От революционного восторга к…

Глава 1

Глава первая. В поисках выхода.

Апрель одна тысяча девятьсот семнадцатого года.

'Нам пишут из Галифакса.

В связи с загадочным исчезновением видного вождя революционеров –большевиков Ульянова Владимира Ильича, в последнее время отзывающегося на кличку Ленин, небезынтересны для наших читателей будут новости от нашего источника из порта Галифакс (Британский доминион Канада), куда, в начале апреля сего года, прибыл из Североамериканских Соединенных Штатов известный революционер Лев Давидович Бронштейн, по кличке Троцкий. Причем прибытие господина Бронштейна, по традиции британской разведки, берущей начала еще со времен автора «Робинзона Крузо» мистера Дефо, было обставлено по всем правилам конспирации. Сорокалетний революционер устроил безобразную драку с матросами, сопровождающими офицеров флота Его Британского величества, прибывших на пароход встречать Троцкого, пытался укусить офицера, катался по палубе парохода, громко знакомя, сбежавшуюся на шум, публику с глубокими познаниями русского мата, чем безусловно укрепил образ российского революционера на международной арене. Особый шарм красочному спектаклю, безусловно имевшему успех на подмостках окраинных местечек, типа Жмеринки, придало участие в драке с британцами сына господина Бронштейна. Маленький Левушка несколько раз ударил британского офицера, каждый раз уточняя у папы бить ли еще, очевидно предварительные инструкции, данные папой, не должным образом отложились в детской головке.

Особую пикантность этой эпической битве придавало то, что сопровождавшие господина Бронштейна боевики, главной обязанностью которых была охрана десяти миллионов долларов САСШ наличными, а также дорожными чеками конторы Кука, путешествующие под фамилиями Muchin, Leiba Fisheleff, Gregor Teheodnovski, Gerchon Melintchansky, соблюдали полное спокойствие и не вмешивались в «драку». У самого же «драчуна» были изъяты американский паспорт с британской транзитной визой, а также въездной российской визой (зачем «российскому» подданному российская виза?), и десять тысяч долларов САСШ наличными средствами. Отыграв этот любительский спектакль, господин Троцкий с семьей, сопровождающие его лица, а также британские моряки покинули борт парохода «Христиания», причем Льва революции матросы выносили на руках, в то время как господин Троцкий выкрикивал революционные лозунги на русском языке, так как, «заработавший» огромные деньги в англоязычных Соединенных Штатах, горе — «журналист» английского языка не знает. Надеемся, для будущих эмигрантов из нашего Богом спасаемого Отечества, господин Бронштейн, по прибытию в наши пределы, откроем курсы, как заработать журналистикой, не зная языка страны пребывания.

Сразу же хотим успокоить наших читателей, волнующихся за судьбу несчастного эмигранта –революционера Льва Бронштейна. У него все в порядке. Его сожительница госпожа Седова и сынок Левушка поселены в местную гостиницу, а Лев Давыдович препровожден в лагерь немецких военнопленных, где он успешно, под руководством британских специалистов, отрабатывает новейшие методы революционной агитации солдат. По вечерам его, якобы, уводят в карцер, но утром революционный краснобай появляется вновь, как ни в чем не бывало, при этом немолодой уже узник карцера не выглядит ни изнеможенным, ни измученным. Во время агитационной работы британцы вынуждены охранять гражданина САСШа, так как эти новейшие психологические методы разложения германских солдат прекрасно действуют, а германские офицеры неоднократно высказывали желание ликвидировать «неистового» Льва. В свете недавно произошедшего исчезновения другого революционера –эмигранта Ульянова, прибывшего из Германии, с немецкими деньгами, где вырисовывается британский след в виде участия в похищении Ульянова и, находившихся при нем, денежных средств, британских моряков с субмарин, базирующихся на наших базах в Балтике, наш корреспондент выскажет в качестве версии, что Лев Троцкий является британско-американской альтернативой разложения Русской Армии и Государства Российского.

