Вперед в прошлое 5

Глава 1

День скорби

Существует ли всемирный день скорби? Наверняка — да, ведь каждый день чему-нибудь посвящен. День влюбленных и день котов, день защиты детей и день размышлений. Так вот, если по справедливости, то день всемирной скорби — тридцать первое августа. Миллионы, если не миллиарды детей, их родителей и учителей на протяжении столетий скорбели, скорбят и будут скорбеть в этот печальный день.

К ним с унылой готовностью присоединятся хиппи северных широт, любители тепла, летопоклонники, узники детсадов и воспитатели, сотрудники педиатрических отделений, студенты и преподаватели.

Сколько себя помнил: годиков с трех и до сорока шести лет, мне хотелось взять в этот день отгул, уйти на природу, лечь и замереть, чтобы ловить скользящие солнечные лучи, провожать взглядом первые яркие листья, срывающиеся с веток, паутинки и птиц, сбивающихся в стаи, и упиваться этой пронзительной грустью.

Даже если день выдается жарким, как вчерашний, который мы провели на море, почему-то поступь приближающейся осени все равно слышна. И вода уже другого цвета, и ветер дует тревожно, и пляж опустел…

У меня осталась память взрослого, можно сказать, школьную программу я отработал, и учиться вместе со всеми мне необязательно, есть и более важные и полезные дела. Но хотя бы две недели придется походить, потому что слияние с отмороженным классом принесет нам немало проблем, и нужно сразу поставить новеньких на место.

В общем, расквитавшись с делами и заработав свою первую тысячу долларов, я позволил себе расслабиться, и весь день мы провели, что говорится, клубным составом, отчаянно пытаясь веселиться, но получалось все равно натужно.

В итоге Ян залез на выглядывающий из воды камень и завыл своим страшным фирменным воем. Два дня он был вне себя от счастья, потому что Каретниковы официально взяли его в семью и определили в класс Бориса, но всемирная печаль и его поразила: новая школа, новый коллектив, который непонятно как его встретит. Сейчас все так хорошо, вокруг друзья — и опять погружаться в агрессивную среду. Причем во всех смыслах: первое сентября, то есть завтра, — среда.

Борис подплыл к нему и тоже завыл. Не так дико, но уж как мог. Задумка понравилась остальным, не прошло и пяти минут, как мы облепили камень и выли, запрокинув головы, а Наташка изображала плакальщицу, шлепала по воде ладонями и голосила:

— Август, родной, на кого ты нас поки-идаешь! О, горе, горе нам! — Шлеп-шлеп. — Ты был так добр, так щедр! — Шлеп-шлеп — всеобщее подвывание. — Мы без тебя умрем. С тоски! А-а-а!

Она взревела раненой монстрицей. Борис захохотал и плюхнулся в воду, потом с диким гоготом нырнул Каюк, и все мы плавали, плескались, сотрясая округу хохотом.

Только Алиса сидела на берегу, поджав ноги, и кидала в воду камешки. Димон Минаев попытался ее расшевелить, но она на него рыкнула так убедительно, что все оставили попытки.

Взрослый я выпил бы немного вискаря, и это желание передалось мне нынешнему, чего я делать, конечно же, не буду.

Замерзнув, мы сбились в кучку, постучали зубами, и Илья предложил:

— Ну че, расходимся? Солнце село.

«Темнеет так рано, темно уже в восемь», — всплыли в памяти слова песни Иванова.

— Надо бы, — сказал я.

Но вставать с теплых камней никто не спешил, всем хотелось впитать последние мгновения лета. Так и просидели, пока плавки не высохли. Силу духа проявил Илья, встал рывком и молча начал переодеваться, обернувшись полотенцем. Все сделали так же.

Каюк был предельно собран и задумчив. Я подговорил бабушку, и она пообещала проспонсировать мопед, если он закончит четверть без троек. К слову, Каналья уже понемногу начал тот мокик собирать, видя, как Юрка загорелся идеей.

Придется ему помогать, это и мне выгодно: так меньше будет нагрузка на мой мопед, на котором все хотят покататься.

Только Алиса осталась сидеть, словно была не с нами, и ее глаза нездорово блестели. Я сел рядом и сказал:

— Это из-за той статьи в газете? — девушка кивнула, сморщила нос и прошипела:

— Меня дразнят шлюхой. Теперь вообще прохода не дадут.

— Хорошо, что это случилось летом, все уже забыли.

— Хрен там забыли! — вскинулась она. — Даже мелочь задалбывает.

— Ты не одна, — сказал я. — Говори мне, если кто-то будет дорываться, мы ведь банда!

Всхлипнув, она меня обняла, прижалась. Ощущение было, не как когда девушка обнимает, а если замерзший котенок лезет на руки в поисках защиты и тепла.

— Ты только скажи, — проговорил подошедший Минаев и сжал кулак. — Мы их вот так!

Чабанов выписал «двойку» невидимому противнику, затем — боковой и апперкот, завершив мидл киком.

— Вот как мы их! Да ты и сама можешь!

— Могу, — кивнула она, отстранилась, покраснела, устыдившись своего порыва.

Я протянул ей руку, помогая встать. За месяц она немного отъелась, загорела и больше не напоминала больную чахоткой. Даже вроде вытянулась немного.

Принято считать, что дети растут в основном летом. Из нас всех здорово вытянулась только Гаечка. Просто одноклассников мы не видим три месяца. Точно так же казалось бы, что они подросли, если бы эти три месяца разлуки выпали на зиму.

— И правда — только скажи! — Гаечка ударила кулаком о ладонь.

— Поддерживаю, — кивнула Наташка.

— Спасибо, — кивнула чуть повеселевшая Алиса и пожаловалась: — Мать ваще сдурела. Целует по утрам, завтрак готовит — иногда кажется, жопа слипнется. Старается. А я не могу ее простить.

Мы направились к трассе.

— Ненавидишь ее? — спросила Наташка. — Я предка ненавижу, но он заслужил.

— Презираю, — прошипел Алиса. — Она такая дура! Раньше думала, так кажется из-за злости. Но смотрю — и правд дура! У нее мозги куриные.

Это хорошо, что Алла поддалась моему внушению. Когда-нибудь Алиса научится ее если не любить — жалеть.

— Наша маман тоже интеллектом не блещет, — пожаловалась Наташка, и я ее ущипнул, поймал возмущенный взгляд и покачал головой.

— А я обожаю маму, — припечатала Гаечка. — Да, она не профессор и высшего образования у нее нет, но она нас любит.

— Да, тетя Лена классная, — кивнула Алиса, вздохнув.

— И я уважаю предков, — прогудел Чабанов и выдал мудрость: — Вообще не любить предков — это нормально. Какой предок, так к нему и относятся.

Каюк воздел перст:

— Вот! А мне пофиг. Мелкий был — любил. Ща ваще пофиг. Что нет их… Они ж как животные.

— А мои подбухивают, — пожаловался Минаев.

— П***ят тебя? — с сочувствием спросил Каюк, хлопнул себя по губам. — Пардон!

Димон мотнул головой.

— Не, они добрые и даже не дерутся и не ссорятся. Но валяются. Батя недавно не дошел, упал под забором. А мне стыдно. — Он покраснел. — Но я их все равно люблю.

Рамилька, которому неделю как сняли гипс, слушал выпучив глаза. Для мусульманского мальчика не любить родителей было дико. Ну бьют, так это нормально! Но у него хватало благоразумия не спорить.

Илья молчал. У него была идеальная семья, и мы все ему завидовали, теперь и Яну завидовали, правда, фамилия у него осталась прежней — Соловьев. Каретниковы пока просто оформили опекунство. Я остановился и сказал:

— Народ, короче, так. У нас всех э-э-э… Скажем так, сложности в общении с одноклассниками. Мы вшестером: я, Илья, Димоны, Рамиль и Саша — банда, нам проще держаться вместе. Юра и Алиса, помогайте друг другу, и, если вдруг кто наедет — говорите нам. Борис и Ян — то же самое.

При упоминании школы Ян вытягивался и замирал — готовился к тому, что его начнут дразнить из-за ожога, а у Бори кулаки сжимались, он был омегой класса, его все дергали.

Только дерзкая Наташка пользовалась в классе авторитетом.

— Как же я хочу скорее отмотать срок, — пожаловалась она и добавила мечтательно: — Поеду учиться в Москву! Там весело! Вон, Пашке помогать буду торговать. Фирму организуем. Через год уже мне восемнадцать! Круто будет иметь свою фирму.

Память взрослого воспроизвела разговоры тех, кто занимался бизнесом в девяностые: тот же Виталя, который потом переключился на бартер, сам собирал печати липовых фирм, в начале девяностых всем было плевать, а позже он перестал наглеть и стал делать все по уму. Тогда мало кто понимал, что такое «фирма», это было скорее статусное явление. Как иномарка и голда.

— Организуем, но позже, — пообещал я, подумал немного и добавил: — А нафига тебе фирма, ели ты собралась стать актрисой? Это же круче.

Наташка высказала нехарактерную для нее благоразумную мысль:

— Великой я вряд ли стану. А не великие интересны, пока есть внешность, то есть лет до тридцати. А потом надо чем-то другим зарабатывать.

Все-таки с мозгами у нее все в порядке, вот только темперамент, врубая режим «люблю не могу», их частенько отключает.

— Короче, давайте завтра встретимся здесь. — Илья указал на огромную шелковицу на перекрестке, ту самую, которую вспоминал я-взрослый, едва попав сюда. — И все вместе пойдем в нашей форме.

Он имел в виду одинаковые белые рубашки, которые я привез из Москвы.

— Без пятнадцати девять? — уточнил Рамиль.

— Да, — кивнул я и сжал кулак, Илья сделал так же, и мы стукнули кулаком о кулак.

Потом то же я проделал со всеми членами клуба, включая девчонок. Одного круга нам показалось мало, и мы пошли по второму — лишь бы оттянуть момент прощания, когда каждый окажется наедине со своими страхами и проблемами, которые завтра встретят нас во плоти.

Наконец распрощавшись, мы разошлись. Пока брели домой, окончательно стемнело. Наташка всю дорогу ворчала, какая у нас конченая школа, нормальных парней нет, одни дебилы или мелюзга, девки — бы́чки, учителя — тупые.

Борька тоже ныл, ему было завидно, что Наташке остался год учебы, а ему еще мучиться и мучиться, и хорошо, хоть Ян появился, будет в классе с кем дружить.

Я слушал их, вспоминал себя прежнего, совмещал с собой новым и понимал, что мне здорово! Потому что я знаю, каково это — стать навсегда взрослым, проходить мимо школы, как мимо детского велосипеда, который стал навсегда мал. Да, я падал с него и сбивал колени, но зато как самозабвенно на нем гонялось! Можно и сейчас прокатиться, но это уже не твой размер — примерно, как приехать на вечер встречи выпускников и понять, что все ушло — и хорошее, и отвратительное. И хорошего было больше. Только ощущение, что вся жизнь впереди, перевешивает все плохое.

А теперь вот она, улучшенная версия меня, которая может сделать так, что и самому будет интересно учиться, и друзьям. В конце концов, в классе организация коллектива такая же, как в нашей группе, которая лишь ненамного меньше. Мотивировать, направить — и, возможно, одноклассники вырастут не запойными водилами и ППСниками, а… да пусть теми же водилами и ментами, но — полноценными людьми.

В конце концов, в нашем классе, кроме Синцова, нет конченых. А новеньких отморозков из класса «А» совместными усилиями можно поставить на место.

В нашем подъезде головокружительно пахло жареным мясом, у меня аж живот заурчал. Откликаясь, закурлыкали кишки Бори, он приложил руки к пупку.

— Стрельцовы жрут, — прокомментировала Наташка и шумно сглотнула слюну.

Мы поднялись на свой второй этаж, и аромат усилился. А когда я распахнул нашу коричневую дерматиновую дверь с наклейками Барби и ниндзя-черепах, где появились три новенькие с Рокстеди, Шреддером и Кренком, то меня чуть не снесло этим ароматом. Пахло у нас в квартире!

Из кухни выглянула мама, сделав виноватое лицо, и закрыла дверь, но я успел заметить сидящего на табурете отца. Пока решал, говорить Наташке, что он там, или нет, она скинула босоножки и протопала к себе, крикнув:

— Ма, ты набрала воды?

— Конечно, — отозвалась мама. — Еще не отключили, иди, прими душ, я проконтролирую, если давление упадет, и выключу колонку.

Наташка сразу же скользнула в ванную, зажурчала вода. Боря пошел переодеваться, а я направился в кухню и обнаружил три букета из хризантем.

— Привет, — сказал отец, — это вам, чтобы не с астрами позориться.

— Спасибо, — кивнул я, посмотрел на маму, на отца.

Оба выглядели спокойными. Вроде мама не плакала.

— Наташа еще злится? — спросил отец.

— Еще как. Но ты ж не пробовал извиниться. Вдруг сработает.

Наташка надолго не задержалась, уступила место в ванной Боре, шагнула в кухню, вытирая волосы, и оторопела, увидев отца. Напряглась, попятилась, сминая полотенце.

Он встал, шагнул навстречу.

— Ненавижу, — прошипела она. — Садист!

— Наташа, — отчеканил он, — я… в общем… пересмотрел… многое. Я был неправ. Извини меня, пожалуйста.

Сестра оторопела от неожиданности, растерянно захлопала ресницами и выронила полотенце.

— Мне бы не хотелось быть твоим врагом. — Он взял сверток, лежащий на краю стола, и протянул ей. — Это тебе к школе.

Мама замерла, я тоже замер, не зная, чего ожидать от сестры. Думал, она психанет и хлопнет дверью, бросив какую-нибудь колкость, типа, целуй в зад свою Лику. Но сегодня гормональный шторм поутих, и она снова повела себя благоразумно. Даже более чем благоразумно. Подняла полотенце и сказала:

— Ладно, допустим, мы решили, что ты повел себя как вертухай и распустил руки. Да?

— Да, — прогудел он, набычившись. — Мне жаль. Вспылил.

— Отлично. Я готова простить тебя, но. — Она взяла паузу, ее глаза лукаво блеснули, — но только если ты помиришься с дедом. Он очень тебя любит и страдает. Ради него я готова забыть обиду.

Отец отвесил челюсть, я тоже. Мама никак не отреагировала. Сестра торжествующе улыбнулась и гордо удалилась в свою комнату, так и не взяв подарок. Уела! Видимо, отец был готов, что она ему нахамит, и ожидал худшего, потому не стал злиться. Он определенно делал успехи.

— Что ты об этом думаешь? — спросил я отца.

Он потряс головой и промолчал. Только сейчас я заметил на столе пюре и отбивные.

— Давайте ужинать! — предложила мама, чтобы разрядить напряжение, и принялась раскладывать еду по тарелкам.

Как в старые недобрые времена, только атмосфера в доме стала куда более приятной. Наташка присоединилась к трапезе, только сидела отдельно, потому что впятером мы не помещались за столом — даже он намекал, что кто-то тут лишний.

Забыв, что отец не одобряет его хобби, Борис показывал ему свои работы, отец кивал и через силу хвалил. Мама рассказала о том, что мы тренируемся в подвале, выразила восторг, что работаем и себя обеспечиваем, лишнего не сболтнула, да и не знала она о моих заработках.

Отец молча кивал, а мне было непривычно слышать похвалу из уст матери, раньше она вторила отцу, что мы не такие, как хотелось бы, и недостаточно хороши.

Просто наша мама — тот человек, которому проще взять общественное мнение и выдать за свое, чем сформировать собственное. Отец говорил, что мы плохие, весь мир замыкался на него, и она транслировала его точку зрения. Сейчас все нас хвалят, и она — тоже. Качество жизни таких людей на сто процентов зависит от окружения, сами они не способны о себе позаботиться.

Напряженный семейный ужин вскоре стал расслабленным. Все убедились, что отец пришел с миром, не навсегда, и быковать не собирается. Так глядишь и сам поверит, что мы у него не самые худшие.

Пошли свежие анекдоты про ментов и новых русских — их рассказывал отец. Говорил, что здоровье восстанавливается, и в сентябре его отправляют в санаторий на реабилитацию. За освобождение девочек ему грозило как минимум увольнение, как максимум срок, но героев судить не принято. Его не наказали, но и не наградили.

Для приличия он поинтересовался судьбой Алисы, рассказал, что к нему приезжали журналисты из Москвы. Я не стал говорить почему.

Откланялся он в десять вечера, а мы проверили сумки и сразу же улеглись спать — спасибо маме, что собрала нас в школу, нагладила одежду и развесила по спинкам стульев.

«Как на войну собрала», — подумалось мне.

— Опять то же самое, — пожаловался укладывающийся в кровать Боря. — Девять месяцев терпеть.

— И в мае родить, — сострил я, сообразил, что брат не понял шутку и объяснил: — Беременными ходят девять месяцев. Не трусь, братец! Как показала практика, если дашь в бубен нескольким обидчикам, они отстанут. А если толпой навалятся, так нас тоже целая толпа, но мы старше и сильнее. Понял?

— Понял. Я готов.

Голос его был полон решимости.

Глава 2

Слияние

Тарахтение круглого будильника, танцующего ламбаду на трех стальных ножках, прозвучало голосом из ужасного вчера, и под него произошел выплеск гормонов, спровоцировавших тягостно-тоскливое настроение.

Будильник следует сменить, а то на этот уже условный рефлекс выработался, как у собаки Павлова. Потянувшись, я побежал в душ, охладился, потому что пекло стояло августовское, и уселся за стол в спортивках и с голым торсом. Из спальни, зевая, выползла встрепанная красноглазая Наташка. Удивительно, но даже в таком виде она была прехорошенькой.

Потом вышла мама и выставила на стол творожную запеканку с изюмом, от вида которой кишки скрутило голодным спазмом. На два голоса мы поблагодарили маму, я сварил ей и Наташке кофе, выпил его первым, проглотив запеканку, и встал перед зеркалом, уступив зевающему Борису свое место за столом.

На меня смотрел спортивно-подтянутый парень, широкоплечий и пропорционально сложенный для четырнадцати лет.

Мой прежний образ вспоминался с трудом, с той поры я подрос, сбросил пять с половиной кэгэ и нарастил мышцы. Пухлые щеки ввалились, и оказалось, что лицо у меня не круглое, а вытянутое, и я похож на деда Николая, у меня, как и у мамы, выраженный носогубный треугольник и тонкий нос, хотя мастью я в отца. За лето отросшие волосы я чуть срезал, их на голове было чуть больше, чем носили все, из-за густоты они стояли торчком, как у Элвиса. Из взгляда ушли затравленность и обреченность.

В общем, у тех, с кем мы давно не виделись, был нехилый шанс меня не узнать. Даже интересно, как они отреагируют на такого меня?

Я надел белую нашу клубную рубашку, джинсы. Память взрослого вопила, что носить в школу пакет — вовсе не круто, круто иметь рюкзак, но эпоха диктовала свои правила, и я, помимо рюкзака, взял два пакета для книг на учебный год. Часть мы взяли после экзаменов в июне, часть выдадут только сейчас.

Перед зеркалом встала Наташка, украдкой накрасила ресницы, подвела губы и крикнула:

— Братаны, вы скоро? Боря?

Из спальни выскочил Боря в такой же рубашке, как у нас, заправлена в брюки она была лишь частично. Мама возмутилась:

— Борис, на кого ты похож⁈ А ну иди сюда, заправлю. И кеды зашнуруй…

— Пусть будет навыпуск, — сказал я, — а то, как додик.

Мы с Наташкой переглянулись. Сестренка у меня ну просто красавица, прям хоть сейчас в Голливуд! Знаю, она мечтала быть манекенщицей, но ростом не удалась.

Выйдя из дома, мы остановились у подъезда, поджидая Бориса. Чтобы добраться до места встречи, у нас оставалось десять минут — ровно столько идти туда неспешным шагом, чтобы не взмокнуть.

Вместе с Борисом выбежала мама с нашими тремя букетами, раздала их, причитая:

— Чуть главное не забыли, что же вы так!

Мне-прежнему хотелось приехать на линейку на мопеде — и пусть все лопнут от зависти! А еще хотелось подарить класснухе настоящий кофе, который стоит, как ее зарплата, но я понимал, что это говорит во мне обезьяна, которая рада тыкать дули моим обидчикам и раздавать им затрещины, упиваясь тем, что у них не хватит духа ответить.

Опыт взрослого подсказывал, что с людьми правильнее дружить и пытаться найти общий язык, а воевать только с совсем отбитыми. Так что, в отличие от Бориса, готового уничтожить мир, я был настроен мирно.

К школе со всех сторон стекались пестрые ручейки детей с цветами, первоклашек вели родители, банты на головках девочек покачивались, как хризантемы.

Старшеклассники были одеты строго белый верх и черный низ, подростки, как обычно, бунтовали, вырядившись, как бомжи или попугаи.

В условленном месте уже топтались Димоны, Алиса, Рамиль и Гаечка, которая не удержалась и напялила черные штаны с молниями и ботинки, хоть в них и было жарко.

— Илюха идет с мелким! — крикнул Рам, указав в направлении его дома.

Илья нам помахал, Ян подбежал, сжал кулак и со всеми им стукнулся по очереди.

Покачивая гармошкой, проехал «Икарус», рассыпавшийся кучкой школьников, от которой отделился Юрка и бросился к нам. Его, наверное, тоже не узнают одноклассники. Это уже не ушастый заморыш с вечно разинутым ртом, а нормальный мальчишка.

Почему-то подумалось о толстяке Тимофее, который здорово похудел, когда тренировался с нами. Хотелось думать, что и у него все будет хорошо.

— Ну что, идем? — спросил Рамиль, глянув на электронные часы. — Десять минут осталось.

И, обернувшись, с тоской посмотрел на школу, откуда доносился гомон и лилась песня «Учат в школе».

— Выживать и морды бить, пыхать клей, бухать, курить, — фальшиво пропела Гайка, — учат в школе, учат в школе, учат в школе.

— Это точно, — мрачно сказала Алиса и глянула на Юрку. — Да, одноклассничек?

Мы всей толпой двинулись к школе, утопающей в зелени. Вскоре стал виден школьный двор, где проходила линейка и строились ученики. Туда-сюда носился наскипидаренный директор, в простонародье дрэк или Лысый, орал на учителей, глядя на них снизу вверх, потому что был ниже всех.

Его истерические вопли перекрывали даже музыку.

— Грешники в аду, — проворчала Гаечка.

— Точняк! — Юрка показал «класс».

— Пора расходиться по классам, — вздохнул Борис и глянул на Яна. — После школы встречаемся там же, у шелковицы?

— Да, — подтвердил я.

Ян напрягся и оцепенел, как когда я вел его знакомиться с Ильей. Помня, что от людей не стоит ждать ничего хорошего, он морально готовился к войне.

— Я побежала к нашим! — сказала Наташка и упорхнула.

Одиннадцатый класс в школе был один, десятый тоже. Остальных по три, но два девятых, и нас ждали перемены, я смутно помнил, что не лучшие. Силами четверых отморозков из расформированного «А»-класса в нашем недружном коллективе установится террор. Из десятого они уйдут, и станет полегче.

Но это в той реальности им некому было дать отпор.

Борис еще раз тягостно вздохнул, и они с Яном поплелись к своему седьмому «Б», как на эшафот. Алиса и Каюк учились в восьмом «В».

Параллельный класс расформировали вместе с буквой, мы так и остались классом «Б», а второй — «В». Причем наш поток, если не считать отмороженных «а-шек», был одним из самых сильных.

Вшестером мы двинулись к своим, хотя таковыми их назвать не поворачивался язык. К Гаечке сразу же подошли Желткова, тихоня Аня Ниженко, с которой она сидела за одной партой, и склочная шумная Женя Заячковская. Их впечатлило, как Сашка изменилась. Гаечка напряглась и покраснела пятнами, косясь на нас. Она переросла подруг, но все равно была на полголовы ниже дылды Барановой, возвышающейся каланчой и над учениками, и над учителями. На фоне наших уже взрослых девчонок молодая и симпатичная классная определялась только по букету, состоящему в основном из астр.

— Гайчук! — покачала головой она. — Как ты вырядилась?

Гаечка покраснела еще больше, провела руками вдоль боков.

— Ну а что такого, Елена Ивановна! Белый верх, черный низ!

Назревал конфликт, но подошла Натка Попова, мелкая и круглая, в кофте навыпуск и белых обтягивающих штанах, и классная переключилась на нее:

— Наташа! Ну что за вид! Ну неужели обязательно сегодня выпендриваться⁈

— У меня юбка порвалась, — парировала Попова.

— Жопа не влезла! — крикнул Памфилов, и Натка ринулась к нему, давать под зад.

Я вручил классной три хризантемы из семи имеющихся и сказал:

— А давайте Наташу и Сашу поставим во второй ряд, директор не заметит, что они не в форме, и орать не будет.

Она уставилась на меня растерянно, вскинула брови — как так, ко всему безразличный ученик проявил инициативу!

Парни тем временем принялись жать руки одноклассникам, на меня все косились странно, и попытки с кем бы то ни было заговорить заканчивались, словно мне за что-то объявили бойкот. Так было, пока я не протянул руку Дэну Памфилову, который вылупился на меня.

— Мартынов, ты, что ли⁈

— И что? — не понял я.

— Это ты, что ли⁈

Они и правда меня не узнали⁈ И классная тоже не узнала?

— В натуре он! — воскликнул Кабанов. — Ну ты, блин, Мартынов, даешь!

— Офиге-еть! — выдохнул Петька Райко и надул пузырь из жвачки. — Ты больше не жирный. Баранесса! Бэ-э-э! — Это он так Баранову позвал.

Голова Янки Барановой, возвышающейся над подругами, повернулась в нашу сторону.

— Чего тебе, болезный?

Райко указал на меня рукой.

— Посмотри на него! Нашего Мартынова подменили.

— Н-да, и над кем мы теперь будем прикалываться?

Только я собрался сказать, что — над акромегалитиками-переростками, как прозвенел звонок, и классы начали строиться. Я разделил свои семь хризантем на три, три и одну. Три уже вручил нашей нарядной моднице класснухе, одну — пробегающему мимо дрэку под смешки одноклассников и три рванул относить русичке Верочке, то есть Вере Ивановне, из всех учителей она нравилась мне больше всех.

А когда вернулся, пришлось протискиваться во второй ряд, классная, Елена Ивановна, меня узнала и таращилась, словно ей явился призрак.

Я огляделся. Новенькие, расформированный класс «А», держались вместе между нами и девятым «В», состоящим преимущественно из девчонок, и вели себя смирно. С ними толокся Синцов с сигаретой за ухом, в рубашке с закатанными рукавами и штанами на два размера больше. Был еще Чума, Юрка Чумаков — слегка азиатской наружности, загоревший пятнами, а оттого будто бы грязный, с огромным ртом и черными зубами врастопырку, черными от орехов руками. Еще один персонаж — Карась, братец той самой Карасихи. Тупой и задиристый, по интеллекту сравнимый с Желтковой. Фамилия у него Заворотнюк, но прозвище прилипло намертво, потому что они с сестрицей уж очень похожи на рыб: сплюснутые лица без бровей и ресниц, белесые глаза навыкат, вывернутые мясистые губы.

Два других новеньких отморозка решили, что нечего делать в школе первого сентября.

Учителя с огромными букетами встали возле своих классов, выстроившихся по росту в четыре ряда. Я попал в последний, потому что перерос Димонов, Кабанова и Заславского, и за спинами впереди стоящих не было видно, как дрэк выходит к аппаратуре, но я знал, что происходит именно это.

Закрыл глаза, растворяясь в ощущениях. Я вжился в память взрослого и свыкся с нею настолько, что память меня-маленького стала восприниматься более чужой и далекой. Это все было очень и очень давно и кануло в небытие. Первое сентября так меня расстраивало, что я толком не помнил ни одной линейки.

Грянул голос дрэка. Директор говорил о том, что лето прошло, и скоро Шуфутинов день, и нам надо поднапрячься, ведь кто-то навсегда расстанется со школой — аплодисменты одиннадцатому классу — а для кого-то звонок прозвучит впервые.

Стоящая у микрофона Ольга Юрьевна, которая отвечала за всякие мероприятия, открыла рот, но в колонках засвистело так, что все закрыли уши руками.

— Встречаем первый «А»! — торжественно произнесла она.

Я встал на цыпочки, глядя между Димонами. Одиннадцатиклассники провели мелкоту по почетному кругу, точнее квадрату.

— Первый «Б»!

И снова те же одиннадцатиклассники повели вторую порцию мелкоты, на всех старшеклассников не хватило, и помогали парни из десятого.

— Первый «В»!

И опять то же самое под аплодисменты. Самый высокий одиннадцатиклассник, Сергей Явкин, посадил на плечо малышку-первоклассницу, и она звонила в крупный колокольчик. На третьем круге устала, Явкин забрал у нее колокольчик и звонил сам.

Потом завучиха Роза Джураевна бодрым голосом, контрастирующим с опухшим несчастным лицом, толкнула речь, как много интересного нас ждет. Ага, беспощадная дружба! Головокружительные тумаки! Незабываемая борьба за выживание и молот знаний, вколачивающий гвозди науки в наши тупые черепушки.

Пара одиннадцатиклассников станцевала вальс. Потом шестые классы показали сценку «Похищение букваря» по мотивам «Утиных историй», и дрэк, вытирая лысину белым платком, велел всем расходиться по классам. Елена Ивановна вышла вперед и объявила:

— Девятый «Б»! Напоминаю, сейчас мы идем в наш кабинет биологии номер двадцать восемь, на второй этаж. Там обсудим подробности нашей дальнейшей жизни.

Мы двинулись в кабинет, разбившись по кучкам. Шестеро учеников из «А» держались обособленно, что парни, что девчонки. Наша кучка из шести человек была самой могучей, ну и к Гаечке прибилась Ниженко и Заячковская.

Со мной поравнялась классная и сделала комплимент:

— Паша, я тебя не узнала, извини. Удивил так удивил! — Она переметнулась к Гаечке и сказала ей, как она хорошо выглядит, вот только глаза так сильно подводить не стоит — не идет.

Елене Ивановне было двадцать пять. Как и моя Наташка, она мечтала стать манекенщицей, но ей не хватило сантиметра роста — туда брали от метра семидесяти пяти. Пропорционально сложенная, длинноногая, она носила юбки-карандаши выше колен и всегда — каблуки, а кожа у нее была снежно-белая, как у истинной аристократки.

Ко мне подскочила Заячковская и застрекотала:

— Пашка, ты прям красавчик! Реально другой человек! Это точно ты? Как ты смог?

— Хочешь похудеть спроси его как, — съязвил Райко, у Жени были круглые, будто надутые румяные щеки и пара-тройка лишних килограммов, то толстой ее можно было назвать с натяжкой, скорее пухленькой.

Она делала хохолок из волос, что вкупе с шумным поведением придавало ей сходство с сойкой.

— Говорю ж, мы вместе занимались. — Саша оттащила ее назад, к себе. — Смотри, какая бицуха стала!

Гаечка с гордостью напрягла руку и остановилась, а Женя, открыв рот, стала ее щупать.

— Ого!

— Как у воробья под коленкой, — съязвил Памфилов.

— Будешь у нас баба-бой, — ухмыльнулась Юлька Семеняк. — В рожу дашь?

— Ага, — с уверенностью ухмыльнулась Гаечка. — А надо?

Раньше мне думалось, что они так себя ведут и все время проверяют нас на прочность, потому что конченые. Теперь же память взрослого подсказала, что это неизбежно. Глупости, что дети — милые ангелочки. Дети и подростки, особенно невоспитанные, хуже контролируют внутреннего зверя и таким образом повинуются зову инстинктов — довольно грубо выстраивают социальную иерархию. Не можешь даль отпор? Добро пожаловать в омеги. Готов служить и принимать чужие правила? Значит, ты — гамма.

Я вертел головой, силясь разглядеть Бориса и Яна или Юрку с Алисой, но в толпе, хлынувшей ко входу, это было сложно. Хорошо хоть, мы все теперь будем учиться в первую смену, во вторую учились третьи, пятые и шестые классы.

Первый этаж полностью занимала начальная школа. На стене справа от входа обычно висело расписание уроков, его пока не составили; напротив располагался стенд, куда вывешивали стенгазеты, объявления, конкурсные работы и фотографии отличившихся. Этой чести дети всеми силами пытались избежать, чтобы не обзавестись усами, рогами, пятаком или членом под подбородком.

Наш кабинет находился на втором этаже, в правом крыле, напротив мужского туалета. Елена Ивановна открыла дверь, и одноклассники ломанулись внутрь, чтобы занять свои места раньше, чем это сделают новенькие.

Мы с Ильей сели на свою вторую парту непрестижного ряда у стены, где висела картинка со внутренностями собаки. Гаечка с Ниженко впереди, Димоны сзади, Рамиль позади них — вся наша банда в сборе.

«Ашки» вошли последними. Сейчас начнется большой передел сфер влияния. Нет, скорее начнется позже, когда в классе не будет учителя.

Девчонки «ашки», высокая стройная красавица Инна Подберезная и ее прямая противоположность Рая Лихолетова, громкая и наглая, как базарная торговка, невысокая, мощная, с грудью пятого размера, заняли первую парту престижного ряда. Круглолицая веснушчатая Ксюша Белинская уселась с Наткой Поповой.

Все наши парни будут любить Инну, вызывая ревность красавицы прошлых лет Семеняк и злость Барановой. Памфилов и Чума — явно, остальные — тайно. Потом Инна загуляет с новым русским, и он ее увезет, а всеобщая любовь обратится на скромняшку Оленьку из параллельного класса, с которым объединят наш.

Чума окинул класс таким взглядом, словно прикидывал, кого бы ограбить или прирезать, зыркнул на Елену Ивановну и занял парту за Рамилем, как раз под плакатом, где обезьяна эволюционирует в человека. К нему приплыл Карась, но Чума его шуганул на последнюю парту второго ряда, Карась не понимал, что он — кто-то вроде опущенного.

Елена Ивановна поздоровалась, раскладывая по столу цветы, которые не влезли в банки — мы встали, громыхая стульями. Мои хризантемы удостоились воды. Несчастные многочисленные астры пойдут в воду, когда учительница понесет домой красивые букеты. А таковых было несколько: розы Райко, почти свадебный букет грудастой Лихолетовой, родители которой торговали цветами и понимали, как сделать красиво, и хризантемы, включая мои.

— Итак, ребята, мы с вами знакомы, я веду биологию, зовут меня Елена Ивановна. Очень рада видеть вас снова. Как вы повзрослели и похорошели, многих и вовсе не узнать!

Она вполне искренне улыбнулась, парни посмотрели на меня, девчонки — на Гаечку.

— Видите, что у нас новенькие, — она по очереди их представила, — надеюсь, вы поладите. Некоторые не пришли…

— Я видел Фафаню! — гоготнул Чума, имея в виду нашу Фадееву, которая подрабатывала на дороге. — Отгадайте где?

На галерке засмеялись.

— Надеюсь, у них есть на то уважительная причина, — не замечая его реплику, продолжила классная. — Начнем с того, что для многих этот год будет последним в школе, и вы пойдете в техникумы. Нам предстоят выпускные экзамены, два обязательных, три на выбор. И если кто-то получит более двух неудов в году, можно сказать, что девятый класс вы не закончили.

Она пристально посмотрела на Желткову на первой парте, потом — на Карася и Заславского. Чуму она, похоже, побаивалась. Насколько помню, у Желтковой будет девять двоек и колов, у Карася семь, а Чума получил неаттестацию из-за прогулов.

— Пойдет Люба на говноляпа! — съязвил Памфилов, встретился с недобрым взглядом учительницы и смолк.

— Хорошо спрятался за Яниной спиной, — ухмыльнулась учительница. — Достойный поступок. Теперь поговорим о насущном. О форме.

По классу пронесся протяжный девичий вздох. Попова поднялась и сказала:

— Что делать, если у меня нет денег на колготки⁈ Вообще не приходить?

— Наташа, не утрируй. Светлый верх, темный низ, но не белые лосины, как у тебя!

— Это штаны, — огрызнулась Натка, присаживаясь. — Колготки только наденешь — и сразу стрелки от стульев!

— Мне все равно, хоть голыми ходите. Просто имейте в виду, что дежурные вас не впустят в школу.

Учительница посмотрела на наш ряд с любопытством и спросила:

— Вы специально оделись в одинаковые рубашки? Это что-то значит?

— Инкубатор! — брякнула Семеняк.

«Позже узнаете», — мысленно ответил я и сказал, вставая:

— Считайте совпадением.

Потом последовала лекция о ярком макияже, о цветных серьгах кольцами, которые нельзя носить. Затем — о дисциплине и посещаемости, что за прогулы вводится отработка, или последует отчисление. О том, что нам предстоит дежурить в школе по графику всем классом и в классе после шестого урока — то есть мыть пол и доску, потому что техничек не хватает.

Эксплуатация и унижение достоинства! Деток работать заставляют! Случись такое в современной школе, директора бы уже растерзали оскорбленные яжематери. Как все-таки здорово мне выпало учиться! Никакого ЕГЭ, где дети падают в обморок. Такое впечатление, что вопросы составлены так, чтобы запутать, а не проверить знания. Мои современники сдают нормальны честные экзамены.

— Теперь давайте поговорим о вас. Встаете, называете себя, говорите, чем вам запомнилось это лето.

Как там в будущем будут говорить? Рука-лицо? Учителю-экстраверту это весело и интересно, но для бедных учеников-интровертов подобные развлечения — пытка. И чем больше стараются помочь и расшевелить, тем сильнее издеваются.

— Кто начнет? — учительница оперлась бедром о стол и уставилась на свои наманикюренные ногти.

Встала Баранова и похвасталась:

— Два месяца я провела в Артеке! А потом со своей баскетбольной командой была на сборах в Сочи и Ленинграде. Кроме того, я много читала и открыла для себя детективы Хмелевской.

Поднялся Денис Панфилов:

— В июле был в лагере. А так… Играл в футбол, гулял. Ну, готовился к школе, читал, там, разное.

Грудастая Лихолетова вскинула руку, учительница кивнула.

— А мы взяли в аренду две теплицы! — с гордостью отчиталась Рая. — В одной посадим тюльпаны к восьмому марта, в другой — розы! Я сама вырастила десять черенков сорта Глория. Это будут мои розы. А еще мы завели щенков, двух русских черных терьеров, их называют собаками Сталина. Летом я много читала и работала в теплицах, мы купили видик и машину «Москвич» зеленого цвета, а еще пуховик розовый…

Из-за спины Барановой донеслось с одесским акцентом:

— Все! Все, шо нажил непосильным трудом, все погибло!

Класс покатился со смеху, учительница поджала губы, чтобы не засмеяться, а Лихолетова продолжила перечислять нажитое непосильным трудом.

— Три магнитофона, три кинокамеры заграничных… — глумился Памфилов.

После его издевательств желающих выступать не нашлось, и классная не придумала ничего умнее, кроме того, как поднимать всех по очереди и слушать, как они бэкают и мэкают, не желая делиться сокровенным.

Только Райко самодовольно ответил, что был в Польше, Италии и Турции, и отец купил «Мерседес» с коробкой автомат, а «Опель» отдал матери — дескать, смотрите, как надо жить, смерды!

— Ой, и где ж твой малиновый пиджак? — опять не сдержался Памфилов.

— Пиджак малиновый, одна штука, — парировал он. — Нет, три!

Выяснилось, что все купались, читали, работали на дачах — в общем, обычное лето бедных детей девяностых, которым до Турции, как до луны. Закончив пытать второй ряд, учительница назвала Чумакова, но тот и не подумал вставать.

— Я че, я как все. Ниче нового не скажу. Вот грабану Райко, тада похвастаюсь.

Я обернулся, поймал молящий взгляд Минаева, такого красного, что казалось, от него вот-вот пойдет пар, и решил сделать и предупреждение, и небольшую презентацию нашего клуба, не нарушая правил и ни слова не говоря о бойцовском клубе.

А заодно и посмотрю, как у меня стало с красноречием.

Глава 3

Раскол

Перед тем, как начать, я повернулся к классу и сказал:

— Я расскажу за всех нас, только говорить буду долго, можно?

— За всех — это за кого? — заинтересовалась Елена Ивановна. — Мне было бы интересно, что ты сделал, чтобы так измениться. Может, и другим пример будет.

— Рамиль, два Димы, Илья и Саша, — за них, — объяснил я.

Гаечка сомкнула ладони — спасибо, мол, спас от унижения. Учительница кивнула.

— Жги! — крикнул Памфилов.

— Представьте, что у вашего близкого человека диагностировали рак, — сказал я, и в классе воцарилась мертвенная тишина. — Представьте, что ваша подруга без вести пропала, когда по городу ходят слухи о маньяке, и никто не собирается ее искать. Денис, будешь острить?

Памфилов высунулся из-за Барановой и помотал головой.

— Спасибо, — кивнул я. — В начале июня маме поставили диагноз — рак. Нормальное лечение стоит много сотен долларов, а дома только тридцать тысяч. Рублей. Пришлось ехать в Москву, крутиться, торговать, зарабатывать.

— Че — заработал? — вытаращил зенки Карась. — Типа сам поехал?

— Прикинь, да, заработал. К счастью, там, в Москве, диагноз не подтвердился. Но когда я оттуда вернулся, выяснилось, что пропала девочка, с которой мы занимались единоборствами, и я начал ее искать. Чудом выследил человека, которого считали маньяком…

— Да ты сочиняешь, — прервала меня Баранова.

— Нет, — припечатал Илья, и его поддержала Заячковская:

— Это ж та история, когда простигосподи в Турцию хотели продать, и среди них — Алиса Микова! То-то я смотрю, ты с ней тусил.

— Похвально! — удивилась учительница.

— Да, именно эта история, — подтвердил я. — Алиса, к слову, не пострадала, и она не простигосподи. А я навел мен… милицию на преступников, из-за чего моего отца ранили, и он чуть не умер, а стрелявших так и не нашли. Вот так весело я провел лето. Не считая того, что с мая мы с ребятами практикуем армейский бой.

— Нас натаскивал тренер из Москвы! — придала вес моим словам Гаечка.

Я продолжил:

— Считайте, что Павла Мартынова, которого вы знали, убили бандиты, когда он следил за ними в заброшенном детском лагере. Вместо него буду я.

— Ментовский сучонок навел ментов, — прохрипел Чума с задней парты.

— Чумаков! — повысила голос учительница.

— Че сразу Чумаков! Меня Юрий зовут, между прочим. Юрий Юрьевич.

Класс замер. Учитель должен поставить на место смутьяна, но нашей классной едва исполнилось двадцать пять, она не лезет за словом в карман, но с отморозками остроумие не сработает, таких надо только гасить, а тут она бессильна. Ноздри Елены Ивановны затрепетали, Чума развалился на стуле, нагло скалясь — типа, давай, ничего ты мне не сделаешь.

— Вон из класса! — велела учительница.

— Права не имеете меня выгонять!

— А ты имеешь право так себя вести?

— Как⁈

Теперь уже Памфилов не стерпел:

— Чума, заткнись, а?

Чума стал паясничать:

— А чего это тебе можно срывать урок и над всеми орать, а мне нельзя? Ты че, особенный? Хитросделанный?

Память взрослого любезно предоставила воспоминание, как эта сцена развернется: Чума продолжит глумиться. Елена Ивановна психанет и ринется его выгонять, он станет бегать по классу с обезьяньими воплями, ожидая, что она за ним погонится. Учительница соберет его вещи и выкинет за дверь.

Тогда происшествие казалось мне обычным: отморозок довел училку. Некоторых специально доводили, чтобы они смешно поорали, брызгая слюной.

Сейчас я поражался тому, что еще недавно не видел людей ни в учителях, ни в одноклассниках. Они были докучливыми функциями, существующими, чтобы портить мне жизнь. Я не задумывался о том, что будет чувствовать учительница, которая потеряла лицо перед классом. Для нее сегодняшний и без того сложный день будет окончательно испорчен, и некоторое время ее будет трясти перед тем, как она войдет в наш класс.

Это раньше она казалась мне вредной своенравной теткой, теперь, когда знаю, каково быть сорокашестилетним, я понимал, что она совсем еще девочка, которая пасует перед грубой силой.

Сколько ж мы гадостей сделали учителям! Как же они от нас натерпелись!

Я повернулся и спросил:

— Елена Ивановна, можно я вышвырну эту падаль из класса?

— Нет, — без энтузиазма ответила она, но ее глаза говорили: «Да, да, вышвырни! Избавь меня от этой мрази».

— Под мою ответственность, — сказал я и обратился к классу, указал на Чуму: — Вас это устраивает? Что пришел чужой и качает права в нашем классе? Обижает нашу классную? Так и будете обтекать, или кто-то мне поможет? Если мы все вместе его выпнем отсюда, то вроде как и виноватых нет.

Молча поднялась Гаечка и кровожадно сверкнула глазами. Затем — Илья. Димоны. Памфилов. Поколебавшись, встал Саня Кабанов, у которого летом застрелили отца. Подорвалась Желткова, которой от Чумы прилетало.

— Ты охренел? — рыкнул Чума. — Плесень подза…борная!

— Класс не хочет тебя видеть, — отчеканил я. — Давай, вали отсюда, пока ребра тебе не пересчитали.

— Да кто ты такой ваще? Да я тебя…

— После уроков. На трубах. — Поставил точку я. — Как мужик с мужиком, один на один. Считаю до трех. И раз. И два…

Сжав челюсти, Чума поплелся из класса, открыл дверь и сплюнул под ноги, рванув прочь, чтобы мордой в плевок не ткнули.

Елена Ивановна посмотрела с благодарностью и сказала с нажимом:

— Мартынов! Чтобы никаких «на трубах»!

Я и не думал усаживаться, снова обратился к классу на понятном большинству языке:

— Народ, их трое таких отбитых. Если сразу заткнемся, пойдем в опущенные или шныри. Быть шнырем при шнырях… ну, такое себе. Чума — он же шнырь! Так что давайте вместе выживать, что ли.

— Правильно! — поддержала меня Лихолетова. — С ними только так, я их знаю!

Новенькие, Подберезная и Белинская, которые раньше учились с Чумой, закивали. Карась тоже закивал.

Райко скривился и махнул ручкой:

— Что ты страху нагоняешь!

— Не нагоняет! — хлопнула по парте Желткова, от возмущения у нее в уголке рта надулся пузырь из слюны. — Они конченые! Совсем конченые!

— И учиться мешают, — поддержала ее Заячковская.

Я покосился на Райко. Вполне возможно, он побоится, что я пошатну под ним трон, и не станет мне помогать. Хорошо если гадить не будет. Ну, я не один, и то здорово.

— Мартынов? — обратилась ко мне учительница. — Никаких труб, слышал⁈

Но глаза ее говорили: «Все равно ж не послушаешься».

Стратегия «мочи врага в сортире» казалась мне правильной. Отморозков надо загасить сразу, чтобы показать, кто в стае вожак, с ними договориться по-хорошему не получится… Правда, можно попробовать их закодировать, для них хуже все равно не будет, их путь короткий и — на тот свет.

— Слышал, — кивнул я, усаживаясь на место.

Вряд ли хилый Чума придет на дуэль, побоится огрести. Так что загасить его нужно в самое ближайшее время.

— Главное, чтобы понял.

Произошедшее и мой рассказ настроили одноклассников на доверительный лад, все поделились планами: кто пойдет в десятый, кто — в техникум. Желткова божилась и чуть ли не крестилась, что будет учиться, Карась поддакивал. Он — точно рыба, подчиненная коллективному разуму. Все прыгают со скалы, и он со всеми, все учатся, и он тоже.

Просидели мы так часа два, высказали пожелания, чего бы нам хотелось друг от друга и вообще, после чего открыли дневники и лишили их невинности расписанием уроков, а в голове крутились слова из песни про Шуфутинов день. Вспомнить бы, есть ли уже эта песня и можно ли ее петь, а то еще нарушится что-то в мироздании.

После вводного урока мы вшестером плюс Ниженко и Заячковская отправились в библиотеку за географией России и биологией, точнее анатомией — эти новые учебники только привезли. Естественно, в библиотеке была очередь, мы переглянулись и ушли, рассчитывая взять их позже, тем более завтра не будет ни одного, ни другого предмета.

Ожившая школа кипела и бурлила, туда-сюда носилась мелюзга. Мальчишки, сидя у стены, хлопали по фантикам от жвачек, девочки скакали в резиночки, сверкая трусами. Родители встречали первоклашек и уводили домой.

Устроив проводы отпуска, чуть позже по домам разойдутся учителя, и грустных женщин с цветами на улицах будет столько, словно умер Стас Михайлов. Или кого сейчас любят тетушки предпенсионного возраста?

— На трубы? — спросила Гаечка уже во дворе.

— Ты можешь не ходить, — сказал я. — Остальные — по желанию, Чума, скорее всего, приведет подписку, а двоих-троих мне не одолеть.

— Вот еще, — фыркнула Гайка и закатала воображаемые рукава. — Я в деле!

— А можно посмотреть? — спросила Женя Заячковская, голос у нее был визгливый, как у циркулярной пилы.

— Да ради бога, только не лезь, — предупредил ее Илья.

— И не ори, — сказал Рамиль.

Обернутые теплоизоляцией трубы тянулись за школой меж каштанами. В одном месте они делали П-образный изгиб, там имелась вытоптанная площадка, где пацаны решали разногласия кулаками, а секунданты, сочувствующие и просто зеваки сидели на трубах, словно на зрительских местах.

Проснулся страх. А что, если Чума приведет старших? На ум пришел двухметровый Алтанбаев, который вписывался за Зяму с Русей. Что мне с ним делать? Вспомнилось некстати: «Сможет ли сто человек без подручных средств отмудохать бегемота». Так же и Алтанбаев, слишком у нас весовые категории разные, а физподготовки у меня недостает.

От волнения сердце сорвалось в галоп и взмокла спина.

Стоп, Пашка! Ты выследил и наказал работорговцев. Поставил на место отца. Ты стрелял в живых людей и видел смерть… Ну ладно, не ты, а твой взрослый вариант. Что тебе какие-то гопники? Но утешения слабо помогали, ведь то был другой я, бесстрашный, прошедший через смерть, а я не такой.

Пока не такой.

Мы обогнули школу и направились к месту, где я забил стрелку, но там никого не оказалось. О, какое я испытал облегчение! Воспарить захотелось.

— Что делаем? — прогудел Чабанов, поднял шипастый, похожий на ежа, плод каштана, разломил, доставая коричневый кругляш и запулил его вдаль.

Рамиль сразу же сделал так же, стараясь кинуть каштан дальше Димона.

— Свидетельствую, что Чума зассал, — вынесла вердикт Заячковская. — И чего его все боятся?

— Потому что он на голову отбитый, — объяснил я, запрыгнул на трубу и свесил ноги. — Ждем десять минут.

— Да не придет он. — Привалился к трубе Илья, помахал Райко и Кабанову, заглянувшим проверить, что там на трубах и будут ли показывать шоу.

— Чума ссыкло! — заголосила Женя.

Наши мажоры заозирались, и Кабанов истерично замахал руками — валите, мол. Донесся зычный голос дрэка:

— Шо вы мне устроили в первый день?

— Лысый! Шухер! — Гайка рванула прочь, через поваленную секцию забора к виноградникам, мы все — за ней.

Конечно, мы имели право сидеть там просто так, но раз сюда шел дрэк, значит, ему рассказала Елена Ивановна, не заинтересованная в том, чтобы ее ученики друг друга поубивали. Мы были уже далеко, когда появился директор и возвышающаяся над ним Елена Ивановна. Мажоры стояли, разводя руками, а мы быстренько сместились за забор и, пригибаясь, побежали прочь, ощущая себя разведотрядом на задании.

Понятное дело, никто за нами не погнался.

Вышли мы возле дома Ильи, обогнули его и вернулись к шелковице, где Каюк пинал откуда-то взявшийся мяч, выпендриваясь перед Алисой, сидящей на бордюре и былинкой гоняющей муравьев. Боря и Ян стояли рядом. Наташки, ясное дело, не было: ей стыдно с мелюзгой водиться, а вот младшим — почетно. Когда старшие к тебе снисходят, это очень круто. А если они еще и не подтрунивают, то вдвойне респект.

Я ускорился, подбежал к ним первым и спросил:

— Ну что, как вас встретили?

Боря вскинул голову и, сияя подбитым глазом, с гордостью развернул дневник, где было написано, что он подрался и разбил нос Карташову, потому родителям надлежит явиться в школу. Ян рассказал:

— Этот хрен его — ногой под зад! А Боря как развернулся, и в нос его — бум! Тут второй подбегает, и Боре — в глаз, этого уже я схватил, как ты учил, и давай душить. Но училка разняла.

— Что, прям сходу — бум? — не поверил я.

Боря пожал плечами.

— Я сказал, чтобы он извинился, он не стал…

— Кровищи было — уф-ф! — кровожадно отчитался Ян и вдруг изменился лицом, указал пальцем на дорогу: — Вон он! Картофан! А ну иди сюда, урод!

Карташов, прикладывающий марлю к лицу, остановился, посмотрел на нас.

— Только попробуй еще раз! — крикнул Борис, и пацан ускорился. — Трус!

Я похлопал брата по спине.

— Молодец! Не ожидал.

— А меня никто не дразнил, — похвастался Ян. — Думал, хуже будет.

— Понаглее держись, и не полезут, — посоветовал Илья. — А если полезут, предупреди — и в нос, как Боря. Ты теперь не один. Вы есть друг у друга, теперь вам надо обзавестись союзниками. Если есть кто толковый, зови в клан. Рассмотрим кандидатуру, проголосуем.

— Подумаю, — кивнул Борис.

Илья спросил:

— Юра, Алиса, что у вас?

— Юрка, тебя узнали? — спросила Гаечка. — Пашку — нет, прикиньте? А меня — с трудом.

Восьмиклашки переглянулась, как заговорщики, и слово взял Юрка:

— Не узнали, кароч. Только Длинный узнал. Со мной за партой никто сидеть не захотел… — Он покосился на Алису и виновато добавил: — И с ней тоже.

Алиса не глядя на нас продолжала вырисовывать в пыли непонятные фигуры.

— С тобой вообще никто в классе не дружит? — спросила Гаечка.

— Литвиновы Мира и Ира, двойняшки, — ответила она, не поднимая головы. — Но они сидят друг с другом.

У истории было продолжение, но Алиса смолкла. Есть те, кто все время жалуется, и те, кто считает постыдным такое положение вещей.

— Девки косятся, хихикают и не разговаривают.

— Да что за нафиг, эй! — вскинул руки Рамиль. — У нас шлюха дорожная в классе учится, и ничего. А ты — нормальная девчонка. С какого хрена?

— Да! — кивнули Димоны, тоже готовые защищать Алису.

— Мамаша удружила, — прошипела она. — И как ее любить? За что? Забудут они — ага!

— Если совсем достанут, переводись в другую школу, — посоветовал Илья.

— Мать не хочет! Говорит — глупости! — Алиса встала и со злостью пнула камень. — Говорит, что я… преувеличиваю. — Последнее слово буквально сочилось ядом.

— Пригрози сбежать из дома, — посоветовала Гаечка. — Поживешь у нас.

— Конченая школа, — бурчала Алиса. — У меня самый дебильный класс! Потаскухи, стукачки и заучки!

— А пацаны? Есть же нормальные… — проговорил Каюк.

— Кто⁈ Ты теперь самый нормальный.

— Значит, переводись, — заключил Илья

Надо будет повнимательнее присмотреться к Алисиному классу. Может, никто ее там не обижает, а это простая подростковая мнительность. Была у меня подруга, которая рассказывала, как в этом возрасте стала всего стесняться, ей казалось, что все только на нее и смотрят и за глаза насмехаются. Если это и правда так, следует подумать, как ее перевести в другую школу, но не сразу, а когда история с работорговлей окончательно забудется. Если сделать это сейчас, ситуация может повториться, с той только разницей, что здесь мы сможем присмотреть за Алисой, а там защитить ее будет некому. Это я и озвучил, закончив:

— Месяц-полтора продержишься? Сейчас в другой школе ситуация может повториться. Пусть пыль осядет.

— В этом есть здравое зерно, — поддержал меня Илья.

Недовольно засопев, Алиса кивнула.

— Продержусь. Заболею если что. И так сижу не отсвечиваю, а они косятся, шепчутся.

Обернувшись, она с тоской посмотрела на свою общагу.

— Давайте переоденемся и — на базу? — предложил Рамиль. — А то скоро уроки начнутся, так не потусишь.

— Мы можем делать их вместе, — предложил я. — И веселее, и проще. Только стол нужен еще один.

— Клево вам, вы все в одном классе! — пожаловался Борис.

— Так а вам кто мешает? Приходите и — вперед. Мы поможем, если что, — сказал я.

— Круто! — улыбнулся Рамиль. — Один делает математику, второй физику, третий русский, остальные скатывают!

— Фиг вам, — возмутился Илья. — Это называется — паразиты. Несправедливо, если все будем делать мы с Пашкой. Все будут делать все.

Я его поддержал:

— Воля и разум — девиз нашего клуба. Мы должны быть не только сильными, но и умными.

— Я матешу не понимаю, — пожаловалась Гайка. — Вообще не врублюсь, нафига она нужна? Как она мне пригодится?

Еще весной и я так считал. Бесполезная фигня эта ваша математика, она нужна мне для поступления и не более. Теперь же, со знаниями взрослого, считал по-другому.

— Она мозги прокачивает. Нервные клетки развиваются до двадцати трех лет, и вот за это время нужно сформировать как можно больше нейронных связей. То есть напихать туда навыков. Тогда жить и зарабатывать будет легко.

— Фигня, — не согласилась со мной Гаечка.

Из-за деревянного забора, под которым мы скопились, высунулась бабка в белом платке и крикнула:

— Чей вы тут расселись? Заплевали все, наркоманы! А ну пошли вон, а то собаку спущу!

Алиса поднялась, отряхнув юбку, и показала бабке средний палец. В нее полетел ком земли, и мы бросились врассыпную.

— По домам! — скомандовал я. — В час — на базе!

— А ну пошли отседова, ироды! — разорялась бабка. — Антихристы!

Разбежавшись в разные стороны, мы рассеялись. Я оказался рядом с Юркой, которому нужно было аж в Васильевку, сказал ему:

— Подожди!

Он остановился. Я подождал, пока Алиса отдалится, и спросил:

— Она точно не придумывает?

Каюк шумно почесал в затылке, пожал плечами.

— Я не догнал. Никто ее не трогал, она сама на всех шипит. Странная ваще.

Значит, все-таки подростковая мнительность. Но одно другое не отменяет. Нужно внести это все в ежедневник. В пятницу вечером я буду навещать Светку и Ваню, помогать им и старикам, покупать еду. И усиленно думать, как определить малых в школу. В субботу и воскресенье у меня развоз товара по точкам. Интересно, сколько их останется из тех, что есть сейчас?

Ну и созвон с бригадиром и заказ товара. Процесс запущен, торговля идет практически без моего участия: бабушка с Канальей получают товар через день, делят его на два раза, вечером отвозят на вокзал и отправляют в Москву. Раз в неделю забирают то, что передал дед: мне кофе на продажу и мелочевку для друзей.

Пока курс доллара не колеблется, держится в пределах тысячи и мы доживаем последние спокойные месяцы, но в сентябре-октябре бакс должен скакнуть из-за расстрела Белого дома. Так что забот прибавится. Нужно будет всю выручку сразу же менять на доллары.

Сейчас жизнь еще ничего. А в девяносто четвертом начнется настоящий ад: повальная задержка зарплат, которые за пару месяцев будут обесцениваться настолько, что хватит только на хлеб. Тотальное обнищание, разруха и эпоха бартера, потому что ни у кого нет денег.

Спасибо болтливому Витале, который рассказал мне все торговые схемы, которыми он пользовался, до много я сам не додумался бы.

Глава 4

Чума на оба ваши дома

Яркий свет по глазам. Белая комната. Огромный экран на стене, выдвижная клавиатура…

Меня накрыло волной радости. Ура! Вспомнилась ялтинская красавица, все те люди, смерть которых видел в прошлые разы, и я понял, что конкретно им подарил сколько-то драгоценных дней жизни. Сколько?

Экран мигнул. Вздрогнули цифры на таймере: 08. 05. 2027. Канун Дня победы. Время, когда во многих городах его будут отмечать без ветеранов, потому что им на тот момент должно быть более ста лет. А сейчас они относительно молоды и полны сил…

С мысли сбили сменяющиеся на экране картинки: день-ночь-день-ночь-день-ночь…

Началась перемотка, замелькали цифры. Я подошел к клавиатуре, попытался ее оживить, но снова тщетно.

Перемотка закончилась, на таймере обозначились ноли. Скоро проступят цифры. Я перевел взгляд на экран, рассчитывая увидеть очередной незнакомый пейзаж, и вздрогнул. Мне предстояло смотреть, как гибнет родной город. Ломаная линия гор на севере. И облака. Удивительно низкие облака, которые, как парапланеристы, будто бы спрыгивали с вершин и скользили по небу.

Залив. Краны, похожие на гигантских жирафов. Два оранжевых буксира, сопровождающие исполинский сухогруз. Площадь со стелой. Современные высотки с огромными голубыми стеклами.

Набережная… Прекрасная, чистая, мощеная плиткой, а не как сейчас. Все чистенькое, сияющее, аккуратное. Белые шезлонги на пляже, белые стационарные навесы в форме зонтов, деревянные дорожки между ними и никакого мусора и дохлых дельфинов. Прекрасное беззаботное сытое будущее.

Нарядные отдыхающие, дефилирующие по набережной. Люди на электрических самокатах. Старик стоит на колесе, а оно его везет!

Взрослого меня бесили самокаты, но именно сейчас, за пару мгновений до гибели, они казались трогательными и милыми. Как и собачники, облюбовавшие шикарный стриженный газон. И эстетичные кофейные ларьки…

На таймере проступили цифры: 19. 06. 2027.

Камера приблизила старушку-божьего одуванчика в газовом платке, прижимающую к щеке мохнатого йорка. Я закрыл глаза, не желая видеть того, что будет дальше, но все равно каким-то чудом, сквозь сомкнутые веки видел перечеркнувший небо инверсионный след и ослепительную вспышку.

Все они умерли, не успев испугаться, потому что ракета ударила прямо по городу. Интересно, где в этот момент буду я и мои близкие?

Будут ли живы мама и отец? Как сложатся судьбы друзей, Наташки и Бориса?

Я стиснул зубы. Мир мигнул, и я очутился в ретро-спальне то ли парня, то ли девушки. Опять. Но увидеть его/ее не успел, потому что меня толкнули в бок, и я проснулся.

В предрассветных сумерках надо мной нависал Борис.

— Хорош зубами скрежетать! — хрипнул он и поковылял к своей кровати, бормоча: — Сотрешь их нафиг.

Я хотел спросить, что неужели было так громко, но заметил, что мышцы лица так свело, что рта не открыть. Шлепнул себя по щекам. Еще и еще раз. Шевельнул нижней челюстью и закрыл глаза.

Но перед внутренним взором снова и снова появлялся намертво впечатавшийся в память город будущего. Мой город, где я был в 2017 году, но тогда набережную еще не отремонтировали.

Какой все-таки прекрасный мой город! Я не хочу отсюда уезжать и в лепешку расшибусь, чтобы сдвинуть цифры на таймере еще немного, отодвинуть беду, которая стала осязаемой, от тех, кого люблю, и от того, что люблю.

Когда немного успокоился, задумался над тем, что я снова такого сделал именно вчера? Ведь именно это что-то всколыхнуло реальность. И пусть это всего лишь капля, как узнать — капля чего? На что следует обратить внимание?

Я защитил учительницу? Отстоял класс? Поставил на место Чуму? Или просто рассказал о том, что мне довелось пережить, и это запустило процесс? Может быть такое, что оброненное слово значит больше, чем подвиг?

Я перевернулся набок, зажмурившись, и мне представилась странная картина: огромное нечто, постоянно меняющее форму. Как если помешать ложкой борщ, и по поверхности растекаются капли жира, сливаются, расходятся, меняют рисунок. Каждое слово меняет реальность, каждый взгляд и рукопожатие.

Проснулся я по будильнику. Вскочил, отжался, чтобы окончательно прийти в себя. Облился холодной водой и отметил, что я бодр и полон сил. А вот когда мне было сорок лет, если чуть не доспал — весь день ходишь вареный. Здорово, что я могу оценить, как клево быть молодым!

Мы молча позавтракали. Мама с укором поглядывала на Бориса, гордо сияющего подбитым глазом. Ей предстояло после работы идти в школу на разборки.

Классная Бори, Тамара Никитичн,а — зверюга, спуску им не дает. Ей под семьдесят, но она и сейчас из тех, кто коня на скаку остановит: высоченная, плечистая, суровая, как женщина с картины Васи Ложкина. Взгляд, как у терминатора. Голос… Голос тюремного вертухая. Сразу и не скажешь, мужской он или женский.

В общем, только глянет — сразу паралич, заикание и лужа. Не удивлюсь, если у одноклассников Бори энурез.

Она устраивает очную ставку с участием Карташова, Бори и их родителей — дабы выслушать две стороны.

Ковыряя ложкой манку, Боря говорил:

— А я что, я — защищался, так ей и скажу. Надоело быть лохом! Ян подтвердит. И если Никитична хочет, пусть орет, хоть лопнет!

— В дневнике написано о неоправданной жестокости, — сказала мама. — Неужели нельзя было решить мирно?

— Нельзя, — сказал Борис. — Они не понимают. А я не хочу, чтобы мне на спину плевали!

— Не верится, что не понимают. Дима Карташов на вид приличный мальчик.

— Приличные мальчики тоже устраивают травлю, — поддержал брата я, но мама не унималась и включила пацифистку:

— А если ты его покалечил?

Боря стукнул ложкой по столу, вставая.

— Так ему и надо! Папа точно был бы за меня, а не как ты! Все тебе я виноват.

Он швырнул ложку и рванул в детскую, оставив маму недоумевать, что она не так сделала. Написано в дневнике, значит, так и есть. За замечания надо наказывать, чтобы мы не распускались.

— Он правильно дал в морду, — заключила Наташка. — Не надо его ругать.

Мое мнение было и так понятно. Не доев манку, я поблагодарил маму и встал.

— Ну а что мне, радоваться? — возмутилась она. — Выслушивать теперь… — Она махнула рукой и помрачнела.

Я ее понимал, Никитичну по прозвищу Никитич даже родители боялись, ничего приятного нет в выслушивании ее претензий.

Вышли мы втроем, и нам навстречу ринулся очкарик Мишка из восьмого «А», с которым Боря раньше дружил. Маленький, головастый, с тонкой шейкой и вечными заедами в уголках рта и перхотью в желтых волосенках.

— П-привет! — обрадовался Мишка. — Можно с-с вами в шк-к-к… шкколу?

Борис тягостно вздохнул, но у него не хватило наглости прогнать приятеля поневоле. На брюках Мишки белел отпечаток стопы, судя по размеру, ее оставили младшеклассники. Наверное, вон те лысые пацанята, что сюда поглядывают. Второй класс тиранит восьмиклассника, стыд и позор!

Над Мишкой, как над Желтковой, издевались все — он был забитым настолько, что никогда не огрызался, молча терпел плевки и побои. Родители перевели его в другую школу, но стало только хуже, и он вернулся. А сейчас он вел себя, как собака, которой предстоит пройти по чужой территории: прибился к людям, с которыми его не тронут обитающие там стаи.

— Можно, — разрешил я.

— Ну зачем нам такой позор? — закатила глаза Наташка.

Пропустив обидное мимо ушей, мальчик поплелся следом, не надоедая нам разговорами.

Как же мне хотелось приехать в школу на мопеде! Но я понимал, что оставить его негде, и моего Карпа могут угнать или разбить из вредности. Ну и мы условились всей командой собираться возле шелковицы, чтобы идти в школу всегда вместе — пусть понимают, что, если тронут одного, его есть кому поддержать.

Все уже были на месте, Каюк прибежал последним и похвастался, кулаками протирая красные глаза:

— Я вчера полночи читал! Лит-ру готовил заранее. Хочу четверки и мопед. Поможете мне учиться?

— А потянешь? — засомневался Илья. — Ты ж три класса фигней страдал, у тебя в башке стерильно. Не видать тебе мопеда!

— Поможем, — пообещал я, — но предупреждаю: будет трудно.

Все зависит от того, не высушил ли он себе мозги клеем. Если соображалка у него работает, то нормально учиться Юрка сможет. Правда, по математике будет трояки таскать, но и это со временем поправимо. А если он уродился тупым, как Желткова или Карась, то тут ничего не поделаешь. Он рукастый, не пропадет. Хороший специалист всегда прокормит семью, будь то бухгалтер, профессор или автослесарь.

— Все в сборе? — спросил Илья, осмотрел собравшихся. — Саши нет. Где она?

Алиса пожала плечами.

— Проспала, наверное. Она может.

Бежать ее будить было поздно, и мы направились в школу, разделившись и разойдясь по кабинетам уже в здании школы. Расписание еще не составили, вывесили временное, мы переписали его себе в дневники, заметив, что сегодня четвертым уроком 9 «Б» поставили биологию. Значит, на большой перемене надо в библиотеку за учебником.

А сейчас у нас русский, который ведет Вера Ивановна — увлеченный и искренний человек. Учитель с большой буквы, которая всей душой за нас переживает. Она чуть старше нашей классной, но ей нет тридцати. Все-таки учитель — не профессия, а призвание.

Русский был в двадцать втором кабинете, на втором этаже, в самом конце левого крыла, возле учительской. Наверняка меня там уже ждут люмпены полным составом. Под ложечкой похолодело от дурного предчувствия. Не трусить, Пашка! Они чувствуют страх, а ты сильнее и умнее. Пусть трепещут. Тем более ты не один.

Но ведь это еще сложнее! С меня берут пример друзья, и если я натуплю и облажаюсь, будет большое разочарование. Авторитет, он ведь почти хрустальный, уронишь — вдребезги разобьется.

Напротив запертого кабинета была равная по площади галерея и огромное окно, возле которого столпились девчонки и что-то рассматривали. Я громко поздоровался:

— Салют, народ!

Люмпенов не было, только Карась, который вился вокруг Памфилова, Кабанова и Райко. Гаечка тоже еще не пришла. Зато явилась Фадеева, рассказывающая окружившим ее девчонкам, как круто с мужиками в сауне, и что ей подарили палку салями и целый торт!

Девчонки-«ашки» сгрудились вокруг нашей Натки Поповой. Баранова на равных общалась только с Семеняк, Райко и Кабановым, ну, еще с Памфиловым иногда, остальным позволяла пресмыкаться, за что иногда давала списывать. Сейчас королева лишалась свиты, что ее не радовало.

До образования нашего клуба половина класса вращалась вокруг Барановой и Райко, а остальные дружили парами: Ниженко с Гаечкой, иногда к ним прибивалась Заячковская, иногда — к Барановой. Димоны. Мы с Ильей.

Теперь же класс разделился на четыре группы: мы и Райко-Барановцы в количестве пяти человек, девочки-«ашки» плюс Попова и парни-отморозки, к которым примкнет Синцов. Этих тоже пятеро, если считать Карася.

Коллектив, в котором четыре лидера: Баранова, Райко, Чума, теперь еще и я — обречен на вечное противостояние, пока не определится один лидер. В той реальности им стал Чума, которому удалось всех запугать, кроме Райко. С Петей у них получился симбиоз.

Как выйдет сейчас, неизвестно. Очень хотелось верить, что одноклассники поймут, где угроза, и сплотятся в борьбе с Чумой.

Если рассматривать школу как работу, то, когда атмосфера в классе здоровая и дружеская, а учителя умеют заинтересовать учебой, то такая работа становится любимой, и дети счастливы все эти десять лет. Нам осталось три года, но это тоже много! Почему бы не попытаться сделать лучше?

Интересно, получится ли слепить из одноклассников коллектив, где каждый друг другу товарищ и брат, а не волк? Это будет полезно, я-то уйду, а друзьям учиться в банке с пауками.

Из учительской выглянула вторая русичка, похожая на бульдога Людмила Кировна Джусь, которая возьмет наш класс в следующем году, отперла дверь кабинета и исчезла. Мы вошли внутрь, расселись, доставая учебники и тетради, и тут распахнулась дверь, ударившись о стену и выбивая куски штукатурки, и в класс, гыкая, матерясь и благоухая папиросами, ввалились люмпены: Чума, Барик и Плям.

Барик напоминал молодого белого бычка: сбитый, короткошеий и коротконогий, с башкой угловатой, как у робота, и лишенными мочек ушами.

Плям напоминал губастую жабу.

Я приготовился отражать нападение, встал, но отморозки прошли мимо, рассевшись на задних партах среднего ряда. Барик, Серега Борецкий, был среди них самым умным и воспитанным и даже мог иногда получить четверку: отец заставлял его учиться и драл ремнем так, что Серега иногда сидеть не мог. Но очень уж влекла его тюремная романтика.

Говорят, он насолил кому-то серьезному, подался в бега, и его след потерялся.

Барик с Плямом уселся за Заячковской, которая тоже худо-бедно соображала, и у нее можно было списать, а позади Барика занял место Чума.

Когда я уже подумал, что опасность миновала, припозднившийся Карась, проходящий мимо моей парты, демонстративно пнул мой рюкзак и харкнул на учебник.

Класс замер в ожидании.

— Ты офигел, черт полосатый? — Рамиль встал в проход между рядами, преграждая Карасю путь к задним партам.

— Врежь ему, Павел! — крикнула Лихолетова.

— Ставлю сто рублей — на Мартынова! — имитируя голос рефери, крикнул Памфилов. — Ставки, господа!

Решение надо было принять мгновенно. Да, бить Карася — что идиота обижать. Возможно, его это сделать заставили, вон, кровоподтек на щеке. Но оставлять безнаказанным его тоже нельзя. Я медленно встал, закатил несуществующие рукава, как это делала Гаечка, и стал наступать на затравленно озирающегося Карася, приговаривая:

— Они сказали, что я ничего тебе не сделаю? И не тошнит быть таким опущенным? Нравится, когда… — И тут я вспомнил про внушение, шагнул к Карасю, взял его шею в захват, прижал башку к своему боку. Карась начал брыкаться и попытался меня ударить, но боли я не чувствовал и произнес менторским тоном:

— Слушай меня, Саша. Ты больше не опущенный. У тебя есть собственное достоинство. Ты будешь учиться и никому не позволишь обращаться с собой плохо. А теперь извини, но за дерьмо свое ответишь.

Я отволок его к своей парте и принялся возить мордой по харкотине. Каждый считал своим долгом дать совет, что мне с ним сделать, в том числе — отморозки, и я отрешился от раздражителей, голоса слились в монотонный гул. Потому я не сразу заметил звонок. Грозный окрик заставил отпустить Карася:

— Что тут происходит⁈

Я обернулся. За учительским столом стояла Людмила Кировна Джусь. Где наша Верочка⁈

— А где Вера Ивановна⁈ — растерянно спросил я.

Бульдогоподобная Джусь обвела класс тяжелым взглядом.

— Для начала — здравствуйте.

Все встали. Джусь навела на меня турели глаз и принялась расстреливать взглядом.

— Что это было⁈

— Ему Карась в учебник харкнул, — сказал Илья.

— Тебя не спрашивают. Ты и ты, — она заклеймила взглядом меня и Карася, который отчаянно тер лицо, сидя в одиночестве на задней парте нашего ряда, — дневники на стол!

Сперва я, потом он положили дневники на учительский стол.

— Итак, меня зовут Людмила Кировна Джусь, — представилась учительница. — Я буду вести у вас русский язык и литературу.

Меня захлестнуло ощущение неправильности происходящего. Где наша душевная Вера Ивановна? Точно помню, в девятом русский у нас вела она. От понимания мурашки побежали по спине. Реальность начала меняться!

В дверь постучали, и, не дожидаясь приглашения, в кабинет ворвалась раскрасневшаяся Гаечка в байкерском прикиде: в футболке, которую я привез, и штанах с цепями на поясе.

— Ой… Здрасьте, — брякнула она. — Извините за опоздание. Можно?

Джусь кивнула.

— Проходи. Еще раз явишься в таком виде — выставлю за дверь. А теперь давайте знакомиться.

Джусь открыла журнал и принялась зачитывать фамилии. Услышав свою, требовалось встать.

Гаечка села передо мной и развела руками, чуть обернувшись — где, мол, наша Верочка? Заберите этого цербера! Я написал на бумажке «ты где была» и передал Гаечке. Она развернула записку, написала единственное слово «потом», но я заметил, как вспыхнули ее уши.

То ли ждала, когда дежурные уйдут, которые могли ее не впустить, то ли еще что. Скоро узнаю.

Джусь была профессионалом своего дела, то есть предмет знала превосходно, могла объяснить материал, но вела неинтересно. У нее на уроке я чувствовал себя зэком на побудке. Шаг не туда, неловкий взгляд — и дубинкой по почкам.

Делать было нечего, и я внимательно слушал Джусь, конспектировал, впитывал знания, чтобы дома поменьше учить. Но мысли возвращались к чумным братанам.

Ясно ведь, что это их наезд. И они поняли, что я понял. Так что, когда прозвенел звонок, я подошел к парте Чумы и спокойно сказал:

— Чего ты на трубы не пришел? Я ждал.

— Думал, ты зассышь, — осклабился он.

— Индюк тоже думал, — сказал я и предупредил: — Еще один такой прикол с Карасем или еще кем-то, я сломаю тебе сперва нос, а потом ногу, и это не пустые угрозы.

Считав мою решимость, Чума сморщил нос, пытаясь сообразить, как бы покрасивее ответить, но из-за спины донесся визгливый голос Заячковской:

— Ой, Чума, все видели, что ты зассал! Не съезжай.

Димон Чабанов выругался. Рамиль ударил себя ладонью по лицу. Удружила так удружила!

Глава 5

Первое испытание на прочность

Сжав челюсти, Чума встал напротив меня и провозгласил с неким недовольством:

— После шестого урока — на трубах.

До последнего изворачивался, как рыбешка в клюве цапли. Все-таки огрызок инстинкта самосохранения у него работает!

И опять Памфилов попытался изобразить комментатора:

— Бой столетия! Чумаков против Мартынова! Ваши ставки! Кто получит пояс чемпиона, а кто — по щам?

— Принимается, — кивнул я. — Честный бой один на один.

— Хана тебе! — бросил Барик, опершись на парту.

— Ты отбивная, — оскалил черные зубы Чума.

Я пожал плечами.

— Посмотрим. Могу ведь и я тебе навалять.

Вспомнилось, что я могу перепрошить его мозг, если скажу в повелительном наклонении, и я не упустил возможность:

— Прекрати ко всем дорываться и возьмись за ум!

Наверное, глупо звучит. С тупым Карасем могло прокатить, с Чумой — сомневаюсь. Ну а вдруг? Столько проблем будет решено!

— Ой-ой, ты тогда ваще труп, — подал голос Барик.

— А потом — тебе навалять, — улыбнулся я и вернулся к своей парте, взял учебник, чтобы положить в сумку, и заметил, что руки подрагивают.

Борецкий и Плям зароготали. Из них только Серега занимался боксом и представлял угрозу.

В той реальности на трубы я не ходил ни разу. У меня внутренности сворачивались от одной мысли о них. Теперь же память взрослого подсказывала, что махач на трубах — первый шаг к тому, чтобы заработать уважение реальных пацанов. Даже если огребу, сам факт, что я не струсил, поднимет меня на ступеньку выше, они перестанут относиться ко мне, как к перхоти, и мне, и друзьям жить станет вольготнее.

Но, с другой стороны, даже теперь я не мог спрогнозировать реакцию гопоты. Вдруг, получив по голове, Чума затаит обиду и попытается подкараулить меня в темном переулке? Придется ходить, оглядываясь.

Вторым уроком была литература здесь же, ее тоже вела Джусь, а мы всем классом скорбели, потеряв Веру Ивановну и обретя цербера. Чумные братья вели себя тихо, они боялись Людмилу Кировну, и свинтили сразу, как прозвенел звонок.

Из класса наша группа уходила последней. Похоже, всем было фиолетово, чем закончится бой на трубах. Ну подумаешь, драка очередная! Новенький, по сути, чужак, будет драться с тем, кто тоже своим для них не был никогда — си мной.

На большой перемене мы вшестером рванули в библиотеку на первом этаже и взяли недостающие учебники, наблюдая шеренги мелкоты, топающие по галерее в столовую за булочкой с компотом.

Третий урок, биология, тоже был на втором этаже, в двадцать восьмом кабинете, мы быстренько переместились туда, и только вошли, как прозвенел звонок.

