уха из карпа, которого я притащил вчера, плюс пюре и кусочек жареной рыбы — просто царский пир по нынешним временам!

Наташка пошла переодеваться.

— К чему? — спросил Борис, следуя за мной.

— Революцию делать будем! Джусиху свергать, — ответила Натка из спальни.

— Ого, — только и изрек Борис, ожидая подробности.

Уха была уже разогрета, я налил себе и сестре первое, пюре решив оставить на ужин.

— Где мама? — поинтересовалась Натка, усаживаясь напротив меня.

— После работы ушла на день рождения подруги, — пояснил брат. — Паш, так как готовиться?

Бери краски, фломастеры, ватман, альбомы, будем делать транспаранты с лозунгами. До завтра надо успеть.

— До завтра? — Борис аж поперхнулся и закашлялся.

— План такой. Третьим уроком у нас литература. На большой перемене собираемся с другими старшеклассниками и все обсуждаем. Потом, если будет диктофон, мы идем на лит-ру, провоцируем Джусиху, чтобы она начала нас оскорблять, записываем это и предъявляем журналистам.

— И они будут? — обрадовался Борис.

— Надеюсь, — вздохнул я. — Если диктофона не будет, сваливаем с урока к Гороно всем классом и устраиваем пикет, после уроков к нам присоединяются остальные старшеклассники, всего нас должно быть человек тридцать. Надеюсь, то, что мне наобещали — не пустой треп, и стремительность событий никого не отпугнет.

— А мне можно? — взмолился Борис, сложив на груди руки лодочкой.

— Хоть весь класс приводи, но — после уроков.

— Кого смогу — приведу! — расплылся в улыбке он и рванул собирать необходимое для производства транспарантов.

— Надеюсь, нас не загребут менты, — проговорила Наташка, доедая уху. — Могут ведь!

— Если журналисты будут и мы предоставим запись, как нам Джусиха угрожает, то, считай, мы победители. Если придут другие школьники — тоже… Если Джусихе не донесет какой стукач и она не подготовится уже завтра…

Ох, сколько «если»!

Теперь переодеваться пошел я, а Наташка помыла мою тарелку, и мы принялись рассовывать художественные принадлежности по пакетам. Пять минут — и готово! Мопед, грустивший в прихожей, я не взял, и мы рванули на базу втроем.

Прибыли без пятнадцати три. Народ только начал собираться. Рам, как обычно, придет позже. Не было Лихолетовой и Подберезной, и Памфилов с Кабановым крутились у входа, ждали Инну. Меня встретил Илья и проговорил, кивая на выход:

— Отец хочет серьезно поговорить.

Ой, не понравился мне его тон! Меня точно обухом ударили. Неужели в этот раз Леонид Эдуардович, который всегда понимал нас и поддерживал, категорически против?

— О чем? — спросил я как можно более беззаботно. — Он разве не на работе?

— После работы. Он в полседьмого придет. О чем будет разговор, не сказал.

Я скрипнул зубами. Даже если он против и запрет Илью дома, что, конечно, вряд ли, меня это не остановит. Ничто меня не остановит, ведь столько людей мне поверили.

Я распорядился:

— Так, давайте быстренько, где-то за час, сделаем алгебру и химию, и придумаем, что будем говорить и писать. И как действовать. На все про все у нас час.

Ровно в три прибежали Инна и Рая. Памфилов и Илья подались им навстречу, посветлев лицами и расправив плечи. «Посмотри на меня! Я самый-разсамый альфач!» «Нет, я!» Илья бросил взгляд на объект вожделения и уткнулся в учебник, протяжно вздохнув.

Мы с ним разлеглись на матах. Каково же было его удивление, когда девчонки вместо того, чтобы занять удобное место за столом, побежали к нам. Теперь Илья воссиял, правда, он свои чувства не демонстрировал. Инна плюхнулась между мною и им и прошептала, повернувшись ко мне передом, а к Илюхе задом:

— Паш, смотри, что у меня! — Она расстегнула сумку и достала однокассетный маленький магнитофон. — Тут и диктофон есть! И запись нормальная, я проверяла. Смотри!

Она включила кассету, и из динамиков донесся ее чуть искаженный голос:

— Прием, прием! Штирлиц, как слышно?

Детский басок ответил:

— Слышно нормально. Порядок. Но я не Штирлиц, я — Гагарин. — Донесся взрыв хохота.

— Это братишка, — объяснила Инна, выключая магнитофон. — Ему десять лет.

О, как она на меня смотрела! Как дышала! Казалось, вот-вот облизнет приоткрытые губы… Обильное гормонами тело заволновалось, и я, чтобы отвлечься, взял магнитофон.

Только собрался спросить, как же мы его замаскируем, как Илья брякнул, видимо, чтобы переключить внимание Инны на себя:

— Давайте сперва уроки сделаем… Инна… ты понимаешь химию? — Имя подействовало, как заклинание, после него голос Ильи сел и стал хриплым.

Девушка поджала губы и процедила, все так же на него не глядя:

— Ну ладно.

Надувшись, она оставила мне магнитофон, а сама уселась на пустующий стул за столом.

Бедный мой друг! Ничего худшего ляпнуть не мог! Нужно будет ему рассказать, чего хотят женщины. Вспомнилась Света — идеальная жена для него. Но любить ему хочется уже сейчас, а девочка эта только-только научилась уверенно стоять на ногах, ей четыре годика, и живет она в далеком Нижнем Новгороде, разница в возрасте у них десять лет.

Бывшая жена и мать моего ребенка сейчас учится во втором классе в Ясенево, в Москве. Ни за что с ней не свяжу свою жизнь. Значит, и Димка никогда не родится. Но может, будут другие дети, те, кого нет в той реальности, и появятся они много раньше.

Глава 28

И слово это — «если»

Уроки мы делали под «Депеш Мод» — и правда такая музыка не отвлекала, а скорее даже стимулировала мыслительный процесс. Инна то и дело подходила ко мне, смотрела влажными глазами и томно вздыхала, интересуясь, что и как, я говорил, что не знаю, и отправлял ее к Илье как к самому умному. С ним она вела себя по-другому, ее лицо становилось отрешенным, в глазах появлялся злой блеск, но Илюха этого не замечал, подтягивался, преображался и самозабвенно объяснял.

Памфилов бесился, Кабанов, похоже, забил. А вот Гаечка — нет. Она улеглась рядом со мной, искоса поглядывая на Инну. С другой стороны примостилась Алиса. Обложили, блин! И как тут об учебе думать?

Разум мой говорил, что влюбленные девочки-подростки все испортят и могут даже развалить команду, уж сколько я-взрослый такого перевидал! Но инстинкты и тщеславие млели и радовались: смотри, Пашка, все самочки — твои, ты настоящий альфач! Вдвойне сложно было бороться с искушением, потому что меня-настоящего никто никогда не любил, а теперь я купался в лучах обожания.

Давай, выбери любую! Лучше Инну, ну, тебе же хочется! Парни от зависти лопнут, это как «Мерседес» купить! И она ведь не откажет, если надавишь, а они пусть в девственниках ходят.

Хорошо, что я на спине лежал, и никто не увидел, что мысли мои не об учебе и даже не о революции.

Так, стоп! Дышать ровно! Человек ты или скотина? Девочки всегда привязываются, тем более в таком возрасте. Оно тебе надо? Мозговыноса будет больше, чем удовольствия.

Домучив химию, я занялся магнитофоном Инны. Девушка хотела было переметнуться ко мне, но встретилась взглядом с Гаечкой и не стала рисковать.

Дальше мы проводили испытания. На ту самую кассету с шансоном, забытую ворами в магнитофоне Ильи, записывали речь, стоя на разной дистанции, в движении, поместив магнитофон в сумку. Если говоривший стоял дальше, чем в трех метрах, понять можно было через слово. Когда магнитофон находился в сумке, был слышен лишь шорох и отдельные слова.

— А если вот так? — Инна забрала магнитофон, сунула в свою сумку, установив ее на парте и приоткрыв. — Говорите.

— Прием. Земля. Гагарин, — сказал я с трех метров, повторил с двух, потом — с одного метра.

Мы перемотали кассету, послушали. С двух было разборчиво.

— Не будет смотреться странно сумка на парте? — спросила Инна, краснея и понимая, что быть Штирлицем придется ей. — Может, Желткову уговорить, чтобы она это сделала? Любка-то сидит в среднем ряду. Больше шансов, что Джусь попадет, э-э-э…

— В радиус поражения! — радостно добавил Ян, убирая челку за ухо.

В новой школе его никто не дразнил из-за ожогов, но он все равно стеснялся своего дефекта и только в клубе мог раскрепоститься.

Борис в эксперименте не участвовал, он разложил ватман на матах и чесал за ухом, прикидывая, что где рисовать и писать. Рядом лежал рулон обоев, на них можно что-то изобразить с другой стороны, где нет рисунка.

— Народ! — крикнул я. — Давайте уже начинать, что ли? Работы много. А то до ночи возиться будем.

— Еще ж тренировка, — вспомнила Лихолетова.

— Да! Скажите хоть, что писать, — настаивал Борис.

Памфилов сострил:

— Долой Джусь К. М.! Да здравствует демократия! Свободу безвинно осужденному директору Маркушину Г. К.!

— Я серьезно! — возмутился Борис. — Ватман-то один!

— Джусь бьет детей… — Кабанов почесал в затылке. — Прекратите насилие?

— Не-е-е, — помотал головой Илья.

Поначалу и я думал о таких лозунгах, но представил себя сотрудником отдела образования или случайным прохожим, увидевшем их, и сказал:

— Нужно по-другому, чтобы сразу стало понятно, кто мы и что хотим. То есть должно быть написано: номер школы, класс — самыми крупными буквами. Такие плакаты надо приклеить к фанере или картону, а тот — прикрепить к палке. Пойдут бамбуковые удочки, за неимением — древки лопат, рейки. Их нужно найти уже сейчас, чтобы потом не носиться в зад ужаленными. Наташа, сгоняй на дачу там все это есть. Фанера и рейки так точно. Ден, Саня, помогите ей.

Наташка хотела было возмутиться, но подумала немного и не стала

Я взял паузу, чтобы высказались, кто этого хотел.

— Да, толково, — поддержал меня Илья и развил мысль: — Значит, нужна надпись: Школа №17, а под ней — классы. — Он принялся загибать пальцы: 11 класс, 10 класс, 9 «Б», 9 «В», 8-е классы.

— И седьмые! — добавил Борис, записывая текст на листке.

— И седьмые, — кивнул я. — Так, себя мы обозначили. — Нужно шесть табличек, каждому классу по одной. Дальше надо показать, чего мы хотим и против чего протестуем.

— Остановите избиение школьников, — скреативила Гаечка. — И вообще здорово было бы нарисовать ребенка и как его бьют.

— Лицо и ладонь тушью, крупным планом, — подхватил ее мысль Борис. — Лицо черно-белое, ладонь красная.

— Годится, — одобрил задумку я. — Только лучше попроще: «Хватит нас бить!» Борис, начинай это рисовать на ватмане. Еще предлагаю написать «Мы хотим учиться!» Лозунг вызовет вопросы, и это хорошо.

— Маркушин Г. К. — лучший директор? — предложила Инна.

— Да. Это тоже, — согласился я. — Еще какие задумки?

— «Джусь» крупными буквами, перечеркнутое крест-накрест, — поделился соображениями Минаев.

— Отлично! — поддержала его Гаечка, и он расцвел, аж в плечах раздался.

— Фиксируешь, секретарь? — спросил я у Бориса, он кивнул. — Пока достаточно. Это бы успеть написать.

Наташка с парнями убежала, я и Илья нарезали обои, Боря принялся писать карандашом лозунги, чтобы остальные раскрашивали ровные красивые буквы. Сделав наброски, Борис занялся основным плакатом, где рука неведомого бьет мальчика по щеке. Пока это были лишь едва различимые линии, нанесенные карандашом. Борис так увлекся, что аж вспотел.

В шесть пришел Рамиль и принес новость:

— У меня, прикиньте, первый бой в понедельник!

— Круто! — порадовалась за него Рая. — Школу закосишь?

Рам погрустнел.

— Фиг там! В пять в ДЮСШ, типа приходите за меня болеть.

— Придем, — пообещала Рая.

— Обязательно, — сказал я.

Во-первых, парню и правда нужна была поддержка, ведь недаром футбольные матчи, проходящие на своем поле при поддержке болельщиков, считаются более простыми. Группа поддержки заряжает позитивом и мотивирует.

Заговорщицки прищурившись, Рам прошептал:

— Я подговорил сестер прийти к нам в пятницу после уроков. Чем больше народу, тем лучше, так?

— Правильно, спасибо. Теперь — тренировка, — объявил я. — Освобождается Борис, а еще…

— Мы! — как в школе, подняла руку Лихолетова.

— Инна и Рая, — подвел итог я.

Творцы переместились за стол. Только мы начали разминку, как вернулась делегация под предводительством Наташки. Парни несли уже готовые фанерные таблички, приколоченные к палкам. Раз, два, три… шесть штук.

— Я завтра картон припру, — похрипел стоящий в планке Рам. — У отца в гараже его много. Мы ж после школы — сюда?

— Наш класс — после второго урока, — сориентировал его я…

Ветер сомнений принес мне в голову еще одно «если». Если завтра хлынет ливень, все наши художества расползутся и станут нечитабельными, да и другие дети вряд ли придут — мокнуть никому не хочется. Мысль я отогнал. Не стоит концентрироваться на неудаче, но невеселые мысли все лезли и лезли. А еще подумалось, что у нас на базе становится тесно. Сейчас заниматься еще нормально, но, когда на матах все, уже не разгуляешься.

Поставив Рама в пару с Ильей, с остальными я занимался в партере — учил народ закрывать «треугольник». Получалось не очень. Впрочем, очень редко что-либо получается хорошо с первого раза.

Закончили, как всегда, в семь вечера. Снимая перчатки, Илья сказал:

— Пойдем. Отец уже дома. Он хотел с тобой переговорить.

Я собирался делать революцию, пусть локальную, но все же… И не то чтобы боялся — скорее сомневался. Одна мысль о предстоящем разговоре с Леонидом Эдуардовичем заставляла меня цепенеть, потому что Каретников-старший — самый авторитетный взрослый для меня и образец адекватности. Если он не одобрит мою задумку, а скорее всего, так и будет, то это намек, что я делаю что-то не то, и повод взглянуть на ситуацию с другой стороны.

По лестнице я поднимался, как на эшафот, готовился к интеллигентной выволочке, а она гораздо страшнее, чем побои отца, потому что тогда правда была за мной. А сейчас?

И сейчас за мной, я просто пасовал перед сильным противником.

Родители Ильи пили чай на кухне. Тетя Лора выглянула, увидела наши сосредоточенные лица и улыбнулась:

— Проходите, мальчики. Чаю попейте с печеньем. Вымотались небось?

Я поздоровался, мы с Ильей переглянулись, не зная, чего ожидать, и воспользовались ее приглашением, уселись за стол. Тетя Лора вышла, и остались мы втроем. Илья налил чаю себе и мне, поставил чашки на стол. Я решил сделать первый ход и спросил у Леонида Эдуардовича, не сводившего с меня глаз:

— Вы нас осуждаете?

Каретников шевельнул бровями — удивился.

— Отнюдь. С чего ты взял? Наоборот, я всей душой с вами, потому что таким учителям, как Людмила Кировна, не место в школе. Меня волнует другое. Ты понимаешь, что затеял не просто баловство? Это сложно организованное мероприятие, которое не каждому взрослому под силу. Ты уверен, что дети тебя поддержат?

— Нас, — сказал Илья. — Ведь это мы вместе…

Каретников-старший вскинул руку, веля ему молчать.

— Я отлично вижу, где тут «нас». — Он снова обратился ко мне: — Если тебя не поддержат, придется менять школу, и не помогут журналисты, которые завтра придут за скандалом.

— Во сколько? — не сдержал улыбку я. — И будет ли диктофон?

— Диктофона не будет, — отрезал Леонид Эдуардович. — Даже если тебя поддержат, и у тебя все получится, тот же директор, которого ты выгораживаешь, будет обязан вычислить организатора и доложить куда следует.

— Он и так знает.

— Более того, трясти в первую очередь станут его. И, даже если он укажет на тебя, повесят все на него. Потому что, если все, что рассказал Илья, у вас получится… Я не знаю, как тебе это удалось и, уж прости, не очень верю, что пройдет, как надо. Я нисколько вас не осуждаю, но считаю своим долгом предупредить.

— Если вдруг… — Я чуть подался вперед. — Всю вину возьму на себя, Илье ничего не угрожает, и остальным — тоже.

— На тебя могут повесить организацию массовых беспорядков, это уже статья! Понимаешь, что это такое? Даже у отца может не получиться тебя вытащить, если захотят устроить показательную казнь.

— Слишком много людей верят мне, — сказал я. — Мы не отступим. А я… Да, могут таскать туда-сюда, но не посадят. И это главное.

Леонид Эдуардович криво усмехнулся.

— Честно, не ожидал другого ответа. Главное, чтобы ты себя не обманывал. То, что может выглядеть красиво изнутри, снаружи выглядит не очень.

Меня будто током ударило. Вспомнилась самая первая просмотренная новостная программа, та, где показывали разевающего рот беззубого деда и сумасшедших теток с транспарантами. А ведь я теперь — внутри процесса! Не отключилось ли у меня критическое мышление?

Нет! Мы боремся за свои интересы, а не за чужие. Просто я видел будущее и знаю, Джусь — всеобщее зло, а не только бич нашего класса. Это настолько гнилая личность, что ее свержение может сыграть мне на руку и подвинуть время на таймере.

— Просто очень часто оказывается, — продолжил Леонид Эдуардович, — что поддержка только на словах. Когда доходит до дела, ты остаешься один. Будь готов, что и одноклассники не все придут. У кого-то зуб разболится, у кого-то начнется кишечное расстройство.

Вспомнилось, как блестели глаза у ребят, даже у тех, кто из других классов. Я ничего им не внушал, они сами приняли решение и сделали мою революцию своей.

И одновременно память взрослого подсунула воспоминание, как жильцы моего дома судились с управляющей компанией, нужна была инициативная группа больше для массовки — то в суд прийти, то с журналистами встретиться. Квартир в доме было четыреста с небольшим, а собрать удавалось максимум десять-пятнадцать человек, хотя все махали шашками, выли и жаловались. А как доходило до дела — то понос, то золотуха, а на самом деле каждый думал, что и без него справятся.