Зачем это нашим союзникам — британцам и, тем более, нейтральным североамериканцам, спросит умный читатель, и я отвечу ему. В свете скорого поражения в Великой войне Германской империи остро встанет вопрос о условиях послевоенного мира, в частности о территориальных уступках, контрибуциях и репарациях. Так как война оказалась неожиданно кровавой и дорогостоящей, а Германия уже сейчас обескровлена, неся на себе основные затраты по содержанию Союза центральных держав, Британия уже сейчас желает вывести Россий из числа победителей, не могущих при заключении мира претендовать ни на что.

В связи с ограниченностью размера статьи свои рассуждения мы продолжим завтра, дорогие читатели. А ваш корреспондент продолжает следить за развитием событий. Глеб Неистовый'

Положив на обеденный стол сегодняшнюю газету «Речь», я нетерпеливо оглядел трактир, где мы обычно встречались с, ставшим популярным, Глебом Неистовым. Господин Неистовый немного заматерел и уже не глядел голодными глазами на, подаваемую половым (с марта — обязательно членом профессионального союза), снедь, но опаздывать на двадцать минут он себе пока не позволял. Доев беф-строганов и допив чашку чая, я положил на стол деньги, включая чаевые (говорят, что в некоторых трактирах и ресторанах официанты и половые стали отвергать деньги «на чай», заявляя, что это оскорбляет их достоинство, но данного заведения эти новомодные веяния еще не коснулись), и кивнув половому, вышел на улицу.

Заметив меня, вышедшего на крыльцо, из-за угла выехала коляска, с верным Тимофеем на облучке.

— Тимофей Степанович, помнишь где наш Неистовый живет? Давай, туда правь. — я откинулся на спинку сиденья.

— Надолго, ваше благородие?

— Что, проголодался? Надеюсь, что нет, очень надеюсь.

Тимофей Степанович завтракал, обедал и ужинал исключительно с личным составом народной милиции в великокняжеском дворце, да и оставлять Звездочку без присмотра возле трактира было ему боязно, как он объяснил мне, когда я приглашал его отобедать со мной.

Господин Неистовый жил в дешевых «мебелерашках» на улице Надеждинской, адрес его я узнал еще при знакомстве. Если дома нашего гения русской словесности не будет, буду телефонировать в редакцию газеты «Речь», пусть разыскивают своего корреспондента своими силами или ищут ему замену — газетные нападки на главных большевистских «отморозков» не должны прекращаться ни на день.

Когда подъехали к углу нужного дома, я велел Тимофею доставать из ящика снаряжение.

В ящике облучка коляски постоянно присутствовали две кирасы, две каски, два подсумка с автоматными магазинами и автомат Тимофея.

Каску одевать я не стал, а кирасу, под испуганный шепоток случайных прохожих, под суконный бушлат свободного покроя я натянул, накинул на плечи ранец и взял автомат. Кучер мой также снарядился и встал за коляской, с автоматом наизготовку, ожидая дальнейшего развития событий.

— И кто тебя, буржуйская марамойка, научила говном поливать светлое имя товарища Троцкого? — дверь в комнату моего корреспондента была не заперта и я, пользуясь фоном чьего-то сочного баса, скользнул в помещение.

Надежда демократической журналистики, облаченная в несвежее белье, сидело на старом венском стуле, очевидно для устойчивости, привязанное к нему надежными морскими узлами. Под, залитыми слезами, правым глазом наливался «бланш», под носом кровь уже успела засохнуть, а левое ухо светило малиновым цветом.

— Да как же он тебе ответит, если ты ему в рот портянку засунул?

— Э? — три здоровых моряка, чьи зимние тельняшки раздувались, облепив солидную мускулатуру, недоуменно обернулись. А не надо двери оставлять открытыми, если все трое увлечены интересным занятием. Я понимаю, вы сейчас сила, перед которой всяк глаза вниз опускает, но только винтовочки сейчас к стене прислонены, и кобура, с наганом на ремне, лежит на комоде, а у меня в руках какая-то уродливая «пукалка» в стиле стим-панк, и стою я между красой и гордостью Балтики и их оружием.