К счастью Елены Ивановны, чумные братья не удостоили ее своим присутствием, и анатомия прошла спокойно. Правда, уроком это я бы не назвал: «Давайте поговорим о наших планах… Теперь открыли учебники и перерисовываем человека». Учительнице не нравилось утруждаться, и она превращала свой урок в рисование, мы научились рисовать простейших, тычинки и пестики, трилобитов, лягушек, собак и многое другое. Половину урока мы отвечали на вопросы в конце параграфа, вторую половину рисовали очередную лягушку, записывали домашнее задание — и до свидания.

Кабинет математики находился сразу за стенкой, и на четвертый урок далеко идти не пришлось.

Учительница, Инна Николаевна уже ждала нас. Со звонком встала из-за учительского стола, впечатляя нас габаритами: голова с кулачок, покатые плечики, талия и гигантский седлообразный зад на ногах-колоннах. Она единственная была выше нашей Барановой.

В десятом классе, когда я начал усиленно готовиться к поступлению и зубрить математику, она пыталась всем, но в первую очередь себе, доказать, что я ничего не соображаю.

Нависала надо мной во время самостоятельных и контрольных, чтобы я не списал, вызывала на самые сложные задачи. В году у меня была четверка, нервы она мне потрепала знатно, зато я отлично подготовился к поступлению, готовый к любому сюрпризу.

Правда, сейчас смотреть без отвращения на эту женщину не мог, хоть она еще ничего мне плохого не сделала.

Чумные братья присутствовали полным составом, кроме Синцова, и я ощущал их недобрые взгляды, казалось, что они наблюдают за мной, шепчутся за спиной. Именно что — казалось. Наверное, и Алисе так же казалось, девочки ведь более мнительны.

Минут десять в классе было тихо, но стоило Инночке отвернуться к доске и начать писать, как поднимался гвалт. Кто-то запустил по классу сифа, то есть тряпку, и она летала от парты к парте. Но, стоило учительнице повернуться, все затихали и вроде бы сосредоточенно писали в тетрадь.

Спокойствие закончилось, когда тряпка прилепилась к доске. Судя по траектории полета, бросили ее чумные братья. Инночка отлепила тряпку, молча прошагала к Карасю и отхлестала его ею по лицу, приговаривая:

— Совсем охамел!

Карась не ожидал такого, потому что был, скорее всего, не виноват. Он вырвал тряпку у учительницы и заорал, вскакивая и упираясь в стену спиной:

— А че я сразу? Эт не я!

— Карась сифа! — провозгласил Памфилов.

В прошлом этот эпизод тоже имел место, но тогда мне казалось нормальным то, что произошло. Теперь же я понимал: Инночка отлично знала, что тряпку бросили чумные братья, но боялась с ними связываться. Однако вызов брошен, и должен последовать ответ, иначе все посчитают ее слабой. Вот она и выбрала того, кто не сможет достойно ответить.

Учителя тоже люди. И они точно так же включаются в игру и способствуют травле, потому что тогда агрессоры отвлекаются на изгоев и не так пакостят.

Все логично, но противно, потому что — как в жизни: не несут наказания те, кто его заслужил. Начинается это со школьной скамьи, и кулаки чесались навести порядок хотя бы здесь. Но я понимал, что пока не стоит лезть на рожон, проблемы надо решать последовательно.

Именно поэтому сегодня я пойду на трубы. Чтобы мой голос слышали и, желательно, боялись. Потому Чуме пощады не будет. Чем более жестоко его изобью, тем убедительнее будет звучать мой голос в дальнейшем.

После геометрии была химия. В детстве долгое время казалось, что я тупой, потому что мне трудно дается школьная программа. Теперь же, слушая бормотание учителей, понимал, что дело не во мне. Они просто не особо утруждаются, чтобы донести материал и заинтересовать, и тупо пересказывают учебник. Из поколения в поколение талдычат одно и то же, не пытаясь узнать или привнести что-то новое. Не стараясь получить отклик. Просто отбывают срок.

Почему? Не могут или не хотят? Теперь-то я знаю, что физика и химия — не пытка непонятными речевыми оборотами типа «прямо пропорционально», а интереснейшие предметы. Получится это показать самим учителям?

Последним уроком была физкультура, и туда мне прям хотелось, чтобы посмотреть, стали ли мы более ловкими и сильными за лето.

Поскольку погода стояла солнечная и знойная, занятие проходило на спортивной площадке за столовой, куда было велено идти заранее. Класс разбился на небольшие группки по интересом. Пока не пришел физрук, чумные братья отошли в сторонку и пустили по рукам сигарету.

Со звонком Чума затоптал бычок, они разделили жвачку и принялись чавкать. Завидев идущего к нам Виктора Аркадьевича, мы начали строиться, по привычке занимая места, что и в прошлом году.

— Здравствуйте, разбойники! — поприветствовал нас Виктор Аркадьевич.

На нем был синие еще советский спортивный костюм с полосками, а на груди висел ярко-оранжевый свисток.

— Рад вас видеть! Вдвойне рад тому, что не все летом валялись на диванах, наедая брюхи и задницы. Павел Мартынов! — Я сделал шаг вперед. — Это что-то с чем-то! Так измениться за три месяца! Саша Гайчук! Выросла, подтянулась! Ну просто модель.

Тоже шагнув вперед, Саша залилась краской.

— Спортсменка, ко-омсомолка! — не удержался от колкости Памфилов, но в его реплике не было ничего обидного.

— Как вам это удалось? — спросил физрук.

Ответил я:

— Занимались…

— Сексом! Кувыркались! — хрипнул Чума, его свита заржала.

— Ой, не завидуй, — осадила его Заячковская. — Тебе даст разве что коза.

Засмеялся весь класс, и Плям сострил:

— С тобой трахаться, что член в стакане полоскать…

Недолго думая, физрук метнулся к нему и отвесил оплеуху. Теперь уже наши улыбались, а Лихолетова хлопала в ладоши.

Наказав смутьяна, Аркадьевич расставил нас по росту. Теперь я стоял не в середине строя, а третьим после Памфилова и Ильи. За мной — Кабанов.

Гаечка тоже встала третьей после Барановой и Подберезной.

Сегодня планировалась легкая атлетика: метание мяча, стометровка, прыжки в длину, прыжки в высоту.

Но сперва — разминка. И началось: бег такой, бег сякой, гусиный шаг, махи руками. Не нагрузка, а смех один, я даже не вспотел. Тело просило нормальной нагрузки: поотжиматься, подтянуться, но, сделай я это самостоятельно, мой порыв сочли бы выпендрежем.

Аркадьевич словно услышал мои мысли, разделил класс на девушек и парней и, пока девушки делали растяжку и приседали, отвел нас к турникам и лестницам.

— Полоса препятствий, — сказал он. — Сперва — этот рукоход, потом пресс вниз головой — десять раз. Перепрыгивание покрышек, двадцать отжиманий — ноги на покрышке, десять подтягиваний. Три подхода.

— Бли-ин, — протянул Карась.

Я хлопнул по ладони Ильи, потом — Димонов и Рамиля. Физрук прищурился и подмигнул — видимо, ему было любопытно посмотреть, на что я теперь способен. В прошлом году я мог подтянуться полтора раза, а пройти рукоход вообще не мог — жир к земле тянул.

— Строимся по росту, начинаем по свистку.

— Можно с вами? — спросила подошедшая Гаечка.

— Валяй, — дал добро физрук.

Одноклассники приготовились. У всех, кроме нашей команды, лица были скорбными. Я испытывал легкое волнение — как-никак первое испытание на прочность! Не был уверен, что одолею долбанную лестницу — из меня так себе обезьяна.

В прошлом году я всеми силами старался избежать подобных испытаний, потому что, подтягиваясь, извивался на перекладине, как червяк на крючке, теперь же меня охватил азарт. По сравнению с нашей привычной круговой это фигня.

— Начали! — скомандовал физрук и дунул в свисток.

Длиннорукий Памфилов, двинулся по горизонтальной лестнице, он был таким высоким, что там, где она изгибалась вниз, чуть помогал себе носками.

— Каретников пошел! — распорядился физрук.

Илья двинулся по рукоходу уверенно и спокойно, без лишних телодвижений и раскачиваний. Впрочем, он и раньше это мог…

— Мартынов, старт!

Подпрыгнув, я ухватился за перекладину, качнулся туда-сюда. Мозг возопил, что он этого не может, но я перекинул руку на другую перекладину, потом — на третью, и пошел, пошел, пошел! И ничего сложного, оказывается!

Вот что мне мешало раньше взять себя в руки?

Спрыгнув, я подошел к вертикальной лестнице, свесился вниз головой, зацепившись ногами, согнутыми в коленях, поднял корпус десять раз, перепрыгнул покрышки и побежал подтягиваться.

Раз! Два! Три!

Казалось, что сейчас все смотрят на меня, ведь подтягивание всегда было минутой моего позора, но оказалось — смотрит только Виктор Аркадьевич. Он кивал каждый раз, когда мне удавалось достать подбородком перекладины.

Подтягивание я специально не прокачивал, но смог подтянуться девять раз — Виктор Аркадьевич показал «класс» и поаплодировал. Ну а отжиматься я всегда умел неплохо. Закончив, я встал в конец строя, за Ильей.

Подошла очередь Меликова. Легкий Рамиль наплевал на недавнюю травму и не пошел на руках по лестнице — побежал с проворством обезьяны, за ним полосу препятствий должна была преодолеть Гаечка. И снова Памфилов с Ильей.

Что прекрасно, наши все справились, даже Гаечка, и подтянулась пять раз, тогда как лям смог только два, Чума — шесть, зато Борецкий — аж двадцать, за всех корешей отработал.

— Давайте проходить на время! — предложил охваченный азартом Борецкий.

— Типа баттл? — спросил его я.

— Выигравший получает пятерку в четверти, все зачеты автоматом и освобождается от уроков, — сказал физрук. — Кто рискнет?

Девчонки закончили и пришли к нам, встали возле снарядов.

— Я! — вскинул руку Барик.

— Я! — вызвался Памфилов.

— Отдохну, — хрипнул Заславский, к нему подошел Минаев, который состязания терпеть не мог.

Карась, Райко и Кабанов слились, здраво оценив свои силы.

Остались чумные братья, даже Плям, потому что сдаваться — западло. Памфилов и бойцовский клуб почти полным составом: я, Илья, Рамиль, Чабанов.

— Три минуты отдыха, — объявил физрук. — Собираемся по свистку. Нормативы те же, но десять отжиманий, пять подтягиваний, все-таки вы уже потратили силы на три подхода.

Памфилов подбежал к девчонкам:

— Ставьте на меня! Не подведу.

На самом деле шансов у него было немного. С наибольшей вероятностью победа достанется Барику, Рамилю или Чабанову.

Очень хотелось пить. Но восполнение воды официально еще считается вредным, и воду с собой на уроки брать не принято. Я опустился на покрышку, скосил глаза на Барика, тот смотрел на меня, ехидно ухмыляясь, уверенный в своем превосходстве.

— Отдышались? — спросил физрук и дунул в свисток. — Строимся!

Он протянул мне кулак со сжатыми спичками.

— Тяни первым. У кого короткая, тот начинает.

Справедливый ход, все наудачу, и минута отдыха может стать решающей. Последний дольше отдохнет и лучше восстановится.

Мне досталась длинная. Не повезло Пляму. Будто огромная жаба, он еле преодолел рукоход, грузно спрыгнул на землю, грузно покачал пресс, подтянулся полтора раза и повис. Футболка вздернулась, демонстрируя вывернутый пупок.

— Отбой! — крикнул физрук. — Не справился, но попытка засчитана.

Следующим выпало преодолевать препятствия Илье. Лихолетова захлопала в ладоши и закричала:

— Илья! Чемпион! Илья! Чемпион!

Ее поддержали новенькие, а также Заячковская, Желткова, Ниженко с Гаечкой и вся наша команда — было довольно громко, почти как на мини-митинге.

Илья преодолел полосу препятствий за минуту десять секунд.

Чума — за минуту двадцать восемь.

После него напрягаться выпало мне. Память взрослого напомнила, как в спортзалах перед подтягиванием мы присыпали руки тальком либо надевали перчатки. Я посмотрел на свои красные ладони. Мы о таком и подумать не могли!

Свисток! Я рванул вперед по рукоходу, чувствуя, что устал — все-таки нагрузка непривычная. Преодолев его, со скоростью света бросился качать пресс, отстрелялся, перепрыгнул через покрышки со скоростью заправского кенгуру, подтянулся — слава богу, только пять раз, на больше меня не хватило бы.

Отжался, не обращая внимания на пот, затекающий в глаза.

— Минута девять, — объявил физрук. — Это пока рекорд.

Шумно выдохнув, я уселся на покрышку, хватая воздух разинутым ртом.

Чабанов справился за минуту семнадцать.

Пришла очередь Барика. Баранова крикнула:

— Юрец — чемпион!

— Вдуй им, Барик! — прохрипел Чума и захлопал, ему подмахивали Плям, Заславский, Семеняк и мажоры.

Барик рванул вперед с бешеной скоростью, он летел, и казалось, сил в нем было немерено, а мне думалось, что если есть в мире справедливость, то он сейчас сорвется носом в землю, подвернет ногу. Но ничего этого не случилось.

— Пятьдесят девять секунд! — объявил физрук. — Пока это лучший результат.

Барик незаметно для учителя показал мне средний палец.

Отдохнувший Памфилов выдал средний результат: минута тринадцать. И хоть понятно, что выигрывает сильнейший, а по всему выходит, что таковым является Барик, хотелось скрипеть зубами от злости.

Последним на дистанцию вышел Рамиль, которому вроде как нельзя на физру, потому что рука, которая была в гипсе, работает еще плохо, но он наплевал на запреты, показал мне сжатые ладони. Гаечка зааплодировала:

— Рамиль — чемпион! Верим в тебя, не посрами команду!

Меликов аж покраснел от избытка внимания, подпрыгнул, повис на перекладине и приготовился к свистку. Есть!

Он был легче Барика, и упражнения ему давались проще. Он пронесся по рукоходу, как порыв ветра, с бешеной скоростью принялся качать пресс. Проскакал через покрышки, подтянулся, начал отжиматься.

И хоть я понимал, что быстрее невозможно, хотелось крикнуть: «Ну, наподдай! Давай, Рам!» Сколько там секунд? Часов у меня не было, потому что они на мне попросту не ходили. Физрук вперился в секундомер, шевеля бровями.

Наконец свистнул, обозначив окончание соревнований и воздел руку с секундомером.

— Хороший результат! — сказал он, все замерли в ожидании, но физрук не спешил, томил нас неведением.

— Что там? — не выдержала Гаечка.

Борецкий ощерился, поднял руки, празднуя победу.

— Пятьдесят семь секунд! — улыбнулся Виктор Аркадьевич. — Честная победа.

— Ура! — запрыгала от радости Лихолетова.

Морда Барика вытянулась. «Как же так? Нечестно! Несправедливо!» — было написано на его лбу.

Не сговариваясь, мы бросились к Рамилю и давай его качать.

Физрук воздел перст и изрек:

— Приятно видеть командный дух!

Да, это не лично моя победа, но — наша. Мы продемонстрировали хорошую подготовку и сплоченность.

Чумные братья зыркали злобно, но поделать ничего не могли. Когда мы опустили Рама на землю, Барик подошел к нему и что-то прошептал, они стукнулись кулаками.

Как выяснилось чуть позже, Барик вызвал его на трубы. Так что бой у нас грядет, можно сказать, командный. Рамиль — парень, конечно, сильный, но очень легкий, Барик тяжелее него и давно занимался боксом, правда, неясно, многому ли научился. Но все равно шанс победить у Рамиля был.

А дальше мы выполняли метания, прыжки и бег. Прыжки мне не давались, зато мяч я метнул дальше всех. Чумные братья не дорывались и не подкалывали.

Только в пропахшей потом раздевалке ко мне подошел Чума и толкнул в грудь.

— Ну че, Мартышка, на трубы?

Я отпихнул его.

— Прощайся с зубами, гнида ты бубонная.

— Чет ты какой-то весь из себя уверенный, — вставил шпильку голый по пояс Райко, длинный и тощий, как многие в этом возрасте.

— Ты еще не понял, что расклад изменился? — спросил я, решив не переодеваться.

Если будем валяться по земле, угроблю новую рубашку.

— Ты не много ль на себя берешь? — Ко мне шагнул Барик, ударив кулаком о ладонь.

В раздевалку ворвались шестиклассники, и Чума положил ему руку на плечо со словами:

— Лошье лошьем и сдохнет. Ждем вас на трубах.

Барик обратился к Рамилю:

— Черножоп, ты штаны не намочил?

Рам ринулся к нему, но Серега выскочил за дверь, разбросав шестиклашек, как кегли

Наша компания неторопливо вышла из раздевалки. Гаечка нас ждала возле входа в столовую и отчиталась:

— Девки все за нас, кроме Баранессы и Семеняк, которые пытаются переманить Попову. Если переманят, Белинская с ними автоматом. Они все придут смотреть бой. Вы как, готовы?

Я кивнул, Рам сосредоточенно засопел.

— Рамиль, переводи бой в партер, — посоветовал я. — Рви дистанцию, вали Барика и — болевой. Он боксер и полный профан в борьбе.

— Так и думал сделать, — кивнул Меликов и кровожадно улыбнулся.

— У тебя ж рука, — напомнил Илья. — Я бы не стал драться.

— Фигня, там же трещина была, а не перелом. Заросло, как на собаке.

Илья покачал головой, его поддержал Чабанов:

— Илюха дело говорит.

Рамиль сверкнул глазами и оскалился:

— Да насрать! Сломает руку — зубами его рвать буду. Сука задрал!

И я понял — он не остановится, бесполезно и пытаться.

Мы молча вышли из школы и направились к трубам. Я очень надеялся, что Чума и в этот раз не придет, но зря: там уже роился народ. Я разглядел чумных братьев и Синцова, Каюка, нескольких семиклашек и старшаков, наших мажоров и Памфилова.

— Блин, капец, как на ринге, — прошипел Меликов.

— Ссыкотно что-то, — призналась Гаечка, — за вас.

Нас заметили издали. Засуетились, зашептались. Чума замахнулся и запустил в нас каштан. Не попал. Борецкий повторил — Илья отбил снаряд рюкзаком. Ожидая обстрел, мы все ускорились, выставив рюкзаки, как щиты, но старшаки не дали Чуме беспредельничать.

— Нечестно… — донеслось до моего слуха.

Ну, хорошо хоть рефери беспристрастные. Или нет? Или ждать сюрпризов?

Глава 6

Кто подставил кролика Роджера?

Заведовал мероприятием не Чума, а одиннадцатиклассник Афоня: высокий, длиннорукий, с заячьими глазами, в кожанке не по погоде. Он ткнул пальцем в меня, потом в Рамиля.

— Мартынов, Меликов, так?

Мы подтвердили, он кивнул.

— Мартынов против Чумакова, Борецкий против Меликова? — Афоня посмотрел на Рамиля с сочувствием, готовься, мол, малой, хана тебе, на меня — с интересом.

Подтвердили оппоненты.

— Правила такие, что правил нет, — объявил Афоня, прохаживаясь вдоль сваленных кучей рюкзаков, куда и мы с Рамилем определили свои. — Но — подручные средства не использовать. Бой считается завершенным, когда я это решу. Возражения есть?

Голос подала Гаечка:

— Меликову недавно гипс сняли, Барик его на понт взял…

— Ну кто тебя просил! — всплеснул руками Рам.

Барик выкатил глаза и заорал:

— Как на турниках — так здоровый, а как драться, так сразу заболел. Нормально все с ним.

— Нормально, — подтвердил Рамиль.

— Претензия отклоняется! — махнул рукой Афоня, не глядя на насупившуюся Гаечку.

Рамиль выдохнул облегченно: его репутации больше ничего не угрожало.

— Ну че уж? Когда уж? — пританцовывая, спросил Барик.

— Да скоро. — Афоня кого-то ждал, встал на цыпочки, увидел приближающихся сюда десятиклассников. — Вот мы и в сборе. Новенькие, ставки все сделали?

— А надо? — прищурилась Гайка. — У меня нет денег.

— Типа да, — ответил низкорослый верткий приятель Афони, Ара, недурственный боксер, который за школу частенько выступал.

— Не гони, Ара. Необязательно, — опроверг его слова Афоня, заметил наших девчонок, которые тоже хотели посмотреть бой. — Чума, какого хрена ты сюда курятник притащил?

— Они сами приперлись, — ответил за кореша Барик. — Их никто не звал.

— Только не говори, что из-за них — отмена боя, — взмолился Райко.

— Отмены не будет, — успокоил его Афоня, раскинул руки, отгоняя зевак. — Освобождаем площадку!

Все разошлись по периметру, кто-то занял трубы, кто-то остался стоять. Десятиклассники сунули ему по сотке, что-то шепнули.

По моей спине пробежал холодок, я нашел взглядом Чуму, и вдруг стало страшно, ведь я нынешний ни с кем по-настоящему не дрался, что было до того — не вполне мой опыт. Казалось, все смотрят на меня, изучают, взвешивают и встряхивают. В горле стало горячо — первый признак выплеска адреналина.

Афоня арматурой обозначил границы площадки, приговаривая:

— За границу не выходить. Бой может быть остановлен, если кто-то попросит пощады. Иначе — когда я решу. Ну, или Ара.

Армянин вскинул руки. Афоня вскочил на трубы, посмотрел куда-то вдаль, спрыгнул на землю и объявил:

— Первый бой — Меликов против Барика.

— Я хочу посмотреть, как надерут задницу Мартынову! — крикнула Баранова.

— Это на сладкое, — улыбнулся Афоня. — Ну, выходим сюда. Барик? Меликов?

Рамиль шагнул вперед. Взгляд его был неподвижным, ноздри трепетали, Борецкий же пританцовывал от нетерпения, уверенный, что быстро разделает Рамиля, который намного меньше.

Кто-то засвистел.

— Врежь ему, Меликов! — узнал я голос Лихолетовой, потом она вскрикнула — видимо, получила от кого-то под зад, и ее дело продолжила Заячковская:

— Рамиль, надери ему зад!

— Барик — сила, хач — могила! — это, похоже, кто-то из младших.

Ара ринулся сквозь толпу к крикуну. Возмущенные вскрики свидетельствовали о том, что он ответил Аре за хача, причем ответил дважды. Второй раз — за то, что хачом обозвал азербайджанца. Повесив головы, два приличных на вид паренька поплелись прочь, Ара выступил вперед, потирая руки.

— Бой! — заорал Афоня, отпрыгивая и освобождая пространство для маневра.

Барик сразу же ринулся на Рамиля, нанося прямые бесхитростные удары, тот уклонился, пригнувшись, шагнул навстречу. Сунув локоть под мышку, вывел Барика из равновесия, повалил подсечкой, и пару секунд они возили друг друга по земле без видимого превосходства кого бы то ни было. Все-таки не хватает Раму опыта, чтобы сработать чисто. Наконец ему удалось закрыть треугольник. То есть провести руку и шею Барика между ног и начать смыкать рычаг.

Никто и сообразить не успел, что произошло, как Серега захрипел, суча ногами и хлопая по земле. Ара и Афоня бросились к дерущимся, на миг закрыв обзор — им надо было удостовериться, что у Барика нет шансов.

— Останавливай бой! — крикнул я.

В следующий миг Афоня похлопал Рама по спине.

— Ты победил. Харэ!

Как только Рам отпустил красного как рак Барика, тот, мотнув головой, как контуженный бычок, вскочил и ринулся на обидчика с воплем:

— Шо за нафиг!

Но между ними вклинился Афоня, отшвырнув Барика. Поднял руку Рамиля.

— Честная победа! Шикарно! Стремительно и беспощадно.

Меликов ударил себя в грудь и сделал колесо. Наши девчонки радостно завизжали, запрыгали и зааплодировали. Я стукнул кулаком о кулак Рама и вышел вперед, готовый к бою. Чума выглядел настороженным, он точно не был уверен в своих силах и косился на Пляма, стоящего в первом ряду зевак.

— Павел — сила, Чума — могила! — заверещала Заячковская.

— Бой! — крикнул Афоня.

Мы с Чумой пошли по кругу, сокращая дистанцию. Я делал ложные выпады и обманные удары, проверяя, насколько он профи — противник только дергался и даже закрыться толком не мог. Наконец он ринулся на меня и тотчас отшатнулся, а Плям, возле которого я оказался, сыпанул мне пыль в глаза. Я инстинктивно закрылся рукой и получил удар в живот.

— Нечестно! — заголосила Гайка. — Он ему — песок в лицо!

— Мочи беспредельщиков! — заорал Чабанов.

— Остановите бой! — донесся голос Ильи.

Я видел лишь размытые очертания, но было понятно, что начался глобальный махач, и за меня вступились наши. Всегда смеялся с таких сцен в фильмах, но сейчас было невесело. И глаза не прочистишь, потому что в любой момент может прилететь, потому я профилактически наносил удары перед собой, но Чуму, похоже, кто-то нейтрализовал.

Кто-то обнял за плечи и повлек меня прочь.

— Уходим! Быстро, — шепнул Илья.

— Прекратить! — разорялся Афоня, но собравшиеся вошли во вкус и не думали останавливаться.

— Шухер! — хрипнул Плям, и прозвучал свисток физрука, оборвав вскрики, хрипы и удары.

— Врассыпную! — Все еще ничего не видя, узнал я выкрик Каюка.

Голос директора, видимо, пригвоздил всех к местам:

— Всем оставаться на местах! — Мы с Ильей остановились — и пяти шагов сделать не успели. — Кто сбежит, тот будет отчислен! Я запомнил всех!

В лицо плеснули водой, еще и еще раз. Я проморгался и, хоть глаза и пекло огнем, разглядел склонившуюся надо мной Елену Ивановну с бутылкой газировки. Рядом с земли вставали сцепившиеся Чума и Рамиль. Барик держался за подбитый глаз, а Димон Чабанов сжимал-разжимал кулаки. Минаев вертелся вокруг своей оси, раскинув руки. Войдя в раж, он не понял, что драку вероломно прервали.

— Вот красавцы, а! — ворчал физрук, заломивший руку Афони за спину.

Семиклассники, включая Каюка, ломанувшиеся к дыре в заборе, отступали от директора, который оттуда вылез в сопровождении Розы Джураевны с аптечкой.

Встрепанные девчонки, которые, видимо, тоже передрались, молчали.

— Я всех запомнил! — орал дрэк. — Кто скрылся с места преступления, будет отчислен!

Все бы было замечательно, если бы не было так плохо. Явление директора народу произошло очень не вовремя.

С гопниками не договориться по-человечески, это минус, но язык силы они понимают отлично, это плюс. Мы бы помахали кулаками, выяснили отношения и разошлись. Может, еще второй раз потребовался бы, чтобы закрепить эффект. Кто-то обзавелся бы бланжем, кто-то — кровоподтеком. Теперь же непонятно, как будет развиваться сюжет. Судя по количеству задействованных учителей, кто-то донес о планирующейся драке, и они не нагрянули на крики спонтанно, а подготовились заранее и устроили засаду, чтобы никто не сбежал через дыру в заборе.

— Кто стуканул? — прошипел Ара, друг Афони и вызверился на меня.

Я сжал челюсти и качнул головой. Учителя согнали нас в кучу, а сами столпились возле сваленных кучей рюкзаков.

— Сейчас вы все дружненько идете в кабинет физики на третий этаж, — прорычал директор, — и попробуйте только сбежать! Себе же хуже сделаете.

И действительно — кто настучал, оказав мне медвежью услугу? Чуме и компании такое делать западло. Нашим парням незачем. Да и остальным незачем.

Девчонки из лучших побуждений? Заячковская? Желткова? Новенькие? В принципе, это мог сделать кто угодно.

А еще можно подумать на меня, стремящегося устранить врагов чужими руками, в данном случае -директорскими. Мне такой поворот наиболее выгоден.

Через пять минут мы сидели в кабинете физики, угрюмые и встрепанные. Барик, Рамиль и Чума — перепачканные пылью. Каюк, который с кем-то бился за нас — в разорванной рубашке. Заячковская хлюпала носом, ее хохолок представлял собой воронье гнездо. Гаечка не пострадала, она сверлила кого-то взглядом, скрестив руки на груди. Баранова на задней парте прижимала руку к ребрам — ясное дело, ее голова осталась целой — попробуй туда дотянись. Желткова, запрокинув голову, позволяла школьной медсестре вставить в нос турунды.

Даже Любка дралась за нас!

Меж рядами расхаживал дрэк. Возле учительского стола, где засел физрук Виктор Аркадьевич, повесил голову Афоня. Он стоял неподвижно, как скелет, по которому учат кости на анатомии. Физрук обыскал его и вывернул из карманов деньги, заработанные на ставках, рядом лежал нож-складень, перемотанный изолентой, жвачка, сигареты, спички и чертик, сплетенный из цветных проволок. Елена Ивановна замерла у двери, потупившись, ведь это ее класс отличился.

— Афоненко, — распекал дрэк неудачливого организатора боев без правил, — и что мне с тобой делать? Ты понимаешь, что такие дела по серьезной статье проходят? Это организованная преступная группировка! Азартные игры!

— Это мои личные деньги, — прогнусил он, косясь в сторону.

Дрэк зал ему подзатыльник — аж голова дернулась.

— Не надо держать нас за дураков! — Он посмотрел на Чуму злобно и продолжил: — Чумаков! На тебя уже три жалобы: сорвал урок, запланировал драку. Дважды! А только второе сентября. Видимо, придется передать эти сведения в комнату милиции, где ты и так состоишь на учете. Свидетелей у меня предостаточно.

— Геннадий Константинович, я больше не буду, — пролепетал он, изображая оскорбленную невинность.

— Закрой рот! Из него воняет враньем! Но ладно бы вы. Павел Мартынов! От тебя я такого не ожидал, — он покачал головой. — Ладно эти обезьяны, но ты-то! Как ты мог стать зачинщиком массовой драки?

Что меня ругает — хорошо, не хватало, чтобы заподозрили в стукачестве.

— Итак, — продолжил дрэк, — жду объяснений. Кто расскажет, как все было, тот свободен.

Афоня оживился и затараторил:

— Короче, ко мне подошел…

Дрэк вскинул руку:

— Не ты, Афоненко. С тобой будет отдельный разговор. Меня интересует, что произошло в девятом «Б», спровоцировавшее массовую драку.

Все молча сидели, отводя взгляды. Потому что все понимали: сдавать одноклассников директору, пусть даже врагов — все равно что козлить. Разбираться надо собственными силами, учителей и родителей вовлекать — последнее дело, кто так делает, тому место на дне социальной иерархии.

Конечно, одноклассники, да и я до недавнего времени, не знали таких умных слов, но суть была ясна каждому, даже Заячковской. Но не беспробудно тупой Желтковой, которая подняла руку.

— Люба хочет сказать, — обозначила свое присутствие Елена Ивановна, дрэк кивнул, и Желткова встала.

— Чумаков всех достал! Сначала чуть не сорвал урок, Павел его утихомирил. Потом он плюнул на учебник Мартынова…

— Я не плевал! — возмущенно воскликнул Чума.

— Это Кар… Заворотнюк плюнул, — уточнила Баранова. — И Мартынов применил к нему насилие.

— Но это Чумаков подговорил Заворотнюка, — без особой уверенности заявила Желткова.

— Вранье! — обиженно выпучил глаза Чума. — Карась, я тебя подговаривал?

Карась сидел на моем ряду в самом конце, и я не заметил его сразу. И на драке не заметил, наверное, он позже подошел.

— Нет! — испуганно помотал он башкой.

— А зачем ты это сделал? — спросил я, оборачиваясь и надеясь застать его врасплох.

— Захотел и плюнул, — буркнул он.

— На самом деле все поняли, что это Чумаков заставил Заворотнюка! — вступилась за наших Заячковская. — Это всем понятно.

— Кроме самого Заворотнюка, — вставила свои пять копеек Семеняк. — Мартынов тоже так посчитал и наехал на Чумакова, вызвав его на трубы. Ну, то есть драться.

Желткова, которая так и стояла, как обвиняемая, от бессилия топнула.

— Нет! Это Чумаков вызвал Мартынова, а потом — Борецкий — Меликова за то, что тот его опередил на физре.

— Подтверждаю, — кивнул физрук.

Я знал, как все было на самом деле, и мне версия Барановой казалась неубедительной. Но как все выглядит со стороны? Можно ли поверить в то, что я ошибся и спровоцировал конфликт?

А, плевать. Это Чуме грозит отчисление. Чем больше в моем послужном списке подобных происшествий, тем выше будет репутация среди одноклассников, и тем проще будет на них влиять, для меня это главное.

Дрэк пожевал губами, окинул глазами класс и произнес:

— Думаете, это вам все игры да хаханьки? Вот это! — Он хлопнул по столу с деньгами и ножом, — игры, да? Носишься тут с вами, задницы ваши на поворотах заносишь, от милиции отмазываешь, а вы лыбитесь за спиной. Чумаков, Борецкий, вы и так на учете в комнате милиции. Остальным, выходит, пора становиться на учет. Кроме Мартынова, пожалуй. И Каретникова. Уверен, что вы случайно оказались в затруднительном положении. Но все равно. Сегодня я специально задержусь подольше. В восемнадцать ноль-ноль жду вас с родителями.

— Но моя мама работает! — воскликнула Заячковская. — А папа в рейсе!

— Ладно. Буду точнее. Чумаков, Борецкий, Городков, Заворотнюк, Меликов, Афоненко, Алексанян, Мартынов, Чабанов, Минаев, Каретников, жду вас с родителями в восемнадцать ноль-ноль. Кто не явится, того будут ждать большие неприятности. Особенно это касается тебя, Чумаков. Я лично твоему отцу позвоню, и только попробуй пропетлять!

Впервые видел Чуму таким обреченно-подавленным, будто к расстрелу приговоренным. Барик тоже насупился, его родители били смертным боем, а значит, ему здорово влетит.

Заячковская с облегчением закрыла глаза.

— Твоему отцу тоже лично позвоню, — директор недобро уставился на меня, помолчал, а потом как хлопнет по столу! — Дневники — сюда, и жду вас вечером с родителями. Это касается всех, кого я назвал. Теперь все, кроме девятого «Б» — на выход.

Каюк перекрестился — слава Богу, мол, меня не тронули, перекинул сумку через плечо и показал мне два скрещенных пальца. Остался наш класс почти в полном составе. Не было Ниженко, Фадеевой и Заславского.

Физрук остался сидеть за учительским столом. К доске вышла Елена Ивановна, обвела взглядом кабинет. Тишина стояла такая, что было слышно, как в окно бьется муха.

— Что притихли, господа-товарищи? — обратилась она к нам, по ее лицу пробежала тень, а дальше в нее будто демон вселился, она проговорила низким голосом, пробирающим до костей: — Что вы мне устроили в первый учебный день, а? Чумаков! Только вякни сейчас что-нибудь! — Она взяла длинную указку, больше похожую на кий, ударила себе по ладони. — Думаешь, мы идиоты, и поверим твоему невинному лицу? Думаешь, не понимаем, кто воду мутит⁈ Так вот. Я сделаю все, клянусь, чтобы тебя в моем классе не было. Костьми лягу. Если это потребуется, ты у меня сядешь, но не будешь мешать работать другим.

Она подошла к галерке и ударила указкой по парте, где сидел Барик.

— Это и тебя касается. Кажется, кто-то совсем потерялся. Здесь вам не колония, чтобы наводить свои порядки. Есть правила, кто не может их соблюдать — вон! — Она указала на дверь.

Карась разинул рот и шумно сглотнул. Чума поднялся и пролепетал, опустив голову:

— Елена Ивановна, извините меня, пожалуйста. Слово даю, не буду больше! Отец меня убьет!

Учительница усмехнулась.

— Слишком часто я это от тебя слышала. Нет тебе веры, Юрий Юрьевич. Надеюсь, скоро я буду лишена удовольствия лицезреть тебя каждый день. А теперь встали — и по домам.

Одноклассники поднимались, как побитые псы. Заячковская сразу же расплела волосы. Баранова вылетела из класса первой. Зыркая на меня зверем, Чума направился к выходу, мы вшестером последовали за веселой троицей, дабы показать, что мы их не боимся.

— Ну ты крыса! — бросил я в спину Чуме. — Выйдем из школы, за песок в глаза ответишь, падла.

Чума, спускающийся по ступенькам, обернулся, я сделал вид, что ломанулся к нему, но Илья схватил за руку.

— Не усугубляй.

Я и не собирался, просто шугануть Чуму хотелось. И хотелось, чтобы про пыль слышали идущие за нами мажоры — я затылком чуял их недобрые взгляды. Девчонки и Памфилов стояли под расписанием, подозвали спускающихся жестами. Мы молча дождались последних — Желткову и Заячковскую, и слово взял Райко.

— Херня произошла. — Он посмотрел на меня и дальше говорил, обращаясь только ко мне: — Кто-то настучал Лысому.

— Херня произошла, что Чума дрался нечестно! — возмутился Рамиль. — За такое рога этому черту пообломать бы!

— Слышь, сам ты черт! — огрызнулся Барик и шагнул вперед, но Чума его остановил.

Заговорил Кабанов, отводя взгляд:

— Если бы бой продолжался. Ну, если бы дуэль… Если бы Дрэк не вмешался, он ответил бы. Теперь смысл сраться из-за этого? Лично мне больше интересно, кто крыса.

— Чего пялишься? — огрызнулся я. — Мне бы тоже хотелось это знать.

— А че тут знать-то⁈ Ты и настучал, — гнул свою линию Райко. — Так и в рожу не получил, и, если Чуму выгонят, от проблемы избавился. А если еще и Барика выпрут, то вообще ведь красота, да?

— Интересно, когда я бы это сделал, — возразил я. — Я один и минуты не оставался.

— Не съезжай. Все понимают, что тебе выгодно избавиться от парней.

— Не только ему, — подала голос Лихолетова. — И мне. И ей, — она кинула на Жеткову, та стала белее полотна, ее аж в пот бросило.

— Так это ты стукачка? — рыкнул на Лихолетову Чума, и его глаза налились кровью. — Убью суку!

— Не, — замахала руками она, колыхая необъятной грудью и пятясь, — стучать — последнее дело. Самим надо разбираться.

— Вот и я о том же, — кивнул Райко и указал на меня, — а он — ментеныш, для таких стучать — это нормально.

— За наезд ответишь, — сказал Илья. — Он все время был рядом!

— И вообще-то я легко Чуме бы навалял, и тебе наваляю за клевету! — Я сжал кулаки и шагнул к нему, но остановился. — Но кто-то же настучал! Клянусь, что это не я, — сказал я, хотел продолжить: «И не кто-либо из моей команды» — но понял, что не поручусь за всех.

И Гаечка могла сказать Елене Ивановне, да и Димоны могли — кто знает, какие черти водятся в их омутах, они ж тоже от Чумы претерпевали.

— Кто настучал? — процедил Илья.

— Типа вы не в курсе! — Баранова уперла руки в боки. — Да вы все заодно! Кто вам поверит!

— Кому невыгодно, тот не поверит, — парировала Гаечка. — Ты на Павла зло затаила. Ты и настучала, чтобы его подставить!

— Готова ответить за клевету? — побледнела Баранова. — Не охамела ли?

— Ты уже давно охамела, — прошипела Гайка. — Королевна, блин! А остальные — грязь под ногтями. Тьфу!

Новенькие девчонки слушали, разинув рты. Гайка и Баранова двинулись друг на друга, но между ними встала Лихолетова.

— Девочки, не усугубляйте! Давайте мирно разойдемся и все обдумаем.

— Здравое предложение, — поддержал ее Илья.

— Чтоб ты сдох, Мартынов! — прошипел Чума. — Если меня выгонят, ты труп!

Барик и Плям покивали. Карась тоже хотел кивнуть, но передумал и попятился боком, как краб.

Класс начал молча расходиться. Чума и компания остались — видимо, чтобы не поддаться искушению и не броситься на меня с кулаками.

Во дворе Илья сказал:

— Впервые к дрэку отца позвали.

— Аналогично, — кивнул я.

— Да не страшно! — успокоил Рамиль. — Мой два раза ходил. Выгнать ученика не так просто, да!

— Лучше так, чем быть терпилой, — прогудел Чабанов.

— Ага, — улыбнулся Минаев. — Мне понравилось!

— Что? — не поняла Гаечка.

Сияющий гордостью Димон ответил:

— Не быть терпилой!

Знали бы они, во что превратился бы наш класс при другом раскладе! Если Чуму выгонят, никто не будет мешать учиться. Еще бы Баранова поскорее ушла в гимназию, вообще праздник был бы!

Глава 7

Мы просто дружим

Из школьного двора было два выхода: центральный, ведущий к проезжей части, куда уходили мы все, и второй, через спортивную площадку — к виноградникам. Так было удобно добираться тем, кто жил в северной части поселка, в частности Чуме и Барику. Но — только в сухую погоду, в дождь грунтовка превращалась в непроходимые хляби. Еще была дыра в заборе возле труб, но через нее никто не ходил: неудобно, далеко и репья на одежду цеплялись.

Меня до сих пор потряхивало. Это была не трясучка труса перед важным событием, а адреналин требовал выхода. Такое часто со мной происходило в юности, когда учился на военного: ярость как захлестнет, как потащит… Потом то ли я научился себя контролировать, то ли ослаб гормональный фон.

Сейчас я настроился на бой, путь он и закончился бы не в мою пользу, но все видели финт Пляма, и, сыпанув пыль мне в глаза, уважения он себе гопота не прибавила бы. Но я дал бы выход агрессии. А так ее заперли внутри.

Ощущение было, как когда на охоте сидишь с двустволкой в кустах, мерзнешь, мокнешь, поджидаешь дичь. Она выскакивает прямо на тебя, ты выжимаешь спусковой крючок, но — осечка! И еще осечка. И прощай, добыча! До появления взрослого я был сдержан и зажат, теперь же, получается, стал собой настоящим.

Потому вместо того, чтобы идти через центральный выход, я резко свернул и зашагал к спортивной площадке. Все свернули за мной, кроме Ильи. Он остался на месте.

— Ты что задумал?

— Хочу перетереть с Чумой вне школы и без свидетелей, — ответил я. — Остальным участвовать необязательно.

— Я бы не усугублял, — посоветовал Илья, не двигаясь с места.

Рамиль встал на мою сторону:

— Павел прав. А то будем в стукачах ходить! И точку надо поставить.

— Мы с тобой, — прогудел Чабанов.

Гаечка с готовностью ответила:

— Я — всегда.

— Ладно, надеюсь, кулаками махать не придется, — сдался Илья, уверившись, что отговорить меня у него не получится.

— Нам ничего не грозит, — говорил я на ходу. — Максимум дрэк пальцем погрозит и скажет ай-я-яй, он за нас, Чума у него поперек горла. А Чума и так уже ссытся. Это он рискует, если быковать станет.

— Станет, — вздохнула Гаечка. — Он отбитый.

— Но мозги высушил не до конца, раз боится выходить раньше нас, — заключил Илья.

Мы перебежали площадку, где второй физрук, колобочек и бывший гимнаст Алексеич, гонял вторую смену, выскользнули за ворота, сместились за забор. Не сговариваясь, я, Илья и Рамиль встали по одну сторону ворот, Димоны и Гайка — по другую.

Подумалось о том, что, с одной стороны, здорово, когда можно дать в бубен, поговорить, и оппонент поймет, что неправ. Обычно гопота признавала это, столкнувшись с грубой силой. Кулаки чесались, ноги тоже чесались, так хотелось отоварить урода по первое число — и за то, что он уже сделал, и за испорченное детство в параллельной реальности. Почему-то верилось, что она есть, и там я, неспособный за себя постоять, страдаю от этих отморозков.

— А они точно тут пойдут? — засомневалась Гаечка после пяти минут ожиданий.

— С большой вероятностью. Но они ж сперва в курилку… — предположил Минаев, его глаза горели, и вообще я не узнавал этого тихоню.

— Идут! — шепнул Рамиль, смотрящий в дырку в бетонном ограждении, и переступил с ноги на ногу.

— Сколько их? — спросил Илья.

— Трое. Фигня, — ответил Рам и повернулся к нам, ударил кулаком о кулак.

Я облизнул враз пересохшие губы, чуя мандраж предвкушения, когда щекотно под ложечкой и сердце колотится! Страх есть, но он скорее подстегивает и обостряет восприятие, чем сковывает.

Сперва вышел Плям, сразу за ним синхронно, шаг в шаг — Барик и Чума.

— А ну стоять, черти! — отчеканил я.

Гоп-компания так же синхронно обернулась.

— Пиу-пиу, — воскликнула Гаечка, оказавшаяся у них в тылу. — Ни с места! Вы окружены!

Чума оглянулся, сплюнул под ноги. Страха на его лице не было, лишь обреченность. А вот Борецкого переполнял гнев. Флегматичный жабоподобный Плям вздохнул и уставился на меня.

— Берега попутали? — возмутился Барик. — Какого…

— Завали хлебало, — прошипел я на понятном им языке и шагнул к нему. — Во-первых, за вами должок. Объяснять, за что спросить хочу?

— Ты? — скривился Чума и еще раз сплюнул. — С хера ли с меня спрашивает всякое лошье…

Я встретился взглядом с Ильей, скосил глаза на Барика, и сразу — два шага вперед, два прямых удара Чуме в живот — разинув рот, он схватился за «солнышко». Илья сцепился с Бариком и уже валял его по земле, а Рам подсечкой повалил Пляма, который особо не сопротивлялся, понимая, что силы неравны, и чем больше он будет рыпаться, тем сильнее наваляют.

— Это за лошье, — сказал я.

Чума, все еще корчась, шагнул вперед, пытаясь ударить меня в лицо, но я выставил блок и отбросил его топчущим.

— Будем считать, за лошье ты ответил. Теперь ответишь за пыль в глаза.

Я попытался ударить его в челюсть, но Чума закрылся. Тогда я пробил его печень и двинул ему в глаз. Чума повалился набок.

Лежал он неподвижно, притворяясь ветошью и думая, что его будут охаживать ногами — он с приятелями так и поступил бы, но мы — не они. Сообразив, что избиение отменяется, Чума приоткрыл целый глаз и покосился на меня.

— Лежачих не бьем, — успокоил его я. — Вставай, побазарим. Все вставайте.

Гопники поднялись, ожидая унижений. Барик был весь в репьях, пыли, его светлая рубашка — в зеленых разводах раздавленной травы, но он не унимался, так и норовил броситься в бой.

Чума вскинул подбородок:

— Валяй.

— Итак, за пыль в глаза ты тоже ответил. Последний должок — бой один на один. Или засчитываем тебе техническое поражение и расходимся?

— Я буду драться, — хрипнул Чума и подбородком указал на грунтовку, тянущуюся вдоль виноградников — ту самую, где я учил парней ездить на мопеде.

Этих парней можно назвать кем угодно: отбросами, дебилами, мусором, но только не трусами. Тем они и берут — нахрапом и уверенностью во вседозволенности. Даже учителя перед ними пасуют, кроме дрэка. Да, он псих и самодур, гнобит учителей и чемоданом поперек хребтины может ударить хулигана, но надо отдать ему должное, обязанности свои выполняет и дисциплину худо-бедно держит, не побоялся вмешаться в ту нашу разборку.

Молча мы всей процессией направились к грунтовке. Я поглядывал на Чуму и думал, что это не мазохизм и не тупое упорство. В его извращенном кодексе чести не зазорно получить от сильного противника, сдаться — вот где позор!

На дороге я остановился, Чума замер напротив. Наблюдатели окружили нас.

— Деремся на счет три, — объявил Илья. — Раз, два, три!

Я встал в боксерскую стойку, Чума тоже; как и в прошлый раз, мы двинулись по кругу. Я давно мог бы ринуться на Чуму и втоптать его в пыль. Так хотелось порвать его у всех на глазах! Чтобы слюни, сопли, кровища в стороны! Он заслужил. Заведется в классе одно такое говно, и, если некому его поставить на место, в говно превращается весь коллектив. Как это называется? Отрицательный лидер.

Но сейчас я понимал, что теперь он намного слабее меня и морально, и физически, а в избиении слабого нет радости. У него впалая грудная клетка и дистрофичные руки, черная кожа и пеньки зубов. Он подволакивает ногу. Как-то стремно такого противником считать, и вызывает он гадливость, а не ненависть.

Чума нашел смелость атаковать первым. Я закрылся, зато открылся он и получил в морду. Отпрыгнул, двигая челюстью, и снова атаковал, теперь уже осторожно. Но его техники было недостаточно, а мое тело будто бы впитало рефлексы взрослого меня. Когда он ударил правой, я достал его апперкотом. Чума поднял вторую руку и получил боковой в голову. Покачнулся, тряся башкой.

Я снова повалил его топчущим, но он, шатаясь, как зомби, опять двинулся на меня. И опять я его повалил, но — подсечкой. И снова он встал с упорством маньяка-мазохиста. Типа нас не сломить! Он будто боли не чувствовал, впрочем, как я — каждый раз во время драки.

Пришлось брать Чуму на удушающий.

— Илья, — сжимая руку на его шее, говорил я. — Останавливай бой. Уже давно все.

— Был бы мозг, было бы сотрясение, — заключила Гаечка.

В принципе, бой можно было не начинать, но, как говорится, любой каприз за ваши деньги. Наблюдая за нами, Рам потирал шею — вспоминал, как я его так же нейтрализовал.

Наконец Чума обмяк, и я уронил его на траву.

— Ты пожалеешь, — прошипел Барик, его глаза застелила кровавая пелена.

Похоже, не Чума в этой гоп-команде самый отмороженный. Улыбнувшись, я обратился к Борецкому:

— Серега, а что не так? Ты честно озвездюлен Рамилем, потом — Ильей, Чума тоже честно огреб. Какие предъявы? Или ты неприкасаемый? Тебе можно, а когда тебя бьют, так сразу — «А нас-то за что?» Как-то тупо, не находишь? Ну, если настаиваешь, хочешь, еще и я тебе втащу. — Я сделал приглашающий жест, но Барик не сдвинулся с места, косясь на троих семиклассников, наблюдающих за разборкой со стороны.

Мы стояли молча. Плям склонился над Чумой, проверил пульс, похлопал его по щекам. Когда лидер гоп-команды сел и прокашлялся, я сказал:

— Будем считать, инцидент исчерпан.

Поднявшись, Чума прохрипел:

— Лады.

— И еще, Чума, — сказал я с нажимом. — Что за наезды? Я не стукач. Мне, как видишь, незачем стучать, я и так могу все прояснить.

Он кивнул.

— Короче, да. Незачем. Согласен.

Руки друг другу жать мы не стали, просто разошлись. После озвездюливания Чума либо угомонится, либо конфликт пойдет на новый виток. Посмотрим, что будет дальше.

* * *

Все сегодняшние планы накрылись медным тазом. Пролетели фанерой в теплые края вслед за августом и журавлями, и вместо того, чтобы готовиться к урокам и тренироваться, я сидел в кабинете биологии за одной партой с родителями: мама, я в середине, отец.

У мамы на лице было столько скорби, что на десять похорон хватило бы, отец мрачно молчал. Он только что пришел, и поговорить мы не успели. Зато мама еще дома закатила истерику, что мы ее в гроб загоним, без отца совсем страх потеряли, она только за Бориса краснела, а теперь, вот, я порадовал. И всю дорогу в школу проедала мне плешь, как я ей ни пытался объяснить, что не мог поступить иначе.

Раньше я злился бы, думал, что родители тупые и ничего не соображают. Теперь же понимал, откуда ноги растут у конфликта отцов и детей. Просто мамина голова набита страхами за нас, олухов: как бы не покалечились, не попали в дурную компанию, не сторчались, не загремели в милицию. И с мамкиной позиции она права, имеет полное право клевать меня в темечко. Отец же, хотя наверняка точно так же дрался в школе и хулиганил, вынужден нас тормозить, иначе все мамины страхи воплотятся. Дети поймут мотивы родителей, только когда у них появятся свои спиногрызы. Им пока просто нечем понять!

А многие взрослые забыли, как это — быть детьми, и что творили они сами.

В кабинете был директор, лейтенант милиции — видимо, для устрашения, Елена Ивановна и физрук. Приглашенные явились не все, и дрэк нервничал, меряя шагами комнату, ведь тогда придется приводить угрозу в исполнение — выгонять не только Чуму, но и Димона Минаева.

В коридоре раздались торопливые шаги, и вошел Димон Минаев красный, как рак. Следом ввалилась грузная женщина с неопрятным желтым одуванчиком на голове, одутловатым лицом и мешками под глазами, лет ей могло быть от тридцати до пятидесяти. Когда прошла мимо меня, от нее пахнуло корвалолом.

Борецкий пришел с отцом — молодым, дорого одетым мужчиной с военной выправкой, Плям — с молодящейся сухонькой бабушкой, которая его воспитывала, нашим участковым педиатром. Насколько знаю, мать Пляма «принесла в подоле», а сама укатила на заработки в Москву, не доучившись и оставив чадо на попечение молодой бабушки.

Виновника торжества, Чумы, не было, как и его родителей. Интересно, кто породил этого отморозка?

— Здравствуйте, товарищи родители! — Директор вышел к доске — маленький, лысый, сморщенный, похожий на горного тролля, и такой же злобный. — Позвольте представить вам инспектора по делам несовершеннолетних Василия Витальевича Овечкина.

Приглашенный милиционер — молодой, длинный и сутулый, похожий на хищную птицу, кивнул. Дрэк продолжил:

— Наверное, ваши дети рассказали вам о причине, по которой мы здесь собрались…

Дверь распахнулась, и в кабинет ворвался огромный мужик, статью напоминающий медведя-шатуна, который подыхает от голода, в светлой рубашке неопределенного цвета с желтыми кругами под мышками. Приплюснутое коричневое лицо, изборожденное мелкими морщинами, слива-нос, впалые глаза под кустистыми бровями, выдающиеся вперед челюсти.

Встав возле директора, он шумно поскреб свалявшиеся седые патлы и изверг что-то среднее между рыком и сипом:

— Прошу прощения. Сучоныша своего ждал. Его тут нет, да? Вот же выродок!

Он оскалился, и по черным зубам я узнал папашу Чумы.

— Вы папа Юры Чумакова? — вытаращился на него дрэк.

— Да, этого у… у… убоища.

— Проходите, Вячеслав Олегович, присаживайтесь на свободное место.

Странно было понимать, что у этого существа, которое без мата разговаривает с трудом, есть благородное имя. Вячеслав. Еще и отчество есть! Хотя ему больше подошло бы просто погоняло.

Покачиваясь, старший Чума протопал между рядов и уселся позади нас, обдав потом, перегаром и сигаретной вонью. Отец и мама переглянулись. Мне подумалось, что с таким предком вырасти другим у Чумы не было шансов. До чего ж вонючий у него родитель! А ведь там еще есть мать. Страшно представить женщину, способную жить с таким человеком, наверное, это опустившаяся алкашка.

Здесь не было Афони и Ары, собрались только наши. Наверное, им назначено на другое время.

Дрэк пересказал наше приключение практически без искажений, валя всю вину на Чуму. Его отец сопел, но слушал молча, изредка матерясь себе под нос.

Потом Елена Ивановна подтвердила, что Чума пытался сорвать урок, а я вызвался его вышвырнуть, она была против, но ничего сделать не смогла. Дрэк добавил:

— Мартынов меня удивил. Мальчик с примерным поведением вдруг отправился выяснять отношения с Чумаковым! Павел, а если б у него была заточка?

Я выдержал перекрестный огонь взглядов дрэка и моей матери, а вот классная смотрела на меня с благодарностью.

После того, как смолк директор, заговорил инспектор по делам несовершеннолетних. Он вещал так же нудно, как наша историчка: бу-бу-бу, бу-бу-бу. Такого надо приглашать при бессоннице, его бубнеж действовал убаюкивающе.

Он напоминал о том, что с четырнадцати лет наступает уголовная ответственность, и несовершеннолетний может быть осужден и даже лишен свободы, если преступление совершено повторно. Произошедшие подпадает под умышленное причинение вреда здоровью средней тяжести. А до того некоторые товарищи привлекались за вымогательство и стоят на учете.

Я покосился на Борецкого-старшего, пригвоздившего отпрыска взглядом к парте. А вот как такое уродилось у этого франта, непонятно. Или он отчим Барика?

Бабушка Пляма лишь качала головой, а вид у него был, как у нашкодившего щенка.

Когда инспектор смолк, снова заговорил директор:

— Теперь мне хотелось бы выслушать фигурантов. Мартынов, начинай, тимуровец ты несчастный! Расскажи, зачем подверг свою жизнь опасности и подал дурной пример товарищам.

Чувствуя, как все собравшиеся, в том числе старший Чума, смотрят на меня, я на миг оцепенел и растерялся. Казалось, сердце подпрыгнуло и затарабанило в горле, перекрывая дыхание. Что я скажу? Что на меня наехали, и я отбивался? Заикаясь и бэкая — так я ответил бы год назад.

Но сейчас я был взрослым, в то же время оставаясь собой. Почему бы не поговорить с ними на равных?

«Молодежные группировки берут с нас дурной пример». Вот только с нас будут брать правильный пример, но откуда дрэку это знать? Я поднялся, вдохнул-выдохнул и начал издалека:

— Когда рождаемся, мы не выбираем родителей. В школе не выбираем одноклассников, мы попадаем в коллектив, в котором нам предстоит учиться десять лет. По сути, класс — это наша вторая семья. Мне хочется приходить в школу и чувствовать себя в безопасности. Да и всем хочется, так ведь?

Чуть повернувшись, я скользнул взглядом по собравшимся, заглянул каждому в глаза и даже в глубине души Чумы-старшего нашел отклик. Конечно, всем хочется нормально учиться, а не приходить на ринг каждый день.

— Мне не нравится, когда обижают нашу учительницу, она этого не заслужила. Да и любой из одноклассников не заслужил, но это происходит постоянно. Мне хочется приходить сюда, как домой… — Я развел руками. — Но не все этого хотят. Кто-то хочет доминировать любой ценой. Вот и все, что я хотел сказать.

Леонид Эдуардович не удержался и зааплодировал. Встал и продолжил мою мысль:

— Это правильно. Свою школу и свой класс я вспоминаю с грустью. Я не мог дождаться, когда снова сентябрь и — школа, друзья. Мне дико наблюдать, как страдает мой сын, как ему не нравится ходить в свой класс.

Илья потянул его за руку, шевельнув губами:

— Па! Ну хватит!

Для многих подростков, да и для меня не так давно, просто в силу мировосприятия, учитель — не помощник, а полицай. Нас могли не понять, хотя помощь Елене Ивановне поддерживали, потому что она молоденькая, красивая и своя в доску.

Мои родители молчали, мать Минаева вроде успокоилась и воспрянула — дошло, что ее сын бьется на стороне света. Если бы директор не был на своем месте, я попытался бы поговорить с ним как с мужиком — наверняка он все понимает, но положение требует быть карающей дланью. Если драться запрещено, все должны быть наказаны, вне зависимости от того, кто прав.

— Илья Каретников, — продолжил директор. — Тебе слово.

Краснеющий Илюха — зрелище редкое и малоэстетичное. Он покрывался пятнами, словно хотел заплакать, и у него багровел нос.

— Мне нравится, как сказал Павел, — отчеканил он, вставая. — Мне добавить нечего.

Потом высказался Меликов, как самый проблемный из нас.

— Геннадий Константинович, я это… Мы, короче, — он потер кровоподтек на щеке. — Мы пошли на трубы, чтобы наших не побили. Проверить. — Рамиль покосился на отца — сурового толстого мужика, похожего на падишаха из сказки. — Мы не хотели прям все драться… Короче, я согласен с Мартыновым.

Когда ему предоставили слово, Чабанов прогудел:

— Поддерживаю Павла. Надо помогать друг другу.

Его родители относились к провинности сына лояльно и не просто не нервничали, а, похоже, гордились Димоном. Я их видел на выпускном в девятом классе и не запомнил, а сейчас рассмотрел: отец — высокий, безгубый, но большеротый мужчина с суровым квадратным лицом, увенчанным ушами-локаторами, мать — маленькая носатая женщина с темным пухом над губой, похожая на землеройку.

Ну а стеснительный Минаев вскочил, брякнул:

— Я за правду. — И сел на место.

Все они понимали, что прямо выкатывать претензии Чуме — на языке гоп-команды — западло. Не делают так, не подписывают взрослых. Но каждое неловкое слово друзей было… осязаемым, теплым, и холод у меня за грудиной сменялся теплом. Никогда, ни разу в жизни я не ощущал, что настолько не один! И это, черт побери, до одури здорово!

Директора наши ответы не порадовали, он рассчитывал, что мы начнем ябедничать и оговаривать Чуму, потому он прищурился и прошипел:

— Какое странное единодушие! Вы состоите в сговоре?

Вопрос адресовался мне, я встал и ответил:

— Нет, мы просто дружим, а друга в беде бросать нельзя. Разве это неправильно?

Директор махнул рукой и отвернулся, ему нечего было возразить. Пришла очередь беспредельщиков отвечать за свои деяния. Дрэк поднял Барика. Он потупился и проблеял:

— Извините, пожалуйста, я больше так не буду.

— Что не будешь? — рыкнул его отец, занес руку для удара, но сжал кулак.

— Начинать драку. Я был неправ, что наехал на Меликова.

— И-и? — протянула Елена Ивановна со злорадством. — Что дальше? Что ты должен сделать, а?

Пожевав губами, будто старик, Барик проблеял, глядя в пол:

— Рамиль, извини меня.

Меликов сделал вид, что не услышал. Борецкий-старший, сжал переносицу пальцами, на его лице была такая боль, словно это его подвергают унижению.

— Дома поговорим, — процедил он, и у Барика затряслась рука, которой он опирался на парту.

Плям, для родителей и учителей Вовка Городков, оказался на удивление красноречивым. Приложив руку к сердцу, он горячо произнес:

— Мне очень жаль, что так получилось. Больше не повторится.

— Как получилось⁉ — рявкнул директор.

— Что… — он покосился на Барика виновато, — что не попытался отговорить товарищей от неправильных поступков.

По сути, он открестился от гоп-команды, и получит за это. Ему не позавидуешь: бабушка старенькая, ей нервничать нельзя, и видно, что он ее жалеет. А с другой стороны — кореша и коллективная ответственность.

Вообще ситуация странная, каждый оказался меж двух огней: родители с одной стороны, друзья — с другой. Аргументы и оправдания, которые приняли бы одноклассники, для взрослых прозвучат, как вызов. То, что хотели бы услышать взрослые, для одноклассников будет выглядеть как жалобы и стукачество.

Неопрошенным остался только Карась, директор нехотя предоставил ему слово. Я еще раз обернулся и посмотрел на приличную в меру ухоженную светловолосую женщину, мать Карася. Вот уж родила царица в ночь… Причем природа дважды продемонстрировала свой черный юмор: дочурка у нее — крокодилица и та еще оторва.

— А я че? Я ниче. Чисто мимо проходил, — брякнул Карась и сел на место.

— А теперь остаются взрослые, а дети уходят, — распорядился дрэк.

Мы высыпали в галерею возле мужского туалета. У окна нас ждала бледная и взволнованная Гаечка, для нее вызов к директору был чем-то невероятно страшным, и она за нас переживала.

Барик был так озадачен, что даже на лебезящего Пляма не наехал — морально готовился к порке. Значит, будет шелковым где-то неделю, потом потребуется закрепить эффект.

Карась, разинув рот, прилепился ухом к двери и замер. А потом вдруг дверь распахнулась, и он получил по лбу и отлетел в сторону.

Это выглянула Елена Ивановна, догадавшаяся, что кто-то будет подслушивать, погрозила ему кулаком. Рамиль прыснул в кулак и сказал:

— Ну, Карась, ты и дебил! Что у тебя все припекает? Стой и жди.

Исход этого заседания предсказуемым: Барику и Пляму вынесут предупреждение, Чуму, скорее всего, отчислят, нам погрозят пальцем и поставят неуд в четверти. Неприятно, но это — яркое воспоминание в копилке памяти и событие, с которого начинается другой отсчет для целого коллектива.

Останься я взрослым, скорее всего, вообще забил бы на школу и пошел зарабатывать деньги. А может, и нет. Может, он-я сообразил бы, что, создавая другие условия учебы для такого количества людей, он оказывает колоссальное влияние на реальность.

Но для него-меня не было бы поражений и достижений, головокружительных взлетов и падений, просто день сменялся бы днем, минус — плюсом. Но все равно странно, что для реальности более ценен такой я — сомневающийся, трусоватый, временами нерешительный. Или просто взрослый я нужнее в другом месте?

Глава 8

Что не так⁈

Директор продержал родителей около получаса. Все это время мы ждали в галерее, Карась, который случайно попал под раздачу, крутился рядом и метался между нашей командой и гоп-компанией, сократившейся до двух человек. Барик и Плям уединились в туалете, чтобы мы их не трогали, но Рамиль, который и раньше с ними часто махался, встала возле входа и отпускал язвительные реплики:

— Ну как вам там, петушки? Место свое нашли?

У гопников хватало ума не провоцировать, у Рамиля — не лезть к ним, а чуть поиздеваться он имел право — они его весь предыдущий год гоняли. Минаев был с нами, а потом присоединился к Рамилю, заглянул в туалет и прокукарекал. Сам сделал, сам посмеялся.

Я следил, чтобы они не переусердствовали и не спровоцировали очередную драку.

Наконец дверь распахнулась и, перемежая мат с угрозами убить ушлепка, вылетел Чума-старший, его шаги прогрохотали по коридору и стихли на лестнице. Потом вышел Леонид Эдуардович. Правильно, что он тетю Лору не стал вовлекать: мужское дело следует разруливать мужчинам. Я пригласил маму, потому что не хотел волновать отца, он еще был на больничном после операции, но его дернул дрэк.

— Ну что? — спросил я у отца Илья.

— Что-что… — задумчиво произнес Каретников-старший и заговорил о своем, — идея неплоха.

Он пожал руку моему отцу, затем — родителю Чабанова, подождал Меликова и мамаш Минаева и Карася и продолжил:

— Но методы реализации сомнительны.

— Я бы сказала — неприемлемы! — возразила мамаша Карася.

Будь такое возможно, я бы предположил, что сын и дочь не от нее. Приличная воспитанная женщина. Знала бы она, что ее дочь творит, выключила бы пацифизм.

— Не стоит чуть что распускать руки, — поддержала ее моя мама.

Отец зыркнул на нее недобро, на меня и промолчал, хотя видно было, что он хочет что-то сказать. Но его опередил Каретников и произнес:

— Раз уж наши дети дружат, идемте на улицу. Познакомимся получше и обсудим все в более спокойной обстановке.

Проскользнула мысль, что неплохо бы собраться вместе на пикник, но я отогнал ее, уж слишком разные взрослые. Взять, например, интеллигентного спокойного Леонида Эдуардовича и отца Чабанова, типичного рабочего, который неизвестно, как себя будет вести подшофе. Или моя мама — и родительница Минаева, которая, с его же слов «подбухивает». И еще ж муж ее придет, который пьяный под забором валялся. Разногласия начнутся с момента, когда захочется включить музыку. У Каретниковых хороший вкус, они будут страдать, и я вместе с ними.

Нет, пусть все идет как идет.

Мы направились к присыпанной щебнем площадке недалеко от курилки, где были окруженные сиренью лавочки. Женщины заняли две, мужчины остались стоять. Качнувшись с пятки на носок, отец взял слово:

— Наверное, я поведу себя непедагогично и непрофессионально, потому что нельзя поощрять подобное, но я выскажусь. — Он хлопнул меня по спине. — Павел молодец. Горжусь тобой, сын! Себя надо отстаивать, а не позволять всякой… шушере над собой издеваться. — Дальнейшая информация предназначалась родителям: — У Павла еще более и менее дела, а вот младший мой, Борис, в слезах из школы приходил. И то замечание в его дневнике, что он побил обидчика — просто бальзам на душу! Так и надо, молодцы, парни. Добро должно быть с кулаками!

Он ударил кулаком по моему кулаку, затем проделал то же с парнями. Присоединились старшие Меликов и Каретников, Чабанов. Мужики поняли. Мама умилялась, улыбаясь. Тетя Ира, похожая на мышь-землеройку мать Димона, тоже. Отец был счастлив.

Он никогда не рассказывал о себе в школе. Возможно, стыдился детства, потому что его травили. И если так, то я осуществляю то, что не смог он.

Родительница Минаева не понимала, что она тут делает. Проблема разрешилась, и ей хотелось домой. Карасиха стреляла глазами, поджимала губы и наконец не выдержала:

— Да! Непедагогично! Какая модель поведения сформируется у наших детей, когда учителя говорят одно, а вы — другое? У них сформируется представление, что грубую силу применять — правильно! Так…

Меликов скривился, вскинул руки и воскликнул с акцентом:

— Молчи, женщина, да! Ты бабу растишь, да? Тэрпилу?

— Позвольте, гражданка! — наехал на нее Чабанов-старший, его тоже звали Дмитрием. — Иногда надо именно так! Кулаками! Если на вас нападет стая диких собак, вы позволите им себя загрызть или будете отбиваться?

Он не заметил, как Борецкий-старший, проходивший мимо, зыркнул на него недобро, а бабушка Пляма — с возмущением, типа, это кого ты назвал дикими собаками? Наших милых деточек? Она даже остановилась, чтобы шагнуть к нам, но Плям потянул ее за руку. Барик же не смотрел по сторонам, плелся позади, повесив голову.

— Ну знаете! — психанула Карасиха. — Саша, пойдем отсюда!

Меликов вдогонку ей крикнул:

— Следи за свой сын! Тряпка растет!

Женщины, включая Гаечку, с неодобрением на него уставились, а он не замечал такой мелочи и говорил, растопырив пальцы.

— Пять дочерей! Один сын! Зато какой!

Рамиль расплылся в улыбке. Когда лишние ушли, я обратился к родителям:

— Товарищи родители! У меня есть к вам просьба. — Все уставились на меня. — Начались уроки. Позвольте вашим детям делать уроки вместе с нами. Коллективно всегда лучше. Кто-то одно понимает, кто-то другое. Объясним друг другу и поможем. И будьте уверены: мы не творим глупостей, не шатаемся по подворотням и не курим. Мы или учимся, или тренируемся.

— Какая замечательная идея! — Голос у мамаши Димона Минаева был хриплым и низким, как у человека, который давно злоупотребляет алкоголем и сигаретами. — А то не знала, что делать. Совсем Дима учиться не хотел.

— Зачем Рамилю так сильно учиться? — не понял Меликов-старший. — Что он, русский что ли? Один сын! Два мужчина в доме! Помощь нужна.

— Тупым быть стыдно, — возразил Рамиль.

Леонид Эдуардович развел руками:

— Как говорится, с кем поведешься.

Постояв минут пять, родители разошлись. Отец пошел со мной и мамой, которая попыталась пожаловаться, что мы с Борисом отбились от рук, но он отмахнулся и сказал, что все в порядке. Интересно, стал бы он вникать в суть проблемы, если бы жил с нами? Или, увидев вызов к директору в дневнике, просто выпорол бы мня и отмахнулся?

Завтра всего пять уроков, пятница, а значит, мня ждет запланированная поездка к бабушке за товаром для друзей, визит к сиротам, тренировка. В выходные — поиск точек сбыта в других городах. В субботу вечером я делаю уроки дома, в воскресенье у нас тренировка в шесть, а с семи до полдесятого — уроки. Будем разбираться, вдруг кто что-то не понял. Но до того друзьям придется поработать дома.

— Рома, зайдешь? — предложила мама отцу, стоя у подъезда. — А то я Борьку прибью. Классная его мне так сегодня выговаривала, словно из-за меня кто-то умер.

Отец качнул головой.

— В другой раз. Пока, Оля! Держи в курсе, если надо шалопаям уши пообрывать.

Он сделал два шага прочь, но вдруг обернулся, прищурился, превратившись из адекватного родителя в злого полицейского, и строгим тоном спросил:

— Оля. Откуда у вас деньги на такие дорогие вещи?

Проснулся! Или он думает, что у его бывшей жены богатый любовник?

Мама растерянно заморгала.

— Заработали…

— Мы сами заработали, — сказал я. — Когда мама болела, возили фрукты в Москву и продавали. Дед и бабушка очень помогли. У мамы не подтвердился диагноз, деньги мы потратили на вещи.

— Молодцы, — пробурчал он и зашагал прочь.

Мы с мамой переглянулись. Чего он опять начал яриться? Из-за того, что мы без него не загибаемся, а вполне себе процветаем? Интересно, как он запоет, когда прибыль скрывать станет трудно? Радовался бы, что алименты платить не надо.

В квартире царило безмолвие, даже телевизор не бормотал. Наташка была в театре, Боря, делавший уроки, не вышел нас встречать, чтобы маме под горячую руку не попасть. Только когда она включила колонку и закрылась в ванной, он выглянул и спросил:

— Ну, как прошло? Живой?

Я улыбнулся.

— Все нормально, орать не будет — отец отмазал.

Глаза Бори округлились.

— Да ну?

— Ему нравится, что мы ведем себя, как мужики. Про тебя рассказывал при всех, в пример ставил. Как день? Не дорывались к вам с Яном больше?

Брат мотнул головой.

— Не. Только мама чуть не прибила, как из школы вернулась. Так орала, прям как раньше, я уже и отвык. Аж бабка Тонька под дверью подслушивала. А! Еще Ян на алгебре один все понял. И мне объяснил. А по русскому он не очень, вот. Но по математике просто зверь. Так а у тебя что было на собрании?

Я рассказал, и про Чуму с его отцом.

— Танька Чума в нашем классе училась. В пятом осталась на второй год. Потом ушла в интернат. Сейчас вроде сосет на пару с Фафаней вашей. Еще там старший есть…

В памяти всплыло, что у Чумаковых в семье трое детей: Танька, Юрка и старший, который в бегах — его должны были посадить за убийство: пырнул на дискотеке кого-то ножом. Еще был один маленький ребенок, но умер. Через два года родится еще девочка, и Чумаковых лишат родительских прав. Непонятно, что мешает это сделать сейчас?

Пока мама принимала душ, я разогрел суп. Нормальный суп с фрикадельками, а не блевунчик — себе и маме.

— Это чтобы у нее рот был занят? — ухмыльнулся Боря.

— Да не будет она орать, — уверил его я.

Мама вышла из ванной, удивилась заботе и сразу же села есть. После переместилась к телевизору. Орать не стала, как я и говорил. Когда я поужинал, Боря вспомнил кое-что еще:

— В школе конкурс рисунков, вам не говорили? Осенние мотивы. Можно подать две работы.

— Оу, поздравляю с первым местом! Нет, нам не говорили.

— Какое первое! — засомневался в своих силах он. — Старшаки тоже участвуют, а там найдутся умельцы.

— А приз какой? — поинтересовалась мама, которая нас, оказывается, слышала.

— Набор кистей и акварельные краски. Но главное — сам факт! Лучшие работы повезут в город! А там, говорят, крутые призы. И при поступлении в художку победа — большой плюс.

— У тебя все шансы на победу, ни капельки в этом не сомневаюсь.

— И я, — отозвалась мама.

Борис уселся за стол и приступил к рисованию с особым рвением, по обыкновению от сосредоточенности высунув язык.

Мне готовить домашку надо было аж на понедельник, алгебру и физику. Впервые мне было интересно выполнить задание, испытать себя. В памяти взрослого должны остаться алгоритмы и формулы, я два года их зубрил, а потом вышка еще и вышка была. Так что мне матеша теперь на один зуб. А если с ней так все просто, остальное — вообще плевое дело.

* * *

Ночью я опять оказался в белой комнате.

Выходит, школа — благодатная почва, чтобы вершить перемены? И недели не прошло, как я снова здесь. Воспоминания о том, как гиб родной город, не угасли, и шевельнулось неприятное чувство.

Все-таки даже осознание, что у всех нас жизнь продлилась, не помогало, снова и снова наблюдать катастрофу было неприятно.

Экран мигнул, цифры тоже мигнули, и начался отсчет — в этот раз картинки мелькали медленнее. Я видел, как солнце бегает по небосводу, словно кто-то раскрутил земной шар, и день с бешеной скоростью сменял ночь. В отличие от предыдущих раз, картинка не менялась. Это по-прежнему был мой родной город, и еще что-то было не так. Я смотрел во все глаза и не мог понять что.

Хлоп! И снова набережная, но людей меньше, прохожие не в шортах и сарафанах, а в олимпийках и джинсовых ветровках. Осень? Вроде нет, зелень сочная, яркая. Или это не осень, а аномально холодное лето?

Почему город все тот же?

Я понял это, когда цифры на таймере замерли: 23. 05. 2027. Что⁈ В прошлый раз было 19. 06. 2027!

Все-таки перемотка времени назад возможна? Или это обычный кошмар, сейчас стены начнут плющиться, вылезет какой-то монстр…

Но ничего подобного не случилось. Ослепительный взрыв на экране — и я сижу в постели, силясь унять тарабанящее сердце.

Почему время начало обратный отсчет и как сделать, чтобы все вернуть? Что я сделал не так?

Это хотелось прокричать в ночь, но меня бы не поняли домочадцы.

Не стоило драться и подавать дурной пример одноклассникам? Вместо порядка в школе теперь наступит беспредел? То, что отчислят Чуму — плохо? Где моя ошибка?

Я снова и снова прокручивал события вчерашнего дня и не мог понять. Если смысл в том, чтобы терпеть, ведь Бог терпел и нам велел — косись оно все косой и скачи конем! Раньше я менялся и менял, теперь сделал то же самое — и здравствуй, звездец!

Сперва сделалось паршиво от бессилия, потом зло взяло, и захотелось что-то разломать. Тупо! Нелогично! Или просто я не разглядел причинно-следственные сязи? А может, случилось что-то, чего я еще не знаю?

Заснуть так и не удалось. До утра я гонял по кругу мысли. Насколько проще было бы, если бы я получал какие-то подсказки, что иду туда, куда следует! Может, вообще дело не в Чуме и драке. Но в чем тогда?

Ответа я не находил.

Утром бойцовский клуб, как условились делать всегда, встретился у шелковицы полным составом. Алиса повздыхала и пожаловалась на то, что одноклассники шепчутся и косятся. Гаечка поделилась с ней нашим приключением и велела рассказывать, если что-то будет не так.

Настроение было гадостным. При мысли о том, что придется переступать через себя, терпеть и прогибаться, опускались руки и жизнь казалась бессмысленной.

Только я обрел смысл! Уверовал, что если буду делать что-то правильное и хорошее, меняться к лучшему, то сумею сдвинуть катастрофу! Только мне понравился процесс, и вдруг — бац!

Хотелось поделиться с Ильей, но я не решался. Хватит с него фантастики, это мой груз, и ответственность нести мне одному.

— От фулиганье! Шо вам тут, медом намазано! — заорала агрессивная бабка, которая гоняла нас в прошлый раз. — А ну пошли вон! Курют тут и матерятся! Наркоманы!

Наташка показала забору средний палец. Мы не стали дожидаться, когда нас начнут побивать камнями, и удалились. А бабка все заходилась криком, жаловалась и причитала, бросала комья земли на место, где мы только что стояли.

Илья заметил, что я расстроен, и предположил:

— Мама сильно наехала за вчерашнее?

— Вообще нет. Не выспался просто. — Я демонстративно зевнул.

Войдя в здание школы, мы первым делом сверились с расписанием. Сегодня планировалось пять уроков, но последний отменили и Рамиль с воплем Тарзана рванул по коридору, чуть не сшиб мелюзгу.

Четыре урока — хорошая новость. Значит, успею все, что запланировал. На второй этаж, на алгебру, я поднимался молча, пытаясь разложить по времени вторую половину дня. Бабушка Марфа обещала контролировать, чтобы Ваня со Светкой хоть как-то занимались дома, но я понимал, что это не дело. Решить проблему не получалось: в детдом они идти отказывались, к родителям — тем более, а желающих их пригреть и оформить опекунство не находилось. Без опекунов и документов их ни в одну школу не возьмут.

Задумавшись, я вяло бросил одноклассникам, столпившимся под дверью кабинета: «Салют» — и, не дожидаясь ответа, отошел к окну, наблюдая, как первоклассники на улице драконят местного имбецила Фафу, чтобы он за ними гонялся: кидают камни, те, кто посмелее, подбегают со спины и бьют под зад, а дурачок мечется, не соображая, кого наказать. Потому что, стоит ему кого-то догнать, этот кто-то разводит руками, типа он ни при чем.

Наконец выбежала техничка с метлой, вполне пригодной для полетов, и разогнала детей, чтобы они не топтали астры в клумбах и осенние цветы, которые все называют зорькой.