Меня начали грызть сомнения. Наверное, стоило применить суггестию, тогда половина учеников из других классов точно пришла бы. Или нет, ведь те, с кем я беседовал — лидеры мнений, самые авторитетные в своем кругу, а значит, сильные — могло и не подействовать. Ну и хотелось мне, чтобы — по-честному, а не вынуждать их, пусть и таким незаметным способом.

Леонид Эдуардович подытожил:

— Я всем сердцем с вами, парни. Но мое мнение: вы затеяли аферу, придете к гороно вшестером-всемером, простоите до вечера и разойдетесь. А на следующий день у вас начнутся проблемы.

— Поздно что-либо менять, — поставил точку Илья, вставая и сжимая кулаки.

— Я еще не закончил, — спокойно проговорил его отец. — Один совет. Человек, который вам нужен, ее зовут Ольга Романовна Ройзман, сидит на первом этаже, в седьмом кабинете. Попытайтесь сперва озвучить ей свою претензию: так, мол, и так, учитель издевается, родители писали жалобу, никаких подвижек нет. Мало того, вы узнали, что этого учителя ставят директором. Вы с этим не согласны, и будете стоять возле здания, пока что-либо не изменится. Чтобы не заподозрили стоящего за вашими спинами взрослого, зафиксируй письменно все вышесказанное и передайте ей. Но не умничай, оформи письмо так, чтобы выглядело, будто это наивные дети написали, а не выкатил претензию юридически подкованный взрослый.

— Спасибо, так и сделаем.

— Вот теперь я все сказал. Извини за диктофон, но это казенное имущество, я не могу им рисковать.

— Понимаю, — кивнул я, думая, что пора проводить в квартиру телефон. — Можно позвонить?

Спрашивая об этом, я чувствовал себя бедным родственником, который уже допек родню своими одинаковыми просьбами.

Дед трубку ожидаемо не взял, бабушка тоже, скоро она должна была заехать к нам за виноградом. Я попросил включить новости — в Москве не произошло ничего кардинально нового. И радоваться бы, но я понимал, что это затишье перед бурей.

Затем мы спустились на базу, где все были заняты — раскрашивали огромные буквы наших претензий. Наташка аккуратно приклеивала плакаты на фанеру.

Борис заканчивал свой шедевр. Десять минут и, гордый собой, он развернул перед нами лист. До чего же клево! Неведомый злодей отвесил пощечину мальчику лет восьми, голова того откинулась вверх и повернулась вполоборота, рот перекосило. Невольно становилось жаль мальчика. «Хватит нас бить!»

— Шикарно, Боря! — оценила Инна и снова посмотрела на меня.

Закончили мы после девяти. Оставили художества на базе и разошлись по домам уже затемно, Каюк потопал с нами, надеясь уехать вместе с бабушкой.

— Гля — бабушкина тачка! — заметил «Победу» Борис, первым свернувший в наш двор.

На заднем сиденье стояли ящики с мускатом. Значит, чаевничают, и Каналья с ними, распушает перед матерью хвост.

— Мне одному кажется, что дядь Леше нравится мама? — поинтересовался Борис.

— А он ей — нет, — отрезала Наташка.

— Сама что думаешь по поводу мамы и него? — спросил я сестру, которая в отношениях должна бы разбираться получше меня, ведь у нее есть женская интуиция.

— Он очень интересный мужчина, — протянула Натка мечтательно. — Если бухать не начнет — цены ему не будет. С руками, с головой, бизнесмен! — последнее она сказала с придыханием. — Но маме он до рыгачки не нравится, она мне говорила. Я ей — что она дура, она мне — фу и все тут, у него обрубок вместо ноги.

В прихожей красовался букет из белых хризантем. На кухне — Каналья в шелковой рубахе, в черных брюках, причесанный и вкусно пахнущий.

— Дети, — улыбнулась мама, — идите ужинать! Вас ждет сюрприз!

Сюрпризом оказался огромный торт с розовыми кремовыми розами. Боря шумно сглотнул, его живот заурчал. Мама поднялась и строгим тоном произнесла, глядя на Каналью:

— Извините, дети пришли голодные, их надо кормить. Вы можете переместиться в зал.

Бабушка тоже поднялась. Каналья же опечалился. Но подниматься не спешил, глядел на маму с тоской, но она этого старалась не замечать.

— Да нет уж, мы поедем, — припечатала бабушка. — Только Юрчику кусочек торта отрежь.

Мама исполнила ее распоряжение. Боря и Наташка спикировали к столу, а я отправился провожать бабушку.

— Ты маме не говорила про наш пикет? — поинтересовался я уже на улице.

— Что я, дура? — возмутилась она, достала из коробки трубку и принялась набивать ее табаком.

Каналья вынул из кармана пачку «Кэмэла», сунул ее обратно, нащупал «приму», закурил. Видимо, импортные сигареты у него для понта.

— Завтра идем митинговать, — отчитался я. — Наш класс и некоторые другие старшеклассники. Должно быть тридцать человек или даже больше. Папа Ильи пригласил журналистов. Одноклассница достала диктофон. Если запишем училку, то будут доказательства, а не просто ее слово против нашего.

— Молодцы! Так их! — Она сжала кулак.

Пожалуй, из взрослых только бабушка нас горячо поддерживала.

— Юрчик, ты ведь с ними?

— Да! И одноклассников приведу после школы.

Бабушка выпустила кольцо дыма и кивнула своим мыслям.

— Что там дед? — спросил я. — Воюет?

— Сегодня торговал, завтра тоже будет торговать. Винограда вон сколько, может пропасть.

Когда она смолкла, заговорил Каналья, вмиг сменив грусть на азарт:

— У меня дела пошли! Один мужик завтра «Мерс» из областного центра привезет, никто не знает, что с ним делать. Если выгорит, даст триста баксов сверх того, что я заработаю.

Он достал из кармана пачку денег, протянул мне.

— Вот. Пятьдесят на пятьдесят, я честен, можешь по журналу проверить.

Затем он отдал мне пачку, что лежала в другом кармане.

— Это вычет стоимости запчастей.

— Меняй на доллары, — посоветовал я, пересчитывая хрустящие бумажки нового образца, получилось двенадцать тысяч в первой пачке, под полтинник — во второй. — Спасибо за честность.

Мы пожали друг другу руки и распрощались. Я отправился к себе в квартиру, открыл дверь и услышал перебранку мамы и Натки, сестра пыталась убедить ее, что Каналья — перспективный жених с деньгами.

— Насильно мил не будешь, — положил я конец ссоре.

Поел гречку с котлетами, потом прикончил свой кусок торта и поймал себя на мысли, что в детстве за маргариновый торт «привет из эпохи застоя» я душу продал бы, теперь он мне не нравился, казался приторным.

А может, от нервов аппетит пропал и вкусовые рецепторы отшибло.

Зная, что завтра мне понадобится светлая голова, спать я лег в десять, но уснуть не получилось. Как тут уснешь, когда набравший обороты мозг раскручивал ситуацию на разные лады: и подготовились мы плохо, и дождь завтра может хлынуть, и никто не придет на пикет, даже свои кинут. И менты прискачут и начнут нас паковать.

В итоге уснуть получилось только за полночь, и установка на завтрашний день не получилась позитивной.

Ладно, делай, что должно, и будь что будет!

Глава 29

Я не мафия!

В первую очередь я должен был выспаться, но получилось, как когда нельзя думать о белой лошади, и именно поэтому мысли только о ней. Уже и мама с Наташкой улеглись, и Борис засопел, а я все ворочался, гонял параноидные мысли, считал до ста, потом до тысячи — не помогало. Потом считал овец, перепрыгивающих барьер — и снова не помогало.

Когда наконец удалось сомкнуть глаза, мне приснилось, что на пикет пошли только мы с Ильей, а потом началась гроза. Намочила транспаранты, и краска потекла.

Проснувшись среди ночи, я услышал грозовые раскаты и выругался. Вскоре дождь затарабанил в окно. Черт, придется все переносить! А это грозит тем, что Джусихе сольют нашу задумку, и она успеет подготовиться.

Когда я уснул второй раз, кошмар повторился в другой вариации: мы с Ильей ждали на площади наших, а они все не приходили. Инна, шагающая мимо, сделала вид, что нас не знает, Илья окликнул ее…

И прозвенел будильник. Первым делом я выглянул в окно. Дождь прекратился, но на небо словно набросили серое покрывало. Хлынет? Не хлынет?

Я залез под ледяной душ, посмотрел на себя в зеркало: глаза красные, как после пьянки, обрамленные «очками панды». Ничего, выдержу. Холодная вода придала бодрости. Растираясь полотенцем, я вышел из ванной и увидел, что Боря, опершись о подоконник, смотрел в окно.

— Что делать будем? — прошептала Наташка, закрывая дверь комнаты, где спала мама. На работу она не пошла – какой сбор урожая в такую погоду?

— Действовать по обстоятельствам, — ответил я, понимая, что нет ничего хуже неопределенности. — Дождь не даст провести пикет.

Порыв ветра обрушился на деревья, и они замахали ветвями, будто бы отбиваясь от него.

— И зонт не спасет, — вздохнул Борис.

— Может, распогодится? — Наташка так на меня посмотрела, словно я мог дать взятку Громовержцу, чтобы он организовал нам хорошую погоду.

Чтобы глаза окончательно открылись, я заварил себе кофе в ковшике, отрезал колбасу, но кусок в горло не лез. Брат и сестра сидели мрачными, как заоконное небо сейчас.

Из дома мы вышли раньше на пятнадцать минут — нужно было обговорить организационные моменты у нашей шелковицы. За десять минут пути погода не изменилась, да и не могла она измениться так быстро, но мы по очереди запрокидывали головы, пытаясь прожечь взглядом брешь в тучах.

У шелковицы уже ждали Илья и Ян, пинающий кругляш каштана. Остальных не было. Шевельнулось неприятное предчувствие. Неужели, что говорится, сон в руку, и Леонид Эдуардович прав: вся наша дружба и взаимовыручка только в моей голове? Как только доходит до решительных действий…

Нет!

К нам с дороги свернули Инна Подберезная и Рая Лихолетова. Инна сразу же подбежала ко мне и хлопнула по сумке, отчитавшись шепотом:

— Магнитофон взяла, кассету не вынимала, батарейку купила!

— Дождь, — констатировала Лихолетова.

Подошли Алиса и Гаечка, Сашка с надеждой спросила:

— Переносим?

— Сейчас решим, — ответил я, улыбаясь тому, что сон оказался неправдой, друзья со мной, вон Кабанчик с Памфиловым идут, а автобус выпускает из чрева Димонов и Рамиля.

Даже Наташка с нами, только Каюка нет. Неужели струсил? Это вообще не в его стиле. Может, случилось что-то?

— Каков план? — потер руки Рам, побоксировал с невидимым противником.

Я в очередной раз посмотрел на тучи.

— Мы должны оповестить народ на большой перемене. Если начнется ливень, думаю, нет смысла протестовать сегодня, ветер поломает зонты.

— Дождь может закончиться к обеду, — отказывалась сдаваться Наташка.

Алиса сказала:

— Я слушала прогноз погоды, говорили, что «местами осадки».

— Это неточно, — прогудел Димон Чабанов. — Ща есть дождь, через пять минут — нету. В одном районе льет, в другом сухо.

Мне предстояло принять важное решение: рисковать сегодня или переносить мероприятие. Так хотелось перенести, отложить сложный момент, но я пересилил себя и объявил:

— Отбой будет, только если начнется ливень. Так что собираем народ.

И сразу полегчало на душе. А вот у Гаечки — не полегчало, она судорожно вздохнула и ссутулилась, как и Димон Минаев, нашим социофобушкам это было сложно, но они не отказывались действовать.

Перед тем, как выдвинуться к школе, мы соприкоснулись кулаками. Рамиль проговорил:

— Воля и разум!

Все повторили хором, и сразу стало спокойнее. Шли мы, сбившись в стайку, я представлял себя членом подполья. Если нас раскроют — сразу расстрел.

— Дождь начинается! — радостно воскликнула Гаечка и показала темные пятнышки от капель на блузке.

Я и сам это почувствовал, но ничего фатального пока не было — так, моросило слегка. Едва мы переступили порог школы, начался апокалипсис: ветер завывал, гнул деревья, швырял в стекла капли дождя.

— Черт, — скривился Рам и повернулся ко мне: — Так что, отбой?

— Ждем, — процедил я, глядя, как ученики бегут в школу, гнутся зонты, вздымаются юбки, открывая мальчишкам многоцветье женского белья. — Время еще есть.

Мне думалось, что мы первыми придем к кабинету географии, но там уже были Заславский и Желткова. О том, что бунтовать мы собрались сегодня, они не знали, как и остальные одноклассники. И не узнают до того самого момента, когда все станет окончательно ясно, а потому повышенного интереса никто не проявлял и ни о чем не спрашивал.

При виде меня Желткова оживилась, пригладила серые короткие волосы.

— Люб, а, Люб, — позвал ее Памфилов. — В кино идем?

Желткова сразу же переключилась на него, повела плечом, часто-пречасто заморгала. Наверное, она думала, что так придаст образу кокетства, но получилось комично.

— В какое кино? — на полном серьезе спросила она.

— «Девять с половиной недель», — так же серьезно сказал Памфилов, когда Кабанов отвернулся и затрясся от смеха. — Я не прикалываюсь, идем! Или лучше на «Эммануэль»?

— Ну-у… — протянула Любка, не понимая, чего все смеются.

Громче всех заливалась подошедшая Заячковская, она промокла до нитки, стоячая челка прилипла ко лбу, но случившаяся катастрофа не мешала ей веселиться.

— Че смешного? — разозлилась Любка. — И пойду!

— Прекратите, — обратился я к Памфилову, он прыснул в кулак и сложился пополам.

Инна наградила Денчика взглядом, полным негодования, и он подавился смехом, посерьезнел и устыдился. Но на самом деле Подберезная не сочувствовала Желтковой, она собиралась уговорить Любку взять магнитофон и поработать шпионкой. Теперь же Желткова расстроилась, и Инна решила подождать.

Прибежала обильная формами математичка, открыла дверь в кабинет и ускакала по своим делам. При богатырских габаритах перемещалась она всегда стремительно, чаще бегом, и младшеклассников сдувало потоком воздуха, как мопедистов — от разогнавшейся фуры.

Мы расселись по местам, заговорщицки переглядываясь. Класс ни о чем не подозревал. Белинская рассказывала кашляющей в кулак Поповой что-то очень-очень важное, женское. Баранова просматривала учебник. Райко высыпал на парту пригоршню жвачек, распаковывал, доставал вкладыши и разрывал на мелкие кусочки. Заславский глядел на него волком и готов был убить — нет чтобы раздать, а он с жиру бесится, добро переводит!

Барик и Плям оторвали крылышки двум мухам и устроили бега, подгоняя насекомых ручками. Карась наблюдал и азартно болел за муху Барика.

Вернулась Инночка за три минуты до звонка и принялась тереть доску, всю в белых разводах.

Дождь продолжал лить. Гремело, сверкали молнии, и — ни мысли об учебе, только о том, чтобы дождь закончился. Но, похоже, Джусиха с Громовержцем на короткой ноге, или просто дала взятку раньше меня.

Потому на химии, чтобы отвлечься и не психовать, я вызвался к доске. Рассказывал долго и красочно, так увлекся, что не сразу заметил бегающий по доске солнечный зайчик. Только шагая к своей парте увидел в руках Гаечки зеркальце. Посмотрев за окно, улыбнулся солнцу, выглянувшему в разрыв туч. Только бы они снова сгущаться не начали!

Но к концу второго урока тучи посветлели, и разрывов стало больше. Значит, погода на нашей стороне, и надо действовать! В предвкушении сердце забилось чаще. Наши оживились, зашептались, а я думал о том, что перед походом в столовую нужно пробежаться по классам и оповестить союзников, что на пикет выходим сегодня.

Потому, как только прозвенел звонок, я послал Денчика за Мановаром, Раю и Инну — к девчонкам-«вэшкам», Илью — за Наташкой, та должна привести бучиху Ольгу. Сам рванул сперва к Алисе, потом — к Яну и Борису. На все ушло пять минут. Какая классная вещь — телефоны из будущего! Написал в месседжере — и никуда бегать не надо.

В столовую я пошел один, младших оставил обрабатывать одноклассников, чтобы подбили их прийти на митинг. За нашим столом, помимо членов клуба, уже был Мановар, бил копытом, требуя подробностей, Памфилов его просвещал и инструктировал. Потом явился лопоухий пацан, который вчера был с Каюком, сам Юрка в школу так и не пришел.

Почему? Решил не рисковать и не портить себе репутацию? Или заболел? Хорошо, что есть Алиса, которая может хоть как-то проконтролировать процесс, вроде у нее наладились отношения с одноклассниками.

Спустя минуту прибыла Ольга-бучиха из десятого, Наташка и рыжая Ирка Чечурина из одиннадцатого.

Мы столпились за столиком у колонны, к нам протолкнулась Желткова со стаканом кефира и Карась.

— Вы поговорили с одноклассниками? — сразу перешел к делу я.

— Еще нет, — отчиталась Ольга. — Тупо не успела.

— И я — нет, — сделал виноватое лицо лопоухий.

— Зато я поговорил, — улыбнулся Мановар. — Вместе со мной нас четверо, почти все пацаны нашего класса.

— Звягу тоже бери, — посоветовал Памфилов. — Мы ж нашего чешуйчатого берем. — Он дал Карасю леща, тот, выпучив глаза, бросился на обидчика.

— Хватит! — рявкнул я, и они разошлись, Карась — источая ненависть и едва ли не выпуская пар из ноздрей.

— Итак, сейчас вам надо поговорить со своими: одноклассниками, братьями-сестрами, нас должно быть много, так растут шансы на победу, — продолжил я. — Скажете, что пикет состоится сегодня, чем раньше они будут возле гороно, тем лучше.

— А сами-то вы когда туда? — спросил Мановар.

— После второго урока.

Я вырвал из тетради листок и написал адрес гороно, куда следовало подъехать, на всякий случай — на какой остановке выходить. Помнится, без памяти взрослого я плохо ориентировался в городе: ездить туда было особо незачем, а шататься по чужим районам опасно, можно и огрести от парней, что ищут драк, вот и ограничивался мой мир одним нашим поселком.

К нам подбежала Алиса, опасливо кивнула Ольге.

— Я со своими поговорила, – отчиталась Наташка, — шестеро придут.

— С тобой семеро, – уточнила Чечурина.

— Круто! — оценил Наташкины коммуникативные способности Мановар.