— А, офицерик! — один из моряков, самый здоровый, но, наверное, самый глупый, радостно оскалился и вытянув из кармана широченных, военно-морских штанов складной нож с деревянной рукояткой, и, ни мало не смущаясь, разложил его, явив миру потемневшее лезвие: — Мало я вас в Гельсингфорсе потопил…

К утоплению у меня отношение очень сложное, поэтому коленку моряку короткой очередью я раздробил вдрызг. И пока он ползал на полу в луже крови, завывая на всю Литейную, а его товарищи, дрожащими руками развязывали своего пленника, я собрал обе винтовки, подсумки и наган, который и вручил освобожденному Глебу.

— Внизу коляска моя за, углом. Спускайся вниз и жди меня с Тимофеем Степановичем. Давай, беги.

Накинув студенческое пальто и прогибаясь под весом оружия и снаряжения, побитый журналист торопливо пошел вниз — оставаться в компании своих мучителей он явно не хотел.

— Так, вы! Ремнем этому ногу из-за всей силы перетяните выше колена, и простынью рану замотайте. На, сначала бинтом, потом простыней. — я бросил суетящимся морякам свой индивидуальный пакет: — Как перевяжете, ногу к задней ножке стула примотайте.

С горем пополам пострадавшего перевязали, ногу зафиксировали к шине из обломков венского стула, после чего привязали к снятой с петель двери и потащили на улицу. Швейцар-надзиратель, смывшийся с поста в момент моего появления в здании, так и не появился, и замечания за похищенную дверь нам никто не сделал.

— Вы откуда, воины?

— Мы инструктора рабочей гвардии Московского райкома партии большевиков! — если бы моряк, пыхтя, не тащил дверь, на которой затих, потеряв сознание, их раненый товарищ, ответ бы прозвучал гордо, но он прозвучал, как прозвучал.

— Где начальство твое, соленый?

— Начальство мое в Гельсингфорсе, а партейные товарищи сидят в доме сто пять по Забалканскому проспекту.

— Слышал, Тимофей Степанович? — я подошел к возчику и понизил голос: — Писателя нашего с оружием во дворец доставь и передай, кто там сегодня за главного, чтобы дежурный взвод со всей тяжкой силой на Забалканский приехал. А я с этими гавриками туда доберусь.

— Может не надо, ваше благородие? Этих спеленали, так, я думаю, там еще супостатов много наберется…- Степанович большевиков не любил, так как недавно я ему объяснил, что с точки зрения Владимира Ульянова, он, как владелец кобылы Звездочки, относится к мелкобуржуазным элементам, а Звездочка — это средство производства и эксплуатации, и у большевиков до него просто руки пока не дошли.

— Глеб! Как голова? Нормально? На тебе текст для завтрашней статьи, передашь по телефону в редакцию, и распиши бойко, как ты умеешь, что с тобой эти палачи сегодня хотели сделать…

— Мы не палачи! — один из моряков оказался сильно «ушастый», будущий гидроакустик, наверное.

— И кто вы такие, товарищи? Молодого парня связали и мордовали, а потом бы, наверное, убили?

— Это ты палач, офицерская…

— Заткнись, тварь, пока все трое здесь не легли…- я положил руку на ручку автомата: — Давай, пошли. Где там ваша банда засела…

— Мы не дотащим его…

— Ну значит иди и извозчика лови.

Извозчик появился минут через пятнадцать, не знаю, чем товарищ моряк его прельстил, но мы молча загрузили дверь на телегу, сели сами и поехали. Морячки в дороге жгли меня испепеляющими взглядами, но я, почему-то, не умирал, думая о том, как будем решать вопрос с рабочей гвардией.

Минут через десять я громко крикнул «Стой!»

— Чего тебе, барин. — бородатый возчик в заплатанном армяке натянул вожжи.

— Эй, моряки! Видите написано — аптека. Идите, морфия купите, а то вашему другу от тряски очень плохо.

Минут через пять один из моряков привел молодого аптекаря, который загнал в вену раненому содержимое стеклянного шприца с толстенной иглой, после чего предложил вызвать доктора «за недорого», но раненый затих, и моряки от вызова врача отказались.