Меня отвлек крик Карася:

— Пошли вы нах! У меня есть свое мнение!

Я отвернулся от окна. Райко, Плям и Барик зажали в углу Карася и что-то ему шепотом втолковывали. В сторонке стоял Памфилов с соткой в руке.

— Да, не согласен! — набычился Карась.

Это на него мое внушение подействовало, и он начал сопротивляться давлению? Интересно, чего они от него хотят? Деньги вымогают? Так без толку: все знают, что их семья еле сводит концы с концами.

Зыркнув на меня, Барик ударил Карася в живот — тот выпучил глаза, которые и так навыкат, и стал похож на аквариумную рыбу-телескопа.

Парни подошли к подоконнику, Памфилов протянул сотку Пляму, затем ему деньги отдал Райко, виновато развел руками.

— Сейчас это все. Батя с сигаретой поймал, лишил довольствия.

— Саня, может, что у тебя? — В голосе Пляма слышалась мольба.

Ко мне с одной стороны подошла Гаечка, с другой — Илья.

— Что там у них? — спросил друг.

В воздухе буквально звенело напряжение. И такое впечатление, что мы — отправная точка, то самое око циклона, вокруг которого бушует стихия.

— Они что, на киллера для тебя скидываются? — пошутила Гаечка.

Кабанов вывернул карманы. Ходят слухи, что его отец уехал за машиной, забрав все деньги, его убили и ограбили, а мать, привыкшая к достатку, не умеет зарабатывать и сейчас распродает предметы роскоши за бесценок, чтобы хватало на еду.

— Саня теперь нищеброд, — осклабился Райко, обнимая его за плечо.

Кабанов сбросил его руку.

— А ты — жлоб, что еще хуже. Посмотрел бы я, как ты запел бы, если бы твой отец умер.

— Ты не охренел⁈ — вызверился на него Райко.

Они замерли друг напротив друга, как два делящих территорию кота.

— Парни, что у вас? — погасил ссору я.

— Иди нах! — рыкнул Барик. — Это все из-за вас!

— Что из-за нас? — не понял Рамиль и напрягся, готовый отражать нападение.

— Идите нах все. Вы сдохли. Вас нет. — Ответил Райко.

Рамиль развел руками.

— Да что за нафиг? Вы совсем долбанулись?

Гайка хлопнула меня по плечу.

— Ща у девок узнаю.

Она подошла к Инне Подберезной и грудастой Лихолетовой. Рая взмахнула руками и принялась что-то оживленно рассказывать. К ним подошла Попова, закивала. А потом они все повернулись и посмотрели на нас пятерых. Гаечка постояла с ними, вернулась и сказала:

— В общем, Чума в больнице. Его отлупил отец.

— Что с ним? — спросил Илья.

— Не знают. Плям ходил, его не впустили. Говорят, Чума так орал, что соседи ментов вызвали, когда они приехали, он был без сознания. Райко с Бариком всех подговаривают, чтобы с нами не разговаривали.

— С хера ли? — возмутился Рамиль.

— Типа, его избили из-за нас, — объяснился Гаечка.

— Какая хрень! — возмутился Илья. — Не мы ж его били!

У меня в голове все сложилось. Но неужели это из-за Чумы время отмоталось назад? Он же отброс, и через год-два помрет от передоза!

— Надо объясниться, — прогудел Чабанов, разворачиваясь к недругам, но я схватил его за руку.

— Нет. Не поможет.

— Но почему? — изумился Илья.

Как им втолковать про манипуляции массовым сознанием? Про то, как целые народы лишались разума, когда им из года в год в уши лить дичь? Как рассказать, что так, поймав на эмоцию и скрепив кровью, манипуляторы вербуют самых ярых последователей?

Барик с Райко поймали нужный момент. Наверное, воспользовались ситуацией вслепую, но очень уж удачно для них все сложилось.

«Шагают бараны в ряд, бьют барабаны». Как там дальше? «Мясник зовет, за ним бараны сдуру топочут слепо».

— Ну, смотри. Появилась новость: плохой батя чуть не убил бедного Чуму. Батя плохой? Да. Чума — бедный? Да. Все сразу забыли, что он творил, теперь он жертва и все ему сопереживают. А раз сопереживают, хочется наказать зло — эмоция требует выхода. Батю не накажешь. И если в такой момент рассказать, что зло — это мы, никто особо не будет вникать. Негодование найдет выход, все накажут нас и успокоятся.

— Но это ведь неправда! — возмутился Минаев.

— Никому правда и не нужна. Эмоция требует выхода так сильно, что на правду наплевать. Хочется потакать своим желаниям.

Взрослые на такое ведутся, а подростки, у которых гормональный шторм — и подавно, потому ими всегда так просто управлять и они во главе протестных движений разной степени тупости. Спасибо, память взрослого, с тобой намного проще понимать жизнь.

— Девятый «Б»! — громогласно произнесла Инна Николаевна, открывающая дверь кабинета. — Что опять за напряжение? Снова драка назревает? А ну быстро на урок!

Друзья, в субботу — выходной.

Глава 9

Санитар леса

Прозвенел звонок. Сонливость как рукой сняло. Одной половиной мозга я думал над темой урока, второй — решал задачку посложнее: как разрулить ситуацию, но главное — как поступить правильно, чтобы остановить обратный отсчет на таймере, периодически переключаясь на дела. Хотел замутить сбор фундука, но какой теперь! Разве что на следующих выходных, потом будет поздно.

А грецкий орех собирать надо в конце сентября. Виталя рассказывал, что до закрытия границы на Украине целый бизнес был — ореховый.

Пока сезон винограда и груш, товар у деда есть. Потом добавлю орехов. Как дополнительный поезд отменят, придется доплачивать тете Ире, чтобы возила мой товар контрабандой, полцентнера заныкать нетрудно. Ладно, это все потом, сейчас надо думать, что делать с Чумой.

Получается, Чума нужен реальности, и он нужен в нашем классе. Но нафига, когда от него столько неприятностей⁈ Сложно смириться с тем, что Цой умер молодым, типа он тут лишний, а всякий шлак типа Чумы жрет и плодится. В этом нет справедливости.

Как говорила бывшая, нельзя требовать справедливости от мира, где есть самцы и самки, а соответственно, разные стартовые условия для развития.

Чума — это что-то типа шакала, который вроде как санитар леса, регулирует численность популяции грызунов, уничтожает не только слабых, но и больных, жрет падаль. Ведь если расплодятся грызуны, начнутся эпидемии. Такие, как он, делают нас сильнее. Без знаний взрослого я бы до этого не додумался, а если бы и додумался, то не согласился бы с выводами.

Или дело вовсе не в Чуме?

Неважно. Важно, что мне предстоит насыщенный день, ехать придется не домой, а сразу в больницу. Деньги Плям, скорее всего, собирал для Чумы, который, можно сказать, сирота при живых родителях, ведь в больницах сейчас нет даже бинтов и ваты, а кто не принес одноразовые шприцы, тому ставят уколы старыми советскими с тупыми иголками, которые гнутся в заднице.

Родители Чумы — алкаши, денег на сына у них нет. Возможно, у него найдутся какие-то родственники, но не сразу. Если Чума в тяжелом состоянии, помощь ему нужна и важна уже сейчас. А судя по тому, как отреагировала реальность, он тяжелый.

На перемене между первым и вторым уроком, алгеброй и химией я, уповая на чудо, подошел к Пляму и Барику и сказал:

— Я знаю про Юрку. И что вы ему на лечение собираете. Помощь нужна?

— Пшелнах! — оскалился Барик.

— Хочешь разбить голову назло главврачу? — спросил я.

— Это ты, что ли, главврач? — не понял юмора Плям, встал. — Вали отсюда, от тебя брать деньги — западло…

Он, видимо, хотел добавить оскорбление, но встретился со мной взглядом и передумал. Баранова демонстративно сдала пятьсот рублей, улыбнувшись мне в лицо.

— Ну и черт с ними, — сказал Илья, когда я вернулся за парту. — Все равно мы с ними толком не общались, невелика потеря.

Вот если бы было, как раньше, когда каждый сам за себя, нам пришлось бы туго, а так у нас вполне самодостаточная группа, жаль, что чумные этого не поняли.

— Через неделю их отпустит, — повернувшись, сказала Гаечка. — У Барика память, как у рыбки.

— Это у Карася так, Барик, блин, цихлазома, — сострил Илья. — Цихлиды хозяев помнят в лицо и узнают тех, кто их кормит.

— Воду мутит не Барик, — предположил я. — Он слишком туп для этого.

— Райко? — спросил Илья.

— Скорее всего, — кивнул я и покосился на Аню Ниженко, бессловесную соседку Гаечки, которая все слышала

Вот если бы там сидела громогласная Лихолетова, она понесла бы истину в массы, Анечка же вряд ли что-то кому-то расскажет. Странно, что она первая в классе заведет серьезные отношения и забеременеет. Почему-то именно с тихонями такое происходит чаще всего. Наверное, потому что они не могут сопротивляться напору, и, если парень настойчив, согласны на все.

В десятом классе Аня сделает аборт, о чем узнает Заячковкая. А что известно Жене, знают все. Благо хоть у одноклассников хватит такта не говорить об этом во всеуслышанье.

Химоза в школе была одна — тот самый монстр Тамара Никитична, будто сошедшая с картины Васи Ложкина, классная Бори. Ее боялись даже Чума сотоварищи, даже отец Чумы, наверное, ее боялся, потому что она взрастила не одно поколение школьников.

Отличная актриса, разыгрывающая злюку, в миру она была милейшей женщиной, когда возвращалась домой, у нее даже голос и выражение лица менялись. А так как войдет в класс, как посмотрит поверх очков, сдвинутых на кончик носа, как отчеканит: «К доске пойдет…» — так сразу у всех трясучка и энурез.

Потому на ее уроках всегда было тихо. Но не страх мешал усваивать материал — отличная актриса была никчемным учителем и не могла объяснить урок. Ее даже Баранова не понимала, которая считалась самой умной в классе.

Так что с учителями нам фатально не повезло. Из школы вынесли знания только те, кто занимался дополнительно. Особенно история была отвратительной: училка замотается в шарф и — бу-бу-бу. И хоть ты ходи по классу, она этого предпочтет не заметить.

Вообще на всю школу было несколько сильных учителей: англичанка, историчка, которая у нас не вела, физюля, которая тоже вела не у нас, и русички.

Потому химичку я не слушал, читал учебник и старался представить, что бы на месте учительницы говорил я. Детям надо на пальцах все показывать, с живыми примерами. Это невозможно разве что в математике.

В кабинете химии имелась лаборатория, но мы ни разу ею не пользовались и не применяли реактивы, хотя вот это как раз-таки интересно.

После второго урока была большая перемена, когда младшеклассники стройными рядами отправлялись за компотом и булочкой, питаться они должны были в обязательном порядке. В нашей школе имелась полноценная столовая со столами и стульями, где малообеспеченным предоставлялись бесплатные обеды и полдники, а остальным можно было это купить, и не пресную булочку, а довольно вкусный пирожок с капустой или кекс.

В лучшие времена, когда я был мелким, на полдник нам давали бутерброды с сыром и маслом, иногда — с колбасой, был нажористый борщ и творожная запеканка. Сейчас, конечно, все не так.

— Народ, айда в столовую, — предложил я, ведь у всех наших водились карманные деньги, а цены там мизерные, сравнимые с проездом на автобусе.

Вообще неплохо бы основать традицию полдничать в столовой на западный манер, основательно и по-человечески. К сожалению, даже это по карману далеко не всем одноклассникам.

— Я капусту не брал, — прогудел Чабанов.

— Займу пятьдесят рублей — купишь с ней пирожок, — пообещал Минаев. — Саша, идешь? Рамиль?

— Идем! — легко согласился Рам, потому что атмосфера в классе была тягостная.

С нами увязались малообеспеченные Карась и Желткова, еще к таковым относились Фадеева и Плям, но у дорожной работницы были дела на трассе, а Плям специально задержался, чтобы с нами не пересечься.

Карася мы прогонять не стали — вдруг он хоть что-то знает про Чуму, а Желткова радовалась, что не одна будет в столовой, рассчитывала, что, когда она с нами, старшие девчонки не станут насмехаться и называть ее парнем. В отличие от Гайки, она носила только юбки, но из-за короткой стрижки незнакомые люди, в основном старухи, умудрялись путать ее с мальчишкой.

Если полдники в столовке ничего, то обеды заказывать нет смысла, потому что первое напоминало наш блевунчик. Если тефтеля, то одна, если курица, то косточка или пара волокон, и лук. Склизкий отвратительный вареный лук, которого было всегда много. На второе если вермишель, то слипшаяся комом, котлеты из хлеба и вездесущего лука с малым количеством хрящеватого фарша. А вот пюре — приятное, но с маргарином вместо масла.

И запеканка до сих пор вкусная, как и пирожки. Представляю, как надо изгаляться бедным поварам, чтобы снова и снова готовить кашу из топора, ведь продуктов не хватает, и они не лучшего качества. Но молодцы, держатся.

В столовой пахло варевом.

В зале имелись полноценные столы, где восседала галдящая и гремящая стаканами мелюзга, и стойки вокруг колонн, держащих потолок, их было шесть, располагались они в шахматном порядке.

Гаечка сказала:

— Я займу свободный. Купите мне запеканку. — И убежала охранять стол.

Мы подошли к витрине, где были стаканы с компотом, кефир и чай, не сговариваясь, взяли себе компот, Рамиль — пирожок с мясом, мы с Ильей — по запеканке со сгущенкой. Димоны — булочки. Обошелся такой перекус в среднем по пятьдесят рублей каждому — вообще ни о чем.

Илья отнес поднос к Гаечке, мы разобрали еду. Подошла Желткова, надкусившая булочку, чтобы не отобрали, а Карась вопил у витрины, размахивая руками.

— Что там у него? — спросила Гаечка.

— Кто-то сожрал его завтрак, — сказала Любка.

— Как так? — возмутился Рамиль.

— Так-то повара всех знают в лицо и кормят по списку, — объяснила Гаечка, которая тоже могла бы питаться бесплатно, но отказалась, посчитав, что малообеспеченной признавать себя унизительно. — Но повариха новенькая. Кто-то назвал его фамилию и съел. Вот.

— А-ха-ха, — залился смехом Рамиль. — Съел фамилию. Карася! Ха-ха-ха! А костями не подавился?

— Я Заворотнюк, а не Карась! — буркнул он чуть не плача, подходя к нашему столику.

— Да не расстраивайся ты так, — попыталась утешить его Гаечка. — Можно подумать, ты голодный.

— Да! Дома съел кусок хлеба и чаю выпил, — пожаловался он. — И все. И нечего.

Я молча вышел из-за стола, купил ему пирожок с мясом, заметил Алису и Каюка, помахал им. Вернулся к своим и поставил угощение напротив Карася.

— Ешь, Санек.

Он недоверчиво посмотрел на меня, шумно сглотнул слюну и спросил осторожно:

— А можно?

— Да, блин! Ты ж голодный.

Карась придвинул к себе стакан, заглянул в него, осмотрел пирожок, убедился, что никуда не наплевали, ничего гадостного не засунули внутрь пирожка. Осторожно откусил, прожевал и заглотил пирожок за пару секунд, говоря с набитым ртом:

— Фпафибо!

Вспомнился Ян, который так же настороженно относился к людям.

К нам пришли Каюк и Алиса — оба малообеспеченные.

Даже съев угощение, Карась не мог поверить в свое счастье и напряженно ждал подвох. Глупый смешной Карась, в котором все видели коврик для вытирания ног.

— Что известно про Чуму? — спросил я у него. — В каком он отделении? Что с ним вообще?

— В больнице, — сказал Карась, успокаиваясь, что его не будут пинать и требовать еду назад. — Побитый.

— Что у него побито? — уточнил я. — Травмы какие?

— Голова, ребра вроде. Плям говорил, я не расслышал.

— Он в сознании или нет? — продолжил допрос я, начиная раздражаться от его тупости.

— Вроде без сознания, — ответил Карась и, чувствуя мой настрой, сделал шаг назад.

Желткова, которая жила недалеко от Чумы, знала больше.

— Батя Чуму забил так, что, когда приехали менты, думали — помер. И мать побил, она так орала, аж я слышала. Говорят, забрали батю-то. Теперь посадят, он-то уже сидел за драку.

— Спасибо, — кивнул я.

Если черепно-мозговая травма, это неврология. Если совсем тяжелый — реанимация. Но найти Чуму будет несложно, там все в одном корпусе.

— Что тебе Барик с Райко говорили? — поинтересовался Илья у Карася.

— Что вы стукачи и все из-за вас, — ответил он. — И не надо с вами разговаривать. Но я имею мнение, что нет! И под их дудку плясать не буду. Достали! — Он сплюнул на пол, под строгим взглядом Гаечки все вытер салфеткой.

— Пять минут осталось, — сказала Любка, глядя на огромные настенные часы. — Что там у нас третьим уроком?

— Английский, — вздохнула Гаечка.

— Вам везет, у вас Илона, а у нас — Курица и немецкий, — пожаловалась Алиса.

Изображая учительницу, Каюк закудахтал и заверещал, словно наглотался гелия:

— Чьто это за безобразии! Кудах-тах-тах! Хенде хох! Гитлер капут! А ну вон из класса! К директору!

Все покатились со смеху. Каюк толкнул Алису.

— Как там это слово? Ну, про безработицу? Которое никто выговорить не смог?

— Арбайт-лосен-хейт… — Алиса помотала головой и улыбнулась. — Не-е. Надо потренироваться.

Илья сказал:

— Да, там некоторые слова так звучат, что можно нечаянно призвать Сатану.

Англичанка у нас классная, Илона Анатольевна, добрая и всех называет по именам, а не по фамилиям, при том дисциплину держит и интересно ведет, одно удовольствие к ней на уроки ходить. Но — если готовиться, конечно. У нее не пропетляешь. За пятнадцать минут она успевала проверить всех: кого-то устно, кого-то письменно.

Рамиль отнес поднос со стаканами в мойку, и мы направились к выходу, где столкнулись с Карасихой, заклятым врагом Гаечки. Карасиха дружила с малолетней шмарой Москвой — симпатичной, но замызганной девкой по фамилии Московчук, и Шипилиной-Шипой из семьи протестантов, которая была тихой и слишком приличной для такой компании. Гаечка ощетинилась, как защищающая территорию кошка, прищурилась, глядя на Катьку в упор, та лишь скользнула по ней взглядом, а братца толкнула кулаком в плечо:

— Здорово пучеглазым!

Карась остался с ней, мы пошли дальше.

Пока еще не надоевшие уроки пролетели быстро, с последнего, истории, Плям отпросился, а Барик не рискнул, хоть и на стуле он сидел с трудом, кривился и морщился — болела исполосованная задница. Видно, что здорово его выпороли.

Мне после четвертого все-таки пришлось заскочить домой за деньгами — ну а вдруг Чума и правда помирает, и ему срочно нужна помощь? Странно, что наша классная не подняла этот вопрос — то ли не знала, то ли попросту наплевала на своего подопечного.

И как здорово, что у меня есть Карп! Сел на него — и вж-ж-ж! Полчаса — и я возле больнички, где мы навещали избитого Рамиля со сломанной рукой, да и я сам в неврологии валялся, когда получил по голове, и тогда все закончилось побегом. Если Чума там, неудобно получится. Хотя в мае я еще был пухлым, могут и не узнать, да и времени много прошло, и смена может быть другая.

Будь я собой прежним, стал бы метаться по отделениям, искать Чуму. Память взрослого подсказала, что проще всего узнать, где он, спросив в приемном отделении больницы.

Печального вида медсестра сказала, что Чумакова привезли в реанимацию. По спине пробежал холодок. Значит, совсем плох бедолага!

— Туда не пустят? — спросил я, она помотала головой.

Я сделал жалобное лицо.

— Это мой лучший друг! Он почти сирота. Как узнать, что с ним? Вдруг ему нужна помощь? Лекарства… мало ли. Можете узнать? Вдруг его уже перевели… Пожалуйста.

— Ладно.

Она позвонила в отделение, свела брови у переносицы, покосилась на меня, кивнула, повесила трубку.

— Перевели в хирургию. Пришел в сознание.

— В хирургию? — переспросил я, не зная, радоваться или тревожиться. — Не в неврологию?

— Второй корпус, третий этаж, — ответила она. — Это сперва вот сюда по коридору, — она махнула налево. — Потом — по лестнице. Увидишь.

— Спасибо!

Я рванул в указанном направлении. В больницах время посещений было после обеда. Меня должны впустить, если я предложу помощь, ведь за свой счет лечить Чуму никто не станет.

Перепрыгивая через ступеньку, я несся наверх. Доскакал до третьего этажа, прямо передо мной дверь распахнулась, вышли молодые родители с мальчиком лет семи, а я проскользнул в отделение, где маленькие пациенты с визгом катались по скользкому коридору, а санитарка пыталась загнать их в палаты.

Я направился прямиком к кабинету заведующей, постучал. Проходившая мимо пожилая медсестра сказала:

— У нее посетители. Тебе по какому вопросу?

— Юрий Чумаков находится в вашем отделении. Я слышал, что ему некому помочь, и вот, пришел.

Женщина тяжело вздохнула и покачала головой.

— Бедный мальчик, так жалко его! Места живого на нем нет! Чем же ты поможешь?

— Деньгами, — сказал я.

— Где ж ты возьмешь столько?

— Всем классом собирали, — соврал я.

— Господи, молодцы какие!

Медсестра не стала уходить, подождала, пока из кабинета выйдет толстый носатый мужичок — ему навстречу подался такой же носатый мальчишка, читавший книгу на диване напротив сестринского поста — постучала, чтобы меня точно приняли.

— У меня обед, — донеслось из кабинета, но медсестра распахнула дверь и сказала:

— Тут парень пришел к Чумакову. Говорит, помочь хочет.

Я без приглашения переступил порог и сказал немолодой женщине с бледным слегка оплывшим лицом:

— Здрасьте. Как Юра? Сильно тяжелый? Какие лекарства надо купить?

Заведующая заинтересовалась, указала на диван, куда я сразу же уселся

— Кем ты ему приходишься?

— Одноклассником.

— Один парень уже приходил, принес тысячу триста рублей. Но это только на два укола!

— Что с Юрой? У меня мама медик, можете говорить терминами, я пойму.

— Ушиб головного мозга легкой степени, без внутричерепных гематом. Перелом грудины и нескольких ребер. Гемоторакс. То есть кровь скопилась в плевре и сдавила легкое. Парень родился в рубашке: кровь текла из разорванного сосуда и свернулась, иначе он бы погиб от удушья, потому что помощь ему оказали не сразу. И у него самая распространенная группа крови, быстро нашелся донор.

Стало нехорошо. Да, Чума говнюк и заслужил выволочку, а может, и порку, но каким нелюдем надо быт, чтобы так бить собственного сына!

— Мы вводили антисептики, которые оставили выписавшиеся больные. И антибиотик нашелся. Но мальчику нужен полный курс! К тому же еще до кровопотери у него была анемия, необходимы препараты железа, витамины и нормальное питание. Если мама медик, то ты знаешь, что у нас ничего нет! — Ее голос дрогнул, она поджала губы, помолчала немного и продолжила: — Ничего нет! Крутимся, как можем. Когда привозят детей по скорой… Кто упал, кто разбился, как это бывает у мальчиков — помощь нужна сразу, а где взять препараты⁈ Капельницы для Юры найдем, есть, слава богу, но остальное… Медсестрички скидывались, представляешь? А бывает, привозят бездомных деток… — Заведующая махнула рукой и смолкла, глядя в стену. — Так что не хватит этих денег, мальчик.

— Напишите список, пожалуйста, с примерными ценами, — попросил я. — Попытаюсь все купить. Только — не самые дорогие препараты.

Заведующая молча уселась, вырвала из тетради клетчатый лист и принялась писать.

Вспомнился заведующий отделения, где лежал отец. И в противовес ему — эта женщина, которая волнуется за детей и жалеет их. Ей около пятидесяти, и, шагая столько лет рука об руку со смертью, она не перестала быть человеком.

Закончив, заведующая уселась рядом со мной на диван и положила лист на колени так, чтобы я видел список.

— Антибиотики — вот эти, наши. Стоят около двух тысяч, точно не скажу, цены постоянно меняются. Пункт два — препараты железа для внутривенного введения. Они дорогие, две тысячи один флакон. Нужно хотя бы три. Лучше больше. Витамины найдем, противовоспалительные тоже. Только кальций и витамин Д лучше купить отдельно. Это на ближайшее время. На неделю где-то.

— Двенадцать тысяч? — вскинул бровь я.

— Мальчик, конечно, сильный, потому что юный, может и сам выкарабкаться, но фармацевтическая помощь здорово ускорит его выздоровление.

— А что ему можно есть? — спросил я.

— Да в принципе все, кроме жареного, копченого и всего такого прочего. Побольше мяса, но в измельченном виде. С питанием у нас тоже не очень. Голод-то он утолит, а вот питательных веществ недополучит.

— Спасибо. — Я забрал листок.

— Аптека при больнице дорогая, — посоветовала врач. — Хорошая в центре, вот эта, — Она написал адрес. — Тысячу-полторы сэкономишь.

В день мне капает чуть ли не вдвое больше. Половина дневной выручки — жизнь человека, пусть и паршивого, но который зачем-то нужен реальности.

По указанному адресу я ехать не стал, чтобы сэкономить время, скупился при больнице, отнес лекарства заведующей, прочел на двери, что ее зовут Нина Ивановна. Подумал, что надо принести ей кофе — вряд ли она может себе его позволить. Просто безумно хотелось хоть чем-то порадовать хорошего человека.

— Зайдешь к нему? — спросила заведующая.

Я мотнул головой.

— Нет. Мы в ссоре, не хочу его нервировать. Спасибо вам огромное и до свидания!

По пути к сиротам я думал о том, сколько людей погибло просто от того, что им нечем было оказать первую помощь. Тысячи? Десятки и сотни тысяч? Чуме повезло, что он попал в добрые руки, его пожалели, всем миром помогали, изыскивали средства, а могли бы просто забить болт, и тогда он умер бы.

Глава 10

Денег не дам

Молоко и творог для сирот я покупал у своей бабушки — из центра, где находилась больница, к ней было ехать не так уж далеко, как из нашего села, тем более на мопеде. Яйца — у нее же. И мясо, когда оно было.

На подъеме я обогнал автобус, немного подождал его на повороте — ну а вдруг там Каюк? На остановке высыпала стайка младшеклассников и два парня постарше, один из них — Юрка.

Я завел мотор, привлекая его внимание. Он встрепенулся и под завистливыми взглядами мелкоты подбежал ко мне.

— Прокатишься? — Я передал Карпа Юрке — пусть повыпендривается, порадуется.

— У меня скоро свой будет, — с уверенностью сказал он, оседлала Карпа и тронулся.

Я шел пешком, Юрка ездил туда-сюда — соседские собаки метались вдоль заборов, проклиная его на своем собачьем языке, куры с кудахтаньем разлетались в стороны.

Боцман уже узнавал мой мопед по звуку и выбежал меня встречать, встав на задние лапы, положив голову на передние и высунув башку из-за забора. Смотрелось так, будто это голова профессора Боцмана, которая живет на заборе отдельно от туловища.

На порог вышла бабушка, вытирая руки о передник. Прищурилась, козырьком поднеся руку ко лбу. Улыбнулась нам и помахала рукой.

— Как дела, Павел? — спросила она, когда я, заглушив мотор, закатывал мопед во двор.

— В классе семь новеньких. Так что дела, как обычно в таких случаях: непонимание, драки, выяснение, кто главный, — буднично ответил я, уверенный, что она поймет. — Родителей вчера вызвали в школу из-за того, что мы передрались всем классом.

— Я слышал, Чума в больнице, — подхватил Каюк, — и говорят, из-за тебя.

— Его избил отец после вызова в школу, — объяснил я. — Был у него только что. Чума выглядит так, словно его каток переехал.

Бабушка покачала головой.

— А чего передрались-то?

— Чума издевался над нашей учительницей, я выставил его из класса, и он вызвал меня на дуэль. В самый разгар боя вмешался директор, потому что кто-то наябедничал и выставил все так, будто это сделал я. Такая история.

— Молодец, — оценила мой поступок бабушка. — Все правильно сделал. Горжусь тобой, внук! У тебя, Юра, что?

Как же моей маме повезло с родителями! С одной маленькой поправкой: то, что хорошо русскому, немцу смерть. Мама — как тот немец. Настрадалась, наверное, с жесткой бабушкой. Ей хотелось в куколки играть, косички плести, а тут — упал, отжался!

— Оценок пока нет. А так — буду учиться хорошо, хочу мопед.

Я хлопнул его по спине.

— Неправильная мотивация! Учиться — умнеть — богатеть! Станешь умным, поймешь, что делать, чтобы купить и иномарку, и квартиру.

— Ба, ты говорила, где-то вскопать надо, — вспомнил Юрка. — Ща поем, покажешь? Потом погулять хочется.

Бабушка подошла и молча обняла Юрку. Не по-женски нежно, а схватила, притянув к себе.

— Конечно, Юра. Спасибо, ты здорово помогаешь. Мальчики, будете обедать?

Вместо меня ответил заурчавший живот. По пути в кухню я заметил десятилитровые банки с бродящим виноградом, выстроившиеся вокруг подвала, в нос шибануло брагой — бабушка будет гнать самогон. Помнится, она обещала деду бутылочку первака, настоянного на можжевеловых ягодах — почти джин.

Мы уселись за стол, позволяя бабушке за нами поухаживать. Она вроде как даже помолодела и оживилась после того, как я помирил ее с мамой. А может, общение с Юркой пошло ей на пользу. Пожилым людям важно о ком-то заботиться. Когда излишне назойливы, они не пытаются нам досадить, а хотят быть полезными — в этом был уверен я-взрослый. Я-прежний думал, что у стариков усыхает мозг, они лишаются разума и превращаются к прилипчивых мух.

Иногда их опека приобретает уродливые формы, но в этом нет злого умысла.

И как здорово, что бабушка не такая!

— Жаркое с зайчатиной! — блеснула глазами она. — Будете?

— Мы вместе его добыли! — похвастался Каюк. — Молоденький. Мясо нежное.

— Что-то перепелки в этом году мало, — пожаловалась бабушка. — Скоро начнется перелет — будет много дичи.

Отец тоже был заядлым охотником, и каждую осень мы просиживали вечера напролет, обдирая перепелок, куропаток, вальдшнепов, которых было по полведра. Но на охоту с собой он нас не брал, да я и не рвался, чтобы не слушать его ворчание.

Захлебываясь от восторга, Каюк похвастался, аж слюни брызнули:

— А в ноябре бабушка и дядь Леша возьмут меня на кабана! И у меня будет свой обрез, прикинь! И на перепелку возьмут, и на фазана!

Вот так — «бабушка», а не Эльза Марковна

— Круто, — оценил я, ощущая острое желание присоединиться к ним, но какой там!

Разве что на каникулах посчастливится, когда освободятся несколько дней.

— А Боцман, представляешь, на уток натаскан! И фазана из ежевики гоняет только так!

Похоже, Юрка с бабушкой живут душа в душу и времени не теряют. Ей сына бы, а родились две дочки. Пусть хоть сейчас наверстает.

— Как с товаром? — спросил я, подвигая к себе тарелку с жарким, истекающим ароматом и обильно присыпанным зеленью. — Без брака?

— Идеально! — Она поднесла пальцы, собранные горстью, к губам. — Наивысшего качества.

— Тетя Ира готова возить на своем поезде? — уточнил я.

Бабушка помрачнела.

— Ирина-то да, но у нее ж не каждый день смена, а напарники четыре тысячи просят — типа контрабанда, риск и все дела. По-моему, дорого.

— Нормально. Окупится, — успокоил ее я. — Мы с дедом обеднеем на тысячу, это немного.

Бабушка продолжила негодовать:

— Была страна, никто никому не мешал, все общее, и вдруг — на тебе! — Она растопырила пальцы. — Рука хочет жить отдельно и хапать, хапать! Кому плохо было? Границ нет, все довольны, а теперь что с людьми творится, а? Как так — по своей земле не можем проехать спокойно! Раз уж так получилось, почему бы свою железную дорогу не построить через Белгород? Зачем над людьми издеваться?

— Потому что чем больше таможен, тем больше доход. А так и доход упадет, и вкладываться надо, новые пути строить.

Бабушка грустно спросила:

— Неужели никогда не построят?

— Построят. Но очень нескоро. Когда Россия немного поднимется и…

Про войну с Украиной им знать незачем. Да и не поверят.

— Так, все, обед остынет! Когда я ем, я глух и нем, — распорядилась бабушка, и мы молча приступили к трапезе, только радио-говорунок тарахтело о демократии, коррупции и о том, что ничего в стране не изменилось, кроме флага. Ничего, ага.

Только теперь можно умереть, потому что у врачей неотложки нет лекарств.

Голодают целыми семьями.

Бездомные дети умирают на улицах, и никому нет дела.

Мальчики мечтают стать бандитами, девочки — валютными проститутками.

У народа вырвали хребет, и стало не на что опереться. Из нас растят манкуртов, вытравливают чувство собственного достоинства, учат прислуживать и подмахивать…

От мрачных мыслей отвлекла бабушка:

— Я подготовила тебе творожка, десяток яиц, три литра молока, только из-под коровы. Вчера утку забила, полтушки есть, можешь забрать. Картошки три килограмма. Немного моркови и лука.

— Спасибо. — Я протянул бабушке пять тысяч, она брать отказалась — как обычно.

— Я ж понимаю, ты не себе, — проговорила она. — Мы ж с Колей точно так же детей подкармливали. Самим после войны есть нечего, а делились. Помню девочку… рыженькая, как солнце, а худющая, живот вздулся… У меня ж только два куска хлеба. Я ей половину отдала, так она аж расплакалась.

Бабушка ушла в дом, вынесла авоську с продуктами и пакет, откуда я переложил овощи в рюкзак, а перед выходом все равно отдал пятерку Каюку. Он всегда передавал деньги бабушке. Она ж не Рокфеллер, чтобы всем помогать. Держит скотину, просыпается в шесть часов. Хорошо хоть Каюк появился, лишние руки в хозяйстве всегда нужны. А мои воспитанники — не помощники, скорее обуза, потому что маленькие.

— Ба, — вспомнил я, — а у тебя есть место, чтобы хранить орехи? Можно сделать запас, чтобы передавать деду в течение года.

Задумавшись, она кивнула.

— Не для десяти тонн, и прежде их сушить надо, но это не проблема. Сушить — на брезенте в конце огорода, хранить часть в гараже в ящиках, часть — на чердаке.

— Отлично! Завтра готова к выезду по точкам?

Бабушка закатила глаза, но кивнула.

— Я за старшего! — обрадовался Каюк.

Вспомнилось, как мне в его возрасте нравилось, когда все уходили из дома и наступал благословенный покой: можно было слушать рок и ходить по дому в трусах. Правда, случалось такое очень и очень редко.

Забрав продукты и обговорив с бабушкой детали завтрашнего дня, я поехал к сиротам, по пути решив заскочить на рынок, чтобы узнать, почем продают фундук. Надо понять, стоит ли в следующее воскресенье бросать клич среди школьников, расклеить объявления, что куплю фундук, принимать его буду по такой-то цене там-то и там-то. Остался вопрос, как все успеть⁈

На рынке все было по-прежнему, по-летнему: толклись покупатели — из-за них пришлось спешиться и катить мопед, кричали торговки пирожками. А вот товар сменился: вместо черешен и абрикос — яблоки и груши. Между торговцами фруктами стояли охотники с ощипанными фазанами и утками, перепелами в перьях. И бесконечное количество винограда, который продавали прямо из ведер. Я приценился: триста рублей в среднем. На полтинник дороже, чем привозит бригадир, либо по столько же. Зато бригадир привозит домой, с доставкой не надо мучиться, как и терять время.

Начался массовый сбор винограда, им расплачиваются с людьми, и они пытаются заработать хоть что-то. Яблоки и вовсе по сотке, а кривенькие — по полтиннику, но в Москву их таскать смысла нет, там свои на подходе.

Моя армянка торговала с зеленого москвича огромным черным инжиром размером с грушу. Узнав меня, она замахала руками, подзывая к себе.

— Привет, бизнесмен! О-о-о, транспортом обзавелся! Молодец. Смотри какой инжир! Или не торгуешь больше? Что-то тебя давно видно не было.

Я улыбнулся.

— Так школа началась. Страшно спросить, почем ваш инжир.

— Тысяча. Тебе отдам по пятьсот, уезжать надо, у племянника свадьба. Все продала, а вот, остался.

— Сколько в наличии? — поинтересовался я.

— Двадцать килограммов всего. Плохо берут. Отдыхающие разъехались, а своим оно не надо.

— Давайте так. У меня дела часа на два. Потом приду и заберу остатки, но только тот, что поплотнее, надо, чтобы двое суток пережил.

— Хорошо. Я тут до шести. Ты ж точно придешь? Рассчитывать на тебя?

— Конечно. Сказал — сделал!

Я покатил мопед дальше, представил, как потом, вывалив язык, лечу с товаром к бабушке… И в голову пришло оптимально решение. Пришлось вернуться к армянке.

— Что, уже сделал все дела? — спросила она.

— Да придумал кое-что. У вас же, кроме инжира, нет ничего портящегося?

Она помотала головой, и я продолжи л:

— Вам незачем меня ждать. Сейчас напишу адрес, это в Васильевке, можете уезжать уже сейчас, сдадите товар Эльзе Марковне, она заплатит. Как вам такой вариант?

Армянка потерла переносицу, кивнула и просияла:

— Просто прекрасно! — Она потарабанила в стекло, крикнула мужу: — Дай ручку и бумажку, мы уезжаем.

— А товар как?

— Купили товар! — ответила она, протянула мне листок, я написал бабушкин адрес, объяснил, как доехать.

Потом побежал к телефону, предупредил бабушку, озвучил цену, попросил расплатиться.

Вышел из кабинки, шагнул к мопеду, припаркованному у стены, и на площадке увидел Бузю, моющего черную «Волгу», припаркованную возле администрации. Все у него по-серьезному: два ведра, специальная приспособа типа мини-швабры, несколько тряпок, средство, чтобы стекла и кузов блестели. И барсетка для прибыли.

Я остановился в тени платана, метрах в двадцати от Бузи, посмотреть, как работает парнишка. Работал он ладно. Быстро. Не халтуря. Возле меня встал невысокий рыжий мужик, пузатенький, коротконогий и с лысиной на темечке — красной, как задница макаки. Уперев руки в боки, он тоже наблюдал за Бузей, а когда тот почти закончил, зашагал к нему, это оказался водитель той самой «Волги».

Бузя повернулся к нему, рукавом рубахи вытирая пот.

— Что уставился, — буркнул рыжий, открывая дверцу и ногой подвигая ведро. — Пошел отсюда! Денег не дам. Я тебя ни о чем не просил. И вообще, у меня машина чистая была.

Бузя покорно отошел в сторону, тряпка в его руке повисла флагом капитуляции. Он к такому привык. Кто-то платит, кто-то морозится, кому-то просто нечем.

Это можно было проглотить, но хамить-то зачем? Парень старался, работал и мало того, что не получил плату за свой труд, да хоть десять рублей, еще и на грубость нарвался. Меня захлестнула ярость. Даже Чума так не бесил, потому что он просто невоспитанный дурачок. А вот этот — урод, который обидел сироту. Захотелось взять биту и разворотить его машину. Но за неимением оной я просто встал перед капотом «Волги», поднимая обломок кирпича.

Рыжий сделал вид, что не заметил меня, и завел мотор. Я поднял кирпич над головой.

— Не дури!

Подбежавший Бузя протянул руку, чтобы меня оттащить, но я просто посмотрел — и его как ветром сдуло.

— Не заплатил чувак, это нормально, — попытался меня урезонить он.

— Пошел с дороги! — рявкнул рыжий, опустив стекло. — Я никому ничего не должен!

— Сука ты жопомордая, — проговорил я так громко, чтобы все слышали. — Этот парень — сирота, я его знаю, а ты не просто не заплатил. Если бы так — хрен с ним. Ты подождал, пока он вымоет твою машину. Стоял вон там и ждал. И мало того, что спасибо не сказал, а еще и нахамил.

Рыжий заглушил мотор, открыл дверцу. Но я не побоялся, что он вылезет и распустит руки, а продолжил его срамить, наблюдая, как останавливаются прохожие, чтобы поглазеть.

— Зачем так делать? Парень не пошел воровать. Не пьет, на еду себе зарабатывает. Вон как ласточка твоя блестит. Объясни — нафига грубить? Трудно просто сказать спасибо? Рожа треснет?

Меня понесло, мозг напрочь отключился. Мужик вылез из машины с куском арматуры.

— Что ты несешь? Ты больной? А ну ушел с дороги!

Я сжал челюсти. Мне было пофиг. Брошусь ему в ноги и будь что будет. Такое не просто должно быть наказано — такое жить не должно! Мужик шагнул ко мне. Еще шагнул, а потом остановился, и рожа его вытянулась.

— Какой же вы бессовестный! — задыхаясь от злости, проговорила стоящая за моей спиной женщина и обратилась к людям: — Так все и было! Я видела! Я знаю этого сироту, это Сереженька!

Пришла отстраненная мысль, что вот так я узнал Бузино имя. На плечи легли теплые ладони.

— Пойдем, мальчик. Он не стоит того, чтобы из-за него попадать в неприятности. Бог ему судья!

Глава 11

Роль для Лидии

На мое место будто бы случайно встал незнакомый пожилой мужчина, преграждая рыжему выезд. Наблюдающая за сценой полная женщина подошла к Бузе, отдала ему сотенную и что-то сказала. Скрюченная старушка устремилась на машину нехорошего человека и стала избивать ее тростью.

Выругавшись, рыжий резко сдал назад и въехал в ящики торговцев — покатились яблоки по дороге. Один кавказец бросился их собирать, второй заорал и кинулся на «Волгу», ему на помощь поспешили соседи, бабка перевела ненависть с машины на человека и поковыляла вершить правосудие.

Я наконец обернулся и сказал:

— Спасибо.

И увидел, что меня остановила невысокая круглая женщина, похожая на Петросяншу, только нос более выдающийся, а подбородок более скошенный. Прихрамывая, она поковыляла вместе со мной к мопеду. Одна ее нога не гнулась и была короче другой.

— Тебе спасибо. За неравнодушие.

Бузя, сияющий, как медный пятак, тайком показал купюры, которые дали ему неравнодушные граждане. Встал на цыпочки, чтобы лучше видеть, как кавказцы возят по земле рыжего, улыбнулся и сказал, подойдя к нам:

— Спасибо, Пашка! И вам, тетя Лида!

— Ты голодный? — обеспокоенно спросила она. — Где Света с Ванечкой? Давно их не видно.

Вспомнилось, что Света говорила о какой-то женщине, которая их с Ваней кормила, а потом перестала приходить. Наверное, это она и есть. Бузя махнул рукой.

— Не, сытые. Мы ща у бабы Марфы живем. Пашка, вот, к ней устроил. Мы кучу денег заработали на кукурузе, теперь есть еда, и Пашка вещей из Москвы привез. — Я отметил, что голос Бузи перестал быть сиплым — наверное, за счет того, что он перестал вдыхать пары клея.

Женщина посмотрела на меня, как адепт — на сошедшее божество, я аж растерялся и проговорил:

— У тех людей только до конца декабря жить можно, потом приезжают их дети.

Женщина покачала головой:

— Так жалко деток! Такие хорошие! Света вообще солнечный лучик, хохочет — и на душе светло. И Сереженька молодец, работает. — Она покосилась на рыжего, который под присмотром кавказцев на карачках собирал яблоки. — Себе бы забрала, да некуда. У меня комнатушка в общежитии, от садика дали.

— Вы воспитатель? — спросил я и покатил мопед к дороге, а дальше — по пешеходному переходу, тетя Лида поковыляла со мной, переваливаясь с ноги на ногу, точно утка.

Бузя шел между мною и ней.

— Да. В Душанбе была заведующей. Пришлось бежать, нас там убивали. Это было страшно. — Она свела брови у переносицы и покачала головой. — Все забрали. Квартиру бросила. Сына растерзала озверевшая толпа… Не хочу вспоминать.

Мы с Бузей тоже молчали, нам передалась ее горечь.

— Езжай своя Россия, — проговорила она. — Вот, приехала. Но кому я тут нужна? Тут и свои-то не нужны.

Про переворот в Душанбе я что-то слышал, и то краем уха. То ли эта тема не освещалась, то ли я предпочел не знать. Знания меня-взрослого больше основывались на рассказах беженцев из Киргизии, где все было куда мягче. Все они уехали детьми, и воспоминания сводились к тому, что в школе били, и поодиночке ходить было опасно. А еще они увезли оттуда ненависть к выходцам из Средней Азии.

Возле пригорка я остановился.

— Тетя Лида, вам будет тяжело идти в горку. Я могу сказать детям, чтобы спустились к вам.

— Буду очень благодарна. Жду здесь.

Она сразу же остановилась, отпуская меня. Бузя повел себя нетипично — порывисто обнял ее и уселся на багажник мопеда. До середины пригорка мы ехали, потом спешились, чтобы не разбиться на ухабах, и я катил мопед, думая о новой знакомой.

Одинокая женщина-инвалид с непростой судьбой, которая потеряла все, но жалкими крохами делится с еще более несчастными детьми. Это наводило бы на мысль, что она может пригреть Свету с Ваней, если бы не одно «но»: у нее ничего нет, она сама нуждается в помощи.

Но ведь это полбеды! Есть я, есть шикарный по нынешним временам доход. Можно снять им дом — чтобы дети приучались к труду на участке. И снова «но»: часть моего дохода завязана на сезонных фруктах. В октябре они закончатся — и что дальше? На орехах можно немного продержаться, а потом? Останется прибыль с кофе, но этого чертовски мало!

На ум ничего не приходило. Зимой деду в Москве заняться будет нечем. Надо думать.

Когда поднялись к дороге, тянущейся вдоль домов, к старикам Бузя поехал на мопеде. Дети выбежали к нему, но заметили меня и рванули обниматься. Светка так вообще повисла на мне и не хотела отлипать.

— Паш, возьми меня на барана! — требовала она. — Это так прикольно!

— И кто тебя так брал? — насторожился я — мало ли что, про плохого дядьку я уже слышал, а это точно педофил.

— Никто! Дядька сын посадил на шею и катал, а я смотрела. Меня так никто никогда не возил. А Бузя или Ваня не удержат. — Она вздохнула.

Девочке просто хотелось поиграть с сильным взрослым… Да нет — ей хотелось отца, сильного и любящего. Извини, девочка, я на эту роль пока не гожусь.

— Давай тебя лучше на мопед посажу, это круче!

— Точно! — легко согласилась она.

Я уточнил:

— Помнишь ты рассказывала про женщину, которая вас кормит?

— Ага, — кивнула девочка.

— Она хромоножка? Ее Лидия зовут?

— Да! Она вернулась⁈ — просияла Светка и аж подпрыгнула. — Она такая добрая!

— Сейчас с бабушкой Марфой поговорю, и пойдем к ней. К тебе Лиде.

— А можно? Ура!

Но все равно желание развлекаться победило, и Светка побежала к Бузе с мопедом, а после к ней присоединился Ваня.

Оставив Карпа Бузе, я понес продукты в дом, где в кухне меня встретил дед Иван, уставился недобро и буркнул:

— Ты кто?

Я поставил на стол авоську и пакет с продуктами, которые бабушка Марфа принялась перебирать, приговаривая:

— Вот така у нас бяда. Иногда ничего, иногда и меня не узнает. Ежели ноги его держали бы, мог бы уйти и потеряться. День ничего, день дурак дураком… — Она увидела половину утки и всплеснула руками. — Господи! Точно тебя боженька послал и нам, и тем детям. Мы отродясь такого не ели! А творог, поди, домашний?

Домашний, — кивнул я.

Мои мысли вертелись вокруг Лидии. У меня талант знакомить людей, которые друг другу нужны. Лидии нравится возиться с обездоленными детьми. Дети любят ее. Но между ними стоит нищета, а у меня пока недостаточно средств, чтобы им помочь. Но хотя бы нашелся человек, который готов помогать сиротам, и можно будет просто снять им жилье. А там, глядишь, и приживутся, прикипят к Лидии, а она — к ним. И не пойдут по наклонной, не замерзнут в подворотне во время очередного норд-оста, а станут людьми, создадут семьи, сделают что-то важное и полезное.

Распрощавшись с бабушкой Марфой, я вернулся к Бузе, который все не мог расстаться с мопедом, и вместе с детьми мы поехали к Лидии. Иван и Света как увидели ее, так и рванули, сверкая пятками. Прилипли с двух сторон, повисли на ней. Бузя сдержал порыв, стоял на месте, пританцовывал. Я не вмешивался, чтобы не порвать нить доверия, которая между ними протянулась.

По обрывкам фраз я понял, что Лидия лежала в больнице с давлением, потому так долго не приходила.

Выполнив свою миссию и оставив детей в добрых руках, я поехал к ребятам в подвал, чтобы провести тренировку. Там были только одноклассники, даже Рамиль, готовый тренироваться. Я первым делом налил себе воды, выпил стакан залпом, упал на диван, посидел немного с закрытыми глазами, чтобы переключиться с одной волны на другую. Но из головы не уходила Лидия.

Плюс ко всему, сегодня вечером надо позвонить бригадиру, узнать, как дела. Потом — деду, заказать жвачек и резинок для волос…

Из раздумий вывел голос Гаечки:

— Паш, прикинь, на улице ко мне подошла Баранесса, как будто караулил, с Семеняк. Сказали, что, если буду с тобой дружить, мне прям ваще хана.

— А ты?

Я был уверен в том, что Гаечка не предаст, спросил больше для обратной связи.

— А я сказала, что они мне никто и не указ, а наездов я не боюсь. Баранесса аж побледнела от ярости, не ожидала такого. — В голосе Гаечки слышалась гордость.

— А ко мне подходил Райко, — поделился Димон Минаев. — Угрожал расправой. Ну, за то, что я с тобой дружу. Райко предложил тысячу рублей… Ну а я сказал, что он брехло, у него ж для Чумы типа денег не было. — Он захихикал. — Барик на него потом наехал, и про меня забыли.

— То же самое, — кивнул Чабанов. — Типа, будешь дружить со стукачом — будешь бит. Я сказал, что ты не стукач, и он, дебил, мне не указ.

— Спасибо, друзья, — улыбнулся я.

Хоть я и был в них уверен, все равно в глубине души ворочался червячок сомнений, что они отвернутся, если им мое общество перестанет быть выгодным. Теперь же камень с плеч свалился.

— Только ко мне не подходили. Боятся, — осклабился Рамиль и стал боксировать с тенью.

Илья резюмировал:

— Так, значит, подходили ко всем, кроме меня и Рамиля. Значит, они не в курсе, что мы теперь команда. Смешно посмотреть, что с ними станет, когда они узнают. Все-таки двоих травить проще, чем целую группу.

— Да мы их порвем, как тузик тряпку! — воскликнул Рамиль.

— Однозначно, — кивнул я и выдал: — Я был у Чумы в больнице. Из реанимации его перевели в хирургию. Переломы ребер, кровь в легких, травма головы…

— Ему от нее вреда не будет, от травмы головы, — проворчала Гайка. — Мозгов-то нет!

Я закончил рассказ:

— Отец его чуть не убил. Ему в больнице лежать и лежать.

— Спокойнее в школе будет, — буркнул Чабанов, все закивали.

Потому говорить им, что проспонсировал лечение отморозка, я не стал — не поймут. Мало того, могут счесть предательством или подумать, что так я к Барику подлизываюсь. Сам Чума не в курсе моей помощи, потому что я к нему не заходил, медсестра с заведующей моего имени не знают. Пусть думают, что это Плям со своей тысячей подсуетился и спас товарища.

— Думаешь, они… — проговорил Минаев. — Ну, будут нас прессовать?

— Если бы ты один отказался со мной воевать — да, они бы тебя затравили. А так мы — команда, себе дороже на нас в открытую нападать. А так посмотрят, что толку никакого, поймут, что с нами выгоднее дружить, и через пару недель, максимум через месяц, все забудется.

— Баранова пригрозила, что не будет давать списывать, — сказала Гаечка. — Типа она мне раньше давала!

Я усмехнулся и слегка их мотивировал:

— А давайте как начнем учиться! Как станем таскать пятерку за пятеркой, они и офигеют, и сами к нам приползут дружить. Но нам они не нужны, так ведь? Вы как, в деле?

— А то! — сверкнул глазами Минаев.

— Попробую, — кивнул Чабанов.

— Я даже не знаю. — Рамиль почесал в затылке. — Хватит ли времени учиться. Надо ж на рынке помогать.

Гаечка и так неплохо училась и, конечно же, нас поддержала и развила мою мысль:

— Давайте как выучим все на понедельник, как начнем отвечать! Чтобы круче Барановой, и она слова вставить не могла. Ну, то есть дополнить. Только с алгеброй поможете? Я ж в ней не в зуб ногой.

— Конечно поможем! — выразил готовность Илья.

Минаеву мысль понравилась, и он предложил:

— Я кое-что придумал! Баранова всех задолбала дополнениями, не дает отвечать. Давайте на каждую тему накопаем кучу мелких фактов, которые не выучишь, и будем дополнять! Вот тогда попляшет!

Илья внес предложение:

— Кто-то один собирает дополнения по английскому, кто-то — по алгебре. Я беру на себя алгебру.

После школы я здорово подтянул английский и мог разговаривать без словаря, потому предложил:

— Английский!

Еще литература, — напомнила Гаечка. — Это моя стихия. Делаем так. Каждый выписывает возможные дополнения, раздает остальным, учим и заваливаем эту дрянь дополнениями, когда она вдруг что-то забудет. Не один кто-то, а все, даже Рамиль.

— А че сразу «даже»? — возмутился он.

— Потому что ты не учишься нифига, — сказал Илья.

Илья с Барановой соревновался за право называться самым умным и превосходил ее в точных науках, но не умел интриговать и красноречием не блистал. В то время как Баранова старалась укоренить мнение, что Каретников — заучман. Не спит, не ест, только зубрит, в то время как ей достаточно прочитать параграф, чтобы вникнуть в тему.

— Доминируй и унижай! — подзадорил их я.

Память взрослого помогла сыграть на тщеславии и на том, что в каждом дремлет гений, желающий, чтобы его признали. Все с удовольствием утрут нос Барановой, потому что каждый хоть раз получал от нее порцию яда или был публично осмеян.

— Долой монополию на ум! — воскликнул я.

В этот момент в зал вбежали Ян и Борис, Алиса и Каюк. Команда была в сборе, лишь Наташка не пришла, занятая репетицией в театре. Значит, можно начинать. Я тоже вроде отдышался и выгнал лишнее из головы. Встал и хлопнул в ладоши, задумавшись, что надо бы купить себе свисток.

— Ну что, салаги⁈ Готовы⁈

Утвердительно ответили несколько голосов. Я поднес ладонь к уху и крикнул:

— Что⁈ Вас не слышно!

— Готовы! — заорали все и начали строиться.

Сегодня, гоняя их и заставляя выполнять упражнения, я подводил итог трех месяцев. Когда начинали, только Рамиль и Илья умели худо-бедно махать кулаками, навыков борьбы не имел никто, а теперь именно это стало нашим преимуществом.

Девчонки еле умели отжиматься, сейчас спокойно выполняют два сета по двадцать раз. Да, на третий их еще не хватает, но это феноменальный результат! Парни так вообще мало того, что физуху подтянули, стало внешне заметно, что они прокачались: у сутулых Димонов плечи расправились, Чабанов перестал быть таким корявым. Единственный, кто сильно отставал — Каюк, но он недавно пришел.

Да и с техникой стало в разы получше. А если год так тренироваться? Если физрук заметит, точно на соревнования за школу отправит. С одной стороны, это лишние хлопоты, да и по голове я получу от более опытных ребят, но с другой, у меня есть шанс попасть в первую тройку, а бойцов, что говорится, «уважают на районе».

В конце тренировки мы уже не падали носами в пол, мы отрабатывали удары и броски в парах, меняясь партнерами, чтобы не привыкать к одному.

— Интересно, как наш толстяк, — спросил Борис уже после тренировки.

— И мне интересно, — кивнул Ян.

— Он обещал писать, — вспомнил Илья. — Павел, ты проверял почту?

— Так из Саранска письмо будет неделю идти, — сказал я и добавил: — Наверное. После первого сентября Тим отпишется, поделится новостями. То есть через дней пять узнаем.

— Айда на море! — предложила Гайка. — Последние теплые деньки! Я сегодня после школы ходила, ночи холодные, вода остывает, скоро так в кайф уже не поплаваешь!

— А и давай, — согласился я. — Но — туда и назад, потому что дел выше крыши.

— Завтра ж треньки не будет? — спросил Боря.

— Завтра у…

Ответить я не успел, потому что Наташка, ворвавшаяся в помещение, завопила:

— Люди, прикиньте, мне дали роль! Уи-и-и! Роль со словами!!! — Она положила руки мне на плечи, поцеловала в обе щеки, я оторвал ее от земли и закружил.

— Круто! Поздравляю!

Потом она поцеловала каждого, и каждому передалась ее бешеная радость. Это ж мечта всей ее жизни — роль со словами…

— Погоди, — уточнил я, — роль… А где будешь играть? На дне учителя или на утреннике?

— Нет! Стала бы я так радоваться! В настоящей пьесе, на большой сцене! Уи-и-и! — Она упала на продавленный диванчик, дрыгая ногами.

— Круто! — оценила Гайка и показала «класс».

— Я вас всех приглашаю!

— А что за пьеса? — спросил я.

— Местный автор написал, про евреев. Я играю младшую сестру! У меня три выхода и две фразы! На большой сцене! Приходите все на премьеру! Будет ориентировочно в конце октября.

Начался второй круг обнимашек, мы узнали, как нас любят, ценят и вообще, а потом Наташка удалилась домой, а мы побежали на море. А когда добежали, поняли, что купаться не тянет, потому что солнце скрылось за горой, и подул холодный ветер.

По воде бежала мелкая рябь, волны со всхлипом лизали камни, и сердце наполнилось пронзительной грустью — сейчас я действительно ощутил, что лето закончилось. Даже в обед, когда еще жарко, солнечные лучи падают под другим углом, и море кажется более темным, неприветливым, тени — более длинными и тревожными.

— Чет холодно, — потирая плечи, сказала Алиса.

— Возможно, сегодня последний теплый день, пойдут дожди — и все, — говорил я раздеваясь.

Это послужило мощной мотивацией и загнало всех в воду, где мы сидели довольно долго, потому что там теплее. Потом вытерлись и не просто разошлись — разбежались, стуча зубами.

Борис отправился домой, а я — к Илье, звонить бригадиру, а потом — деду. На рынке я хотел узнать цену фундука, но из-за конфликта с рыжим хамом забыл, зачем туда пришел. Но на всякий случай закинул удочку, когда разговаривал с бригадиром — мол, куплю фундук по триста рублей, крупный — дороже. Спросил, где доставать товар зимой, бригадир ответил, что в «холодильнике» — на специальном складе, где искусственно поддерживается нужная температура. Но там могут долго храниться разве что яблоки.

Дед хвастался, что торговля у него спорится, продавщица — пожилая молдаванка — женщина порядочная, не ворует, не обсчитывает и не обвешивает покупателей. Золото, в общем, а не продавец.

Домой я приполз затемно. Первым делом на меня обрушился Борис, поволок к столу показывать работы, которые он готовит на конкурс «Осенние мотивы». Пока это были лишь наброски карандашом: на одном — мальчик лет семи, стоящий спиной и полубоком и смотрящий в небо. В одной руке — портфель, во второй — кленовый лист.

— Это называется «Здравствуй, школа». В небе будут журавли, — объяснил брат. — Смотри, вот еще.

На втором рисунке была гладь пруда, где вдалеке плавали лебеди, а на переднем плане — кленовые листья в форме лебедей.

— Круто! — оценил я. — Правда, очень круто и талантливо. У этих рисунков есть композиция, это целые истории!

— Эрик подсказал, — признался Борис. — Сам бы не догнал.

— Вот и другие не додумаются. Первое место гарантировано!

— Я тоже ставлю, что Борямба займет первое место, — сказала Наташка.

Мы прошли на кухню, где нас ждало пюре с жареной ставридой, которую я еще в июне ловил. Мама нас встречать не вышла. Она так себя вела, только если сильно расстроена или больна.

— Где мама? — спросил я у Наташки.

Сестра поставила разогревать ужин и повела плечами.

— Может, спит. Уже начало десятого.

— Она и днем не выходила, — ответил Борис, уже усевшийся за стол и стучавший ложкой по тарелке.

Сообразив, что с мамой что-то не то, он рванул в спальню. Донеслось бормотание — мы с Наташкой навострили уши, но ничего не расслышали. Борис вернулся, пожимая плечами.

— Говорит, голова болит. Давайте уже ужинать, что ли. Все равно она не выйдет, пока не успокоится.

Интересно, ее довел отец, всему виной проблемы на работе, или она расстроена из-за нас? А может, просто осенняя тоска накатила? Борис прав — пока она не успокоится, ничего не расскажет. Разве что если Наташку к ней подослать в качестве разведчицы.

Глава 12

Подготовка к войне

Ни в субботу, ни в воскресенье мама так и не призналась, в чем же дело, хотя в последние месяцы мы сблизились и многим друг с другом делились. Наташка предположила, что маму накрыла женская тоска: я старая, страшная, меня никто не любит, и парня, то есть мужчины, у меня нет.

Память взрослого напомнила о существовании такой беспощадной штуки как кризис среднего возраста, которого мало кому удалось избежать. Я-взрослый тоже его пережил, но мне пришлось проще, поскольку осуществил цели, которые поставил в начале пути: выhваться из этой дыры, построить дом, вырастить сына, посадить дерево. С сыном вышло не очень, но все-таки он у меня был. В остальном — не дом, но квартира в Подмосковье, хорошо оплачиваемая работа, доля в прибыльном бизнесе: я вложился в Виталину задумку и закупил технику на полтора миллиона, он рулил процессом: сколотил бригаду и искал заказы. Занимались они расчисткой участков, корчеванием кустов, покосом травы. Дело по большей части сезонное, но прибыльное.

Так что кризис среднего возраста изводил меня-взрослого осознанием, что все лучшее в моей жизни уже было: семью не сумел создать, женщину, с которой мог бы быть счастлив, встретил не вовремя и упустил, сына не воспитал… Дальше — только старость: больная спина, простатит, геморрой и подагра.

Большинство убивается по другому поводу: я никто, я ничего не добился, живу с нелюбимой на съемном жилье, у меня двадцать кэгэ лишнего веса, диабет, атеросклероз и приближающаяся деменция.

«Черт побери! Теперь уже точно ясно, что не быть мне космонавтом/футболистом/миллионером» — вот к чему все обычно сводится. Я-взрослый не понял главного: что прожил чужую жизнь.

Так что вполне возможно, что и у мамы кризис среднего возраста. Правда, у большинства женщин жизнь вращается вокруг семьи, а когда вдруг оказывается, что это мертворожденный проект и семьи как таковой никогда не было, дети выросли и не нуждаются в постоянной опеке, их и накрывает.

Причем накрывает так, что приходится обращаться к психотерапевту. Надеюсь, маме антидепрессанты не понадобятся.

Что касается Чумы, он мне по-прежнему не нравился. Если бы не таймер, плевал бы я на его здоровье. Но, как выяснилось ночью, мои старания по спасению Чумакова оказались напрасными: в белую комнату я больше не попал, ничего поправить не получилось, а значит, так это не работает. А может, просто не накопилась критическая масса действий, способных повлиять на реальность.

В субботу в областном центре я продал почти два пака кофе вместо запланированного одного, вечером залип с английским, готовя каверзные дополнения для Барановой, но ни до чего конкретного не додумался, тема-то вольная. Буду импровизировать.

В воскресенье отвез оставшиеся десять пачек кофе в ближайший курорт и к обеду освободился, и мы поехали домой — к огромному облегчению бабушки, которой не придется весь день провести в машине. Заработанное я сразу же обменял у своего валютчика, часть долларов, как обычно, оставил на хранение у бабушки, часть сдал маме — все равно в квартире нет уголка, куда бы она не добралась и где бы не порылась. Наверняка она знает, где и сколько денег прячут Боря и Наташка.

В подвал идти не было смысла: наши торговали на рынке и закончат не раньше пяти, и я отправился домой, где Борис, никого и ничего не замечая, работал над конкурсными рисунками.

Сестру стало не узнать. Резкая и дерзкая, она превратилась в плавную и томную — кто-то словно выключил Наташку, которую мы все знали. Ни меня, ни Борю она будто бы не замечала, ходила по квартире, как лунатик, мысленно проговаривая слова и накручивая на палец прядь волос. Торговлю она закончила сегодня в четыре, заработав за два дня 5700, но не это для нее было главным, если бы не спросил — не сказала бы.

И вроде бы надо радоваться, что осуществляется мечта сестренки, но от осознания, что она неизбежно отдалится, делалось грустно.

Потом и у Бориса появятся свои интересы, новые друзья, брат и сестра обзаведутся семьями, и мы будем собираться в лучшем случае на новый год и дни рождения. Вроде все пока по-прежнему, но появилось ощущение неизбежности, как во время осеннего купания.

Ладно, это все нескоро, пока мы — одна дружная семья. В прошлой реальности каждый взрослел в среде «человек человеку волк», ни у кого ни в чем не было уверенности. Еще в апреле мы хотели поубивать друг друга, теперь же готовы убить всякого, кто обидит кого-то из нас.

Уроки Наташка с нами делать не пошла — нечего ей с мелюзгой водиться, это раз, два — ей надо было на репетицию.

В подвале уже были Алиса, Ян и Илья, парни учили ее играть в шахматы, судя по выражению лица, она слабо понимала, что, зачем и куда.

— Салют! — воскликнул я и глянул на старые часы с кукушкой и гирьками в форме сосновых шишек. Эти часы занимали полстены, родители Димона Чабанова попытались их продать, но желающих не нашлось. Отчаявшись заработать хоть что-то, Чабановы собирались их выкинуть, но парень причинил добро: спас раритет — раз, два — нам стало легче ориентироваться во времени.

— Привет, — кивнула Алиса и показала два пальца — мол, я заработала две тысячи. — Молча отдала мне еще две — то, что вложено в товар.

Не сдержав порыва, обняла меня и пролепетала:

— Спасибо! Я тебе и свою жизнь должна, и обязана тем, что теперь не нищебродина.

Устыдившись порыва, Алиса отпрянула и уселась между Яном и Ильей. Она не жаловалась, выглядела довольнее обычного — не было причин о ней волноваться. Похоже, одноклассники и правда забыли историю с работорговцами, или просто хорошо к ней относились и понимали, что болезненную тему лучше не поднимать.

Случись такое с нашей Подберезной, все бы, скорее всего, молчали. Да и о Поповой молчали бы. А окажись на их месте Желткова, Гаечка или Заячковская, задергали бы.

Следующей в помещение ворвалась Гаечка, которая торговала тем же товаром, что Алиса, в субботу. Кувыркнувшись на матах, она подпрыгнула на манер Супермена с криком:

— Йо-хо! Две двести!

Подбежала ко мне, ударила ладонью о ладонь, потрясла отсушенной рукой, сдала мне две двести — мы прибавляли 110% к закупочной стоимости: 10% шло на погашение текущих нужд, например, на оплату торгового места.

Развалившись на диване, Гаечка достала листок, куда выписала дополнения к теме про Чехова, которую нам задали по литературе.

— Вот! Шесть вопросов — шесть ответов, чтобы вам самим не копать. Вчера весь вечер рожала. Три по биографии, три по «Тоске».

— Подожди остальных.

Рамиль не прибежал на тренировку, а еле приполз, разлегся прямо на матрасе и сказал:

— Сколько сейчас? Полшестого. Я чуть посплю. В шесть встал, весь день таскал ящики и мешки.

Его голос все затихал, затихал, затих вовсе, и Меликов вырубился. Аж завидно стало, сам с превеликим удовольствием прикорнул бы рядом.

Димоны явились без десяти шесть, оба заработали по полторы тысячи, мне сдали три.

— Ну что, народ, по коням! — скомандовал я, решив сегодня особо не усердствовать и сделав упор на партер.

Когда отзанимались, Гаечка отдала листок с дополнениями, которые она нарыла по литературе: вопрос — развернутый ответ. Мы выписали себе то, что приглянулось.

По английскому, за который ответственный я, нам задали написать сочинение на тему «Планы на будущее». Потом его, очевидно, придется пересказать. Что-либо наперед спланировать сложно, ведь я не знаю, о чем Баранова будет говорить. Надеюсь, память взрослого поможет найти ошибку или придумать каверзный вопрос. Потому, чтобы помочь нашим, я просто проверил их работы и подсказал, как сделать лучше.

Удобнее всех готовить ловушку на Баранову было Илье, по алгебре мы повторяли то, что учили в восьмом классе, а там материала море. Трепещи, Баранесса! Твои враги до зубов вооружены знаниями!

Остаток вечера мы выполняли домашку на понедельник, потом — на вторник химию и геометрию, чтобы разгрузить завтрашний день. Затем помогли Каюку и Алисе с физикой и алгеброй, и выяснилось, что Юрка практически не знает таблицу умножения, все, что он умеет — считать, складывать, вычитать, а умножать и делить — постольку-поскольку. Еще он не мог связно пересказать материал и читать, не запинаясь.

Помнится, уже когда мы заканчивали одиннадцатый класс, Заславский сделал открытие, что свинец, оказывается, — плюмбум, беспрестанно повторял: «Плюм-бум!» — и покатывался со смеху. «Плюм! Бум! Плямбум!» Во как интересно и весло, оказывается, учиться! Какие, оказывается, мутанты водятся в таблице Менделеева!

И таких учеников в каждом классе хорошо если четверть. Похоже, не светит Каюку мопед. По-хорошему, Юрке следовало бы вернуться в третий класс, а еще лучше — во второй и наверстать все, что он прогулял, но это невозможно, потому приходилось работать с тем, что есть.

Его мозг не привык к интенсивной умственной нагрузке, и парень, неспособный подолгу концентрироваться, постоянно отвлекался. Но соображалка у него работала. Если не отступит, подтянет пропущенное, возможно, закончит девять классов без двоек.

* * *

В понедельник, шестого сентября, мы, пожалуй, впервые шли в школу абсолютно подготовленными. Я так на экзамен не готовился, как к сегодняшним урокам. Не зубрежки ради, а интереса для мы проштудировали заданные параграфы от и до, подняли прошлогодние материалы — бойся, Баранова! Ты объявила нам войну, но самом деле выстрелила себе в ногу.

Возле шелковицы меня и Борю ждал Илья и младшие. Наташка специально вышла позже, чтобы с нами не отсвечивать. Дружить со старшими — почетно, водиться с мелюзгой — стыдно. Не по статусу одиннадцатикласснице с нами ходить.

Вскоре к нам присоединились Димоны, перемигивающиеся заговорщицки.

Только я подумал, что Гаечка снова опаздывает, как она появилась с другой стороны дороги, красная и запыхавшаяся.

— Ты чего там ходишь? — спросила Алиса. — Опять Карасиха поджидала?

Саша наградила подругу убийственным взглядом и из пятнисто-розовой стала пунцовой.

— Нет.

Совершенно не умея врать, она пыталась нас обмануть, но я быстро сообразил, в чем дело! Она боится Карасиху, но стыдится показать нам свой страх и предпочитает бегать он нее по закоулкам. Боря тоже почувствовал ложь и предложил:

— Давай я Наташке скажу, чтобы она Карасиху шуганула…

— Не надо, — холодно ответила Гаечка, гордо вскинув голову. — Никто меня не преследует.

Алиса вздохнула и отвела взгляд. Я сам недавно боялся собственной тени и предпочитал обходить скопления гопников, а от незнакомой молодежи так вовсе шарахался. И еще помню это жгучее ощущение стыда за свою никчемность. Признаться кому-то, что да, не справляюсь, боюсь — все равно, что обделаться при честном народе. Девочки, наверное, испытывают нечто подобное, потому родители могут и не подозревать, как несладко приходится их детям.

В этот раз злобная бабка нас не прогнала, мы двинулись в школу спокойно и вдесятером.

— Нет письма от толстяка? — поинтересовалась участью Тимофея Гаечка.

— Как только он напишет, я вам расскажу, — пообещал я. — И зачитаю письмо, если на то будет разрешение.

В школьном дворе Гаечка зыркнула куда-то влево и вверх, дернулась, словно ее подстрелили. Я проследил направление ее взгляда и различил силуэт Карасихи, смотрящей на меня и показывающей средний палец. Я сделал вид, что сильно обиделся и отзеркалил жест, но конфликтовать со мной эта страхолюдина не планировала, и ее силуэт призраком растаял в заоконной темноте.

Значит, все-таки конфликт не угас. Нужно будет поговорить с Сашей, поддержать ее, а то она сама не своя. Карасиху заметил еще и Рамиль, задумался и выдал:

— Прикиньте, кто-то бухой снимет Катьку на дискаче!

— Не позарятся, — мотнул головой Алиса.

— В том и дело! Сильно бухой. Она его затащит в постель… А-ха-ха! А теперь прикиньте: открываете вы глаза, а тут — эта рожа!

— Да чтоб тебя! — буркнул Чабанов.

— И все. На всю жизнь нестоячка!

Гаечка залилась заразительным смехом. Таким, что невозможно не присоединиться, и Илья с Алисой тоже захохотали, Димоны заулыбались.

География проходила на втором этаже. Соседний кабинет, где вели биологию, был уже открыт, и в галерее собрались только наши. Голос Барика был слышен издали:

— Прикинь, да? Топчется, как медведь, а на газетке — сервиз, похожий на кучу говна.

— Как старый пердун с вилками и ложками, — поддакнул Памфилов.

— Та да, и вокруг — одни пердуны торгуют.

В коридор выглянул Райко, и голоса стихли, остался только галдеж наших девчонок. У Димонов вспыхнули щеки.

— Это они про нас? — прогудел Чабанов. — Ну, что мы торгуем?

— Кто-то продавал сервиз? — уточнил я.

Когда мы остановились возле окна, треп прекратился, доносились шепотки и хихиканье, я то и дело ловил на себе недобрые взгляды. А может, просто казалось, потому что мы ждали подвох в любой момент. Но прямых атак и подколок не было, мы с Рамилем показали, на что способны, и получать в глаз никто не спешил.

Вскоре наши недоброжелатели начали тихонько хрюкать и повизгивать, но смолкли, когда пришел Кабанов. Разговоры закончились, воцарилась мертвая тишина, которую нарушил Барик:

— Санек, здорово. Мы тут… — шу-шу-шу, — Чуме в больницу, — шу-шу-шу, — наторговал… есть?

Что ответил Кабанов, мы не расслышали, его голос был тихим, как шелест бумаги. Наши все навострили уши. Барик воскликнул:

— Ты не охренел? За две тысячи продал! Тебе шо, на кореша жалко?

Последовал неразборчивый ответ Кабанова.

— Шо ты свистишь? Есть вам что жрать! У вас там золота вагон.

— Слышь, а штаны продашь? — спросил Заславский. — Как раз мне подойдут.

— Попуститесь, парни, — вписался за Кабанова Райко. — Вы тупые? Если нет бабла, значит нет.

Похоже, Кабанов был замечен продающим валюту Советского Союза — фарфоровый сервиз, сейчас нафиг никому не нужный. Барик, который к Чуме в больницу на выходных не наведывался, не знал, что расходы покрыты, и все еще собирал ему на лечение, пытаясь выбить из некогда богатого Санька хоть что-то.

Мрачная Гаечка шепнула:

— Пойду послушаю, что там девки.

Я проследил за подругой взглядом. С ней никто не поздоровался. Даже Желткова демонстративно отвернулась. Девчонки делали вид, что Гаечки просто нет, только соседка по парте, Аня Ниженко, что-то сказала, и Гаечка вернулась еще более мрачная, процедила:

— Вот сучки! Морду воротят, даже Лихолетова. Ну, мисс сисян, придет война, попросишь кусок хлеба!

Хотелось утешить ее, что это мелочи, но я сдержался, потому что конкретно для нее — нет, не мелочи. У нее эта тема болит, и сколько ни говори ей, что кто-то в четырнадцать лет неизлечимо болен, у кого-то родителей убило при обстреле, кто-то лишился руки — это не поможет, только еще больше расстроит или разозлит, и потом она придет со свой болью к кому-то другому.

Гаечку всеобщее порицание задевало больше, чем кого бы то ни было, она старалась скрыть, что расстроена, но не владела эмоциями. Прятала неуверенность и обиду за злостью, но получалось не очень.

Когда географичка, Карина Георгиевна Сванидзе, с журналом под мышкой подошла к двери, приготовив ключ, Заславский и Памфилов бросились ей помогать.

Карине тридцать семь, но выглядит она на двадцать пять: маленькая, фигуристая, с осиной талией и кукольно-анимешным личиком, кожей белой, как сметана. Секс-символ нашей школы и тайная любовь многих парней, а ее муж — успешный бизнесмен и объект всеобщей ненависти.

Мы расселись по местам, и начался первый в этом году урок географии. Вела Карина так себе — была слегка косноязычной, зато отлично вдохновляла парней на подвиги. Вон, как Заславский глаза выкатил, а Барик и вовсе из штанов выпрыгивает, чтобы привлечь к себе внимание. Пожалуй, география — единственный предмет, который он учит не из-под палки.

Второй была алгебра, необъятнозадая Инночка вызвала к доске Илью, он решил задачу, быстренько отстрелялся, получив заслуженную «пятерку».

На третьем уроке, литературе, мы разбирали Чехова. Первый вопрос — биография Антона Павловича. Подняли руку я, Гаечка, Баранова, Илья, Памфилов, новенькие девчонки и Заячковская. Все хотели успеть получить «пятерку», ведь тема легкая, читать много не надо!

Джусь улыбнулась и сказала:

— Спасибо, ребята, вижу, что вы подготовились. Но мне хотелось бы услышать… — Она ткнула пальцем в журнал — все замерли, воцарилась мертвенная тишина, будто Циклоп в пещере выбирал, кого из Аргонавтов съесть. — Минаева.

Позади меня громыхнул стул — поднялся Димон и монотонно, как по писаному, принялся излагать факты биографии писателя. Димона потряхивало, он боялся чужого внимания и, если его сбить с мысли, терялся и начинал блеять. Тем более, мы слышали про Джусь много кровавых историй, но еще не знали, чего от нее ожидать и как она ведет урок.

Димон так нудно рассказывал, что в классе начался галдеж, а Тамара Кировна с трудом сдержала зевок. Когда Минаев закончил, она обратилась к классу:

— Минаев ответил на пять, изложив основные факты. Теперь — перекрестный опрос, отвечающий должен защитить свою «пятерку», ответив на три дополнительных вопроса. Почти как зрители против знатоков. Если Минаев не сможет ответить, он получает четыре, а пятерка переходит к тому, кто этот вопрос задал. Итак, вопросы?

Мне подумалось, что задумка неплохая, но практика порочная, не способствующая дружбе учеников, когда смысл — утопить соседа. Ну прям любимый конек Баранессы! И нарываться не надо, все легально.

Практически все наши враги, занявшие активную позицию, даже Плям, подняли руки, желая побольнее пнуть Димона за то, что поддержал меня.

Глава 13

Перекрестный огонь

— Яна, — учительница указала на Баранову. — Слушаем тебя.

Свою симпатию Джусь проявляла, называя любимчиков по именам, а остальных — по фамилиям.

Проучились всего ничего, а поди ж ты, уже приметила фаворитов!

— У меня три вопроса, — сказала Баранова, вставая. — Почему Антон Павлович купил дом в Ялте?

Димон оцепенел и смолк.

— Заболел, — шепнул Рамиль, сидевший на четвертой парте, за Димонами.

— Меликов — два. Дневник на стол! — рявкнула Джусь.

— Заболел, — алея ушами, ответил Минаев.

— Чем? — Джусь злобно сверкнула глазами и тряхнула брылами, как бульдог, готовый вцепиться в горло.

— Раком, — прошептал Димон.

Илья закрыл лицо рукой.

— Боком! — съязвил Памфилов.

Полкласса полегло со смеху, громче всех верещала Заячковская, аж по парте хлопала. Она бурно реагировала на любую глупость. Однако правильный ответ Минаеву был засчитан, ведь Рамиль его искупил двойкой.

— Яна, твой второй вопрос, — распорядилась Джусь.