Сестра оглядела собравшихся — как по головам пересчитала, — потерла руки и торжественно объявила:

— Всем, кто придет — жвачка! То есть от меня подарочек. Так и передайте тем, кто боится.

Это уже нехорошо, получается проплаченная акция, а не честный пикет. Но отчитывать сестру при всех я не стал, тем более она уже пообещала вознаграждение, и получится, что плохой я зажимаю подарок. Зато какая вовлеченность! Она ж свой товар собирается раздавать! Целый блок жвачек. Вот так у политических сил появляются спонсоры, интересы которых лоббируют депутаты. Все у нас по-взрослому: будут и те, кто с нами от души, и охочие до тусовок и халявы.

Я еще раз объяснил, зачем мы собираемся и что будем делать, пообещал журналистов и напомнил:

— Мы любим Маркушина. Поняли? Почему любим? Потому что он честный. Джусиху хотим убрать, потому что она оскорбляет и бьет учеников.

— А у меня взятку вымогала, — напомнил Мановар.

— Вот и это скажи.

Карась вылупил и без того выпуклые глаза и попытался что-то сказать с набитым ртом — видимо, хотел поделиться, как схлопотал по лицу — брызнули крошки в стороны, попали Алисе в волосы, она взвизгнула, едва не расплескав кефир, который вместе с пирожком выдавали малообеспеченным.

Гаечка помогла ей вытрясти крошки.

— Через пять минут урок, — проговорил Илья и залпом допил компот. — Пора расходиться.

Наша мафия покинула стол первой.

И тут до меня дошло, что я забыл кое-что важное. Мы собрались записывать Джусиху, а значит — выводить ее на конфликт. Члены клуба проинструктированы, что надо разговаривать с ней как можно более корректно, но есть же еще Плям и Барик, которые могут все испортить. Да тот же Карась может послать ее в пешее эротическое путешествие или начать хамить.

Потому я отбился от своих, поравнялся с Карасем и сказал:

— Санек, тебе есть жизненно важное поручение.

Тот приготовился внимать.

— Мы сейчас идем на русский. Что бы ни случилось, не пререкайся с Джусихой.

— Че это? — возмутился он.

— Так надо. Потом узнаешь. Жаловаться можно, что она тебя била, хамить — ни в коем случае. Как бы ни хотелось за кого-то вступиться — молчи, иначе ты нам всю малину испортишь.

— Нафига?

— Просто. Сделай. Так. На пикете узнаешь. Клянись.

Посопев немного, он поклялся, приложив к груди черную от орехов пятерню. Говорить ему про диктофон нельзя, он слишком глупый, может ляпнуть что-то невпопад и выдать нас.

Все уже сидели в классе, в том числе Плям и Барик. Я жестом вызвал их в коридор и рассказал всю правду, они обрадовались и закивали, пообещали молчать и даже рожи не корчить, а еще сказали, что меня искала Лялина, говорила, у нее что-то срочное, но я не придал их словам значения.

Наступает момент истины. Я уселся за парту. От волнения в животе тоже бушевала революция, рубашка прилипла к спине, во рту была Сахара.

Так, соберись! Не хватало в ступор впасть в самый ответственный момент! Я посмотрел на Инну, наши взгляды встретились, девушка кивнула и дрожащими руками поставила на парту сумку с магнитофоном. На ее лбу и носу блестели бисеринки пота. Вот кому действительно страшно!

— Две минуты до звонка, — отчитался Илья.

Распахнулась дверь — все наши вздрогнули. Ложная тревога! В кабинет ворвалась Желткова, плюхнулась рядом с Фадеевой, ковыряющей ногтем в зубах. Закончились погожие деньки — я перевел взгляд за окно, на пузатые облака, которые не выглядели дождевыми — теперь Юлька будет появляться на уроках часто.

Ощутив недобрый взгляд, я повернулся к Барановой. Янка торжествовала. Интересно, чему она так радуется?

Вот свергнем Джусиху — посмотрим, как она посмеется.

А вот и Людмила Кировна. Вплыла в класс гордо, улыбнулась, как сытый Циклоп. Мы встали, приветствуя учительницу. Когда сели, Инна Подберезная поставила сумку на парту — она рассказала, что репетировала этот момент много раз, и получилось у нее естественно.

Я поднял руку, Джусиха кивнула.

— Людмила Кировна, мы хотим учиться. Не выгоняйте нас, пожалуйста, и не занижайте оценки!

И опять эта улыбка сытого Циклопа. Джусиха сделала два шага к первой парте, где сидела Инна, схватила ее сумку, прижала к себе — девушка едва успела всплеснуть руками.

Вот теперь я точно впал в ступор. Потому что Джусиха знала, что в этой сумке магнитофон, кто-то ее предупредил. Хуже всего, что это кто-то из друзей — посторонние о наших планах не знали.

Отмерев, я быстренько осмотрел лица друзей, пытаясь вычислить предателя — на них застыла крайняя степень удивления. Только Гаечка сидела впереди, и я видел ее спину, но вряд ли предатель — она.

— Спровоцировать меня решили? — ехидно поинтересовалась Джусиха. — И что вы собрались делать с записями?

А вот это хорошо — о нашей революции она не в курсе. Но почему так?

— Вы не имеете права забирать чужое! — заорал Барик. — Это воровство!

Джусиха вынула магнитофон из сумки и положила на стол, нажала на кнопку, останавливая запись.

— Подберезная — вон из класса! Приходи с родителями, магнитофон отдам только им. Вот уж от кого не ожидала!

Инна покраснела до кончиков ушей, вскочила и пулей вылетела из класса. За ней — Памфилов и Кабанов.

А ведь и Баранова знала! Вот чему она так радовалась. Но какая связь? Кто слил половинчатую информацию и главное — зачем? Сливать — так все сразу.

То, что записать Джусиху не получилось — не беда. Хуже другое: среди тех, кого я считал друзьями — крыса. И пока не выясню, кто это, я не смогу доверять никому, кроме Ильи.

Собирая в рюкзак ручки-тетради, я пытался вычислить крысу методом исключения. Инна не могла так подставиться и сыграть так не могла. Кабанов и Памфилов любят Инну, они б на такое не пошли. Рамилю это ни к чему. Не такой он человек. Или такой?

Нас предала Рая — от зависти?

Ян или Борис трепанули случайно? Эти точно не со зла… Нет, не они! Тут замешана Баранова.

Каюк? И поэтому его нет? Но зачем ему гадить там, где он ест?

Гаечка… она не хотела идти на митинг. Но стукачество его не отменит, просто нам подгадит.

Как только начинал кого-то подозревать, просыпалось чувство вины. Они не могли! Никто не мог. Иначе я со своим новообретенным опытом совсем не разбираюсь в людях.

Задумавшись, я чуть не споткнулся.

В любом случае пикет мы проведем. Вот только как, когда на душе растекалось чернильное пятно.

Глава 30

Если что-то может пойти не так…

Инна смотрела в окно, стоя спиной к нам и опершись на подоконник. Ее вьющиеся каштановые волосы были собраны в хвост, и чуть оттопыренные уши алели так, что казалось, вокруг них курится воздух. Лихолетова пригорюнилась позади нее, не рискуя трогать подругу, словно сама могла вспыхнуть или обжечься. Кабанов с Памфиловым растерянно перетаптывались с ноги на ногу.

Рая повернулась к нам, на ее простоватом лице отразилась крайняя степень беспомощности.

— Как же так?

Столько искренности было в ее словах, что я понял: предатель — не она. Лихолетову из списка вычеркиваем, она прямая, как палка, врать не умеет и периодически расплачивается за свой острый язык.

Я подошел к Инне и тронул ее за руку, испытывая вину, потому что именно я ее в это втянул. Кто ее родители? Как они отреагируют на необходимость явиться в школу? Даже если нормально, Инна — не боец, а цветочек, ей сложно быть на линии огня.

Девушка дернула рукой — отстань, мол.

— Инна, — проговорил я, и она обернулась. — Понимаю, это мерзко. Но пока никакой опасности. Погоним Джусиху поганой метлой, и что она нам сделает? У тебя родители как, лояльные, или кулаками не прочь помахать?

Всхлипнув, она повисла на мне и разрыдалась, тычась мокрым носом в шею. Памфилов с Кабановым разинули рты, Илья округлил глаза и раздул ноздри, а я незаметно для Инны развел руками — мол, я тут при чем?

В книжках пишут, что красивые девушки пахнут цветами, печеньем или молоком — чтобы вызвать у читателей чувства. На самом деле они, даже самые прехорошенькие, ни фига не воспроизводят радугу и фиалки. Инна пахла остро-ацетонным лаком для волос и… квашеной капустой, что ли.

— Все будет хорошо, — проговорил я, не сводя глаз с Ильи, покрывшегося красными пятнами. — И крысу вычислим и накажем. Афоню с Дорофеевым наказали же, и они из школы ушли — видишь их нет?

Вот только ревности друга мне не хватало. Слава богу, Инна отстранилась, совсем не эротично вытерла нос предплечьем.

— Нормальные роди… тели, — всхлипнула она. — Не бьют. Поймут. Но — стыдно!

— Понимаю.

Увлекшись, я не сразу заметил, что Памфилов и Кабанов переключились на Гаечку, оттеснили ее к стене и начали предъявлять претензии.

— Это же ты, да? — Памфилов потянул руки, чтобы схватить Сашу за шиворот, но она отвела его руки. — Типа мы не слышали, как ты не хотела участвовать.

— Мне неприятны… все эти толпы, — оправдывалась она дрожащим голосом. — Но я скорее сдохну, чем предам!

— Чем докажешь? — наседал на нее Барик, этот был понаглее, мог и руки распустить, и я рявкнул:

— Прекратить! Саша в команде с самого начала, а не как вы — без обид, пацаны! Я за нее ручаюсь.

Если бы Барик был в команде, в первую очередь я подозревал бы его, гнилушку. Но про диктофон он не знал. Гаечка поправила блузку, благодарно кивнула и принялась оправдываться. В ее глазах тоже блестели слезы — больше из-за обиды: обвинения-то несправедливы!

— Как вы можете… Думать на меня! Нафига мне это надо? Я тупо могла не пойти на пикет! Зачем вас подставлять? У меня никого нет, кроме, вас! Зачем⁈

— Но кто-то же это сделал! — развел руками Рамиль.

— Мне незачем, — прогудел Чабанов.

— Мне тем более, — буркнул Минаев.

Воцарилось молчание. С полминуты каждый косился на товарища с подозрение. Если не разберемся сейчас, командного взаимодействия уже не получится, каждый будет подозревать каждого. Это как плеснуть гноя в варенье.

— Давайте разбираться вместе, — предложил я. — На это у нас пятнадцать минут, потом надо ехать к гороно. Мне не хочется верить, что предал кто-то по злому умыслу. Скорее вы случайно сболтнули при ком-то, у кого есть связь с Барановой. Причем сболтнули исключительно про диктофон, а она с радостью понесла весть Джусихе. Про пикет, заметьте, никто ничего не знает. Так что, если кто-то накосячил, никаких санкций не будет, взамен просто прошу признаться, чтобы мы друг друга не подозревали.

— Так это Баранова настучала? — обалдел Кабанов. — Опять? Будет не Баранова, а Стуканова!

— Предположительно да, — кивнул я. — Она выглядела такой довольной, что ее радостную рожу было сложно не заметить.

— То-то я думаю… — протянула Гаечка, потирая подбородок.

— А вдруг это Боря, Ян или Юрка проболтались? — предположила Лихолетова.

— И информация дошла до Барановой? — Я мотнул головой. — Вряд ли.

Рая щелкнула пальцами.

— У Барановой же еще брат есть, в пятом классе учится.

— Он учится двумя классами младше них, во вторую смену. Боря-то с Яном в седьмом, они не пересекаются с бараненышем.

Инна, которая стояла молча, вдруг закрыла лицо руками и стала землисто-зеленой.

— Господи! — пролепетала она. — Ромка с ним в одном классе… Брат мой. Ну, который свой голос записывал, пока я проверяла, что может диктофон. Они вроде даже дружат… Простите меня, я все испортила.

Захотелось прыгать до потолка, орать, визжать и смеяться! Если бы не Илья с его ревностью, я подхватил бы Инну и закружил. Нас рассекретили, диктофон забрали — случилось нехорошее, но как же радостно на душе, и улыбка растягивает губы помимо воли!

— Спасибо, Инна…

К ней подбежала Гаечка, взяла за руки ее и Лихолетову, и они закружились в хороводе. Инна двигалась вяло, подавленная, она не понимала всеобщей радости. К ним присоединились Димоны, Рам обнялся с Ильей. Пришлось объяснять:

— Это на самом деле ура, и еще раз ура! Среди нас нет предателя! Не надо никого подозревать. А что сболтнула… со всеми могло случиться. Не ошибается только мертвый.

Инна грустно улыбнулась, не веря, что ее так просто простили.

— А теперь вспомни, что именно ты сказала брату. Надо знать, что дошло до Джусихи.

Инна свела брови у переносицы, вспоминая.

— Ну-у-у… Что есть плохая училка, которую хотят сделать директором. Мы хотим записать, как она обзывается и угрожает. И все.

Я щелкнул пальцами.

— Сходится! Про пикет-то он не знает. Вот и Баранова не узнала. Все правильно и хорошо!

Все смотрели на Инну, потому звонкий девичий голос заставил всех вздрогнуть.

— Вы тут! А я Пашу ищу.

Я повернул голову: к нам шагала Лялила. Остановилась, осмотрела собравшихся с опасной — а вдруг с нами Наташка.

— Сейчас вернусь, — сказал я и побежал к Лике, прочтя на лице Инны недовольство.

Не просто недовольство — она убивала Лялину взглядом.

— Что случилось? — спросил я.

— Первый урок я прогуляла, — сказала Лика будто оправдываясь. — Дождь не дал выйти из дома. Помнишь, ты диктофон просил?

Она сунула руку в сумку и, воровато оглядевшись, вынула черный компактный аппарат, похожий на плеер, от него на проводе тянулся маленький микрофон.

— Только аккуратнее, мне его вечером надо вернуть. У отчима из шкафа сперла. Когда сможешь отдать? А то он меня прибьет.

— Приходи на наш пикет, к гороно. Я твой вечный должник, — улыбнулся я, показал диктофон нашим, приложив палец к губам.

Лика сказала:

— Ну что, мы в расчете.

— Так придешь?

— Там твоя Наташка будет, — скривилась она.

— Вот и помиритесь. В общем, жду. После трех диктофон мне не нужен.

Я нажал на кнопку, чтобы его открыть, подозревая, что это профессиональный аппарат, и непонятно, какой там носитель и как потом расшифровывать записанное. Если что, дам журналистам прослушать, а потом заберу. Но диктофон оказался простым, кассетным. Правда, кассеты внутри не было, но это не беда.

Нас начали окружать остальные заговорщики.

— Спасибо, Лика, — проговорил Илья.

Девушка попятилась и удалилась, не сказав ничего определенного. Ладно, разберусь, как ей вернуть диктофон.

— Что делаем? — спросила Гаечка, пританцовывая и потирая руки.

Я глянул на дверь кабинета.

— Илья, у тебя есть пустая кассета? Потом куплю другую. Ты просто ближе всех к школе живешь.

— Конечно! — блеснул глазами он и рванул домой.

— Все идет по плану, — объяснил я. — Мы победим!

Карась оскалился, Желткова вскинула кулаки, Плям воскликнул:

— А то!

Затесавшийся лодырь Заславский молча кивнул. Ниженко, с которой, можно сказать, все началось, молча стояла в сторонке, а Заячковская, разинув рот, пыталась не упустить ни слова, чтобы потом разнести по округе новости, из рядно их приукрасив.

Пока Ильи нет, я проинструктировал одноклассников:

— Заходим всем классом, типа мы хотим учиться, и выводим Джусиху на конфликт. Скорее всего, делать ничего не понадобится, она сама сагрится.

— Что? Сакрится? — не понял Барик.

— Сагрится. Будет вести себя агрессивно, — объяснил я.

Мы еще раз шепотом прогнали, кто и что говорит, закончили, ровно когда пришел Илья, протянул мне красно-черную кассету Basf, я вставил ее в аппарат, проверил, работает ли он, проговорив:

— Дождь закончился. Видимо, даже Зевсу, Перуну или кто там ответственный за дождь, стало за нас обидно, и он прекратил диверсию.

Заячковская запрокинула голову и заливисто захохотала, Лихолетова на нее цыкнула — она закрыла рот ладошкой. Отмотав кассету вперед, я проверил запись — она была намного качественнее, чем то, что выдавал магнитофон Инны. Диктофон я зажал под мышкой, поправил ветровку, а микрофон вокруг шеи вывел под воротником рубашки.

Илья протянул руку, сжал кулак, я ударил по нему своим. Остальные подошли и сделали так же, их лица были такими сосредоточенными, словно мы проводили ответственный ритуал, от которого зависела судьба мира. Впрочем, так оно и было.

Я подошел к двери и постучал, друзья столпились за спиной.

Страх отступил. Я был счастлив и полон энергии, потому, не дожидаясь приглашения, открыл дверь и вошел в кабинет, остальные последовали за мной.

Союзники Барановой пересели на ряд у окна: Райко, Семеняк, Попова и Белинская, Фадеева. Бабье царство. И как Райко не стремно? Все парни от него отвернулись.

От такой наглости Джусиха онемела, разинула рот, глядя, как мы рассаживаемся по местам. Естественно, она не подозревала о наличии у нас второго диктофона, но то, что пришли мы не просто так, было ясно, как божий день.

Если бы она была умной, то не повелась бы на провокацию, ничего не предпринимала бы и продолжала вести урок. Да что там, будь она мудрой, зная о первом диктофоне, не стала бы его отбирать и просто не дала бы себя спровоцировать. Увы, те, чья задача — учить детей, не всегда богаты умом.

— Вы чего сюда приперлись? — проговорила она, с подозрением глядя на меня, усевшегося за парту с сияющей Желтковой — чтобы быть поближе к учительскому столу.

— Если делаете назло — ой, зря. Подберезная — вон из класса, предательница.

Инна испуганно посмотрела на меня, я опустил ресницы — иди, мол, будь послушной девочкой. Ее губы задрожали.

— А нам можно остаться? — чуть ли не проорала Лихолетова.

— Можно. Но вы же поняли, что нормальных оценок вам не видать. А тупые типа Желтковой и Заворотнюка могут рассчитывать только на двойки.

Ай, молодец Джусиха, давай, жги!

— Но они же учатся! — воскликнула Гаечка. — Так нечестно.