Здание номер сто пять по Забалканскому проспекту представляло собой пятиэтажный доходный дом, где на третьем этаже, на двери квартиры номер двадцать, поверх металлической таблички «Больничная касса 'Товарищества механического производства обуви», висел кусок картона с надписью тушью «Московский районный комитет РСДРП». Из-за приоткрытой двери вырывалось густое облако табачного дыма и гул множества голосов. Во дворе, оттеснив меня от моих подконвойных, к нашей процессии присоединилось несколько человек, пара из них с винтовками, очевидно внешняя охрана большевистского райкома. Это были парни из рабочей гвардии, что безуспешно натаскивали военные моряки. Ребята подхватили двери с раненым со всех сторон, и потащили вверх по широкой, парадной лестнице, пытаясь на ходу узнать у моих «крестников» в черных бушлатах, что случилось с их товарищем, но те лишь натужно пыхтели, молча поднимая вверх свою ношу и бросая на меня, идущего позади всех, многообещающие взгляды.

Когда я вошел в помещение, перевесив на живот свой ранец и с автоматом под мышкой, все, находившиеся в квартире, люди молча и враждебно смотрели в мою сторону, а некоторые даже направили на меня разномастные стволы.

— Здравствуйте, граждане. Подскажите мне, кто начальник этих вот военных? — я ткнул рукой в сторону парочки в бескозырках с ленточками «Полтава», что со скорбными лицами, как на похоронах, стояли над, уложенной на табуретки, дверью, где продолжал пребывать в беспамятстве их товарищ.

— Ты кто такой, тля⁈ — ко мне шагнул еще один моряк, еще здоровей, чем предыдущие, без погон, но с матерчатой полосой на рукаве бушлата, сделанной из куска желтой тесьмы.

— Сюда загляни. — я показал на открытый клапан, висевшего у меня на груди, ранца.

Моряк заглянул и отшатнулся, как будто увидел свою смерть:

— У него там бомбы, товарищи!

— Точно, поэтому все сели смирно по своим местам и оружие убрали, иначе все на воздух взлетим. Так кто главный у местной банды?

— Я, Федоров Михаил Николаевич, председатель Московско-Заставского райкома партии большевиков, и секретарь больничной кассы обувной фабрики. — вперед выступил худощавый мужчина в сером пиджаке, косоворотке защитного цвета, как будто, перешитой из гимнастерки, с живыми, темными глазами и небольшой бородкой клинышком: — Вы хотели застраховаться в больничной кассе, гражданин?

Ишь ты, он еще шутит. Наверное, тоже, как и я, бессмертный. Н,о я то в коме сплю, а он как?

— Нет, страховаться мне не надо, главное, чтобы у вас всех здоровье было застраховано. — я кивнул в сторону стоящих у стены моряков: — Это вы их уполномочили пытать людей, с целью последующего убийства?

Орать начали все, находящиеся в помещении, одновременно, зло и возмущенно. От причинения мне физического ущерба меня спасали гранаты в ранце и непонятное оружие в руках.

Через пару минут, очевидно, устав ожидать тишины, председатель райкома поднял руку и крики постепенно стихли.

— Вы, о чем говорите, господин хороший? Может быть, объяснитесь?

— Объясняюсь. Я, начальник народной милиции Адмиралтейской части Котов Петр Степанович, примерно полтора часа назад застал этих трех, с позволения сказать, военных, когда они, привязав к стулу молодого парня, которому только восемнадцать лет исполнилось, пытали его, избивая смертным боем. Когда я потребовал прекратить творить преступление, этот — палец уперся на тело, лежащее на двери: — достал вот этот нож и попытался меня зарезать, так как к тому моменту другое свое оружие они благополучно прос…утратили.

На паркетный пол упал складной нож, а моряк, с желтой полосой на рукаве, кинул на моих, потупивших глаза, «крестников» свирепый взгляд.

— Так, как умирать, как офицеры в Гельсингфорсе, которых этот преступник, по его признанию, лично топил, я не желаю, я принял меры к его нейтрализации, причинив максимально минимальный ущерб его здоровью. Вопросы есть, гражданин председатель райкома?

— Почему преступник? Возможно товарищи немного перегнули палку, но зачем сразу стрелять?

Я с изумлением уставился на большевика:

— Это вы так пошутили, надеюсь?