— Профессия отца Чехова и дата его рождения.

Тамара Кировна вздохнула и снова поступила справедливо:

— Мы не на истории. Вам необязательно знать такие точные даты, не относящиеся к жизни Антона Павловича. Другой вопрос есть?

— Сколько у Чехова было детей и как их звали, — ехидно улыбнулась Баранова.

Минаев захлопал глазами. У Антона Павловича, насколько я знаю, не было детей.

— Двое, — брякнул Минаев. — Не помню имен.

— Детей, о которых он бы знал, у Чехова не было, — ответила Джусь, — но и этот вопрос я не засчитываю, поскольку он не входит в школьную программу. Яна, твой последний вопрос.

Я почти услышал, как вертится волчок под ржание коня.

— Чехов говорил, что медицина — его законная жена, кого он называл любовницей?

Димон растерялся, покраснел и помотал головой. Баранова торжествующе улыбнулась.

— Кто может ответить? — спросила учительница.

Я знал, что — литературу, но молчал. Если отвечу — значит, вопрос несложный, а так, может, никто не сообразит, и Димон получит свою пятерку.

— Литературу! — радостно воскликнула Лихолетова.

— Браво! — оценила Джусь. — Минаев — четыре, Яна — пять.

— Сучка, — прошипела Гаечка. — Ну давай, овца, расскажи что-нибудь!

Но ни наших, ни Барановцев-Райковцев больше не спросили. Отвечала Ниженко — на трояк наговорила. И Подберезная — получила четверку, причем снова из-за каверзного вопроса Барановой.

— Пашка, на английском вся надежда на тебя! — сказала на перемене Гаечка.

И мне подумалось, что для них это противостояние — не игра, а серьезная война. Если бы не память взрослого и не послезнание, что такое настоящая война и настоящие взрослые интриги, для меня тоже было бы так.

Английский у нас вели два учителя, и класс делился на группы. Более-менее сильные ученики шли к Илоне Анатольевне, кто послабее, включая «ашек», — к Розе Джураевне.

Наша менее многочисленная, но более способная группа состояла из десяти человек: я, Илья, Гаечка, Памфилов, Баранова, Заячковская, Райко, Кабанов, Попова, Белинская.

Илона Анатольевна никогда не опаздывала, являла собой образец немецкой пунктуальности и английской аристократичности. Светловолосая, высокая, поджарая, она и одевалась, как англичанка: жилеты, белоснежные блузы, брюки различных фасонов, иногда даже клетчатые.

Как только прозвучал звонок, Илона Анатольевна по-английски поздоровалась, спросила, кто дежурный и кто отсутствует. Заячковская ответила, что все на месте.

Сидели мы по одному, освободив для письменных опросов первые три парты в ряду у окна. Перед тем, как перейти к проверке домашнего задания, мы повторили звуки.

Раньше я не любил английский, потому что на нем не пропетляешь и нужно было серьезно готовиться: мы на каждом уроке получали оценки, много говорили, много писали. Лишь со временем я понял, какую великолепную базу в нас заложила Илона Анатольевна, и неплохим английским я обязан именно ей. Ну и, конечно — любви к иностранному року. Можно сказать, у меня английский песенный.

Задания учительница придумывала каждый раз новые, они не повторялись. Письменно отвечать она вызывала в основном интровертов и технарей — тех, для кого выступать публично было больно. Сегодня писали самостоятельную Илья, Кабанов, Белинская, Попова, Райко.

Так, значит, баттл — мы с Гаечкой против Барановой. Все против нас с Гаечкой.

Первым планами на будущее делился Ден Памфилов: он собрался хорошо учиться, по выходным подрабатывать сбором винограда, чтобы купить подарки на новый год родителям. Никто дополнительных вопросов ему не задал, а Баранова своих не топила. К своим относились Памфилов, Семеняк и иногда — Попова.

Затем чести быть выслушанным удостоился я. Раньше я без интонации рассказывал то, что зазубрил. Теперь же бояться мне было нечего, я раскрепостился и превратил свой рассказ в выступление о том, как важно иметь собственную комнату, заниматься любимым делом, и в моих планах — построить большой дом, где будут собираться друзья, а брат устроит мастерскую.

— Это очень хорошо! — оценила Илона Анатольевна, она говорила на уроках только по-английски. — Ты серьезно занимался летом?

— Много слушал «Битлз», — отшутился я по-английски.

— Какая у тебя любимая песня? — спросила учительница — не чтобы завалить, а ей было интересно, на что я способен.

Я скосил глаза на Баранову, которая, поглядывая на меня, делала наброски будущих вопросов.

— «Мишель», я ее даже перевел. Она посвящена стюардессе, которую задавила толпа. Когда переводил песню, я столкнулся со сложностями: в тексте есть французские слова, и пришлось искать оригинал текста в библиотеке.

— Великолепно, Павел! Это пять!

— У меня есть вопрос! — проговорила Баранова с задней парты, естественно, по-английски.

— Задавай свой вопрос, — дала добро Илона, радующаяся тому, что дети стали так интересоваться предметом, и не видя в действиях Барановой ничего недоброго.

— Павел, ты говорил, что собрался построить дом. Из каких материалов?

— Сперва хотел ледяной, потом решил — лубяной, но передумал. Мой дом будет каменным, с большой верандой и подвалом.

— А где ты возьмешь столько много денег? — спросила Баранова. — Это будет сложно!

— С удовольствием выслушаю твои советы. Они у тебя есть? Как думаешь, достаточно ли перспективна тема с бартером?

Память взрослого услужливо подставляла нужные слова, пластичный юный разум складывал их в предложения. Возможно, где-то я и ошибался, но ошибки были незначительными. Учительница все больше и больше округляла глаза, Баранова — тушевалась, поглядывал на Памфилова, который качал головой — мол, нет, я пас.

Услышав незнакомые слова, Янка посчитала, что разумнее свернуть диалог.

— Спасибо, Павел, за ответ.

— Павел, «пять»! — повторила учительница. — Это невиданный прогресс! А теперь планами на будущее поделится Яна Баранова.

Хотелось потереть руки, но жест слишком явно раскрывал мой настрой, потому я сделал это мысленно. Уверенная в том, что я побоюсь отзеркалить ее действия, Баранова поднялась и начала рассказ — крепкий ученический рассказ, заученный заранее, состоящий из простых коротких предложений.

— Я давно занимаюсь баскетболом. Я состою в городской сборной. Мы ездим на соревнования и часто выигрываем. В октябре мы поедем на соревнования в Минеральные воды. Это будет на каникулы. Потом я планирую посетить Саратов. Я уже купила билет…

Точнее, несовсем купила: «I will go to Saratov in June. I’ve already bought train tickets». Попалась!

Когда она закончила, я поднял руку и по-английски спросил:

— Are these your plans or suppositions? — То есть это твои планы или предположения?

— Конечно планы! Я уже купила билет! — ответила она, не понимая, куда я клоню.

— Если мы говорим о своих планах, подкрепленных стопроцентной уверенностью в их осуществлении, мы должны использовать время present progressive. Значит, твое предложение должно звучать: «I» m going to Saratov in June. I’ve already bought train tickets'. Способы выражения будущего времени мы проходили еще в седьмом классе.

Гаечка ядовито улыбнулась. Янка поджала губы. Учительница посмотрела на меня с неодобрением и констатировала:

— Павел прав. Ты ошиблась, Яна. «Четыре».

— Ты об этом пожалеешь, — прошипела Баранова, когда учительница отвернулась.

Илона Анатольевна вскинула голову, а я пропел строку из «Депеш Мод»:

— Try walking in my shoes!

Пришла очередь Заячковской отвечать. Она готовилась, говорила без запинки заученными предложениями: буду учиться, хочу поступить в юридический и работать в суде. Чтобы вопрос, адресованный Барановой, не выглядел так демонстративно, я не обделил вниманием и Женю:

— Нравится ли тебе юриспруденция, или это вопрос престижа?

— Конечно нравится, — закивала Заячковская. — Это интересно. И это — общаться с людьми.

После рассказывала Гаечка, я ее вчера натаскал, она без запинки говорила, что ей нравится творчество, нравится работать со словом и сочинять истории, потому она хочет стать писателем.

Я спросил:

— Какой твой любимый писатель?

— Рей Бредбери, — не задумываясь ответила она.

Баранова включилась в игру:

— Почему тебе нравится именно Бредбери?

Как раз вчера мы готовили ответ на этот вопрос, и прозвучал он красиво:

— Его книги не просто интересные, но и берут за душу.

— Какое твое любимое произведение? — не сдавалась Баранова.

И это мы тоже подготовили:

— Рассказ «Ревун». Он очень грустный, в нем рассказывается о маяке и морском чудовище, которому в зове маяка послышался голос другого такого же чудовища.

— Какие еще произведения…

— Яна, спасибо, достаточно, — остановила учительница Баранову. — Саша, молодец, «пять».

Илона Анатольевна снова посмотрела на меня, и в ее взгляде я прочел понимание. Собрав самостоятельные у тех, кто отвечал письменно, она повернулась к доске и написала тему сегодняшнего урока.

Гайка, сидящая впереди, повернулась и показала мне «класс». Илья хлопнул по спине. Они выиграли маленькое сражение и торжествуют. Не они — мы выиграли!

После английского началась нуднейшая физика. Барик, Плям и Заславский сбились в стаю, сели на двух последних партах второго ряда и, бросая в Карася бумажные катышки, пока не было учительницы, пели:

— Буль-буль-буль карасики!

Санек крутился на стуле, как уж, отмахивался от бумажек, возмущался и угрожал, но на сильных не рыпался. Утомившись издеваться над Карасем, Барик завизжал резаным поросенком и под гогот друзей стал хрюкать:

— Хрю-хрю-хрю кабанчики!

— Охренел? — воскликнул Кабанов, вскочил, сжимая кулаки.

Барик изобразил недоумение.

— А что такое?

— Какого хрена⁈ — негодовал Кабанов.

— Какого хрена — чего? — все так же косил под дурачка Барик.

Санек Кабанов стушевался. Он и правда не знал, что предъявить Барику, и выдал:

— Хрюкаешь!

Плям, Заславский и Карась заржали. Плям спросил:

— А что, ему нельзя хрюкать? Почему?

Кабанов посмотрел на ядовито улыбающегося Райко, на ухмыляющуюся Баранову, рванул к Барику, чтобы дать ему в морду, но тот бросился прочь, в дверях столкнувшись с учительницей. Кабанов сел на свое место, поглядывая на Барика и что-то говоря Райко.

Физюля, Татьяна Михайловна Рудакова, была топ-2 в моем рейтинге самых нудных учителей. Лидировала в этом списке историчка. На физюлю достаточно было посмотреть, чтобы понять: этот человек блистать не будет. Серым у нее было все, кроме кожи. Она всегда носила вещи всех оттенков серого, куталась в серую вязаную шаль, носила серую жилетку, волосы и глаза у нее были пепельными, голос — тихим и монотонным. Эдакая огромная сумеречная моль, которую прокляли, и она вынуждена терпеть солнечный свет, буйство красок и визги человеческих детенышей.

Ходило множество слухов относительно ее серости. Одни говорили, что у нее аллергия на все, включая косметику и красители, другие — что серьезное психическое заболевание. Однако она жила в браке и растила сына-третьеклассника.

После физики мы пошли переодеваться на физру. Я подумал, что Гаечке сейчас особенно тяжело среди агрессивно настроенных девок. Только бы не тронули ее, она в одиночку не отобьется. Потому я переоделся первым и привалился к стене, дожидаясь подругу в коридоре. Она тоже переоделась первая, вылетела из раздевалки и встала рядом.

— Подумай хорошо, Гайчукча, — донесся голос Барановой. — Тебе ж хана.

— Как можно быть такой гнилой? — проговорила Гаечка, и мы вместе вошли в спортзал, предполагая, что оттуда нас погонят на площадку, пока погода хорошая.

Так и случилось. Размявшись, мы прыгали, бегали, метали мяч. Весь урок я ловил удивленный взгляд физрука. Окончательно его я удивил, пробежав кросс вторым после длинного и тонкого Памфилова, который, судя по комплекции, был прирожденным стайером, я же ближе к спринтерам.

А после физры команда бойцовского клуба наконец воссоединилась, и Гаечка, задыхаясь от восторга, рассказала Димонам и Меликову, как я подловил Баранову, и она не получила «отлично».

— Жаль, не видел этого, — буркнул Рамиль. — Какая же она мерзкая!

— Я бы тоже посмотрел, — улыбнулся Минаев, потерявший из-за нее заслуженную «пятерку», и злобно улыбнулся.

— Гнида мичуринская, — сострила Гаечка.

Анекдот про гигантские мичуринские овощи, Вовочку и раков, которых он выдал за мичуринских лобковых вшей, все знали, потому рассмеялись.

— Давайте так всегда делать, пока она не попустится? — предложила Гаечка. — Кто-то учит, готовится, а она пару вопросов задала — и молодец, а ты типа тупой. А у нее все вопросы дурацкие!

— Поддерживаю, — прогудел Чабанов.

Илья сказал:

— Делаем уроки на базе, помогаем друг другу, готовим вопросы на всякий случай.

Мы скрепили уговор, ударив кулаком по кулаку каждого.

— Сегодня в три на базе! — Я поднял палец.

— Не обещаю, — вздохнул Рамиль. — Бате надо помогать. Но вечером нагряну.

Мы начали расходиться по домам. Гаечка выглядела встревоженной и не спешила к себе. Посмотрела куда-то с тоской и спросила:

— Можно мне на базу сейчас? Илья, откроешь?

Я отследил направление ее взгляда и увидел учеников, выглядывающих из-за школьного забора. Отсюда было не разглядеть, кто это.

— Открою, — согласился он. — Только подождешь, пока я за ключом сгоняю?

Саша кивнула. Когда Илья исчез в подъезде, я спросил:

— У тебя с кем-то терки? Тебя пасут?

Ее щеки вспыхнули, она гордо мотнула головой.

— С чего ты взял?

Я промолчал, потому что выбежал Илья с ключом и пошел в подвал вместе с нами. Если со мной Гаечка, может, и поделится, то в присутствии Ильи говорить не станет, постесняется. Но, открыв дверь, он сказал:

— Без обид, если я домой? Жрать хочу не по-детски. Может, вы тоже — ко мне?

Мы одновременно качнули головами.

Спустившись в подвал, Гаечка расположилась на диване, стала сосредоточенно ковыряться в сумке. Я подождал, когда стихнул шаги Ильи, и ответил на ее вопрос:

— Вернемся к тому, с чего я взял, что тебя пасут. Ты опаздываешь в школу, Алиса тогда проговорилась про Карасиху. Сейчас тоже домой идти не то что не хочешь — опасаешься, и это видно. Что у тебя с Карасихой? Обещаю молчать.

Упираться Гайка не стала:

— Она назвала меня чукчей, я ее — уе… убожеством. Она меня — жирной, я ее — корявой. Слово за слово, то да се, она грозилась набить мне морду, а я — ей. Ну и вот.

— Так набей, ты сможешь, — с уверенностью сказал я. — А если нет, то ее ты тоже здорово потреплешь, и в другой раз она подумает, стоит ли к тебе лезть.

— Она всегда ходит с толпой. Они грозились мне лицо порезать. Я боюсь. — Гаечка передернула плечами. — Парни за меня не впишутся, потому что девчонок бить плохо и все такое. Так что я одна, а их как минимум трое, и они вообще без башки.

В той реальности, помню, Гаечка как-то долго не приходила в школу, а когда появилась, под слоем пудры угадывался бледнеющий кровоподтек.

Подумалось, что можно бы через Карася выйти на Катьку и переговорить с ней, но так я подставлю Гаечку — это все равно, что родителей подписать.

— Вызови ее на дуэль, — предложил я. — Мы проследим, чтобы бой прошел честно. И за пределами школы.

Гаечка еще раз передернула плечами, посмотрела на меня с ужасом.

— Она боксом занимается года два!

— Ты не ее должна побить, а свой страх. И показать, что не боишься отребья. Иначе так и будешь бегать.

Гаечка тяжело вздохнула, я продолжил:

— Наедь на нее, когда мы рядом. Она придет на разборки, ты выкати претензии и вызови ее.

— Мне страшно, — жалобно проговорила она, искривив рот, словно хотела заплакать. — Но я сделаю это.

Домой я пришел в три дня. Наташка уже делала уроки, Борис рисовал. Мама гремела посудой на кухне, а потом принялась нарезать лук — точь-в-точь, как в первый день, когда я стал взрослым. Тогда она расстроилась из-за отца. А теперь что?

Войдя в кухню, я старательно не замечал ее красных глаз. Что же такое, черт побери⁈ Чтобы отвлечь ее, я отчитался об успехах в учебе и спросил, как у нее дела — просто из вежливости спросил, не рассчитывая на ответ.

Глава 14

Мы — сила!

Мама отложила нож, кивнула на стул — присаживайся, мол, и ее прорвало. Она воткнула нож в доску и выпалила:

— Гайде Синаверовна увольняется!

Так звали врача, с которой мама сидела на приеме. Я округлил глаза. Что угодно ожидал услышать, но только не это. Ну а почему нет? Если полжизни проводишь на работе, то коллектив невольно становится второй семьей, проникаешься проблемой каждого. А мама там работает почти двадцать лет, и с Гайде они отлично ладили.

— Почему? — спросил я, стараясь не выдать облегчения, ведь для мамы это настоящая утрата, ей нужно сочувствие.

— Из-за главврача. Она к Гайде придирается, подставила, вот. Типа та взятку взяла! Типа больной нажаловался, а Гайде ведь никогда! Она всех всегда примет и выслушает, и схему лечения подберет правильную. Ее все любили! А звезда должна быть одна. Единственный врач нормальный уходит от нас. Ненавижу!

На языке крутилось: «Это предсказуемо» — но я смолчал. Мама взрослая, пусть учится делать выводы и принимать решения. В глубине души я надеялся, что она наконец уволится из этого гнилого места и хотя бы перейдет в более адекватное. На то, что она станет мне помогать, я особо не рассчитывал, полагая, что вреда от нее будет больше, чем пользы.

— Мы с Паевской попытались подбить коллектив на забастовку, типа, если уйдет Гайде, то уйдем все мы, и нас сразу же сдали!

— Ну а чего ты хочешь? Сама же говорила, что по четвергам главврач принимает желающих настучать на коллег. И не ради выгоды доносят, а ради любви к искусству художественного стука.

— Что мне теперь делать? — воскликнула мама. — Я теперь враг народа!

Уронила лицо в ладони, она затряслась. Я растерялся, сраженный когнитивным диссонансом. Меня буквально разрывало на тысячу хомячков. Ощущение было, как когда прибегает ребенок в слезах и жалуется, что сдох кузнечик, которого он держал в банке. Надо малышу посочувствовать и утешить его, ведь для него это настоящее горе… Так видел я-взрослый. А для меня-настоящего мама оставалась взрослым, который вроде как ответственный за нас, детей.

А-а-а! И что делать мне? Главное — не воскликнуть радостно: «Да уволься ж ты наконец!»

Ну не понимаю я мышей, которые жалуются и продолжают есть кактус. То нахамили, то обобрали, то выгнали за свой счет, чтобы сэкономленное положить в карман — работа мечты!

Но сейчас я был взрослым, а мама — маленькой напуганной девочкой.

— Мам, если бы ты знала, как я тобой горжусь! — сказал я. — Ты не побоялась сказать «нет» беспределу! Ты очень сильная, раз у тебя хватило смелости возглавить восстание. Ты можешь уйти вместе с Гайде. Вы ж отлично ладили.

— Она уходит в кардиологию, я не хочу в процедурный! Там тяжело, и зарплата маленькая.

Я скрипнул зубами, но сказал:

— Переходи в другую поликлинику.

— Это далеко от дома! И участок достанется самый запущенный, все надо начинать с нуля.

Да твою ж налево! «Я хочу, чтобы место, где меня обижают, стало таким, как мне нравится».

— Что бы ты ни сделала, я всегда буду на твоей стороне, — повторил я фразу, которую часто говорили в кино и которую вроде как хотят услышать жалующиеся женщины.

В кухню заглянула Наташка, которая нас слышала, и выпалила:

— А я — не буду! Тупость какая! Я думала, ты заболела! Волновалась, а тут… Тьфу! Пошли их и вали! Иначе — сожрут.

Мама протяжно всхлипнула, скривила рот полумесяцем и снова зарыдала. Наташка всплеснула руками и удалилась, издав то ли рык, то ли крик негодования.

— Я на работу идти боюсь, — шепотом пожаловалась мама. — Вызвали, предложили уволиться… или уволят. А может, забудут, а? — О, сколько надежды прозвучало в ее голосе!

— Не забудут. Подставят, уволят по статье. Например, потеряют ампулу морфина, которую ты сдашь после того, как уколешь ракового больного. Осудят за наркоторговлю. Оно тебе надо?

Судорожно вздохнув, мама приложила ладони к пылающим щекам и пролепетала:

— Куда я пойду?

— Посидишь дома, успокоишься. С бабушкой посоветуешься, а там решим. Сейчас ничего решать не надо.

— Как не надо⁈ А работа?

— Напишешь заявление по собственному…

— Не могу. Татьяна Паевская будет бороться.

— Она ж замуж в Германию собралась, и так, и эдак уйдет.

Паевская была склочной и хамоватой бабой, с которой все как с гуся вода. Бабища из разряда «выйду замуж за пожилого немца, отомщу за дедушку».

— Но я ее подведу! — рефлексировала мама.

— Мам, ну честно, не знаю, что тебе посоветовать.

Наташка снова издала вопль негодования. В кухню вошел Борис с первой законченной работой. Он решил начать с пейзажа, где на воде качались лебеди и листья в форме лебедей. Именно что качались, потому что от листьев разбегались круги, точно они только что упали, создавая иллюзию движения.

Небо чуть розоватое, как перед закатом, вода — розово-стальная гладь, пожар осенних листьев по берегам.

— Офигенно! — оценил я. — А второй рисунок готов? Чую, будешь конкурировать сам с собой, потому что это взрослые работы.

Мама на миг отвлеклась, ее лицо посветлело, а потом будто снова туча набежала. Утомившись буксовать в ее нерешительности, я крикнул:

— Борис, уроки на базу делать пойдем?

— Почему бы не здесь? — прошептала мама. — Совсем дома перестали бывать.

— Тут один стол, а в кухне неудобно, — ответил я. — К тому же там у нас — коллективный разум, если что, Илья поможет с математиков. Ты ж хотела, чтобы я был отличником? Хочу попробовать.

Я ушел в детскую, собирать учебники. Уже перед выходом обратился к маме:

— Позвони бабушке, спроси у нее совет, как быть. Она плохого не пожелает.

Мама кивнула. Мы с Борисом вышли из квартиры, на первом этаже я заглянул в почтовый ящик, но письма от толстяка не было. В том, что он напишет, я был уверен, ведь ему больше не с кем делиться. Бабушка у него из разряда тех, для кого главное, чтобы внук хорошо кушал, а друзей и даже приятелей, похоже, у Тимофея нет.

Топая на базу, я думал о Лидии, которая потеряла все — дом, ребенка, работу, возможно, родину, и сейчас ищет, к кому бы притулиться. Потом пришли мысли о стариках, которые вынуждены смотреть, как мы разрушаем то, что они строили и за что воевали. Целое поколение умрет на руинах, в обнимку со своими несбывшимися надеждами.

Зато вырастем мы, дети апокалипсиса, у которых нет веры ни во что, кроме себя. Поколение, вскормленное несбыточным и вспоенное спиртом «Рояль». Архитекторы, способные возводить только временное жилье. Могу ли я построить другой мир вокруг себя? Реальность в реальности? Чтобы мои близкие знали: есть те, кто схватит за руку за секунду до падения.

* * *

Во вторник мы шли на уроки, снова проштудировав весь материал и даже больше и подготовив каверзные вопросы для Барановой и дополнения к ее возможным ответам. Хочет войну? Она ее получит. Одного Янка не учла: мы уже не те, что в прошлом году. А так называемые гаммы — ненадежная свита, они переметнутся к более сильным, как только поймут, что это им выгоднее. И согласятся играть по другим правилам, тем более если никто не будет их обижать, что время от времени делала Баранова, и они ощутят поддержку.

Но передраться в начале года, выясняя, кто в стае вожак — нормально и естественно.

В этот раз на место встречи у шелковицы мы с Борисом пришли первыми. Наташка окончательно откололась от команды: дружба с младшими угрожала ее авторитету в классе, и, когда у нас проходила тренировка, у нее обычно была репетиция в театре.

Следом за нами пришли Гаечка с Алисой.

— Как дела? — спросил я больше у Гаечки, но ответила Алиса:

— Пацаны взрослые поглядывают странно. Шепчутся. Мне не по себе. — Девушка повела плечами.

— А мать как себя ведет? — поинтересовался я.

— Идеально. Ну, мужиков она по-прежнему любит, но домой не водит. Интересуется моей учебой, прикинь?

Вот она, сила внушения! Интересно, подействовало ли мое внушение на Чуму? Приходить к нему в больницу и проверять было легкомысленно.

— Тебя кто-то задевает? — уточнила Гаечка. — Кто-то что-то говорит?

— Нет. Но я чувствую такие вещи! — стояла на своем Алиса.

— Вот у меня с Карасихой все понятно, — с обреченностью сказала Гаечка и смолкла, когда подошли Илья и Ян, уставилась вдаль, сцепила пальцы так, что они посинели.

Она увидела идущую по дороге Карасиху в сопровождении Шипы, кудрявой, как овечка, и вечно замызганной оторвы Москвы. Карасиха тоже заметила врага, и когда проходила мимо нас, показала Гайке средний палец.

Воцарилось грозовое напряжение. Мне подумалось, что Сашка сдрейфит, отвернется, но она отзеркалила жест Карасихи.

— Как со свитой, так смелая, да? — крикнула Катька.

— Теперь понятно, зачем свита — тебе, — парировала Гайка. — Ты — не боевая единица. В одиночку ходить ссышься.

— Это я-то? — взвизгнула Карасиха. — А ну иди сюда, жирдяйка!

— Насчет жирдяйки — твои сведения устарели, — улыбнулся Илья.

— А перекошенную харю не исправить. Хлебни мутаген, только он тебя спасет! — съязвила Гаечка.

— Иди сюда! — верещала Карасиха и чуть ли в грудь себя не била кулаками.

— Тебе надо, ты и иди!

Спрятав трясущиеся руки за спину, Гаечка отошла от нас метров на семь, встала на другом конце дороги и сделала приглашающий жест, говоря:

— Камон, рыбка! Докажи, что не ссышься, прийди одна.

Карасиха сбежала по уклону к ней, попыталась толкнуть Гаечку, но та мастерски отвела ее руку и сказала громко, чтобы все слышали:

— Сегодня в три на виноградниках.

Карасиха снова попыталась схватить ее за грудки, но получила толчок под подбородок, запрокинула голову и замахала руками, чтобы не упасть. Проходящие мимо Димоны остановились, готовые прийти на помощь подруге, но она не потребовалась.

— Я тебе зубы выбью и глаз на жопу натяну! — прошипела Катька, отступая.

— Смотри не порвись, — парировала Гаечка и повторила: — Сегодня. В три дня.

Когда вернулась к нам, Сашка вся мелко тряслась, аж зубы цокали.

— Молодец! — оценил я. — Дай пять!

Гаечка хлопнула меня по ладони.

— Давно пора поставить на место эту сучку, — проговорила Алиса. — Она нашу Колесю так побила, что у нее аж что-то лопнуло внутри, она в больницу попала. Просто так побила.

— Потому что Карасиха — уродка, — предположила Гаечка. — Вот и бесится.

Карасиха поднялась по склону к своим, и я проводил взглядом три удаляющиеся макушки: светлую, кудрявую — Шипы, темную, со слипшимися патлами — Москвы, и грушевидную, увенчанную кривой косичкой толщиной с крысиный хвост — Карасихи.

— Уродливая женщина — все равно что парень с крошечным членом, — разрядил обстановку подошедший Рамиль, вчера он явился на базу в шесть и честно зубрил уроки вместе с нами.

Все покатились со смеху, кроме Гаечки, которая возразила:

— Хуже, потому что рожа — на виду, а членом обиженный перед всеми трясти не будет.

Мы опять посмеялись, разрядили обстановку и пошли в школу. Я на ходу спросил у Яна:

— Как тебе новый класс?

Он пожал плечами.

— Да нормально. Предыдущий, конечно, лучше был. Но в детдоме — вообще ужас. Тут прилично. Прикиньте, меня в классе боятся!

— Это да, — улыбнулся Борис. — И меня больше не трогают.

— Кулаком и добрым словом можно добиться большего, чем просто добрым словом, — перефразировал я известное высказывание. — К сожалению, в нашей школе слова понимают не все.

Одноклассники встречали нас у кабинета химии чуть ли не с концертом. Как только мы замаячили на лестнице, стоящий на стреме Карась замахал руками, подавая знаки остальным, столпившимся под дверью. Илья напрягся, Рамиль достал кастет из кармана, я сказал:

— Убери. Если настучат, у тебя будут неприятности. Они не станут быковать, уж поверь.

Готовые ко всему, мы двинулись к кабинету, а когда миновали мужской туалет и вырулили в просторную галерею, Барик, Карась и Плям под аплодисменты остальных и заливистый хохот Заячковской начали с угуканьем изображать обезьян и скакать, опираясь на руки.

Наскакавшись, обезьяны подбежали ко мне и стали делать вид, что молятся.

Я тоже рассмеялся, шагнул к Барику и похлопал по плечу. Он отмахнулся.

— Спасибо, братан! — радостно воскликнул я. — Встречаешь меня с концертом, как звезду. — Гаечка захихикала. — Можешь повторить на бис? Очень достоверно.

— Главное — в роль входить не надо, — сострил Илья, я продолжил, имитируя голос Дроздова:

— Обратите внимание на гамадрила справа, как он выпячивает зад. Да-да, у гамадрилов этот жест означает претензию на альфа-самцовость, чему свидетельствуют ярко окрашенные седалищные мозоли.

Заячковская зашлась смехом, аж завизжала, но теперь она хохотала над Бариком и подпевалами.

— Пошел ты нах, Макакон! — вскакивая, воскликнул он.

— Ты устроил шоу, чтобы показать, насколько я тебе безразличен? — сострил я.

Теперь захихикали Лихолетова с Подберезной и Желткова.

А Барик не сдержал ярости, повернулся и похлопал себя по заднице.

— Кисс май эсс!

Тихонько подкравшаяся Химичка, которая косила под Джусь и смотрелась суровой, строго вопросила:

— Это еще что?

— Брачный танец гамадрилов, — пожал плечами я, спровоцировав взрыв хохота.

Н-да, наше противостояние превращается в комедию, нужно с этим завязывать, потому что шоу смотреть интересно.

Красный от стыда Барик шарахнулся за спины приятелей, которые начали его подначивать.

Уроки прошли спокойно. Я вызвался отвечать геометрию, Баранова попыталась меня завалить — не получилось. Зато, когда пришла пора отвечать биологию ей, мы обрушились на нее всей толпой и задавили дополнениями. Я рассказал про митохондрии, Гаечка — про вакуоли, Меликов — про эндоплазматическую сеть. Этого не было в нашем учебнике, но у меня имелся тот, по которому мама училась в медучилище. Причем дополнение каждого походило на полноценный ответ. На нашем фоне Баранова смотрелась бледно и получила четверку, а нам всем учительница поставила «отлично».

А перед черчением к Гаечке подошла Лихолетова — проконсультироваться по русскому на завтра. План Райко, Барика и Барановой не сработал. Изгоями и самодурами выглядели они, а не мы.

Последним была история, мы кое-как ее пережили, и настала пора возвращаться домой. Я легонько толкнул Гаечку в спину и спросил:

— Не передумала идти?..

Она мотнула головой и проговорила обреченно:

— А куда деваться?

— Давай мы тебя проводим к дому, Карасиха и подпевалы наверняка попытаются подкараулить. А потом — на место. И мелких позовем, чтобы она видела, что ты мы не одни, мы — многочисленны.

— Спасибо, — невесело улыбнулась она.

— Мы с тобой! — вызвались Димоны.

— И я с вами, — поддержал нас Меликов и добавил: — От отца влетит, но что уж тут.

Из класса мы выходили последними. Нервозность Гаечки невольно предавалась мне, и я ее учил:

— Переоденься в рванье, скорее всего, придется валяться. Волосы заплети в косичку. Главное — не забывай закрываться, у Карасихи недостаточно силы, чтобы пробить блоки. Навыками борьбы она не владеет, твоего опыта хватит с головой. Про ноги тоже не забывай, удары быстрые и хлесткие, чтобы она не успела схватить.

Гаечка сосредоточенно кивала, кусая губу.

— Если вцепится — выходить из захватов ты умеешь. Вряд ли она чем-то удивит. Ты умеешь больше нее.

В разговор включился Илья:

— У вас бой в малом весе, когда сложно нокаутировать противника из-за небольшой силы ударов, так что бояться тебе нечего. Вали ее на землю и — болевой. Или удушающий.

— Пусть молит о пощаде, — поддакнул Рамиль.

У выхода из школы мы встретили Каюка и Алису, и они присоединились к нам. Бориса и Яна я попытался отправить домой, но они наотрез отказались. Такой толпой мы двинулись к Гаечке.

Как я и думал, на перекрестке ее поджидали Карасиха, Шипа и Москва. Но, издали увидев нас, они позорно ретировались, точнее — бежали.

— Видела⁈ — сверкнул глазами Рамиль. — Как драпанули! Пусть боятся! Потому что мы — сила!

Вроде воспрянула немного наша Гаечка, хоть трястись перестала.

Возле калитки я сказал:

— Ничего не бойся, ты сильнее. Мы своих в обиду не даем. Кто обидит одного, будет иметь дело со всеми!

Улыбнувшись, Гаечка побежала переодеваться, а вернулась уже через пятнадцать минут. На ней были растянутые спортивки и футболка, что я привез из Москвы, Сашка с ней не расставалась.

— Не жалко? — спросила Алиса, имея в виду футболку.

Гаечка молча задрала ее, демонстрируя еще одну, всю в пятнах краски.

— Стыдно в ней идти, вдруг кто увидит.

Мы двинулись к виноградникам.

Я отлично понимал, что нам не придется все время отстаивать кулаками свое право ходить с поднятой головой. Просто расклад сил изменился, а у нас такой район, что многие не понимают слов. Еще немного, и все сообразят, что мы — и правда сила, и с этими странными ребятами выгоднее дружить, чем ссориться.

Глава 15

Кулаком и добрым словом

На виноградники за школой, где должен проходить бой, мы пришли на десять минут раньше. Пока Карасиха не явилась, мы двинулись вдоль грунтовки в поисках подходящего места. Желательно, чтобы это был вытоптанный пятачок, но такового не нашлось, везде росла трава чуть ли не по пояс, и репья. Потому мы выбрали ровный участок дороги и рассредоточились.

Ян и Борис углубились в ряды, вернулись с кистями мелкого янтарного винограда и, раздав добычу желающим, расселись на траве, подстелив тетради.

Гаечка принялась озираться.

Чтобы она не маялась, я предложил:

— Разомнись пока, разогрейся.

Гаечка покрутила корпусом, понаклонялась, поприседала.

— Сколько там осталось до трех часов? — спросила она, становясь в планку и упираясь руками в придорожную траву.

— Пять минут, — ответил Рам, глянув на свои модные электронные часы.

— У меня такое чувство, что она не придет, — предположила Алиса.

— Ваще позор так за базаром не следить, — выдал Каюк.

Рамиль презрительно скривился.

— Это ж бабы, у них понятий нет.

— Но-но, я попрошу! — возмутилась Гаечка, вставая и надвигаясь на Рамиля.

Он вскинул руки, будто сдаваясь.

— Карасиха — баба, а ты — девушка! И Алиса — девушка.

— Так-то лучше. — Гаечка посмотрела на школу, выглядывающую из-за забора, с торжеством. Как же ей хотелось верить, что Карасиха не придет, и боя можно избежать!

Потянулись последние минуты, которые наверняка показались Гаечке вечностью. Время вышло, но никто на стрелку так и не явился.

— Ждем положенные пятнадцать минут, — сказал я.

Гаечка уселась в траву, покачиваясь из стороны в сторону — наверное, она молилась, чтобы так и было, и конфликт разрешился сам собой.

— Готов поспорить, Карасиха подумала, что мы навалимся толпой и отлупим ее, — предположил Илья. — Пойдем к ней домой.

— Нафига? — удивилась Гаечка.

Я объяснил:

— Да, сейчас она струсила, а ты, считай, победила. Но точка не поставлена. Карасиха затаит злобу, и они с девками будут пытаться тебя отловить. Втроем. А от троих ты не отобьешься. Кто знает, где она живет?

— Чуть дальше меня, — сказала Гаечка, — возле кладбища.

— Прелестно, — ухмыльнулась Алиса, и мы отправились к кладбищу.

— Это здесь. — Гаечка указала на забор, сделанный из валявшегося на земле мусора и того, что удалось украсть: доски разной толщины, бревна, побеги тростника, переплетенные колючей проволокой, куски ржавой жести. Домом сарай, где обитало семейство Карасей, можно было назвать с натяжкой: кривые стены, покатая шиферная крыша, увенчанная железной чуть изогнутой трубой, крошечные окошки вразнобой.

— Фублин, как алкаши, — сказала Гаечка и пнула накренившийся забор.

Я поднял кусок арматуры и затарабанил в жестяную часть забора. Гаечка открыла рот, чтобы позвать Карасиху, но я приложил палец к губам.

Со скрежетом распахнулась дверь, и на стук ответили мужским голосом:

— Кого принесло⁈

— Главный Карась уже вернулся с работы? — вполголоса спросил Илья.

— Нет у них отца, это наш Карась, — ответил Рамиль и крикнул: — Санек, выходи, это мы!

— Чего вам? — В голосе Карася отчетливо слышалась настороженность.

— Карась, твою мать, плыви сюда, а то забор снесем! — заорал Минаев и аж заулыбался, так ему нравилось быть сильным и уверенным в себе.

— Я не хотел, они меня заставили! — начал оправдывать Карась свое школьное выступление в роли обезьяны.

— Бить не будем, чесслово! — пообещал Рамиль. — Мы ваще не обижаемся. Дело к тебе. Считаю до трех. И раз, и два, и…

— Иду! — обреченно крикнул Карась и появился на пороге, подбежал к забору и со скрежетом отодвинул лист жести. Оказалось, это у них такие ворота. Вид Карась имел, как провинившийся пес, и готовился принимать побои.

— Катя дома? — спросила Гаечка тоном смотрительницы женской тюрьмы.

Карась обернулся к сараю, подвигал надбровными дугами, лишенными волос.

— Нет, — ответил он после секундного промедления.

— Мы не будем тебя бить, не ссы! — крикнула Гайка прячущейся в доме Карасихе, осмелев и почуяв ее страх. — Поговорить надо. Честно. Просто поговорить.

Карась снова обернулся, и мне показалось, что в доме колыхнулась занавеска. Гайка заорала:

— Катька, мы знаем, что ты там! Выходи! Иначе все узнают, что ты…

Рамиль, который на полголовы ниже Карася, прижал его к забору и прорычал:

— Говори, сука, дома ли…

— Выхожу, ля! — крикнула Карасиха и вышла ступила на порог — нескладная, мосластая, словно собранная из запчастей, неподходящих данной модели человека, подогнанных кое-как. — Отпусти его, малой.

Рамиль шагнул назад, Карась шуганулся в сторону и поплелся домой, Карасиха же к нам идти не спешила.

Мы остались за забором, Гаечка ступила во двор и сказала:

— Я тебя ждала, между прочим. И сейчас жду. Зассала?

— Я что, больная к такой толпе идти?

— А втроем на одного — нормально? — парировала Гаечка. — Или сюда, тебя не тронут. Поговорим хотя бы и все решим.

— Если я тебя нахлобучу, они ж меня порвут… — засомневалась Карасиха

— Ты глухая или тупая? Они тебя не тронут. Они хотят убедиться, что все будет честно, потому что именно ты подговаривала девок, чтобы напасть на меня втроем.

— Звездеж!

Я не выдержал, шагнул к Гаечке и сказал Карасихе:

— Именно — звездеж! С твоей стороны. Ты съезжаешь, а мы все видели, как вы втроем терлись возле Сашиного дома, а потом драпанули оттуда, теряя тапки. Короче, или ты идешь сюда, и вы выясняете разногласия, или завтра вся школа узнает, что ты струсила принять вызов один на один.

— Где гарантии, что меня не порвут, когда я ей глаз на жопу натяну?

— Мое слово — вот гарантия.

— Бред! — тряхнула головой Катька.

— Для того, слово кого ничего не значит, конечно бред. Но не все такие, как ты, — проговорил я. — Если ты не приходишь к нам на счет «пять», победа автоматически присуждается Саше. Начинаю. И раз, и два…

Карась, остановившийся в середине двора, выложенного досками, подбежал к сестре, что-то ей горячо зашептал.

— Какое, нафиг, мнение ты имеешь? Тьфу, дебил!

Тем временем я неспешно считал:

— И четыре, и…

— Ладно! — сдалась Карасиха и зашагала к нам.

Гаечка сжала мою руку, уставилась на Карасиху, которая шла, будто на эшафот. Я смотрел на нее и думал, до чего же она, мягко говоря, не вписывается в каноны красоты. Торс без намека на талию или грудь, грудина чуть вдавлена, спина широченная, туловище слишком длинное для таких ног, х-образных, мосластых, с острыми коленками и пространством между бедрами, как у козы.

Выпуклый каплеобразный лоб, лысые надбровные дуги, выпученные глазные яблоки, затянутые веками так, что от глаз осталась щелочка. Массивный нос с кончиком, свисающим до нижней губы. Рот, как у жабы, и если у ее брата губы мясистые, то у Катьки — тонкие. Жиденьки серые волосята, под которыми просматриваются синие вены.Как-то даже жаль ее стало.

Она, конечно, бодрилась, выпячивала грудь, но в глубине глаз плескалась паника. По-хорошему, ее стоило бы наказать, но это не моя война, а Гаечкина, ей и решать, драться или спустить ситуацию на тормозах.

— Какие у тебя ко мне предъявы? — Голос Гаечки звучал уверенно, а трясущиеся руки она убрала за спину.

— В смысле? — Карасиха распахнула веки, и показалось, что ее выпуклые глаза выпадут из глазниц.

— Харэ косить под дуру, — с нажи мом сказала Сашка. — Все знают, что ты меня пасешь. А раз так, значит, у тебя ко мне претензии. Слушаю внимательно. Что ты имеешь против меня? Что ты мне предъявишь?

Ясно было — ничего, и Карасиха тщетно пыталась придумать хоть что-то, ее глаза бегали.

— Ага. Все видят: тебе нечего мне предъявить. Значит, либо ты публично извиняешься за все оскорбления, либо я бью тебе морду за несправедливый наезд.

— Справедливо, — сказал Илья из-за забора. — На бой ты не пришла, тем самым признав свою вину и право Саши тебе накостылять.

— Вас же толпа! — возмутилась Карасиха. — Что я, дура?

Карась, застывший в середине двора, не решался ни уйти, ни вмешаться в конфликт.

— Дура, — хрипнула Сашка. — Быдло и мразь. Безмозглая деревенщина, гопница и… розетка. Самая страшная баба в нашей школе, страшнее технички…

Гаечка не могла просто взять и ударить, потому провоцировала Карасиху. На каждое оскорбление Катька все больше деревенела и выкатывала глаза. Последнее ее добило, и она кинулась на Гаечку.

Подруга была готова, закрылась, сместившись в сторону, и впечатала кулак в скулу Катьки. Хрясь! Второй удар в висок — бац! Только сейчас Карасиха сообразила, что перед ней не аморфная деваха, которую — за патлы и об коленку, а боец, закрылась и отступила, потряхивая головой.

— Не останавливайся! — посоветовал я. — Добивай!

Гаечка попыталась достать ее боковым, потом — апперкотом и прямыми, но без толку: Карасиха наглухо закрылась.

— Ноги, — напомнил я.

Ногами Гаечка работала не очень, вреда ее шлепки Карасихе не причиняли. А может, Катька вошла в боевой режим и, как и я во время драки, не чувствовала боли.

Только я собрался напомнить о партере, как Карасиха ринулась в атаку, Гаечка вошла в клинч, повалила Катьку подсечкой в траву, села сверху, будто на родео. Карасиха закрылась, вертясь, как перевернутый на спину жук, и Гаечка принялась бить ее, приговаривая:

— Глаз на жопу, говоришь? — Бац! Бац! — осталось, — бац! — понять, — бац! — где у тебя башка, а где зад.

Гаечка выплескивала злость — за оскорбления и многолетнюю травлю, за то, что ходила, оглядываясь, и пряталась. Для нее Карасиха олицетворяла и агрессивных шлюх на трассе, и парней с пакетами на головах, и шакалов-гопников, наваливающихся толпой — всю мерзость нашего времени. Раньше я слышал, что женщины в драке беспощаднее мужчин, и теперь в этом убедился. Как бы не пришлось оттаскивать подругу от поверженной Красихи.

— Рычаг локтя, — напомнил я, готовясь разнимать девчонок.

Гаечка вспомнила порядок действий, выполнила их молниеносно. Пара секунд — и Карасиха вопит под ней, хлопая по ноге. Гаечка ослабила хватку.

— Не кинешься?

— Не-ет! — прохрипела Катька.

Гаечка встала и отпрыгнула с вытоптанного пятачка травы. Карасиха перевернулась на бок, потерла руку, встала на четвереньки. Поднялась. Наверное, она в первый раз получает по морде от дворовой девчонки, а не на тренировке.

Не оглядываясь, опустив плечи, Карасиха поплелась в дом, все в репьях, грязная и растрепанная. Карась попытался ее обнять, но сестра на него зашипела, и он попятился.

— Крутышка! — вокскликнул Рамиль. — Дай пять!

Мы все хлопнули по Гайкиной ладони. Девушка светилась от счастья, повисла у меня на шее, но быстренько шарахнулась, устыдившись порыва.

— Спасибо, что научил! До последнего не верила, что смогу. Катька еще весной была намного сильнее меня.

Каюк крикнул Карасихе:

— Если не будешь нарываться, мы не расскажем, что тебе дали дрозда!

— Думаешь, она угомонится? — спросила у меня Гаечка.

— Сто процентов! Теперь ты можешь спокойно ходить по улице. А если возьмется за старое, повторим.

Назад мы двинулись все вместе, разделились только на трассе. Алиса, что осталась с нами, пожаловалась:

— За мной десятиклассник следил.

— Точно? — переспросил Илья.

— Вроде. Но когда Юрка подошел, он исчез!

Параноит она или нет? Как понять?

— Как фамилия того, что следил? — спросил Илья.

— Дорофеев, — ни секунды не сомневаясь, ответила Алиса. — Второй раз замечаю.

— Вдруг ты ему просто нравишься? — спросил Рамиль бархатным голосом.

— Я чувствую — нет, у него на уме нехорошее.

— Мы присмотримся к нему, — пообещал я. — И, если что, поговорим.

— Спасибо, — кивнула она и побежала к себе в общагу.

По пути к остановке я просил Каюка:

— Юр, то, что говорит Алиса — правда?

Он пожал плечами:

— Ничего такого. Дорофеев просто мимо проходил. Так, чтобы кто-то за ней следил, я не замечал. Фантазирует.

— Еще бы ей не фантазировать после всего-то! — сказал Илья. — Ты можешь понаблюдать, вдруг ей не кажется?

— Хорошо, — кивнул Каюк. — А я четверку по физике получил, прикиньте!

— Это круто! — оценил я его достижение и задумался, а вдруг и эта разборка с Карасихой отмотает время на таймере назад?

Настроение испортилось.

Дома нас с Борисом ждала записка от мамы: «Не волнуйтесь, уехала к бабушке».

Бабушка должна была разделить инжир на две части и первую передать деду, он получит партию только завтра, и мне было любопытно, как и почем пойдут в столице плоды легендарной смоковницы.

Еще надо было организовать сбор фундука, причем чем раньше, тем лучше. Я сел за стол и попытался набросать текст объявления: «Куплю фундук. 200–400 ₽ за кг. Прием товара…» Когда лучше сделать? В субботу и воскресенье я не могу, в четверг рано, никто не успеет подготовиться. В понедельник уже, наверное, поздно. Пятница, 10.09.1993, 17. 00. Место приема…'

Где? Остановка? Школа? Дом культуры? Там сильно людно… Придумал! «Николаевка. Платан в парке».

Теперь надо объявления размножить и расклеить на столбах, распространить в школе, написав телефон бабушки, предварительно с ней поговорив — чтобы подтверждала, что да, покупаем.

Пожалуй, перед тренировкой именно этим и займусь: напишу объявления, а потом мы с друзьями их распространим.

Я поделился идеей с Борисом, и мы засели писать объявления.

Вечером от Ильи я позвонил бабушке, выяснил, что на приеме товара она присутствовать никак не сможет, но попросит этим заняться Каналью как взрослого. Зато сможет принимать фундук дома, но для этого надо расклеить объявления по Васильевке. Я почесал ручкой за ухом. Это вполне по силам Каюку.

Что примечательно — ни слова о маме, будто она чужой человек. Каналью в помощники советует, но не маму. До чего они договорились, я спрашивать не стал, приедет мама — сама расскажет. Скорее всего, перейдет в другую поликлинику и пустит корни. Ну и ладно, и сами справимся.

Вечером мы пошли на базу учить уроки, а когда стемнело, отправились расклеивать объявления, и меня снова посетило такое знакомое чувство: «Что ты позоришься? Кому оно надо? Ничего у тебя не получится».

Фигня! Получались и более странные вещи.

Я себя утешал тем, что в лес, может, никто и не пойдет, но у многих фундук растет в огороде и осыпается, никому ненужный, а тут деньги предлагают — почему бы не заработать? На рынке торчать, терять время не надо. Пришел, сдал оптом, получил деньги.

Если все получится, как в моих фантазиях, такую же приемку организую, когда пойдет грецкий орех.

Следующим утром все люди, которые ехали на работу, видели мое объявление на остановках. Его лицезрели на столбах старушки, что топали с утра в магазин, а дети обнаружили, приколотое к стенду с информацией в школе.

В среду я и Гаечка получили «отлично» по алгебре, а на втором уроке, английском, Илона Анатольевна, поздоровавшись и спросив традиционное: «Who is on duty in your class today?» и «Who is absent today?» — вдруг перешла на русский:

— Ребята, меня, безусловно, радует, что вы так ответственно стали подходить к моему предмету и готовиться, выходя за рамки школьной программы. Но совершенно не радует, что вы это делаете, чтобы завалить товарищей трудными вопросами. Вы на уроке не общаетесь, как задумывалось, а ищете ошибки и придираетесь друг к другу. Потому я вынуждена изменить формат устного опроса. Если раньше это была беседа, в которой мог поучаствовать каждый, то теперь — диалог меня и ученика. Дополнить вы сможете только после того, как я вас спрошу.

Я чуть повернул голову и глянул на Баранову, которая тоже смотрела на меня и, встретившись со мной взглядом, отвернулась.

Илона Анатольевна права вдвойне, стараясь сгладить острые углы между нами, в то время как русичка Джусь, наоборот, будто бы получала удовольствие, стравливая нас. Пока это нам на руку — помогает ставить на место Барановцев-Райковцев, ведь они организованы куда хуже и не стоят друг за друга горой. Но потом, когда, надеюсь, в классе установятся доброжелательные отношения между всеми, такой подход к учебе будет здорово мешать.

На большой перемене мы, как повелось, направились перекусывать в столовую. К нам за столик подошла Желткова и как ни в чем не бывало спросила:

— Народ, вы физику сделали? Я ничего не поняла. Дадите скатать? Пожалуйста!

Илья молча достал тетрадь и отдал ей. Любка схватила ее, как собака — кость, и принялась лихорадочно списывать. Я окинул взглядом столовую и среди многочисленной мелюзги нашел Алису и Каюка, они не стали к нам подходить, девушка что-то живо обсуждала с подружками-двойняшками и заливисто хохотала. Хорошо. Жаль, что психологи в школах появятся еще нескоро, ей как никому сейчас нужна помощь.

Видя, что Желткова списывает домашку, к нам бочком, бочком подошел жующий Карась, уставился на Любку с жадностью.

— Как дела у Чумы? — спросил я.

— Скоро выпишут, — ответил Карась тоже как ни в чем не бывало. — В понедельник, наверное, придет. А мне скатать можно?

Я отдал ему свою тетрадь, мы с Ильей переглянулись, а Гаечка сказала:

— И что ты расскажешь, если тебя к доске вызовут?

Но на физике его не вызвали, спросили Гаечку, которая не дружила с точными науками и до сегодняшнего дня перебивалась с тройки на четверку. Как же физюля была удивлена ее складным ответом!

Баранова, естественно, нашла, что добавить и подняла руку, но физюля лишь скользнула по ней взглядом и не дала ничего сказать. Видимо, учителя обсудили наше странное поведение в учительской и пришли к заключению, что надо пресекать попытки сводить друг с другом счеты таким образом. Интересно, поддержит ли их Джусь?

Двумя последними уроками был труд, который проходил в отдельно стоящем одноэтажном здании, утопающем в зелени. Слева кабинет для мальчиков с инструментами и станками, справа — кабинет для девочек. Туалет стоял отдельно, причем на улице. Хоть техничка за ним и следила, периодически щедро посыпала хлоркой, он все равно вонял и был загажен, и туда никто не ходил.

Гаечка страдала в компании недружелюбных девок, а мы пятеро делали табуретку. Трудовик то ли запил, то ли заболел, и предмет вел дрэк.

Начался шестой урок. Дрэк расхаживал между рядами, как надсмотрщик между гребцами галер, когда вдруг дверь распахнулась, и в класс вбежал запыхавшийся Каюк:

— Народ! Алиса… быстрее! — Выпучив глаза, он замахал руками. — Пацаны потащили ее в туалет! Я следил… и вот…

Не сговариваясь и не спрашивая разрешения выйти, мы вскочили и ломанулись на выход, я прихватил палку, которая должна была стать ножкой табурета. Глядя на меня, все сделали так же

— Это что еще такое…

Возмущенный возглас директора оборвала захлопнувшаяся за моей спиной дверь кабинета.

Значит, Алиса была права, и слежка ей не казалась. Но почему? В школе учатся как минимум шесть так называемых «плечевых» проституток. Зачем тем парням понадобилась именно Алиса?

Глава 16

Эпоха оборотней

— Сколько их? — спросил я, вслед за Каюком выбегая из здания.

— Трое, — не поворачиваясь, крикнул он.

В голове все еще крутился вопрос: «Почему» — но я отодвинул его на задний план. Неважно. Главное — вовремя успеть. Но почему Алиса не зовет на помощь? Почему жертвы насилия всегда молчат? Считают, что молчанием скроют факт, что они осквернены? Если знать будут все, это еще хуже?

— Нас шестеро, — констатировал я. — Мы сильнее.

Я не думал о том, что будет потом. Пофиг! Главное — успеть!

Туалет располагался в пяти метрах от основного здания, напоминал кошмарный гибрид ДОТа, пляжной раздевалки и деревенского сортира, имел прямоугольные бойницы, а двери не были запланированы вовсе. Там происходило что угодно, но только не процессы, для которых он был предназначен.

На стреме никто не стоял. Ни всхлипов, ни голосов не доносилось. Лишь когда я чуть сбавил скорость перед тем, как войти внутрь, услышал шепот:

— Ну что тебе терять, сучка, не жмись! Че ты ломаешься?

Если бы у меня был огнестрел, пострелял бы уродов к херам. Все равно люди из них уже не вырастут. Каюк сбавил скорость, пропуская нас с Ильей вперед.

Темно-серый заплеванный, присыпанный хлоркой предбанник. Темное помещение сортира. Света было достаточно, чтобы разглядеть происходящее: прифрантованный Дорофеев, которого и не заподозришь в асоциальности, держал Алису за волосы, Афоня, тот самый, что чуть не вылетел за организацию боев без правил, поднес нож к ее горлу, а третий пытался подступиться к Алисе и задрать ее юбку, но девушка, презрев опасность, пыталась его пнуть.

Как многим подросткам, ей было плевать на смерть, но не плевать на позор, она вырывалась и лягалась, на шее красовались розовые полосы от ножа. Я замер, переложив ножку будущей табуретки из руки в руку, Илья тоже. Вспомнился рассказ деда о том, что наиболее вероятный исход поединка на ножах — два трупа. Если мы бросимся на уродов сейчас, результат будет непредсказуемым. А вдруг рука Афони дрогнет?

И главное, все трое — не гопники с отбитой башкой, вполне приличные парни из хороших семей.

— Немедленно прекратить! — гаркнул я, надеясь, что Афоня не знает правила: «Если ты достал нож, будь готов его использовать» — раскинул руки, не пуская наших, и они столпились за моей спиной.

Все произошло за считанные секунды. Афоня обернулся и, не убирая ножа от шеи Алисы, приложил палец к губам:

— Тшш. Хочешь присоединиться?

Дышал он часто и тяжело. А вот Дорофеев насторожился. Третий же, Наташкин одноклассник, очкастый и прыщавый гнус, шарахнулся в сторону.

— Групповое изнасилование — это гарантированный срок, — попытался урезонить их я.

Увидев нас, Алиса всхлипнула, осмелела и что было сил наступила на ногу Дорофеева — он дернулся, не выпуская ее волосы. Потянул девушку вниз. Нож скользнул по ее шее. Афоня и Алиса вскрикнули одновременно. Прыщавый закрыл лицо руками а ахнул.

Нож выпал из рук Афони, уставившегося на окровавленные руки. Алиса зажала шею и, бледнея, повалилась набок. Я бросился к ней, ногой отшвырнув нож. Рамиль маленьким смерчем налетел на Дорофеева, обрушив на него ножку будущей табуретки и ударив кулаком в живот — несостоявшийся насильник сложился и начал заваливаться.

Илья взял на себя Афоню, резким движением наклонил его морду навстречу своей коленке. Хрустнули кости.

Во рту появился металлический привкус. Затошнило. Но я нашел в себе силы перевернуть Алису, и в этот момент слова дрэка прозвучали, как автоматная очередь:

— Ни с места! Стреляю!

Перед глазами потемнело — не от страха за себя, я боялся посмотреть на шею Алисы, боялся отвести ее руки в стороны и увидеть фонтанчик крови, бьющей из шеи. Голоса стали гулкими, смазались и отдалились. Пашка, только в обморок не надо, держись!

Вдох-выдох. Раз-два! Я взрослый. Я и не такое видел… Перевернуть девушку, отвести руки…

На ее шее краснела небольшая царапина, откуда сочилась струйка крови. Я с облегчением упал рядом.

Глаза закрылись сами собой. Перезагрузив реальность, я в тот же миг разлепил веки. Димоны держали под руки вырывающегося Рамиля. Илья что-то втолковывал дрэку, склонившемуся над Алисой. Ружья у него не было, зато он сжимал топор. Скрутившись калачиком, на земле валялся Дорофеев. Афоня держался за расквашенный нос. Прыщавый замер, закрыв лицо руками.

И кровь… Откуда столько крови, словно зарезали кабана? Точно не из Алисы. Набежала из расквашенного носа Афони?

— Дебилы, б**ть! — заорал директор, распрямляясь, схватил Афоню за грудки, припечатал к стене. — Это вам игрушки, б**ть? Групповое, б**ть, изнасилование, сука!

Он отвесил Афоне пощечину, прыщавому — подзатыльник.

— Вам б**дей мало, идиоты⁈ Давалок мало⁈ Что с вами теперь делать? А? Чем вы, б**дь, думали⁈

В туалет заглянул Каюк, шарахнулся, но дрэк велел:

— Не расходиться! Всем оставаться на местах. Ты! — он указал на Илью. — Быстро в школу, вызывай наряд!

— Скорую, — прохрипел скрючившийся Дорофеев. — Вызовите скорую!

Направившийся к выходу Илья сбавил скорость. Я посмотрел на Дорофеева, который почему-то все не вставал.

— Скорую! — повторил он, протянув к Илье окровавленную руку, и я увидел ручку резца по дереву, торчащую из его живота.

Бросило в жар.

— Рами-и-иль. — Я провел руками по лицу, будто умываясь. — Что ж ты наделал!

Друг злобно таращился на Дорофеева, тяжело дыша. В нем еще клокотал гнев, и он не жалел о содеянном.

Директор покраснел, покрылся испариной и, сев на корточки, потянулся к ножу. Ополоумел? Или не воевал, и не знает азы медицинской помощи?

— Нет!!! — Я спикировал к дрэку, хватая его за руку: — Нож не вынимать, откроется кровотечение. А ты — не двигайся, свернись вот так и лежи.

На место преступления прибежали Барик и Райко. Дрэк зашагал к выходу, изгоняя их жестами, и с улицы донесся его голос:

— Расходитесь по домам. На сегодня урок окончен… Не ваше дело. Все — домой, что неясно⁈

Обойдя Дорофеева, я заглянул ему в лицо: вроде не бледнеет, губы розовые, значит, кровопотери нет. От боли его не скручивает, дышит размеренно и глубоко. Переживай теперь за эту падаль, когда хочется отделать его до состояния котлеты. Если Дорофеев издохнет, невелика потеря. Но это уже убийство, а не нанесение тяжких телесных повреждений, и тогда Рам исправительными работами и условным сроком не отделается.

Я мысленно перебирал резцы по дереву, которые были в кабинете. Среди них преобладал инструмент с широким и коротким лезвием, но резцы с длинным тоже были. Только бы под руку Рамилю попался тот, что с коротким! Тогда есть шанс, что обошлось без повреждения внутренних органов.

— Скорую. Наряд милиции, — холодно констатировал Илья и удалился.

— И медсестру! Срочно! — распорядился я и посмотрел на Минаева. — Дима?

Директор тоже человек, в его школе произошло ЧП: попытка изнасилования с поножовщиной, понятное дело, он растерялся. Минаев кивнул и убежал.

Застонала Алиса, приходя в себя. Вскочила, схватившись за шею. Заозиралась, отдернула юбку и разревелась, опершись о стену и спрятав лицо в сгибе локтя. Директор так и сидел на корточках, глядя в одну точку и опершись на топор.

Я по сантиметру незаметно сместился к Рамилю и, пользуясь состоянием дрэка, шепнул:

— Рам, говори, что ничего не помнишь. Любишь Алису, все такое. Услышал, что с ней — накатила злость, и чернота…

— Не шептаться. Ты! — Дрэк указал на меня и перевел палец в угол туалета, где, я только сейчас заметил, изрядно воняло, стены были обмочены, а лужи — засыпаны хлоркой, уже покрывшейся слоем окурков.

Я переместился в указанном направлении.

— И так все понятно, — обреченно сказал дрэк, — но я хочу услышать от вас, что произошло…

— Это недоразумение! — взмолился прыщавый.

— Заткни пасть! — рявкнул дрэк. — Говорить будет тот, кого я назову. Девочка… Микова, да?

Алиса помотала головой — не могу, мол.

— Она в шоке и не может говорить, — ответил вместо нее я.

— Ну, валяй ты, Мартынов.

— Мы с Алисой дружим…

— Ничего! — собравшись с силами, крикнула она. — Ничего не было! Давайте сделаем так, что ничего не было. Забудем. Только никому больше не говорите!

Она залилась краской до кончиков ушей. Так я и знал. Жертвам комфортнее молчать и терпеть, чем делиться стыдом и болью с посторонними. Как жаль, что с нами нет хотя бы Гаечки, у которой на плече Алисе можно порыдать, ей это сейчас необходимо.

— Поздно. У нас ранение, — дрэк кивнул на Дорофеева. — Это раз. Два, преступники должны отвечать за свои деяния. А здесь, как я понял, чуть не совершили преступление.

Алиса зажмурилась, запрокинула голову, топнула и закричала:

— Почему⁈ Ну почему это происходит со мной⁈ Что со мной не так⁈

— Меня заставили! — сквозь рыдания ответил прыщавый. — Я не хотел.

— Заткнуться! — гаркнул директор и передразнил его: — «Я не хотел!» Ты слабоумный? Для тебя это игра, или как? Ты понимаешь, что это за статья и что теперь с тобой будет, если сядешь сейчас или потом⁈

Прыщавый завыл сильнее. Директор обратился ко мне:

— Мартынов, слушаю тебя внимательно.

— Сейчас, — сказал я, подошел и обнял рыдающую Алису, готовый к тому, что она оттолкнет меня или даже ударит, но девушка взвыла и повисла на мне, вздрагивая всем телом.

— Держись. — Я похлопал ее по спине. — Будет тяжело, больно и стыдно, но ты справишься. Этих уродов надо наказать. Держись, Алиса. Я с тобой. Мы все с тобой.

К этому моменту вернулся Илья в сопровождении завучихи Розы Джураевны, нашей классной, Джусь, англичанки Илоны Анатольевны, секретарши, технички и двух учительниц, которые вели у шестиклассников. Видимо, кто услышал новость, тот и прибежал поглазеть. А вот медсестры не было на рабочем месте, и Минаев до сих пор не вернулся — искал ее.

Илона Анатольевна ахнула и бросилась к Дорофееву, но ее остановил дрэк, сидящий возле раненого.

Завтра известие разлетится по классам, и школа загудит встревоженным ульем. И в центре этого урагана страстей — Алиса. Придется ей все-таки посидеть дома, а после — переводиться в другую школу.

— Будешь говорить или нет? — обратился ко мне дрэк.

— Без Мартынова ни одна драка не проходит? — съязвила Джусь. — Во все дырки…

— Он ни при чем, — осадил ее дрэк. — Все, кто не является участником или свидетелем происшествия, — на выход. Не мешайте. Туалет — не лучшее место для досуга.

— Я расскажу, что случилось, — вызвался Илья и обвел руками туалет. — Вы уверены, что это надо делать здесь?

— Может, хоть тело перенесем? — предложил Чабанов.

— Место преступления покидать нельзя, — настаивал директор. — Раненого трогать тоже нельзя, можно навредить.

Илья заговорил, начиная с того момента, как Алиса пропала. Рассказал, как я ее нашел и спас, как вышла статья с ее фотографией, и девушка стала жаловаться на то, что на нее косятся парни.

— Я решил за ней присмотреть. Тайно, — встрял в разговор Каюк. — А тут вдруг эти трое. Ну, я и позвал наших. И типа вот. Все.

Дрэк покачал головой и постучал себя по лбу:

— По предварительному сговору! Групповое!

Ему было плевать на Алису и на раненого Дорофеева. Директора сейчас заботило, что в его вотчине –поножовщина, которую никак не замять. За такое по головке точно не погладят.

Для меня было первостепенным, что Юрка все-таки решил присмотреть за Алисой, и мы ее вовремя отбили. Задача номер два — отмазать Рамиля. Что горе-насильники свое получат, в этом я не сомневался.

И еще кое-что меня заботило. Я никогда бы не подумал, что парни, которые здороваются со мной за руку, смеются над теми же шутками, влюбляются в девчонок… Парни, у которых есть матери и сестры, — носят в себе зверя, как личинку, отложенную в яйцо. Как бактерию туберкулеза, готовую пробудиться. Мы живем в кошмарное время, когда на небосвод выходит невидимая глазу черная луна, и если есть в душе червоточина, оттуда лезут хищные, склизкие, кошмарные твари.

Я почти воочию увидел эту бездну, соединяющую миры, и фигурку, готовую закрыть брешь собой. Эта фигура — я.

Глава 17

Мы в ответе за тех, кого…

Сперва приехала «скорая». Медики погрузили на носилки Дорофеева, ожидающего кончину со спокойной обреченностью, и увезли под вой сирены. К этому моменту закончился шестой урок, и вокруг туалета собрались одноклассники, не понимающие, что происходит.

Учителя по велению директора организовали живое оцепление — все, кроме Илоны Анатольевны. Англичанка вывела на улицу Алису, обнимала, утешала и играла роль матери, гоняли самых наглых учеников, пытавшихся прорваться в туалет. Никто никому ничего не сказал, мелькали удивленные и напуганные лица подростков и мелкоты, я встретился взглядом с Гаечкой, которая кивком спросила — что, мол? Я указал на директора и чиркнул себе по горлу — мол, не могу ответить, прибьет.

— Расходимся! — орал дрэк, размахивая руками. — Как мухи слетелись. Что вам тут, намазано? Пошли вон!

Дети отошли немного, но и не подумали исчезать. Все хотелось первыми узнать новости и поделиться с друзьями. Выходящие из школы стягивались к толпе, как железная стружка — к магниту.

Нужно как-то вызвать мать Алисы, чтобы она присутствовала на допросе и не допустила бесцеремонности, которую могут позволить себе менты. Алла работает в магазине в где-то в городе. Знает ли Алиса ее телефон и есть ли он? Может, конечно, учителя уже обзвонили родителей, но думаю, что скорее нет. А еще Рамиль носит кастет, если его найдут, плюсом это не пойдет.

Так, сперва — Рамиль, это более выполнимо. Пока царила суета, я ходил из туалета на улицу и обратно, чтобы держать ситуацию под контролем.

Когда дрэк в очередной раз выбежал разгонять зевак, я юркнул к Рамилю, положил руку ему на плечо. Он вздрогнул, потому что был занят: сверлил взглядом Афоню, забившегося в угол. Там же, сев на корточки, из стороны в сторону раскачивался прыщавый, всхлипывал, подвывал и молил ничего не рассказывать родителям. Как же его зовут? У него есть брат, Олег Ростовчук.

Егор? Игорь?

— Рам, сбрось кастет, пока менты не… — шепнул я на ухо друга.

Он кивнул, шагнул к дырке туалета и бросил кастет в коричневую субстанцию.

— Ты ничего не помнишь, — проинструктировал друга я. — Очнулся, гипс — такое. Понял?

— Ничего не помню. Психанул, а потом хоп — он валяется… — Рам посмотрел на лужицу крови, что натекла из Дорофеева. — Может, то ваще не я.

— Правильно. — Я хлопнул его по спине, переместился к Каюку и прошептал: — Дай ручку и лист бумаги. Быстро. Мы все оставили в классе.

Юрка, молодец, не стал спрашивать зачем, кивнул, косясь на вход, вырвал из тетради лист в клетку и отдал мне вместе с ручкой. Я написал: «Саша, позвони Миковой. Срочно. Скажи, чтобы летела в школу, ее дочь в беде». И оставил место для телефона.

Прибежал запыхавшийся Димон Минаев, который искал медсестру, уставился на Афоню, пнул прыщавого.

— Во вы теперь закукарекаете! Тьфу.

— Не трогай петуха — зашквар, — предупредил Рамиль.

— Я не хотел! — проблеял прыщавый Ростовчук, поднимаясь, отошел от Афони. — Они сказали, девка сама даст!

— Не трынди, — рыкнул на него Илья, замахнулся, но вошел Дрэк, и он опустил руку, но не замолчал: — Не ври! Мы видели, как ты не хотел. И в участке молчать не будем. Урод и трус!

— Да кто б ему дал по доброй воле! — Рам сплюнул на пол.

То ли он не понимал, насколько серьезен его проступок, то ли ему было все равно. Пока не приехали менты, надо поговорить с Алисой. Она стояла на улице, запрокинув голову, а медсестра обрабатывала царапину на ее шее. Не отвлекая их, я спросил:

— Алиса, ты знаешь рабочий телефон матери? Скажи мне его.

— Пошла она! — отмахнулась девушка, не поворачиваясь.

Я приблизился к ним, притянул Алису к себе и зашептал:

— Говори быстро. При ней менты не посмеют тебя грубо опрашивать и лезть в душу. Прыщавый парень — сын начальника завода ЖБИ. Его могут попытаться отмазать. И ничего без матери не говори, поняла?

Алиса изменилась лицом, кивнула и продиктовала номер. Повернувшись спиной к беснующемуся перед толпой дрэком, я вписал цифры, скатал бумажку шариком, нашел взглядом Гаечку. Она косилась на дрэка. Пришлось махать рукой, чтобы привлечь ее внимание — ноль эмоций.

— Кому ты там маякуешь? — заметил мой жест директор.

О, а вот теперь Гаечка заметила, но и дрэк ведь пасет! Потому я вытащил из туалета Каюка, сунул ему в руки записку:

— Отдай Гайчук. Быстро.

Юрка заговорщицки прищурился. Спрятал записку в карман и уставился на дрэка. Я подошел к нему, попытался отвлечь.

— Вы не знаете, что будет Рамилю? Это ведь почти самооборона.

Он наградил меня полным злости взглядом.

— Идиоты! Ничего хорошего не будет.

Краем глаза я смотрел, как Каюк, озираясь, шагает к Гаечке, стоящей в полном одиночестве. Еще один взгляд на нас, взмах рукой. Гаечка поймала бумажку и, не разворачивая ее, зашагала прочь.

— Но он же не виноват! Он был в этом… В состоянии аффекта, — сказал я, чтобы Каюк успел вернуться.

— Зачем было брать резец? — проговорил директор скорее обиженно. — Неужели сами не разобрались бы? Эх!

Он широким шагом направился на место преступления, я мысленно взмолился, чтобы мать Гаечки успела раньше ментов или хотя бы раньше допроса, потому что никто не будет щадить девочку, которой и так несладко. Напротив, могут надавить и выставить ее виноватой. Там, конечно, не звери, но деньги папаши прыщавого могут сделать свое дело. Правда, насколько слышал от Наташки, Ростовчук-старший — настоящий зверь, который сыновьям спуску не дает, не балует деньгами и не позволяет выделяться среди бедных детей. Но тут затронута и его репутация, неизвестно, как он себя поведет.

Я остался на улице ждать милицию, наблюдая, как убежала Гаечка. Скорее, милая! Как жаль, что у меня нет часов, чтобы следить за временем, ведь, когда чего-то ждешь, минуты тянутся бесконечно долго. И если «скорую» я мысленно поторапливал, то теперь хотел, чтобы менты задержались, и представлял, что происходит на рабочем месте Аллы Миковой. Гаечка ей уже позвонила. Мать Саши может наплевать на все и закрыть магазин или оставить его на напарницу, если она есть, взять такси и лететь к дочери, как поступила бы нормальная мать. Так был шанс, что она доберется минут за пятнадцать.

Может позвонить хозяевам и попросить ее сменить, это займет больше времени.

А может и забить. Тогда Алисе придется несладко. Не исключено, что ничего фатального не случится.

Тем временем самые первые зеваки устали ждать и разошлись, им на смену явились другие, я заметил Карасиху с Москвой и Шипой. Наши всем классом остались, ушла только Ниженко.

Директор то появлялся на улице, оглашая окрестности ором и разгоняя школьников, то уходил на место преступления. Прибежала наша классная Елена Ивановна, напуганная и бледная, одноклассники ее сразу же обступили, требуя подробностей, но она пожала плечами и зашагала к Илоне Анатольевне, разговаривающей с Алисой, которая вроде начала успокаиваться. Я направился к ним, послушал пересказ англичанки и попросил:

— Елена Ивановна, не говорите, пожалуйста, нашим хотя бы пока. Дело очень деликатное.

— Еще бы. Ты как? — обратилась она к Алисе, та просто помотала головой. — Это же надо! Безобразие! Где Меликов? Там? — Учительница кивнула на туалет, снаружи больше напоминающий укрепсооружение времен Второй Мировой.

— Там. И еще я бы оповестил родителей. Или уже?

Поежившись, учительница качнула головой.

— Хотя бы тех, у кого есть контактные телефоны, — добавил я. — Наши-то преступление предотвратили.

— Пожалуй, ты прав, — согласилась она. — Но сперва схожу к мальчикам.

Она направился в туалет. Через минуту донесся неразборчивый крик директора, Елена Ивановна что-то возразила, выскочила из помещения и уронила:

— Я позвоню. — И убежала, девятый «Б» увязался за ней.

Как и обещала, она от них отмахивалась, но я понимал, что завтра все будут в курсе, поползут слухи, и Алисе придется сперва сидеть дома, а потом перевестись в другую школу.

Вскоре подъехал ментовский «бобик», и высыпал целый наряд: трое мужчин и женщина. Под ложечкой похолодело, я оцепенел, хотя опыт взрослого говорил, что бояться нечего.

Директор погнал нас в туалет, включая Алису.

Когда вошли милиционеры, там сразу стало тесно.

— Отличное место выбрали, мальчики. Очень романтичное.

Двое ломанулись к Илье, но дрэк указал на Афоню и Прыща. Капитан остался с ним, молодая полная женщина шагнула к Илоне Анатольевне, опекающей Алису, и ласково заговорила с потерпевшей.

— К стене, руки за спину, — отчеканил старший группы.

Афоня стал серым, как стена сортира, но сразу сообразил, что делать. Уперся лбом в стену, закусил губу, когда на руках защелкивали наручники. А прыщавый так и сидел, пока не получил тычок дубинкой.

— Встал, дебил! — брызнув слюной, как Смоллет в мультфильме, рявкнул маленький рядовой.

Прыщ вскочил и затрясся, как припадошный.

— Мордой к стене! — Рядовой легонько хлопнул его дубинкой по хребту, приговаривая: — Как тыкалку свою совать, так герой. Как отвечать за тыкалку — так дебил. Не-е, приятель, так дело не пойдет.

— Есть совершеннолетние? — спросил старший.

— Да откуда? — развел руками дрэк. — Самому старшему шестнадцать.

— Мне, — подал голос прыщавый, на которого тоже надели наручники.

Видимо, дурачок не соображал, как попал. Он в группе старший, с шестнадцати лет другая ответственность.

— Оповестили родителей? — спросила женщина.

— Оповестили родителей? — заорал дрэк на Илону Анатольевну.

— Да когда бы… — проговорила она. — Елена пошла…

— Ясно. Позвоним из участка. — Милиционерша указала на кровь.

— Третий соучастник преступления в больнице, — сказал я, надеясь, что мои показания хоть немного облегчат участь Рамиля и пройдет еще немного времени. — Имела место защита чести и достоинства…

— Разберемся, — заткнул меня старший.

Где ты, Алла Микова? Будь человеком, поторопись! Неужели тебе не жаль свою дочь? Хотя чего это я. Вдруг Гаечка не дозвонилась? Вдруг у Аллы сегодня выходной? Да мало ли что, шансов, что у нее появится возможность сюда быстро сорваться, мало. Но пока они есть, я буду тянуть время.

— Да она сама предложила трах за деньги! — стал корчить оскорбленную невинность Афоня.

— Неправда! — слабым и охрипшим голосом возразила Алиса и закрыла лицо руками.

— Всем заткнуться! — сказал старший таким голосом, что воцарилась мертвая тишина, лишь всхлипывала Алиса, казалось, было слышно, как стучат ее зубы.

Старший увлек дрэка на улицу, через минуту они вернулись. Рамилю тоже надели наручники, и мы все наконец вышли из затхлого помещения. Я остановился и обратился к старшему, глядя, как Афоню, прыщавого и Рамиля ведут в машину, как настоящих преступников.

Галдящие зеваки замерли, разинув рты. Интересно, что они сейчас думают? Какие предположения строят? Я остановился и обратился к старшему менту:

— Извините, скажите, пожалуйста, что будет парню, который превысил меры необходимой самообороны? Его зовут Рамиль Меликов.

Говорил я очень медленно, тянул время. Мент меня проигнорировал, обратился к дрэку:

— Девочка — пострадавшая. Кто свидетели?

— Свидетели — сюда! — директор ткнул трясущимся пальцем на участок земли перед собой.

Я, Илья, Димоны и Каюк выстроились перед ним.

— Никто из вас не причастен к ранению подозреваемого? — спросила женщина.

Я сделал шаг вперед и завел нудный рассказ о том, как стали ходить слухи о маньяке.

— Отвечай на вопрос! — начал раздражаться старший.

— Никто, — ответил Илья, косясь на меня с удивлением, почему это я стал нести такой бред.

— Подозреваемых — в отделение, — распорядился он. — Остальных опрашиваем…

Женский крик заставил его замолчать.

— Алиса! Стойте! Подождите!

Все обернулись и увидели бегущую к нам Аллу Микову. У школьных ворот разворачивался привезший ее зеленый «Москвич». Я выдохнул с облегчением. Успела!

Микова старшая налетела на Алису, как тигрица, защищающая детеныша, обняла и принялась целовать ее мокрые щеки, приговаривая:

— Девочка моя. Ты как? Все хорошо. Все теперь хорошо.

Всхлипнув, Алиса обняла ее и разревелась. Микова-старшая не стеснялась рыданий, всхлипывала и подвывала, раскачиваясь из стороны в сторону.

— Прости меня, моя девочка…

Милиционерша отвела взгляд и потерла переносицу. Она тоже женщина и, наверное, мать. Представила себя на месте Миковой, расчувствовалась.