— А честно было писать оскорбительные эпиграммы? Коллективная ответственность — привыкайте, — зло оскалилась Людмила Кировна, застрявшая в детстве и решившая нас проучить любым способом.

Все правильно! Что ты на это скажешь? Поднявшись, я заговорил, чувствуя, как проводок обвивает шею, будто змея:

— Мы предлагали оптимальный вариант: чтобы мы не терпели друг друга, можно передать класс Вере Ивановне, другой учительнице русского. И мы будем учиться, и ваша нервная система спокойна. Почему бы не сделать так?

— Какой ты умный! — Голос Джусихи буквально сочился елеем, куда, естественно, добавлен яд. — Размечтался! Сделали гадость и думаете, вам это сойдет с рук?

— То есть, вы отказались только радо того, чтобы нас утопить? Разве это педагогично?

— Считай, как знаешь, — отмахнулась от меня она.

Дальше можно было не продолжать, она превзошла себя: и оскорбила учеников, и призналась в непедагогичности.

Голос подала Белинская:

— Не мешай слушать, а.

— На вашем месте я бы сменила школу, — посоветовала нам Джусиха.

Я пошел ба-банк:

— Мы предпочли бы сменить учителя, потому написали жалобы в гороно и просьбы Геннадию Константиновичу.

— Он больше ничего не решает. Написали… да пишите хоть Господу или сатане! Написали они… насмешили!

— Вы хотите сказать, что подкупили начальство? — на свой страх и риск спросил я. — Вы так многозначительно улыбаетесь.

— Ты умный, Мартынов. — Мне показалось, или в ее голосе проскользнуло уважение? — Это ведь ты сочинил эпиграмму?

«А вы — дура!» — крутилось в голове.

— Это было коллективное творчество, — ответил я.

Диктофон под мышкой взмок от пота, все признания мы из нее вытянули, и дальнейший диалог не имел смысла — нас ждали великие дела. Потому я сказал:

— Если мне не светят нормальные оценки, не вижу смысла дальнейшего пребывания здесь.

Все наши как по команде встали и направились к двери. Повинуясь стадному инстинкту, следом направилась Фадеева. Но скорее у нее просто появилась причина прогулять нудный урок. Видно было, что Поповой и Белинской тоже хочется с нами, но что-то их держало.

Вспомнилась сценка из многих клипов, где музыканты идут по улице, поют и танцуют, а к ним присоединяются прохожие.

В коридоре, когда все наши покинули кабинет и дверь закрылась, я вытащил диктофон, прослушал запись: все было четко! Каждое слово слышно. Память взрослого сказала, что это не улика, потому что можно попросить человека с похожим голосом наговорить всякого. Но как дополнение к нашим претензиям пойдет.

Памфилов стал скакать вокруг меня, изображая танцы папуаса, к нему присоединились Плям, Барик, Кабанов и Желткова. Я ощутил себя то ли вождем краснокожих, то ли новогодней елкой.

— Харэ паясничать, — скомандовал я. — Пошли за атрибутикой — и на пикет.

— Шо за пикет? — Фадеева поскребла в затылке, и я вспомнил о живности в ее голове, невольно посторонился.

К ней подошла Желткова и принялась объяснять.

Мы отправились на базу, ключ у Ильи был с собой, но тех, кто не состоит в клубе, мы в подвал не пустили — им точно там понравится, они будут канючить, чтобы проводить время с нами, и обидятся, получив отказ.

Желткова так точно начнет канючить, но я точно уверен, что все проголосуют против нее хотя бы из-за того, что у нее не переводятся вши, и она всех заразит.

Парни вынесли транспаранты, девчонки — рулон обоев и фломастеры для Бориса, он собирался рисовать прямо на месте, если вдруг не хватит плакатов. Илья захватил банку с водой — точно ведь кому-то захочется пить. После уроков приедет Наташка с жвачками, а вот про еду я не подумал. Все ж будут голодными после школы. Но ничего, не сутки ж там торчать, к вечеру разойдемся.

Вооружившись транспарантами, пока свернутыми, мы столпились на остановке. У Памфилова началась фаза активности. Он расхаживал по пустой остановке и выкрикивал лозунги.

Вспомнились материалы об организации демонстрация, которые изучал я-взрослый. Если на митинге все слажено и все скандируют в такт, значит, работают так называемые сотники, члены партии-организатора, которые начинают кричать одновременно, а простые сочувствующие присоединяются к ним, и все ревут правильно, не перебивая друг друга. Иначе начинается разброд и шатание. Мне тоже следует назначить главного, тут и одного хватит, и это будет Денчик, он не комплексует и орет хорошо, громко.

— Денис, ты за старшего. Пока меня не будет…

— Как это тебя не будет? — возмутился Карась. — Сам нас подбил, а теперь…

— Успокойся, подбитый ты наш…

Заячковская заливисто захохотала с подбитого. Я положил Карасю руку на плечо и уверил его:

— Мне нужно будет уходить на переговоры, общаться с журналистами.

— А-а-а…

— Короче, Ден, запомнишь кричалки и будешь повторять. Ты круто зажигаешь толпу.

Памфилов выпятил грудь и трижды постучал в нее, как в барабан.

— Так точно, босс!

— Гляньте! Автобус! — Карась выпучил глаза, разинул рот и правда стал похожим на рыбу. — «Ман»!

Старый немецкий автобус поставили на маршрут пару недель назад, нам он казался неимоверно крутым, и каждый хотел на нем прокатиться. Сине-белый, с красивыми комфортными сиденьями, тихий и непыльный, он смотрелся породистым скакуном в табуне рабочих лошадок.

Ненадолго ребята даже о митинге забыли: увидел черную «Волгу» — загадай желание, прокатился на «Мане» — к удаче. Что ж, поверим детским приметам.

Когда мы проехали две остановки и все места были заняты — в основном стариками — Памфилов вытащил транспарант с перечеркнутым «Джусь», протопал в центр автобуса, встал и прокричал:

— Мы, ученики школы номер семнадцать, требуем справедливости! Верните директора Маркушина! Долой беспредел! Долой Джусь! Мы хотим учиться!

Старушки, среди них две, помогавшие отбить базу у армян, вытянули шеи. Памфилов продолжал:

— Джусь бьет учеников и вымогает взятки! Нет беспределу в школах!

К нему подошла контролерша, я подбежал к ней и заплатил за всех.

— Что происходит? — спросила она, кивнув на Памфилова.

Встав рядом с ним, я развернул плакат, где бьют мальчика.

— Ни за что выгнали хорошего директора, назначили отвратительного. Она мешает нам учиться.

— Правильно, — одобрила пожилая измученная женщина с одинарного сиденья. — Себя надо отстаивать!

Вышли мы на знакомой остановке возле рынка, который расположился возле высотного здания, где находились администрации разных ведомств, а вокруг бурлила толпа. Почему-то у меня в памяти отложилось, что администрация намного дальше от рынка. Черт! Здание имело несколько входов, и я надеялся, что нужный нам не со стороны рынка, где мы попросту потеряемся в толпе.

Пританцовывая, Памфилов воскликнул:

— Во движняк! Вливайся!

— Плохо, — разделил мои мысли Илья.

В воображении все было красиво и беспрепятственно: вот мы, такие красивые и вдохновленные, приходим на пустынную площадь возле администрации, все вокруг нас скачут, интервью берут — вау, дети протестуют! Вот это событие!

А в реальности если что-то может пойти не так, то это что-то гарантированно пойдет не так. Причем засада будет там, где не ждешь. Чертова реальность напоминает взбесившегося коня или потерявшую управление машину, которая несется, куда ей вздумается, а твоя задача — не просто выжить, но и вернуться на маршрут.

Вот что теперь делать, чтобы нас заметили?

В бурлящей толпе мелькали красные флаги. Еще и коммунисты свой пикет проводят в поддержку Белого дома. Хотелось выругаться, но я стерпел. Что ж, будем импровизировать.

Глава 31

Минус на плюс

Кроме нас с Ильей, никто не сообразил, как мы попали, теперь нужно постараться, чтобы привлечь к себе внимание. Если просто встанем в стороне, под окнами гороно, мы просто утонем в человеческом море.

— Че делаем? Куда идем? — спросил рвущийся в бой Денчик.

А вот я и не знаю! Надо срочно решать. Думай, голова!

— Тут всякие другие администрации, — принялся я размышлять вслух. — Нужно найти гороно, и желательно, чтобы коммунисты не путались под ногами.

— Чего так? — поинтересовалась Желткова.

Ну как можно быть такой… несообразительной?

— Потому что, если встанем рядом с ними, подумают, что мы — тоже коммунисты, а нам надо выделяться!

По окрестностям разнесся усиленный громкоговорителем надтреснутый женский голос:

— Не позволим империалистам захватить власть! Все на митинг! На борьбу с врагами народа!

Илья криво усмехнулся и невесело повторил:

— На борьбу, ага. С врагами народа.

— Они воруют будущее наших детей! — надрывалась коммунистка. — И разбазаривают наши ресурсы! Запад — не друг нам! Их цель — сократить население России и сделать нас рабами!

Следовало все получше обдумать, и я предложил:

— Давайте так, побудьте-ка пока тут… Нет, идемте на плиты, подождете там. А я пока поищу подходящее место, чтобы толпой не толкаться, и разведаю, что, где и как.

«Может, и план за это время созреет», — промелькнуло в голове.

Отведя ребят туда, где мы встречались с сиротами, я кое-что сообразил, вернулся и проинструктировал Борю, который, чувствуя свою незаменимость, сорвался с уроков вместе с нами:

— Нам нужны еще плакаты. Рисуй большой с надписью: «Спасите школу №17», «Нет вымогательству в школе №17» и «Ученики школы №17». Если успеешь — «У нас беда».

— Может, «Помогите детям?» — предложила Лихолетова.

— Нет, как будто денег просим, — зарубил ее предложение я.

Боря расположился на плитах, разложив рулон обоев на куске картона.

— Ты картон и возьми, — посоветовала Гаечка. — Его можно прям так держать.

— Давай мы тоже напишем что-нибудь, — пришла на помощь Подберезная. — Ты набросай карандашом красиво, мы раскрасим…

Я рванул к администрации, где на пороге топтались менты, лениво поглядывая на демонстрантов, которые облюбовали площадь перед вторым входом.

Гороно находилось здесь. С одной стороны, хорошо: с коммунистами не пересечемся. С другой — торговцы будут мешать. Но тут площадка перед входом такая, что вместит всех нас. Единственное, что меня настораживало — менты. Как они себя поведут? Вдруг разгонять нас вздумают?

Или не будут? Коммунистов, вон, не трогают. Вообще весело будет, если придут сторонники Ельцина и устроят бойню стенка на стенку.

Сделалось стремно. На этот случай нужно провернуть все максимально быстро. Мне — зайти в здание, отыскать кабинет номер семь, переговорить с Ольгой Ройзман, что там заседает. Наши в это время развернут пикет. Сколько продержимся до момента разгона?

Вопрос.

И еще вопрос, который всплыл только сейчас, с подсказки памяти меня-взрослого: получится ли беспрепятственно войти в здание администрации? Вдруг там пропускной пункт и злобный мужик на страже? В будущем везде были турникеты и охранники с металлоискателями. А сейчас как? Я нынешний по инстанциям не ходил и не знал.

Потому у деревянной и на вид очень тяжелой двери я оцепенел. Кто-то словно дернул внутри стоп-кран — никак с места не сдвинуться. Ноги ватные, поджилки трясутся, словно мне не четырнадцать, а пять, и я потерялся в большом городе. И сразу — куча претензий к себе: нафига ввязался? Видишь — не срастается. И не срастется! Только опозоришься и подставишься.

Взрослый, где ты? А нет его. Он оставил только память, но ведь она, как книга, действовать надо самому. Давай, Пашка! В тебя верят, ты — вожак.

И я потянулся к ручке, открыл дверь, и меня отпустило: пропускного пункта в здании не было.

Две тетки в совдеповских пиджаках что-то вешали на стенд под стекло, скользнули по мне взглядами и продолжили свое занятие.

— Здравствуйте, — обратился я к ним. — Мне нужен седьмой кабинет, там силит Ольга Романовна Ройзман. Она у себя? И где это?

Кругленькая и кудрявая тетенька махнула налево.

— Должна быть там.

Зачем Ройзман пацану, ей было все равно. Наглеть так наглеть! Раз меня не гонят, выужу из них максимум информации.

— Она сегодня до скольки работает?

— Без понятия, — дернула плечами женщина, не глядя на меня.

Я свернул в левое крыло и нашел седьмой кабинет. Окна выходили на рынок — хорошо, нам будет отлично все видно. С этим ясно, теперь надо осмотреть поле грядущего боя, то есть окрестности вокруг администрации.

Выйдя на улицу, я направился к главному входу, где на ступенях стояли вооруженные омоновцы — эти точно на стороне Ельцина. Если вдруг толпа осатанеет и пойдет на штурм, тем, кто внутри, понадобится защита.

Всю дорогу, ведущую на рынок, занимали демонстранты, колыхались алые знамена. Повернувшись спиной к ментам, бойкая женщина незапоминающейся наружности орала в рупор:

— Милиция — с народом! Не допустим беспредела! Всю власть — советам! Нет незаконному захвату власти!

Я наблюдал со ступеней, стоя возле мента.

— Долой Ельцина! — крикнула женщина и принялась скандировать, то вскидывая кулак над головой, то опуская его, как дирижер: — До-лой! До-лой!

Она смолкла, но толпа продолжала слаженно кричать — координаторы работали хорошо. Всего тут от силы была пара сотен человек. Массовку создавали зеваки, пытающиеся протолкнуться к рынку.

В голове крутились шестеренки, как же обернуть минус плюсом и привлечь внимание к нашей проблеме. Взгляд выхватывал то одного человека, то другого. Подойти к главной коммунистке и прямо сказать, так, мол, и так, помогите? Нет, тупо. У организаторов свои задачи. Подумаешь — училка бьет детей, раньше только так и воспитывали, схватить за ухо нерадивого ученика или указкой огреть — милое дело.

Тут, понимаешь, настоящая революция, истинный протест, и не до детских глупостей.

Я заметил телевизионщиков, которые уже отсняли материал и ждали сенсации…

Сенсация!

Меня осенило, как можно их привлечь. Правда, придется немного соврать. Улыбнувшись, я рванул к нашим, скучающим на плитах. Они заметили меня издали, кроме Бори и девчонок, которые раскрашивали буквы на картоне.

— Что тут у нас? — спросил я.

— Скоро уже, — отчиталась Инна, не отрываясь от работы.

Она заканчивала раскрашивать красным последнюю «а» в слогане «У нас беда». Я поделился соображениями:

— Значит, так. Коммунисты — с той стороны здания, их там около двухсот человек. И там же телевидение, они ничего не снимают, ждут чего-то экстраординарного. Нужный кабинет я нашел, Ольга Ройзман должна быть там, причем она будет видеть нас из окна. Когда нас станет больше, нужно привлечь телевизионщиков и одновременно мне — пойти к Ройзман и объяснить, чего мы хотим. Я сделаю так, что она увидит, что о нас делают репортаж, и тогда уж точно не станет прикрывать Джусиху.

— Класс! — улыбнулась Гаечка, запрокинула голову, глядя на кучевые облака с редкими просветами.

— Умно, — кивнул Илья. — Но точно телевидение не уедет до тех пор, пока все соберутся? Это будет не раньше двух дня.

— Ага, нас и так много, — поддержал меня рвущийся в бой Памфилов.

Гаечка втянула голову в плечи. Все смотрели на меня с надеждой.

Мне нужно было дать команду к действию. То есть взять на себя ответственность за всех, и было еще страшнее, чем Саше. А если ошибусь и поспешу? Вдруг надо подождать остальных? О, как хотелось подождать, отсрочить неприятный момент!

Но Илья прав: телевизионщики могли уехать, мог начаться дождь, Ольга Ройзман могла уйти, так что…

— План такой, — сказал я. — Саша, ты остаешься здесь, надо раскрасить плакаты. — Гаечка просияла, что не надо создавать массовку. — Остальные — идем под окна администрации. Но это не все. Для телевизионщиков я не с вами, хочу заманить их, пустив слух что, наверное, разогнали интернат, и дети просят о помощи. Типа я мимо проходил, а тут такое… Жаль Наташки нет с ее актерскими способностями.

— И че? — вылупил глаза Карась.

— Че-че, придут с телевидения, спросят, что случилось, вы и расскажите. Денис, Илья, Рая — вы основные спикеры.

— Кто? — прищурилась Желткова.

— Говорить будут в основном они, у них лучше получается, — припечатал я. — Когда все начнется и оператор включит камеру, я войду в кабинет Ольги Ройзман, расскажу, что и как. Она увидит телевидение, поймет, что дело предано огласке, и точно побоится прикрывать Джусиху.

— А они захотят снимать? — засомневалась Гаечка. — Ну, когда узнают, что мы — не интернат?

— Я попытаюсь сделать, чтобы начали, а пустят в эфир или нет — неважно, главное, чтобы Ройзман увидела камеру. В газете-то про нас точно напишут, так что никуда она не денется. Все, я пошел.

— Удачи! — Гаечка подбежала и протянула сжатый кулак, я ударил по нему своим, остальные присоединились.

Все вместе мы направились к ступеням. Ощущение было, словно мы делаем что-то опасное и незаконное, так и казалось, что кто-то выбежит и прогонит нас, но менты, которые тут стояли, ушли охранять главный вход в администрацию.

Друзья разобрали транспаранты, я расставил их в шахматном порядке, на первый план вышел Памфилов с плакатом «У нас беда». За счет транспарантов казалось, что протестующих много. Хорошо! Убедительно.

Теперь надо привести журналистов. На полпути к цели я снова впал в ступор, взятый в плен сомнениями. А если поймут, что я вру? А вдруг пошлют? А что я скажу и как буду выглядеть?

Ну что за нафиг! Что за организм такой! Пашка, привыкай, это только начало общественной деятельности, ты — избранный, Нео, тебе от нее не отвертеться. Учись жить и выкручиваться. Специально для этого создана песочница взрослой жизни — школа, где все проще, но, как в реале.

Представь, что ты в игре и проходишь квест. Ну? Прокачивай харизму!

Между протестующими и живым оцеплением был небольшой коридор, и я прошел там. Снова остановился, метрах в десяти от журналистов, подбирая нужные слова, но они разбежались. Мне важнее быть не красноречивым, а убедительным.

Телевизионщики скучали. Оператор читал книгу, молодая рыжая репортерша в стоптанных туфлях курила. Главное, конечно, она. Что скажет, то оператор и будет делать.