Старший сказал:

— Анна Геннадиевна, побеседуете с потерпевшей? А я опрошу свидетелей. — Он обратился к директору: — Где это можно сделать?

— Пройдемте в кабинет, — сказал он обреченно и, ссутулившись и поблескивая лысиной, направился к кабинету, где проходил труд. — Там сегодня свободно.

Ментовский бобик покатил со двора, я проводил его взглядом и крикнул Гаечке:

— Тренировка в шесть!

Она кивнула и показала «ок». С нами пошла Елена Ивановна и директор. Дрэк остался в коридоре, классная руководительница и я вошли в кабинет, где я подробно рассказал о преступлении, а потом прочел то, что записано с моих слов, и подписал.

После меня в кабинет вызвали Каюка, а я остался ждать с нашими. Юрка просидел дольше остальных, минут двадцать. Еще полчаса, и все отстрелялись.

Выслушав нотацию директора о том, что мы совсем распустились, наша компания высыпала на улицу, где с ноги на ногу переминалась ожидающая нас Гаечка.

— Что за фигня, парни⁈ — воскликнула Гаечка. — Я уже не знаю, что и думать.

— Где Алиса? — спросил я.

— Ушла в школу с матерью говорить с этой ментовкой и еще не выходила. Что вообще было? Почему Рамиля забрали?

Я в третий раз рассказал, прерываемый Гаечкиными ругательствами: «Вот суки», «Надеюсь, их посадят», «хоть бы их опустили».

— Будем ждать ее? — спросила Гаечка, когда я замолчал.

— Без толку, — сказал Илья. — Потом лучше к ней домой сходим.

— Да, ты прав, она будет с матерью. Ей не до того сейчас, — согласился я. — Как хорошо, что Аллочка взялась за ум!

— Глазам не верю, но это так, — проворчала Гаечка. — Бывает же!

— Ну так классно же ведь, что у них с мамой наладилось, — проговорил Каюк с грустью и задумался — наверное, о своих родителях.

Мы шли не спеша, буквально черепашьим шагом, делились предположениями о судьбе Рамиля и сошлись во мнении, что его могут и не посадить, но на учет возьмут. Если что, я поговорю с отцом — ну а вдруг он согласится замолвить слово за Меликова? Очень надеюсь, что этого не потребуется.

Идти домой никто не спешил, потому что, когда мы вместе, казалось, что проблема делится на всех, и ноша вполне подъемна. Но если окажемся наедине с собой, всплывут вопросы: как тяжело ранен Дорофеев? Будет ли Ростовчук отмазывать своего сына? Станут ли давить на Миковых, чтобы они не раздували дело? Только время даст ответы на эти вопросы.

Но главное не это. Главное, что мы — не просто группа подростков, которые держатся друг друга, как жаба и гадюка, потому что иначе будет тяжело выживать. Мы — братство, и все искренне переживают за Рамиля, даже Гаечка, которая косилась на него с опаской. А Рамиль, хоть он — человек другой веры, с другим культурным кодом, не задумываясь бросился спасать русскую девочку. Да, горячая кровь, да, переусердствовал, но…

Но в этот момент было ясно: случись что, каждый из нас придет на выручку другу, наплевав на последствия. И если кто-то упадет, найдется тот, кто подставит плечо. От осознания этого делалось тепло и щекотно где-то в горле.

— Давайте, парни. — Гаечка сжала кулак и стукнула по моему. — В шесть встречаемся на базе.

— Надеюсь, что-то к тому моменту прояснится.

Вернувшись домой и уже поднявшись на этаж, я вспомнил про еще одного парня, за которого я в ответе. Сошел по лестнице, заглянул в почтовый ящик и обнаружил белый конверт — письмо, адресованное мне. Из Саранска. От Тимофея Горгоцкого.

Глава 18

Раненые птицы

На тренировку я не торопился, ждал дома, пока на базе соберутся все, чтобы одно и то же не рассказывать несколько раз.

Не в силах томиться неведением, я позвонил от соседей, вредных Стрельцовых, Анне Лялиной, рассказал о случившемся с Алисой и попросил выяснить хотя бы судьбу Рамиля и, если получится, -насколько тяжело ранен Дорофеев, ведь именно от этого будет зависеть тяжесть наказания. Ответ она дала через пятнадцать минут, и я нес друзьям новости — с одной стороны, хорошие, с другой — не очень.

Без двух минут шесть я сел на мопед и поехал к нашим. Спустил Карпа в подвал и побежал туда, откуда доносились голоса, слабо надеясь, что Алиса здесь и ей есть что рассказать. На самом деле, конечно, нет, она дома. Скрутилась калачиком, отвернулась к стенке и замерла. Ей стыдно таким делиться и еще долго не захочется выходить из дома. Да и нам, парням, она будет не рада, а вот Гаечку может принять.

— Пашка приехал! — донесся Наташкин голос, в кои то веки сестрица с нами!

Борис, который пришел н базу намного раньше меня, слетел с дивана и вытянулся, как сурикат на дозоре.

— Что там?

Гаечка тоже не выдержала, вскочила с дивана и скрестила руки на груди.

— Не томи, — прогудел Чабанов, а Димон Минаев кивнул.

— Узнал что-нибудь? — задал здравый вопрос Илья.

Я посмотрел на встревоженного Яна. Так, как переживали за Рамиля, переживают за братьев, родственников — в общем, за своих.

— Узнал, — кивнул я. — С каких новостей начать? Плохие и хорошие, как всегда.

— С плохих, — обреченно проговорила Гаечка.

— Родители Дорофеева написали заявление на Рамиля.

Гаечка сжала кулаки.

— Вот суки ж! Заткнулись бы уже! Такого утырка вырастили. Р-р-р!

Она принялась мерять шагами комнату.

— А хорошие? — спросил Каюк.

— Утырки с большой вероятностью сядут.

В разговор включилась Наташка:

— А папаша Егорки Ростовчука не подписался за него? Вот что опасно, у него бабла куча. Не хватало, чтобы он Миковых преследовал и прессовал.

— Пока ничего не слышно. На этом все. Переходим к хорошим новостям.

Ян улыбнулся и, поддавшись порыву, захлопал в ладоши. Я продолжил:

— У Дорофеева внутренние органы не повреждены, в нем просто дырка, и полостная операция не требуется.

Каюк закатил глаза и размашисто перекрестился, а потом выказал удивление:

— Как так? У резца ж лезвие — во! — Он показал между пальцами сантиметров шесть-семь, прислонил к своему животу. — Ладно бы Дорик жирный был, он же дрыщ!

Борис схватил за руки Яна, и они закружились по залу. Брат упал, зацепившись за матрас, и растянулся, а я подумал, что нужно поговорить с физруком, вдруг у него на примете есть бывшие в употреблении маты — всяко удобнее, чем кувыркаться на матрасах.

Я объяснил Юрке, используя знания взрослого:

— Человеческий организм умнее и прочней, чем кажется. Кишки не так просто продырявить, при ранении они как бы уворачиваются от лезвия.

— Фига се, — буркнул Чабанов, положив руки на свой впалый живот.

Минаев уточнил:

— Я не понял, Рамиля закрыли, что ли?

— Пока да, — подтвердил я. — Но, скорее всего, сегодня же отпустят, а завтра он придет в школу.

— Мы должны ему помочь, — горячо проговорила Натка и зашипела: — Если Ростовчука не посадят, то я сделаю так, что ему жизни не дадут! Плевать на него будут. Утонет, блин, в харкоте!

— А Афоне с Дориком можешь такое устроить? — спросил Илья. — Вот их могут выпустить, им нет шестнадцати. А виноваты они больше Егора, это ж они дурака на это подбили.

— Попытаюсь, — вздохнула Наташка. — Ваще дебилом надо быть, чтобы после такого в школу явиться. Насчет Егорки ты прав, он лошара и делает все, что говорят, сам не допер бы.

— Девочки, сходите к Алисе вечером? — скорее предложил, чем спросил Илья.

Натка и Гаечка переглянулись и синхронно кивнули. Я достал письмо, помахал им.

— У меня еще кое-что есть. Отгадайте, от кого оно.

— Наш друг толстяк! — улыбнулся Ян. — Ты уже читал?

— Нет. Видишь, оно запечатанное.

— Давай, вскрывай же! — Пританцовывая от нетерпения, Наташка потерла руки.

— Что, подруга, не терпится? — прищурилась Гаечка. — Мне тоже.

Теща меня-взрослого, помешанная на околопсихологической и превдоэзотерической ерунде определяла характер человека по тому, как стерта губная помада, стоптаны туфли, вскрыт конверт. Я просто взял со стола карандаш, поддел конверт и вскрыл сбоку — образовался рваный край. Непоследовательный неряха — так меня классифицировала бы она.

Вынул и развернул двойной тетрадный лист в клетку. Почерк у толстяка был мелким и кучерявым.

— Привет, Паша, Борис и Наталья! — зачитал я. — Или Павел? Как тебе больше нравится? Я постеснялся спросить, а сейчас жалею. Передавай привет ребятам и девчатам, каждому лично в руки.

Ко мне подошел Ян, протянул руки, я положил на них воображаемый привет, а дальше я называл имя, а парнишка вручал ему гипотетический привет.

— И отдельный привет Шевкету Эдемовичу. Верю, что ты передашь ему. И скажи, что этот человек перевернул мою жизнь. И передай спасибо. Я очень бы хотел такого деда. Поскольку своего нет, я взял твоего взаймы. Крутой дед! И вы все крутые! У меня никогда не было друзей. Это было лучшее лето в моей жизни, я многому научился и многое понял. За эту неделю я похудел еще на килограмм, бросил фортепиано, записался на самбо и в школе уже трижды подрался, у меня подбит глаз и, похоже, сломан палец. Бабушка в ужасе, говорит, я поддался дурному влиянию. Зато все заткнулись и не лезут. Но все равно со мной никто не общается. Вы были крутые, и мне снова хочется в наш дом у реки.

Мне подумалось о том, что неуклюжий и смешной парень так складно излагает мысли! Можно сказать, он мыслит категориями взрослого. Мне почему-то вспомнились «Каникулы в Простоквашино», и я невольно заговорил голосом Матроскина:

— Хорошее на этом заканчивается. Бабушка хочет продавать дачу. Попытаюсь ее убедить, чтобы не делала этого. Если не послушает — приеду и буду там жить. Один. Паша, ты ж позволишь мне торговать по выходным, привезешь для меня товар? В школу твою пойду, в десятый класс. Наши тренировки все равно лучше, чем сейчас. А к бабушке в гости буду ездить. Никак нельзя нам дачу продавать! Попытаюсь уговорить съездить туда на Новый год. Желаю всем удачи. Жму руки. Тимофей.

— Он не Матроскин, а скорее как Дядя Федор, — сказал Ян, улыбаясь от уха до уха. — В Простоквашино сбежать собрался.

— Понимаю его, — вздохнул Каюк.

— Ну что, казаки, будем писать письмо турецкому султану? — спросил я, потирая руки.

Друзья оживились, отвлеклись от мрачной темы, и я предложил:

— Давайте так. Продумаем основной текст письма, разобьем его на эпизоды, и каждый напишет что-то от себя своей рукой. Думаю, ему будет приятно.

— Про Алису будем писать? — поинтересовался Чабанов.

Ответила Гаечка:

— Как думаешь, ей бы хотелось, чтобы такой позор по миру разошелся? Пусть хоть толстый не знает.

— Согласен, — кивнул Илья. — Пишем, что помним его, вспоминаем приятные моменты, связанные с ним и рассказываем о себе.

Каюк с готовностью вырвал лист в клетку и воскликнул:

— Можно я начну?

Наташка сморщила нос.

— Начать надо хорошо, а ты пишешь с ашипками первава класа…

— Не беда, — улыбнулся я. — Пусть каждый сделает черновик, потом проверим, чтобы не было повторов и ошибок, и вы перепишете начисто.

Каюк пустил по рукам чистую тетрадь, чтобы ее распотрошили, но я хлопнул в ладоши:

— Стоп! Сперва тренировка. Часик. Выпустить дурь.

Спорить никто не стал. Отзанимались мы, не усердствуя, и все сразу же ринулись к тетради, вырвали по листку и разбрелись: Ян и Борис разлеглись на матах, остальные устроились за столом, а я представил Тимофея, представил, как важно для него это письмо, ведь он оставил тут самое дорогое и домой вернулся опустошенным. Нужно сделать хорошо и придать ему сил для борьбы.

— Полноценное письмо не пишем, — напомнил я. — Про Рамиля напишу сам — так, чтобы это было тактично по отношению к Алисе.

Через полчаса текст был готов. Еще полчаса ушло на обсуждение деталей и распределение очередности. Потом Каюк аккуратно вырвал последний двойной лист из тетради и, пока остальные занимались уроками, тот, чья очередь излагать мысли, писал текст.

Начал я, как ответственный за появление толстяка в нашей компании:

'Привет, Тим!

Прочитали твое письмо все вместе, потому что ребята мне не простили бы единоличия. Признаться, ты удивил нас всех своим упорством и показал, что невозможное возможно и все препятствия преодолимы. Уверен, что, если летом явишься к нам, мы подумаем: «Что тут забыл этот молодой мужчина?» Очень рад, что ты к нам присоединился и не подвел. Не деда, не нас — в первую очередь себя. Ты крутой!' И внизу добавил: «Павел».

Очередь перешла к Наташке, она была немногословна:

«Крепись, казак, атаманом будешь! Быстрее, выше, сильнее! Верю: ты сможешь!»

«Мы тоже все время деремся — написал Илья. — И у 9 „Б“ сплошные неприятности: Павла вызвали хулиганы на дуэль, на драку нагрянул директор, и родителей всех, кто там был, пригласили в школу. Потом отец-алкаш избил хулигана-заводилу, и тот попал в больницу, а нас выставили виноватыми. Но нам плевать, потому что мы — сила».

«У меня теперь есть папа Леонид и мама Лора, и брат Илья. Я пошел в новый класс, тот, где учится Борис, и тоже подрался, поддержал Борю. Меня не обижают, учителя нравятся. У нас еще лето, и иногда после уроков мы бегаем купаться в море, это так круто! Я научился хорошо плавать, а еще один раз обыграл Илью в шахматы! Приезжай скорее. Ян».

«Привет. Я участвую в конкурсе рисунков, где будут крутые призы. Хожу на тренировки, занимаюсь с учителем живописью. Наташка не сказала, но ее взяли в театр, теперь она настоящая актриса. Наших родителей вызвали в школу и из-за меня тоже. Мама ругалась, отец поддержал, хоть он у нас злой. Сказал, что я молодец и надо уметь стоять за себя. Борис».

«Тим, ты это брось! А то удумал в Простоквашино играть! Никто ничего не продаст, бабка просто пугает. Ты ей скажи, что совсем есть бросишь, если она продаст ваш домик, она испугается и сдастся! Ну, или учиться на „отлично“ пообещай. У меня тоже все хорошо, врагиня повержена! Два года меня гоняла, а теперь сама шарахается. Знай наших! И ты так сможешь, просто держись! Саша».

Димоны написали, что зарабатывают и могут позволить себе полдничать в столовой. Закончил письмо я:

«Ну и совсем плохие новости: на Алису напали хулиганы. Вступившись за нее, Рамиль пырнул одного резцом по дереву (у нас был труд в это время), и Рама забрали в милицию. Но у хулиганов тоже был нож, думаю, в милиции убедятся, что мы защищались, и все будет хорошо. Алиса сейчас дома, она не пострадала».

Борис забрал листок, нарисовал ручкой Матроскина и корову с теленком. Гаечка дорисовала домик. Илья — шампур с шашлыками. Я — корявенького боксера.

Разошедшаяся Наташка накрасила губы и оставила на листке отпечаток помады.

— Прикиньте, если бабка прочитает? — предположил Борис и зашелся хохотом.

— Духами надо побрызгать, — сыронизировала Гаечка.

А я представил, как Тим читает письмо, улыбается, и лицо его светлеет. А потом обнаруживает отпечаток губ на развороте, краснеет, теряется в догадках, это шутка, или кто-то из девчонок в него тайно влюблен.

После мы засели за уроки и разошлись в начале десятого, Гаечка отправилась к Алисе, я забежал к Илье — позвонить деду и бабушке, узнать, как дела. Каюк остался меня ждать — боялся, что бабушка его прибьет, он обещал помочь ей в три часа дня и не приехал.

Бабушка напустилась на меня из-за Юрки, я ответил, что он с нами, и у него уважительная причина. Приедет — расскажет. Поделился планами насчет сбора фундука, спросил, сможет ли она отвечать на звонки. Бабушка поворчала, но согласилась. В конце концов, она с каждой партии имеет по две тысячи — больше, чем многие зарабатывают за день. Будет товар — будет и прибыль.

Дед отчитался, что продал инжир по полторы тысячи, правда, два килограмма подпортилось, и пришлось пустить его на варенье или съесть. Точки работают, продавец молодец. Еще немного, и дед сможет купить «запорожец» и расширяться. Нужно спешить, потому что до холодов пара месяцев, а тогда на улице не постоишь, нужно что-то думать.

Потом поговорил с родителями Ильи, выслушал слова одобрения и рванул к Каюку, который ходил взад-вперед у подъезда.

— Казнь отменяется! — крикнул я с порога. — Расскажешь, как мы Алису спасали, бабушка проникнется и простит тебя.

— Фух.

— Она все равно не стала бы тебя бить, поворчала бы и простила.

Каюк усмехнулся:

— Ага. Типа ты не в курсе, как она взглядом убивает. Как глянет… Ух!

— Что ты должен был делать? — спросил я, просто чтобы не молчать.

— Картофан копать. Типа послезавтра дожди, и все. Сгниет в земле. Еще перепелок обдирать, бабушка с дядь Лешей набили целое ведро. В общем, я ее подвел.

— Ты не виноват, — ободрил его я, а Каюк продолжил:

— Она столько хорошего для меня сделала! И делает. Поит, кормит, одевает. Голоса не повысит… — Он вздохнул. — Понимаю, что не виноват, и все равно стыдно.

Мы вышли на дорогу и остановились, сместившись к тусклому фонарю. Юркин автобус будет через десять минут. Царило предгрозовое безветрие, каждый звук был выпуклым и гулким. Орали коты, которым на юге без разницы, март или сентябрь. Заливались лаем собаки. В темноте, чуть покачиваясь, в нашу сторону семенил алкаш, громко шаркая по асфальту. Мы стояли на пятачке света, и деталей было не разглядеть.

Когда алкаш подошел ближе, то я увидел, что это женщина — опухшая, как жаба, с заплывшими глазами и паклей волос. Он нее воняло сивухой и бомжами. Каюк обернулся на звук шагов и обомлел. Алкашка тоже замерла на миг, а потом вдруг как бросится на него! Как прижала его к себе, как давай обнимать-лобызать.

— Юрочка! Сынок! Господи… Думала, нет больше моего Юрочки, пропал, сгинул! А ты вот он, живой! Счастье-то какое! — Она сцапала его лицо иссушенными коричневыми лапками, потянулась к щеке сложенными трубочкой губами, но Юрка увернулся. — Какой красавец стал! Богатырь. Сыночек мой!

Она прижалась головой к его ключице, Каюк вывернулся из объятий и пробормотал растерянно:

— Ну ма!

— Идем домой, сыночек, — просипела она. — Сегодня есть ужин, Толик рыбы наловил.

— Ты бухаешь! — сказал он с упреком. — Вот бросишь бухать, тогда приду!

Он выставил перед собой руки, его губы дрожали, на глаза навернулись слезы. Все-таки мать, какая бы она ни была, — это мать, Юрка — добрый мальчик, ему ее жаль.

— Ой, сынок, ради тебя — прямо завтра и брошу! И — ни-ни! Кровиночка ты моя! Идем домой! — Женщина потянула Каюка за руку, он сделал пару шагов.

Моя бабушка — чужой для него человек. Хороший, уважаемый, но — чужой. Не удивлюсь, если он сейчас уйдет с матерью, которая любит его всей своей покореженной душой. Возможно, это все, что осталось в ней человеческого.

Но Юрка освободился из захвата и попятился.

— У меня теперь другой дом. Меня там не бьют, и никто не бухает!

Рухнув на колени, женщина сложила руки на груди:

— Сыночек, не бросай меня! Идем! Я по тебе все глаза выплакала!

Издали донесся рокот мотора. Прервался, заглушенный порывом теплого ветра. Мотор зарокотал ближе и уже не смолкал — судя по звуку, сюда ехал автобус.

— Тебе водка дороже! — припечатал Каюк и отступил еще на шаг. — Вот будешь трезвая, тогда и поговорим.

Из-за поворота показалась круглоглазая морда «Икаруса». Юрка посмотрел на него, на мать, снова на автобус… Закусил губу и рванул на остановку, словно за ним гнались адские гончие. Мать протянула к нему руки и застыла в немом отчаянье.

Она не сможет бросить пить, потому что бухает дольше того же Канальи, у нее не осталось воли, и разум померк; судя по одутловатости и цвету лица, начали отказывать почти и печень.

Не осталось воли… Значит, я могу внушить ей, чтобы бросила пить. С Канальей сработало, должно получиться и с ней, и тогда семья воссоединится. Но Юрка здорово помогает бабушке. Без его помощи ей будет сложно. К тому же этой женщине потребуется лечение и длительная реабилитация, она мне никто, зовут ее… Да никак не зовут, и этот поступок мне невыгоден — не хватало еще одной раненой птицы на шее.

Но это человеческий поступок. Возможно, он повлияет на таймер. Или повлияет не так, как надо?

Черт! Ну хоть разорвись!

Глава 19

Тетя Джусь, я вас боюсь

Быть иль не быть, вот в чем вопрос. Я стоял под тусклым фонарем и смотрел на женщину, сидящую на коленях и наблюдающую, как, качнув гармошкой, останавливается автобус, со вздохом распахиваются дверцы. Юрка входит в полупустой салон, они захлопываются, и «Икарус» увозит ее сына в темноту. Пучеглазое ненасытное чудовище.

Отразится ли мой поступок на таймере с временем катастрофы? Я спасу человека. Она проживет дольше, возможно, сделает что-то полезное, и час икс отодвинется. Или нет?

Что мне делать?

— Как вас зовут? — спросил я, но женщина не обращала на меня внимания, провожая взглядом исчезающий за поворотом автобус.

— Как ваше имя? — крикнул я.

Женщина вздрогнула, медленно обернулась и хрипло прокаркала:

— Варвара.

Я протянул руку, помогая ей подняться.

— Павел, друг Юрия.

Ее рука была шершавой, как наждачка. Когда мать Каюка встала, я проговорил менторским тоном, неотрывно глядя ей в глаза:

— Варвара, вам больше не нужно пить спиртное. Бросайте это дело, тогда Юрка к вам вернется. Вам совершенно не нужен алкоголь.

Она отшатнулась, словно я ее оскорбил, и прошипела:

— Предатель твой Юрка! Нет у меня больше сына. — Она сплюнула под ноги и заковыляла туда же, откуда пришла. Опомнившись, остановилась и заискивающе пробормотала: — Па-аш, а, Паш, у тебя не будет двух сигареток?

— Не курю, — качнул головой я.

Подействовало? Или нет? Воли у нее не осталось, но ведь и разума тоже не осталось! Все нейроны выжег алкоголь, она живет рефлексами от рюмки до рюмки. Может, она вообще помрет, если быстро бросит пить. Блин, опять ввязался непонятно во что. Даже если сможет вырваться, не станет ли она слабоумной, не повиснет ли камнем на шее Юрки?

— Ну и хрен с тобой. Умные они, смотрят, как на говно, — все бормотала алкоголичка. — А ты поживи с мое! Пройди через то, что я прошла! А потом суди!

Она говорила громко и сипло, как площадная кликуша. Я невольно попятился. Будь что будет. Надеюсь, что сделал правильно.

— Ну и вали! Делавары! Молоко на губах не обсохло, а учат жить! Меня!

Дойдя до перекрестка, я обернулся: мамаша Юрки встала под фонарем, будто ее туда притянуло, как моль. Мимо прошагала женщина с двумя пакетами, и алкашка обрушилась на нее:

— Я его выносила! Грудью вскормила, а он! Променял! На палку колбасы — родную мать!

Незнакомка шарахнулась на проезжую часть, и уже ей в спину доносилось:

— На жрачку променял, сучок! Нет у мня больше сына! Проваливай, Юрка! Я тебя породила, я и убью!

Я зашагал дальше. Компульсивное словоизвержение затихало, затихало, и слов стало не разобрать. Юрка молодец, правильный выбор сделал. Эта женщина потянет его на дно, и вряд ли ей можно помочь. Как там в песне про тех, кто добровольно падает в ад?

Подойдя к дому, я нашел взглядом светящееся окно нашей кухни на втором этаже. Ждут? Как там мама после разговора с бабушкой? Вдруг ей удалось наставить дочь на путь истинный? Но главное, дошли ли до нее слухи о поножовщине с участием моих одноклассников? Скоро узнаем.

Едва переступил порог, как на меня обрушилась разгневанная родительница. Проедать плешь начала еще в прихожей.

— Павел! Немедленно объяснись. Что происходит⁈ Дня не проходит без плохих новостей. Вы меня в гроб загнать хотите?

Ничего не говоря, я прошел на кухню, загремел кастрюлями, обнаружил борщ и взял тарелку, но мама выхватила ее.

— Ничего сказать не хочешь? Что завтра? Пристрелишь кого-то? Топором зарубишь?

«Расчленю и в лесу закопаю», — мысленно ответил я. Мама молча налила мне борща и поставила тарелку на стол. Я сел есть, она продолжила:

— Дома почти не бываешь, пропадаешь непонятно где. Ты не в секту вступил случайно?

— Спроси у родителей Ильи, — спокойно ответил я. — Мы собираемся с одноклассниками и вместе делаем уроки, помогаем друг другу. За этот промежуток времени я получил пять пятерок и ни одной четверки или тройки, похудел и стал развиваться физически, как и все мы. Мы не пьем и не курим, не шляемся. Просто такими сейчас быть не модно, и нас пытаются… поставить на место. А мы сопротивляемся.

— Ну а поножовщина? Вы сильно изменились, и это меня пугает!

— Тебе нечего бояться, ма. Мы просто взрослеем и учимся жить. Вот если бы хулиганы на твою подругу напали, ты прошла бы мимо? Не вмешалась бы?

Она качнула головой.

— Конечно вмешалась бы.

Я ее обнял.

— Ну вот и мы защищали девочку, а у хулиганов был нож. Ее хотели изнасиловать втроем, представляешь? Ту самую девочку, которую пытались продать в рабство, а эти черти подумали, что она шлюха, и ей нечего терять. А она — хорошая скромная девочка! Лучше расскажи, что у тебя на работе.

Она протяжно вздохнула и с радостью сменила тему:

— Надо экономить бюджет, уходите за свой счет… Может, если я напишу заявление, за пару месяцев они все забудут? Ну, что мы с Паевской подбивали народ на бунт?

На меня накатила злость, и я не сдержался:

— Конечно забудут! Жунько начнет уважать вас и говорить спасибо. Старшая перестанет орать и материться. Вам повысят зарплату, будет меньше отчетов…

На мамины глаза навернулся самый весомый аргумент — слезы, и она рванула прочь, на выходе столкнувшись с Наташкой.

— Весь мозг вынесла, — пожаловалась сестра, усаживаясь напротив, — со своей говноработой. Да ясно же, что валить надо! И от отца тоже надо было валить.

— Задним умом все сильны, — шепнул я.

— Ну ясно же все! — разозлилась сестра и добавила уже спокойнее: — Пойдем спать. Устала. Весь день за вас переживала.

— Твоя очередь, — усмехнулся я, вспоминая, как меня чуть кондратий не хватил, когда я узнал, что она поехала на мотоцикле с предполагаемым маньяком.

— Больше не дам повода, — сказала она с долей гордости. — Что я в тех малолетках находила? Одно расстройство.

Стало немного обидно.

— Решила перейти на дедушек?

— Да иди ты! Какой ты сегодня… язва!

В кухню вбежал сияющий от счастья Борис с двумя конкурсными рисунками, уже раскрашенными: лебедями и листьями на пруду, и мальчиком, провожающим журавлиную стаю.

— Это не первое место, это гран при! — восторженно выдохнул я.

— Да-а, — протянула Наташка. — Очень круто! Буду гордиться, что мой брат — новый Шишкин. Или как кто ты хочешь стать?

— Врубель, — сказал я. — Мальчик в его стиле нарисован. Ты специально делал стилизацию?

— Типа да. Заметил! Ха! Спасибо за Эрика Леонардовича! Он крутой учитель.

Натка щелкнула его по лбу.

— Никакой учитель не поможет, если ученик бездарь.

Впервые за долгое время мне было страшно ложиться спать. Появилась тревога, что я опять все сделал неправильно, и таймер отмотает время назад.

Но если по совести поступать неправильно, то в чем вообще смысл? Тогда гори оно все огнем!

И как себя ни убеждал, что я пришел в состоявшийся мир со своими правилами и негодовать по этому поводу бессмысленно, но острое несогласие с происходящим никуда не девалось, ведь нам жить по этим дебильным правилам.

Голос здравого смысла пытался убедить, что ничего еще не случилось, и я готовлю себя к тому, что не случится никогда, но напрасно. А когда я все-таки вырубился, то словно в бездну провалился. Никакого таймера. Никакой комнаты и девочки-мальчика, которая (или который?) что-то от меня хочет.

Обычное сентябрьское утро. Середина недели. Четверг.

В кухне гремит посудой мама, пахнет оладьями. Или сырниками?

Я улыбнулся, подставил щеку солнечному лучу. Новый день. Ничего плохого не случилось, я не ошибся, выбирая путь. Мы все живы, нас ждет…

Борьба. Взрослый ушел, оставив свой опыт, который слился со мной. Он стал своего рода экзоскелетом пластичной личности, а не просто костылями. Кевларовыми пластинами, защищающими от пуль. И раз случилось именно так, значит, так правильно, здесь нужнее я такой, какой есть. И первые мои шаги перемотали время аж на год вперед.

Произошел можно сказать скачок. Но почему? Что я нынешний сделаю, чего не сделал бы я— прошлый? Он точно не стал бы заморачиваться и ушел в вечерку, заплатил за аттестат, а сам заколачивал бы бабло. Может, в Москву бы поехал да там бы и остался, тут-то порядок наведен, отец нейтрализован, брат и сестра устроены.

Что я должен сделать, чтобы развернуть таймер? Навести порядок в классе? Это самое доступное, логичное. Мое вмешательство может изменить десятки судеб, ведь почти никто из моих одноклассников не добился ничего выдающегося, а иные не дожили. Девочки — продавщицы, парни — операторы на заправках в лучшем случае. Одна проститутка и содержанка — Инночка Подберезная. Она уедет в Киев, и ее след затеряется там. Кто бы мог подумать? Такая положительная девчонка.

Как можно повлиять на неокрепшие умы школьников? Пропаганда? Пожалуй. Но специфическая. Не «будь положительным, потому что это правильно, бабушка будет тобой гордиться» — такое не работает. А быть положительным — круто и выгодно. Брось вызов миру дерьма, стань избранным — что-то такое. И собственным примером надо показать, что так можно, мы сильные, модные, у нас есть деньги, при этом никто не ворует, не вымогает, не занимается проституцией.

Получится ли хотя бы в масштабах класса, когда наша группа — изгои? Должно. Нынешняя компания тоже была разрозненной, нас ничто не связывало, а теперь все друг за друга горой.

Если получится в масштабах школы — это будет не просто скачок, а телепортация времени на таймере. Да он просто взорвется! Мы все будем жить долго и счастливо и умрем от старости, а не сгорим в ядерном взрыве. Почему-то теперь перспектива умереть от старости не пугала, а влекла.

Каждый мальчик мечтает стать великим. Когда становится ясно, что не получится, мечта отмирает, и мы терзаемся догадками, а в чем же смысл нашей жизни? Вдруг его нет? Мы живем, чтобы завтра сдохнуть? Теперь я точно знаю, что в моей жизни точно есть смысл.

Умывшись, я сел поедать приготовленные мамой оладьи — теперь мне их можно, теперь я тощий. Образ моей жизни не даст снова растолстеть.

Пышные оладьи, румяные, да со смородиновым вареньем…

— М-м-м, мама, это просто кайф!

Мама грустно улыбнулась. Ее красные глаза говорили о том, что либо она ночью не спала, либо плакала под утро. Ей тоже сложно. Когда всю жизнь решали за тебя, самому сделать выбор мучительно больно, тем более, если думаешь, что выбирать надо из двух зол. Наверное, мама в тайне мечтает, чтобы ее тупо уволили — так она снимет ответственность за свою жизнь, и во всем виновата будет Жунько по прозвищу Жо.

— Да, вкусные как никогда, — подтвердил Борис.

Наташка с похоронным видом жевала морковку, говоря:

— Мне теперь такое нельзя. Если разжирею, нормальную роль никто не даст. Теперь надо особенно тщательно за собой следить.

К шелковице, где место встречи нашей компании, мы шли втроем. Когда Наташка увидела, что все в сборе, но Алисы и Рамиля нет, то поздоровалась с ребятами и побежала к школе. Зато была Гаечка, которая вчера навещала подругу.

— Короче, Алиса в ауте, — сказала она, когда мы с Борисом подошли. — Слова не вытянешь, лежит и молчит.

— Неудивительно, — сказал я. — Как себя ведет мать?

— Квохчет вокруг нее. Хорошо себя ведет. Мы поговорили, и она сказала, что менты добили Алису вопросами… — Гаечка потупилась, щеки ее вспыхнули. — Вопросами, кхм, сильно личными. Матери аж пришлось пригрозить им прокуратурой.

— А Ростовчук-старший на них не наезжал? — уточнил я.

— Не, тишина.

— Что Рамиль? — Я посмотрел на Димона Минаева, который с ним общался дольше всех. — Неужели еще сидит⁈

Димон пожал плечами.

— Не ходил к ним. Поздно было. Сегодня сестру его перехвачу, спрошу.

— Я бы тоже не рискнул, — сказал Илья. — Батя у него уж больно суров. Как бы не прибил его.

— За такое не прибьет, — уверил Минаев. — Он уважает силу.

Я перевел взгляд на Юрку.

— Ты, вижу, живой. Что бабушка? Не лютовала?

Он мотнул головой и просиял.

— Не! Похвалила. Говорит, мы — герои. Классная у н… У тебя бабушка.

И ни слова о матери. Интересно, подействовало ли на нее мое внушение, и что теперь будет? Если алкашка резко бросит пить, то у нее может остановиться сердце. Белочка точно гарантирована.

— Да говори «у нас», че уж, — улыбнулся я.

— Ну что, идем? — предложил Илья. — Пока психическая бабка не набежала.

В школе первым делом мы подошли к расписанию и обнаружили, что вывесили постоянное. Сейчас у нас русский у Джусихи, как и планировалось вчера.

В класс мы вошли, как в чужой район возле ментовского участка: все делали вид, что нас нет, кто-то поглядывал с неприязнью, но большинство — с любопытством. Всем было интересно услышать о происшествии из первых уст. Интересно, что вообще болтают?

Я обернулся, отыскал взглядом Карася. Вот он на полднике может рассказать. Или Желткова. Ниженко вряд ли в курсе, она необщительная.

Хотя учительницы в классе не было, царил порядок. Никакого тебе сифа или плевания бумажками. Заговорщицки улыбнувшись, Гаечка обернулась и открыла тетрадь, где во вложенном листке было написано ровными печатными буквами: «Тетя Джусь, я вас боюсь. Под себя ночами ссусь, коли явитесь во сне, Фредди Крюгера страшней». Ниженко захихикала, прикрыв рот ладошкой. Илья, засмеялся в голос, передал стишок Димонам, те стали роготать. На них спикировал Барик, схватил тетрадь, рванул на себя.

Гаечка вскочила.

— Это мое, дебил!

Тетрадь хрустнула. Половина осталась у Чабанова, половина — у Барика. Кувыркнувшись в воздухе, записка упала прямо к ногам Джусихи, которая вошла в класс и сразу же устремилась разнимать учеников. Убедившись, что потасовка отменяется, она застыла в ряду между вторыми партами так, что едва не касалась Ильи.

— Что опять такое, девятый «Б»⁈ Это не класс, а экстремисты какие-то. Борецкий!

Барик вытянулся по стойке смирно. Гаечка уставилась на свою записку, которая лежал текстом кверху прямо под ногами Джусь, и враз стала пунцовой. Вырвала у Барика листы своей тетради и села на место. Мы все замерли, как тот листок у ног монструозной училки.

Не смотри туда. Тебе совсем неинтересно, что на этом листке. Сейчас прозвенит звонок, и ты уйдешь, а я схвачу записку. Однако делать западло для Джусихи было счастьем. Она наклонилась, подняла записку.

Воцарилась мертвенная тишина. Гаечка, оставшаяся за спиной Джусихи, схватилась за голову и вжалась в парту. Я смотрел на лицо русички — ноль эмоций, лишь чуть приподнялась правая бровь, а уголок рта опустился. Вот попадалово! Надо как-то отмазать Гаечку.

Джусиха потрясла листком.

— Надо отдать должное, это весьма поэтично. У автора есть потенциал!

— Что там? — спросила Баранова.

— Оскорбительная эпиграмма. На меня. С вашего позволения, я не буду это зачитывать.

Она отошла к столу, окинула глазами класс. Не надо быть психологом, чтобы заметить, как покраснела Гаечка. Она сидела перед Ильей, а ее уши алели ломтиками помидоров.

— Сто пудов, это Мартынов! — воскликнул Барик.

— Да, они смеялись, передавая друг другу эту записку, — поддержала его Баранова.

Я встал и возмутился, изо всех сил изображая оскорбленную невинность:

— Ты гонишь? Какая записка? Мы вообще смеялись с карикатуры на Карася!

Да, я — не мафия!

Теперь все зависит от наблюдательности Джусихи и актерских способностей Гаечки. Усаживаясь, я ткнул ее карандашом в спину, прошипев:

— Мафия.

Надеюсь, поймет.

Глава 20

Большое в малом

Если бы на месте Джусихи была наша Вера Ивановна, она быстро сообразила бы, кто способен сочинить ядовитый, но талантливый стих. Новая русичка нас совсем не знала, и список подозреваемых сужался только до тех, кто сидел рядом с проходом, где валялась записка: Илья, Ниженко, Димоны, Желткова, Заячковская, Чабанов. Ну и Барик, который мимо проходил.

— И где карикатура, над которой вы смеялись? — спросила Джусиха.

— Офигели! — возмутился Карась с задней парты.

— Где. Карикатура, — повторила Джусиха, расстреливая меня взглядом.

Скучая, я частенько рисовал узоры по клеточкам, смешных уродцев, разные фигуры, и сейчас пытался вспомнить, есть ли под рукой что-то подобное.

Завозился Минаев на третьей парте и подал голос:

— Вот она.

Все повернулись к нему. Красный как рак, он открыл тетрадь по русскому и продемонстрировал мятый листок, где были узоры, наброски машинок, мотоцикл, двойка, мутировавшая в лебедя, голая баба с огромными сиськами и пучеглазая рыба на длинных тонких ножках. Есть! Как удачно совпало! Значит, так мараю бумагу не только я.

Гаечка к тому моменту сменила цвет на нормальный, более-менее взяла себя в руки и делала вид, что ее это не касается. Но так вели себя многие.

Джусь поджала губы, подошла к Минаеву, взяла в руки листок и развернула к классу:

— Какая прелесть!

Донеслись смешки. Памфилов радостно воскликнул:

— Оба на! Там же Лихолетова! — Он намекал на то, что Димон над ней поглумился, изобразив грудастую тетку. — Во у тебя фантазии!

Клас захохотал, Заячковская аж захрюкала. Почти всем было смешно, кроме самой Лихолетовой. Кровь прилила к ее лицу, губы сжались.

— Это просто рисунок! — воскликнул Димон. — Это не она!

— Фантазии Минаева — большого размера, теперь мы знаем! — не унимался Памфилов.

— Оставь комментарии при себе, — рыкнула на него Джусиха, и он смолк.

— Офигел⁈ — снова воскликнул Карась, обидевшийся на карикатуру. — На перемене убью!

Джусиха демонстративно разорвала листок, поникнув, вернулась к учительскому столу, открыла журнал.

— Дежурный, кто отсутствует?

Поднялся Памфилов и отрапортовал, что — Синцов и Фадеева.

— На манеже все те же, — проворчала Джусиха, остановила на мне тяжелый взгляд. — Отвечать пойдет…

В классе воцарилась тишина, все втянули головы в плечи и потупились. Из памяти взрослого всплыли воспоминания, которые не поблекли за десятки лет: голос Джусихи, словно метроном, рубящий головы секундам, и ее «Лес поднятых рук» и «Народ безмолвствует».

— Лес поднятых рук! — прозвучало в этой реальности, причем на год раньше, чем должно бы. — Отвечать пойдет… Минаев.

Димон вскочил, едва не перевернув стул, и направился к доске. Джусиха продиктовала ему несколько предложений, он записал без ошибок и рассказал правила. Получил заслуженную пятерку. Вопроса: «У кого-то есть уточнения или дополнения» — не последовало.

Судя по недобрым взглядам, которые она бросала в нашу сторону, Джусиха поняла, что это дело рук кого-то из нас. Будет ли искать истинного виновника? Да. Она вредная и злопамятная. Но не сейчас. Сейчас она упустила момент, когда Гаечка себя выдала, и, если решит кого-то показательно наказать, например, меня, это будет выглядеть бездоказательно. А выгнать с урока всю нашу компанию она не может, потому что такое не приветствуется. Скорее всего, Джусиха затаит злобу и не упустит момента, чтобы нам подгадить, причем мстить будет всем подозреваемым без разбора.

В той реальности в десятом классе, когда два девятых объединили, она на ровном месте взъелась на кандидатку в отличницы и завалила ей золотую медаль. Причем та девушка была просто образцом скромности и благодетели. А тут такая причина! Ну и ладно, то, что происходит сейчас — мелочи для меня взрослого. Еще недавно это были бы крупные неприятности для меня-нынешнего. Теперь же я понимаю, что особо переживать не стоит, ничего смертельного не случилось. Однако, если бы попалась, Гаечка переживала бы так, словно ее приговорили к пяти годам строгого режима.

После урока ко мне подошел Памфилов и спросил:

— Слышь, братан, а что там за эпиграмму вы нарисовали? Русичка аж с лица взбледнула!

На понт решил взять, говнюк. И хорошо, что у меня спросил, та же Гаечка могла бы растеряться и ответить не то, что следовало.

— Эпиграмму не рисуют, а пишут, баран, — ответил я. — А что там было, откуда мне знать?

Памфилов свел брови у переносицы и не нашелся, что сказать.

После литературы, на большой перемене мы, как водится, отправились в столовую — больше чтобы перехватить Каюка и расспросить, что болтают и есть ли новости. Мы находились в информационном вакууме, одноклассники с нами демонстративно не общались.

По пути в столовую все молчали. Я думал, нас ждет колесование с последующим четвертованием, но Джусь никого не валила и не попускала, вела себя корректно. А когда на литературе ответила Гаечка и Баранова подняла руку, готовая топить ее дополнениями, Джусиха сказала, что ответ полный.

В голове роились мысли, и на душе было гаденько. Прошлый я больше думал о том, что злобная Джусиха просто затаилась, чтобы нанести ответный удар. Нынешний я научился видеть больше, чем ровесники. Да, в эпиграмме ничего сильно уж оскорбительного не было, просто гиперболизирована строгость учителя, Джусь и сама знает, что ее боятся. Но сейчас слишком отчетливо почувствовалось, как у нее испортилось настроение, и сделалось стыдно.

Похоже, виноватыми себя чувствовали все, ведь, по сути, мы были соучастниками. Как если ляпнешь что-то, не подумав, а когда доходит, что ляпнул и лучше бы молчал — поздно, слово ведь — не воробей. Хотя странно про воробья — поди поймай его! И конкретно этого, а не какого-то другого.

Как на зло, Юрка в столовую не спешил. Зато, когда мы собрались за своим столиком у колонны-опоры, к нам подошла Желткова и взмолилась:

— Кто-то геометрию сделал?

— И физику, и геометрию, — кивнула непривычно молчаливая Гаечка.

Желткова сложила руки на груди:

— Дайте скатать, а.

— Ты же с нами не разговариваешь, — недобро прищурилась Гаечка.

Любка испуганно оглянулась, словно кто-то за ней следил. Вздохнула и еще раз огляделась.

— Семеняк сказала, что мне хана, если меня с вами увидит. А я не хочу. Боюсь. Мне и так… — Она вздохнула.

— Ну и вали, — встала в позу Гаечка. — Пусть Семеняк тебе скатывать дает.

— Погоди. — Я взял подругу за руку и обратился к Желтковой: — Меняю знания на информацию.

Желткова округлила глаза, Гаечка тоже, я продолжил:

— Ты выведываешь, что говорят про поножовщину, узнаешь, какие новости по Чуме, я даю списать. По рукам?

— Я и так знаю кое-что! — обрадовалась Любка.

— Значит, геометрию — за то, что знаешь, а химию — за то, что узнаешь сверх того. У тебя есть две перемены.

Желткова радостно закивала и принялась быстро запихивать в себя булочку.

— Короче, отец Чумы сидит и погрохочет в зону, по ходу. У Юрки родичи нашлись, хотят лишать родоков родительских прав и забирать Чуму. Вот так вот.

— А со здоровьем у него как? — спросил я, испытывая одновременно облегчение и холодные лапки жабы у себя на горле — зря, выходит, деньги потратил, лучше бы Каюку на мопед пустил.

— Выживает потихоньку.

— Теперь его точно из школы не турнут, — предпоожил Илья, отхлебывая компот. — Пожалеют. А что говорят про поножовщину? Нас интересуют любые слухи. Вот ты что знаешь?

Оказалось, что Желткова знает все в подробностях, даже про резак в животе Дорика. В небольшом поселка слухи распространяются со скоростью 4–5 километров в час — то есть, со скоростью перемещения его жителей.

— Я пойду, да? — жалобно попросила она. — Ну, это… шпионить.

Я отдал ей тетрадь с домашкой по геометрии и заметил Каюка, шагающего прямиком к нашему столику. Не дожидаясь вопросов, он тоже поделился слухами: его класс сочувствует Алисе и поддерживает ее, а парни готовы объявить десятому классу войну и вступили в сговор с остальными восьмиклассниками.

— Да, они здоровее, — закончил Юрка, — но десятый класс один, там всего десять пацанов. А нас — двадцать восемь! Все готовы их гасить хоть ща.

Я представил эти глобальные разборки стенка на стенку и попросил:

— Вот только всех подряд гасить не надо, ладно? Остальные-то ни при чем.

Каюк сморщил нос, несогласный с моей просьбой. Им только дай точку приложения дури — мир разнесут по кирпичику…

— Ага, ни при чем! Я слышал, они вроде хотят загасить нашего Рама. Типа черный рыпнулся на русского.

— Страх потеряли? — взвилась Гаечка, но я поднял руку и уточнил.

— Вроде собрались или точно? Ты уверен, что это не просто слухи?

— Нет, — вздохнул он. — Не уверен, просто треплют всякое.

— Я у Наташки спрошу, — пообещал я. — Она в классе в авторитете. Одиннадцатый, если что, ее поддержит.

Встрепенувшись, Юрка просиял и похвастался:

— Я по русскому четверку получил. С минусом, но фиг с ним. Видел бы ты училку! Глаза были — во! А еще по биологии четверку. Все офигели.

— Умным быть круто, — поощрил его я. — Что по матеше?

Каюк сразу потух.

— Трояк. Но хвалили.

— Ты главное таблицу умножения учи, — ободрил его Илья. — С остальным мы тебе поможем.

Я покосился на обиженного Карася, стоящего за отдельным столиком. У него память, как у рыбки, завтра он все забудет и дуться перестанет. Если бы дулся на всех, кто его дергает, уже лопнул бы.

— Скоро звонок на урок, — напомнил Илья.

Увлеченный разговорами, я наконец заметил, что в столовой почти никого не осталось, собрал посуду на поднос и понес на специальный столик.

Собрав урожай пятерок, после шестого урока мы дружно двинулись домой. К нам подбежал Каюк с воплем:

— Пятерка по географии! У меня будет мопед!

— Матешу только подтяни, — напомнил я и подумал, что по-любому придется собирать мопед, потому что парень из штанов выпрыгивает, так старается, и это важнее результата.

— Надо к Раму зайти, — сказал Илья и посмотрел на Димонов. — Узнать, что у него и как.

— Ссыкотно, — признался Минаев. — Батя у него уж очень суров. Мало ли…

— Так давайте вместе, — предложил я. — А потом купим конфет и навестим Алису. Расскажем, что класс за нее готов драться. Это должно ее привести в чувства. Вот, Юра, ты и расскажешь.

— Давайте — по домам, поедим, затем — к Алисе, а после — к Рамилю, — оптимизировал план Илья.

Так и решили. Расходы на сладости я взял на себя. Миковы не бедствовали по меркам девяностых, но тут главное — участие.

Оставшись один на один с Каюком, я спросил:

— Юр, а если твоя мать и правда пить бросит, ты к ней вернешься?

— Не бросит, — вздохнул Каюк. — Она скорее помрет. Всю жизнь бухает.

На сердце похолодело. Умереть от остановки сердца у нее были все шансы. Зачем я пытался ее закодировать? Что теперь с ней делать? На буксире тащить в больницу? Я представил, как проделываю это с алкашкой — тащу ее, а она сопротивляется — и аж взмок.

В четыре, как и договорились, мы встретились возле общаги, где жила Алиса, оставив Яна и Бориса на базе готовиться самостоятельно. Поднялись на второй этаж и столпились под дверью. Только бы Алиса не замкнулась и вышла к нам! Было опасение, что она начнет избегать всех свидетелей своего позора, потому Гаечка не решалась стучать.

Пришлось делать это самому: сперва — костяшками пальцев в деревянный косяк, когда никто не отозвался — кулаком по дерматину. Гаечка, приложив палец к губам, припала ухом к двери. Все затаили дыхание. Подруга покачала головой, еще раз постучала:

— Лиска, открывай! Это мы. У нас хорошие новости… Ну? Ну не морозься, мы тебя любим!

И снова прижалась к двери. Простояв так с минуту и отчаявшись услышать хоть какой-то звук в комнате, она заключила:

— Похоже, морозится.

— Может, они с матерью вообще в ментовке? — предположил Илья. — Ну, в общем, ее там просто нет.

— Хорошо если так, — кивнула Гаечка. — Будем надеяться. Но я ее слишком хорошо знаю. Она теперь может тупо там закрыться. Блин!

— Значит, идем к Раму, — объявил Илья.

Рамиль жил в другом конце поселка, и через полчаса мы стояли под их деревянной дверью, где среди обилия наклеек Барби была единственная машинка. Звонить никто не решался, и я надавил пальцем на кнопку звонка. За дверью завозились. Щелкнула щеколда, образовалась перечеркнутая цепью щель, за которой угадывалась черноволосая девчушка лет десяти — одна из многочисленных сестер Рамиля.

Минаев вышел вперед и сказал:

— Привет. Мы к Рамилю. Он дома?

— В тюрме, — с акцентом ответила девочка. — Отец за ним поехал. Злой. Луче завтра приходи.

— Что тебе известно? — продолжил допрос я. — Мы за него волнуемся.

— Не знаю. Мама плачет, ничего не говорит. Отец злой. Придет — накажет меня.

— Лучше нам уйти, — мрачно заключил Димон Чабанов.

И снова мучиться неведением! Но, увы, с этим ничего не поделаешь, и мы отправились на базу — готовиться к урокам.

Второй заход к Алисе снова ничего не дал. Мы обошли общагу, чтобы посмотреть, горит ли в комнате свет — окно было черным. Или Алисы и правда нет дома, или она выключила свет, чтобы ее не беспокоили, а мать еще не вернулась с работы.

Домой я пришел в десять вечера. Мама и Натка смотрели телевизор, а на подоконнике в банке стоял огромный букет из белых хризантем. Сестра сразу же подалась навстречу мне, ее лицо вытянулось:

— Паш, ну что? Есть сдвиги?

— С вами только сдвиги по фазе возможны, — проворчала мама.

Судя по тому, что она пребывала в скверном настроении, букет дарили не ей. У Наташки новый кавалер? Вдаваться в подробности я не стал — не до того. Надо будет — сама расскажет.

— Ничего неизвестно, — ответил я, не акцентируя внимания на маминой реплике.

— Я перестала вас видеть дома, — сказала мама с упреком, встала и прибавила громкость.

Настроение было, как говорил Виталя-бизнесмен, «яйца над пропастью». Потому перекусив и дождавшись, когда закончится мелодрама, которой увлеклась мама, я лег спать в надежде, что утро вечера мудренее и завтра наступит определенность.

Хорошие новости не помешают, потому что завтра мне предстоит после уроков наведаться к Светке с Ваней, закупив им продуктов, после в пять вечера принимать фундук у платана вместе с Канальей. При мысли об этом стало неуютно. Правильно ли я все делаю? Не будет ли это пустой тратой денег?

После — поехать к бабушке, отвезти то, что мы купили и просто поговорить, затем позвонить потенциальным клиентам и собрать заказы на кофе, который повезу по точкам в субботу. Тренировки, ясное дело, не будет — не успею.

И еще неплохо бы посмотреть, что там с матерью Каюка, но пока не знаю, успею ли. Если не выясню это, спать не смогу, потому что она может из-за меня умереть.

Сон пришел быстро, но отдохнуть мне не дали, и я очутился в белой комнате с таймером. Сердце заколотилось, казалось, в горле.

Что я сделал не так? Или, наоборот, — так? День казался совершенно пустым, но, раз я здесь, значит, сделал что-то важное.

Что?

И куда в этот раз открутится время на таймере?

Глава 21

Червоточина

Казалось, время замерло и я разучился дышать. Так ощущает себя подсудимый в зале суда или — больной под дверью врача, который должен подтвердить или опровергнуть смертельный диагноз. Все-таки ответственность за судьбу мира — слишком тяжелая ноша для одного человека.

Экран ожил, замигали цифры на таймере, с бешеной скоростью сменяя друг друга — непонятно, куда отматывалось время, вперед или назад. Одно было ясно: на экране по-прежнему мой родной город. Меня бросило в жар, сердце сорвалось в галоп. Земля словно сорвалась с орбиты и закрутилась волчком.

Как же долго!

Наконец смена дня и ночи перестала напоминать вспышки света, цифры на таймере замедлились, еще замедлились… Июнь? Да?

Да! Время вернулось в исходную точку: 19 июня 2027.

Губы растянулись в улыбке. Впервые я смотрел, как сгорает любимый город, с неким подобием удовлетворения. Потому что все поправимо. Главное отследить закономерность, которая пока ни фига не видна. Минувшие дни не были богаты добрыми делами. Спасение Алисы инициировал не я, а Каюк, я только фигней страдал.

Или нет? Пришли мысли о коллективной ответственности: на реальность влияют те, чью судьбу я изменил, например, Каюк. Или вывод неверный, и дело в другом?

Мир мигнул, и я очутился в спальне в стиле ретро, где бывал уже не раз. Порыв верта колыхнул тюль, словно там кто-то прятался, я подошел к окну, не зная, что рассчитывал увидеть. Там была чернота без малейшего проблеска света, словно кто-то закрасил стену.

— Привет, — донеслось из-за спины, и я обернулся.

На кровати сидел подросток, которого я видел раньше.

— Кто ты? — спросил я. — Что происходит?

— Я — это ты. Я — это все, — ответил он.

— У тебя есть имя? — спросил я.

— Нет. Но я могу взять любое.

— Ты — человек? Можешь изъясняться яснее? Что ты такое?

Он качнул ногами.

— Я — человек. И я хочу жить. Ты все сделал правильно.

— Что, черт побери, я сделал⁈ — начал терять терпение я. — Если ты объяснишь, мне будет проще нам помочь. Речь ведь идет о сроках катастрофы, так?

— Я мало что знаю, я просто есть, — пожал плечами подросток.

— Что. Я. Сделал? — продолжил я, ощущая себя в горячечном сне.

— Ты — меняешь все, — ответил он (или она?). — Иногда не обязательно что-то делать. Достаточно стать немного другим, открыть что-то в себе, чего не было раньше. И побегут круги по воде…

Он встал с кровати, подошел ко мне, положил руки на плечи, внимательно всмотрелся в глаза, словно сканировал меня взглядом, удовлетворенно кивнул.

— Теперь будет легче. Ты готов.

Из-за двери донесся все нарастающий противный треск, будто дробящий мироздание. Реальность запикселилась и развалилась, а я, как Ванька-встанька, проснулся, вскочил, сел в кровати, глядя на будильник, танцующий ламбаду вокруг банки с хризантемами. Какой же у него противный звук! Все забываю купить другой. Потянувшись к нему, я клацнул по кнопке наверху.

— Да заглохни ты уже!

Будильник смолк.

— Так его! — воскликнул Борис, валяющийся в кровати.

— Отомсти за вырванные с корнем мгновения неги! — отозвалась Наташка из кухни, явно вошедшая в роль.

Будильник пробудил воспоминания, какой пыткой была для меня утренняя побудка в школу! Эхо безнадежности коснулось разума. Десять лет общего режима. Потом — строгач в военке. Там мы так ушатывались, что было не до грусти. Потом — взрослая жизнь: понедельник, как жандарм с пистолетом у виска, и блудница-пятница, распростершая объятия.

Нет, объятия этой блудницы стали мне доступны много позже, а поначалу — работа без выходных и проходных.

Сто лет, прожитых зря. Как и многие, я думал, что жизнь начнется завтра, а она взяла и закончилась. Теперь так не будет. Благодаря памяти взрослого я больше не превращу свою жизнь в бег в беличьем колесе. Жить — интересно, я научился делать драгоценный сплав из опыта и рутины. Лепить шедевры из податливого материала.

Когда участвуешь в собственной жизни, то каждый день интересен, в том числе — сегодняшний. Точнее нет, сегодняшний — так вообще! Наверняка ситуация с Рамилем прояснилась, он сегодня придет и все расскажет, и станет известна участь насильников. Очень надеюсь, что их закроют, но скорее эта участь постигнет только самого старшего, Ростовчука. Остальных поставят на учет, заставят отрабатывать и отпустят по домам, даже если мать Алисы напишет заявление. Надеюсь, у родителей хватит ума перевести своих чад в другу школу, потому что тут их сгноят, да и туда слухи дойдут быстро.

Мама, как обычно, собиралась на работу, мрачная, как туча. И надо бы посочувствовать, что на работе она изгой, все шепчутся за спиной и строят козни — но не получается войти в положение. Потому что она всю жизнь отбывала срок, а не жила. Мне хотелось кричать каждому: «Люди, посмотрите, сколько красок вокруг! Это мир возможностей, не отворачивайтесь от него, ищите то, что зажжет свет не в темноте, нет, — в серых сумерках, которые еще страшнее ночи».

Борис, покачиваясь на табурете, ковырял омлет и хитро поглядывал на сестру.

— Натка, колись, кто тебе подарил цветы?

— Много будешь знать — рано состаришься, — огрызнулась она и добавила: — Это ничего не значит. Ну, подарил, и что с того? Он же не обручальное кольцо мне подарил!

Краем глаза я наблюдал за ней и замечал, что как-то мало искренности в ее словах. Кавалер ей интересен, это сто процентов. А поскольку у сестрицы талант влипать в неприятности, я решил проверить догадку и спросил:

— А если бы подарил? В смысле, обручальное кольцо и замуж позвал. Пошла бы за него?

Наташка вспыхнула, закатила глаза и покачала головой.

— Вот когда подарит, тогда и буду думать.

Значит, я прав, и интерес к этому парню есть. Осталось выяснить, кто он. Точно не одноклассник: цветы появились после репетиции. Актер?

— Кто он? — на всякий случай спросил я — ну а вдруг ответит?

— Да никто! — взвилась она. — Мне теперь часто будут цветы дарить, так что, каждый подаривший — жених? Если каждому давать, поломается кровать!

Во мне проснулся взрослый, желающий прочитать ей нотацию, наставить на путь истинный, но я придержал коней. Кто в юности слушает эти нотации?

Позавтракав, мы, не сговариваясь, рванули к шелковице, на наше обычное место встречи.

— Что там про Ростовчука говорят? — на ходу спросил я у Наташки.

Она сморщила нос, словно раскусила клопа-вонючку.

— А что могут говорить? Козел он. Его особо никто не любил, потому что он дурачок и шестерка, покупал сигареты, чтобы с ним дружили. Теперь вообще шарахаться будут.

— А отец его как? — поинтересовался Борис.

— Фиг ли я знаю. Он его четвертует, — ответила Наташка, — эт точно. У него батя — зверюга.

— А я рисунки на конкурс сегодня сдаю, — не в тему ляпнул Борька.

— Порви их всех! — поддержала его Натка.

— Там отбор. Сперва финал, тройка победителей… Ну, в общем, наши работы повезут в город. Кто выиграет, рисунки того поедут в областной центр. А если и там победю — в Москву!

— И всех победю! — пропела Наташка.

— Город точно порвешь, — ободрил его я. — Областной тоже. А насчет Москвы я бы губу не раскатывал, у них свои дети есть.

— Да в школе бы выиграть, — вздохнул Борис. — Там целое жюри, десять человек! Дрэк, Джусиха, наша классная.

— Ну так видно же, что ты — крутой! — воскликнула Натка. — Класснуха не даст в обиду.

Мне подумалось, что зря я его обнадежил. В школе, может, он и выиграет, а вот дальше — очень вряд ли. Единственная надежда, что жюри будет заинтересованным и не попытается пропихнуть своих.

— Работы на стенд повесят под стекло, — похвастался Борис, — чтобы не изрисовали уроды всякие.

Воцарилось молчание, которое для меня было тягостным, потому что, когда болтаешь, отвлекаешься. А так опять полезли мысли о разговоре со странной сущностью из сна. От каких перемен во мне побегут круги по реальности? К чему я готов? Неужели сложно было ответить? Или ему/ей нельзя отвечать прямо? Но теперь ясно, что ходить мне и оглядываться, и над каждым шагом думать. Другой накосячил — и даже не заметил, он отвечает только перед собой. А я — если не перед всем человечеством, то перед страной точно. Дал в рыло Чуме — что-то там сдвинулось в мироздании, пошел Чума по наклонной, не размножился, ветка оборвалась…

А вдруг этот утырок мог породить кого-то важного?

Погруженный в раздумья, я не заметил, как мы дошли до места встречи, там уже были все, кроме тех, кого хотелось бы видеть больше всего — Рамиля и Алисы.

— Есть новости? — спросил я, глядя на Минаева, тот пожал плечами.

— Откуда? Вместе ж к Меликову ходили.

Ян, стоящий лицом к нам, аж затанцевал на месте, указывая нам за спины:

— Вон он!

Все синхронно обернулись. Шагающий к нам Рамиль помахал рукой и припустился к нам. Димоны поочередно заключили его в объятия, он обнялся с Яном, которого когда-то хотел изгнать из подвала, с Гаечкой и Наташкой, оставшейся с нами.

— Как ты, брат? — спросил Илья.

— Да ваще, — вздохнул Рам. — Сутки продержали, прикиньте? Родоки Дорика закусились. Типа, не давай показания, а мы заяву на тебя на тебя не напишем. Это они отцу такое сказали.

— А он? — насторожилась Гаечка.

— Нах послал и чуть в рожу не дал, тот летел аж свистел.

Наташка хлопнула в ладоши.

— Молодец!

— Как Алиса? — спросил Рамиль с надеждой.

— Не идет на контакт, — ответил я. — Ей нужно время.

— Уроды, — прорычал Рамиль. — Я бы его пырнул при любом раскладе! И отец меня поддерживает, вот!

— Ты молодец, Рамиль, — сказал я и прокрутил в голове план на сегодняшний день: пять уроков, Ванька со Светкой, тренировка.

Юрку выдернуть получилось, он человеком стал. Теперь — дети и еще Бузя. Потом — одноклассники, но с ними сложнее, они видят во мне врага.

— Идем на алгебру, — вернул нас в реальность Илья. — Может, Любка что расскажет, а мы ей списать дадим.

— Ох, ну и тупая эта Желткова! — вздохнула Гаечка, перекидывая сумку через плечо. В руках она держала уже изрядно потрепанный пакет. Зато — модный! Не у каждого такой пакет был.

Как обычно, мы шли все вместе, даже Наташка была с нами и не стеснялась мелкоты. Впереди тёк поток разновозрастных учеников. Младшеклассники были в форме, кто постарше, бросал вызов системе яркостью одежды. Возле школьных ворот мелькали головы Райко, Кабанова и Памфилова.

— Не понимаю, чего Ден перед ними пресмыкается, — задумчиво проговорила Гаечка. — Нормальный ведь пацан.

— Где Ден, там ржака, — поддержал ее Минаев.

— Да все они нормальные, даже Райко. Просто он привык быть главным, — объяснил я, дабы не сеять ненависть и раздор, пусть и самому хотелось дать Райко в рожу. — Не смирился с тем, что мы отдельно.

— Гнилой он, как и Баранесса, — повела плечами Гайка. — Она так вообще гнида. Если бы не она, нормальный был бы у нас класс.

Тут не поспоришь. Баранова — та еще сволочь.

Ученики, шедшие перед нами, сбавили скорость, некоторые и вовсе остановились, повернули головы в сторону забора. Над младшими возвышались Райко и Памфилов, который что-то горячо Петьке доказывал, но тот лишь мотал головой. Когда мы подошли, уже собралась толпа, как если начинается драка. Предполагаемых смутьянов скрывал забор.

Глаза Рамиля заблестели, он вытянул шею и воскликнул:

— Махач? Давай посмотрим! — И ринулся вперед, влетел в ворота и застыл, разинув рот.

— Кабанчика гасят! — радостно воскликнул он, свистнул и заорал: — По рогам ему! Да промеж ему!

Я посмотрел на Райко с Памфиловым. Ден рвался в бой, но лучший друг Кабанова не горел желанием получать и сдерживал его. Параллельно я подумал о том, откуда Рам знает Высоцкого — неужто в семье слушают? Вошел на школьный двор и посмотрел на место потасовки. Кабанов валялся на земле, прикрыв голову руками и свернувшись калачиком, а три незнакомых гопника примерно нашего возраста отоваривали его ногами.

— Врежьте ему! — улыбнувшись, проговорила Гаечка; какая она, однако, кровожадная.

А мне предстояло убедить наших, почему надо помочь врагу, ведь Кабанов для них был чуть ли не кровником и подлежал истреблению. Останься я прежним, для меня было бы так же. Десятки аргументов промелькнули в голове, я выбрал оптимальный и обратился к нашим:

— Надо отбить Кабана.

— Нахрена? — возмутился Рамиль. — Я бы ему еще добавил!

— Считай это перевербовкой.

— Чем? — воскликнул Рам, а Илья понимающе улыбнулся, положил ему руку на плечо:

— Он потом объяснит. Главное ты не лезь. Ты — кандидат на вылет из школы. Понял?

Рам сперва кивнул, потом мотнул головой, но на него никто не смотрел. Я распорядился:

— Просто сбиваем их с ног, забираем Кабана и валим. Денчик! — Памфилов обернулся, я жестом подозвал его к себе и продолжил: — Будем спасать Кабана. Мой вот этот гопник, в кепке.

— Мой жирный, — выбрал жертву Илья.

— Наш самый здоровый, — сверкая глазами, сказал Минаев.

— А мы? — возмутилась Гаечка. — В смысле, остальные?

— Действуйте по обстоятельствам. Ходу!

Сбросив рюкзаки и сумки, мы обрушились на гопников, не ожидавших атаки. Мы с Ильей своих повалили и обездвижили. У Димонов со здоровяком вышли сложности, и на него налетели Гаечка с Памфиловым, а после — мелкота, стоящая в стороне. Облепили его, как муравьи — гусеницу, и обратили в бегство.

Отбежав на безопасное расстояние, он заорал:

— Вам хана, бакланы! Сгниете в своем селе!

Мы отпустили своих противников, и те позорно бежали, подгоняемые пинками. Ден сел на корточки возле Кабанова и помог ему подняться. И тут я увидел Кабанова каким-то другим зрением, без одежды и вроде бы даже без кожи — просто бледный манекен, а на уровне желудка — темное пятно, будто гниющая рана, которая на глазах начала светлеть и затягиваться. Мотнув головой, я перевел взгляд на Памфилова, но наваждение рассеялось.

Волосы встали дыбом, по спине продрал мороз. Что это было⁈

— Валим! — воскликнул Рам и кивнул на бегущую к нам географичку, которая сегодня с классом дежурила по школе.

Собравшиеся быстренько рассеялись. Отойдя на безопасное расстояние, я обернулся: учительница беседовала с Кабановым, согнувшимся в три погибели, и Памфиловым с Райко.

— Нафига ты ему помог? — спросила Гаечка возле входа в школу.

— Друзья кинули его в трудную минуту, мы — помогли, — попытался объяснить я. — Теперь он перестанет считать нас врагами, и мы получим либо явного союзника, либо шпиона в стане врага.

— А-а-а, — в один голос протянули Димоны, а я закончил:

— Да и не могу смотреть, когда наших бьют. Кабанчик — он же наш, хоть и говнюк. Да и скотство, когда трое на одного.

— Поддерживаю, — кивнул Илья.

— Дайте алгебру скатать! — взмолилась за спиной Любка Желткова и сразу же отрапортовала: — Я узнала, что батя Ростовчука не станет вносить за него залог! Он сядет. Чума идет на поправку, тетка хочет его забрать к себе. Вот.

— Ты внезапна, как песец, — воскликнула Гаечка. — Так незаметно подкралась.

Под расписанием Гаечка отдала ей тетрадь и уточнила:

— А Дорик с Афоней?

Но Любка не слышала, лихорадочно списывала, закусив высунутый язык, и бормотала:

— Зачем мы учим этот бред? Оно нам в жизни никогда не пригодится.

Возле закрытого кабинета все было так же: на нас косились, с нами не здоровались, доносились смешки и шепотки. Но теперь движение возглавила Лихолетова, которая подумала, что Димон рисовал ее голой, и объявила нам войну.

— О, Коза Ностра пожаловала.

— Коза насра! — воскликнул Барик и захохотал.

Я подошел к Лихолетовой, которая не стала пятиться, а уперлась в меня грудью, и объяснил:

— Рая, никто тебя не рисовал, правда. Это раз. Два — знаешь, что такое Коза Ностра?

— Мафия. Как в фильме «Спрут».

— Да. Переводится с итальянского как «наше дело». Но ты ошиблась, мы — не мафия, мы — за правду.

Оставив Лихолетову раскрывать и закрывать рот, я вернулся к нашим. Стремительно набежала математичка Инночка и перед тем, как открыть кабинет, воскликнула:

— Опять девятый «Б»! Ну что вы за люди! — И убежала, вибрируя необъятными телесами.

Одноклассники пока ничего не знали о драке, потому просто удивились ее реплике. А когда мы вошли в класс, нас посетила классная, Елена Ивановна, окинула класс недобрым взглядом и припечатала:

— После пятого урока не расходимся. Шестым у нас будет классный час. Неделя учебы прошла, а уже есть о чем поговорить. — Она погрозила пальцем. — И только попробуйте не прийти!

Глава 22

Ну а вдруг?

Пятница, как много в этом звуке…

Каждый студент, школьник и работающий по найму ждет ее, как ребенок — Деда Мороза. Тот, кто составлял расписание, понимал это и поставил нам в пятницу пять уроков вместо традиционных шести. Низкий ему поклон!

Чем мне нравилась наша классная Елена Ивановна, она очень редко проводила классный час, запланированный шестым уроком: молодой учительнице тоже не хотелось портить себе пятницу. Но не сегодня. Сегодня она решила перестраховаться, потому что в школе переполох, скоро нагрянут проверки и, возможно, покатится голова дрэка. Как бы мне ни хотелось уйти, лучше классную не подставлять.

Потому после пятого урока все собрались под дверью кабинета биологии, включая помятого Кабанова, мрачного и набыченного. С Райко он демонстративно не общался, да и с Памфиловым не особо, как говорится, присутствовал, отсутствуя.

Я отлично его понимал: жил себе парень, как сыр в масле катался. Деньги, статус, сытая красивая жизнь, а потом вдруг щелк — и все. И оказалось, что приятели дружили не с тобой, а с твоей сытой жизнью и статусом. Это закончилось, и ты утратил ценность, перестал быть равным и превратился в мальчика на побегушках, за которого подписываться в драке — себя не уважать.

В РПГшках есть песочницы, где нубы отыгрывают взрослую жизнь. Школа — та же песочница, те же проблемы, но поменьше калибром, и примерять социальные роли, разруливать проблемы надо учиться уже здесь. Тем, кто думал, что песок в песочнице — для того, чтобы прятать голову, потом придется ой как несладко. А родители, старающиеся оградить чад от стресса, делают им медвежью услугу.

Это как переболеть всеми болезнями в садике, а к школе выработать иммунитет. Тот, кто просидел на печи, потом просто сдохнет от болячек.

К нам подошли Кабанчик с Памфиловым. Санек, отводя взгляд, протянул руку.

— Спасибо, Пашка. Не думал, честно… — Он тряхнул головой. — Думал, хана мне, ребра переломают.

Боковым зрением я следил за Райко, вокруг которого вились Барик, Плям и Заславский, сверлили нас взглядами, перешептывались. Если Кабанчик с Памфиловым к нам переметнутся, эти останутся в меньшинстве, и уже они будут ушки прижимать. Потом, например, после каникул, они сделают вид, что ничего не было, и полезут дружить. Но для начала повоюют, побарахтаются.

— Проехали, — сказал я. — Ты как вообще, цел? Без переломов?

— Синяки только, — скривился Санек.

— Чего они на тебя наехали? — спросил я.

Кабанов позеленел, взгляд его потускнел, и он махнул рукой.

— Расскажи, вдруг проблема решаема? — настаивал я.

— Сам разберусь. Ты ничем не поможешь.

Заговорил Денчик:

— Да ну че тебе? Ну а вдруг. Мало ли.

Я улыбнулся и сказал:

— И правда: мало ли. С тебя не убудет, а вдруг я могу помочь.

— С хера ли тебе мне помогать? — воскликнул он, и его глаза сверкнули гневом.

Мы с Ильей переглянулись. Кабанов отошел к окну, уперся в подоконник. Прозвенел звонок, галдящие ученики разбежались по классам, а наша Елена Ивановна не спешила на классный час. Кабанов мялся и страдал, казалось, он хочет выброситься из окна, перед ним как минимум стояла дилемма — жить или не жить.

Наконец прибежала взмыленная Елена Ивановна, попыталась открыть дверь, но ключ в ее дрожащей руке ходил ходуном, и получилось не с первого раза. Наверное, дрэк ее отчитал, а делает он это в грубой форме, ему плевать, виновен отчитываемый или нет. Главное — на ком-то сорвать злость.

Мы расселись по местам и приготовились слушать. Я отметил, что Кабанов пересел от Райко на наш ряд, на шестую парту, где иногда появлялся Синцов. Денчик так и остался с Заславским позади Барановой. Чую, начнется перетягивание Памфилова из клана в клан.

Громыхнув стулом, поднялся Кабанов, откашлялся и сказал сиплым от волнения голосом:

— Елена Ивановна, можно мне сделать заявление?

— Давай, Саша, в конце урока, — выцветшим голосом произнесла она и обратилась к нам: — Прошла неделя учебы, за это время девятый «Б» поучаствовал в двух массовых драках и устроил одну поножовщину. Геннадий Константинович сделал мне выговор с занесением в трудовую…

— За что? — возмущенно вскочил Памфилов. — Мы не виноваты! На нас напали — мы защищались!

Учительница жестом велела ему садиться. Сейчас заладит о том, какие мы безответственные, ПТУ и СИЗО по нам плачут.

— Если имеет место происшествие на территории школы, когда это случилось во время урока, то за него ответственен учитель, если — на перемене, виноват дежурный по школе, классный руководитель и всегда — директор. Да, контролировать каждый ваш шаг нереально, но — необходимо. Я обязана разобраться и наказать участников. Потому что по умолчанию виноваты обе стороны. Тот, кого спровоцировали, обязан был уйти от конфликта.

— Подставить вторую щеку, глаз и почки, — проворчал Памфилов. — Но нас тогда вообще… — Он хотел выругаться, но постеснялся и смолк, подбирая слова. — В грязь втопчут!

Я поднялся и сказал:

— Елена Ивановна, вы же всё понимаете и знаете, что иногда нам не оставляют выбора. Знаете, какой у нас район, и многие не понимают слов. И можете себе представить, что чувствует девочка, которую отморозки пытались изнасиловать в туалете. Эта девочка — наша подруга. Как, скажите, нам нужно было себя вести? Да, Геннадию Константиновичу главное, чтобы в школе было спокойно. Но вы-то должны понимать! Что есть написанное пером, а есть — человеческое.

Думал, она разозлится и попытается меня осадить, но нет.

— Спасибо, Павел. Все так. Я считаю, что вы поступили правильно, и друзьям надо помогать, но должна вас наказать. Участники сегодняшней драки — дневники на стол.

Возмущенный Кабанов вскочил и аж брызнул слюной:

— Я вообще пострадавший! На меня напали! Какой дневник…

Учительница вскинула руку и повела себя не как надзиратель и вертухай, а как старшая подруга.

— Чистая формальность. Я обязана отреагировать, иначе это для меня чревато. В следующий раз, пожалуйста, если будет возможно, избегайте конфликтов. Вы не только себя подставляете, но и меня.

— Постараемся, Елена Ивановна, — отозвался Райко, учительница посмотрела на него, и по ее лицу пробежала тень пренебрежения.

Баранова сидела со скучающим видом, подперев голову рукой. Девушка-молодец. Никаких драк, никаких конфликтов. Натравила одного на другого — и улыбается в сторонке.

Написав замечание в дневниках нашей группы, а также Кабанова и Памфилова, классная тяжело вздохнула:

— Ребята, я очень рассчитываю на ваше благоразумие!

Все-таки повезло нам с ней, она гораздо ближе к нам — всего-то десять лет разницы, — чем к директору. Уж он и Джусь нашли бы, за что нас смешать с дерьмом, а так основной удар приняла на себя эта молодая женщина.

— Теперь поговорим о ситуации в классе, она волнует меня куда больше того, что вовне. Речь пойдет о расколе класса на враждующие группировки и войне дополнений. — Елена Ивановна ядовито улыбнулась. — Я и подумать не могла, в какой конфликт может перерасти безобидная фраза: «У кого-то есть дополнения?» Вы все отлично поняли, о чем я говорю. И главное, мне непонятна причина конфликта!

Помолчав и не найдя отклика, она продолжила:

— Давайте поговорим сейчас не как учитель с учениками, а как равные. Я знаю каждого из вас, и мне хотелось бы разобраться.

— Все просто, — поднялась Баранова и заговорила горячо, с чувством: — Когда Мартынов с Чумаковым собрались драться, Мартынов или кто-то из его друзей, чтобы избежать драки, наябедничал директору. Если бы не они, никто бы ничего не узнал, Чумаков не оказался бы при смерти.

— Вранье! Вы все знаете, что это вранье! — воскликнул Рамиль.

Я дополнил:

— Имеет место типичное поведение лидеров класса, объединившихся против третьей силы. Все понимают, что нам незачем было доносить директору, но такая версия выгодна, и все ее придерживаются, потому что боятся попасть в немилость. В таких случаях именно они рискуют переключить гнев лидеров на себя и стать объектами травли.

— Какой ты, Мартынов, умный! — съязвил Райко.

Стадо безмолвствовало, им нечего было сказать. Не признавать же, что поступила команда «Ату» — и все радостно побежали.

— Позвольте сделать заявление, — снова поднялся Кабанов. — Оно касается того, кто донес директору. Мартынов действительно не виноват.

Его голос дал петуха и сел, превратился в свистящий сип. Одноклассники повернули к нему головы и разинули рты. Заячковская аж заерзала на стуле в предвкушении новой сплетни, которую можно разнести по окрестностям.

И только я смотрел не на Санька, а на остальных. Насколько я его знаю, Кабанов, да, подпевала, но не гнилушка. Он не стал бы стучать, это ниже его достоинства. Скорее всего, он окрысился на Райко за предательство и решил его сдать с потрохами. А уж Райко сделать донос, что раз плюнуть, вон он какой бледный, аж голубая кровь под кожей проступила.

Учительница изобразила удивление. Класс замер в предвкушении. На лице Райко отразился ужас. Дальше можно не продолжать, мне все ясно.