С взбудораженным видом я подбежал к репортерше и протараторил:

— Здрасьте! Нужна ваша помощь! Там дети, целая толпа детей! Похоже, детский дом разогнали или интернат, и они пришли сюда!

Огонек интереса вспыхнул в глазах женщины и тут же угас.

— Помогите! Их менты разгоняют!

О, подействовало: репортерша оживилась, толкнула оператора. Я усилил натиск:

— Вы представьте, какой материал: доведенные до отчаянья дети устроили свой митинг! Сами! Где такое было? Да нигде.

Оператор нехотя захлопнул книжку, и телевизионщики потянулись за мной. Женщина на ходу спросила:

— Так что случилось?

— Не знаю, жалко их просто, — отмахнулся я.

Протолкнувшись сквозь пикет коммунистов, телевизионщики расположились у ступеней, оператор принялся настраивать камеру. Наши оживились, выше подняли транспаранты. Памфилов вышел вперед и заорал, что было сил:

— Мы! Хотим! Учиться! Долой беспредел!

— До-лой, до-лой, — принялся скандировать он, остальные подхватили, и, хоть Ден и надрывался, его голос терялся в базарном шуме.

Простые люди вообще не реагировали, им хватало протеста коммунистов. Рыжая напряглась, принимая решение.

— Вы должны туда пойди, — велел я, рассчитывая на свой дар убеждения.

Ясно, что если и подействует, то не сразу, но надо использовать все средства. Да и дар нужно развивать.

Репортерша не отреагировала на внушение, переглянулась с оператором.

— Готов? Давай!

Оператор поднялся по ступеням, принялся настраивать камеру, я бочком, бочком удалился, растворился в толпе, обошел наших и за их спинами просочился в администрацию народного образования, подбежал к кабинету номер семь.

Наверняка Ройзман уже увидела суету под окнами. Я постучал в ее кабинет, но никто не ответил. Почему? Неужели она ушла, например, на обед? Вот же попадалово! Или просто не слышит? Я затарабанил сильнее, и снова ноль реакции.

Точно на обед ушла, и такой убедительный момент пропадет! Черт!

Снова ситуация понесла, как бешеный конь, надо как-то его притормозить и усмирить…

Сильный хорошо поставленный женский голос заставил меня вздрогнуть.

— Вы к кому, молодой человек?

Я обернулся. Ко мне шагала эффектная брюнетка в юбке-тюльпане, на шпильках.

— К Ольге… — как же ее? — Э-э-э… Романовне.

Тонкие смоляные брови шевельнулись.

— По поводу?

Женщина отперла дверь седьмого кабинета.

— Давайте пройдем в кабинет, — предложил я, — и вы сами увидите.

Может, она не впустила бы меня, если бы я не поставил ее перед фактом. Прошагав к столу, она сразу же уселась за стол, повернувшись спиной к окну. Я кивнул на него.

— Обернитесь, и поймете.

Она повернула голову, я сразу же затараторил:

— Мы, ученики школы номер семнадцать, не согласны с назначением Людмилы Кировны Джусь на должность директора и собрались на мирный пикет.

Лицо Ольги Романовны оставалось непроницаемым, лишь ноздри трепетали, я торопливо излагал суть, пока она не оправилась от удивления и не прервала меня.

— Наши родители написали на нее жалобы, но она по-прежнему ведет у нас русский язык и литературу, выгоняя с уроков неугодных, занижая оценки, а иногда и распуская руки. В данный момент у ребят берет интервью телевидение.

Я указал на окно. Камеры видно не было, мелькала лишь рыжая шевелюра журналистки. Ольга Романовна поджала красные губы, еще раз обернулась и процедила:

— Когда написаны заявления?

— Пару дней назад…

— Это совсем недавно! — Она поднялась. — Мы просто не успели бы отреагировать, а вы устроили тут цирк! Немедленно расходитесь. И Маркушину передайте, что это нечестная игра.

— Он тут ни при чем, это я все организовал. И мы не уйдем, пока Людмилу Кировну не снимут с должности. Хотелось бы, конечно, Геннадия Константиновича, но мы согласимся на любого директора, кроме Джусь.

Хозяйка кабинета нервным движением огладила юбку и зашагала к выходу, я направился за ней. Меня она перестала замечать, у нее появилась цель: прекратить смуту, сделать так, чтобы на болотце воцарился привычный покой.

Потому на улице она ввинтилась между репортершей и Памфиловым, говорящим:

— У нас есть доказательства, что она нас оскорбляла и не дает нам учиться! Выгоняет! И мы не уйдем, пока ее не снимут! Такому человеку нельзя отвечать за школу! Верните нашего директора или назначьте нового!

— Почему бы вам не написать заявления… — начала репортерша, но была прервана.

— Заявления написаны, — припечатала Ройзман. — Они на рассмотрении, мы не можем принять такое решение за один день! Назначение директора — ответственное мероприятие. Людмила Кировна проработала в семнадцатой школе почти двадцать лет, она — учитель высшей категории и не производила впечатления некомпетентной…

Я включил диктофон и поднес его к микрофону, направленному на Ройзман. Рыжая удивилась, увидев меня, который вроде как ни причем; все поняла и погрозила мне пальцем, улыбнувшись.

— Вы послушайте, — сказал я, — мы записали, как она ведет урок.

Ройзман побледнела, сообразив, что так просто нас не разогнать и не убедить журналистов, что Джусиха — отличный кандидат.

Диктофон воспроизвел голос Джусихи:

— Вы чего сюда приперлись? — Пауза. — Если делаете назло — ой, зря. Подберезная — вон из класса, предательница.

— А нам можно остаться? — Лихолетова.

— Можно. Но вы же поняли, что нормальных оценок вам не видать. А тупые типа Желтковой и Заворотнюка могут рассчитывать только на двойки.

Я нажал на паузу и обратился к Ройзман:

— По-вашему, это компетентный учитель?

Рыжая была довольна — скандал удался! Не рассчитывая, она нашла интересный материал. Вот только пойдет ли он в эфир. Зависит не от нее.

Я продолжил воспроизводить запись:

— Но они же учатся! — Гаечка. — Так нечестно.

— А честно было писать оскорбительные эпиграммы? Коллективная ответственность — привыкайте.

Свой голос я узнал не сразу, он был низким, как у взрослого мужика:

— Мы предлагали оптимальный вариант: чтобы мы не терпели друг друга, можно передать наш класс Вере Ивановне, другой учительнице русского. И мы будем учиться, и ваша нервная система спокойна. Почему бы не сделать так?

— Какой ты умный! Размечтался! Сделали гадость и думаете, вам это сойдет с рук?

— То есть, вы отказались только радо того, чтобы нас утопить? Разве это педагогично?

— Считай, как знаешь.

И репортерша, и Ройзман слушали молча. Ольга Романовна потирала подбородок, глядя в землю — думала, как максимально безболезненно для себя разрулить ситуацию.

Глава 32

Мир, дружба, жвачка

— Как интересно! — воскликнула журналистка, сверкнув глазами. — Эта запись сделана, как я понимаю, на уроке?

— Именно. — Я выключил диктофон. — Мы не уйдем отсюда, пока не увидим, что нашим делом занимаются. Если надо, разобьем палатки и спать будем! Дежурить сутками!

Это, конечно, преувеличение, но нужно было чуть накалить страсти.

Ройзман сказала:

— Такая запись не является доказательством чего бы то ни было…

Рыжая посмотрела в камеру, затем — на Ольгу Романовну.

— Я так понимаю, вы именно та, кто ответственен за то, что эта ситуация возникла? Представьтесь, пожалуйста.

Ройзман нехотя выполнила просьбу.

До Джусихи репортерше было не дотянуться, а для сюжета нужен был злодей, и она его нашла в лице Ройзман Ольги Романовны, которой совсем не улыбалось судьба козла, точнее козы, отпущения, потому что над ней наверняка есть еще кто-то, и он за такое по головке не погладит. Своя шкура дороже, чем накосячившая Джусиха, и нужно было срочно решать: подставляться, защищая ставленницу, или открещиваться от нее.

В разговор включился Илья, проговорил в камеру:

— Понимаете, мы хотим учиться, а нам не дают! Мы в отчаянье! Именно оно толкнуло нас на этот шаг.

За его спиной Памфилов шагнул вперед и воздел транспарант с зачеркнутой фамилией Джусихи. Сделал он это с душой и чувством, как поп, крестом изгоняющий нечисть.

— Наши родители уже написали заявления, — повторила Лихолетова, вылезла вперед, надеясь попасть в кадр. Гаечка с Минаевым, наоборот, спрятались.

— Недовольны не только мы, девятый «Б», — продолжил я. — после уроков придут седьмые, восьмые и все старшие классы.

Похоже, это был козырь. Ройзман выпрямилась, побледнела. Ее очень расстроило, что мероприятие грозило приобрести массовый характер.

— Как вы видите решение этого конфликта? — поинтересовалась журналистка.

— Верните директора Маркушина! — выкрикнул Памфилов. — Он старается для школы!

Ольга Романовна нерадостно ответила:

— В ближайшее время Людмила Кировна Джусь будет освобождена от занимаемой должности…

Только она это сказала, как подошли восьмиклассники под предводительством лопоухого и Алисы, которая забрала у Инны транспарант 8 «Б», и дети столпились вокруг нее.

— Ура! — Памфилов подпрыгнул на месте.

— Ура-а-а! — подхватили остальные.

Рая обняла Илью, уперлась в него необъятной грудью. Инна повисла на онемевшем от счастья Памфилове. Гаечка и Алиса закружились в хороводе.

— Победа? — спросил лопоухий и заорал: — Победа! Мы свергли Джусь!

Оператор перевел объектив на радующихся детей.

— А теперь — расходитесь! — велела Ройзман.

Так хотелось просто взять и уйти, но нужно было додавить ситуацию, к тому же старшеклассники должны поучаствовать в пикете, и скоро придут газетчики, обещанные Леонидом Эдуардовичем, и я сказал:

— Мы останемся здесь, пока не убедимся, что делаются какие-то шаги.

Ольга Романовна смерила меня ненавидящим взглядом.

— Вам недостаточно моего слова⁈

— Я не хочу, чтобы дело спустили на тормозах.

Ей очень не хотелось огласки, ведь назначение Джусихи — ее инициатива. Пообещав разобраться, она выставила себя героем, а тут какой-то сопляк рубит ее героизм на корню.

Ройзман зашагала прочь. Телевизионщики собрали оборудование и отошли в сторону обсуждать сюжет. Возможно, они все переврут, и мы окажемся не на первых ролях, но это неважно, важно, что удалось припугнуть Ольгу Ройзман, и теперь голова Джусихи точно покатится.

Восьмиклассники разобрали транспаранты — нашего брата прибавилось. Каково же было мое удивление, когда в толпе торговцев я заметил Каюка с огромной клетчатой сумкой-кравчучкой, которую он еле волок. Направлялся он явно к нам. Издали помахал рукой, и я бросился ему помогать, вклиниваясь между прохожими.

Едва приблизился к нему, как голова закружилась от аромата свежих пирожков. Мой пустой желудок радостно взревел — перепсиховал я, теперь люто хотелось есть.

— А мы с бабушкой, вот, еду приготовили, — похвастался Юрка. — Она говорит, вы ж там голодные!

— Спаситель ты наш! Круто! — воскликнул я и пожал руку, а потом взял сумку за ручку с одной стороны, и мы поволокли обед к нашим.

По пути я отчитался о том, что уже сделано, и Каюк буквально засиял. Про еду мы решили пока ничего не говорить, повременить до трех часов дня, когда соберутся старшеклассники.

Вскоре пришел Мановар с двумя одноклассниками, радостно влился в протестное движение, размахивая табличкой с надписью «9 В». Спустя минуту явились Ян и две девчонки. Немного семиклашек, но это не критично.

Борис закончил с плакатами, раздал их, а те, что предназначались одиннадцатому классу, сложили у стены здания. Мы все толпились под огромным навесом и, глядя на сгущающиеся тучи, я думал, что дождь нам не страшен.

— Долой учителей — оборотней! — орал Памфилов, вошедший в роль Ленина на броневичке.

Даже Гаечка осмелела и кричала вместе с ним, вскидывая кулак в такт словам.

Наш протест привлек Бузю, который мыл машины неподалеку, и по просьбе Бори он притащил старую замызганную куклу с выколотым глазом, из которой мы сделали повешенного. В общем, народ тусовался и веселился, менты поглядывали косо, но никого не трогали.

И вдруг Гаечка, которая вошла в раж и выкрикивала лозунги, замолчала. Втянула голову в плечи и сперва попятилась, ощетинившись, будто кошка, заметившая на своей территории чужака, а потом выпятила грудь и шагнула вперед. На кого она так среагировала? Я обернулся и увидел бучиху Ольгу, которая привела Карасиху, заклятого врага Саши, а где Карасиха, там Шипа и замызганная Москва. К сестре подскочил Карась и принялся взахлеб рассказывать о наших успехах.

Карасиха заметила Гаечку и тоже напряглась. Я вклинился между ними.

— Девчонки, спасибо, что пришли. Мы делаем общее дело, потому прошу забыть о прошлых обидах хотя бы на время.

Гаечка фыркнула и отвернулась, скрестив руки на груди. Настроение у нее резко ухудшилось.

— А че такого? — не поняла Ольга.

Пришлось объяснять:

— Заворотнюк долгое время относилась к Саше… не должным образом и отказывалась признавать свою неправоту.

— А причина? — спросила Ольга.

Я пожал плечами. Карасиха набычилась. Видимо, Ольга была смотрящей их класса, потому шагнула к девчонкам и потребовала объяснений:

— Причина⁈

— Она нам дули тыкала в окно, — проблеяла Москва.

— Да нет причины, — спокойно сказала Гаечка. — Они решили, что я лохуха, вот и все. Пришлось объяснить им, что это не так.

Ольга хохотнула.

— Теперь быстро помирились. Ну?

Гаечка скрестила руки на груди. Карасиха пробурчала:

— Мы были неправы. Ты нормальная.

— И? — прищурилась Саша.

— Мы типа сожалеем, — косясь на Ольгу, сказала Шипа, — и больше так не будем.

Гаечка самодовольно улыбнулась.

— Ладно уж, и я не буду бить ваши морды.

Карасиха пропустила реплику мимо ушей, но близко к Гаечке эта веселая троица не подходила. Последними явились представители одиннадцатого класса: Наташка, Чечурина, еще две девчонки и Кузя, длинный и нескладный Олег Кузнецов.

Когда все собрались, площадка под навесом у входа в администрацию была полностью заполнена, мы выстроились с транспарантами. Сменяя друг друга, громогласные Лихолетова и Памфилов выкрикивали лозунги, остальные повторяли хором.

Часа через три после начала наш пикет все-таки привлек внимание коммунистов. Женщина с рупором наблюдала за нами, стоя под молоденьким платаном. Наконец она решила подойти, устремилась к нам, я двинулся навстречу, встретил ее у нижней ступени:

— Здравствуйте.

Она поглядела без интереса, пришлось объяснять, что мы затеяли:

— Я организатор этой акции. Мы протестуем против назначения на должность директора некомпетентного человека.

— Ты? — не поверила она и принялась взглядом выискивать взрослых. — Кто главный? Хотелось бы переговорить с ним.

— Он перед вами, — улыбнулся я и решил воспользоваться ее замешательством, прикинуться дурачком: — Вы же тоже за справедливость? Можете одолжить рупор минут на десять?

Не дожидаясь ответа, я протянул к нему руку:

— Ненадолго. Пожалуйста! Разве компартия не хочет помочь детям?

Она и сообразить не успела, как громкоговоритель оказался у меня, я взлетел по ступеням наверх и прокричал в рупор:

— Товарищи! Дамы и господа! Мы, ученики семнадцатой школы, обращаемся к вам! Не оставайтесь равнодушными к нашей беде!

Прохожие начали оборачиваться, старушка с авоськой остановилась и вытянула шейку. Охваченный азартом, я говорил и говорил — о том, какое сейчас страшное время, о молодежи, потерявшей ориентиры, о голоде и неуверенности в завтрашнем дне.

Все больше и больше останавливалось людей. Поймав волну моего вдохновения, они настраивались на нее, и каждое мое слово отдавалась в их душах. Мы были единым целым — вот она, сонастройка! Когда ты больше не один, и не будешь один, все вокруг — друзья и единомышленники, готовые подставить плечо. Все мы — сила. Могущественная и созидательная. Мы растворяемся друг в друге, и малое становится частью великого. И непонятно откуда берутся правильные слова, какие не отыщешь в другое время.

Вспыхнула красная кнопка «Аттеншен», и меня будто столкнули на землю, и вот стою я, маленький и ничтожный, с рупором. Опасность! Потому что именно эта сила превращает человека в лемминга и заставляет жертвовать собой, во имя добра творить страшные вещи.

Она такая могучая, что в ней легко раствориться и потерять себя! Вот так воспаришь — а потом хрясь! И валяешься пережеванный, с поломанными костями, никому не нужный и использованный.

Я путанно закончил речь тем, что коррупция коснулась и учителей, и вот мы вынуждены защищать своего хорошего директора, а нас не хотят слышать.

Последние слова я произносил через силу, они будто бы прорывались из горла с трудом и боем. Смолкнув, я вернул громкоговоритель коммунистке, шепнув:

— Спасибо.

Памфилов исступленно зааплодировал. Женщина-коммунистка — тоже. Наши подхватили, им ответили люди на площади, охваченные чем-то наподобие религиозного экстаза.

— Меня зовут Мария, — представилась активистка, разглядев во мне очень полезную деталь своего плана. — Предлагаю нам объединить усилия. Коммунистическая партия — с молодежью!

— Спасибо за поддержку, Мария, — улыбнулся я и ничего не пообещал, развернулся и побежал к своим, а если конкретно — к Юрке, и объявил обеденный перерыв.

Спрятавшись за спинами, Каюк открыл сумку, налил полчашки чая. Я выхватил пирожок — крупный и тяжелый.

— С индюшатиной, — гордо объявил Юрка.

А дальше мы, сменяя друг друга, ели пирожки и пили горячий чай из одной чашки. Как и обещала, Наташка раздавала жвачки, и все были счастливы, особенно младшие, потому что человеку нужно быть не просто сытеньким, но и — частью чего-то большого и правильного. Даже Гаечка и Карасиха не крысились друг на друга. Подкрепившись, они отошли в сторонку, и Саша на Шипе показала, как правильно делать удушающий.