— Лучше не говори, — покачала головой Елена Ивановна. — Не хватало еще одного конфликта.

— Нет уж, пусть скажет, — настоял Илья. — Обещаем ничего не предпринимать.

— Поддерживаю. Это Райко, да? — подняла руку Гаечка. — Баранова?

— Да откуда ему известно, кто стучал? — возразила Семеняк. — Он к Мартынову подмазывается, чтобы Петру отомстить.

— Закрой рот, шестерка, — рявкнул на нее Кабанов. — Это сделал я. Я донес директору, потому что не хотел, чтобы они друг друга покалечили. Думал, он помешает.

Я по-прежнему наблюдал за Райко, лицо у него стало, словно он напился чая, час терпел, добежал до туалета и излил душу. Что ж. Молодец, Кабанчик! Достойно. И в долгу передо мной не остался, и не опустился до стукачества, друзей, пусть и бывших, не сдал.

— Да ну нафиг! — разочарованно воскликнул Барик. — Ну ты чмо, Кабан!

Вера — штука иррациональная в своей рациональности: человек верит в то, во что ему выгодно верить, как бы нелепо это что-то ни выглядело.

Так и хотелось воскликнуть: «Не верю!» — но я понимал, что надо придержать коней, Райко глуповат, и неудобным вопросом его будет просто вывести на чистую воду. Вместо того, чтобы выдвинуть обвинение Райко, я сказал:

— Спасибо, Саня. Ты поступил смело и честно, не каждый на такое способен. Мужик!

— Н-да-а, — только и сказала учительница. — Забираем дневники, расходимся по домам.

Райко с Памфиловым подошли к Кабанову, начали ему что-то рассказывать, но Санек вызверился на бывшего друга:

— Пшел нах, крыса! Обоссался, да?

— С чего мне, — без особой уверенности проблеял Райко.

— Потому что, если сам крыса, думаешь, что все такие. Отвали от меня, падаль, пока в рожу не двинул.

Райко ушел. Но не с опущенной, а с гордо поднятой головой. Наверное, он даже не понял, в чем его вина. Я проводил его взглядом, и тут снова зрение изменилось, вместо Райко появился белый манекен со вскрытой грудной клеткой, откуда сочился гной и где копошились опарыши. Казалось, я ощутил сладковатую трупную вонь, и ком подкатил к горлу.

Я моргнул, и иллюзия рассеялась. «Ты готов», — прозвучал в голове голос странного подростка из сна. Готов — к этому? Видеть в человеке гниль? Я перевел взгляд на Баранову, вот уж кто гниет заживо, распространяя вокруг себя миазмы, но ничего не увидел: обычная высокомерная дылда.

Из класса я выходить не спешил, дожидался Серегу Барика, хотел проверить, как на него подействовало признание Кабанова. Он, видимо, понял, что я его пасу, и не спешил. Но и выяснять отношения при Елене Ивановне не торопился.

Наши все ждали меня. Наконец я покинул класс, мы спустились на первый этаж, и я сказал:

— Мне нужен Барик. Подождите на скамейках во дворе, не пугайте его.

— Ладно, — кивнул Илья. — Ждем. Надо же — Кабанов! И зачем ему это?

— Потом расскажу, — отмахнулся я, и наши ушли, а я остался караулить шайку Чумы под расписанием.

Райко ушел раньше с Заславским и Памфиловым, Барик остался только с Плямом. Вздрогнул, увидев меня, стал спускаться по лестнице медленнее. Я зашагал навстречу.

— Чего тебе? — спросил он, воинственно выпячивая грудь.

— Да перетереть надо, — сказал я на его языке.

Мы отошли в галерею, соединяющую школу со столовой. Молчание нарушил я:

— Серега, я думаю, конфликт исчерпан. Или нет?

Барик засопел, морща нос, вскинул голову.

— Я не верю, что это Кабанчик, это он тебе так спасибо сказал.

Ага, значит, все уже знают подробности сегодняшней драки.

— Правильно не веришь. Но другое хреново. Я тебя так выбешиваю, что ты не хочешь видеть правду. Или тебе на нее плевать?

— Не, — мотнул головой он.

— Ну, значит, разуй глаза и думалку включи! — Я постучал себя по лбу. — Кабанчик просто не хотел выглядеть стукачом и взял вину на себя, так что нефиг на него залупаться. А кого он выгораживал — подумай.

Заскрипели шестеренки в его голове, напряглись извилины. Стимулируя их, он почесал макушку. Я добавил, закрепляя эффект:

— И еще. Нафига нам усложнять себе жизнь? Я нормальный пацан, ты тоже. Зачем нам воевать? Тебе вообще ни с кем воевать не нужно.

Закончил я менторским тоном, пытаясь его запрограммировать. Хуже не будет. Его судьба — покалечить человека в драке, сесть на три года и покатиться по наклонной.

— Мир не предлагаю. Предлагаю перемирие, — добавил я, и сразу настроение испортилось: вспомнилась алкоголичка, которую я пытался закодировать. Если она бросила пить, то сегодня ей ничего не угрожает, а завтра-послезавтра ее накроет белка, может и сердце остановиться, ведь у нее давно метаболизм на спирте.

— Как там Чума? — спросил я.

— Потихоньку, — ответил Барик. — Тетка у него нашлась, лечит его.

— Хорошо, — кивнул я. — В школу он когда?

— Хрен знает. Нескоро. У него ребро сломано.

К нам направился Карась, топающий из столовой. Подошел и воскликнул:

— А че вы тут это?

— Пшел отсюда! — шикнул на него Плям и скользнул к нему, сжав кулаки.

Карась отбежал на безопасное расстояние и разинул рот, уподобившись рыбе.

— Надеюсь, мы друг друга поняли, — закончил я и зашагал к выходу.

Еще в прошлом году я боялся гопоту до икоты, мне они казались главным вселенским злом, нынешний я понимал, что куда опаснее благовидные гнилушки типа Райко. Гопники предсказуемы, с ними можно договориться, они уважают силу. Гнилушки будут в глаза улыбаться и ждать момент, когда повернешься спиной, чтобы ударить исподтишка.

Карась меня дождался и повторил, видимо, тот же вопрос, но другими словами:

— Так что вы там, а?

— Да мы тут, типа, это, — воспроизвел я набор слов, сам не понимая, что они значат.

Зато Карась понял, кивнул:

— А-а-а!

Как я предполагал, вчерашние обиды Карась забыл. Вообще странный типок, дурковатый. То дружит с нами, то быкует, думая, что так и надо. И память правда, как у рыбки.

— Сань, как думаешь, Кабанов виноват? — спросил его я уже на улице.

— У меня есть собственное мнение! — воспроизвел он фразу, которую я старался впечатать в его микромозг. — Я не знаю. Вот.

— Здорово, что оно есть. Вдвойне здорово, если бы ты понимал, в чем оно заключается. А втройне — если бы к нему прилагалось чувство собственного достоинства.

И ведь как его ни запрограммируй — не поможет, уж слишком он тупой, его интеллект на границе нормальности и олигофрении. Вот и сейчас зенками моргает, не понимает, чего я от него добиваюсь.

Перед тем, как свернуть к своим, я прогнал Карася.

— Ну и? — притопывая, спросил меня Рамиль.

— Попытался Барику вставить мозги на место, — отчитался я. — Получилось или нет, скоро узнаем.

— Не получилось, — проворчала Гаечка. — Потому что нет у него мозгов.

— Ну межушный ганглий-то есть, — пошутил я мемом из будущего, но никто не понял, пришлось объяснять: — У насекомых не мозги, а ганглии, такие… нервные тяжи вдоль тела. Вот и у тупых в голове — ганглий, веревочка, на которой уши держатся. Одно ухо отрежь — второе отвалится.

Димоны сложились от хохота, Рамиль улыбнулся.

— Давайте, народ, расходиться, дел — во! — Я чиркнул пальцем по горлу. — В семь встречаемся на базе. Оттуда — к Алисе. Надеюсь, хоть сегодня кто-то есть у нее дома.

Домой я заходить не стал — некогда. Надо было привезти продукты сиротам, вернуться к платану, где запланирован пункт сбора фундука, потом вместе с Канальей поехать к бабушке, подбить бюджет, прозвонить клиентов, чтобы завтра кататься по точкам. Вечером — набрать деда, узнать, как у него дела и сколько денег у нас под подушкой.

Все успеть будет сложно, но я постараюсь. Теперь на первый план выступил прием фундука, и в сердце поселилась тревога, я ведь не созвонился с Канальей! Не скорректировал действия. Придется рассчитывать на его обязательность.

Мой Карп ночевал на базе, я отправился туда вместе с Ильей, у которого ключ, вытащил мопед на волю.

— Дай прокатиться!

Не спрашивая разрешения, Илья оседлал мопед и, вздымая тучи пыли, под восторженные возгласы малышни, идущей из школы домой, проехал вдоль виноградников. Вернувшись, уступил мне коня, и я покатил к выезду со двора, но заметил идущих навстречу Памфилова и Кабанова. Увидев меня, оба остановились, показывая, что идут именно ко мне.

Памфилов присвистнул и ломанулся к мопеду с возгласом:

— Он существует!

— Кто? — не понял я.

Памфилов обошел Карпа, говоря:

— Да треплются, что Мартынов на мопеде рассекает. А мы не верили. Выходит, ты крутой перец.

— Это ведь Райко настучал про драку? — прямо спросил я Кабанчика, тот потупился, покраснел и уронил:

— Нет.

— Не держи за лоха. Когда ты вызвался сделать заявление, я за ним наблюдал и видел, что его чуть удар не хватил.

— Закрыли тему, — сказал Кабанов и вскинул голову, посмотрел на Памфилова.

— Что вам от меня надо? — спросил я.

— Да мы просто сказать, что ты нормальный пацан, вот, — пожал плечами Денчик. — А Петюня — гнида.

— За что на тебя наехала гопота? — спросил я Кабанова.

— Ты не поможешь, — ответил он и закусил губу. — Никто не поможет.

— Ты проигрался в карты, и тебя поставили на счетчик? — предположил я.

Он мотнул головой.

— Не я. Отец. И не проигрался, а взял денег у братвы под процент. Его грохнули и обчистили, и теперь деньги требуют от нас. Мать распродает мебель, хрусталь, ковры, видик с теликом. Но эти хотят прям сейчас, типа счетчик крутится, то-се. Мать заперлась и бухает, эти наседают. — Он потер поясницу. — Меня помяли, чтобы я ей передал.

— Какая сумма? — спросил я.

Кабанов пожал плечами.

— Эти говорят, три тысячи долларов, и каждую неделю по сотке прибавляется. Они хотят наш дом!

— Что три тысячи — вилами по воде, или есть расписка? — спросил я. — Нужны имена причастных.

— Только ментов не подключай, нас тогда ваще грохнут нафиг! — взмолился Кабанов и схватил меня за руку: — Пообещай!

— Обещаю. Но нужно выяснить, был ли долг и каков он, вдруг вас разводят.

— Был, — тягостно вздохнул Кабанов. — Батя «Опель-омегу» продал, занял и за двумя тачками поехал. Сперва к брату в Москву, они вместе должны были стартовать, но он не доехал.

Память взрослого подсказала, что в те времена у нас иномарка стоила примерно три тысячи баксов. Из них полторашка — примерный заработок. Ну, может, чуть меньше. И по всему выходит, что никак не три тысячи занимал Кабанов-старший, а полторашку в лучшем случае. Я уточнил:

— Кредиторы пришли не сразу, а примерно через месяц?

Санек кивнул, я продолжил:

— Они играют нечестно. Мне нужны имена, я постараюсь выяснить хоть что-нибудь, но не обещаю.

На ум пришел валютчик-тезка. Шанс, что он подсуетится, мизерный. Но Кабановых разводят, хотят отжать дом, и если есть хоть мизерный шанс помочь, почему бы не попытаться?

— Где я тебе их возьму? — развел руками Санек. — Даже мать, наверное, не знает. Видел бы ты ее, постарела лет на десять.

— А ты спроси. Вас держат за лохов, а это… нехорошо. Ты хочешь терять дом и бомжевать? Вряд ли. Так что мне нужны имена.

— Ты серьезно? — усмехнулся Кабанов. — Типа ты что-то сможешь разрулить без ментов?

Я улыбнулся и повторил:

— Мне. Нужны. Имена.

Что было в той реальности, я помню смутно. Кабанов куда-то переехал, стал бедствовать. У меня своих проблем хватало, и я не вникал в чужие. Похоже, дом у них все-таки отжали. Распродав остатки роскоши, они сняли коммуналку. Получится ли что-то изменить? Рисковать я не собирался. Ну а вдруг получится при том, что это мне не будет стоить адских усилий? Просто я знаю людей, способных помочь.

Глава 23

Принимаем орехи!

За последнюю неделю столько всего произошло, что обыденные вещи, о которые раньше ломался мозг, отошли на второй план. Например, сегодняшний прием фундука у платана, куда должен подъехать Каналья, чтобы меня подстраховать. Потом мы вместе отправимся к бабушке — и потому, что я давно ее не видел, и к тому же нужно проверить, что у нее и как, а то совсем забегался.

Без мопеда я точно не успел бы смотаться к сиротам, а так полчаса туда, столько же назад, час или чуть меньше — у них, а потом — организовывать точку приема, перед тем заскочив домой за деньгами.

Правда, планы подкорректировала очередь в магазине, где я закупал продукты для Вани и Светки, и украла целых пятнадцать минут: в магазин по дешевке привезли тушенку в больших железных банках, и на нее налетел народ. Хвост очереди виднелся аж на улице.

Я не удержался, тоже купил пять банок, а также — традиционное молоко, сыр и колбасу. Мясо, творог и яйца взял у частников на рынке. Пробежался по окрестностям в поисках Бузи, но меня окликнула армянка, у которой я купил инжир:

— Парень, эй! — Я обернулся, она жестом поманила меня к себе. — Подойди, дело есть.

Я подкатился к ней на мопеде.

— Добрый день и вам!

— Я так и не поняла, где ты торгуешь, но торгуешь точно, — сказала она. — Спасибо, выручил, бабушка товар забрала, хорошо. И снова заберет. — Она кивнула на огромные груши с румяными боками, нырнула в «москвич», где сидел ее муж, вытащила оттуда небольшую коробку, как из-под обуви, распеленала содержимое, и я увидел разноцветные колбаски чурчхелы.

— Вот! Сестра делает. Нужно? Вазми бесплатно, тут десять штук. Если пойдет — она еще сделает. Очень деньги нужны.

Вспомнились продавцы пахлавы на крымских пляжах… А ведь это идея! Возить восточные сладости в Москву, когда не будет фруктов, дополнять орехами. Один вопрос остался:

— А почему сами не хотите торговать?

— Инжир заканчивается. Виноград и тут есть. — Она кивнула на рядок продавцов винограда, которым расплачивались со сборщиками. — Чурчхела тоже есть. Нет смысла ездить. Редко буду появляться.

— Почему бы не попробовать? — улыбнулся я. — Ответить смогу только в понедельник. Нормально?

— Да, все равно приеду только в среду.

— Сколько она хочет за штуку? — уточнил я.

— Двести рублей, — ответила армянка.

— Сто пятьдесят, — улыбнулся я, понимая, что она заложила этот полтинник в торг. — Если пойдет. Дороже не возьму.

Сторговались на ста семидесяти.

— А пахлаву она готовить умеет? — спросил я.

Там тесто, орехи, мед, она не портится, в отличие от выпечки.

— Это долго и сложно, дешево точно не будет.

— А вы спросите. Авось сторгуемся.

Коробку с чурчхелой я еле втиснул в набитый рюкзак, попрощался с армянкой и покатил к трассе. Мимо прошли торпеды, которые гоняли меня с дедом, один остановил на мне немигающий взгляд.

— Здрасьте, — кивнул я и покатил дальше.

На ум пришел Кабанов. Я не знал, как выглядит его мать. Представлялась худенькая молодая женщина, непременно в шелковом халатике. И тут к ней вваливаются два таких бугая: отдавай, мол, долг. Нету? Значит, твой дом теперь наш, а ты вали на улицу.

Когда я обещал Кабанову попытаться помочь, то думал все разузнать через валютчика. Теперь же о нем не очень-то думалось и было стыдно за бахвальство.

Что я скажу валютчику? Помогите, дяденька, наших бьют? Кто я ему такой, чтобы он ради меня напрягался? Ну да, я предупредил его о реформе, и он избежал многих проблем. Так и он в долгу не остался. А теперь как себя с ним вести? Можно просто спросить, готов ли он помочь в таком деле, потом — свести его с матерью Кабанова, и пусть договариваются. Может, ей придется ему заплатить за посредничество, зато он разузнает, а был ли долг и каков он. Если был, проконтролирует, чтобы ее не вышвырнули на улицу, ведь дом Кабановых стоит явно больше трех тысяч. Вот пусть доплачивают недостающее и забирают дом, а Кабановы квартиру купят. В нынешней ситуации никто ничего доплачивать не собирается. Вымогатели включили счетчик, подождут, пока набежит тысяч пять, и вышвырнут Кабановых.

Стремно, конечно, ведь я нынешний никогда таких переговоров не вел. Подумать только: с бандитами договариваться собрался! Память взрослого услужливо подбрасывала алгоритм действий и нужные фразы, я медленно ехал к месту, где работает валютчик, обливаясь холодным потом.

Я собираюсь вести переговоры с бандитами! Одно осознание этого сковывало и прибивало к месту. Потому что нечего трепаться! Возомнил себя всемогущим? Разруливай.

Валютчик был на своем обычном месте. Пока он разговаривал с двумя женщинами, его помощник отсчитывал деньги татуированному качку. Потом качка сменили женщины, а к валютчику подошла толстуха. Он занят, а у меня времени в обрез. В пять нужно быть у платана, принимать товар. Значит, разговор откладывается до завтра, когда буду продавать ему кофе. Интересно, кому он его сбывает? Тем самым югославам или братве?

Развернувшись, я покатил к бабе Марфе, у которой жили сироты, и через пять минут был на месте.

Когда открыл калитку и вошел во двор, меня встретил аромат жарящейся рыбы, от которого заурчал живот, напоминая, что я забыл пообедать. Дед Иван сидел в кресле на веранде, закрывшись газетой.

— Добрый день! — поздоровался с ним я.

Он опустил газету, разинул беззубый рот и прищурился, силясь меня вспомнить.

— Алеша? — прошамкал он. — Ты надолго?

В прошлый раз он меня узнал, теперь же будто впервые видел. Не дай бог дожить до деменции! Это едва ли не страшнее, чем оказаться парализованным.

— Есть кто дома? — крикнул я в открытое окно.

Дверь распахнулась, обдав меня рыбьим духом, и на мне повисла Светка, получила жвачку и ускакала с криком:

— Павлик приехал! Ура! Теть Лида, Павлик приехал! Смотрите, какая наклейка!

Тетя Лида? Она здесь?

Мне навстречу приковыляла, держась за стену, бабушка Марфа и прошептала:

— Павлик, проходи. Ты прости, нездоровится мне. — Она потерла грудь. — Ежели б не Лидочка, не знаю, чего делали бы. Прилягу я.

Она пошатнулась, я подхватил ее и провел в спальню, где пахло плесенью и стариками, помог прилечь. Прибежала Светка и за руку утащила меня на кухню, где Лидия нарезала зелень, а в сковородке скворчала рыба.

— Здравствуй! — улыбнулась она. — Я пеленгаса жарю, а еще есть суп с курицей. Будешь?

— Не откажусь, — ответил я, выставляя на стол купленное. — Что с бабушкой?

— Стенокардия. Врач приходил, таблетки выписал. Сказал — возраст, ничего не поделать. Я помогаю, вот.

Одинокая женщина светилась от счастья, чувствуя себя нужной. Света вертелась вокруг нее, хвасталась:

— Я помогала! Картошку чистила! И пельмени лепила. Сама! И вареники с творогом!

— Ты — молодец, хозяюшка. А Ванька где?

— Бузе помогает, воду носит, — ответила Лидия, переворачивая куски рыбы в сковородке. — О, почти готово. Пять минут — и можно есть.

Я глянул на часы: здесь мне можно пробыть не более пятнадцати минут. Накатило волнение. А вдруг Каналья не приедет к платану? А вдруг никто не придет сбывать фундук? А вдруг…

— Спасибо вам огромное за помощь, тетя Лида, — сказал я.

— Это тебе спасибо! — поблагодарила она. — Святое дело делаешь.

Определив продукты в холодильник, она положила мне в тарелку кусок пеленгаса, на который я сразу же налетел.

— У меня дела, я ненадолго… — проговорил я, прожевав.

— Пашка! — Светка так крепко меня обняла, что дыхание сбилось. — Покатай на мопеде!

Освобождаясь из тисков ее рук, я ответил:

— Надо деньги зарабатывать, в другой раз.

Распрощавшись с ними, я поехал в свое село, думая о том, как все хорошо сложилось: Лидии нужна семья и кров, детям — заботливый опекун и крыша над головой, старикам, у которых есть большой дом — помощь и внимание. Отличный получился симбиоз! Без Лидии старики бы не справились с детьми, а так все присмотрены.

Домой я попал без двадцати пять, навстречу выбежал возбужденный Борис, показал картонку с надписью «Принимаем орехи» и воскликнул:

— Ну ты че, готов?

— Всегда готов! — отозвался я, вытащил из ящика десять тысяч, подумал немного и взял еще столько же — ну а вдруг как попрет народ?

Еще бы самому верить в то, что сказал. Как каждый раз на пороге нового, было стремно.

Из кухни выглянула взволнованная мама, вытирающая тарелку полотенцем.

— Опять ты авантюру затеял! А вдруг тебя ограбят? Может, пойти с тобой и подстраховать?

— Там будет дядя Леша, бабушкин сосед, он огромный и грозный.

— Осторожнее там. Я за тебя волнуюсь!

— Можно с тобой? — спросил Борис.

— Ну что за вопрос! Конечно.

— Наши тоже хотят, и они придут — посмотреть и поддержать, — сказал брат, и вообще стремно стало.

Вдруг никто не придет сдавать орехи, и мы с Канальей простоим до темноты, как идиоты? Вдруг фундука нанесут столько, что денег не хватит расплатиться? Опять долбанное «вдруг»! Пятнадцать минут, и все будет ясно.

Я взял несколько мешков из мешковины, скрутил и сунул в рюкзак, туда же отправились похожие на термометр весы с крючком. Уселся на мопед, посадив Бориса на багажник, и неторопливо поехал к платану, чтобы на месте быть немного раньше.

Прифрантованный Каналья уже ходил туда-сюда, он так привык к протезу, что почти не хромал. Повернулся на звук мотора. Спешившись, мы пожали друг другу руки, Борис установил картонку, что-то бормоча себе под нос.

— Что-то нет ажиотажа, — оглядевшись, сказал Каналья. — Сколько времени?

Мне подумалось, что бывший алкаш умер, на его место пришел другой человек: высокий, подтянутый, в белоснежной рубахе и черных брюках.

— Еще десять минут, — ответил Борис и отошел в сторонку, будто он не с нами.

Каналья указал на пригорок за мостом, с которого спускался мужик с мешком, а сам сместился к картонке с надписью «Принимаем орехи».

— О, кажется, первый клиент!

Мужик поравнялся с нами и потопал дальше.

— От блин! — возмутился Борис, а я спросил у Канальи:

— Интересно, хоть звонили бабушке по моему объявлению?

— Эльза Марковна говорит, что да, — сказал Каналья.

Зря я опасался, что денег не хватит. Хоть что-то бы принесли! На пригорке появились Илья с Яном и Гаечка, я развел руками, и тут возле нас остановился очкастый мужик на велике, поправил клетчатую кепку. Спешился, снял рюкзак и вытащил авоську, полную крупного фундука — сразу видно, что со своего огорода, лесной обычно мельче.

— Дешевле, чем за четыреста, не продам, — припечатал он.

Я отдал Каналье весы, тот прицепил на крюк авоську и заключил:

— Четыре с половиной килограмма!

— Должно быть больше! — возмутился продавец.

Ручные весы обычно давали погрешность, наши, насколько помню со времени торговли ставридой, тоже врали, но в плюс. Каналья молча достал вторые весы, они показали немного меньше.

— Вы специально так сделали! Знаю я вас! — проворчал он.

— Если не согласны, давайте взвесим товар на весах в магазине. Борис, проводишь, посмотришь?

Брат кивнул. Мужик сразу поубавил пыл и проворчал:

— Так за сколько возьмешь?

— Тысяча восемьсот за все, — объявил я. — Но прежде надо проверить ваш товар.

— Зачем это? Как это? — насторожился он, косясь на авоську в руках огромного Канальи — боится, что украдем, что ли?

— Я разобью три ореха. Надо убедиться, что они не прошлогодние, не лежалые, внутри не пустые.

— А за разбитые кто заплатит? — возмутился мужик.

Рука потянулась к лицу, но я остановил ее и просто проигнорировал тупую реплику. Все хорошенько перемешав, выудил три ореха из авоськи, и вдруг до меня дошло, что молоток-то я и не взял! Пришлось поднимать обломок кирпича, бить орехи им. Они оказались свежими, плотными, без плесени.

Пока отсчитывал вредному мужику его заработок, подъехал оранжевый «Запорожец». Совершенно лысый, похожий на грифа дедок вытащил целый мешок лесного ореха. Судя по цвету, прошлогоднего. Я разбил несколько штук. Из десяти только три оказались полными.

Каналья развел руками:

— Извини, отец.

Дед тяжело вздохнул. На него напустился пересчитывающий выручку очкарик:

— И как не стыдно? На что рассчитывал?

— Да как-то… не проверил, — извиняющимся тоном проговорил дед и поволок мешок обратно к машине.

На его место встала полная пожилая женщина, расстегнула клетчатую потертую сумку, наполовину заполненную лесным орехом, похвасталась:

— Не зря, видать, вчера весь день с внуком лазали!

— За мелкий — двести рублей, — сразу предупредил я.

— Где ж он мелкий-то? — возмутилась она.

Каналья сразу показал фундук, что привез очкарик и, объяснил, будто бы извиняясь:

— По четыреста вот такой берем.

Тетка погрустнела и махнула рукой.

— Ладно. Сколько тут? Вместе с сумкой отдам.

— Сперва проверьте! — проворчал мужик, который неожиданно принял нашу сторону и стал докапываться к продавцам.

Я расстегнул сумку и заметил, что орехи разного цвета: есть коричнево-песочные, а есть зеленоватые. Причем песочных где-то половина, и они похожи на старые. Вспомнилось, как сам собирал лесной фундук, и частенько палые были пустыми. Потому выбрал пять светлых и пять темных, разбил их, и оказалось, что все те, что показались лежалыми, либо пустые, либо гнилые.

Тетка готова была заплакать, у нее аж губы задрожали.

— Столько труда, и все впустую! — пожаловалась она.

— Вы можете перебрать орехи, — утешил ее я. — Видите, вот такие — нормальные. Будете перебирать? Дать вам пакет?

— Ну а куда деваться? — уронила она и отошла за платан.

Я перевел взгляд на Гаечку, она показала «класс» и вдруг напряглась, сжала губы, глядя мне за спину. Я обернулся и увидел Пляма и Барика, несущих по пакету. Поначалу захотелось спрятаться за платан, чтобы не пугать их. Но когда сообразил, что мне стремно показаться им на глаза, я специально остался — закалять силу воли. Каналья тем временем принимал садовый фундук у молодой грудастой женщины, которая с ним шутила и заливисто смеялась.

— Три килограмма, — сказал он.

Я проверил орехи — они оказались нормальными, и отсчитал ей тысячу двести рублей. К этому времени подошли мои школьные недруги и выкатили глаза, раззявив рты. Так и хотелось поддеть их, съязвить, типа вы на мня батрачите, лошки, но я понимал, что это во мне говорит детская обида. На самом деле мы все в одном Титанике — даже те, кто мне не нравится, и только совместно мы можем максимально отодвинуть катастрофу.

— Тьфу блин! — воскликнул Барик и развернулся, пошел назад, а Плям остался, глубоко задумался и наконец воскликнул:

— Ты тут чего?

— Я тут того. Давай орехи! — Я протянул руку.

Плям помялся, пожевал губами, поглядывая на Барика, показывающего ему кулак. Потоптался, подумал и протянул пакет, такой потертый и перестиранный, что непонятно, какой на нем был рисунок.

— Два с половиной кэгэ, — объявил я, проверил товар и добавил громче, чтобы Барик услышал: — За такой крупный орех — тысяча.

Плям просиял и крикнул:

— Серега, штукарь, прикинь?

О, сколько тоски было на лице Барика, но гордыня победила. Расправив плечи, он зашагал прочь. Радостный Плям бросился его догонять, настиг уже за мостом, забрал пакет и рванул ко мне, получил восемьсот рублей и побежал прочь, сияя, как начищенный пятак.

Люди сползались к нам, как муравьи, несущие добычу к муравейнику. Несли понемногу: кто два килограмма, кто три, и большую часть товара мы выбраковывали, проверив. Мне думалось, что надо бы организовать еще один сбор, ведь сегодня же весть, что прием орехов — не кидалово, разнесется по селу, и в следующий раз народу придет больше.

Приходили и школьники, в основном средняя школа, и старики.

Ко мне подбежала Гаечка и аж затанцевала на месте, говоря:

— Там Караси идут с мешком! Можно я сделаю вид, что принимаю товар? Во будет хохма!

— Давай вместе, — наполовину согласился я. — Только не глумись и не дорывайся, хорошо?

Потирая руки, Сашка кивнула. О, как перекосило Карасиху, когда она увидела с весами своего заклятого врага! Остановилась. Поставила мешок у ног. Карась обернулся к ней, выпучил глаза: что, мол? Она мотнула головой. Развернулась и зашагала прочь, а Санек притащил два мешка отборного лесного ореха, палый тоже был, но немного, и я принял товар по сто пятьдесят рублей, а всего получилось девять килограммов. Карась заработал тысячу триста пятьдесят рублей и ускакал довольный.

Народ тянулся до полшестого. Закончили мы в шесть, потому что ждали женщину, которая перебирала свой товар, у нее получилось шесть килограммов и заработок — тысяча двести.

Наконец все разошлись, и остались мы вшестером: я, Борис, Каналья, Гаечка, Илья, Ян — на площадке, усыпанной ореховой скорлупой. Гаечка соорудила веник из хвоща, растущего вдоль речки, смела мусор с асфальта.

Мы рассортировали товар. В итоге вышло около двадцати килограммов крупного фундука и столько же лесного, потратил я двенадцать тысяч шестьсот. Это деду на восемь дней торговли и тысяч на двадцать чистой прибыли.

— План работает! — потер руки Борис.

Каналья почесал в затылке.

— Осталось дотащить это все в Васильевку.

— Давай оставим часть здесь, завтра на машине заберем, когда вы за мной приедете, — предложил я. — А часть я сейчас привезу на мопеде, это все еще высушить надо.

— Вариант, — кивнул Каналья. — Куда понесем товар? К тебе домой? Сейчас разделим, что и куда, ребята, покараулите? Мы вернемся и все заберем.

— Да зачем? — возразил я. — Есть мопед, давайте его нагрузим, как осла, чтобы не на горбу мешки тащить. Только веревка нужна, чтобы все скрепить.

— Я сгоняю! — вызвался Ян.

— Я с тобой! — поддержал его Борис, и они рванули к дому Ильи.

— И мы на базу, — сказала Гаечка. — Тебя сегодня не ждать?

— Не успею, — вздохнул я. — Только завра вечером соберемся, подведем итоги дня и потренируемся. Ты бы сходила к Алисе. Она не будет тебя сторониться.

— Так и хочу, — сказала Саша.

Илья пожал мою руку.

— Удачи. Опять ты вечно в мыле, и не поговорить… — Он помолчал немного и сказал так, чтобы понял только я: — Помнишь тот разговор перед реформой?

Я кивнул, дескать, понял: речь о моем признании, что я обладаю знаниями о будущем.

— Я был неправ, — сказал Илья.

— Мы еще поговорим об этом, — пообещал я, и друзья ушли, оставив нас с Канальей дожидаться веревку.

За эти три месяца Каналья изменился до неузнаваемости, лишь мешки под глазами говорили о том, что у него есть проблемы со здоровьем. Желтоватая кожа приобрела нормальный оттенок, взгляд стал цепким и осмысленным, выражение лица — хищным. Никто и никогда не скажет, что недавно этот человек валялся под заборами и копал огороды за бутылку самогона и еду. Девушки, вон, с ним заигрывают.

И тут меня посетила одна идея, за которую я тотчас ухватился:

— Дядь Леша, вы же афганец!

— Ну да…

— И в Союзе ветеранов состоите?

— Нет, — мотнул головой он.

— Но можете вступить. И знакомые там у вас наверняка есть. Есть же?

— Ну-у-у… разошлись с ними дорожки. Сто лет никого не видел. Почему ты спрашиваешь?

Я решил сразу раскрыть карты.

— Одноклассника бандиты прессуют. Его отец якобы занял у них денег, а потом его убили и ограбили. Кто — непонятно, возможно, они же. А жену на счетчик поставили. Хотят дом отжать. Нужно выяснить, был ли долг, если да, сколько денег занимал покойный. И необходимы люди, которые за вознаграждение помогут семье не остаться на улице. Я слышал, что афганцы решают такие вопросы.

Каналья задумался, пригладил зачесанные назад волосы, посмотрел на меня пристально.

— Если тебе это действительно нужно, я попытаюсь выяснить. Но в Союз вступать не буду, чтобы не участвовать во всяком… незаконном. Если уж начинать с нуля, то не так.

Подумалось, что крыша в лице афганцев очень пригодилась бы в будущем. Но Каналье, конечно, виднее. Если ты ходишь по грязи, невозможно остаться чистым.

— И еще, — добавил я. — Нам нужен хороший тренер самбо. Чтобы ездил к нам три раза в неделю, за деньги, конечно же.

— Это вряд ли. Они формируют собственные боевые отряды, конкуренция им ни к чему. Все хорошие спецы при деле.

Пока мы разговаривали, вернулся взмокший от бега Ян с веревкой и ножницами и сразу же рванул назад. Мы с Канальей навьючили мопед, и Карп превратился в Ишака.

Возле нашего подъезда Каналья остался прилаживать клетчатую сумку к багажнику, а я поволок мешки домой, рассчитывая, что там будет мама. Наташка, скорее всего, на репетиции.

Так и оказалось. Мама выбежала из кухни, спросила:

— Ну как, получилось?

— Ага, — кивнул я. — Пусть мешки побудут тут.

— Ты убегаешь, что ли? — удивилась она.

— Да, бабушку проведаю, вернусь ночью. А завтра мешки заберем на машине

— Хоть поужинай. Я жаркое приготовила, очень вкусное.

— Пощади! — Я сложил руки на груди в молитвенном жесте. — Меня еще бабушка кормить будет. Лопну же! Да и дядя Леша ждет…

Мама погрустнела и прошептала:

— Вы так отдалились, дома не бываете. Для кого же я готовила?

— Покорми дядю Лешу. Наверняка голодный, как волк. Он здорово мне помог.

Мое предложение воодушевления не вызвало, мама вздохнула:

— Ну хоть посиди со мной немного, расскажи, как что прошло.

— Он ждет. — Я кивнул на дверь.

— Ну, зови и его.

Я сбежал вниз, позвал Каналью, который долго упирался и отнекивался, но в конце концов сдался. Мопед пришлось поднимать на лестничную клетку, потому что ничего без присмотра оставлять нельзя, только отвернулся — опа! Угнали.

Когда мы вошли, мама уже накрыла на стол, и ноздри защекотал головокружительный аромат мяса, зелени, выпечки.

— Рома принес зайца, — объяснила мама наличие мяса, и я мысленно поставил галочку, что надо купить пару килограммов.

Каналья шумно втянул воздух, сглотнул и выпалил, присаживаясь и подвигая к себе тарелку:

— Господи, как же домом пахнет! Уютом. Спасибо, Ольга! Век должен буду.

— Ой, да ладно вам! — отмахнулась мама, с настороженностью следящая за Канальей, который дождался, когда я возьму ложнку, и только тогда принялся есть.

Поднеся ложку ко рту, он перевел взгляд на маму.

— Составьте нам компанию, хозяюшка!

— Я уже ужинала. Разве что если чаю выпью.

Наскоро поужинав, я промокнул рот салфеткой и сказал:

— Спасибо, ма. Это офигенно! Мне пора к бабушке, еще звонить клиентам…

— Так заночуй у нее, зачем тебе мотаться? — предложил Каналья, доедая жаркое.

— Разумная мысль, — кивнул я. — Ма, ты не против?

Она покачала головой.

— Тогда я побежал. Спасибо…

Каналья подорвался, едва не опрокинув стол. Поймал тарелку на лету. Куски хлеба рассыпались по полу, мама бросилась их собирать.

— Извините, Ольга. Я, как слон в посудной лавке…

Он поставил тарелку на стол, кинулся ей помогать, но поздно, мама справилась сама, улыбнулась:

— Ничего, бывает. Нестрашно!

От беды подальше она убрала тарелки в мойку, отвернувшись от смущенного Канальи, который остановил на мне взгляд. Чего это с ним? Отвык от женской заботы? Но, заигрывая сегодня с той девушкой, что принесла орехи, он вел себя вполне уверенно.

— Идем, — сказал я, и он пулей вылетел из квартиры, уронив:

— Спасибо. Было очень вкусно!

Поскольку мопед не вывезет двоих, мы разделились, условившись встретиться у бабушки.

Глава 24

Семья

У бабушки я сразу же бросился к телефону, раскрыл тетрадь с контактами и начал обзвон клиентов в областном центре. Бабушка наблюдала за мной, опершись о дверной косяк и вертя в руках трубку, набитую табаком. Ей было что обсудить, но она понимала, что правильнее подождать.

Рабочих телефонов у большинства моих клиентов не было, пейджеры еще не распространились, именно поэтому я именно вечером, когда все вернулись с работы, звонил на домашние, вписывал заказы в специально выделенную для этого тетрадь, где отображалось движение средств, доходы и расходы.

Откликнулся каждый второй клиент, заказывали по 2–4 упаковки кофе, в итоге набежало девятнадцать штук. Если пятеро из десяти потенциальных клиентов, с которыми связаться н удалось, тоже возьмут, как раз пак и уйдет. То есть план на завтра — сто двадцать долларов. Плюс столько же в воскресенье. Штука у меня уже есть. Дед за сентябрь заработал сто пятьдесят себе и мне и должен был передать мою прибыль с проводницей тетей Ирой. Итого будет почти полштуки баксов при том, что сам я работаю два дня в неделю!

Пора задуматься о хранении денег. Если просочится информация, что мы — буржуи, нашу квартиру ограбят, а нас и перебить могут — весть о том, что мент ушел из семьи, распространится быстро.

Закончив с обзвоном, я бездумно смотрел в записи и вспоминал будущее: сейфы, банковские ячейки, карточки, где хранятся деньги, которых вроде как нет, но ими можно расплачиваться. Столько появилось приблуд, которыми может воспользоваться только хозяин, что даже карманники перевелись из-за отсутствия бумажных денег в карманах.

Грабить и воровать перестанут так повально. Гопники в столице переведутся, останутся только в заповедниках на выселках. И такой прекрасный безопасный мир накроется медным тазом! В моих силах этого не допустить.

С улицы потянуло табаком, в гостиной чихнул Каюк. Я заглянул в комнату: зажав уши ладонями и качаясь вперед-назад, он что-то учил. Ощутив мой взгляд, Юрка обернулся, открыл уши и отчитался:

— Таблицу умножения вызубрил! Теперь, вот, стих.

— С каждым днем ты все ближе к мопеду! — ободрил его я и, сунув тетрадь под мышку, отправился в летнюю кухню, где обычно проходили совещания у нас с бабушкой.

Она курила, привалившись к стене дома. Смеркалось, и в безветрии веревки дыма тянулись вверх, окольцовывая горящую лампочку и разгоняя насекомых. Я еще раз подивился бабушкиному сходству с Наташкой. Как будто смотришь на сестру и видишь ее через сорок лет.

— Устала я, — пожаловалась она, выпустив дым. — Прими товар, на вокзал отвези, проконтролируй, проводникам заплати. Утром через день — расфасуй, раздели. А еще ж скотина! Если бы не Юрка и Лешка, загнулась бы. Мне ж не двадцать лет. И не сорок. Но деньги хорошие, жаль отказываться, и тебе помочь хочется, и Ольке моей бестолковой. Ты уж прости, что так о матери. — Помолчав немного, она улыбнулась, и щеки расчертили морщинки. — Лешка какой красавец стал, а! Приятно смотреть, как человек за ум берется!

— Это в твоих руках все расцветает. И дядь Леша, и Юрка, — сделал комплимент я. — Ты ж спасла Юрку-то.

На ум пришла его спившаяся мать, и настроение испортилось. Словно в душе каракатица выпустила чернильное облако.

— А он теперь меня спасает. — Бабушка посмотрела на дверь, отлипая от стены, и хитро подмигнула. — Идем, покажу кое-что.

Пошли мы не в кухню, где бормотало радио, а в погреб. Бабушка открыла дверь, включила свет, я спустился по ступенькам и присвистнул: вдоль одной стены громоздились ящики с крупным розовым виноградом, кажется, этот сорт называется кардинал, вдоль другой — с отборными грушами. Прямо напротив входа и до самого потолка — ящики с фундуком. Навскидку там было не меньше тридцати килограммов.

— Днем на улицу выношу, просушиваю. Ночью — роса, приходится убирать.

— И во сколько тебе это обошлось? — спросил я.

— Ни во сколько, — усмехнулась она. — Почти.

— Это как? Научи!

Бабушка похлопала пыльные трехлитровые банки с самогонкой, стоящие на полке.

— Вот она, родная. Валюта моя жидкая. Идем, еще кое-что покажу, чтобы ты не думал, что бабка просто так жалуется. И да, деньги у меня, которые дед передал. Конверт не вскрывала.

Мы обошли погреб.

Там, где он примыкал к дому, выстроились десяти- и двадцатилитровые стеклянные емкости, освещенные отблеском света, льющегося из кухни через окно ванной. От емкостей из залепленных пластилином крышек тянулись трубки капельниц в таз, где от выделяющегося углекислого газа вода чуть ли не кипела, качая мух, что не смогли добраться до браги. А может, надышались и попадали.

— О-го-гошечки у тебя лаборатория!

Махнув рукой, я отогнал от лица стайку винных мушек. Это ж нужно перемыть емкости, отделить ягоды от гребней, измельчить. Потом через три дня — отделить сок от жмыха, все перелить, герметично закрыть… Скорее всего, в жмых бабушка добавит воды и сахара и поставит бродить повторно. А в первых числах октября ей надо будет выделить два-три дня, чтобы получить спирт. Бррр! А тут шесть десятилитровых бутылей, четыре двадцатилитровые.

— У бригадира твоего сменяла виноград на самогон, — сказала бабушка. — Я так поняла, он знает, где брошенные виноградники. Правда, это «молдова», но на перегонку пойдет. Самогонку же меняю на фундук, местная алкашня мешками тащит. А у тебя, кстати, как улов?

— Сорок килограммов фундука, — повторил я. — И еще армянка дала на пробу чурчхелу. Надо деду передать, посмотреть, как пойдет. Фрукты закончатся, можно попробовать возить сладости, которые не портятся.

— Вот ты неугомонный! Мне надо огород копать, а опять с тобой чуть свет ехать.

— Так сделай дяде Леше доверенность на управление транспортным средством, будем без тебя кататься, — сказал я и, увидев хищный бабушкин прищур, понял, что ерунду спорол.

— Колину машину не отдам! Ни за какие деньги! Не доверю.

Интересно, сколько сейчас стоит «копейка» или «Москвич»? В районе штуки баксов, у меня уже есть столько, а без машины сложно. Но жаба давит спускать все заработанное на ведро с болтами. Чтобы бабушку не мучить, можно условиться с Канальей ездить в областной центр на электричке, а по точкам — на автобусах и трамвае. А там и «Запорожец» можно купить…

Или… Смог же Каналья собрать мопед! Значит, он и убитую тачку восстановить может, и обойдется это гораздо дешевле, чем если покупать машину на ходу. К тому же, если вкладывать деньги постепенно, это будет не так ощутимо. Нужно поговорить об этом. И об автомастерской.

— Мама боится увольняться, — сказал я. — Она ведь нам нужнее. Там ее только обирают и унижают. Может, хоть тебя послушается, если попытаешься ее убедить…

— Ой, да бесполезно. Чуть что, сразу в рев, — махнула рукой бабушка. — Она бестолковая, больше с ней возиться придется. Сидит в своей поликлинике — вот пусть и будет под присмотром.

Подумав и погрустнев, она продолжила:

— Андрюшка тоже бестолковый. Ирина с Толиком своим делом заняты. — Бабушка усмехнулась. — Так вышло, что Леха Каналья мне больше семья, чем они, и лучший помощник. И Юрка твой.

И с винзаводом мама не поможет. Не станет менять ваучер на акции, за которые потом дадут землю у моря. И обидно, что акции будут доступны только сотрудникам, и потом купить их сможет тоже только сотрудник. Акции. Ваучеры… Как жаль, что я-взрослый не вникал, как происходила приватизация и как раздобыть акции Газпрома. Вдруг они тоже доступны только определенной категории лиц?

Нужно поискать информацию в библиотеке, какие выходили указы, кто на что имеет право. Рассказывали же некоторые, что где-то покупали акции «Газпрома» за бесценок, значит, как-то это можно было провернуть.

— Ба, у тебя остался ваучер? — спросил я, заходя на кухню и садясь на табурет.

— Где-то валяется чертова бумажка. Соседка предложила вложить в «Хопер-инвест», но мне было лень. Вранье это все! А денег за него давали всего четыре тысячи.

— Вот никуда и не девай его. Подаришь мне на Новый Год.

— Странный у меня внучок и желания у него странные.

Бабушка поставила на огонь чайник и водрузила на стол тарелку румяных пончиков, присыпанных сахарной пудрой. Точно меня сегодня решили закормить насмерть!

Прибежал Каюк, который болтал со мной без умолку. Все-таки бабушка, какая бы она ни была — не лучший собеседник для парня.

— Вы ж завтра рано вернетесь? — спросил он у бабушки с мольбой голосе.

— Часа в три дня. Сходим на охоту, не дрейфь! Самой охота на охоту…

Дверь распахнулась, и на кухню ворвался Каналья… Нет, Канальей был дурковатый опухший алкаш. Сейчас передо мной стоял Алексей Канаев, а позади него сверкали два глаза и виднелся розовый язык в обрамлении клыков. Черный Боцман сливался с темнотой.

— А у тебя, дядь Леша, остался ваучер?

Он свел брови у переносицы, пытаясь вспомнить дни, проведенные в пьяном угаре.

— Не помню, — уронил он грустно и ухватил пончик. Прожевал его и продолжил: — Вообще странно. Я словно плавал в мутной жиже. Ну, или через мутное стекло смотрел. Вспоминать противно, словно то не я был. А потом будто бы включили свет, и я проснулся, а кошмар оказался реальностью.

Вот, оказывается, как мое внушение воспринимается изнутри — как озарение.

— У меня так же было! — Каюк на месте аж подпрыгнул. — А потом хлоп! Пашка сказал, что я умру, как Вичка, соседка. Она, ну, сторчалась. И в голове — щелк! И ясно стало.

Вот сейчас Каналья вспомнит, после чего у него посветлело в мозгах, и… Стало не по себе. И что? На костер точно не потащат. Сочтут меня великим гипнотизером или спишут на совпадение? Но Алексей подвигал бровями и не вспомнил.

— Дядь Леша, а тачку ты собрать можешь? — сменил тему я. — Ну, купить убитую за три копейки, чтобы самому перебрать, восстановить? Это ж дешевле выйдет.

О, как у него загорелись глаза! Как у малыша, мечтающего о крутом «Лего».

— По-любому дешевле! — воскликнул он и съел второй пончик.

— Леша, сядь! Не шакаль по кухне, — прикрикнула бабушка, поставила напротив него чашку и кивнула на заварник. — Наливай себе чаю. Кипяток поспел, а то что вы всухомятку!

— И в натуре… Кхе! — Каюка так воодушевила мысль собрать машину, что он аж подавился, и Каналья хлопнул его по спине — он чуть глаза не выронил, зато кашлять перестал.

И правда ведь, деньги должны работать, а не лежать под подушкой. Но, с другой стороны, мне нужен водитель. Или документы. Вспомнился тот номер телефона, где предлагали помочь получить права. Следом вспомнилась своя молочная физиономия в зеркале. Никак я не тяну на восемнадцать лет, гаишники докопаются. А вот летом как возмужаю, бриться начну, вот тогда можно покупать права.

Пончики буквально таяли на глазах, растворялись в огромном Каналье, который вел себя, как дома. Когда осталось пять несчастных пончиков, он посмотрел на меня и сказал:

— Паша, по делу твоего одноклассника я завтра поговорю с одним парнем из РСВА. Сто лет его не видел, но знаю, что он в авторитете в организации. Спрошу, возьмется ли за такое. С тебя — имена кредиторов.

Если выгорит, придется трясти Кабанчика.

— Спасибо, дядь Леша! Жалко парня. Мало того, что у него отца убили, так еще и бомжевать они с матерью пойдут.

— Господи, что творится! — воскликнула бабушка и поделилась: — Рассказывали, на Ленина старушка жила одинокая, ветеран, семьдесят пять лет. Летчица из тех, что на картонных учебных самолетиках немцев бомбили. Сын в Америку уехал, второго убили. За ней соседка приглядывала — как-никак одинокий человек, пожилой. И вдруг перестала та ветеранка появляться. День нет, два нет. Соседка давай бить тревогу, позвонила ей — не открывает. Вызвала милицию, вскрыли квартиру, а там никого. Потом менты сказали, что она квартиру продала и уехала к сыну. Но как? Она всем говорила, что хочет, чтобы ее похоронили в родной земле! Вот и похоронили. Убили и закопали в лесу, даже без отпевания! А квартиру — себе.

— Все знают, кто за этим стоит. — Каналья от злости, не заметив того, согнул алюминиевую ложку. — Коля Равлик. Хозяин агентства, которое одиноких людей закапывает, а квартиры отжимает. Я бы таких отстреливал!

— Это ж он храм на горе построил? — уточнила бабушка.

— Он, сука. Благотворитель сраный. С каждой смерти десятину платит, думает от Бога откупиться. Все знают. Потому ни в какие организации вступать не буду. Ненавижу.

— Может, это его черти одноклассника прессуют? — предположил я.

— Хреново, если так, — вздохнул Каналья и отправил в рот предпоследний пончик. — С Равликом никто не захочет связываться. Будем надеяться, что в деле отморозки калибром поменьше.

Думать о том, что Кабановы обречены, не хотелось, и я сменил тему:

— Так что, дядь Леша, ищите разобранную тачку с нормальными документами, будем восстанавливать. — Я потер руки. — Оформим на мать, вы будете ездить по доверенности.

Каналья просиял, потом потух:

— Это ж баксов триста-четыреста…

— Зря мы тут, что ли, раком стоим? — ухмыльнулась бабушка.

— Деньги будут, — пообещал я. — Ваша задача — найти кузов с документами. Запчастями постепенно разживемся.

— Сигналку поставим? — спросил Каюк и изобразил сигнал: — И-у! И-у! И спойлер!

— Купим «запорожец», поставим мотор от «порше» и будем иномарки на трассе обгонять, — усмехнулся я, поглядывая на помолодевшего, порозовевшего от предвкушения Каналью.

Я встал со стула:

— Бабушка, спасибо! Пончики божественные! Пошел звонить твоему родственнику поневоле.

— Не поняла, — насторожилась бабушка.

— Деду Шевкету, — объяснил я. — Посоветоваться насчет пахлавы и сладостей.

Деда больше всего волновало, как у меня дела в школе, ведь, если я звонил от Ильи, то говорил коротко и по делу. Здесь можно и подольше поговорить. Правда, счет за междугородние звонки придет приличный, но я обязался его оплачивать.

Я рассказал все честно — и про неудавшееся изнасилование Алисы и драку с поножовщиной, и про бойкот, объявленный нашей группе. И о том, что ребята пятерки таскают только так.

Дед возгордился мной, аж тепло стало на сердце от слов поддержки. Четырнадцать лет я получал только тычки и затрещины, все было не так, хоть ты в лепешку расшибись, а теперь в очередной раз ощутил, что мы — семья. Не чужие люди, живущие под одной крышей и делящие быт, а сообщество единомышленников, где каждый готов протянуть руку, когда это нужно.

Как же он обрадовался успехам Тимофея! Словно толстяк был ему внуком, а не я.

— Знаешь, Паша, — сказал дед напоследок, будто недавние мои мысли прочитав, — очень благодарен, что ты меня нашел, теперь у меня появилась семья. И смысл. И занятие. Жизнь стала ярче. Позвал бы в гости, но понимаю, что вам надо учиться. Рад был услышать. Кофе передал, три пака, деньги тоже. Сто шестьдесят пять долларов. Передавай привет Наташе и Боре. До связи.

Благодаря тому, что заночевал у бабушки, я экономил всем час сна — не надо ехать в наше село за мной, а потом назад. Но все равно спать я улегся пораньше.

В гостиной Каюк приближал свою мечту — зубрил стих, который никак не давался. А я гнал мысли о завтрашнем дне. Не нравилось мне калядовать, казалось, что навязываешься, липнешь к людям, и я чувствовал себя паршиво, не грела даже мысль о том, что мой дневной — это средний заработок человека за три месяца.

Да любому скажи, мол, я в день зарабатываю сто баксов — он от зависти лопнет. И в будущем это приличные деньги, а сейчас так вообще целое состояние.

Особенно тяжело посетить первые два места. Да, я ехал уже по наработанным точкам, но нельзя было на этом останавливаться, надо развиваться, искать новые точки сбыта, в идеале — пройтись по тем, где мне отказали. Но это в себе я пересилить не мог, такое поведение казалось верхом навязчивости. Но ладно, еще месяц, восемь выездов, и буду работать только по известным точкам.

И нужно подумать о том, куда же вложить деньги, чтобы не держать их под подушкой. Да, у меня все яйца и так не в одной корзине: часть денег дома, часть у бабушки, но все равно это риск. Куда же их вложить, чтобы они не оседали мертвым грузом, а продолжали работать и приумножаться?

С этими мыслями я и уснул.

Глава 25

Доброе утро, красота!

Улыбку на лицо, сумку в руки, промочить горло глотком минералки — и ломиться в закрытые двери.

— Здравствуйте. Меня зовут Павел. У меня для вас уникальное предложение!

Как ни странно, но этот прием с «уникальным предложением» работал! Глаза у людей загорались, они подавались навстречу и жадно внимали. Я понимал, что, если тем, кто проникся и заинтересовался, впаривать уникальные ремешки для лечения геморроя — достаточно надеть на руку, как все пройдет, — или камни, очищающие воду от микробов, или кристаллы, открывающие третий глаз и прямой канал с космосом — они будут брать. Люди еще не утомлены бессовестными коробейниками, торгующими ерундой, которые в нулевых хлынут по магазинам, предприятиям, квартирам, как монголо-татары — на Русь.

Проходя мимо гимназии, я остановился, глядя на ухоженный школьный двор. Каналья, который работал моим телохранителем, тоже встал рядом.

Подумалось, что надо бы приехать сюда в будние дни сразу после зарплаты, пробежаться по предприятиям, школам. И, помимо кофе, предложить мелочевку — тетки только так налетят. Благо что сейчас на территорию многих объектов можно свободно проходить и гулять по кабинетам.

Вот только что им продавать? Против чего женщинам не устоять? Трусы с рюшками? От мысли об этом я передернул плечами. Колготки и носки? Я представил себя, продающим женское белье, и чуть не стошнило.

— Чего залип? — спросил Каналья.

— Да вот думаю… Вот мы таскаем кофе по магазинам, а опта не получается, берут по две-три пачки. В этой школе — скопление теток, тетки падки на побрякушки и любят тратить деньги. Что бы им такое продавать, а?

— Косметику! Духи всякие, помады, пудры, что там еще…

Я снова передернул плечами.

— Это как-то… как педик.

— Ну а что им еще надо? Постельное белье. Книги. Украшения. Чтобы торговать женским товаром, надо быть бабой и в этом разбираться. Какого цвета им нужна помада? А? Вот и я не знаю.

Вспомнились дистрибьюторы красочных энциклопедий, что ходили по предприятиям. Тетки с баулами со шмотками. Мне казалось, что бедные люди идут на такое не от хорошей жизни, пока не увидел, как несчастная женщина грузит товар в «Мерседес». Ни братва не наедет, не надо ни стоять на жаре, ни налоги и штрафы платить.

— Ты бы смог? — спросил я Каналью, от помотал головой.

— Не-е. Ну какой из меня продавец помад?

— А если бы знал, что войдешь в школу, попозоришься час-два и вынесешь оттуда сто тысяч чистыми?

Глаза Канальи вспыхнули алчным блеском, но быстро потухли.

— Да ну! Откуда сто штук? Учителя — бедные.

— Зато их там человек тридцать. Представь, что каждая купит помаду по… — я поймал себя на мысли, что даже примерно не знаю, сколько она стоит, пришлось фантазировать: — по две тысячи. Шестьдесят! Тридцать чистыми. Пять школ в день — сто пятьдесят баксов.

Может, вложиться и уговорить Наташку попробовать? Уж очень цифры заманчивые.

Каналья усмехнулся.

— Где и как ты это собрался покупать? Кофе тебе дед передает, а бабьи мазалки кто там в Москве купит? Дед?

Я представил деда, делающего оптовые закупки помад и прочих приблуд, и рассмеялся. Может, на каникулах Наташку в Москву заслать? Как раз закончится заварушка. Когда она, кстати? Взрослый я читывал книги про попаданцев, которые переносятся в прошлое, прогрессорствуют, технологии внедряют, все знают. А тут не вспомню точной даты того, что было тридцать лет назад. Вроде началось в конце сентября, в начале октября закончилось.

Подумав немного, Каналья закатал штанину, показывая деревянный протез, и сказал:

— А знаешь, вертел я предрассудки. Четыре ходки по мукам — и сделаю нормальный протез под себя, буду как человек, а не Буратино на культяпке.

— И сколько ты уже накопил? — спросил я.

— Двадцать долларов, — ответил Каналья. — Можно купить старый. Но хочется — под себя, чтобы не хромать и культю не натирало.

Я представил, каково ему на деревяшке скакать, и по спине подрал мороз.

— Давай мастерскую открывать, что ли. Авторемонтную, — предложил я. — Инструменты у тебя есть?

— А то! Но там яма нужна, в идеале — подъемник, оборудование…

— Главное, что у нас есть твой талант, — сказал я, — оборудование приложится. Хороших специалистов всегда не хватает.

— И откуда у тебя такие деньги? — В голосе Канальи прозвучал скепсис, совершенно он не умеет деньги считать.

— Дед поможет, у него есть.

— А тебе выгода какая? — не унимался Каналья.

«Выгода — видеть, каким ты становишься», — подумал я, но, конечно, промолчал, ведь это не аргумент.

— Пятьдесят на пятьдесят, — улыбнулся я. — Только список составь, что нужно для старта, я подумаю. Будем восстанавливать тачки и продавать, хороший должен быть доход. Тоже посчитай это. А в подмастерья Юрку возьмешь, ему это нравится.

Мы беседовали не как подросток и дядька, который ему в отцы годится, а на равных.

— Ладно. Смотри — магазинчик! — Каналья указал на одноэтажное здание с вывеской «Врата желудка». — Ты в него заходил в прошлый раз?

— Не. Выходить побоялся, — отшутился я.

Судя по удивлению на лице Канальи, он не понял. Пришлось объяснять:

— Там две двери. Одна — врата желудка, а вторая…

— Ага! — усмехнулся Каналья.

— А если серьезно, заходил и сразу вышел. Там бабища была черная, как туча. Зырк исподлобья — и бежать охота. Потому ты и не запомнил: я только заглянул — и сразу назад.

— А вдруг сегодня работает ее напарница? Симпатичная, молодая, а? — Он подмигнул и направился к магазину. — Ну?

Если за прилавком — туча, развернусь и уйду. Каналья уже взялся за ручку двери и поманил меня.

В магазинчике пахло свежим хлебом и колбасами. Грудастая кудрявая блондинка в стиле Мерилин Монро протягивала батон старушке с авоськой. Я невольно глянул на ее палец с обручальным кольцом, и сама собой проскользнула мысль: «Жаль». Каналья забрал у меня сумку, улыбнулся по-траволтовски и произнес:

— Доброе утро, красота!

Женщина расплылась в улыбке, уставилась на Алексея взглядом буренки.

— У нас для вас уникальное предложение, — продолжил он и поставил на прилавок сумку. — Кофе оптом от производителя. Бразильский, но расфасован у нас. Есть пробник.

— Пробник — это интересно.

Женщина оперлась о прилавок, демонстрируя грудь, выглядывающую из декольте. Смотрела она точно не на кофе, а на Каналью и готова была его съесть. Не глядя лизнула палец, сунула в пробник, разжевала кофе.

— Ничего так. Сколько хочешь за него?

Каналья обернулся ко мне, и я скользнул к прилавку.

— Пятнадцать в розницу, двенадцать пятьсот опт. Такой по двадцать две тысячи продают, — сказал я. — Отлично дополнит ассортимент.

Я кивнул на полку с чаем и разовыми пакетиками кофе.

— Меня зовут Карина, — проворковала женщина. — Опт — это пак?

— От трех штук, — улыбнулся я. — Возьмите на пробу, не пожалеете. Народ распробует — просить будет.

Женщина молча отсчитала деньги.

— Три упаковки.

— Напишите, пожалуйста, ваш номер телефона. В городе я только один день. Перед приездом позвоню, и вы закажете еще, если надо.

Карина просияла, написала телефон и протянула Каналье, указав взглядом на меня.

— Сын?

— Ага, — соврал Каналья.

— Жду звонка, — томно улыбнулась она.

А я поймал себя на мысли, что опыт взрослого повлиял на мою личность, и я превратился в геронтофила: равными я воспринимаю таких вот тридцатилетних теток, а не девушек. Или просто конкретно эта дама — секс-бомба, которую невозможно не заметить?

— Непременно, — вернул улыбку я.

Уже на улице сказал Каналье:

— Она на тебя запала. Будешь ей звонить?

Мечтательное выражение на его лице сменилось разочарованием, он посмотрел на свою ногу и промолчал.

* * *

Сегодня вместо одного запланированного пака кофе мы продали еще десять пачек. Я записал в тетрадь доходов-расходов: «Чистыми 96000 с оптовых продаж». Десять пачек купили за пятнадцать тысяч. «Доход от розничной торговли — 65000». Итог — 160000. 160 долларов. План перевыполнен. Если так и завтра будет, придется заказывать у деда еще один пак — для валютчика.

Назад мы возвращались в три часа дня.

За окнами мелькали желтые скошенные поля, пожухшие сорняки вдоль обочин. Деревья были не готовы и отказывались желтеть и сбрасывать листву. Лишь отдельные листья ветер гонял по дороге, как взятку приближающейся осени, чтобы повременила. Но все понимали, что откупиться не получится: и люди, и деревья, и перелетные ласточки, как черные бусы, нанизанные на провода.

На посту нас остановили гаишники, долго компостировали Каналье и бабушке мозги, сверяли документы, заглядывали под капот, уверяли, что Каналья не имеет права рулить. Леха дунул в алкотестер и согласился ехать на разборки в центр. Мордатый лейтенант сообразил, что так он потеряет полдня, посчитал, сколько это более сговорчивых бедолаг, и отпустил нас восвояси

Но потратили мы на этих козлов минут пятнадцать.

В шесть мы были возле моего дома. Поднялись с Канальей на второй этаж за мешками с фундуком, я толкнул дверь, но она оказалась закрытой. Наверное, мама ушла на дачу, Борис или с ней, или на базе. Наташка на репетиции.

Подписывая мешок с фундуком, который следовало перебрать, я заметил рядом с хризантемами роскошный букет розовых роз в красной вазе. Какой настойчивый у Наташки кавалер!

Загрузив машину, я распрощался с бабушкой до завтра, подмигнул Каналье. Он напомнил:

— Вечером поговорю со знакомым о твоем однокласснике.

Я скрестил пальцы и, зевая во весь рот, побрел в квартиру.

Подумать только, сколько бесценного времени мы убиваем в детстве! Того самого времени, когда можно было заложить фундамент под будущее и чему-то научиться. И как ни объясняй ровесникам, что учиться надо в юности, они лишь покрутят пальцем у виска. Сам недавно таким был. Только Илья все понимает, но друг — исключение, он слишком рассудительный. Такое впечатление, что он родился взрослым.

Жутко хотелось вздремнуть! Как в сорок шесть лет — каждый раз после сытного обеда. Нет! Лучше спать лягу пораньше. А сейчас — на базу, узнать, какие новости.

Едва открыл дверь, ведущую в подвал, услышал глухие звуки ударов и вскрики.

— Давай, Илья! — кричал Ян.

— Камон, Рам! Справа! Бли-ин! — это Минаев.

— Ну вы, блин, даете! — Чабанов.

Когда я спустился, понял, что Илья и Рам устроили спарринг, но увидели меня и бросили это дело, словно я когда-то был против.

— Ну что, камрады, — сказал я, ставя на стол две бутылки «колы», купленные в областном центре, — подводим итоги сегодняшней торговли?

— Саши еще нет и Бориса, — проговорил Рамиль, смахивая пот со лба.

— У тебя новости есть? — спросил я у него.

Все расселись вокруг стола.

— Отца вызвал дрэк, — злобно прошипел Рамиль. — Говорит, чтоб забирал документы. Я, мол, рецидивист.

— А он?

— Послал его. Выгнать-то из школы сложно. А я не инициатор драки и ваще не виноват. Батя Дорика быканул, сказал, в суд на меня подаст. Мой отец оплатил козлу лечение, и они отстали. Короче, суда не будет, но на учет меня поставили.

— Ну а их-то закроют? — спросил Илья.

Все промолчали. Никто ничего не знал. Закроют, скорее всего, только шестнадцатилетнего Ростовчука — если он согласится взять вину на себя и папаня не даст взятку кому надо. А Дорика с Афоней, которым нет шестнадцати, могут осудить условно и заставить отрабатывать — если раньше залетов не было. Но это лишь предположение, и озвучивать его я не стал, все-таки попытка группового изнасилования — серьезная статья.

— Саша пошла к Алисе, — отчитался Ян.

— Как думаете, она вернется? — Рамиль скрестил пальцы, в голосе прозвучала мольба. — Ничего ведь не случилось, а если бы… То на ней женился бы я!

И раньше подозревал, что Алиса нравится Рамилю, но не думал, что все так серьезно: он прям жениться собрался, чтобы спасти честь девушки.

Вот только как ему донести, что Алиса к мужскому полу относится… настороженно? Я хлопнул в ладоши, привлекая внимание, и сказал:

— Народ, давайте договоримся не приставать с расспросами к Алисе. Не досаждать лишним вниманием. Ей стыдно, она хочет это скорее забыть, а если мы будем ей постоянно напоминать, она не захочет здесь появляться.

— Так как себя вести? — развел руками Илья. — Ничего не понимаю!

Гаечка это объяснила бы лучше, но за неимением девушек, пришлось растолковывать мне:

— Показать, что мы ей очень рады. Но не спрашивать о случившемся, о матери и ментах. Вести себя так, словно ничего не случилось…

Клацнула входная дверь, и мы замолчали, повернулись на звук. Донеслись торопливые шаги, и в подвал спустилась Гаечка. Обернулась, выжидающе посмотрела назад, и в полумраке обозначилась еще одна фигурка. Алиса.

Я достал из рюкзака конфеты и откупорил «колу», принялся разливать по чашкам. Сам всех учил делать вид, что все в порядке, но получалось с трудом. Чувствовалась фальшь в собственных словах и действиях.

— Будешь? — спросил я Алису и протянул ей чашку.

Девочка кивнула; озираясь и поводя плечами, уселась на диван.

— Что у вас нового? — спросила она бесцветным, целлофановым голосом.

— Джусиха чуть меня не четвертовала, — прошептала Гаечка, и ее щеки вспыхнули. — Написала про нее ругательный стишок, мы давай ржать. Набежал Барик, мы сцепились, записка выпала. Джусиха подняла…

Гаечка взяла паузу, Алиса укусила себя за руку и пропищала:

— И-и-и… Выгнала?

— Не. Пашка отмазал! — Гаечка посмотрела с благодарностью. — Там было печатными буквами написано, она не выкупила, кто писал.

Алиса закрыла лицо ладонями и затопала. Отвлеклась, уже хорошо. Я развил тему:

— Чую, теперь будет нас гнобить.

— А что ты там написала? — заинтересовалась Алиса, и Гаечка с готовностью продекламировала эпиграмму.

— Вера Ивановна была такая классная, — вздохнул Минаев. — А это — мегера.

— Миерда, — брякнул я всплывшее из памяти взрослого и объяснил: — С испанского — дерьмо.

— А-ха-ха! — покатился со смеху Минаев.

— Интересно, можно Верочку вернуть или нет? — задумчиво проговорил Илья. — Если весь класс перестанет ходить к Джусихе, что будет?

— И родителей подговорим написать заявление, — кивнула Гаечка. — Ну, чтобы нам вернули Верочку.

— По идее, должны пойти навстречу, — предположил я. — Но пока вряд ли что-то получится, ведь в классе нас не любят.

— Ты сказал — «пока»? — прищурилась Гаечка. — Думаешь, они нас когда-нибудь примут? А если да, будут слушаться?

— Ну смотри. Наши недруги — Барик, Райко, Баранова, три человека. — Я загнул пальцы. — Остальным пофиг. Они будут дружить с теми, с кем выгодно.

— Подпевалы еще. Семеняк, Попова, Памфилов. Лихолетова еще бесится из-за карикатуры, а где Раечка, там и Подберезная.

— Лихолетова перебесится, — сказал Илья и задумался, взгляд его стал томным.

В той реальности мы оба любили Инну Подберезную, но никто в этом не признавался. А потом она укатила с новым русским, и мы страдали, стараясь не показать этого друг другу. Теперь мне фиолетово на Инну — ну да, высокая, стройная, полосы каштановые волной… Красивая, ничего не скажешь. Но пустая ведь! И как ни старайся наполнить эту пустоту собой — не получится.

Рамиль уселся рядом с Алисой, дрожащей рукой налил ей еще колы. Она взяла, качнула ногами, не обращая на него внимания. Ох, Рамиль, угомонись!

— Как сегодня торговля? — спросил я.

Наши оживились. У Димонов — две шестьсот, и половины жвачек уже нет, к следующим выходным нужен новый блок. У Гаечки аж пять тысяч! Ей — половина, остальное — на товар. У Алисы аж глаза загорелись, так ей денег захотелось, и она согласилась выйти завтра вместо Гаечки. Натка еще не вернулась, после работы поехала в театр. Свой доход я озвучивать не стал.

Открыл тетрадь, записал доходы-расходы, внес в заявки три блока жвачек: «ниндзя-черепах», «терминатора», «лав из». Туда же — заколки, колготки. Собрал деньги на закупку, потер виски.

— Так, народ. Вам не кажется, что мы расслабились?..

Не успел я закончить, как в помещение ввалились Борис и Каюк.

— Без нас не начинайте! — крикнул брат. — Правда, я на даче уже размялся.

— Все в сборе? — продолжил я. — Готовы? Строимся!

Больше всех неистовствовала Алиса. Доводила себя до изнеможения. Отжималась до дрожи в руках, пока не падала лицом в мат. Колотила лапу так яростно, что в стороны разлетались капли пота, как показывают по телеку во время поединков. Правильно. Выгоняй негатив! Сбрось его, чтобы он не тянулся следом.

После отработки ударов она просто упала, раскинув руки, и впервые за долгое время улыбнулась.

— Я решила простить маму, — заговорила она. — Мне стыдно, что я такое про нее говорила. Она меня любит, оказывается. Просто ну вот такая она у меня… общительная.

— Вот и славно, — сказал я, зевнув.

На ум пришла мать Каюка. Если мое внушение подействовало, и она бросила пить, то сегодня второй день завязки. Завтра точно к ней придет белочка. Где жили Караевы, я знал. Осталось пойти и проверить, и желательно сделать это засветло. Иначе я спать не смогу, а завтра будет некогда — снова поездка по точкам.

И еще интересно, что расскажет Каналья, согласятся ли афганцы помочь Кабановым?

— Все, мне пора, — я отхлебнул колы, промокнул рот салфеткой.

Хотелось поскорее оседлать мопед и поехать смотреть, как там алкоголичка, и чтобы Борис не прицепился — не получится ему объяснить, почему мне так интересна судьба опустившейся женщины. Но меня перехватил Илья. Вдвоем мы вытащили мопед, и друг сказал, отводя взгляд:

— Я… мне… Ты же знаешь будущее, да? — последнее он прошептал и обернулся на дверь подъезда — никто ли не слышал?

Я знал Илью с ясельного возраста, сейчас он вел себя странно, типа «нам надо серьезно поговорить на очень неудобную тему», потому плечи невольно напряглись. Друг сделал вдох, как перед глубоким нырком, но выдохнул.

— Мне… надо кое о чем тебя спросить.

Глава 26

Спаси…

— Не томи, давай, спрашивай!

— Ты же знаешь, что будет с каждым из нас… — все ходил Илья вокруг да около.

— Теперь — нет, — честно ответил я. — Будущее меняется, когда меняемся мы.

Мой ответ вогнал Илью в ступор. Он хотел узнать будущее. Чье?

— Значит, это все может не случиться? Все плохое с нами?

— С тобой ничего плохого и не было, — успокоил его я. — То есть не будет. Красавица и умница жена, дочь…

— Как ее звали? — спросил он с надеждой.

— Жену? Света, — ответил я.

Илья потух, поджал губы, и на лице проступило знакомое упрямство. Хотелось сказать, что мы всем классом тоже любили Инну, но что-то мешало. Тема была… запретной, сакральной, что ли. Тем, о чем нельзя говорить, как о фее на подоконнике. Как о монстре под кроватью.

— А что будет с… Желтковой?

— Выведет вшей, станет краситься и мыться, выйдет замуж, родит сына. Бросит мужа и укатит в Турцию.

— Ого! — сверкнул глазами он и начал подбираться к информации об Инне. — А Лихолетова?

— Станет хозяйкой цветочного магазина. Родит сына.

— А… Баранова?

— Выйдет замуж, родит троих детей. Не станет великим начальником, как мечтает. Ну ты же знаешь, что теперь это все может не случиться. Каюк должен был умереть, а Вичка — жить. Возможно, Ян должен был погибнуть. Наташка… это вообще ужас. В общем, Наташка должна была сторчаться. Алиса — сгинуть бесследно. В том будущем я никогда не познакомился с дедом и не наладил отношения с бабушкой. У меня никогда не было мопеда. Понимаешь? Все изменилось, я не знаю, что будет дальше. Никто не знает.

— Ты говорил, будет война, и мы все умрем…

— Не факт. Дата войны отодвигается…

— Откуда ты знаешь? — спросил Илья с надеждой.

— Просто знаю, — пожал плечами я. — Карась, прикинь, женится на женщине постарше и откроет кузнечный цех.

— Да ну! Я думал — сопьется.

— Вот так.

Чувствовалось, что поначалу он хотел спросить про Инну, а теперь понял, что не она его судьба, и потух. Но все-таки не удержался:

— А… Подберезная?

— Тебе правду, или промолчать?

— Неужели на дорогу пойдет⁈ — возмущенно воскликнул он.

— Просто в содержанки, — честно ответил я. — И уедет, бросит одиннадцатый класс. Но сперва немного повстречается с Ростовчуком, бросит его, выяснив, что отец его не особо балует.

Видя, как он расстроился, я напомнил:

— Это там. Здесь Ростовчука посадят, и все может быть по-другому. Карты тебе в руки! Не дай ей совершить глупость.

Илья сперва позеленел, а потом сменил цвет на красный. Расправил плечи, вскинул подбородок, как рыцарь, готовый биться с драконом.

— Инна многим в нашем классе нравится, — еще стимулировал его я, — так что дерзай. Мало того, если бы все развивалось по прежнему сценарию, она и мне нравилась бы.

— А так?

— А так я изменился, и уже нет. Ясно, что она красивая, но… Но красивая. Все, я побежал.

— Спаси… — Рев мотора заглушил окончание фразы.

Мне предстояло нанести визит матери Каюка, ведь я за нее в ответе, если внушение сработало.

Сгущались сумерки, но до темноты было далеко. Я проехал наш дом, заметил свет в нашем окне. Каюк жил ближе к конечной, под горой. Их дом выделялся среди ухоженных, но бедненьких соседских. У реки дворцов еще не понастроили — люди пока понимали, что селиться возле горных рек опасно.

Забор покосился и местами лег. Дом перечеркнула трещина, словно его пытались переломить надвое, еще немного — и он развалится. Выбитое окно забили фанерой, в огороде вырос бурьян по пояс. Я остановился, силясь заглянуть в целое окно. Свет не горел — то ли никого не было дома, то ли отрубили свет за неуплату. И что делать? Позвать хозяев, убедиться, что все в порядке? Минута позора — и совесть спокойна.

«Эй, тетенька, я тебе бухлишка привез».

Из дома донесся взрыв хохота и пьяные женские голоса. Кто-то вскрикнул. Выругался мужчина, и во двор выбежала встрепанная алкоголичка с криками:

— Помогите! Убивают! Беременную женщину! — Она принялась шатать соседский забор. — Помогите, теть Маша!

Зигзагом выбежал душегуб, усатый и лохматый, прижал алкашку к забору. Держась за стеночку, приковыляла мать Каюка, пьяная в стельку.

— Любка, ты три года беременная! — провизжала она. — Не гони, сучка!

Какое же я облегчение испытал, что мое колдунство не сработало! Как будто многотонная плита, что прижимала к земле, рассыпалась пеплом, как и все обозначившиеся проблемы. Каюк останется помогать бабушке и будет прогрессировать, к новому году получит мопед, и ему будет проще добираться в школу.

На вопли выбежала соседская бабка с лопатой.

— А ну пошли вон! — заорала она, потрясая лопатой. — Ща Полкана спущу!

Донесся басовитый собачий лай. Алкашка с душегубом отлипли от забора и, опираясь друг о друга, пошли прочь, но запутались в траве и упали, завозились, как два жука. Мать Каюка бросилась им помогать и тоже упала, жутко матерясь.

Дожидаться, когда они поднимутся, я не стал, покатил домой.

Поднял мопед в прихожую. Наташка уже ждала меня, сверкая глазами.

— Павел, — торжественно произнесла она, — в субботу, шестнадцатого октября, в восемнадцать ноль-ноль, приглашаю тебя в театр на спектакль «Национальный вопрос», где я буду играть младшую сестру.

— Так быстро! — обрадовался я. — Здорово!

Пройдя в спальню, увидел на подоконнике три красные розы. Скоро вазы некуда ставить будет, какой, однако, у Наташки активный кавалер! И явно с деньгами: цветы куплены и упакованы, а не просто срезаны в каком-то саду.

Мама обняла сестру и поцеловала в макушку.

— Конечно мы придем! Какая ты у меня молодец.

Борис оторвался от художеств и тоже похвастался:

— В понедельник объявят десять победителей моего конкурса! В следующий понедельник — три первых места. И работы отправят в город!

— А судьи кто? — спросил я.

— Учителя. Ваша Джусиха, англичанка и биологичка. Две наших училки и еще три из младшей школы.

— Хорошо, что их много. Так больше шансов, что будут судить справедливо.

— Клево, что сегодня воскресенье, — проговорил Борис. — Высплюсь!

Кто выспится, а кому вставать чуть свет, семью содержать, о будущем заботиться, еще и кабанячью проблему пытаться разрулить. Как говорил Виталя: «Судьба у него такая».

* * *

Бабушка и Каналья приехали в заявленные восемь утра. Я ждал их на улице, полностью собранный. Смотрел на кучкующихся перед перелетом ласточек, на воробья, терзающего кузнечика, на переливающиеся нити паутины, на далекие горы, где начинал формироваться грозовой фронт.

Вот он, дождь, который бабушка неделю назад ждала! Как говорится, синоптик ошибается один раз. В сутки.

А может, еще и распогодится.

Поселок спал, лишь перекрикивались петухи, собаки лаяли, передавая по цепочке какие-то собачьи новости. Тишина стояла такая, что было слышно, как в траве копошится жаба.

Бабушкину «Победу» я услышал издали. Звук мотора то прорезался сквозь плотную предгрозовую тишь, то терялся. Две минуты, и я увидел машину. Какие новости мне привез Каналья? Нет, начнем с того, привез ли хоть какие-то новости.