Потом пришли журналисты, причем они представляли три разных издания. Друзья с удовольствием фотографировались для статьи и говорили то, что уже было сказано много раз. Слова отскакивали сами, я все время упоминал Ольгу Ройзман, которая обещала помочь, и натравливал журналистов на нее, но в седьмой кабинет никто так и не пошел. А может, я просто не заметил.

Видимо, журналисты стянулись на коммунистов, а потом заинтересовались нами.

Так все минусы удалось обернуть плюсом, мы проторчали возле гороно до окончания рабочего дня, но даже после шести народ не спешил расходиться. Не только 9 «Б» стал группой друзей и единомышленников, но и вся семнадцатая школа.

Это был не просто успех — триумф, и я думал, как не растерять чувство единения. Пожалуй, это самое значимое мое достижение, причем не только меня-нынешнего, но и меня-взрослого. Очень хотелось верить, что в понедельник, когда придем в школу, директором будет уже не Джусь.

* * *

Первыми уехали восьмиклассники и семиклашки. Старшим понравилось бороться за правое дело, и Памфилов продолжал выкрикивать лозунги. Иногда его сменяла Карасиха и Ольга — всем хотелось внесли свой вклад в победу.

Когда начало смеркаться, приехал ментовский бобик, оттуда высыпал наряд. Может, они не по наши души, а к коммунистам, но лучше было не рисковать, и я скомандовал:

— Шухер! Валим!

И все рассредоточились, растворились в толпе, чтобы снова собраться на остановке, а потом ехать в автобусе с гармошкой, заняв всю его заднюю часть и распевая «И Ленин, такой молодой», «Скованные одной цепью» и «Раскачаем этот мир».

Я принялся проталкиваться к выходу вместе с Димонами и Плямом с Бариком, чтобы отдать диктофон Лялиной. С нами прощались, как с родными, даже гоп-команда Карасихи. Аж водитель разорался, чтобы не задерживали автобус.

Лика получила диктофон незаметно для родителей. У нее в комнате я попросил включить телевизор, чтобы узнать, как там революция в Москве. В глубине души я надеялся, что мои действия, как в фантастическом романе, создадут точку бифуркации и направят реальность по другому пути, потому душа полнилась волнением.

У революционеров в Москве все было не так радостно, как у нас: Ельцин объявил Верховный совет вне закона, Белый дом окружили омоновцы, в там отключили свет и воду. И где-то среди людей, защищающих конституцию, был мой дед. Он так же чувствовал себя частью великого, с единственной разницей — это великое создали другие люди, а не он, и мотивы их сомнительны, потому что своими действиями они толкают страну в пучину гражданской войны.

Нет! Пусть лучше все пока остается, как было в той реальности. Рыба сгнила с головы, в стране нет лидера, способного сделать лучше для всех.

Позвонив бабушке из телефонной будки, стоящей возле общаги, я поблагодарил ее за пирожки и помощь, уточнил, все ли завтра в силе. Затем потратил еще пригоршню монеток, сделав звонки клиентам и узнав, кому сколько кофе нужно, и лишь тогда отправился домой.

Вернулся я в девять и окунулся в атмосферу радостного возбуждения. Сестра и брат, наевшиеся пирожков, нехотя ужинали, а мама ждала меня. Она позволила мне спокойно расправиться с омлетом и сказала:

— Нам будут выдавать ваучеры! Паша, ты прав. И что делать?

— Пока ничего, — ответил я, промокнув рот салфеткой. — Никому не говорить, что ты готова купить если не все, то много ваучеров. Пусть люди получат их и подумают, что деньги полезнее бессмысленных бумажек. А когда они так решат, действовать будем мы.

Мама пообещала держать меня в курсе дела. Я принял душ, улегся спать и вырубился, едва голова коснулась подушки.

Ожидаемо я очутился в белой комнате с экраном, где показывают ядерный апокалипсис. Раз я здесь, значит, наш бунт не был напрасным! Через несколько минут станет ясно, насколько сильно я повлиял на реальность, и пошло ли ей это на пользу.

Друзья! Поскольку главы две, вторник пропускаю, занимаясь Нерушимым. Прода в ночь на среду.

Глава 33

Двадцать четыре миллиона

В этот раз никакой быстрой перемотки на экране не было, сразу появился красивейший южный город. Две горлицы старались перекричать друг друга, перекрывая голоса людей, прогуливающихся вдоль фигурных, выложенных камнями клумб, вокруг которых пламенели, желтели, белели розовые кусты.

Парк утопал в зелени и упирался в стену из елей, а вдалеке высился лесистый холм. Девочка-подросток в воздушном бежевом платье, стоя на цыпочках, обрывала шелковицу с невысокого деревца с кроной в форме шара — так принято облагораживать тутовники в парках южных городов. Потеряв надежду стать великанами, деревья тянули ветви вниз.

Тутовник созрел, значит, сейчас конец июня или начало июля. В прошлый раз таймер застыл на 19. 06. 2027. Неужели время сдвинулось всего на пару недель⁈ Обидно, столько сил потрачено, столько всего сделано! Гаечка с Карасихой помирилась — одно это событие можно назвать небывалым!

И в нашей школе Джусиха не будет директором. Не отвратит от знаний сотни детей.

Мы стали дружнее, класс сплотился. Плям с Бариком, конечно, не перестали быть гопниками, но беспредельничать опасаются.

Произошло множество событий, способных повлиять на судьбы подростков! А это повлияет на судьбу мира…

Пожалуй, впервые мне не терпелось увидеть, как оживет таймер. И это желание боролось с желанием схватить карапуза, гоняющего голубей, и перетащить в свою реальность, уберечь от скорой смерти.

Таймер начал отсчет, а когда остановился, и я не поверил своим глазам: 21. 06. 2028! Год! Я подарил миру год жизни!

Нахлынувшая радость чуть обезболила момент катастрофы. Боеголовка взорвалась прямо в парке, и от вспышки я на мгновение ослеп.

А когда проморгался, обнаружил себя в комнате таинственной девушки или парня, которая непонятным образом связана с моей способностью влиять на будущее. Она спала, отвернувшись к стене, а на громоздком комоде лежали бумаги с печатями. Откуда-то я знал, что мне нужно заглянуть в них, их оставили специально для меня.

На цыпочках, стараясь не потревожить спящую (все-таки мне хотелось думать, что это девушка), я пробрался к документам. Это оказался ворох медицинских анализов: биохимия крови, то ли рентген, то ли МРТ (не очень в них разбираюсь) головного мозга и прикрепленное заключение, не распечатанное, а написанное неразборчиво-медицинским почерком, единственное, что я разобрал: первичная лимфома центральной нервной системы с локализацией в правой лобной доле головного мозга.

То есть опухоль мозга. Вот почему девушка говорила, что хочет жить. Но кто она, и при чем тут я? Это рак или нет? Она умирает, или есть надежда на исцеление? Очень хотелось, чтобы девушка жила, словно она была моей близкой родственницей. Я покопался в памяти и про лимфому ничего не нашел. Надо у мамы спросить, она должна знать.

Девушка шевельнулась, перевернулась на спину, посмотрела на меня, и наши взгляды встретились…

Но реальность задрожала, запикселилась от все нарастающего дребезжания.

Будильник, мать его! Первым делом я его выключил — чтобы в субботу не разбудил домашних. Потом прошлепал к окну, выглянул: пасмурно, но сухо. Потому надо побыстрее на мопед — и к бабушке, а то хлынет ливень, и промокну до нитки.

Всю дорогу я думал. Кто эта таинственная незнакомка и какая связь между мной, меняющейся реальностью и ею?

Если время на таймере сдвинулось на целый год, значит ли это, что Джусиху погонят из нашей школы погаными тряпками? Или просто не дадут стать директором?

Что будет, если ее вдруг назначат директором в другую школу? Не нивелирует ли это положительный эффект? Джусиха-то продолжает существовать, а такой злокачественный человек везде пролезет и воцарится. Главврач Жунько, из-за которой уволилась мама, такая же. Вот бы поместить двух змей в банку — пусть аннигилируют.

Машин на дороге субботним утром было немного, в том числе фур, от которых меня на мопеде сдувало с обочины, и к бабушке я добрался быстрее обычного. Заметил на заборе табличку «куплю грецкий орех». Открыл калитку, обнялся с Боцманом — ну какой же душевный пес, всегда такого хотел! — и лишь потом закатил мопед во двор.

Первым из кухни вышел Каналья с тетрадью в руках, куда он записывал заказы и график работ, радостно помахал ею. Из дверного проема выглянули бабушка и Каюк. Я пожал руку Каналье и направился на бормотание радио, надеясь и бабушку отблагодарить за вклад в нашу революцию, и новости узнать.

— Привет, ба! И тебе, Юра, привет. Огромное спасибо, что не дала пропасть от голода и покормила моих революционеров.

Бабушка улыбнулась.

— Это меньшее, что я могла сделать. Сам-то не голодный? У меня тут творожок. Будешь?

— Не откажусь, — потер руки я. — Дома не успел позавтракать.

Усаживаясь за стол, я заметил в душевой два ящика огромных груш — бабушка и без меня отлично справлялась. На столе стояла пиала со сметаной — настоящей, плотной, в которой ложка стоит.

Юрка сверлил меня взглядом и аж на табурете подпрыгивал, будто хотел поделиться со мной радостной вестью, но не находил удачный момент.

— Что у тебя? — спросил я.

Он вскочил и кивнул на выход.

— Давай покажу!

Он повел меня в гараж и остановился возле мопеда, точно такого же, как мой.

— Вот! — раздулся от гордости он. — У меня по матеше четверка за контрольную! Прикинь! Если четверть без трояков закончу, ставим мотор, и можно кататься!

— Круто! — порадовался я не за приятеля даже — почти за брата.

— А давай погоняем, кто быстрее? — сверкнул глазами он.

Я покрутил пальцем у виска.

— Ты дурак? Шею свернуть хочешь? Это же не гоночный болид! Яму словишь — перевернешься и мопед сломаешь, и костей не соберешь.

Каюк потух и проворчал:

— Как бабка старая, блин.

А я впервые в жизни понял родителей, которые даже при наличии средств категорически против того, чтобы у чада был мопед. Вот и я жалею, что такое предложил — все-таки у Юрки ветер в голове, может убиться насмерть.

— А ты, как дебил безголовый, — парировал я и вернулся в кухню, Юрка на меня уже не наседал — обиделся.

Зато напротив уселся Каналья, открыл разграфленную и исписанную тетрадь, похвастался:

— Гля, какой у меня график работы на следующую неделю! Только в пятницу в обед есть окошко. — Он перевернул страницу, где вел учет запчастей и писал список необходимого. — Я у нас на авторынке глянул — и правда цены чуть ли не вдвое выше. Так что из Москвы возить выгоднее.

Мне подумалось, что еще выгоднее было бы найти контакты отдела продаж (или как он сейчас называется) завода и закупать запчасти, минуя посредников. Я поделился соображениями с Канальей и закончил мысль:

— Так мы будем держать самые низкие цены в городе при отличном сервисе.

— Еще журналы бы по иномаркам. Ну, или руководства по эксплуатации.

— Подумаю, где достать. Уже горит, да?

Каналья кивнул и снова перевернул страницу своего журнала учета.

— А это наша прибыль за неделю. Тут в долларах.

Мои глаза чуть не вывалились, а челюсть — не упала на пол.

— Офиге-еть! Пятьсот пятьдесят баксов!

— Чистыми вот, — он ткнул пальцем в цифру 347. — А вот запчасти, что я продал. Закупочная цена — продажная. Больше ста баксов чисто на продаже.

Я прищурился, анализируя цифры.

— Наценка — тридцать процентов⁈ — вскинул брови я.

— Много? — чуть виновато спросил Каналья.

— Мало! Сейчас народ не парится и делает стопроцентную накрутку!

Он поскреб в затылке, задумался и выдал, разведя руками:

— Неудобно как-то. Не по-человечески. Где же столько денег людям взять? Мы что, драконы, так драть.

Самому неудобно стало. И правда ведь. Надо придумать гибкую систему скидок, чтобы ни себя не обидеть, ни людей.

— Делаем так. Эту цену оставляем только для тех, кто ремонтируется у нас, и для оптовиков, чтобы им было выгодно перепродавать на рынке. Розничная цена — как у всех, с наценкой в сто процентов… — Я поймал заинтересованный взгляд бабушки и снова устыдился жадности, собрался уступить, но вдруг понял, что прав, продолжил:

— Смотрите, если у нас дешевле, чем везде, мы перекупов задавим. Ну смысл им у нас брать и перепродавать? Хочешь сэкономить — ремонтируйся у нас.

Бабушка усмехнулась и зааплодировала:

— Вот ты буржуин!

Я положил пятерню на расчеты.

— Я не делаю ничего плохого. Люди могут дешево и качественно починить машину. Другие имеют возможность заработать без риска, если будут покупать запчасти на перепродажу у нас, а не гонять за тридевять земель, рискуя быть ограбленными бандитами или украинскими таможенниками.

— Только я не смогу тебя возить по городам в выходные, — сказал Каналья.

— Справлюсь, у меня клиенты уже наработаны. Компаньона найму из надежных людей.

Я задумался. Бизнес, он, как человек: или развивается и расширяется, или регрессирует, стагнация для него губительна. Позже придется открывать филиалы, светить бизнес перед государством, приманивать стервятников. В девяностых на нас будут наезжать рэкетиры, начиная с нулевых — они же под прикрытием силовиков, если бизнес покажется доходным какому хищнику покрупнее. Выбирай: или продаешь бизнес нам (спасибо, хоть так), или…

Есть тысячи способов убрать человека.

Чертова память взрослого! Так все красиво и радужно представлялось мне нынешнему, что я аж расстроился, соприкоснувшись с реальностью. Выходит, в девяностые проще сохранить бизнес, если у тебя есть крыша.

— Придется тебе, Алексей, дружить с афганцами или платить им, — предложил я. — Иначе нами заинтересуются, и бизнес мы не удержим. А деньги маячат очень хорошие.

— Не хотелось бы, — вздохнул Каналья, отхлебнул чай из чашки, которую перед ним поставила бабушка.

— Другой выход — создать альтернативу: ОПГ отмороженных, готовых на все за деньги. Или платить ментам, но они еще ненадежнее бандитов.

Воцарилось молчание. Каналья усиленно думал, бабушка молчала, ждала, пока я поем, радио пело. Снова вернулись мысли о том, что я видел во сне.

— Кто-нибудь знает, лимфома — это рак? — спросил я невпопад.

— Звучит смертельно, — ответила бабушка, вышедшая на улицу раскурить трубку. — У кого она?

— У матери одной девочки, — не стал говорить правду я и сразу же сменил тему: — Дед на связь выходил? Нам понадобится его помощь. В Москве становится опасно.

Бабушка пересказала новости, которые я уже слышал: Белый дом вне закона, окружен милицией, там нет света и воды, но депутаты не расходятся, потому что их поддерживают люди и часть генералов.

— Только бы не полыхнуло, — буркнул Каналья.

Возмущенная бабушка разразилась спичем, что, если народ поднимется, он может все, и тому пример — наш школьный пикет. Спорить с ней я не стал, а за деда было очень и очень тревожно.

— Деньги бери только долларами, — посоветовал я Каналье. — Как бы клиенты ни упрашивали. Может полыхнуть, и тогда рубли обесценятся.

— Откуда ты знаешь? — удивился Каналья.

— Так всегда было во время смуты, — ответил я, допил молоко и встал: — Поехали. Нужно успеть вернуться и обменять рубли, пока не стало слишком поздно. Иначе мы рискуем прогореть.

Мы сели в машину, и я долго рассказывал про инфляцию и о том, почему важно рассчитываться в долларах.

На выезде из города нас остановили гаишники и долго компостировали мозг, что Каналье нельзя управлять транспортным средством, хозяином которого он не является. Алексей тыкал под нос жирного, как насосавшийся клещ, сержанта сводом правил, тот делал вид, что забыл, как называются буквы, и отказывался признать свою неправоту. Заставил Каналью открыть багажник, достать огнетушитель, открыть аптечку — все оказалось новеньким, недавно купленным.

Каналья раздражался, раздувал ноздри, но старался держать себя в руках. Бабушка сверлила сержанта взглядом.

— Ну хоть тысячу дай и езжай себе! — в отчаянье воскликнул сержант.

Такая наглость меня доконала. Я опустил окошко, высунул голову и воскликнул:

— Товарищ сержант, как вам не стыдно! Мы бабушку на обследование везем, а вы последнее забрать хотите. Отпустите нас… с богом.

Гаишник алчно проводил взглядом проехавший «москвич», понял, что с нами только время теряет, и махнул рукой.

Каналья завел мотор и тронулся, нецензурно выругавшись.

Я волновался, что курс доллара к вечеру подскочит так, что мы окажемся в минусе, потому новые точки сбыта не искал, пробежался по старым, предупредив клиентов, что цена товара будет расти, если доллар подскочит. После Каналья заехал на авторынок, и в четыре вечера отвез меня к моему валютчику.

Павел был на месте. Молодая напарница кокетничала с ним, как влюбленная кошка. Но его больше интересовал я, он поднял руку, я поприветствовал его кивком и сразу перешел к делу:

— Какой сегодня курс доллара? Не вырос?

— Как двадцать четвертого подскочил до двух тысяч двухсот, так и держится, сегодня даже на полтинник меньше.

Немного денег, что принес Каналья, были в долларах, и обменял я пятьсот тысяч — целый пресс вывалил напарнице валютчика, она принялась рассортировывать мятые купюры, поглядывая на меня с уважением. В сторонке перетаптывался с ноги на ногу Каналья.

— Твой босс? — кивнул на него валютчик.

— Типа того, — улыбнулся я. — Афганец.

— А-а-а. Ну, ясно. Смотрю, обороты растут! — констатировал Павел. — Ну ты даешь! А ведь еще весной три бакса купить не мог. Чем вы занимаетесь?

— Кроликов разводим, — пожал плечами я, и валютчик рассмеялся — он знал этот новомодный анекдот, как новый русский, врезался в «запорожец», хозяин оного откупился пачкой денег и сказал, что кроликов разводит. «Кто такие кролики?» — спросил новый русский у напарника.

Три источника дохода дали пятьсот пятьдесят баксов за шесть дней, плюс немного у деда. И это день сегодня не самый лучший, я продал чуть больше половины пака. Двести пятьдесят долларов чистыми. Ваучер, эквивалентный четырем соткам земли, можно будет выкупить за шестьдесят-семьдесят тысяч рублей — при том, что курс доллара к декабрю, когда планирую это провернуть, подрастет.