И чего это так меня волнует? Кто мне Кабанов? Недавний недруг. Не получится — и хрен с ним. Но очень хотелось, чтобы получилось, потому что происходящее с его семьей — несправедливо.

Машина остановилась, бабушка пересела с переднего сиденья назад, я плюхнулся в кресло и уставился на Каналью.

— Привет. Есть новости?

Он улыбнулся, сверкая белыми зубами.

— Есть. Поговорил с Олегом. Спрашивает, кто кредиторы. Если это не Равлик, возьмутся, но результат не гарантируют.

Развернув машину, он поехал через город — в областной центр.

— Какие у них условия?

— Двадцать процентов от суммы, — озвучил он. — Но, думаю, лучше заплатить немного, чем потерять все. Полтинник невозвратного аванса, остальное — по результату.

— А полтинник — не развод? — засомневался я.

— Я за них ручаюсь, работать умеют.

Кости ломать, иголки загонять под пальцы, а уж битой как виртуозно орудуют! Я нервно сглотнул слюну. Мысли разбежались испуганными тараканами. Вчера все казалось так просто, а теперь…

А ну живо вылезайте из-под плинтуса! Хотелось стукнуть себя по голове.

— Как это будет выглядеть? — спросил я растерянно. — И что мне делать?

Каналья резко ударил по тормозам, пропуская выскочившее на дорогу стадо коз.

— Эй-эй! Осторожнее с моей ласточкой! — прикрикнула бабушка.

Я попытался выстроить алгоритм:

— Сперва поговорю с Саней. Потом — или он расскажет своей матери, или придется самому. А дальше? Я сведу вас, а ты познакомишь ее с бандитами?

— О, господи! — вздохнула бабушка на заднем сиденье.

— Что ты такое говоришь! — возмутился Каналья. — Не с бандитами, а с уважаемыми людьми из РСВА.

— Леша, во что такое ты его втягиваешь? Какие такие люди? — спросила она.

Я объяснил:

— Одни бандиты не дадут другим выгнать моего одноклассника с матерью на улицу, за что им придется заплатить.

— А милиция куда смотрит⁈ — не унималась бабушка. — Ромке почему бы этим не заняться? Это же вымогательство!

— Если долг есть, вымогатели по понятиям правы, — объяснил Каналья. — И должницу после такого попросту убьют, никакая милиция ее не защитит. И парня за компанию прихлопнут, чтобы не вырос и не отомстил. У приятеля твоего нормальный хоть дом?

— Да так… Старый, но с ремонтом, пристройкой, подвалом и гаражом. Хороший дом, добротный. Точно больше трех тысяч баксов стоит, которые с них требуют.

— Ясно. Тогда надо спешить. Пусть наши с ихними договариваются, останавливают счетчик, дом пускают на продажу. Тянуть нельзя, понимаешь?

Я кивнул. Похоже, не получится у меня сегодня отдохнуть после поездки по побережью, придется к Кабанчику в гости идти. А до того надо обменять заработок на доллары и сказать валютчику, что его партия кофе приедет в среду. И только потом — к Кабанову…

Еще ж уроки, так их и разэтак! Вот как все успеть? Надо поторопиться, пробежаться по точкам и новые не искать, чтобы к трем часам дня освободиться.

Однако покупатели были активны, я все распродал к двум часам дня, и мы поехали домой.

— Как вчерашняя охота? — спросил я просто чтобы не молчать.

— Перепелка закончилась, — вздохнула бабушка. — Одного фазана подстрелили.

— И зайца — почти, — добавил Каналья. — Юрка стрелял, промазал. Чуть не плакал. Все-таки не дорос он пока, тяжело ему управляться с ружьем.

— Да что мы за несколько часов успели? Только в лес вошли — темно. Если бы Боцман не выгнал того фазана…

— Боцман разве охотничий? — удивился я.

— Нет. Он вообще беспородный, — ответила бабушка, — и ближе к овчаркам. Охота — это состояние его души. Когда Андрюшка его принес, у меня еще была собака. Я пыталась пристроить щенка — не получилось. Не выгонять же! А потом — эпидемия чумки, Тузик сдох, Боцман болел и выжил. С тех пор везде со мной, и в лес, и на охоту. Он на цепи страдает, и я его не привязываю. А умный какой! Как человек.

— Это да, — кивнул Каналья.

— Все село его знает. Если кто залезет — со двора не выпустит.

Так за шутками и прибаутками въехали в город, благо что заняло это сорок минут, а не полтора-два часа, как вчера. Я обменял деньги у валютчика, продал ему оставшиеся пять пачек, отдал деньги на хранение бабушке и собрался добираться к Кабанову своим ходом, но Каналья вызвался меня подвезти.

— Если должница вменяемая, сразу с ней и поговорю, а потом сведу с нужными людьми. Вы не против, Эльза Марковна, что мы заедем?

— Мне бы, конечно, домой, — проворчала бабушка. — Мне бы хоть один выходной! Но раз уж такое дело, потерплю. Только давай быстрее!

Через десять минут «Победа» стояла возле высоченного каменного забора с колючей проволокой поверху, у железных зеленых ворот.

Бабушка прокомментировала:

— Сразу видно: тут живут люди, которым нечего скрывать.

— Теперь ясно, чего дом кредиторам приглянулся. Это ж крепость! — по-своему взглянул на ситуацию Каналья. — Ну что, идешь?

Мне хотелось спрятаться под сиденье, но деваться некуда, и я зашагал к воротам, надавил на кнопку звонок — отозвались два пса, судя по лаю, крупных, зазвенели цепями.

— Кто? — донесся встревоженный женский голос.

— Я к Саше, друг его, — заорал я.

— Петя? Сейчас.

Она подумала на Райко, переубеждать ее я не стал.

Хлопнула дверь. Собаки смолкли. Санек подбежал бесшумно, загремел щеколдой и открыл калитку прямо в воротах.

— Ты⁈ — Его глаза полезли на лоб. — Какого…

Он перевел взгляд на машину, а я бегло осмотрел мощеный плиткой двор, качели, пижонскую статуэтку ангелка, клетку с курами… Тьфу ты, это павлины!

— Я обещал узнать, что можно сделать с вашим долгом. Как не дать отжать дом. Узнал. Теперь ему, — я кивнул на Каналью, — нужно поговорить с твоей матерью. И срочно. Потому что вы — на счетчике, а его надо остановить.

Санек сморщил нос, покосился на двух черных терьеров на цепях, зафиксированных на проволоке, тянущейся вдоль забора.

— Она бухая.

— Что, прям невменяемая? — Я его встряхнул. — Кабанчик, ты дурак? Ты ж бомжевать пойдешь, если вы и дальше будете отсиживаться! У вас тупо заберут дом.

Терьеры оскалились и двинулись к нам, думая, что я обижаю маленького хозяина.

— А так? Типа нам все простят.

— А так нужные люди выяснят, был ли долг и каков он. Остановят счетчик. Выставят дом на торги, и вы сможете купить квартиру на остаток средств. Но людям, конечно, тоже придется заплатить. Так что зови мать.

Кабанов уставился на меня, словно ему явился бес, только что не перекрестился. Попятился, исчез в доме, а появился, ведя за руку пожилую худую до синевы брюнетку со впалыми щеками. Я махнул рукой Каналье, тот вылез из машины и зашагал навстречу. У матери Кабанова при виде Алексея заблестели глаза, она аж помолодела и приосанилась.

— Саша, убери собак.

Кабанов увел терьеров за дом и привязал там. Прибежал к нам.

— Здравствуйте, я Алексей, — представился Каналья.

— Ирина, — прошептала она.

— Пройдемте в дом. — Он взял Кабанову под руку, — или вам удобнее здесь?

Санек двинулся за ними, но Каналья пригвоздил его к месту взглядом.

— Парень, побудь пока тут, у нас взрослый разговор.

— Идемте в дом, — предложила Кабанова.

— Предупреждаю, у меня мало времени, — сказал Каналья на ходу, и за ними захлопнулась входная дверь.

— Это надежный человек? — жалобно спросил Саня.

— Это свой, не дрейфь, — попытался его успокоить я. — Афганец. И помогать будут афганцы, а не отморозки. Хуже сто пудов не будет.

Санек вздохнул.

— Мать совсем извелась. Не ест, не спит толком, только плачет.

— Она знает кредиторов? — спросил я.

— Теперь знает. Она всю жизнь занималась домом и нигде не работала. Друзей отец сюда не водил, никого с ней не знакомил. Как теперь жить…

— Главное с домом решить, дальше — проще.

Кабанов кивнул, еще раз посмотрел на меня, но теперь не как на беса, а как на ангела, принесшего добрую весть.

— Не думал, что ты тогда серьезно, ну… помочь нам. Думал — позвенел и забыл. Буду должен.

— Это ведь не ты настучал. Райко. Тебе просто противно его сливать. Ну, как будто сам стукач.

Кабанов промолчал.

— Ладно, проехали, — махнул рукой я.

С минуту мы стояли молча. Наконец Кабанов спросил:

— Чья это тачка?

— Бабушкина. Твой батя тачки гонял… А ты водил иномарку?

Кабанов мотнул головой.

— Не, не пускал, говорил, рано еще. А ты умеешь водить?

— Типа да.

— Да ну! Гонишь?

О, сколько уважения! И недоверия. И зависти. А действительно — не разучился ли?

— Ну смотри.

Я сел на место Канальи, настроил кресло под себя. Завелся.

— Ты что надумал? — насторожилась бабушка на заднем сиденье.

— Перегнать машину в тень, тебе же жарко.

Я тронулся, разогнался, притормозил, развернулся (все-таки какая классная штука — гидроусилитель руля!) и перегнал машину в тень алычи, усыпанной мелкими сморщенными плодами. По-прежнему парило, но тучи разошлись, и припекало по-летнему.

— Так лучше? — спросил я у бабушки.

— Да, спасибо.

— Круто! — воскликнул Кабанов, подходя к машине.

— Скоро они там? — спросила бабушка.

Будто отвечая на ее вопрос, из дома выбежал Каналья, показал мне «ок» и отчитался:

— Через два часа приеду сюда, пойдем с Ириной говорить с кем надо.

— Спасибо! — улыбнулся я. — Удачи!

«Победа» укатила прочь, подняв облако пыли, а мы с Саньком остались.

— Если получится, я… я полжизни тебе должен буду, — пролепетал он сипло и отвернулся, но я успел заметить, как заблестели его глаза. — Ты… ты… — Он тряхнул головой.

— Мне пора, — сказал я. — Еще уроков куча. Завтра расскажешь, до чего они договорились. Бывай.

Я его понимал. Лучший друг оказался вдруг. От семьи все отвернулись, когда поняли, что богатые родственники превратились в бедных и могут попросить в долг. А даже если и не попросят, успешные люди будто бы боятся заразиться невезением и сторонятся тех, кто упал. И вдруг, когда кажется, что все пропало приходит левый чувак и пытается помочь.

Главное, чтобы все получилось. Начинается новая неделя. Покой нам только снится! Завтра у Бориса будет праздник, его талант наконец оценят по достоинству, ну а я посмотрю, как изменился настрой в классе, сдвинулось ли противостояние с мертвой точки и получится ли не разобщить класс на две группировки, а объединить. Проще всего это будет сделать, если появится общий враг.

Глава 27

Снова вместе

Впервые мы собрались у шелковицы всей толпой, и Алиса тоже пришла. Правда, скованная и набыченная. Инстинктивно она старалась заслониться чьей-то спиной от чужих взглядов. Рамиль вился вокруг нее, поглядывал по сторонам в поисках недоброжелателей, я и сам выискивал взглядом Афоню и Дорофеева, надеясь, что, даже если их отпустили домой, у них хватит благоразумия перевестись в другую школу, тут им точно жизни не будет — затравят.

Если не мы, то пацанчики с понятиями — как потенциальных петухов. А вообще лучше в другой город уехать, потому что слухи расползаются быстро.

Если бы им предоставилась возможность вернуться в прошлое, точно знаю, что они изменили бы — обходили бы Алису десятой дорогой. Но, с другой стороны, хорошо, что гнилье вскрылось. Это ж не оступился парень, попал под дурное влияние, что-то украл. Это осознанное и целенаправленное действие отмороженных социопатов, и замечательно, что к ним прилепится такое клеймо, не пострадают девочки, которых некому защитить.

Каюк с Алисой ушли в класс, Борис побежал смотреть, вывесили ли его картины на стенд, а мы вшестером остались караулить Дорика и Афоню возле входа в школу. Еще я ждал Кабанова. Да, я вручил ему удочку, сделал все, что мог, но было интересно, о чем его мать договорилась с афганцами.

Что касается величины долга, это станет известно дня через два. Но хоть условия узнаю.

Но и Кабанов в школу не спешил, а может, уже ждал под кабинетом географии. Мимо прошли Лихолетова и Подберезная, я громко крикнул:

— Привет, девчонки!

Но Раечка показала средний палец, а Инна сделала вид, что нас нет. Илья и Димон Минаев проводили ее томным взглядом. Зато кем-то напуганная Желткова влилась в коллектив и разговорилась:

— Привет! Прикиньте, Чума сегодня-завтра должен прийти! Ему прям совсем хорошо!

— Что тебе надо скатать? — спросила Гаечка, расстегивая сумку.

— Алгебру! И физику! — Любка сложила ладони лодочкой на груди.

— Тебе надо самой решать, — попытался сделать внушение я.

— Я пытаюсь! Честно! — с обидой воскликнула Любка. — Но не получается. Да клянусь!

Гаечка молча протянула ей тетрадь, и бедолага побежала списывать. Мимо гордо прошествовали Баранова с Семеняк — естественно, молча. А вот Карась прибился к нам, хлопнул меня по спине.

— Слышь, буржуин, еще фундуки нужны? У меня типа есть.

Я мысленно ударил себя по лбу: я ж хотел в среду организовать сбор!

— Тащи, — кивнул я. — После уроков ко мне домой. Но лучше завтра.

— А сколько надо?

— Чем больше, тем лучше.

— А скатать есть?

— На географии спишешь, — осадил его Илья, а я не удержался, проговорил, стараясь впечатать прописную истину в его рыбий мозг:

— Учись, Саня. Старайся.

— У меня есть мнение! — воздел перст Карась и удалился.

Глядя ему вослед, Гаечка покрутила пальцем у виска. На Карася внушение действует, в отличие от Барика.

— Че-то нету их, — прогудел Димон Чабанов. — Идемте, что ли?

— А может, они нас боятся и ныкаются где-то? — предположила Гаечка.

— Ныкаются — уже хорошо, — сказал Илья. — Пять минут осталось, идем.

Едва переступив порог школы, я глянул на доску почета, но никаких картин там не было — видимо, не успели их вывесить. Бедный Борис, опять ему ждать!

Мы поднялись на второй этаж, к кабинету географии.

Все одноклассники уже собрались в галерее, Кабанов что-то оживленно обсуждал с Райко, Памфилов слушал их, закусив губу и уперев руки в боки. На подоконнике лежал, очевидно, предмет спора.

— И хрен с тобой, — чуть не плача воскликнул Кабанов, забирая пакет.

— Обещать — не значит жениться, — поиздевался над ним Райко. — У меня своя есть! «Сега», а не говно какое-то.

— Трусы свои не продаешь? — вставила шпильку Баранова. — Но деду семейные нужны. И панталоны.

Памфилов остался с Райко. Посмотрел на него. На Кабанова. На меня. Опять на Райко и сплюнул под ноги — не слюной, просто сымитировав плевок.

— Знаешь что, Петюня. Иди-ка ты нахрен, стукачок! — И зашагал к Кабанову.

— Это я стукач? — взбеленился Райко. — Он стукач! Кабан сам признался!

— Все всё поняли, Петюня, — улыбнулся я, подошел к Кабанову, набычившемуся в сторонке.

— Что у тебя?

Он скривился.

— Афганцы хотят пятьдесят штук. Мать решила рискнуть, даже если не получится. — Он переложил пакет из руки в руку и прошептал: — Вот. Приставка «Денди», Райко обещал купить. Нужна? Всего полтос баксов, в магазине стоит сотку. Полтинника нам как раз хватит, чтобы расплатиться.

Не увидев заинтересованности на моем лице, он добавил, чуть не плача:

— Почти новая. Картридж — даром. Может, кому из знакомых надо?

— Пятьдесят баксов, — повторил я. — Так на блошке за семьдесят можешь скинуть.

— Надо срочно. Райко обещал взять.

— Ладно. Вечером приходи, часов в пять.

Кабанов не поверил своим ушам.

— В смысле⁈

— Куплю у тебя ее, — сказал я. — Денег только чуть займу. И давай так. Заработаешь — выкупишь ее, как в ломбарде, я же вижу, что не хочешь с ней расставаться.

Санек шмыгнул носом и посветлел лицом.

— Ты серьезно?

— Ну да. А пока она у меня, буду играть, сколько захочу, но бережно.

К нам подошел Памфилов, которому приставка предлагалась до меня, и проговорил:

— Саня, ну правда нет у нас бабла! Еще недели две не будет.

— Проехали, — буркнул Кабанов. — Мартынов, вон, берет.

— Да ну!

— Да шутит он, — соврал я и подумал, что на базу тащить приставку нельзя — наши будут денно и нощно играть, тренироваться и учиться станут из-под палки.

Но поощрить их и порадовать желательно. Потому правильнее подговорить Илью, чтобы он сказал, что это его приставка, и родители разрешают брать ее не более чем на час. Вот так нормально будет.

— Никому не говори, что это я ее беру, — шепнул я Кабанову, уверенный, что он не разболтает. — В том числе Денчику.

— Лады, — улыбнулся он.

Наблюдающая за нами Желткова подкралась, как краб, бочком, навострила уши, ничего не поняла и спросила:

— Что это тут у вас?

— Скидываемся, чтобы киллера нанять, — серьезно ответил я.

Она с минуту переваривала информацию, открыв рот и двигая бесцветными бровями, пока не прибежала географичка и не открыла кабинет.

Только когда мы расселись по местам, Желткова воскликнула:

— Да вы все врете!

Кабанов с Памфиловым демонстративно пересели на наш ряд, на пустующее место Синцова, и Райко, оставшись в одиночестве, заерзал и растерянно захлопал ресницами. Как же так? Меня, конопляного муравья — копытом в лоб!

Смерды! Подлые гадкие смерды, не признающие барской щедрости.

Барик с Плямом зашептались, поглядывая на нас. Плям был более лояльным, Барик же закусился серьезно, и не подстава с Чумой его волновала, ему не нравился лично я, лично во мне он видел конкурента, и плевал он на правду!

Со звонком дверь распахнул Чума, обвел взглядом класс и побежал на место под аплодисменты приятелей, выгнал Пляма от Барика и воцарился.

География пролетела быстро. Гаечка получила заслуженную «пятерку», Желткова наскребла на трояк, причем видно было, что она вызубрила материал, но совершенно не ориентировалась в карте.

На перемене Чума подошел к Райко и протянул ему руку:

— Спасибо, братан, не дал подохнуть. — Видимо, ему рассказали, что какой-то одноклассник, решивший остаться неизвестным, проспонсировал лечение, и Чума подумал, что на такое способен только Райко.

— Э-э-э, — протянул Петюня, не понимая, чего от него хотят — он-то на лечение даже сотки не дал.

Чума был каким угодно — отбитым, ленивым, соцпедзапущенным, но не тупым. Он сразу почуял, что Райко юлит, склонил голову набок, убрав руку.

— Ты принес денег в больницу? — прямо спросил он.

— Это мы! — крикнул Барик. — Он ваще не сдавал!

— Что вы собирали, в курсе. Но, кроме вас, еще кто-то приходил.

— Ну, я, — потупился Райко, скользя по лицам взглядом.

Мой поступок попытался себе присвоить, сучок. Но раскрывать себя я не собирался.

— Спасибо, братан! — Чума сгреб его в объятия, похлопал по спине.

Барик спросил, скрещивая руки на груди:

— А че за кипеш ваще был?

— Да пришел, говорят, чувак, забашлял круглую сумму, себя не назвал и свалил. Я так и понял, что это Пертуха!

— Петр, — гордо произнес Райко.

Гопники его радостно окружили.

— Ну ты ваще! Спасибо! И главное — молчит! И сколько ты отстегнул, а? — спросил Барик.

Райко засуетился, заизвивался ужом на сковородке и попытался съехать:

— Оно тебе надо, а? Живи себе спокойно. Меньше будешь знать — дольше проживешь.

Захотелось встрянуть, додавить Райко и показать, что он врет, пытается присвоить себе чужое достижение, но я заставил себя молча наблюдать, потому что, если я вмешаюсь, они ополчатся на меня, забудут, с чего начался сыр-бор, и Петюне сойдет с рук вранье, а так есть шанс, что его выведут на чистую воду.

Димоны вышли из класса, Илья потянул меня за руку, но я не сдвинулся с места, делая вид, что копошусь в сумке, и он тоже остался.

Однако Барика провести оказалось на так просто, он прищурился и процедил:

— Да ла-адно, Петр! Страна должна знать своих героев! — Он обратился к Чуме. — Он реально дофига отстегнул?

— Реально! — Чума открыл рот, чтобы сказать сколько, но Барик бесцеремонно заткнул его рот пятерней.

— Пусть сам скажет. Сколько, Петр? Или Петюня? Кажется, братаны, нас разводят.

Райко попытался быкануть, изобразил оскорбленную невинность и воскликнул:

— Хер я теперь кому помогу!

— Ну че те стоит, в натуре? — оскалился Чума, который наверняка знал, какую сумму я пожертвовал.

— Идите на хрен! — рявкнул Петюня, сунул тетрадь в сумку и собрался рвануть прочь, но ему дорогу преградил Плям, цыкнул зубом.

— Не, ты за базар отвечай. Развести нас хотел, как лохов? Ну? — Плям схватил его за грудки — покатилась оторванная пуговица. — Сколько денег, черт ты полосатый?

— Пошел ты! — просипел Райко скорее жалобно.

— Видишь, он не знает, — вздохнул Барик. — От звездобол!

— Знаю! — сипнул Райко.

— Так скажи, че ты? Че такого?

— Не хочу.

— Да, реально не знает, — озадачился Чума. — Но кто тогда меня подогрел?

— Знаю! Десять штук! — попытался ткнуть пальцем в небо Райко.

— Звездит, — вздохнул Чума и аж за ребро схватился.

— Что вообще происходит? — спросил Илья у меня.

Как же не хотелось врать лучшему другу, и я просто повел плечами. За нами вышли Лихолетова с Подберезной — Илья глянул на Инну украдкой и отвернулся. Снова посмотрел и спросил чужим охрипшим голосом:

— Девчонки, что случилось?

— Отвали! — брякнула Лихолетова, словно это Илья рисовал карикатуру на нее.

Подберезная глянула на меня и молча пожала плечами. Илье этого хватило, чтобы оцепенеть и покрыться красными пятнами.

Гопники продолжал препираться с Петюней, это было слышно аж в коридоре. Похоже, у Райко сегодня неудачный день. Как будут говорить в будущем — ибо нефиг!

На литературе у нас был Пушкин. Дабы мы прониклись всей сложностью стихосложения, Джусиха заставила нас вспомнить стихотворные размеры, и вместо биографии Александра Сергеевича мы учились дактиль отличать от анапеста, а ямб от хорея. Училка читала стих, а мы по очереди должны были определить стихотворный размер. Желткова была доведена до слез, Карась и Заславский удостоились звания тупиц.

Задание на дом мы получили странное: биография Пушкина, стихотворение на выбор из «Я вас любил», «Пророк», «Деревня», «К Чаадаеву» и — сочинить стих о погодных явлениях, рассказав о выбранном размере.

Задание особенно возмутило Илью. На большой перемене, пока мы шли в столовую, он ворчал:

— Я не умею сочинять! Мне медведь на ухо наступил. И что делать?

— Давай я тебе сочиню, — предложила Гаечка. — Мне это легко.

— Не вздумай, — осадил ее я, вдруг сообразив, что задумала Джусь.

— Чего это? — удивился Илья.

Мы взяли себе по компоту с пирожком и заняли привычный столик у колонны, Илья продолжал недоумевать, и я объяснил:

— Джусиха не просто так стих задала. Она хочет посмотреть, кто хорошо сочиняет. Он и станет главным подозреваемым, кого она будет гнобить за ту эпиграмму. Наш класс она пока не знает, не понимает, кто на что способен, а побыстрее вычислить злодея хочется. Ясно? Завтра будем сочинять кривые стишки. Чем хуже, тем лучше.

— А-а-а… — протянула Гаечка и смолкла, потому что к нам подошла Желткова, вернула тетради.

И Карась вернул тетради, которые брал у Минаева, да с нами и остался. Вот интересно, если, когда они вырастут, Желткову и Карася поженить, выживет такая семья или нет? Скорее да, ведь в будущем будет соцподдержка. Нарожают кучу ребятишек, возьмут льготную ипотеку, Любка пойдет на винзавод, Санек — сварщиком или трактористом. Кузнечный цех, пока еще несуществующий, — скорее всего, придумка его будущей жены.

Подбежали Алиса с Каюком, девушка выглядела довольной. Я поискал взглядом ее обидчиков, Дорика с Афоней, и не нашел их. Похоже, они благоразумно решили перевестись в другую школу, ну, или просто не пришли в столовую. Спрашивать о них Алису я не стал.

— Когда у нас следующая лит-ра? — спросил Рамиль. — Я ни хрена в этих стишках не понял.

— В четверг, — сказал я. — Времени вагон. Сочиним кучу стишков, а я прослежу, чтобы они получились по максимуму бездарными.

— Нафига это так? — насторожился Карась.

— Чтобы на олимпиаду не погнали, баран, — ответила Гаечка, постучав себя по лбу пальцем; задумавшись, вздохнула: — Но мне будет стыдно.

— А куда деваться, — развел руками я.

Прищурившись, Минаев спросил Карася:

— Саня, у тебя же мнение есть. Как думаешь, что было раньше: рыба или икра?

— Рыба! — радостно воскликнул Карась, и Чабанов с Рамилем прыснули.

Переменившись лицом, Карась взревел раненым Кинг-Конгом:

— Ты че это, а? Ты это — да? Наезд?

Минаев шагнул назад, сделал придурковатое лицо.

— Саня, ты чего?

— Попуститесь оба! — рявкнул я.

Раньше я вместе со всеми веселился бы, потешаясь над тупарём, теперь же чувствовал неловкость, как если твои друзья пинают инвалида.

Расправившись с полдником, мы перекочевали в кабинет математики, я отдал тетрадь Кабанову, который принялся лихорадочно списывать, поглядывая на Инну Николаевну, воссевшую за учительским столом. Я подошел к Саньку, наклонился и, тыкая пальцем в формулы, объяснил, что и почему, понимая, что парню сейчас совсем не до уроков. Они кивал, не отрываясь от списывания, а Памфилов сравнивал решения с теми, что в его тетради. Денчик хорошо соображал, но учиться не любил, как, впрочем, все в нашем классе.

Чтобы любить учиться, надо быть заинтересованным, а как, когда учителя ничего не могут объяснить, а лишь отбывают срок? Вся мотивация нашей группы пока сводится к тому, чтобы доказать: мы круче барановцев.

Когда Санек наконец списал домашку, я забрал тетрадь и спросил:

— Есть новости?

— Только завтра к вечеру, — ответил он, косясь на Карася. — Бабла-то нет. Сегодня — как договорились? — Он тронул рукой пакет с приставкой.

Я показал пятерню — мол, в пять вечера, он понял, кивнул. После того, как его мать получит деньги, она понесет их приятелю Канальи, и афганцы начнут работать. В лучшем случае им удастся поговорить с вымогателями завтра, значит, Кабановы что-то узнают в среду или позже.

После школы я улучил момент и остался наедине с Ильей. Остановился и сказал:

— Мне нужна твоя помощь.

Илья вскинул белесые брови.

— И?

— Я беру приставку у Кабанова. «Денди»…

— Круто же! — Илья улыбнулся от уха до уха, единственное немногое, что запрещали ему родители — обзаводиться приставкой.

— Я не хочу, чтобы наши знали, что она моя.

— Почему? — удивился друг.

— Потому что будут играть денно и нощно, залипнут, перестанут учиться и тренироваться, чего доброго, прогуливать начнут.

— Ну а я чем помогу?

— Ты скажешь, что она твоя, а родители разрешают играть только час.

— Вот ты жук! — усмехнулся Илья.

— Храниться она будет у тебя.

— А играть мы на чем будем? — остудил мой пыл Илья.

— На телеке. У меня есть черно-белый «Рекорд», его на запчасти продать хотели, но я починил, так что он, считай, мой.

— Так он же древний! Разве получится подключиться?

Я напряг память взрослого, поскрипел извилинами.

— Должно. Приходи после пяти, попробуем, а потом заберем телек на базу. Он тяжеленный, зараза, хоть и маленький. Один не донесу.

Я развернулся и направился домой, но Илья меня остановил:

— Стой!

— Что еще? — обернулся я.

— Я не могу обманывать друзей, — проговорил он виновато.

Вдохнув и выдохнув, я сказал:

— Ну ты представь, что будет, если я скажу, что эта приставка наша. Все будут играть, играть и только играть. А когда мы попробуем их отогнать от телека, шипеть будут на нас! Истерики нам закатывать и топать ножками. Да мы разругаемся со всеми! Проще тогда вообще им приставку не показывать, а мне хотелось бы, чтобы она была в клане, потому что это прикольно. А так, ну, если ты хозяин, то есть твои родители — нельзя и все. Взрослый сказал.

— Все равно не могу, — уперся Илья, он всегда таким был, слишком правильным.

Видя растерянность Ильи, я сжалился:

— Ладно, сам нашим скажу вместо тебя. Тебе только надо будет предупредить родителей и приносить и уносить приставку.

— Отец будет ворчать…

— С таким подходом не будет. Скорее одобрит. Он-то у тебя продвинутый… Короче, жду тебя в пять, потом, в шесть, — тренировка.

Глаза Ильи блеснули азартом, и он кивнул.

Глава 28

Мечта родом из девяностых

Дома я первым делом протопал на кухню, где мама, уже вернувшаяся с работы, занималась готовкой.

— Ма, — позвал я, она обернулась, — я заберу старый телек, ты не против?

— Куда заберешь? — насторожилась она.

— К Илюхе в подвал.

— Против. — Она вытерла руки о передник, заглянула в кастрюлю, выпуская аромат горохового супа. — Во-первых, его можно продать, во-вторых, так вы совсем распоясаетесь и перестанете бывать дома.

Ну, началось. Вот уж не ожидал, что она упрется.

— Продавать вы его уже два года собираетесь, на запчасти. Слышал, что за десять тысяч. Я плачу тебе десятку, и телек мой.

Мама округлила глаза, но я не дал ей возмутиться.

— И еще. Ты говоришь — распоясаемся. Как это проявляется? Я ни одной четверки еще не принес, у меня проявились друзья и авторитет в классе. Над Борей перестали насмехаться.

— Паша, — уперла руки в боки она, — телевизор рабочий, какие десять тысяч? За тридцать заберут!

— А кто его чинил? Мама, твое решение несправедливо. Ты собралась продавать его за десять тысяч, я его починил. Получается, эту двадцатку заработал я…

Из спальни высунулся Борис, пока за нашей перепалкой он наблюдал молча.

— Так что плачу тебе десять тысяч и забираю его. Все. Разговор исчерпан.

— Может, ты все из дома вынесешь? — возмущенно воскликнула она. — Там вам нужнее, да? Дружкам твоим!

— Мама, как тебе не стыдно! — сказал Борис.

— Мне? — взбеленилась она. — Мне должно быть стыдно, что вы вещи из дома начали выносить? Как отец ушел, так совсем страх потеряли!

Основная часть моих денег хранилась у бабушки. Немного — в ящике под телеком, оттуда мама брала на еду. Часть я держал в ящике письменного стола, а остальное — за обложкой фотоальбома с моими детскими фотографиями. И сейчас меня посетила мысль, что мама могла распотрошить ящик, решив, что деньги развращают детей, и нечего нам их иметь. И ничего, что эти дети заработали ей на операцию, на еду и себе на вещи. Странно у нее голова работает. Родитель должен быть строгим! А вот как сделать, чтобы строгость не переходила в маразм, она не понимает.

Видимо, пожаловалась подругам, что дети распустились. Те посоветовали держать нас в строгости, и наплевать на здравый смысл! Я метнулся к заначке, пересчитал баксы: шестьдесят двадцатками и пятерками, нормально. Отсчитал десять долларов, отнес маме на кухню.

— Вот, покупаю телек на запчасти.

Она смахнула деньги со стола и использовала тяжелую артиллерию: закрыла лицо руками и разрыдалась, так жалобно всхлипывая, что аж сердце защемило. Но поддаваться на провокации я не собирался, пришел в детскую и обратился к Борису:

— Ну зачем вставлять палки в колеса, просто чтобы показать: я главнее? Ну тупость же!

Брат промолчал.

— Борь, что там с твоим конкурсом? — спросил я, меняя тему.

— Сказали, все завтра, — вздохнул он. — Тупо не успели вывесить работы. Воскресенье ж было.

— Волнуешься?

— А то!

С деланно-несчастным видом мама прошествовала в свою комнату и заперлась там, а я отправился на кухню и пообедал. Потом выгнал брата из-за стола, чтобы сделать черчение. Наблюдая за мной, он спросил:

— Ты собираешься перенести телек в подвал? А зачем? Там же антенны нет, кабель тянуть надо.

— Увидишь, тебе понравится. — Я подмигнул.

— Видик? — Он аж подпрыгнул на диване.

— Увидишь, — не сдал планы я, глянул на часы. — Еще сорок минут, и увидишь.

Кабанов пришел на пятнадцать минут раньше — из окна кухни я заметил, как он ходит туда-сюда, не решаясь подняться. Увидел шагающего сюда Илью, оживился, и к подъезду они направились вдвоем.

К этому моменту мы с Борисом вынесли «Рекорд» с балкона в коридор и включили через стабилизатор напряжения. Телек работал. Но как подключать приставку, я представлял весьма условно.

Борис побежал открывать, едва заслышав шаги на лестничной клетке, вытаращился непонимающе на моих одноклассников.

— Проходите, — крикнул я.

Кабанов вошел первым, достал из пакета приставку в коробке и долго ее распаковывал, трогал с такой тоской, как любимую женщину, которая выходит замуж за другого. Незаметно для Бориса я сунул деньги Илье, того перекосило.

Мы ждали, особенно — Борис, сообразивший, что к чему, и пританцовывающий от предвкушения.

Наконец Кабанчик закончил и замер с приставкой в руках:

— Что дальше?

— Проверять будем.

Пока Илья, кривясь, отсчитывал деньги Кабанову, который еще не решил, радоваться или печалиться, я обошел телек, сунул штекер в антенный разъем — замерев в предвкушении, мы уставились на экран, по которому побежали горизонтальные полосы.

— Это че? — спросил Борис. — Не работает?

— Ищет частоту, — без особой уверенности сказал Кабанов. — Но что-то долго.

Борис смотрел на эти полосы, разинув рот, и с каждой секундой надежда облетала с его лица, проступали обида и разочарование.

— Сильно старый телек, — предположил Кабанов.

— Какой, нафиг, канал? — воскликнул Илья, обошел телек, почесал в затылке. — Тут поможет только молоточек, долото и такая-то мать.

— Зачем? — вскинул брови Борис.

— Шутка! Отвертку несите, на всякий случай. Пока не сообразил, что и куда.

Забавная штука — память. Мозг избавляется от ненужного, но по-своему трактует нужность того или иного воспоминания. Сознательно я выбирал бы иначе. Детство я-взрослый помнил размыто и урывками, а так чтобы какие-то детали — нет. Приставку мы подключали, помнится, у Ильи, в одиннадцатом классе, но не помню каких-либо проблем. Впрочем, просто не помню. Сейчас память существовала двумя пластами — нынешняя и другая, о неслучившемся.

— Тут тупо нет поиска каналов, — сказал я. — Надо вручную.

Мы уставились на железку оси переключателя. Ручка давным-давно канула в небытие, и вручную было никак не переключить.

— Борь, плоскогубцы принеси, — попросил Илья.

Брат кивнул и рванул на кухню, вернулся с плоскогубцами, ручки которых были обмотаны изолентой.

— О, и не шарахнет, — пошутил Илья.

У меня аж за грудиной защемило от волнения. Если о видике я мечтал, то приставку мне просто хотелось, но было ясно, что это игрушка, родителям от нее пользы нет, и я не тешил себя иллюзией. И вот она у меня в руках. Точнее, она — моя! Еще шажок — и… Но шажок длился, длился и длился.

Илья сосредоточено щелкал переключателем, помехи не исчезали. Борис мельтешил вокруг, переживал, как за живого под ножом хирурга. Кабанов чесал в затылке, а пока я соображал, что делать, в моей памяти передрались события прошлого и будущего, и я никак не мог их систематизировать.

Мысли крутились вокруг того, что у переключателя каналов не просто так такой тугой ход, потому что он механически переключал…

Щелк. Щелк. Щелк.

— Е-е-е! — взревели друзья хором, и я увидел на экране строки текста, перечеркнутые помехами.

Кабанов стукнул по телеку, и они пропали.

— Заработало! — заорал Борис и принялся носиться по комнате.

Из спальни высунулась красноглазая мама, увидела гостей и сразу же спряталась. Видимо, сперва скандалить собралась, но постеснялась.

Борис притулился к Илье, его глаза возбужденно блестели, руки тянулись к джойстику.

— Это что за игра? Можно мне? — Боря потянулся к джойстику.

Кабанов забрал джойстик, сел на пол и с важным видом принялся объяснять, что и как. Мы, рассевшись вокруг, внимательно слушали, и для Ильи с Борисом сейчас вершилось волшебство, воплощалась мечта. Во мне боролись два чувства: тоже хотелось попробовать, но я понимал, какой это примитив и чушь в сравнении с играми на компе, память о которых оказалась живее всех живых.

А ведь сейчас у особо продвинутых ровесников есть компьютеры, кто-то уже даже пытается программировать. Для моих односельчан компьютер — что-то из области фантастики, ЭВМ, Эдик, Вася, Миша — трехголовый змей из «Мурзилки». И в некоторых школах компы есть, но не в нашей.

Первым выпало тестировать приставку Илье, мы договорились, что каждый поиграет пятнадцать минут. Он нервничал, шевелил губами, потому что усатый мужичок у него все время убивался. Через четверть часа Илья нехотя уступил свое место Боре.

Брат не сдерживался, орал и ругался, подбадривал Марио, словно тот был живым, выл, получая урон. Только более-менее приноровился, как пятнадцать минут истекли.

— Все, — сказал я, выключая стабилизатор напряжения и, соответственно, телек. — Всем на базу.

О, что творилось с Борисом! Глаза метали молнии, губы тряслись. Он чуть ли не на колени перед Ильей встал:

— Ну пожалуйста! Илья! Можно еще немного поиграть? Ну-у!

— Видишь? — сказал я другу, отключая приставку, и обратился к Борису. — Отец разрешил Илье давать поиграть на приставке и нам. Сейчас мы пришли проверить, подключится ли она к телеку. Потом мы потащим его на базу, и будем играть по часу с семи до восьми вечера.

Я отдал приставку Илье. Борис надулся и топнул.

— Ну блин!

Кабанов спросил:

— А что за база?

— Мы тусуемся в подвале, — объяснил Илья. — Делаем уроки там, тренируемся, играем.

— Круто… Ага, ясно чего вы так скучковались. — Он помолчал немного и сказал жалобно: — А можно… посмотреть?

— Мы будем тренироваться, а у тебя формы нет, — проворчал Борис.

— Я не против. — Илья вопросительно глянул на меня, я кинул.

Наверное, нет ни оного мальчишки, который не мастерил бы штаб на дереве или еще где и не отбивал его от набегов врагов. У нас не просто штаб — у нас настоящий бункер, и отбивали его мы не от соседского хулигана, а от настоящего бандита-армянина.

Кабанов шел с нами, от нетерпения забегая вперед. Боря волочился позади, шаркая по асфальту и всем своим видом наказывая нас за подлость: посмотрите, до чего вы меня довели! Пусть вам станет стыдно! Илья нес мою приставку и поглядывал на меня с пониманием.

— Давай так, — предложил я, обернулся, — Борис, тебя это тоже касается. Сегодня никому ничего не скажем, иначе вечер пропал. Потом, когда все разойдутся, принесем телек. Правда, не знаю, как мы потащим его в такую даль.

— Как-как, на Карпе, — придумал Илья. — Сделаем что-то типа носилок, поставим на них, их — на Карпа, и вместе покатим.

— На Карпе? Телек? — не понял Кабанов.

— Ну да, — кивнул я. — Чудо-юдо рыба кит — слышал о такой? Только Карп… Шутка! Мы так зовем мой мопед.

Пришли мы без десяти шесть, на месте еще никого не было. Илья открыл дверь, впуская вперед Кабанова. Он неторопливо спустился по ступеням, миновал темный коридор с трубами, тянущимися вдоль стен, вышел на освещенную площадку и разинул рот. Со стены к нему тянул руку Шреддер, нарисованный Борисом, с другой смотрел черно-белый байкер на мотоцикле. У столика висели постеры, на матрасах валялись перчатки и подушки, на которых мы отрабатывали удары.

— Круто тут у вас! — выдохнул Кабанов. — А кто это рисовал? Вы художника позвали?

— Я, — сказал Борис, потупившись.

— Да ты гонишь! — не поверил Санек.

— Не гонит, это и правда он, — вступился за него Илья. — Итак, сегодня ничего никому…

Клацнула дверь, и он смолк.

— Не говорим, — кивнул я, Илья спрятал пакет с приставкой за диван.

Прибежал Рамиль, пожал руку Санька:

— О, Кабанище, и ты тут?

— Да я уже ухожу, мне домой надо.

— Удачи! — Я поднял руку.

Кабанов поплелся к выходу, обернулся, глянул с тоской.

— Хочешь с нами? — предложил Илья.

Он радостно кивнул, останавливаясь.

— Но у нас голосование, — продолжил Илья. — Так что завтра узнаешь, приняли тебя или нет.

Когда все собрались, его кандидатуру выставили на голосование. Думал, Димоны упрутся, потому что Кабанов с Памфиловым драконили Минаева, но нет, просто воздержались, и Санек был принят практически единогласно, после чего Рамиль сказал:

— Расширяемся. Девчонок бы нам побольше!

— Иди ты нафиг! — возмутилась Гаечка. — У нас — тайный орден сильных и умных. Нафига они тут? Ныть? Сопли на кулак наматывать?

— Для красоты, — прогудел Чабанов, но Минаев его не поддержал:

— Нафиг баб!

За что получил затрещину от Алисы. Потер затылок.

— Ты — не баба, ты — боевая подруга, а таких мало.

— В общем, Кабанчика берем. Потом еще Памфилов подтянется, — сказал я.

— Нафиг Денчика! — в один голос крикнули Димоны.

— Где Денчик, там ржака! — возразила Гаечка.

— Он над своими не прикалывается, — заранее поручился я за Памфилова. — Мы его научим правилам этикета, если нет — нафиг с пляжа.

— А кто такой Денчик? — спросил Ян.

— И правда, нету тела, нету дела, — резюмировал Илья. — Вот если попросится, тогда будем думать.

— За работу, животные! — взревел я. — Арбайтен, шнелле! Нам еще уроки зубрить.

Наши начали строиться. Гоняя их и себя, я отмечал, как же здорово все подтянулись! Любо-дорого смотреть! Уже нет раскоординированности, руки и ноги работают вместе. Никто не забывает выставлять блоки, даже девчонки. Поначалу все, кроме Рама и Ильи, напоминали паралитиков, теперь же — ну просто профи!

Алиса отошла от голодных дней взаперти и билась наравне с парнями. Ой, хлебнет Кабанчик трудностей с нами!

Я думал, Санек отнесет деньги матери и останется дома, но нет, вернулся как раз к концу тренировки, уставился восторженно. Прям чувствовалось, как ему хочется к нам, стать частью этого занимательного приключения.

Как обычно, в конце занятия все полегли, обливаясь потом. Хотелось расслабиться, а не пыхтеть над уроками. Предвидя такой расклад, многие задания на вторник мы сделали в воскресенье, основную нагрузку переложив на завтра, когда тренировки не будет.

Потому полчаса ушло на то, чтобы еще раз разобрать химию и геометрию, а потом мы с Ильей оставили Каюка, чтобы погонять его по математике, а остальных разогнали по домам.

— Народ, завтра собираемся в четыре вечера. Вас ждет сюрприз, — объявил я перед тем, как расстаться с друзьями.

— Я только в семь смогу, — вздохнул Рамиль. — На рынке надо помогать.

— Сюрприз не убежит, — улыбнулся Илья.

Вокруг него затанцевали Ян с Каюком, пытаясь выведать, что за сюрприз такой, но мы были непоколебимы.

Потом Илья разобрал домашку с Каюком, тот похвастался, что по геометрии у него четверка.

— Училка в шоке! Нас только трое решили ту задачу, спасибо, братаны!

— Будешь ты с колесами, — ободрил его я, и он вприпрыжку удалился — сумка, переброшенная через плечо, хлопала его по заднице.

Остались мы втроем: я, Илья, Кабанов.

— Ты принят в наш бойцовский клуб, — сказал я, Илья продолжил:

— Первое правило бойцовского клуба — никому не рассказывать о бойцовском клубе.

— Я — могила! — пообещал Кабанов

— Следующая тренировка — послезавтра, — проинструктировал я Санька. — Завтра сперва делаем уроки все вместе, потом, когда управимся, ты учишь их обращаться с приставкой. Сможешь прийти?

— Если ничего непредвиденного не случится, — ответил он. — А теперь — за телеком?

— Да. Илья, нам нужны доски, веревка, гвозди, молоток.

Все это пришлось собирать по подворотням, распиливать одну длинную и плоскую доску, скреплять рейками, делая для телевизора подставку с бортами. Ушло на это около получаса.

Потом я выкатил мопед и дал прокатиться Кабанову, который, оказывается, умел им управлять и, пока мы с Ильей шли пешком, с видом победителя ездил туда-сюда.

К нашему дому мы пришли, когда уже начало смеркаться. Поднимаясь на второй этаж, я боялся, что мама утащила телек к себе и заперлась — она может. Открыв дверь, я облегченно выдохнул: «Рекорд» стоял на том месте, где мы его проверяли.

Мы с Ильей подняли его, поставили на поддон и обернули старой простыней, обвязали веревками и потащили на лестничную клетку. Из комнаты вышла задумчивая Наташка, поздоровалась и исчезла. После того, как устроилась в театр, она заметно отдалилась.

Когда я таскал телек в прошлый раз, он казался намного тяжелее — все-таки мы здорово прокачались за лето. Спускали его мы с Кабановым, Илья страховал. На улице водрузили поддон на мопед, зафиксировали веревками и покатили на базу.

Шагая рядом, Кабанов, проговорил:

— Пацаны, вы реально крутые! А я был придурком.

Он поджал губы и потупился.

— Извинения приняты, — улыбнулся Илья.

А я подумал, что изменился-то только я, и вот как поменялась реальность! У нас появилась точка притяжения — база. Место, куда можно прийти в любой момент и развлечься, и провести время с пользой. Место, где всегда выслушают и поддержат. Конечно же Кабанову хотелось к нам. Скоро и другим захочется. Вот и посмотрим, получится ли сплотить девятый «Б». Заодно и проверю, сдвинется ли из-за этого время на таймере.

Но, по правде говоря, мне больше хотелось посмотреть, как друзья будут завтра радоваться, потому что у нас появился и телек, и приставка, о которой мечтал каждый подросток, но мало кто мог себе ее позволить. А так все прикоснутся к мечте.

Еще завтра Борис наконец всем докажет, что он крутой художник. И вообще, день обещает быть интересным!

Глава 29

С чего начинается подлость?

С Ильей я условился встретиться у шелковицы на пятнадцать минут раньше, чем с остальными. Вчера он должен был убедить Леонида Эдуардовича подыграть нам, сделать вид, что это их приставка. Если он не согласится, Илье придется делать то, что ему очень не нравится — кривить душой.

А поскольку семья Каретниковых пополнилась Яном, было непонятно, скажут они ему правду или нет. Парень он неплохой, но может случайно проболтаться.

Друг не изменил себе и явился минута в минуту, не стал томить и, еще не перейдя дорогу, показал «ок», широко улыбнувшись. А когда мы пожали руки, сказал:

— Вообще без проблем. Отец даже похвалил, что мы здорово придумали ограничить время у телека.

— Я ж сказал, он поймет: батя-то у тебя продвинутый. А со мной мать не разговаривает.

— Из-за телека? — Запрокинув голову, Илья смотрел, как чайки реют, поймав восходящий поток.

— Угу. Вчера надулась, попыталась устроить цыганочку с выходом — пришлось поругаться. Но ничего, дня через два сдуется.

— Все равно приятного мало, когда в доме нездоровая обстановка.

К нам подошел Борис, задумчивый, бледный и красноглазый. Похоже, так волнуется из-за конкурса, что плохо спал. Еще и учителя решили объявить лонг-лист только сегодня. А может, просто считают, что этим конкурсом можно пожертвовать ради более важных задач.

— Мы за тебя болеем, — подбодрил его Илья. — Уверен, первое место тебе гарантировано. Потому что ты рисуешь лучше, чем учитель рисования.

— Я пойду, да? Гляну, вдруг уже вывесили работы? — пританцовывая от нетерпения, сказал Борис.

— Конечно сходи, — улыбнулся я. — Но сегодня-то волноваться не о чем. Сколько там будет лучших? Десять? В десятку ты точно попадешь. Да и в тройку.

Борис рванул к школе, даже Яна, с которым он сидел за одной партой, дожидаться не стал.

— Что там малой? — спросил я у Ильи. — В школе прижился? Не дразнят его? И с твоим котом как, ладит?

Илья повел плечом.

— А чего с Маклушей не ладить-то? Иногда они и спят вместе. В школе Яну вроде нравится, говорит, даже лучше, чем в самой первой было.

— Ну и отлично.

Через пять минут подошли Гаечка с Алисой, потом подтянулись остальные, и мы двинулись к школе. По дороге к нам прибились Кабанов, Карась и молчаливая скромница Ниженко. Анечка больше к Гаечке подошла, других друзей у нее не было.

Пока все сверяли расписание, я подошел к доске почета, что стояла напротив. Рисунков там так и не было, печальный Борис мерил шагами коридор и вздыхал. Увидев меня, всплеснул руками:

— Ну как так, а?

Вот так, брат. Для тебя это дело всей жизни, для других — сущая формальность, которой можно пренебречь. В понедельник утром было не до того — ну и ладно. Во вторник с утра не вышло — и фиг с ним.

— И так во всем, — вздохнул я. — Или свисток поломается, или акула оглохнет. Ничего, никуда не денутся, вывесят работы.

Словно услышав мои слова, из кабинета директора выбежала секретарша со стопкой листов, принялась цеплять их иголками к стенду — это были конкурсные работы. Борис напрягся и шумно сглотнул слюну. Наши тоже подошли.

Гроздь рябины. Корявенькие первоклассники с бантами. Букет из кленовых листьев. Грибы в лукошке. Мама и школьник в стиле точка-точка огуречик. Астры. Аляповато-оранжевые деревья возле реки.

С каждым кривым рисунком, занимающим почетное место, лицо Бориса все больше вытягивалось, а глаза — распахивались. Ну вот сейчас…

Нет. Опять грибники в лесу — непропорционально огромные, чуть меньше гриба-мутанта.

Ну теперь точно Борькины… Что? Снова нет?

То ли ребенок, то ли снеговик под зонтом.

Ну!

Ёжик, нацеплявший палых листьев.

Все. И спросить про Бориса не у кого, потому что эта секретарша даже в жюри не была! Борис глядел на рисунки, которые и рядом не валялись с его вполне зрелыми картинами, и в глазах брата застыли слезы. Целый мир для него рухнул в этот миг.

— Это я рисовала! — воскликнула семиклассница, указывающая на ежика.

Борис уставился на нее с ненавистью и сжал кулаки.

— Это недоразумение, — проговорил я без особой уверенности. — Надо уточнить, выяснить.

— Так понял, Борю прокатили, — вздохнул Рамиль.

Я бросился к кабинету директора, он был на первом этаже. В учительскую точно не успею, а знать нужно прямо сейчас. Ворвался в кабинет вместе с секретаршей и указал на вторую дверь.

— Геннадий Константинович у себя?

— Он занят… — сказала она, но я не слушал, постучал и, не дожидаясь приглашения распахнул дверь.

Дрэк поставил папку на полку и обернулся.

— Здрасьте!

— Чего тебе нужно, Мартынов? — спросил он бесцветным голосом. — Только не говори, что снова ЧП.

— Я хочу узнать про конкурс «Осенние мотивы»…

Он скривился и махнул рукой:

— Не хватало еще и этим мне заниматься. Это к Розе Джураевне, она за него отвечает.

— Она в учительской? — спросил я.

Дрэк зыркнул злобно, и я вылетел из кабинета, рванул на второй этаж, перепрыгивая через ступеньку. Влетел в учительскую, едва не сбив миниатюрную географичку. С минуты на минуту должен прозвенеть звонок, и учителя уже разошлись по классам. Тех, к кому можно было бы обратиться, не наблюдалось.

Первым уроком у нас химия. Химичка одна на всю школу, это суровая Тамара Никитична, она же Никитич, классная Бориса. Скорее всего, именно ей он сдал работы, вот у нее и спрошу, почему их нет в десятке лучших.

Развернувшись, я побежал в класс и успел за минуту до звонка. Суровая Никитична, словно сошедшая с картины Васи Ложкина, раскладывала бумажки на учительском столе. Одноклассники уже расселись по местам и приготовились бояться.

— Здравствуйте, Тамара Никитична, — проговорил я, подождал, пока учительница поднимет на меня немигающий удавий взгляд, и продолжил: — Я по поводу конкурса «Осенние мотивы». Мой брат в нем участвовал, и мне хотелось бы знать…

Меня прервал звонок.

— Твой брат участвовал, а почему ты интересуешься? — отчеканила она.

— Потому что мне за него обидно. У него хорошие работы, он очень старался и расстроился. Вдруг они просто потерялись? Вы их помните?

— Помню, — кивнула она. — Борису должно быть стыдно! — Никитич понялась. — Ты не слышал звонка на урок?

— Почему — стыдно? — не собирался отступать я. — Работы великолепны. Там нет ничего…

— Ты считаешь, что можно делать из нас дураков? — уперла руки в боки она.

Я помотал головой, не понимая, куда она клонит.

— Передай художнику, что он молодец. А Борису — выговор за то, что решил подсунуть картины взрослого.

Меня захлестнуло возмущение.

— Это он рисовал! При мне! Он занимается у художника…

— Время! — рявкнула Никитич. — Урок уже идет.

Слушающая нашу перепалку Гаечка поднялась и воскликнула:

— Борис сам рисовал! У него талант. Я подтверждаю.

Меня начало потряхивать от ярости. Я сжал кулаки и отчеканил:

— Я сам видел, как он их рисовал! У него на это ушло три дня. Это ведь ваш класс, ваш ученик!

Хотелось продолжить: «И вам не делает чести то, что вы не знаете о талантах ваших подопечных» — но я понимал, что так она разозлится, пойдет на принцип, и мы не только никому ничего не докажем, но и наживем врага.

— Он может доказать, что сам рисовал!

— Победители уже определены, — припечатала она.

Любимчики и дети учителей? Как педагоги не понимают, что так настраивают одноклассников против своих фаворитов?

Никитич ведь не одна была в жюри, но никто, кроме нее, не знает о том, что Борис рисует. Следовательно, она убедила остальных, что брат на такое не способен, все уши и развесили. По идее, можно все исправить, если поговорить с другими учителями, показать Борины работы. Привести в школу Эрика, в конце концов! Только сам брат слишком мнительный, он еще не научился себя отстаивать, а меня никто не воспримет всерьез. Этим должен заниматься взрослый, например, мама. Но и она нифига не умеет! Собственной тени боится, при каждом шаге оглядывается.

Первый опыт борьбы против потных рук приходит всегда слишком рано…

— Что ты надулся, как сыч? — проворчала химичка. — Поговорить хочешь? Давай, отвечай.

— Он докажет, что нарисовал сам, — прошептал я, отходя к доске.

— На геометрии доказывать будешь! — подала голос Баранова, Борецкий заржал.

Хотелось высказать, что она относится к детям, как Нерон — к христианам. Все, что ее интересует — незыблемость собственного авторитета, мнимая значимость нуля. Такие воюют с детьми вместо того, чтобы их воспитывать. Доводят до слез, сживают со свету, отвращают от знаний. Делают так, что школа воспринимается не иначе как зона. Но конфронтация не даст положительного результата, а мне главное — чтобы Борис поверил в себя и свой талант, уж слишком долго родители вдалбливали нам, что мы — посредственности.

Или это метод воспитания такой? Привыкай, малыш, к несправедливости с юных лет. Смотри, как жесток мир! Не думай, что во взрослой жизни будет лучше.

Ответил я на «пятерку», но без огонька. Еще и рука тряслась от злости, ровно написать не получалось. Рассказывая, я думал над тем, с чего начинается подлость, о том, как она взращивается в человеке с юных лет.

Выводя на доске формулы, я ощутил сладковатое зловонье разложения, словно где-то сдохла крыса. Скосил глаза и оцепенел: силуэт химички обрел мультяшность, а в низу живота, где мочевой пузырь, зияла сочащаяся гноем рана.

Тошнота подкатила к горлу, я моргнул, и иллюзия рассеялась. Иллюзия ли? Я замер с поднятой рукой, кое-как дописал решение задачи. Когда один раз привиделось, тогда да, иллюзия. Но это уже третье видение! Или — галлюцинация?

Сев за парту, я снова сфокусировал взгляд определенным образом, но химичка была собой и не имела никаких признаков разложения. Что это значит? Она смертельно больна, и у нее рак матки? Или — что она гнилая насквозь, и это состояние ее души?

Кто еще был в жюри? Наша классная Елена Ивановна и Илона Анатольевна, англичанка. Еще Джусиха, но она не тот человек, у которого стоит искать справедливость. Биология у нас аж четвертым уроком, так долго тянуть было нельзя, хотелось все выяснить до большой перемены, и в столовой ободрить брата, ведь я уверен, что правда на нашей стороне, и доказать ее не составит труда.

— Вот с-сука, — прошипел за спиной Минаев.

Илья мрачно молчал. Гаечка что-то усиленно строчила в тетради. Химичка монотонно вещала, но ее никто не слушал, потому что в учебнике и то понятнее написано.

Едва прозвенел звонок, я сорвался с места и полетел в учительскую, чтобы перехватить нашу классную или англичанку. Первой относить журнал пришла Илона Анатольевна — тонкая, подтянутая, в клетчатых брюках и жилетке в цвет, в белой блузе с широкими рукавами. Типаж — коренная англичанка.

И замечательно, что она попалась, Илона Анатольевна — учитель с большой буквы, у нее действительно болит за нас душа.

Я вошел в учительскую вслед за ней и проговорил:

— Илона Анатольевна, здравствуйте. Мне нужна ваша помощь.

На ее лице обозначилось удивление вперемешку с обеспокоенностью.

— Что случилось, Павел?

Я не стал тянуть кота за хвост и выпалил:

— Вы судили конкурс рисунков, ну, «Осенние мотивы», да? — Учительница кивнула, поставила журнал одиннадцатого класса на место, взяла — девятого «В». — Я насчет работ моего брата, Бориса Мартынова, вы их видели?

Она качнула головой.

— Нет, не видела. Тамара Никитична говорила, что были еще работы, которые точно рисовал состоявшийся художник, потому на конкурс они не допущены.

— Она их даже не показала вам? — возмутился я.

— Нет, — ответила учительница спокойно.

— Но это рисовал он сам! При мне! Видели бы вы, как он расстроился. Что можно сделать, как думаете? Он же разочаруется в жизни! Утратит веру в справедливость.

Илона Анатольевна потерла пальцем между бровей, глянула на вошедшую химичку и сказала:

— Спасибо, Павел. Я подумаю.

Ну да, разговор исчерпан. Непедагогично говорить о таком с коллегой в присутствии ученика. Ничего! Костьми лягу, а вырву Борькину мечту из зубов химозы!

Вторым уроком была геометрия. Отвечать не было ни малейшего желания, члены бойцовского клуба в этот раз не вызвали огонь на себя, и наши тупари собирали урожай колов. Сперва Заславский не смог объяснить, как решил задачу, и Инночка поставила «двойку» за списывание, потом «кол» получила Желткова, не успевшая у нас списать, и Карась.

Заячковская еле вытянула на «трояк», Памфилов получил «четверку». Илья шепнул, когда Денчик решал у доски:

— Кабанов прям грудью встал за твоего Борю.

— И? — удивился я.

— Был послан…

— Мартынов! Каретников! — рявкнула математичка. — Что за переговоры?

Мы смолкли. Впереди Гаечка что-то продолжала писать. Зачеркивала, задумывалась и продолжала. Я ткнул ее в спину ручкой.

— Ты что делаешь?

Девушка отмахнулась зло, словно я ей настроение испортил, а не химичка.

Как уже повелось, на большой перемене мы отправились в столовую и наконец смогли нормально поговорить.

— Ну охренеть тварь, — прошипел Рамиль. — И слушать ничего не хочет, да? Так за Борис обидно!

От злости у него аж акцент прорезался.

— Ненавижу! — прошипела Гаечка.

— Давайте подумаем, что можно сделать, — предложил Илья. — Потому что нельзя это так оставлять.

— Никитич тупо никому его рисунки не показывала, — сказал я. — Решила в одну харю, что он так не может, и — в мусорку их.

— Ну падла! — прогудел Чабанов, я продолжил:

— На перемене успел поговорить с англичанкой, еще Елену нашу надо подключить.

— ОТ Илоны больше пользы будет, — резюмировала Гаечка, выставляя на поднос компот для всех. — Она — человечище. Еленочка отморозится, зачем ей проблемы? К тому же Борька — не ее ученик. А англичанка — она за справедливость.

— Ответственная за конкурс — Роза Джураевна, — принялся вслух размышлять я. — Надо с ней поговорить.

— Да не пойдет она против Никитича! — сказала Гаечка. — Они ж подруги.

Я подхватил поднос с полдником на всех и понес к нашему столику, каждый взял по пирожку и принялся сосредоточенно жевать. Только Гаечка вертела в руках кекс, отложила его и, покраснев, сказала:

— Я стих придумала про эту тварь.

— С матюками? — потер руки Минаев.

— Не, — мотнула головой она.

— Давай, — сказал я. — Все — тихо!

Гаечка достался тетрадь по химии, открыла на последних страницах.

— Только не помню пока. Читать буду… Вот возьму на день учителя и как прочитаю при всех! — Ее щеки вспыхнули, она подождала, пока подойдут Алиса и Каюк, и выдала:

— Вы стреляете в спины, но не видите лиц,

Ваша тупость и низость не знает границ,

Но железо не вечно, час расплаты настал

И коррозия ваш пожирает металл.

Корка ржавчины душу покрыла, как леп…

Я передернул плечами, вспомнив видение, Илья спросил:

— Что такое леп?

— Ну, перхоть. Бабушка так говорила.

— Нет такого слова, — уперся Илья, но я не дал ему душнить:

— Значит, будет. Продолжай, Саша, крутой стих, аж до костей пробирает!

Гаечка сверкнула глазами и зачитала:

— Корка ржавчины душу покрыла, как леп,

Ваше сердце мрачней, чем заброшенный склеп,

В нем — гниение, плесень и трупный распад,

Ваше «я» — это ноль, возведенный в квадрат.

Чем гордитесь вы? Чем вы лучше других?

Вы построили дом, вы придумали стих,

Или блеск ваших дел ярче всяких наград?

Ваше «я» — это ноль, возведенный в квадрат!

Минаев аж есть бросил и зааплодировал. Не прожевав, добавил:

— Вот да, прочитай ей его! Пусть покорежит Никитича! Молодец!

Саша перевела на меня сияющий взор, и я понял, что она чувствует: когда вершится несправедливость, но нельзя ударить или даже ответить, можно вот так выпустить пар. Иначе невозможно же! Разорвет.

Но главное сейчас другое — всеобщая готовность прийти на выручку другу. А вот и Борис плетется, повесив нос. Все его обступили, стали поддерживать. Подошедшая к нам Желткова не понимала, что происходит, но и она говорила Борису, что он молодец. Новообращенный член тайного братства, Кабанов, брызгал слюной и чуть ли не бил себя пяткой в грудь, выражая восхищение художествами Бориса в подвале.

Брат начал оживать, воодушевился, его глаза заблестели, спина разогнулась. Ян, которому передалось настроение друга, тоже расшевелился.

— Я этого так не оставлю! — пообещал я. — Уговорю маму в школу на разборки прийти.

— Маму? — удивился Каюк. — Впрягать взрослых — зашквар!

— Когда беспределят взрослые, что-то решить могут только другие взрослые, — объяснил я, и все закивали.

Я попытался вспомнить, был ли в той реальности этот конкурс, и не смог. Наверное, был. Наверное, Бориса точно так же завернули, но мы тогда не ладили, и делиться со мной он не стал, переживал поражение молча — от родителей все равно сочувствия не дождешься. Может, именно это событие и склонило чашу весов к тому, что он паршивый художник, и не стоит даже пытаться пробовать.

И впервые за сорок лет я задумался о том, какая ответственность на учителях! Не меньшая, чем на врачах. В их руках — податливый материал, вовремя протянутая рука помощи да просто проявленное сочувствие может выровнять чью-то судьбу. И наоборот, забить гвоздями выход в мир возможностей.

Глава 30

Будем сражаться!

Не так я планировал провести сегодняшний вечер! Думал расслабиться наконец, посмотреть, как друзья радуются приставке, разделить радость с ними. Из-за памяти взрослого процесс уже не казался таинством, а квест — приключением. Ну, бегает фигурка по экрану… Другое дело ММОРПГ! В такое бы поиграть! Но ждать еще и ждать.

Все так расстроились из-за Бориса, что хоть на другой день игры переноси!

Брат уже был дома, ковырял гороховый суп, сваренный мамой накануне. Наташка пришла из школы, когда я налил себе суп. Поставила букет астр в вазу на подоконнике — подоконник в детской был уже весь заставлен. Выходит, ее поклонник все-таки учится в школе? Или встречал ее? Или Наташка теперь нарасхват? Личной жизнью она с нами не делилась, с мамой, похоже, тоже.

— Вы чего такие кислые? — спросила она.

— Помнишь, Борис к конкурсу готовился, рисовал? — спросил я и сразу ответил: — Никитич его работы даже никому не показала, прикинь?

— Как так? — возмутилась Наташка, сверкнула глазами. — Они реально крутые!

— Посчитала, что это рисовал взрослый и не допустила к конкурсу.

— Вот гнида! И че теперь?

— Воевать будем, — поделился планами я. — Поговорю с мамой, соберем рисунки, пойдем к завучихе, которая отвечает за конкурс, покажем ей. Попробуем по-хорошему договориться.

Наташка скривилась.

— А что мать? Ничего она делать не будет. Поохает, всплеснет руками. Или вовсе пошлет.

— Можно Эрика попросить, — предложил Борис. — Он не откажется. Да и маме с чего бы отказываться?

— С того, что она у нас… ну… — Наташка ненадолго смолкла, подбирая слова. — Душечка. Помните у Чехова такой рассказ? Ее саму ото всех защищать надо. Но попытаться стоит…

Хлопнула дверь, в кухню ворвалась раскрасневшаяся мама, злая и возбужденная.

— А ты чего? — спросила Наташка и посмотрела на меня, типа, я же говорила!

Мама совершенно забыла, что обиделась на меня, и воскликнула:

— Невропатолог назначил бабке витамины внутримышечно! В самом конце поселка. Двадцать дней мне туда теперь ходить. Как специально издевается. Проезд-то не оплачивается! Полчаса туда, столько же назад — и все, день пропал! Такое на дому не колют! Мы ходим только к тяжелым, а эта бабка здоровая, как лошадь! Наверное сынок ее на лапу дал!

Никогда такого не было, и вот опять! Внезапно — труд медсестры не ценится. Я — добрый врач и молодец! А ты побегай, животное, а потом еще за свой счет посиди, пока мы родственников на четыре ставки устроим, они твои денежки получат. Язык так и чесался все это сказать, но было без толку.

Мама только расстроится и заревет, но менять ничего не будет. Бесполезно что-либо делать, советовать, направлять. Ругаться тоже бесполезно. Единственный выход — понять и простить. Выслушать, покивать и не принимать жалобы близко к сердцу, потому что они будут повторяться снова и снова, и снова, и снова.

— Сволочи, — пожала плечами Наташка, а память взрослого подсунула: «Они убили Кенни!»

— Мам, — проговорил я серьезно, — нам нужна твоя помощь.

Она всплеснула руками.

— Что еще опять? Кого побили? Может, зарезали? Холодильник решили продать?

Мы с Борисом переглянулись, Наташка сказала:

— Что и требовалось доказать. Обращайтесь с Борькой к своему Эрику. Тут никакой помощи!

Мама округлила глаза.

— Что ты такое говоришь! Наташа… Наташа!!!

Перед тем, как хлопнуть дверью, сестра выпалила:

— Им нужна твоя помощь, а у тебя — тупизм на уме! Сплошной тупизм!

Клац! Аж побелка с потолка посыпалась. У мамы в глазах заблестели слезы, она брякнулась на стул и скривилась. Раньше я реагировал, как Наташка, обижался на нее, злился, сейчас, как молитва изгнания ложных ожиданий, крутилось: «Понять и простить». И принять, что мама у нас… вот такая. И помочь, если потребуется.

— Ма, Тамара Никитична посчитала, что Борис подсунул на конкурс рисунков твои работы, — объяснил я. — Попросту говоря, его опрокинули, и это несправедливо.

Мама перевела на меня взгляд, но смотрела она в пустоту, точно на моем месте был портал. Я терпеливо продолжал:

— Нужно пойти с его рисунками, которые дома, к завучу, изложить ситуацию, объяснить. Я сам бы это сделал, но больше шансов, что ко взрослому прислушаются.

Она опять вскинула руки:

— Что я им объясню? Они своих детей продвигают — непонятно, что ли? Что я сделаю? Разозлю учителей, и они Борю вообще съедят?

Рука потянулась к лицу, но я удержался от жеста, вздохнул:

— Понятно. — И обратился к брату: — Поехали к Эрику. Я так это не оставлю. Не позволю самоутверждаться за наш счет. Мы не терпилы, да?

— Да, — злобно кивнул Борис, поднимаясь.

Мама поступила предсказуемо: уронила голову на сложенные на столе руки и заревела, всхлипывая отчаянно и горько. Так я и не понял, она ревет, чтобы пожалели, или по какой-то другой причине? Чтобы отстали и не напрягали бедненькую? Надо выведать, когда успокоится, а то ж помру и не узнаю.

В спальне Борис спросил:

— Что ты собираешься делать? Может, батю попросить?

— Эрика попросим. Не получится договориться — статью накатаю в газету. Что сына героя-милиционера притесняют. Таким, как Никитич, нельзя работать в школе.

— Что ты сразу так! Может, получится по-хорошему? — Видно было, что Борис жалеет учительницу.

Удивительная черта, малосовместимая с жизнью, которую в другой реальности ему удалось в себе уничтожить.

— Хочешь мира — готовься к войне, — сказал я. — Если получится по-хорошему — ну прекрасно же! Ошибиться иногда приятно. Очень надеюсь, что Никитич меня услышит. Поехали к Эрику? Попросим, чтобы завтра с нами в школу пошел.

— А… база? Четыре часа, приставка…

— Успеется. На мопеде поедем, так быстрее.

* * *

От Эрика мы возвращались, полные надежд. Он обещал подъехать завтра на большой перемене и, если не получится по-хорошему, пригрозит именами известных людей, которые судят тот самый конкурс. И журналистами пригрозит он — чтобы угроза не имела для нас последствий.

Может быть, победа на этом конкурсе станет ключевой для Бориса, и его жизнь изменится, он сохранит себя и не превратится в ничтожество, каким в итоге стал. Только одно немного печалило: приходится рассчитывать на чью угодно помощь, но только не родительскую. Для мамы все, действительно важное для Бориса, меня или Наташки — не более чем блажь.

Вспомнился анекдот, как лежит бегемот в болоте, пускает пузыри, подбегает к нему детеныш: «Папа, побежали со мной корабль строить!» «Ага, сейчас, брошу все свои важные дела и побегу с тобой ерундой страдать».

Приехали мы ровно в четыре. Телевизор стоял возле стола на тумбочке, сколоченной из ящиков, младшие вокруг него чуть ли хоровод не водили. Ян стоял на коленях и говорил:

— Так а смысл? Без антенны показывать не будет. Кабель тянуть надо.

Все повернулись к нам с Борисом. Их негодование из-за несправедливости сгладилось предвкушением развлечения, все ждали. Что мы приготовили и зачем тут телек без антенны, Илья не говорил, Кабанов тоже. Санек лишь подмигнул мне.

— За уроки, народ, — крикнул я. — Развлечения только после того, как все сделаем. Что у нас завтра?

Илья открыл дневник и зачитал:

— Алгебра, физика, география. Английский мы в воскресенье сделали. И труд.

Чабанов передернул плечами. Минаев сказал:

— Кстати, Ростовчук сидит. Дорика с Афоней отпустили.

Алиса обхватила себя руками и выругалась.

— Надеюсь, у них хватит ума перевестись в другую школу, — проговорил Илья.

Мне вспомнилась предыдущая проблема — Чума, который притих и больше на меня не наезжал. Сделал вид, что ничего не было.

— А Рама че, не таскают? — спросил Каюк.

— У него и спроси, — прогудел Димон Чабанов, уселся за стол, достал учебник, тетрадь. — Давайте все сделаем и будем откисать, а?

Сперва каждый попытался решить алгебру. Не получилось только у Минаева, и он швырнул тетрадь об стенку.

— Ненавижу! Тупая хрень, вот кому оно надо? Никогда ж не пригодится.

Я воспользовался знаниями взрослого:

— Вроде как нет, но это здорово прокачивает мозги.

— Что-что? — скривилась Гаечка.

— Ну, решение странных задач, — объяснил я. — Мозги начинают лучше соображать. Да и матеша много где для поступления нужна. Лучше постепенно разбираться, потом все сразу не вызубришь.

— Круто мы сегодня тупарей подставили, — вспомнила Гаечка. — Не стали вызываться, и все получили по заслугам.— И добавила с гордостью: — Кстати, у меня задачка-то получилась!

— У меня нет, — вздохнул Минаев, поднимая тетрадь.

Илья сделал приглашающий жест:

— Иди сюда, объясню.

А мне подумалось, что у Минаева та же проблема, что у Каюка: он не знает элементарного и теперь, понятное дело, ничего не соображает на уроках. Илья растолковал ему, но Димон все равно не понял. Когда Илья вернулся к знаниям пятого класса — дошло до Димона!

— Ну что, будем тупарей спасать? — спросил Чабанов.

— Будем, — кивнула Гаечка. — Пусть почувствуют разницу, как с нами, а как без нас! Учителя, наверное, в шоке от того, что с нами случилось.

— Они, по ходу, еще не поняли, — предположил Минаев, гордый тем, что он понял алгебру!

— Так, теперь физика, — сказал Илья.

Я предложил:

— А давайте покажем физюле, как вести урок?

— Не поняла, — качнула головой Гаечка.

— Тема у нас интересная: свет, преломление света. Давайте каждый разберет тему и расскажет интересно, а не как она: бэ-э-э, прямо пропорционально, м-э-э, обратно пропорционально. Корпускулярно, бре-ке-ке, волновой, бре-ке-ке. Кто-то что-то понял? Деби-и-илы!

— А как рассказать интересно, когда написано нудно? — Илья ткнул в учебник. — За интересным надо в библиотеку.

«Или в интернет, — подумалось мне. — Как же не хватает его! Тык — и вот тебе такая информация, тык — а вот другая. Эх».

— Вот написано: корпускулярно-волновой дуализм, а что это такое, кто-то может сказать так, чтобы было понятно? — Все уткнулись в учебники. Я продолжил: — А ведь физюля полчаса вещала! По идее, мы что-то должны с ее урока вынести. В идеале домашка должна сводиться к тому, чтобы просмотреть учебник, освежить знания, выучить формулы и решить задачку. А мы — зубрим, как идиоты. Итак, свет — это частица или волна?

Все оторвались от учебника.

— Дуализм — двойственность, — объяснил я. — То есть свет, это и частица, и волна. Отсюда вывод, что волновой — понятно, как волна, корпускулярно — это типа частичечечно. То есть свет — эдакий оборотень. Когда рождается или с чем-то взаимодействует, он — частица, а когда летит — волна.

— Кропу… кор-пус-ку-ляр-но, — с трудом выговорил Минаев.

Каюк сделал па руками, словно творил заклинание, и утробным голосом произнес:

— Кропус-корпускус! Куляр-пускуляр!

Димоны и Алиса покатились со смеху.

Так за шутками и прибаутками расправились мы с физикой, и с географией, повторили английский. И к шести Илья молча вышел за приставкой. Ян, который был немного в курсе, отошел к стене, чтобы всех видеть, а я пожалел, что нет фотоаппарата — для хроник бойцовского клуба.

— Санек, а «кодака» у тебя случайно нет? — спросил я. — В смысл, на продажу.

— Мать еще в июле продала, — ответил он.

Хлопнула дверь — все повернули головы, приготовившись к сюрпризу, но это га базу ворвался взмыленный Рамиль.

— Я не опоздал, нет?

Следом за ним вошел Илья с пакетом. Кабанов встал и захлопал, воскликнул:

— Та-дам! — И затарабанил по столу, отбивая дробь.

Илья извлек приставку, а я сказал:

— Родители Ильи разрешили играть и нам, но по часу в сутки. Иногда — дольше, но очень редко и на каникулах.

— Вау! — воскликнул Каюк и сделал сальто.

Алиса оживилась, прошлась по матрасам «колесом».

— Ух ты, это надо отметить! — восторженно выдохнул Чабанов.

На этот случай я купил каждому по бутылке колы, раздал и смотрел на друзей, и фотографировал памятью счастливые лица, взгляды, лучащиеся радостью. Все невзгоды отодвинулись на второй план, даже Борис оживился, и Фортуна подмигнула моему брату, когда он тянул жребий: ему выпало играть первым, т он сразу схватил джойстик. Следующей была Гаечка, за ней — Алиса, Димон Минаев, Кабанов, еще Димон.

Поглядывая на друзей с завистью, Рамиль грыз гранит науки, а потом не выдержал, завис над головой Бориса, гоняющего Марио, с тетрадью. Наверное, ни в одной стране у Марио не было такой группы поддержки, нигде его не любили так, как у нас, ведь «Денди» — самая доступная приставка, «Сега» стоила в два раза дороже.

Под звуки пиу-пиу Марио бежал, бился головой о кирпичи со знаками вопроса, выбивая очки, перепрыгивал через злобных птиц и черепах. Выбил гриб, шарахнулся от него.

— Лови его, вырастешь, — посоветовал Кабанов. — Это прущий гриб!

Борис послушался — Марио вырос, заскочил на зеленую трубу, спасаясь от злобных мобов.

— Да не убегай ты! Прыгай на птицу! — подсказал Кабанов. — Прибьешь, получишь очки.

— Дави, беспощадно дави! — крикнул Ян, ударив кулаком по ладони.

По экрану побежали помехи. Борис взревел. Ян долбанул по телеку, но было поздно — Марио убился о чеепаху, и Борис выругался так виртуозно, что ему позавидовал бы студент филфака. Пришлось начать сначала.

Борису удалось пройти два уровня за пятнадцать минут, но он и раньше пробовал, а вот Гаечка путалась в кнопках и убивала Марио раз за разом. К концу своего времени она более-менее разобралась, но пришлось уступать место у руля Алисе, которая справилась лучше.

В итоге играли все до полдесятого и разошлись взбудораженные, предвкушая грядущие приключения. Кабанов, которому жутко не хотелось домой, признался:

— Блин, а вместе веселее играть! Дома сидишь, как дурак, скучно.

— Что там мать? — спросил я.

Санек махнул рукой.

— Деньги афганцам отдала и забухала. Вроде послезавтра скажут, что и как. Хоть ясность появится. Я устал про это думать. Уже все куртки продал, одна осталась. И в квартиру готов переехать, и в общагу, лишь бы больше не ныкаться.

— Сил тебе, Санек! — Илья пожал протянутую руку, и мы распрощались.