Этих денег хватит на четыре участка. Их цена в 2024 году составит примерно полтора миллиона за сотку. Двадцать четыре миллиона рублей! Двести семьдесят тысяч долларов! Из двухсот пятидесяти баксов! Правда, нарежут эти наделы только в начале нулевых, и, пока цена достигнет максимума, ждать придется тридцать лет. Многие люди так вовсе потеряют те ваучеры или продадут директору винзавода за полтинник — по сути, за пальто средней паршивости.

Спустившись по ступеням к Каналье, я сказал:

— Запомни этого человека и меняй баксы каждый день. — Я отдал его зарплату в долларах. — Это твое. Сто восемьдесят.

Каналья смотрел на деньги и не верил. Сумма была для него, привыкшего перебиваться с копейки на копейку, запредельной. По себе помню, как деньги расправляют крылья за спиной. Это нормальная еда, удобная одежда и уверенность в завтрашнем дне.

— На что потратишь? — спросил я, направляясь к машине.

Улыбнувшись, он вскинул голову и сказал:

— Буду копить на «москвичок». Куплю кузов и соберу потихоньку, да такой, что «мерседесы» обгонять будет. А сейчас — цветы куплю. Оля дома?

Настроение мгновенно испортилось. Вспомнилось, как мама просила передать ему, чтобы он не приезжал.

— Она на дне рождения у подруги, — соврал я.

Не буду ничего передавать, они взрослые, вот пусть сами и разбираются, нечего в свои отношения впутывать детей! Ну и хотелось отсрочить момент, когда Каналья поймет, что ему совершенно не рады. Пусть и небольшая, но была вероятность, что он наступит на стакан.

Пока бабушка курила возле машины, я уселся рядом с Канальей и сказал:

— Скоро ты перестанешь справляться один, и тебе понадобятся помощники. Есть такие на примете?

Он мотнул головой и ответил:

— Понимаю, что ребят надо присматривать уже сейчас, но где найти толковых? Хорошие мастера все при деле. Те, что свободны, или бухают, или ленивы. Но я буду искать. Может, объявления расклею, что нужны помощники автослесаря. Если профи не найдутся, придется учить с нуля.

Пока горячо, надо ковать железо. Первые всегда снимают сливки, а автосервиса, где и запчасти можно заказать задешево, и не отходя от кассы отремонтироваться, в крае еще точно нет. Каналья дело свое знает, а я знаю, где и что достать по дешевке. Мы в сцепке, он без меня развить бизнес не сможет, а я не смогу этого сделать без него.

Опасаться, что обученные люди уйдут и откроют свой бизнес, тоже пока не стоит: у них нет доступа к запчастям, максимум, что они смогут — ремонтировать машины в гараже.

Когда выйдем на большие объемы, буду думать, как наладить поставки запчастей напрямую из Европы и из Японии. Если выгорит, года два-три все клиенты на иномарках — наши, а потом начнется конкуренция. Как заработаем, надо построить свой ангар, купить подъемник и оборудование для мойки. Правда, в том ангаре надо и жить, иначе растащат оборудование.

Всегда нравилось смотреть, как что-то вырастает: дом, дерево, бизнес. Последним никогда не занимался, а теперь прям на сеть ремонтных мастерских замахнулся!

С такими мыслями я приехал на базу в полшестого и сразу почувствовал, что там царит восторженное оживление, все буквально на пружинах, а на столе лежит стопка газет.

Едва завидев меня, Инна закричала:

— Паша, нас в газете напечатали! Представляешь?

Ко мне подбежала Гаечка с газетой, развернула ее — мы были не на первой полосе — и ткнула в черно-белый снимок.

— Вот! Смотри, как Денчика классно видно!

— Ага, — кивнул я. — С транспарантом. Прям Ленин на броневичке.

— А вон Рам в стороне. Вот Кабанова башка, но он отвернулся.

— И я там есть! — влез между нами Борис. — Вон там я, справа. А Пашки нет, обидно, да?

Мотнув головой, я отыскал на фото Инну, Лихолетову и Алису. Илья спрятался за спинами, как и Минаев, а Димон Чабанов был вполне узнаваемым, Плям с Бариком — тоже. Подумалось, что, когда придет письмо от Чумы, нужно отправить ему одну газету, пусть посмотрит, как его братаны реальность качают.

— Тренировка? — радостно оскалился Рам.

— Погнали! — с тем же азартом ответил я, вытаскивая из пакета оставленную здесь спортивную форму.

В понедельник у Рама соревнование, и надо поддержать парня. А еще в понедельник станет окончательно ясно, сняли Джусиху или нет.

Глава 34

Чего же боле?

В субботу, после того, как сделал уроки с ребятами, я от Ильи позвонил деду, чтобы заказать запчасти, но он не ответил. Как выяснилось позже, и бабушке сегодня не удалось до него дозвониться.

Дома, едва переступив порог, я спросил у мамы, смотрящей телевизор:

— Ма, что такое лимфома мозга, и насколько это опасно?

Потерев переносицу, она ответила:

— Вроде такой рак. Опасно ли? — Она вперилась в экран, где завывала индийская женщина, у которой, как это часто происходит в подобных фильмах, украли ребенка.

Когда завывания прекратились, мама отмахнулась:

— Точно не помню, их так много, этих опухолей. Я же не врач. А узнать не у кого — уволилась ведь, — последнее она сказала с упреком и посмотрела на свои руки.

Знала бы она, сколько миллионов сейчас этими руками зарабатывает! И это ведь наши общие миллионы!

В воскресенье утром у бабушки я снова набрал деда, мысленно ругая Ельцина, и Руцкого, и Хасбулатова, и лихого человека, который раздал людям оружие. Подумал, что он опять не ответит, и трубку собрался положить, как донесся щелчок, и дед сходу сказал:

— Привет, внук. Быстренько говори, что надо. Я спешу.

— Как торговля? — осторожно поинтересовался я.

— Твоих восемьдесят тысяч, — отчитался он безразлично.

Раньше столько за четыре дня было: с его точки и с той, где работала продавщица, которую он выгнал, потому что женщина оказалась неправильной политической ориентации. Теперь же дед, сжигаемый пламенем революции, и сам рисковал выпасть из процесса. Вот так понадеешься на человека, распланируешь сеть точек, рост бизнеса, поверишь, что он на машину копит, а тут его вдруг уносит ветром перемен в страну 03. И хорошо, если целым останется, когда начнется замес.

— Хорошо. Мне нужно четыре пака кофе, — предчувствуя недоброе, сказал я. — И список запчастей. И его, и деньги я передам с тетей Ирой.

Я обернулся к бабушке, стоящей за дверью:

— Ты же завтра передаешь товар?

— Да, — откликнулась она.

— В среду придут и фрукты, и деньги на следующую закупку, добавишь эти восемьдесят? Только аккуратнее, это будут почти все мои деньги.

Дед ничего не сказал, но его недовольство чувствовалось сквозь время и расстояние: он бросает свои важные дела, чтобы заниматься со мной всякой фигней.

А у меня останется всего двести баксов, и, если что-то пойдет не так и я лишусь денег, что хочу вложить в товар, раскручиваться придется практически с нуля.

— Обязательно будь на связи в среду вечером. Деньги очень большие, я волнуюсь.

Донесся его вздох. Если сейчас ляпнет, что я его достал — не сдержусь, и мы поссоримся. Почти штука баксов на кону!

— Ладно, — нехотя ответил он.

— Как там у вас дела в Москве? — спросил я. — Хочу узнать от тебя, по телеку наверняка врут.

— Еще как врут! — оседлал любимого конька дед. — Белый дом окружен, милиция дежурит круглые сутки, но депутаты работают, не расходятся, а мы их охраняем — на случай, если эти твари решатся на штурм. Это война, Павлик, настоящая война! Через канализационный люк по подземному ходу мы носим еду и воду, не спим, дежурим. Но если уехать из центра — там мирная жизнь, и всем все равно. А нас загнали, как крыс, и я не знаю, чем это кончится. С регионами связь держать сложно, но нас поддерживают по всей стране.

— Здесь тоже митинг был, коммунисты возле администрации проводили, а мы всем классом там…

— Это правильно! — перебил меня дед, его голос стал молодым, словно это говорил юноша, готовый броситься на амбразуру ради дела всемирной революции.

Если бы не опыт взрослого, я пытался бы его переубедить, объяснял, что он рискует понапрасну, теперь же просто поддакивал. Потому что вчера и сам горел, ощущал общность с толпой, всемогущество и верил, что не тварь дрожащая, а право имею.

Человек, в которого вселилась такая идея, утрачивает часть себя вместе с адекватностью. Если спорить, дед меня запишет во враги и, даже когда его отпустит, доверять мне он перестанет. Тут единственное, что можно сделать — поддерживать его по мере сил.

Спасибо, помогать не отказывается. Но на всякий случай я решил набрать товара наперед. Один гидроусилитель на «тойоту» сто пятьдесят баксов стоит. Хорошо клиент предоплату внес.

С дедом я проболтал десять минут и, удивительное дело, мне передалось негодование, что на мнение половины населения страны наплевали, и эти люди вышли на улицу. Так им кажется, что они могут остановить маховик истории, не учитывая, что все политические события закономерны, зерна того, что творится сейчас, заложены десятилетия назад, а теперь они не просто проросли, но и успели вымахать в баобабы.

Бабушка все это время стояла в проеме двери, слушала.

— Ничего не меняется, — ответил я. — Товар ты когда тете Ирине передаешь? Завтра же, правильно?

— Да, — кивнула бабушка.

— Надо деду деньги передать и еще — список автозапчастей и мелочевки, которой друзья торгуют.

Бабушка подумала и сказала:

— Лешка весь в работе, нам скоро придется искать водителя. И платить ему тысячу за услугу.

— Пятнадцать тысяч в месяц, — проговорил я.

Мы подошли к Каналье, наворачивающему круги вокруг машины.

— Леш, завтра отвезешь на вокзал, как обычно? — спросила бабушка.

— Все в силе, — кивнул он. — Я ведь обещал.

Я достал конверт с частью денег, там было четыреста баксов, повертел его в руках.

Еще четыреста пятьдесят возьму из заначки, что у бабушки, и добавлю к этим. В голове вихрем пронеслось: а вдруг тетя Ира вскроет его, прикарманит мои 850 баксов и скажет, что украли? А вдруг их правда украдут? За эти деньги можно купить «москвича» в идеальном состоянии, или комнату в коммуналке, или домик на выселках, или убитую однушку в промзоне. По сути, я покупаю товар на все и жутко рискую. Хотелось передать деньги частями, перестраховаться.

Но так я рисковал надолго остаться без товара, потому что не помню, что и как будет в Москве. Наверняка объявят комендантский час. Может, и рынки перестанут работать. И есть маленькая вероятность того, что в этой реальности полыхнет по-серьезному, и военные встанут на защиту Белого дома, тогда заваруха затянется.

Бабушка подошла к «Победе», задумчиво погладила ее бежевое крыло.

— Леш, натаскаешь меня? — спросила она у Канальи, опершегося о машину.

Тот курил и чуть дымом не подавился. Мне захотелось переспросить, не ослышался ли я. Или пятнадцать тысяч, что уходят в бездну, пробудили в ней жабу?

— Конечно! — радостно отозвался он. — Вот прямо сейчас за руль и садитесь.

Бабушка оробела, как школьница на первом свидании, движения ее стали скованными. Заняв место водителя, она проговорила жалобно:

— Может, не сегодня? Чего время тратить?

Каналья потер руки.

— Будем учиться трогаться!

Преисполненный важностью, он рассказал про передачи — бабушка терла лоб и кивала в такт словам.

Каналья согнал ее с водительского сиденья и показал, как выжимать сцепление, одновременно переключая передачи. Потом — как трогаться. Бабушка повторила все вслух, села назад, подрагивающей рукой завела мотор.

— Ой, батюшки!

— Сцепление-газ! — скомандовал Каналья.

Машина дернулась и заглохла. Бабушка закрыла лицо руками.

— Я слишком стара для этого, и никогда не смогу.

— У всех так в первый раз, — попытался ее успокоить я.

Занял место водителя, тронулся, проехал по дороге, развернулся.

— Во талант у пацана! — с гордостью заметил Каналья.

— Можно мне? — спросил Юрка, вместе с Боцманом наблюдающий за нами из-за забора.

— Ладно! — махнула рукой бабушка.

Каналья и ему все разжевал, но Каюк и в первый, и во второй раз заглох.

— Гав! — воскликнул Боцман, оставшийся один.

— Видишь? Так всегда, — обнадежил я бабушку.

— За руль вам рановато, — сделал вывод Каналья. — Если вечером будете по часу тренироваться, то через неделю поедете.

— Я же говорила, — проворчала она, перебираясь на заднее сиденье, — что я совершенно бездарна в этом. Николай пытался научить — не получилось.

— Ты сможешь, — попытался ей внушить я. — Шумахером не станешь, но по пустому городу проедешь без труда.

— Какой же он пустой? — всплеснула руками она. — Так и кишат! Так и носятся!

Видела бы она, что будет твориться в будущем!

— По сравнению с Москвой — пустой, — ответил я и протянул ей конверт с деньгами. — Пусть побудет у тебя.

Бабушка заглянула в конверт, покачала головой и скомандовала:

— Поехали, Леша.

День выдался плодотворный: мы продали тридцать пачек кофе и перекрыли вчерашний недобор. К трем дня мы были свободны. По-хорошему, мне сейчас нужно напрячься, чтобы и бизнес расширить, создать автомагазин при мастерской, и скупить ваучеры — чем больше, тем лучше, пока инициативу не перехватил директор завода.

При этом вложенные в ваучеры деньги останутся замороженными на многие годы. Опыт взрослого, да и мой небогатый — организация пикета — говорил, что обычно все идет наперекосяк, а не так, как мы планируем. В данном случае этот «наперекосяк» в будущем обернется многомиллионными потерями.

И снова всплыла тревожная мысль, что я отправляю все деньги с неблагонадежной Ириной. Ну не доверял я ей! Одно дело овощи переправить, другое — почти тысячу долларов. Раньше пересылал небольшие суммы, то полтинник, то чуть больше, и особо не переживал, теперь же… Дед закупал кофе на средства, которые приносили торговые точки, и потому часть денег оставалась у него. Теперь же риск возрос, а твердь под ногами оказалась болотом, поросшим мхом, который грозил в любой момент провалиться.

Отправить не конверт, а какую-то вещь? Сказать Ирине, что эта вещь очень ценная, и чтобы берегла? Пожалуй, так и сделаю. Вот только не обидится ли бабушка на то, что я не доверяю ее дочери?..

Нет, бред детсадовский. Паранойя разгулялась. Просто намертво запечатаю конверт, с обеих сторон положив пятисотенные купюры и спрятав ими доллары.

Когда вечером, после обмена рублей на доллары, приехали к бабушке и остались с ней наедине, я сказал, что мне не хватает двести пятьдесят долларов. Она сдернула скатерть с укрытой на зиму печи, открыла заслонку, сунула руку внутрь и достала завернутые в целлофан деньги.

— Это очень большая сумма, — констатировала она и продолжила шепотом: — за такие деньги могут убить.

— Если узнают, — ответил я так же шепотом, взял нужную сумму сотенными, вернул более мелкими купюрами, объединил с только что обменянными деньгами, положил в конверт, потом спереди и сзади положил рубли, заклеил его и поднес к окну.

— Вот, смотри, никто не догадается, что там огромная сумма, даже Ирина. Другого выхода я не вижу.

На самом деле я видел много выходов, но все они упирались в мой возраст и учебу. Хотелось промотать время хотя бы на два года вперед. Нет, нельзя — нужно придумать, как этим в буквальном смысле драгоценным временем воспользоваться.

— Опасно, — стояла на своем бабушка.

— Это единственный раз, — пообещал я.

Придется договариваться о заочном обучении и мотаться на закупки самому. На самолете. Слышал, сейчас нет таких весовых ограничений, как будут в будущем. Даже челноки умудряются в салоне возить товар из Турции.

В общем, подумаю, что делать, на это есть две недели.

— Ладно, — нехотя согласилась она. — Ирке не скажу, а то она и спать не будет.

— Правильно. — Я обнял ее и признался: — Как же я счастлив, что мы нашлись! Это прозвучит… не очень хорошо, но сейчас ты мне ближе, чем родная мать.

Бабушка сунула конверт в карман халата. Подумала немного и перепрятала в печь. Вздохнула:

— Я теперь не усну!

Пришлось ее успокаивать:

— Я понимаю риски, потому ни мама, ни брат с сестрой, ни друзья не знают, какие суммы через меня проходят.

— Какой ты у меня мудрый! Поговорил бы с Андрюшкой, а? Может, мозги бы ему вправил, а то совсем от рук отбился балбес, прогуливает, пропадает где-то.

— Пусть тетя Ира его вены проверит, — посоветовал я.

— Да ты что! Он балбес, но не настолько!

— Лишним, согласись, не будет, — говорил я, понимая, что прав, и что Андрюшу-гнилушу мне не закодировать от наркомании.

Или стоит попробовать?

Уже направившись к выходу, я кое-что вспомнил, обернулся и сказал:

— Ба, такое дело… Алексей, похоже, влюбился в маму, ухаживает за ней, цветы дарит, а она просила передать, чтобы он больше не приходил.

— Сами пусть разбираются, — отмахнулась бабушка.

— Вот и я так подумал.

В полседьмого я приехал на базу. Судя по звукам, приставка была включена, все облепили диван и смотрели, как Алиса играет, только Рам сосредоточенно колотил грушу.

— Завтра в четыре, в ДЮСШ, — вместо приветствия сказал он и добавил виновато: — А мне кажется, что я не готов!

— Ты отлично готов! — Я сунул в рот капу и надел перчатки. — Дафай!

Рам сделал ложный выпад, и я едва успел закрыться, кивнул — хорошо, мол. Воодушевившись, Меликов замолотил кулаками, как мельница.

Голова. Корпус. Голова. Я пятился, закрывался, чтобы поймать момент, когда он откроется, и не подставиться. Прямой. Боковой…

Я ударил вполсилы, и ему прилетело в челюсть, он отпрыгнул и стал осторожничать. В атаку пошел я, теперь он больше закрывался и ждал момент.

В этот раз я пропустил удар в печень — аж звезды из глаз посыпались.

— Бей вполфилы, — прошепелявил я.

— Прости, увлекся.

Мы скакали, обменивались ударами, и я понимал, что для парня с улицы Рам ой как хорош! Он настоящий боец, у него талант и упорство. Полумертвым будет биться.

Видя, что он устал, я объявил конец боя и сказал, стягивая перчатки и вытащив капу:

— Ты крут, правда. Все получится! В финал ты точно пройдешь, но мне видится и призовое место.

— Спасибо, Паш. — Он приложил руку к груди. — Это все ты.

— Сколько будет раундов? — поинтересовался я.

Рам выносливый. Он и пять продержится, а у юношей, насколько помню, их меньше.

— Физрук сказал, три по две минуты, минута перерыв.

— Нормально. Тебе выносливость позволяет, можешь выкладываться и не экономить силы. Но не увлекайся и не забывай об осторожности.

— Ты придешь за меня болеть? — спросил он с надеждой.

— Мы все придем, — пообещал я.

Наши по-прежнему рубились в приставку, только Инна, неприкаянно стоящая в сторонке, с тоской поглядывала на нас, точнее на меня. Видимо, она отыграла до Алисы, и ей теперь долго ждать.

Или нет? Или у нее что-то случилось? Я подошел и спросил прямо:

— Инна, у тебя какие-то проблемы?

Она мотнула головой. Потом кивнула. Снова мотнула. Глаза ее заблестели, и девушка шепнула, взяв меня под руку.

— Давай отойдем.

Все-таки что-то случилось. Мы направились к выходу, Инна остановилась возле моего мопеда, замерев, будто статуя. Потупилась, помолчала немного, будто решая, говорить или нет. Я молчал, не торопил ее — пусть соберется с силами.

Инна молча сунула руку в карман ветровки, протянула мне сложенный конвертом альбомный лист.

— Что там? — спросил я, собираясь его вскрыть.

— Нет! Прочти дома… пожалуйста.

— Ладно…

— Обещай! — настояла она. — И никому не говори, даже Райке, это личное.

— Обещаю.

— До завтра.

Ни с кем не прощаясь, девушка рванула по лестнице наверх, хлопнула дверь. Догонять Инну я не стал. Значит, так надо. Но на душе стало тревожно. В конце концов, если вскрою конверт сейчас, когда я тут один, что изменится? Вдруг ей помощь нужна?

Только я надорвал уголок, как подбежал Илья, огляделся.

— Ты чего здесь? Где Инна?

Я пожал плечами.

— Домой ушла. Ее никто не обижал? Она выглядела странно.

— Весь день такая, — ответил он. — И Рая ничего не знает.

Ох уж эти подростковые тайны и проблемы — самые великие в мире! Особенно девчонки любят говорить: «У меня проблемы». Родители меня не понимают, друзья не ценят, штаны жмут, собаки иногда принимают меня за фонарь…

Вот почему было просто не сказать? Воспользовавшись тем, что мы одни, Илья спросил, как мой дед, я ответил и предложил ему ездить со мной продавать кофе, начиная со следующих выходных.

— Две тысячи твои, — пообещал я и хлопнул его по плечу. — Девчонки любят богатых. Пригласишь Инну в кафе, цветы ей подаришь.

Илья сразу воспрянул и с радостью согласился.

В девять наши начали расходиться, и я честно терпел, не вскрывал конверт. Домой мы шли с Борей, и снова было не прочесть. Зато дома я закрылся в туалете и вскрыл письмо.

Оно было написано аккуратным девичьим почерком с наклоном влево.

'Наверное, это следовало сказать, глядя тебе в глаза, но мне не хватает смелости услышать правду. Да и вообще не хватает смелости.

Ты мне очень нравишься. Так, что аж дышать больно. Так, что, когда ты рядом, я превращаюсь с дуру. И если тебе все равно, я не знаю, как буду жить дальше, потому что лучше тебя парней я не встречала'.

И все.

Вот те на! Сперва во мне проснулась гордость. Самая красивая девочка в классе в меня влюбилась! Значит, я крутой!

Но потом пробудился взрослый, и стало ясно, что ничего хорошего в симпатии Инны нет. Потому что девушка будет ждать ответ, и нужно что-то ей сказать.

Что? По-любому ведь обижу ее. А если замучу с ней, это будет, во-первых, нечестно, потому что девочка она неплохая, но светлых чувств я к ней я не испытываю и вряд ли испытаю, а во-вторых, Илья… Он меня, скорее всего, простит, но ему будет больно. А если выбирать, кого обидеть, то из двух этих людей я пожертвую чувствами Инны.

И еще вопрос, насколько она искренна? Та девушка, которую знал я в параллельной ветке, огромное значение придавала статусу мужчины. Что, если она просто вычислила самого перспективного и попыталась соблазнить?

Вспомнилось, как она краснела и бледнела, передавая мне записку. Или она и правда влюбилась?

Глава 35

Спасти директора

Вчера днем мне хотелось, чтобы побыстрее наступил понедельник. Не думал, что когда-то это скажу: мне хотелось в школу! А сегодня было сложно разлепить веки — не потому, что устал, а из-за Инны. Так бы весь день и прикидывался мертвым.

Не получи я опыт взрослого, так и сделал бы — прятался бы от девушки, надеясь, что само рассосется. Теперь же знал: если пустить события на самотек, будет еще хуже, потому встал и пинками загнал себя в душ, без аппетита сжевал бутерброд с колбасой, с завистью глядя на Борю и Наташку, которые шли в сегодняшний день без таких вот проблем…

Тьфу ты, слово какое! Скажи кому: «У меня проблема: девушка призналась в любви» — засмеют.

Видимо, настроение отразилось на моем лице, и Наташка меня ободрила:

— Че ты дуешься? Все будет хорошо! А если нет — снова на митинг пойдем, и пусть только попробуют!

— Будет, — согласился я.

Но чем ближе мы подходили к нашему месту встречи — шелковице, тем тяжелее становилось на сердце. Инна наверняка там, ждет… Потому ноги не шли, я как будто преодолевал сопротивление слишком плотной среды.

В итоге мы пришли одними из последних, Инны под шелковицей не оказалось. На время я выдохнул и не стал спрашивать у Раи, где ее подруга.

Но получил подтверждение, что Инна таки влюбилась: если бы она просто хотел меня заполучить, то требовала бы ответа и внимания. Получив от ворот поворот, расстроилась бы, но не фатально, а так…

— Русский первым уроком у девятого «В», — сказала Гаечка. — Глянем, там Джусиха или нет, вдруг ее вообще уволили?

— Да. Иначе как мы узнаем? — поддержала ее интерес Рая Лихолетова.

— У кого есть знакомые учителя? — спросил я и подумал про Веру Ивановну.

Эх, все равно у нас первая география! Карина ничего рассказывать не будет. Да и простые учителя обо всем узнают, только побывав в учительской — придется набраться терпения.

— Я буду смотреть Джусь! — воскликнул Ян и вышел на обочину главной дороги.

— Я с тобой! — Боря перебежал на ту сторону трассы, чтобы ее очно не пропустить.

Джусиху они не подкараулили, зато нас заметил Мановар, подбежал, со всеми поздоровался и воскликнул, выпучив глаза:

— Читали «Местное время»?

— Не, — мотнула головой Гаечка, — только «Местную правду», там про нас написали.

— Ща-а! — Мановар полез в рюкзак, достал газету. — Прям в начале! И вот он я!

Забрав у него газету, я зачитал:

— Ученики школы №17 провели якобы независимый пикет в поддержку директора Маркушина Г. К., которого несправедливо отстранили от занимаемой должности. Ранее в этой школе случилась поножовщина, из-за которой вышеупомянутый Маркушин и был отстранен. Но дети якобы не согласны с назначением нового директора. Способны ли ученики так быстро организовать и провести пикет самостоятельно, или за их выступлением стоит умелый манипулятор-взрослый?

— Вот уроды! — воскликнула Лихолетова. — Мы ваще-то против Джусь выступали!

Качнув газетой, я объяснил:

— Тут намекают, что нами управлял дрэк.

— Нашел чему радоваться, — проворчала Гаечка, глядя на Моновара, и достала газету со статьей, написанной нашими журналистами. — Все переврали. Надо было вот так! Смотри: злой учитель издевается над учениками и вынудил их устроить пикет под дверью гороно, бла-бла-бла.

Пришлось упрощенно объяснять принцип работы «свободных» СМИ:

— Думаете, нам по телеку правду показывают? Или в газетах правду пишут? Что сам увидел, то и правда. У каждой газеты есть спонсор-заказчик и есть повестка. Обычно это политические силы или олигархи. Например, газета работает на Ельцина, они будут писать, что плохие депутаты засели в Белом доме, мешают работать и хотят гражданской войны. Если это газета коммунистов, они напишут, что Ельцин нарушил конституцию, хочет переписать ее под себя, чтобы отдать наши богатства империалистам, и его надо освободить. Чувствуете разницу?

Все молчали, только Наташка, которая перестала считать стыдным с нами дружить, возмутилась:

— Что за бред: «отдать богатства империалистам»! Он не хочет, чтобы нас снова загнали в стойло!

Рука потянулась к лицу, я остановил ее на полпути. С дедом смог не зарубиться, и с ней смогу. И плевать на племенных вождей, бусики из жвачек и Ельцина, который думает конкретно о Наташке и таких, как она. Надо же, членов моей семьи поразили два совершенно разных информационных вируса!

— Это я не пропагандирую, а привел пример, чтобы вы поняли. Не все написанное — правда, увы, это нормально.

Мановар, раздувая ноздри, скомкал газету и швырнул об забор, но порыв ветра перенес ее за ограждение, и сразу же разоралась агрессивная бабка. В нас полетели комья земли, выгоняя с насиженного, точнее, настоянного места.

— Имперцы атакуют! — закричал Ян. — Спасайся, кто может!

Мы бросились врассыпную, а собрались на тротуаре со стороны школы. Шагая по школьному двору, я спросил у Мановара:

— У вас русский первый, да?

— Ага. — Сморщив нос, Егор сказал: — Стремно идти, вдруг ее не выгнали, и она меня сожрет. А наши митинг не очень поддержали, овцы, блин.

— Надо отпроситься с географии и заглянуть в ваш кабинет, — предложил я.

Друг за другом вы вошли в школу. Ощущение было, как когда пробираешься на территорию врага по минному полю. Первое, что мы увидели — дрэка, орущего на Ольгу, Карасиху, Шипу и Москву:

— Шо вы мне устроили⁈ Революционеры! Тюрьма по вам плачет! Кто вас просил⁈ — Он вращал побагровевшими глазами, топал и брызгал слюной.

Постучав себя по потному темечку, он чуть ли не взвизгнул:

— Вы понимаете, как меня подставили своей инициативой⁈ — Он указал на кабинет директора. — Хотите поговорить с журналистами, а? А с милицией? Это, между прочим, участие в массовых беспорядках. Зачем вы трепали мое имя?

— Упс! — Мановар сразу растерял смелость и куда-то потерялся.

Я шагнул к директору, кашлянул — он не заметил меня, продолжил разоряться, обрызгивая слюной девчонок. Пришлось его звать.

— Геннадий Ко…

Он развернулся чуть ли не в прыжке и вызверился:

— Что?

Я сделал жалобное лицо и проговорил:

— Мы просто не хотели Людмилу Кировну, а хотели, чтобы вы вернулись.

Видя, что он набирает воздуха, чтобы извергнуться руганью, я затараторил:

— И готовы принять ответственность и поговорить с теми, кто пришел: милицией, журналистами и кто там. — Я заметил инспектора по делам несовершеннолетних, Овечкина, похожего на тощую хищную птицу, и чуть ли не прокричал: — И рассказать правду: что вы вообще не знали, что мы задумали!

Овечкин навострил уши. Ольга, Красиха и другие разбежались, пока я вызвал огонь на себя.

— Так и будет! — воздел перст дрэк, косящийся на Овечкина, входящего в бывший его кабинет.

— Вы не виноваты, и отвечать — не вам, — твердо проговорил я и прошептал, чтобы слышал только он: — Я знаю, как себя вести, и мы вас поддержим. Потому что только вы справитесь с такими оболтусами, как мы.

Оставив дрэка разевать рот, я удалился к своим, кивнул на лестницу.

На втором этаже у лестницы нас ждал Мановар, перетаптываясь с ноги на ногу.

— Расписание видели? — спросил он и ответил на свой вопрос: — У нас русский отменили, прикиньте! А значит что? Мы победили!

Взвизгнув, Гаечка и Лихолетова обнялись и заплясали, наши заулыбались. Расправили плечи, выпрямили спины. Я жестом подозвал всех к окну, подождал, пока меня окружат, и сказал:

— Вы поняли, да, что дрэка из-за нашего пикета прессуют? Наверное, нас по одному будут вызывать на беседу с… заинтересованными сторонами. Говорим правду: и про эпиграмму, при этом каясь — что-де сочинили стишок, каждый по строчке, Джусь прочитала его и взъелась на нас. Мы признали вину, она не простила и пообещала мстить, стала занижать оценки и оскорблять. Запись с диктофона у меня.

— Ага, — кивнула Гаечка.

— Нехорошо вышло, — вздохнула Лихолетова, — подставили лысого.

— Как подставили, так и вытащим, — уверил ее я. — Идем в класс. Кстати, где Инна?

Рая повела плечом.

— Не знаю. Она вчера странно себя вела. Может, приболела. Я ж за ней не захожу перед учебой.

Наверное, стесняется того, что открылась мне. «Было бы прекрасно, если бы она тебя избегала», — проснулся во мне трус. «Нужно пойти к ней и поставить точку», — возразил здравый смысл, и я послушал его, несмотря на соблазн сунуть голову в песок.

— Давайте ее навестим? — радостно спросил Кабанов. — Вдруг заболела?

Илья сам хотел бы, но не решился, побоялся открыться, и посмотрел на более смелого соперника. Если бы он знал правду, эх!

— Давай! — поддержал его Ден. — Конфет купим, и после школы — к ней.

— Я с вами, — вызвалась Лихолетова, портя парням всю малину.

Придется навестить девушку после трех, когда парни уйдут. Скорее всего, она скажет им, что простыла, или вовсе не выйдет.

Кабинет географии был открыт, там сидела оппозиция: Баранова, Семеняк, Райко и Белинская с Поповой. Жалко глянуть! А когда-то эта могучая кучка держала в страхе вес класс!

Только мы заняли свои места, как вошла географичка, ее анимешные глаза были еще больше, а следом явился Овечкин, инспектор по делам несовершеннолетних.

Мы встали, приветствуя учительницу и гостя. Илья посмотрел на меня, я приподнял уголки губ.

— Здравствуйте. — Голос у Овечкина был тихим, будто бы извиняющимся. — Сожалею, что придется отрывать вас от урока, но в школе произошло очередное ЧП, и я должен с вами побеседовать. Потому с вашего позволения, — инспектор посмотрел на Карину с обожанием, — я буду вызывать учеников по двое, минут на пять. Нужно кое-что прояснить. Вы не возражаете?

Географичка покачала головой, испуганно нас оглядев. Не ученики — рецидивисты!

— Начнем с вас, девушки, — инспектор кивнул на первую парту нашего ряда, где сидели Гаечка и Анечка Ниженко.

Саша сразу поняла, в чем дело, встала и направилась к двери, Анечку будто парализовало.

— Идем. — Гаечка жестом пригласила Ниженко, та распрямилась и с обреченным видом отправилась за ней.

— Парни, вы следующие, — обратился инспектор к нам с Ильей.

— Допрыгались! — воскликнула Баранова с трудно скрываемой радостью. — Уж я всю правду про вас расскажу!

Она и не подозревает, что как раз-таки мы — не фигуранты дела. В гороно подумали, что на восстание нас подбил дрэк, и под него копают, потому что им надо кого-то показательно выпороть.

Девчонки вернулись в сопровождении инспектора через семь минут, когда у карты тужился Карась, искал Калининград в Поволжье. Зато он готовился! Выучил, что раньше эта область принадлежала немцам, и на троечку наговорил. Вот только сопоставить, где Германия, а где Поволжье, у него не хватало серого вещества, и он смещался все восточнее.

— Холодно, еще холоднее, — вздыхала географичка.

Мы с Ильей вышли из класса и направились вслед за инспектором в кабинет директора, где нас разделили. Илья уселся на секретарский стол, напротив незнакомого лысого очкарика и женщины средних лет, скрестившей руки на груди, а я очутился в обители дрэка, где меня ждала знакомая Ольга Романовна Ройзман — безупречно-красивая брюнетка синем брючном костюме.

— Это тот самый мальчик-заводила, — узнала она меня. — Рассказывай, что тебе пообещал Геннадий Константинович, если вернет директорское место.

Ройзман стояла, инспектор уселся, готовый записывать мои показания.

— Мне очень жаль, — делая скорбное лицо, сказал я, занимая место, где во время допроса обычно сидит подозреваемый. — Правда жаль, чувство вины за содеянное теперь не даст мне спать! Если бы я знал, какие будут последствия, то десять раз подумал бы прежде, чем идти на пикет!

Инспектор и Ройзман переглянулись, не понимая, куда я клоню. Если бы не опыт взрослого, я и не догадался бы, насколько взрослые, те же учителя, беззащитны перед подопечными. По закону даже выгнать из школы социопата, опасного для других детей, довольно сложно.

— И что же тебе жаль? — прищурилась она.

Теперь важно не перегнуть палку. Джусиху мы, похоже, таки свергли — и это прекрасно. А вот с директором получилось не очень хорошо, но я попытаюсь его выручить.

Продолжение здесь, уже сейчас. Две главы подряд https://author.today/work/367094

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Вперед в прошлое 6

Content

Вперед в прошлое 6

Глава 1 Давай бояться вместе?

Глава 2 Новая жертва

Глава 3 Переговоры

Глава 4 Я все знаю!

Глава 5 Невыносимая легкость бытия

Глава 6 Яблоко раздора

Глава 7 Цели и средства

Глава 8 Бунт на корабле

Глава 9 Мечта не стареет

Глава 10 Чутье

Глава 11 Понедельник

Глава 12 Воля! И разум!

Глава 13 Полет нормальный

Глава 14 Грустный праздник

Глава 15 Рисуй, художник!

Глава 16 Все идет по плану

Глава 17 Звезда на блюдце для торта

Глава 18 Фундамент

Глава 19 С кем ты?

Глава 20 Бунт

Глава 21 Началось!

Глава 22 Коррозия

Глава 23 В моей шкуре

Глава 24 Ты слышал, что в Москве?

Глава 25 Король свергнут…

Глава 26 …да здравствует король!

Глава 27 Горячая фаза

Глава 28 И слово это — «если»

Глава 29 Я не мафия!

Глава 30 Если что-то может пойти не так…

Глава 31 Минус на плюс

Глава 32 Мир, дружба, жвачка

Глава 33 Двадцать четыре миллиона

Глава 34 Чего же боле?

Глава 35 Спасти директора

Nota bene