Домой мы шли вдвоем с Борисом. Брат держал хвост пистолетом. Даже если ничего не получится доказать, он будет знать, что он не бездарь, и мы — вместе. Не его вина, что классная руководительница — взрослый, который вроде как за него отвечает — поступила халатно и уверена в своей правоте. И если Никитична упрется, ее стоит проучить.

Наблюдая за взрослыми, я все больше склонялся к мысли, что взрослых среди них не так уж и много. И если моя мать инфантильна и не имеет собственного я, то есть обратная сторона медали — взрослые, которые застряли в подростковом бычестве, уверенные в своей взрослости и незыблемости мнения.

День заметно укоротился, и возвращались мы по темноте. Фонарей не было, светил единственный на повороте, и наш четырехэтажный дом с тремя подъездами напоминал светящийся прогулочный лайнер, плывущий на север.

Все было как всегда: знакомые машины, знакомые алкоголики у дороги… Взгляд остановился на белой «копейке», перегородившей выезд со двора, где целовались двое. Женщина отстранилась, хлопнула дверцей и на прощание махнула кавалеру цветами. Он резко сдал назад, промчался мимо нас, обдав облаком пыли.

— Это Наташка, что ли? — воскликнул Борис.

Я обернулся, чтобы рассмотреть кавалера в салоне, потому что у сестры талант попадать в неприятности, но увидел лишь силуэт. А вот номер авто запомнил и, когда мы поднялись к себе, записал в книгу учета доходов и расходов — так точно не потеряются. Наташке ничего говорить не стал, подметил только, что она задумчивая и довольная, не ходит, а порхает, и глаза горят.

— Что у вас? — спросила она, вытаскивая из ванной кастрюлю воды и водрузив на газ.

— Завтра учитель рисования обещал прийти в школу, поговорить с завучихой, — отчитался я.

— А у нас теперь на базе приставка! — похвастался Борис. — Играем. И меня сегодня убили.

Из спальни вышла мама в ночнушке и с заплаканным лицом, замерла, как неприкаянный призрак, шмыгнула носом. Я приготовился выслушивать жалобы и упреки.

— Боря, — пролепетала она обреченно, — я завтра схожу в школу по твоему вопросу…

Борис кинулся к ней, обнял.

— Спасибо, ма! Давай я соберу рисунки…

Я глянул на Наташку, которая мне подмигнула и кивком пригласила на кухню.

— Это ты, что ли, провела работу и прочистила ей мозги?

Сестра кивнула и улыбнулась.

— Ага.

— Спасибо.

— Главное, чтобы у вас все получилось, а то Борьку жалко.

Я посмотрел на белые хризантемы в баночке на подоконнике и не удержался.

— Кто он?

Наташка закатила глаза.

— Поклонник. Просто поклонник!

— Взрослый? — уточнил я.

— Ну да. Но что в этом плохого? Цветы, вон, дарит, ничего не требует, вздыхает только. Он хороший, правда!

— Завтра на большой перемене придет Эрик, и ты тогда же приходи, — инструктировал маму Борис в детской.

И правда ведь, цветы дарит, на машине возит… А вот насчет «вздыхает только» я очень сомневался. Но пусть, наверное, лучше так, чем как раньше.

— А что мне говорить? — В детской растерянно спросила мама Бориса.

— Пойду расскажу ей. — Я кивнул на выход, а сестра осталась в кухне.

Глава 31

Сдвинуть бульдозер

День сегодня предстоял бешеный, даже с мопедом вряд ли все успею. На большой перемене надо было решить Борин вопрос, для чего Эрик и мама отпросились с работы, да и мне хотелось поучаствовать в разговоре и убедиться, что все прошло гладко и в нашу пользу.

После уроков мне предстоит лететь к бабушке, забирать кофе, вести его валютчику. Вечером у нас тренировка — успеть бы вернуться к шести! После — от Ильи позвонить деду, узнать, как у него обстоят дела с чурчхелой, которую я передал в Москву, да и поинтересоваться, какие новости в принципе.

Еще месяц-полтора, и начнутся холода, фрукты закончатся, и нужно думать, как жить дальше.

Еще ж стишки на завтра сочинять! Тоже следует проконтролировать, чтобы никто не блеснул талантом и не навлек ненависть Джусихи.

К тому же именно сегодня афганцы должны озвучить матери Баранова величину их долга.

Все утро я думал о том, как же здорово, что взрослые решили помочь Борису! Но, с другой стороны, я перевидал за свою жизнь достаточно взрослых, сам им был, чтобы сделать вывод: не каждый зрелый муж таковым является.

Вообще странное понятие — взрослость. Чем его измерять? Годами? Вот уж нет. Опытом? Тоже вряд ли. Скорее умением брать ответственность за свои поступки и принимать решения, понимать, что происходит и как с этим бороться. Вот взять маму — она застряла на двенадцати-тринадцати годах развития, только и ищет того, кто бы решал за нее, а мы, дети, ждем от нее помощи и поддержки.

Но и не каждый действительно взрослый способен помочь Борису, ведь здесь нужен определенный талант: наезжать, прогибать, продавливать. Очень сомневаюсь, что скромный интеллигентный Эрик на такое способен, Никитичу он на один зуб — это все равно что «Ока» под «Камаз» попадет.

По дороге в школу я усиленно думал и не выдержал, поделился мыслями:

— Народ, а вы не думали, что люди — как машины?

Меня не поняли.

— Терминаторы? — переспросил Рамиль.

Я мотнул головой.

— Не. Вот смотри, Джусиха или Никитич — катки. Ну, асфальтоукладчики. Проедутся — костей не найдешь.

— Ха! — улыбнулась Гаечка. — Никитич — скорее бульдозер, а ты — тягач. Ну, фура такая.

Я усмехнулся, вспоминая тягачи из новогодней рекламы «Кока-колы», которая еще не появилась: «Праздник к нам приходит». Что ж, я бы предпочел быть внедорожником, но, похоже, она права.

— Алиса — кабриолет, — продолжила фантазировать Саша. — Илья, хм… Илья, похоже, трамвай.

Ян засмеялся и уточнил:

— Почему?

— Ну, прет к цели по накатанной и не объедет. Димоны — «Жигули», белая и черная. Юра… — Она задумалась и решила не кривить душой: — Юрка, ты — «Москвич».

— Хорошо, не «Запорожец», — буркнул он.

— И Боря с Яном «Жигули»…

Саша увидела Карася и кивнула на него:

— Карась — точно «Запорожец».

Впереди мелькнула коротко стриженная макушка Желтковой, и Гаечка закончила:

— Любка, вон — «инвалидка».

— А кто «Мерседес»? — спросил Кабанов.

Саша подумала и не ответила.

— Ты, Санек, — «восьмерка».

— Почему это? — возмутился он.

— До «девятки» не дорос.

Жаль, что она не разбирается в иномарках, было бы больше маневра для фантазии.

— А ты сама что за тачка? — спросил Баранов.

Гаечка оказалась самокритичной:

— Тоже «Жигуль», наверное.

— «Нива», — ободрил ее я, — боевая подруга, с которой и на рыбалку, и в тайгу, и на дискотеку.

Девушка вскинула голову и просияла. Ее лицо будто бы озарилось светом, и мне впервые за все время подумалось, что она симпатичная: лучистые темно-зеленые глаза, вздернутый нос со стайкой веснушек, которые она старательно припудривала, монгольские скулы и четко очерченные будто нарисованные упрямо сжатые губы. Не классическая красота, но — настоящая, живая.

Борис всю дорогу молчал. Ему предстояло самое ответственное: забрать рисунки у Никитича, дабы было что предъявить.

Вся наша команда проводила его до учительской. Ян показал скрещенные пальцы.

— С богом, — выдохнула Алиса.

Мы остановились под дверью учительской. Борис потупился, кусая губы и глядя на подрагивающие руки, убрал их за спину, шумно сглотнул слюну и посмотрел на меня жалобно. «Спаси меня», — читалось на его лице. Я качнул головой и вздохнул:

— Увы, это твой путь, тебе по нему и идти.

Борис сжал челюсти, зажмурился, поднял руку, чтобы постучать, но опустил ее. Хотелось помочь ему, но это должен был сделать он сам. Не для того, чтобы прокачивать в себе мужественность — ну не боец мой брат, и это нормально! — он никогда не станет альфа-самцом, и не чтобы бороться с собственными страхами: если у тебя какая-то фобия, хоть сколько ты ее ни преодолевай, занятие, с ней связанное, всегда будет пыткой. А нужно ему переступить через себя просто для того, чтобы в меру сил научиться выживать в жестоком мире. И начинать надо сейчас, ведь, когда повзрослеет, никто не будет ничего делать за него.

— Мальчики, что случилось? — обеспокоенно спросила подошедшая англичанка, Илона Анатольевна.

— М… мне нуж… Та… Тамара Никитичка…. Никитична. Я… рисунки. Забрать.

Брат дернул шеей, как подавившаяся птица. Бедолага, как же я его понимал! Все равно что зайти к Кощею и попросить иглу, где его смерть. К тому же Никитич всех запугала. Не помню, если ли у нее дети, если да, наверняка у них неизлечимая форма энуреза. Самого оторопь берет, стоит посмотреть в ее удавьи глаза.

Илона Анатольевна положила руку ему на плечо.

— Идем.

И мы вошли в учительскую втроем. Там суетились человек пятнадцать учителей, сверялись с расписанием, которое еще не выучили. Никитич была там, что-то писала за столом. Наша классная, Елена Ивановна — тоже, с журналом под мышкой она направилась к выходу, но, увидев нас, решила остаться.

— Здравствуйте, — проблеял Борис — Никитич кивнула и уткнулась в писанину.

Брат продолжил:

— Тамара Никитична, можно мне…

— Я хочу, — шепнул я ему на ухо то, чему учил вчера весь вечер, а Наташка помогала играть роль уверенного в себе человека, который в своем праве требовать.

— Я хочу-у, — хрипнул он, и Никитич подняла голову, пронзила его взглядом, сдвинув очки на кончик носа, мгновенно деморализовав Бориса.

Кулаки сжались сами. Давай, малой, не сдавайся! Набрав в грудь побольше воздуха, он выпалил:

— … Забрать свои рисунки… Которые я вам дал на конкурс! — Борис оглянулся на меня, осмелел и добавил: — Где они? — И продолжил, как мы репетировали: — Я целую неделю над ними работал!

Больше всего я боялся, что она пойдет в отказ: «Какие рисунки? Не было никаких рисунков». Но Никиктич почесала ручкой за ухом, припечатала ее к столу и проворчала:

— Мартынов, начнем с того, а твои ли это рисунки?

Борис опять покосился на меня, я кивнул, и он просипел:

— Мои, и я готов это доказать хоть сейчас.

Училка зыркнула недобро и процедила:

— Доказывать он вздумал. Пять минут до урока осталось! — Она посмотрела на часы. — На большой перемене приходи в кабинет химии. Поговорим.

Последнее слово она сказала таким тоном, что Борис позеленел.

Все сложилось само! Она сама назначила место встречи… то есть сходки. Потому что беседа наша, чую, больше будет напоминать криминальные разборки с угрозами и взаимными обвинениями. Отпираться при других учителях и грубить Никитич не стала, приберегла яд для личной встречи. Ну, посмотрим. Меня тоже начало потряхивать, потому что память многоопытного взрослого схлестнулась с моим реальным опытом. Если Эрик и мама не додавят Никитича, это придется делать мне. Смогу ли сковырнуть с места бульдозер или начну заикаться, как сейчас — Борис? Может, лучше сразу заручиться поддержкой Илоны Анатольевны и дрэка пригласить?

Пожалуй, лучше пусть с дрэком разговаривает Эрик. Я посмотрел на англичанку, и наши глаза встретились.

— Илона Анатольевна, и вы приходите… пожалуйста!

— В кабинет химии? — Она покосилась на Никитича. — На большой перемене?

Сейчас скажет: «Зачем мне бросать свои важные дела и ерундой заниматься?» — и это будет логично.

— Приду, — спокойно сказала она, и в ее голосе прозвучала угроза. Или показалось?

Сразу стало легче. Мало того, Илона посмотрела на нашу Еленочку, потом — на тех, кто был в жюри.

— Коллеги, и вы приходите. Это недоразумение надо решить.

— Никакого недоразумения нет! — припечатала Никитич.

Конечно нет! То, что она загоняет детей под плинтус и творит, что хочет — разве недоразумение? Но разбрасываться обвинениями я не стал — вдруг еще можно договориться полюбовно? В конце концов, не она ответственная за конкурс, а завучиха, а что рисунки были, она проговорилась, и все слышали.

Из ее родственников или любимцев никто в десятку победителей не вошел. Или она сама верит, что Борис не мог так нарисовать? Но почему? Считает его ничтожеством?

Когда мы с Борисом вышли, наши все еще толпились возле учительской, а чуть дальше я увидел одноклассников, подпирающих стену возле кабинета математики. Чума поглядывал на нас и о чем-то шептался со своими. Памфилов тоже то посмотрит, то отвернется. Что они задумали? Интерес Карася, топчущегося, как застоявшийся конь, понятен — он хочет списать. Но остальные?

— На большой перемене будем объясняться с Никитичной, — отчитался я перед подавшимися навстречу членами бойцовского клуба. — Типа рисунки у нее не с собой. Ну ничего, прорвемся.

Дождавшись новостей, Алиса и Каюк направились на третий этаж на химию, а мы пошли к своим. К нам шагнул Памфилов и пробормотал жалобно:

— Есть алгебра, скатать?

Чума с Бариком как ни в чем не бывало подошли к Кабанову и попросили того же. Санек взглядом спросил у меня — а можно ли? Я кивнул.

Неужели Чума так быстро признал в нас равных? Похоже на то. Просто напрямую ко мне или Илье обращаться не рискует, действует издалека. Кабанов достал тетрадь, и его окружили Барик, Плям и Чума. Карась тоже пытался пробиться к бесплатным знаниям, но его отталкивали. Наблюдающий за сценой Димон Минаев сжалился:

— Саня, эй! Эй, Карась! — Димон поманил его тетрадкой.

И Карась сделал небывалое: достал свою тетрадь и сверил решение, что-то исправил у себя. Внушение подействовало, он пытается учиться! Желткова тоже пытается, но у нее, видимо, легкая форма олигофрении, и она просто не тянет.

Первый шаг к примирению с Чумой сделан. Пока через посредников, но трон под Барановой и Райко покачнулся ощутимо. И если раньше они непременно подкалывали кого-то из нас, стоило нам появиться, то теперь языки затянули поглубже.

Есть лидеры положительные, есть — отрицательные, а бывают еще и гнилые.

На алгебре наши не вызвались к доске, и под раздачу попал Карась. Инна Николаевна вызвала его, готовая поставить «двойку», но Карась все в меру сил рассказал. А когда приступил к решению задачи, глаза у нее стали, как блюдца.

И весь класс сидел, замерев и не веря в увиденное. Когда Карась поставил точку, учительница не выдержала и зааплодировала, я ее поддержал, минута — и весь класс радостно хлопал, а Санек улыбался, как ребенок, получивший неожиданную машинку.

— Саша, ты меня удивил! — проговорила математичка. — Это пять. Твердая «пятерка»! Можешь же, когда захочешь!

Карась, привыкший к пинкам, смутился, потупился и провел пятерней по лицу — будто бы волосы пригладил. Гордо прошествовал на место.

— Самому же приятно, — сказала учительница.

За Карася я радовался недолго, вернулись мысли о предстоящей разборке. Видимо, и не мне одному, потому что на следующем английском наша группа активности не проявляла.

Придет ли мама? Она обещала, но вдруг с работы не отпустят? Толку от нее будет мало, максимум, что она может — расплакаться, но Борису важно видеть, что она с ним.

Как только прозвенел звонок с урока, Илона Анатольевна подошла к моей парте и сказала:

— Павел, пока никуда не ходите. Я приведу Розу Джураевну и Елену Ивановну. Может, кого-то еще.

— Должна прийти мама и учитель рисования, — сказал я.

— Это очень хорошо. Значит, ждите у кабинета, войдем все вместе.

— Нет, — качнул головой я. — Сперва — только Борис, иначе рисунки могут потеряться.

— Не потеряются, — пообещала Илона и убежала в учительскую, а я рванул к стенду, где должны были ждать мама и Эрик.

Они действительно были там, стояли в разных концах. Улыбающийся Борис подбежал сперва к Эрику, потом к маме, держащей папку с рисунками. Когда я подошел, Эрик уже нахваливал Бориса маме.

— Готовы? — спросил я.

Переглянувшись, мама и Эрик кивнули, и всей процессией мы двинулись на третий этаж, по пути встретив команду, которую собрала Илона Анатольевна и вела защищать талант Бориса: наша классная, географичка и завуч.

Мама сразу же подошла к Елене Ивановне и, поздоровавшись, запричитала, дрожащими руками раскрывая папку по пути по лестнице:

— Боря все лето учился, вот, посмотрите…

Споткнувшись, она едва не упала, но Эрик поддержал ее.

На третьем этаже, еще не входя в кабинет химии, мама сбивчиво изложила проблему, показала пару рисунков Бориса, в том числе — Наташкин портрет. Рассказала, как Боря старался и готовился к конкурсу. Завучиха взяла портрет, покачала головой:

— Невероятно! И правда трудно поверить, что это рисовал ребенок! Талант, определенно — талант!

Рисунки пошли по рукам. Боря топал рядом с учителями, заглядывая им в лица и пытаясь понять, кто поможет, а кто — нет, а я теперь на сто процентов уверился — помогут!

— Это не оправдание, — отрезал Эрик. — Кто мешал проверить? Она же его классная руководительница! И должна защищать своего подопечного. Зачем так поступать? Так можно убить в ребенке веру в справедливость!

Завучиха встала на защиту подруги:

— Я бы сама не поверила. И до сих пор сложно уложить в голове, что ребенок на такое способен.

Кабинет был открыт, и мы ввалились туда всей толпой. Слава богу, у Никитича не хватило ума спрятать Борины рисунки, и они лежали на столе. Вскинув голову, Эрик вошел вперед, прошествовал к сидящей за столом Никитичу, положив папку с другими работами.

— Здравствуйте, Тамара Никитична! Меня зовут Эрик Андреевич, Борис берет у меня уроки живописи, и я требую объяснений, кто дал вам право самолично, не разобравшись, не допускать его на конкурс.

Химоза раскрыла рот, пораженная такой дерзостью, у нее аж брылы затряслись. Ого! Вот уж не ожидал от Эрика такой жесткости: глаза мечут молнии, бородка подрагивает, плечи напряжены. Да он за своего ученика переживает, как за себя! Илона Анатольевна взяла конкурсные рисунки, протянула завучихе, та посмотрела на них, на Бориса, покачала головой.

— Я согласна: верится с трудом.

Мама открыла папку, разложила другие рисунки по столу.

— Вот, смотрите, другие его работы, и серьезные, и ученические.

Учителя обступили стол. Борис крикнул:

— Смотрите! — И рванул к доске, взял мел и принялся рисовать, закрыв свое художество спиной.

А когда он отошел, с доски злобно взирала нарисованная мелом Тамара Никитична.

— Невероятно! — воскликнула Роза Джураевна, теперь отпираться было бессмысленно.

Эрик сказал:

— По-моему, бесспорно, что эти работы — руки Бориса.

Никитич хмурилась, глядя на свой портрет — видимо, сама себе не нравилась. А как тут понравишься? Такой только в концлагере работать.

— Ну согласитесь же — сложно поверить, — стояла она на своем, но теперь не обвиняла Бориса, а оправдывала себя.

Илона Анатольевна взяла Борины работы и проговорила, обращаясь к Розе Джураевне:

— По-моему, инцидент исчерпан. Рисунки надо вернуть на стенд и пересмотреть результаты конкурса.

Эрик и Никитич глядели друг на друга, как два ощетинившихся волка. Видно было, что не успокоился учитель, готов сыпать обвинениями — его-то химоза не запугала.

— Исчерпан… — проворчал Эрик и уперся руками в стол. — Как же вам не стыдно! В ваших руках — судьба талантливого человека, как же можно — вот так, а? Вы же его классная руководительница! И не знаете о Борисе ничего! Почему вы так поступили? Почему ничего не выяснили и чуть не уничтожили мечту ребенка? Его веру в справедливость? Таких, как вы, на пушечный выстрел нельзя подпускать к детям!

Мама, которая сама боялась Никитича до икоты, неверяще смотрела, как та молча обтекает. На лице Илоны Анатольевны читалось торжество, хотя, казалось бы, какое ей дело до чужого мальчика? Зачем портить отношения с коллегами? От всей души захотелось сделать ей что-нибудь хорошее, ведь добро нужно поощрять!

— Вы даже не извинились! — продолжал Эрик позорить Никитича, которая покрывалась красными пятнами, и сказать ей было нечего.

Я взял учителя за руку.

— Спасибо вам огромное. И вам, Илона Анатольевна, Роза Джураевна и все, кто пришел.

— Спасибо! — проговорил Борис, давясь слезами, и вылетел из кабинета.

Эрик продолжал наседать на химозу:

— Только попробуйте сживать его со свету! Я вам этого с рук не спущу! У меня знакомые в Управлении образования и в редакции «Вестника»!

Мама, живущая по принципу «как бы чего не случилось», приобняла Эрика и начала уводить из кабинета, рассыпаясь в благодарностях. Я направился за ними, а учителя остались разбираться с Никитичем.

Вот так все оказалось просто. Больше чем уверен, что мы с Борисом ничего не доказали бы, если бы не позвали взрослых в свидетели.

За дверью нас обступили члены бойцовского клуба, пожертвовавшие полдником — включая Алису, Каюка и Яна.

— Ну? — спросил Илья.

— Дракон повержен! — отчитался я. — Справедливость восстановлена!

— Ура! — сказал Илья.

— Ура-а-а! — подхватили остальные, радостно захлопали, а Ян понесся по коридору, изображая самолетик.

Справедливость была восстановлена. Не первая, но очень значимая наша победа.

Друзья, очень постараюсь выложить продолжение во вторник, но в связи со сложившимися обстоятельствами, не могу обещать. Гарантированно в субботу, когда (надеюсь) решу свои проблемы — много и сразу, а дальше — каждый день.

Глава 32

Странная победа

Когда все наши переместились к кабинету физики, а Эрик, пожав нам руки, убежал, мы с Борисом отправились провожать маму, которая, в отличие от нас, вид имела нерадостный.

Выйдя в школьный двор, она бросила с упреком:

— Ну вот и стоило меня с работы срывать? И так проблемы, а тут еще и отпрашиваться пришлось!

Борис, который шел чуть ли не танцуя, замедлил шаг, улыбка сползла с его лица, и он уставился на маму непонимающе. У него — первая в жизни значимая победа, крылья расправились и трепещут и тут — на-на тебе под дых! И обиднее всего, что не от чужих прилетело, а от своих. Меня захлестнула злость, я скрипнул зубами.

Захотелось выплеснуть все, что я думаю по этому поводу, но было отлично ясно, что слова не достигнут цели. Для матери все, что мы делаем — детские шалости и блажь, недостойная внимания. Ее дела — взрослые и архизначимые, и тут пришлось их бросать и идти с нами возиться в песочнице!

Она не понимает, что происходящее важно для нас, ей просто нечем понять! В отличие от Илоны Анатольевны, постороннего человека, которой необязательно было встревать в этот конфликт и ссориться с коллегами, проще было не заметить.

— Большое спасибо, мама, за помощь, — процедил я, и она ожидаемо не увидела в моих словах сарказма.

Мы с Борисом остановились, она зашагала быстрее и больше не оглядывалась. Боря поник, я хлопнул его по спине:

— Все отлично, брат. Не обижайся на нее.

— Как? — с недоумением спросил он.

Все так же стоя на месте, я сказал:

— Она не понимает не потому, что злая, а потому что ей нечем. Она не видит того, что видим мы.

— Это как?

Ну и как объяснить ребенку, что как некоторые существа видят в другом цветовом спектре, и им доступно то, что недоступно нам, так и многие люди воспринимают реальность иначе, жизненно важное для нас кажется им незначительным. Мое молчание Боря трактовал по-своему.

— Кажется, понял. Вот мы про машины говорили. Кто-то — «Нива», ты — тягач, а мама… — Он вздохнул. Мама у нас — прицеп, у нее мотора нет, она сама ехать не умеет.

Как-то даже обидно за нее стало. Но и Борису нежелательно понимать, что мы можем рассчитывать только друг на друга, но никак не на родителей.

— Скорее она — «Ока», у нее объем двигателя маленький, и она слабомощная.

Будто подтверждая мои мысли о том, что рассчитывать не на кого, мимо прошла, виляя задом, Лика Лялина в модных джинсах и кроссовках, увидела нас, отвернулась и сдала назад. Вспомнилась Наташка в обносках и мои драные кроссовки. Теперь сестра одета не хуже, но, несовершеннолетняя, она заработала все своим трудом, отец ее только бил и отчитывал. Вряд ли Наташа его когда-нибудь простит. А я вряд ли когда-нибудь пойму, что побуждает человека облизывать падчерицу и издеваться над своими детьми. Сторонний человек заподозрил бы его в педофилии, но я уверен: тут что-то другое.

— Давай забьем на это, — предложил я. — Все же хорошо, да? Теперь ты точно победишь в этом конкурсе — раз. Два — мы низвергли Никитича, прикинь?

Брат кивнул и сказал:

— Ща звонок будет. Побежали в класс!

Вот так, несколькими словами можно перегадить нашу победу. Но ничего, все получилось — это главное! Были бы мы взрослыми, отправились бы отмечать в кабак, а так лишь отыгрываем будущее взаимодействие с социумом в песочнице, на лайтах. Наивно было бы полагать, что таких проблем не возникнет в будущем и они не усугубятся, но важно показать брату, что все решаемо — чтобы сформировать правильную модель поведения. Спасибо знаниям взрослого, без них пришлось бы тридцать лет ломиться в открытые двери и прошибать стены лбом, когда выход вот он, за поворотом, просто показать его некому.

Детям типа Ильи несказанно повезло, его родители многому научили и показали, как правильно. Если доходить до всего своим умом, теряется много лет жизни, которые можно было бы потратить не на изобретение велосипеда.

Непонятно за какие заслуги судьба подарила мне второй шанс с запасом знаний, которыми есть время воспользоваться! А то обидно: только что-то начал понимать, а большая часть жизни прожита, накопилась усталость от пропущенных ударов, и нет сил и желания что-то делать и сворачивать горы.

Третьим уроком была физика, и, вопреки рвению наших, никого не вызвали к доске. Отдувалась Баранова, вызубрившая учебник. Получив «пятерку», она с достоинством прошествовала на место. Жаль, если бы рассказывал я, может, кто-то что-то понял бы про свет хотя бы приблизительно. Но ничего, не следующем уроке — линзы, и мы порезвимся. Возьму дополнительную литературу в библиотеке, покажем, как надо к урокам готовиться и как рассказывать.

Перемена перед географией обычно превращалась в брачный танец влюбленных бабуинов: Памфилов и Заславский распушали перья и всячески старались привлечь к себе внимание учительницы, в которую были влюблены. Давно заметил, что в таких делах срабатывает стадный эффект: если авторитеты класса считают какую-то девочку привлекательной, все это безоговорочно принимают, и начинается соревнование за ее снисходительность.

Заславский и Памфилов ждали Карину Георгиевну у входа в класс, чтобы помочь ей донести учебные принадлежности и, если совсем повезет, прицепить карту к доске. Но изворотливее всех оказался Плям, который подкараулил географичку возле учительской и сопроводил в класс, получив порцию молчаливой ненависти от Памфилова и Заславского и уважения — от более скромных парней.

Я посмотрел на Карину Георгиевну. Хороша! В конкурсе «Самый красивый учитель», если бы такой проводился, она взяла бы первое место.

Ей чуть меньше сорока, и она не скрывает возраст, потому что выглядит на двадцать пять, она будто бы заключила сделку со временем, чтобы оно щадило ее экзотическую красоту. Миниатюрная, талия такая тонкая, что кажется, ее можно обхватить пальцами рук, приятная округлость бедер, длинные ноги. Но главное — зеленые глазища в пол-лица. Говорят, она наполовину грузинка, а муж у нее — грузин классический. Один раз он привозил ее на работу на «БМВ», одно только это перечеркнуло все детские надежды. Но фантазии остались.

Скоро часть парней переключит внимание на Инну Подберезную, а пока Карина на пике славы. Пожалуй, это единственный предмет, который парни учили с удовольствием и на уроке был, как говорила Джусиха, «лес поднятых рук».

Раньше школа виделась мне зоной строгого режима, где все мы отбываем десятилетнее заточение и рулят паханы типа Чумы. Теперь же научился видеть мир в цвете и понял, как же тут интересно! Какое тут изобилие характеров и пересечение интересов! Но главное — я могу во всем этом участвовать, направлять одноклассников, выправлять их судьбы. Это должны делать учителя, но придется мне, слишком многое на кону.

Двумя последними предметами был труд в отдельно стоящем здании.

Спустившись на первый этаж, мы с Ильей рванули к стенду проверить, вывесили ли Борины работы, но их там не оказалось. Меня будто ударили по голове. Что же получается, мы зря боролись?

— Вот что за люди? — спросил я, задыхаясь от негодования. — Завучиха покивала и все равно ничего не сделала?

— Не психуй, — попытался меня утешить Илья. — Вдруг просто забыла?

Я решительным шагом направился в ее кабинет, но он был закрыт. И в учительской не оказалось тех, с кого можно было спросить. Придется отложить до следующей перемены, потому что сейчас урок дрэка, он рвет и мечет, и лучше не опаздывать.

Директор собрал нас в кабинете, посадил вместо себя физрука, круглого и маленького гимнаста Алексеича, который вел в младшей школе, и убежал — как я понял, после поножовщины в школу нагрянула какая-то проверка. Вертелись мысли, что следует прямо при них устроить разборку и потребовать справедливости, но я гнал их прочь. Дрэк — человек своеобразный, его многие не любят, но он держит дисциплину и старается для школы, следит, чтобы учителя не беспредельничали, не вымогали за учебу.

Сейчас кресло под ним покачнулось, и, если его сместят, место директора займет Джусиха и начнет грести под себя, как главврач Жунько у мамы на работе, сожрет Илону Анатольевну и нормальную физичку, которая у нас не вела, математичка вообще перестанет объяснять, а хорошие оценки будет ставить только тем, кто занимается дополнительно за деньги. Так случилось в другой реальности, но спустя пять лет после того, как я выпустился. Так что подставлять директора не стоит.

Что с нами делать, физрук не знал, по домам распустить не мог, и, чтобы не терять времени, мы своей компанией сели отдельно и начали делать физику и алгебру, а мои мысли вертелись вокруг вопроса, появились ли Борины картины на стенде.

К нам подсел сперва Кабанов, затем присоединились Памфилов и Карась, который попытался решить задачи самостоятельно! Илья сжалился и принялся ему объяснять.

Чума и компания играли в карты. Заславский, оставшийся верным Райко, тихонько матерясь, рубился в его тетрис. Ну вот и всё, расклад сил изменился. Теперь точка притяжения — не Райко, который подкармливал прихлебателей «сникерсами» и жвачками, а наша компания. Примкнувшие чувствовали себя равными, а не существами, которые в «Звездных войнах» бегали вокруг Джаббы и ждали, когда из его рта что-то выпадет.

У девчонок все было по-прежнему. Гаечке сложнее, она одна и не тянет роль лидера, да и не нужно ей этого. Разве что если для того, чтобы свергнуть Баранову, вокруг которой по-прежнему вились Попова, Семеняк и Белинская. Ну а поскольку трон под ней пошатнулся, Янка всеми силами пытается приманить Лихолетову с Подберезной и Заячковскую. Помня пренебрежение Барановой, ее вечные подколки, девчонки чуяли подвох и дружить с Янкой не спешили.

После уроков мы с Ильей побежали в основное здание школы. Увидев на стенде Борины рисунки, которые на много уровней выше остальных, я улыбнулся и сказал:

— Таки победа!

Илья кивнул и пропел:

— И тогда наверняка мы напьемся коньяка!

— А не рано ли? — донесся из-за спины знакомый голос.

Мы обернулись. Нам улыбалась Вера Ивановна, которая у нас вела русский раньше. На ум пришло — светловолосая тян. Лицо азиатки, но — голубые глаза и светлые волосы, вьющиеся мелким бесом. Бесспорно, она проигрывала географичке красотой, но выигрывала неординарностью и притягивала взгляды. Простая и свойская, она нравилась мне гораздо больше Карины.

Илья покраснел. Учительница добавила:

— Я слышала, что случилось, и искренне рада, что все наладилось. Коньяка не надо, ваши растущие организмы могут отреагировать не так, как вам хотелось бы, и это может навсегда отбить тягу к алкоголю.

— То есть вы считаете, что это плохо? Отбить тягу к алкоголю? — спросил я.

Она пожала плечами, и на выход мы направились вместе.

— Все хорошо в меру, — ответила учительница уже на улице. — А виноделие — это ж отдельное искусство!

Слышала бы ее Джусиха или Никитич! Дрэк, напротив, согласился бы, он коньяк любил, сам видел.

— Возвращайтесь к нам учителем русского, — предложил Илья.

— Да, на кого вы нас покинули? — сыронизировал я, хотя знал ответ, и Вера Ивановна подтвердила мои предположения:

— Меня никто не спрашивал. Людмила Кировна захотела ваш класс, а мне дали пятые.

— Потому что с мелкими сложнее, — усмехнулся я.

— Может, и поэтому, — уклончиво ответила Вера Ивановна.

— Интересно, если всем классом отказаться от Джусихи, вас вернут? — спросил Илья. — Так ведь не делается! Ну, так, как она с вами поступила.

— Увы, делается, — вздохнула учительница. — Про дедовщину слышали?

— Да, — грянули мы в один голос, и я развил тему:

— Везде то же самое, в любом учреждении. Молодой специалист не особо имеет право голоса. Вот если двадцать лет продержится в зоотеррариуме, тогда да, приобретет вес. В итоге остаются не самые лучшие, а самые ядовитые. Гнилая система. Ненавижу.

В той реальности Веру Ивановну из школы выжили, а Еленочка наша продержалась, потом вышла замуж и сменила место жительства.

— Откуда ты такой умный? — удивилась учительница.

Вспомнился анекдот, где эту фразу обронил муж во время ссоры с женой, теща услышала и крикнула из соседней комнаты: «Тебе показать?» Этого я, конечно, не сказал.

— Оттуда, откуда все.

Возле дорожки, ведущей к Илье, мы распрощались с Верой Ивановной, и я заметил Каюка на качелях, который хотел поехать к бабушке со мной. Увидев нас с Ильей, он вскочил и ломанулся навстречу.

Убедившись, что справедливость восстановлена, я спустился в подвал, выкатил мопед и с Каюком на заднем сиденье поехал к бабушке, ловя завистливые взгляды дворовых мальчишек. До чего же хорошо, когда тепло, ветер по щекам, и ты — не крошечная шестеренка, которую стачивает система, адаптирует под себя, а ее пусковой механизм. Важная деталь, приводящая в движение все вокруг.

Как же было страшно, когда взрослый ушел, и как же здорово сейчас!

Ехали мы чуть дольше получаса, притормаживали, пропуская грохочущие фуры, потому что казалось, они нас просто сдуют с дороги. Пыхтели с горки на горку. Перекрывая рев мотора, Юрка хвастался школьными успехами, и что дядь Леша купил раму мопеда и колеса, а еще он ремонтирует соседские машины. Сам покупает запчасти, чтобы хозяева не напрягались, и перепродает. Копит себе на нормальный протез. Вспомнилась мать Юрки, которую я попытался закодировать. Интересно, почему не сработало?

С моим отцом не получилось, потому что он сильный. С ней — вероятно, потому что она совсем пропила мозги и превратилась в ничего не понимающее двуногое животное, цель жизни которого — прибухнуть и не просыхать. Здорово, что Каналья не пропил мозги. Или пропил не все. Или их у него изначально больше.

Бабушкин пес Боцман почувствовал гостей издали, встал на задние лапы, высунул голову за забор — казалось, что она наколота на колья — и поприветствовал нас радостным лаем, а когда я вошел во двор, бросился на грудь, попытался лизнуть, но я отвернулся. Из кухни выбежала бабушка, вытирающая руки о передник. Разулыбалась.

— Мальчики, айда к столу! Я борща сварила!

— У меня «четверка» по русскому! — похвастался Каюк, рванув переодеваться.

— Андрюша приехал. Идем, поздороваешься. — Бабушка сделала приглашающий жест.

Вот уж кого видеть не хочется, а придется.

В кухне восседал двоюродный брат. Что это с ним? Побледнел, заерзал, глазки забегали. Сразу видно — не рад мне братец. Глянул на электронные часы, кивнул мне и вскочил, будто на пружинах. Видимо, здорово я его самомнение пошатнул.

— Ба, мне пора. Автобус уйдет. Так ты утку мне дашь?

Бабушка вытащила из холодильника пакет, и по кухне распространился удушающий трупный запах.

— Она точно свежая? — уточнил я и помахал перед носом.

Бабушка развернула пакет.

— Да вот только зарубила. А пахнет горелым — тушку обжигала над плитой.

И тут до меня дошло, что это не утка воняет. Силуэт братца на миг превратился в манекен, покрытый гниющими струпьями. Я мотнул головой, и наваждение исчезло вместе с запахом, и волосы встали дыбом во всех местах.

— Че вылупился? — буркнул Андрюша, направляясь к выходу.

Бабушка устремилась за ним, говоря:

— Андрей, ну что ты так? Вы же родственники! У тебя есть толковый брат! А ты…

Что он пробурчал в ответ, я не расслышал. Чего он так? Да потому что гниет заживо, а я каким-то чудом научился видеть гниль и червоточины в людях, они словно обнажают передо мной свои душонки. Умение полезное, но отвратительное. Интересно, в силах ли я как-то помочь тем, кто гниет? Может, есть какое-то ментальное лекарство?

И еще один момент — все они меня на дух не переносят.

Под столом стояли пакованы кофе в двух белых пакетах, и постепенно насыщенный кофейный аромат вытеснил прочие запахи. Прохудилась пачка, что ли? Я потянул пакет на себя, обнаружил на дне бурый порошок, принялся искать бракованную пачку.

Из первой попавшейся под руку посыпалась коричневая струйка, марая красно-белую бумажную упаковку. Пробой был таким, словно пачку ткнули ножом. И одну, и вторую и третью…

Вот сучонок! Выругавшись, я оттолкнул вошедшего в кухню Юрку и рванул догонять Андрюшу.

— Эй, ты че это? — донеслось в спину.

Чего-чего… Из Андрюши полилась гниль и испортила мой товар. Хана тебе, братец!

Глава 33.

Глава 33

Нож в спину

Бабушку и Андрюшу я увидел в конце улицы и рванул к ним. Собаки среагировали на бегущего меня, подняли гвалт, заметались вдоль заборов. Братец обернулся на шум и оцепенел, напрягся, сжав кулаки. Вид он имел растерянный, но, видимо, еще надеялся, что его диверсия не вскрылась.

Бабушка не заподозрила неладное и улыбнулась.

— Все-таки решил проводить Андрея? Правильно. Родным надо держаться друг друга.

По моему виду брат все понял, отвел взгляд, сглотнул слюну, дернув кадыком.

Я шагнул к нему и, подавляя желание врезать, прохрипел:

— Ты ничего мне сказать не хочешь?

— А че, должен хотеть? — промямлил он совсем неубедительно.

Вот только сейчас бабушка насторожилась, уперла руки в боки. О, до чего же трудно сохранять самообладание, кога в груди клокочет ярость!

— Стоимость одной пачки кофе — десять тысяч рублей, — прошипел я, хватая его за грудки. — Так-то меньше, но с учетом доставки именно столько. Итак, сколько штук ты испортил? Сколько теперь мне должен?

— Я ниче не делал, — пробормотал он.

— Андрей, это правда? — спросила бабушка таким тоном, словно вскрылось, что Андрюша кого-то расчленил и закопал.

— Нет! — по-девичьи взвизгнул он и просительно заглянул ей в глаза.

Бабушка молчала, переваривая услышанное. Я метнулся к нему, взял его шею в захват, прижал башку к боку и поволок братца назад.

— Ну, идем смотреть.

Он принялся вырываться, и я его выпустил. Андрюша потер пылающее ухо, выругался и зашагал к остановке.

— А ну стоять! — рявкнула бабушка.

От ее голоса он дернулся, будто от выстрела, и замер. Медленно опустил ногу и обернулся.

— Домой! — приказал она и указала направление.

А я испытал необыкновенное облегчение от того, что бабушка приняла мою сторону, хотя мы знакомы-то четыре месяца, в то время как Андрюшу она с пеленок растила, и он точно был любимым внуком, в зад зацелованным.

— Если это правда, — в ее голосе звякнул металл, — я тебя убью. И только попробуй сбежать! Ноги твоей в моем доме больше не будет.

Братец остолбенел, судорожно втянул воздух и выпалил:

— Ты ему веришь, да? Он сам это сделал, чтобы меня подставить!

— Что сделал? — тоном прокурора спросила бабушка.

— Пачки продырявил!

Попался дурачок.

— А откуда ты знаешь, что они продырявлены? — прищурился я. — Вдруг просто обгажены?

Но Андрюша меня словно не услышал, всплеснул руками.

— Бабушка, как ты можешь ему верить⁈ Мне обидно.

— А уж как мне обидно, что такого… выродка вырастила, — прошептала она и, ссутулившись, зашагала домой.

Поравнявшись с Андрюшей, со всей силы врезала ему, попала в грудь и особого урона не нанесла.

Домой мы шли вместе, Андрюша остался стоять, а по трассе прогрохотал «Икарус», на который он опоздал.

— Вот зачем он это сделал? — задала риторический вопрос бабушка.

— Ревнует, — ответил я. — Раньше он был единственным любимым внуком, а теперь появились мы, и ты большую часть времени проводишь с нами. А еще в прошлый раз, когда собирались все вместе, он обижал Борю, и мы подрались. Точнее — устроили дуэль, и я его победил. Вот он и затаил обиду.

Лучше сразу сказать правду, чем множить ложь.

И опять бабушка повела себя правильно с точки зрения морали, кивнула.

— Я помню, как Наташа и Боря от него шарахались. Много пачек испортил этот остолоп?

— Пока не знаю, — пожал плечами я. — Почуял запах, глянул в пакет, а там… Ты ведь не говорила ему, что я должен приехать?

— Нет.

— Вот он и решил нагадить, смыться, а потом сказать, что так и было, сами разбирайтесь.

Шавки все не могли угомониться, носились вдоль заборов и верещали. Возле дома Канальи я увидел гнилой «жигуль» и торчащий из-под капота зад Алексея.

— Привет, дядь Леша! — крикнул я.

Каналья распрямился и ударился затылком о капот. Помахал мне, протягивая вперед черные от масла руки.

— И тебе привет! Рад видеть! Руки я тебе не подам, извини.

Я показал ему «класс» и попытался улыбнуться, хотя было нерадостно.

На кухне, потеснив недоумевающего Юрку, мы первым делом принялись осматривать товар. В одном пакете было повреждено шесть пачек, в другом — четыре. Почти половина. И как же здорово, что вторая половина, та, что для торговли в выходные, придет только завтра.

— Это че это? — спросил Каюк.

— Андрей испортил кофе, — объяснила бабушка.

Каюк выругался, шлепнул себя по губам, но отчитывать его никто не стал.

Бабушка вертела в руке пачки, прикидывала, можно ли аккуратно раскрыть упаковку и заклеить. Это было бы реально сделать с пачками из будущего, эти же представляли собой квадратные брикеты, кофе после вскрытия требовалось так же спрессовать, что не представлялось возможным. К тому же четыре пачки были насквозь пробиты ножом и испачканы содержимым, что может навести покупателей на мысли о подставе.

— В принципе, мы не в убытке, — вслух рассуждал я. — Чем врать и выкручиваться, можно тупо заклеить порченые пачки и продать по себестоимости в рестораны и кафе, у меня есть там клиенты, а им все равно, содержимое-то не пострадало. Обидно только, что ничего не заработаем.

— Обидно, что такое делают — свои, — вздохнула бабушка, грузно опустилась на стул, закрыла лицо руками, плечи ее мелко затряслись.

Эта женщина стреляла фрицев, ползала по-пластунски в грязи, замерзала в окопах и, наверное, не плакала. На пару секунд я растерялся. Уместно ли будет мое сочувствие? Может, ей отвратительно проявлять слабость? Но я все равно встал и обнял ее — оттолкнет так оттолкнет. Юрка шагнул к нам, но не решился присоединиться. И еще больше захотелось нахлобучить братца. Поймать на остановке и бить, бить до кровавой юшки, а потом долго возить мордой по асфальту.

Но Андрюша пришел сам, как побитый щенок. Молча сел на корточки возле пакетов, достал испорченную упаковку, долго вертел в руках и проблеял:

— Наверное, это как-то можно исправить. Можно ведь? Если клеем аккуратно свести края разрыва…

— Там не только бумага, но и под ней — фольга, — сказал я холодно. — И представь лицо покупателя, когда он обнаружит, что ему подсунули брак.

Андрюша забормотал:

— Десять тысяч? У меня есть тридцать две. На новый плеер копил. Я отдам. — Он тронул бабушку за ногу. — Отдам, слышишь?

Бабушка распрямила спину. Удивительно, но ее лицо не распухло от слез, недавнюю слабость выдавали лишь красные глаза и влажные щеки.

— Зачем ты так подло поступил? — спросила она и прошипела: — Ты понимаешь, что я отвечаю за товар, и ты меня подставил⁈

Юрка, почувствовавший себя не в свой тарелке, вышел из кухни. Братец потупился и повторил:

— Я отдам… Только, пожалуйста, маме не говори!

Бабушка поднялась. Отдернула юбку и пнула Андрюшу, опрокинув его на спину.

— Ах ты… щенок! Пошел вон отсюда! — Пинок. — Чтоб ноги твоей, — пинок, — в моем доме больше не было!

Братец выставил вперед руки:

— Я больше не буду! Бес попутал!

— Падлюка! Выродок! — ярилась бабушка.

Андрюша пулей вылетел из кухни во двор, оттуда — через калитку за улицу. Бабушка его передразнила:

— Пожалуйста, маме не говорите! В первую очередь ей и скажу. Чтобы знала, какой выродок у нее растет!

Она подняла пакет с уткой и перекинула через забор.

— Проваливай!

Андрюша поплелся прочь, придерживаясь за бок. Бабушка направилась в дом и сразу же шагнула к телефону, принялась крутить диск, а потом живописала Андрюшину провинность. Видимо, тетя Ира защищала сына, потому что бабушка сорвалась на крик — типа, ты понимаешь, какой Андрюша подлый? Ничего святого у него нет!

Скорее всего, тетя Ира примет сторону сына. Как бы подличать не стала и чинить мне препятствия, она ведь уже пыталась! А теперь из-за меня, гада, ее деточке досталось! Надеюсь, у бабушки хватит авторитета поставить ее на место. А если нет, Ирина — не единственный проводник, мы уж со всеми перезнакомились, будем работать через других.

Было неловко оставлять бабушку в такой момент, но я должен был ехать: меня ждал валютчик и вечером — наши на базе, я пообещал им тренировку. Жестом я подозвал Юру и сказал:

— Присмотришь за ней?

Он кивнул, а я вернулся в кухню, где бабушка неподвижно сидела, глядя в одну точку. Заварил ей и себе кофе, разбавил сливками и сказал, ставя чашку напротив нее:

— Спасибо за поддержку.

— А как еще поступить? Выгораживать крысу только потому, что он свой? — Она сморщилась и покачала головой. — Посчитай убыток, я заплачу за порчу товара.

И тут меня снова взяло зло, я шлепнул по столу.

— Нет! Во-первых, пусть сам отвечает за свой поступок, лишается карманных денег. Он не пятилетка, а почти взрослый мужик. Во-вторых, никакого убытка нет. Я продам бракованное вполцены и верну то, что вложил. Вопрос исчерпан.

Бабушка кивнула. Мы обнялись и распрощались. Переложив уцелевший кофе в рюкзак, я покатил на рынок, к валютчику.

Он был на своем обычном месте. Помощница, молоденькая девушка с барсеткой, рассчитывала клиентов под его чутким надзором. Прищурившись, посмотрела на свет через долларовую бумажку, подозвала Павла, он долго изучал купюру и вернул ее владелице, покачав головой. Видимо, фальшивой оказалась. Та принялась доказывать, что нет, но валютчик был непреклонен.

Когда наконец эта торговка поплелась прочь, к валютчику подошел я с товаром, получил свои деньги, и он сказал:

— Тебя тут местная шантрапа искала.

— Это еще кто? — насторожился я.

— Да мелкий пацан и девчонка. Раньше грязными были, теперь ухоженные, все из себя. А я и не знаю, что им ответить.

Света и Ваня? Что им нужно?

— Когда это было?

— Вчера вечером. Может, свой адрес мне скажешь?

Ага, разбежался. И ключ от квартиры, где деньги лежат. Зачем сиротам я так срочно понадобился, что они ищут меня через третьих лиц? Вроде бы все хорошо складывалось, нашлась женщина, готовая о них заботиться, что же случилось?

— Извини, не могу, — развел руками я. — Девочка — забавная такая блондинка?

— Да, и брат ее. Они что, семью нашли?

— Типа того. Я их опекаю. С ними еще пацан, он тут машины моет.

— Зачем это тебе? — удивился валютчик. — Лишних денег много? Все равно нормальные люди из них не вырастут, они давно на улице, у них уже мозги поплыли.

Вопрос я проигнорировал, уточнил только:

— Где сейчас эти дети?

— Без понятия. Мне больше интересно, почему они именно ко мне подошли.

— Может, видели нас вместе, — предположил я. — Они ж тут давно вертятся.

— Надеюсь, не будет кто-то более серьезный так тебя искать, через меня.

Завидев нового клиента, деда, принесшего медали, валютчик сместился к нему, а я отошел в сторону, размышляя, как найти сирот, когда осталось так мало времени до тренировки. Покатил мопед через торговые ряды к плитам, где мы обычно встречались.

На плитах спал бомж, подстелив под себя газету. Второй заснул на земле, мычал, сучил ногами, а под ним растекалась лужа, источая острый аммиачный запах.

Хоть ори на всю округу: «Ваня! Света!»

Ну а что делать? Вдруг случилось что-то из ряда вон выходящее? Лучше минута позора, чем до пятницы мучиться неведением.

Но заставить себя орать, как базарная баба, я не смог, стало стыдно. Как ни убеждал себя, что окружающим плевать на орущего подростка, все равно решил просто решил обойти рынок по периметру, осмотреть парковки — вдруг Бузя, промышлявший мытьем машин, там?

Я не ошибся, увидев его полирующим зеленый «Москвич». Парнишка постарше вытирал лобовое стекло, отодвинув дворники. На меня они не обращали внимания, потому пришлось окликнуть Бузю. Он изменился лицом и рванул ко мне, что-то сказав напарнику.

По его виду я понял: таки да, что-то случилось, но задать вопрос не успел, Бузя крикнул на бегу:

— Баба Марфа того… померла!

Я остолбенел и спросил лишь сперва пару мгновений:

— Когда? Как?

— Вчера утром. Не встала. Ну, не проснулась. Дед по дому бродит, как дурак, в штаны навалил, говно по полу размазал. Светка давай бабу будить, а она холодная. Светка — орать. Шо делать, ваще не вдупляем. Мне — работать, малые ссутся… ну, боятся. — Он выругался.

Я тоже выругался. Представляю, что испытали дети! Опыт взрослого подсказал: звонить 02 и 03, но озвучить это я не успел, Бузя продолжил:

— Хорошо теть Лида пришла в два дня. Бабку увезли в морг. Завтра приедет ее дочь, нас выгонит.

И что теперь? Детям снова идти на улицу? Нет. Надо срочно искать им жилье. Еще тренировка… И Кабанов должен сказать, какую сумму кредиторы выставили его матери.

А что, если выкупить его дом? Внести недостающее и поселить там сирот с тетей Лидой? Нет, это влажные фантазии. Скорее всего, у меня не будет нужной суммы. А если и будет, я не могу вложить деньги в чужой дом и потерять все. Потом свое не заберешь и не докажешь, что вкладывал. А дом у них дорогой, тысяч пять баксов стоит, столько я разве что за год соберу.

Одно, блин, к одному!

— Тетя Лида сейчас где? — спросил я.

— За дедом смотрит, шоб не потерялся. Рулит там всем. Ночевать останется.

— Это хорошо. Мне сейчас надо домой, подумаю, что можно сделать.

Бузя пожал плечами.

— А шо ты можешь? Бабку-то не оживить. Ты когда приедешь?

Как-то даже обидно стало от этого «шо ты можешь». Да побольше некоторых взрослых!

— Сегодня к ночи или завтра после обеда, — пообещал я.

Наверное, все-таки ночью, надо с Лидией переговорить. Снять им квартиру или дом, это будет недорого и всем хорошо: и Лидии, и детям, к которым она привязалась.

У бабушки я так и не перекусил, потому купил по пирожку с мясом себе и Бузе, который не хотел меня отпускать и идти в дом, где случился покойник. Но не с собой же его тащить? У меня еще есть обязательства. Слишком много обязательств для четырнадцатилетнего парня.

Внезапно я ощутил всю тяжесть мира, упавшего мне на плечи. И так стало пусто, так одиноко, хоть вой. Никто мне в этом не поможет, и рассказать… Рассказать, конечно, есть кому, но откуда-то я знал, что нельзя.

Простившись с Бузей, я покатил к своим на базу. Итак, сперва — тренировка, потом — Кабанов, затем — позвонить деду. Нет, Кабанов, тренировка, дед. И лишь потом думать о новых проблемах. Но мысли все равно крутились в голове, как когда нельзя думать о белой лошади.

Лучше уж о ней. Или о белом гноме. Интересно, у кого еще кто был, о ком думать нельзя?

В итоге на базу я добрался ровно в шесть, ругнулся, вспомнив, что хотел купить конфет, чтобы отпраздновать Борину победу, спустил мопед в подвал.

Но ребята справились сами, каждый принес, что смог: кто-то — шарлотку, кто-то — компот, кто-то — конфеты, и стол был накрыт, все ждали меня и светились от предвкушения праздника. Все-таки русский дух живет в нас с детства: с юных лет ищем повод что-то отметить.

Из общей массы выделялся мрачный Кабанов, сидящий на диване и погруженный в себя. Я брякнулся рядом и спросил:

— Что?

Остальные с расспросами приставать не стали, наблюдали молча. А может, уже все знали.

— Две пятьсот баксов, — припечатал он и добавил: — Две — долг, пятьсот — проценты. Братки оценили наш дом в пять штук, предлагают две комнаты в общаге здесь или двушку в промзоне. На раздумья дали три дня, счетчик остановили на неделю.

— Ты понимаешь, что, если бы не афганцы, вы бы потеряли все? — сказал я, ощущая отвратительную беспомощность.

— Двушка в промзоне! — воскликнул Кабанов и сжал кулаки. — А две штуки взять негде!

— И мне негде, — вздохнул я.

К Новому году эти деньги должны заработаться, но нет столько времени.

— А если однушку здесь? — спросил я.

— Тут продается один отстой! И где мне спать? На балконе? На раскладушке в кухне? В общагу мать отказывается категорически.

— Пусть они вам деньгами отдадут, только долларами, а не рублями. А вы купите, что понравится, — предложил я.

— Не хотят, — проворчал Санек. — Или так, или — пошли вон на улицу.

— Думаю, афганцы договорятся, но придется им заплатить, — предположил я. — Если баксов двести — это ж не фатально? Подыщите плохонькую двушку в нормальном районе. Они и стоят в пределах двух тысяч.

— Если заплатить решалам, меньше останется! — воскликнул Кабанов. — Хватит на однушку. Ваще не знаю, что делать. Как теперь жить? — добавил он жалобно.

Вспомнилась квартира бабы Вали, которую наследники наверняка будут продавать. Да, однушка, но — с большим балконом, где можно оборудовать комнату и жить с весны до осени. Стоит такая полторы тысячи баксов, может даже меньше. Соображениями я поделился с Саньком, но новость не вызвала у него воодушевления.

— Заработаешь, немного добавишь, купишь двушку, — закончил я.

— Как я заработаю? — всплеснул руками Санек.

— Да перед Новым годом штуку баксов — легко. Давай потренируемся, и так уже выбиваемся из графика, и я расскажу как.

Поднявшись, я собрался скомандовать, чтобы все строились, но увидел плотного высокого парня с рюкзаком за плечами, идущего к нам широким шагом. Только когда он подошел поближе, я узнал в нем толстяка Тимофея.

— Привет, — пробормотал он, и все обернулись. — Не прогоните?

Глава 34

И развлечение, и учение

Превозмогая любопытство, тренировку я все-таки провел, и лишь потом, взмыленные и разгоряченные, вместо того, чтобы праздновать, мы окружили Тимофея, и я спросил:

— Так понял, что из дома ты сбежал.

— Да! — гордо ответил он. — Не хочу там жить и учиться с дебилами!

— Мужик! — улыбнулся Рамиль, припечатав кулак к ладони.

— А иначе было нельзя? — остудил я пыл Тимофея.

Он мотнул головой.

— Она хочет продавать нашу дачу. Считает, что вы на меня плохо повлияли. И наотрез отказывается меня переводить в другую школу. — Тим скривился и передразнил опекуншу: — Ехать двадцать минут! Ты под машину попадешь! Цыгане тебя утащат!

— Ну а ты? — спросила Саша, отправляя в рот конфету.

— Я сказал, что или перевод в другую школу и дача остается. — Тимофей инстинктивно потянулся к шарлотке, но опустил руку. — Или я ухожу.

— А она? — вытянул шею Ян.

— В истерику. Испортился я, управы на меня нет, что ни день, так драка. Через год мне поступать, а денег нет, сам я не поступлю, потому дачу она и продает. Но на самом деле — чтобы я не виделся с вами.

Он замолчал, налил себе компот и продолжил, сменив тон с воинственного на жалобный:

— Я правда пытался, но она меня тупо не слышит! Достало, что она со мной — как… как… С отсталым! Вот, сутки ехал. Еще сутки у меня есть, искать-то начинают только на третьи. Пусть подумает.

Вспомнилась его колоритная бабка из разряда «лишь бы дитятко кушало хорошо». Как договариваться с человеком, когда он видит в тебе не парня и будущего мужчину, а прожорливого питомца? Может, и правильно он поступил…

Перед глазами возникла моя бабушка, рыдающая из-за Андрюши. Да, ситуации разные, но палку перегибать Тимофею не нужно.

— Позвони ей, — сказала моими устами память взрослого. — Ты ж помнишь телефон соседей?

Тимофей сразу скис, друзья уставились на меня непонимающе. Пришлось объяснять:

— Сейчас она, скорее всего, думает, что ты утонул, попал под машину, тебя утащили цыгане. Улавливаешь? И ей еще полтора дня обивать пороги ментовок, обзванивать морги. Может, она вообще не поверила, что ты смог так поступить? Если ты позвонишь, то, во-первых, она перестанет тебя хоронить, а, во-вторых, примет факт, что у тебя есть право голоса, и твои слова не пустой звук.

— В этом что-то есть, — кивнула Саша.

— Она орать начнет! — развел руками Тим.

— Зато услышит тебя. Она так и так узнает, что ты здесь. А если помрет от волнения? Ты потом себя не простишь.

— Он прав, — подтвердил мои слова Илья и добавил: — Так правильно. Так ты покажешь, что не боишься ее, не дался и готов себя отстаивать.

При мысли о том, что с бабушкой может что-то случиться, Тим побледнел, вскочил.

— Позвонить ей хочешь? — спросил Илья и встал с дивана. — Идем.

Тимофей чуть ли не побежал за ним. Хотелось послушать, что он там говорит, но я остался и обратился к одноклассникам:

— А теперь давайте сочинять тупые и бездарные стишки. Джусиха думает, что, блеснув талантом, себя выдаст тот, кто писал эпиграмму на нее.

— Я этого не выдержу! — прошептала Гаечка, у которой талант точно имелся.

— Ладно. Давайте так. Берем листок. — Я вырвал чистый лист из тетради в клеточку. — Выбираем стихотворный размер. Пусть это будет ямб.

— Это как? — спросил Димон Минаев.

— Это когда ударение на каждый второй слог. Мой дя́дя са́мых че́стных пра́вил, например, — объяснила Гаечка. — Он самый простой, как по мне. Ну, что такое рифма, все знают, да?

Все закивали, в том числе Ян.

— А если ударение на первый слог — хорей? Че-то путал их всегда, — прогудел Чабанов.

— Потому что нелогично, — выдал Ян. — Хорей — в нем самом ударение-то на второй слог, а в ямбе как бы на первый. Вот и путаница.

— Ну а дальше что? Лист-то зачем? — спросил Рамиль.

— Играть будем. Я пишу первую строку, никому не говорю, что там. Ее видит только тот, кто пишет вторую. Потом второй загибает мою писанину и передает третьему, тот первую строку не видит, и так далее. Получается, что каждый следующий видит только одну строку. Как все напишут, разворачиваем. Должно получиться смешно.

— Рифма одинаковая получится, — сказала Гаечка.

— Значит, нечетный номер задает рифму, четный рифмует, — подытожил я и проставил номера. — У нас тема — природные явления, помним, да? Никто не против, если я начну? Размер путь будет, как у Пушкина, и количество слогов такое же.

На другом листке я написал:

«Мой дя-дя са-мых чест-ных пра-вил» — и выделил ударения.

— А можно с вами? — поднял руку Ян, я кивнул.

— И я хочу! — подключился Борис.

— И я! — выразила желание Алиса.

Кто-нибудь когда-нибудь видел, чтобы дети приступали к домашнему заданию по литературе с таким рвением⁈ Можно же не тупо зубрить, а если вот так — и развлечение, и учение. На всю жизнь запомнят, чем ямб от хорея отличается.

— Конечно можно, — ответил я. — Начали.

«Как жаль, что осень наступила», — вывел я и передал Гаечке.

Заговорщицки улыбаясь, она забрала листок, что-то там написала и передала Рамилю, напомнив:

— Тебе ничего рифмовать не надо. Просто пишешь без рифмы и выбираешь жертву, чтобы ей передать.

— Мне! — крикнул Ян.

Рамиль долго мучился, жевал губами, ерзал, чесал за ухом ручкой. Наконец родил и передал лист Яну, как тот и хотел. После Яна был Борис, затем Чабанов и Минаев, Кабанов, Алиса.

— Можно разворачивать? — спросила она.

— Эй, давай Илью подождем! — возмутился Ян. — Вдруг он тоже хочет? И толстый еще…

— Толстый не играет, — припечатал Чабанов.

— А че за толстый? — спросил Кабанов. — Впервые его вижу!

— Да вот, прибился и остался. Жирным был, как шар, а ща прям на человека похож…

Рам смолк, потому что вернулись Илья и Тим, мрачный, как туча. Плюхнулся на диван и отчитался:

— Бабушка говорит, ей надо вырезать желчный пузырь, иначе она умрет, деньги нужны на это. Завтра она вылетает! Сюда! Продавать дачу!

— Хреново, — вздохнула Гаечка.

— Но согласилась перевести меня в другую школу, — добавил Тимофей, помолчал немного, окинул взглядом подвал и сказал: — И все равно клево, что я вас повидал! Очень рад ваще!

— Ты здорово изменился, молодец! — похвалил его я.

К нему подошел Кабанов и представился, они пожали друг другу руки. Ян рассказал, что мы играем в буриме, растолковал правила и отдал Илье листок. Сперва он там что-то нацарапал, потом — Тимофей.

— Это мы к литературе готовимся, — объяснил я, развернул листок и зачитал:

— Как жаль, что осень наступила,

Сезон купальный я закрыла,

Грибов корзину насобрала.

Но что-то получилось мало.

Побило градом всю малину.

Медведь в берлоге кони двинул…

Все засмеялись. Я продолжил:

— Дальше — больше: «И завонял, и разложился, и в Карасиху превратился. Все знают: нет ее страшнее. Никто бы не хотел стать ею, и даже дядька Черноморец»…

Дядька Черномор, рожденный фантазией Тима, вызвал у Бориса приступ конвульсий. Брат упал на мат и дергался, изображая креветку. Вскоре Ян пал жертвой его заразительного хохота, потом — Гаечка, и вот уже все смеются, даже Кабанов с Тимофеем.

Подождав, пока они успокоятся, я сказал:

— Придется все-таки сочинять серьезные тупые стишки для Джусь.

Прошло все быстро, просто и весело: предлагалась строка, потом подбирались подходящие варианты, рожденные коллективным разумом. Так мы сочинили каждому по стишку средней паршивости из шести строк. Хорей — две штуки, ямб — три, и один, написанный трехстопным размером, я не помнил, как он называется.

Я их записал, пронумеровал, а потом мы тянули жребий. Мне достался тот самый трехстопный шестистрочник.

После этого я отправился с Ильей звонить деду, который точно решил все дела и уже дома.

Но ничего хорошего он мне не сказал: чурчхела не особо пошла, еле продал десять штук по пятьсот рублей. Причем у его продавщицы это получилось лучше. Итого — тридцать штук в день. Это без малого десять тысяч чистой прибыли на две точки. Маловато будет. Орехи идут не сильно хорошо, с них получается приметно по пятерке на место. Если пахлава так же пойдет, будет еще плюс пять. Итого пятнадцать тысяч, да плюс двенадцать без учета зарплаты продавцу. Двадцать семь на двоих — тринадцать мне. Минус расходы на транспортировку, благодарность бабушке, останется хорошо если десять.

Триста долларов в месяц. Триста. Долларов. А не зажрался ли я? Раньше такая сумма мне казалась фантастической, а теперь я носом кручу.

Во время разговора меня посетила идея дополнить товар сладостями, купленными на оптовых складах — этоеще плюс пятерка. Правда, закупками дед будет заниматься один, и ему нет смысла делиться со мной, но и так неплохо. В конце концов, я смогу развернуть деятельность здесь, если вдруг прижмет.

Распрощавшись с дедом, я задумался над тем, что сейчас — время более-менее стабильное. Курс доллара в среднем один к тысяче, и так будет до конца сентября, а потом начнется гонка на выживание: тотальная задержка зарплат, колебания курса в течение дня, отсутствие каких бы то ни было денег и голод. Помнится, Каретниковы жили только за счет подачек нерадивых студеозузов. То, что происходит сейчас — только начало.

Хорошо, что был у меня-взрослого приятель Виталя, который рассказал, что такое бартер и как это работает.

Мою задумчивость Илья трактовал по-своему:

— Плохие новости?

— Новости так себе, — ответил я. — Идем к нашим?

Я кивнул. Мы начали спускаться по пропахшей котами лестнице. Несколько месяцев назад мне казалось это не то чтобы нормальным — привычным. Но я-взрослый пожил в доме с лифтом с зеркалами и пальмами на этаже, с плиткой под мрамор в подъезде, который закрыт для чужих и где раз в неделю наводит порядок уборщица, и сейчас два представления о прекрасном боролись во мне.

Пока считал ступени, я думал о том, что, если Горгоцкая продаст дачу, мы очень нескоро увидим Тимофея, и от этого грустно.

Пятьсот долларов за дом, пусть и плохонький — это же вообще ни о чем! Дом Кабанова я не потяну, а столько у меня есть, и еще деньги останутся! Вот только выкупить я ее не смогу, потому что у меня даже паспорта нет, а как на это отреагирует мама — большой вопрос.

Я поймал себя на мысли, что смутно помню дачу Тима. Она находилась в самом конце кооператива и примыкала к лесу, мы туда не ходили. Каменный небольшой домик с покатой крышей. На первый взгляд, площадью около сорока квадратных метров. И еще сарайчик летней кухни…

И тут меня посетила толковая идея. Если там есть печь, это именно то место, куда можно поселить сирот и Лидию! Всяко лучше общаги или хибары в промзоне.

Вот только на кого оформить дачу? Мать мне весь мозг вынесет — да зачем тебе это нужно, и так работы на даче море! Давай на эти деньги лучше купим импортный телек!

Откуда ей знать, что через десять лет там вырастут настоящие дворцы?

Потому, спустившись в подвал, я сразу же спросил у Тимофея:

— Пятьсот долларов, говоришь, за дачу?

Он грустно кивнул.

— Там есть печка? — уточнил я. — Какая площадь домика, сколько комнат?

— Веранда, прихожая, две отдельные комнаты. Печка, да, есть. И летняя кухня. Там тоже печка и титан.

— То есть зимой там жить можно?

— Мы на Новый год как-то приезжали. Можно. Но дорога слишком уж грязная, никуда не выйти. А так нормально, я бы жил. — Он вздохнул.

— Поехали смотреть твою дачу, пока не стемнело, — потер руки я.

Прода — с субботы на воскресенье. Обновления не будет, так как продублировался текст.

Глава 35

На дачу!

Я боялся, что дача Тимофея окажется никуда не годным сараем, построенным из всего, что удалось добыть. Но нет, это был небольшой каменный деревенский домик под шиферной крышей, и закопченная труба говорила о наличии рабочей печи. Порожек под козырьком, беседка, оплетенная запыленным хмелем, по одну сторону от нее — летняя кухонька примерно, как у бабушки, по другую — дом.

А вот огород небольшой, вместе со двором соток пять. Определенно, дача стоила дороже пятисот долларов, просто пока мало кто рассматривает дачу как жилье, а почва тут каменистая, огурцы не растут, яблони и груши дохнут, а картошки осенью получается ровно в два раза больше того, что посадил — сельскохозяйственной ценности такая земля не представляет.

К тому же кооператив почти в лесу, и до ближайшего магазина добираться минут пятнадцать, а после дождя грязно, асфальтовой дороги нет — неудобно для постоянного проживания. Зимой все разъезжаются, остается только сторож — дед с алабаями.

— Пятьсот долларов? — переспросил я. — Точно?

— Ну, она так сказала. Может, брякнула, не подумав, но скорее она всерьез. У нас в пригороде Саранска за двести можно дом убитый купить. А че ты так загорелся?

Говорить, что я хочу купить эту дачу, было непредусмотрительно, пришлось покривить душой:

— Мой дед говорил, что хочет домик на юге, надоела ему Москва…

— Шевкет Эдемович? — просиял Тимофей. — Во класс! Он крутой тренер.

— И ты будешь приезжать на лето, — подбодрил его я.

Ненадолго вернулся тот Тим, какого я помнил, напоминающий скачущего по ромашкам восторженного щенка.

— Во клево! Так мне нравится! — Внезапно радость облетела с лица Тимофея, и он спросил: — А денег у него точно хватит?

— Хватит! — уверил его я. — Он у меня торговлей занимается.

— Ваще круто!

По старенькому асфальту, усыпанному палыми листьями инжира, мы направились в дом. Тимофей достал связку ключей, отворил деревянную дверь, затем — вторую, железную, как в тюрьме. Затем снял замки со ставней, и мы вошли в просторную прихожую с печью, встроенной в стену, разделяющую комнаты. За печью стояла панцирная кровать, отделяемая занавеской, свешивающейся с пола.

— Там я сплю, — кивнул Тим на кровать. — Бабушка — в зале.

В большой комнате было все самое ценное: современный шкаф, черно-белый телек, радиоприемник, диван со сложенными аккуратной стопкой летними вещами.

— Не страшно, что бомбанут? — спросил я.

— Так местный дед охраняет, а ставни так просто не открыть, и ломиком не выдрать. А если воры начнут шуметь, сторож и прибежит.

— Проще крышу разобрать. И это почти бесшумно.

Тимофей вздохнул, уселся на диван, попружинил на нем.

— А точно Шевкет Эдемович меня пустит жить летом?

— Пустит, — кивнул я. — И не сомневайся. Пойдем кухню смотреть.

Потолок там был совсем низко и рассчитывался, видимо, на гномов. Если рост выше метра восьмидесяти — гость будет биться головой. Но и кухня была вполне пригодна для жизни: печь, как у бабушки, титан в ванной со стенами, сиреневыми от сырости, стол у стены и два скрипучих стула. Всю посуду хозяйка перенесла в дом. У стены напротив стола можно поставить диван для Тима.

— Еще тут подвал есть! Прям вот!

Тим откинул половик, и под ним оказался подпол, откуда дохнуло сыростью и прохладой.

— Компоты есть. Будешь?

Не дожидаясь ответа, он спустился по крутой лестнице, подал мне трехлитровую банку компота, маринованные огурцы, спросил:

— Варенье нужно? Малиновое. Мне нельзя.

— И мне, я тоже был толстым, — признался я. — Так что отбой.

Тимофей обошел кухню, открыл-закрыл дверцы шкафа, вытряхнул оттуда дохлую моль и долго смотрел в пустоту. Потом молча вышел на улицу, в сгущающиеся сумерки, и отправился в огород, ничего мне не сказав.

Я вскрыл банку компота, отхлебнул прямо из горлышка и подумал, что мне само мироздание помогает. Или я сам плету сеть событий, которая складывается в нужный узор?

Тим не возвращался пять, десять, пятнадцать минут, уже почти стемнело, и я отправился его искать на огород, но там его не оказалось. Уже когда развернулся, чтобы идти в дом, я услышал странный всхлип, потом еще один, отследил источник звука и обнаружил Тима, обнимающего ствол огромной шелковицы, растущей в конце огорода.

Сообразив, что обнаружен, от отпрянул от дерева, смахнул слезы предплечьем и сказал:

— Вы ведь не срубите дерево? Бабушка хотела, говорила, оно бесполезное, но я не дал, потому что это символ, понимаешь?

Я кивнул.

— В июне ночью ежи приходят есть опавшие ягоды. Много ежей! Мелким я одного приручил. Шелковица кончилась, но он все равно приходил, потому что я оставлял ему еду. А на следующий год пропал.

Тим погладил натруженный шершавый ствол и поплелся прочь. Остановился на асфальтовой дорожке между двух черешен, кивнул сперва на ту, что слева, потом на ту, что справа.

— Эта красная ранняя, ее скворцы обносят. А вон та — белая, ее не едят, и мы успеваем попробовать. Еще есть гранат, вон он, и хурма. Зачем сажали, когда они осенью, когда мы уезжаем? И мой инжир, вон он. — Голос Тима звучал все тише и стал напоминать жалобу.

Я отлично его понимал: он целый год терпел издевательства одноклассников, и только тут ему было хорошо, среди ежиков, скворцов и кузнечиков. И вот с этим местом предстоит расстаться.

— Никто тебя отсюда не выгонит, — сказал я. — На работу устроишься — выкупишь домик у деда.

— А он продаст?

— Ему просто надо деньги пристроить, потом новый купит. Считай, мы его для тебя на будущее застолбили, чтобы не пришлось потом у всяких левых перекупать.

В той реальности, значит, дачу тоже продали, потому Тим и пропал. Наша дружба — совершенно не причина продажи, дело в болезни его бабушки. В том мире, наверное, Тим вырос тихим всеми презираемым опущенцем, не умеющим жить. А так вон как изменился за месяц! И держится с достоинством, а не как шестерка, и на парня стал похож, а не на бабушкиного пирожка…

Не успел я додумать, как Тим сгреб меня в объятия, пахнув потом и специфическим духом поезда, всхлипнул, сглотнул слезы и сказал:

— Спасибо… друг… Брат! Оставайся со мной, а то одному стремно в пустом доме. Тут на чердаке кто-то реально топает ночами! А иногда спишь, — понизил он голос до шепота, — а кто-то половицами — скрип-скрип, скрип-скрип. Страшно. Потому у меня под кроватью топор.

— Разве топор от барабашек поможет? — засомневался я. — Или от вампира или призрака?

— От них у меня святая вода! — на полном серьезе ответил он. — Бабушка рассказана, что где-то в городе закопаны убитые фрицы, вот и ходят их души неупокоенные.

Его голос прозвучал так зловеще, что аж самому неприятно стало. Вспомнилось, как однажды родителей не было дома, и мы с Наташкой и Борей выключили свет и принялись сочинять страшилки.

Я никогда не был в пионерском лагере, где принято вызывать белого гнома или кого там, и очень хотелось испытать на себе что-то подобное. Может, ночью наведаться в гости к Тиму с Борисом? Не знаю, заинтересуют ли Наташку такие детские глупости, когда у нее кавалер с машиной. Но мое дело — предложить. Может, и Илья с Яном подтянутся, если их родители отпустят. Вряд ли, конечно, но почему бы и нет?

Завтра приедет бабка Тима, после покупки дачи я поселю сюда сирот, так что дом с привидениями у нас в распоряжении только одну ночь. Маме ничего не скажем, как только она уснет, тихонько улизнем. Отпрашиваться бесполезно — включит начальника, и мы снова поссоримся.

Тимофею тоже ничего не скажем, пусть будет сюрприз.

— Пора мне домой, надо отчитаться перед дедом, что подходящий домик найден, — сказал я.

— До завтра, брат! — проговорил Тим.

— Тебе — выдержать бой с бабкой и победить.

Пока совсем не стемнело, я побежал домой, думая, как преподнести новость маме, ведь оформлять покупку мы будем на нее. Если скажу, что это мои деньги, будет скандал: покупай телевизор, зачем нам вторая дача, когда одну еле тянем? Скажу, что дед так хочет, и это для него и за его деньги, тогда она поможет.

После разговора с ней надо попросить деда мне помочь и, если получится, отпроситься с Ильей в дом с привидениями, попугать друг друга страшилками на ночь — когда еще такое будет возможно?

Вот только язык прилип к нёбу, как только я увидел маму на кухне. Вид у нее был такой, словно кто-то умер: нос распух, глаза красные, уголки рта опущены.

— Что случилось? — спросил я с порога.

Всхлипнув, она выпалила:

— Я потеряла ампулу морфина! Меня теперь могут отдать под суд! За торговлю наркотиками!

Не было печали! Только я собрался спросить, хорошо ли она искала, как мама ответила:

— Перерыла все. Все углы, ящики. Чуть ли не на животе проползла там, где ходила, под каждую травинку заглянула и под каждый лист. Ничего! Это ж подсудное дело, я обязана сдавать каждую ампулу, это отмечают в журнале! А тут… Господи, за что мне это?

По сути, ничего ужасного не случилось, просто наша мама — паникер. Да, ей грозит выговор и раздолбеж, могут воспользоваться ситуацией и выпнуть ее с работы, но, чтобы отдали под суд… Хотя Жунько, злопамятная сволочь, может не простить поднятый бунт и наказать несговорчивую подчиненную. Вообще мне казалось, что мама и бунт — вещи несовместимые. Наверное, Гайде Синаверовна ее подбила на это.

— Это очень плохо, сочувствую, — сказал я то, что она хотела услышать, и снова получил порцию объятий, да плюс водопад женских слез.

Ясное дело, пока она в таком состоянии, говорить о делах нельзя. Погладив ее по спине, я проговорил:

— Все обойдется, мама. Мы не дадим тебя в обиду. Иди спать, а мне надо к Илье, деду звонить. Срочное дело образовалось.

Озабоченная собственными проблемами, она не стала интересоваться, что за дело на ночь глядя. Интересно, насколько ее опасения реальны?

Друзья! Книга закончена. Следующая часть https://author.today/work/354084 Не забывайте, что лайки и награды здорово стимулируют музу и помогают книге двигаться в рейтинге

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Вперед в прошлое 5

Content

Вперед в прошлое 5

Глава 1 День скорби

Глава 2 Слияние

Глава 3 Раскол

Глава 4 Чума на оба ваши дома

Глава 5 Первое испытание на прочность

Глава 6 Кто подставил кролика Роджера?

Глава 7 Мы просто дружим

Глава 8 Что не так⁈

Глава 9 Санитар леса

Глава 10 Денег не дам

Глава 11 Роль для Лидии

Глава 12 Подготовка к войне

Глава 13 Перекрестный огонь

Глава 14 Мы — сила!

Глава 15 Кулаком и добрым словом

Глава 16 Эпоха оборотней

Глава 17 Мы в ответе за тех, кого…

Глава 18 Раненые птицы

Глава 19 Тетя Джусь, я вас боюсь

Глава 20 Большое в малом

Глава 21 Червоточина

Глава 22 Ну а вдруг?

Глава 23 Принимаем орехи!

Глава 24 Семья

Глава 25 Доброе утро, красота!

Глава 26 Спаси…

Глава 27 Снова вместе

Глава 28 Мечта родом из девяностых

Глава 29 С чего начинается подлость?

Глава 30 Будем сражаться!

Глава 31 Сдвинуть бульдозер

Глава 32 Странная победа

Глава 33 Нож в спину

Глава 34 И развлечение, и учение

Глава 35 На дачу!

Nota bene