— Ну да, господин Котов, попытался. — Федоров развел руки в сторону: — Если вы не против, мы бы хотели вызвать врача…

— Пусть вызовет кто-нибудь, а я желаю с вами поговорить наедине…

— У меня секретов от моих товарищей нет…- большевик, с интеллигентской бородкой на узком лице и ледяными глазами, огляделся по сторонам, как бы призывая присутствующих в свидетели своей открытости.

— Хорошо. Если кто-то из вас за территорию вашего угла высунется, то я снова приду сюда и всех вас на ноль помножу. Всем понятно?

— Пупок не развяжется? — один из моряков, стоя во втором ряду, положив на плечо впереди стоящего товарища ствол своего револьвера, тщательно выцеливал меня, очевидно, метясь в голову.

— А так? — я сделал шаг назад и вбок и оказался за углом, в коридоре: — А у меня пулемет в руке, тридцать патронов в магазине, сейчас всех положу, а потом гранату для верности заброшу. Я ночью буду пить коньяк и спать лягу с молодой женой, а вас всех завтра на Марсовом поле похоронят, но легче вам от этого не будет!

— Да я пошутил… — морячок понял, что в меня он, с первого выстрела, вряд ли попадет и убрал свое оружие.

— Так что, председатель, пойдешь со мной говорить или воевать будем?

— Все, ша! Оружие убрали, кто-нибудь, бегите за доктором. — председатель райкома вышел ко мне в коридор, а потом и на лестничную площадку, где резко остановился — снизу, по лестнице, бежало в нашу сторону, несколько моих милиционеров, в полном облачении (автомат, каска, кираса). Грозно бухая по ступеням сапогами.

— Эй, кто там главный? — я заорал, заглушая грохот шагов бегущих людей:

— Это Котов! Власов, ты? Бойцов вернуть во двор, занять позицию вокруг здания и приготовится к отражению атаки изнутри и снаружи. Я сейчас выйду.

Глава 2

Глава вторая.

Апрель одна тысяча девятьсот семнадцатого года.

Мы вышли из парадного.

Грузовик, на котором прибыл дежурный взвод был загнан за угол соседнего здания, мои бойцы окружили дом, по возможности заняв подходящие укрытия.

— Как видите, Михаил Николаевич, дежурный взвод народной милиции готов к штурму бандитского гнезда. Я вас уверяю, что в течении пяти, максимум десяти минут, мои бойцы зачистят помещение квартиры номер двадцать вместе со всеми военно-морскими инструкторами, кем бы они себя не считали. Помощь к вам придет не ранее, чем через час. Я, когда искал союзников, чтобы с рощинскими разобраться, то несколько предприятий в округе объехал и понял, что ни милицией, ни воинской силой, они называться не могут, максимум — это заводская охрана.

— Это вы рощинских потрепали? — секретарь райкома вытянул из вполне себе серебряного портсигара папироску «Зефир», вполне себе буржуазную, до февральских событий стоившие десять копеек за десять штук.

— Мы, и заметьте, от вашей рабочей милиции мы помощи не добились, хотя ваши хулиганы не только буржуев и дворян грабили и резали, они к выбору жертв подходили очень демократично. А у ваших дружинников рощинские либо племянники, либо кореша сердечные были все поголовно…

Проследив мой взгляд, Федоров протянул мне портсигар, но я помотал головой: — Благодарю, бросил. Просто гляжу, что папиросами вы балуетесь совсем не пролетарскими.

Партийный вожак смутился:

— Признаю, грешен. Не могу отказать себе в хороших папиросах и чае.

— Сочувствую, скоро вам в этом вопросе совсем сложно станет.

— Почему?

— С учетом двоевластия, которое вы пытаетесь установить, обязательно произойдет кровавое столкновение. Дай то Бог, чтобы хоть какое-то производство осталось, но ни хорошего табака, ни чая точно не будет.

— Но почему? — видимо революционер о последствиях переустройства экономического уклада жизни страны по рецептам герра Маркса не обдумывал.

— А вас события февраля ничему не научили? Вроде бы беспорядки происходили всего несколько дней, и полтора месяца, как нет революционных боев на улицах, а количество продуктов, которые завозили в столицу не достигло уровня, которое было при Императоре. Привозят в два раза меньше, и цены, соответственно, в несколько раз выше.

— Вы монархист? — насторожился марксист.

— Да Боже упаси. Император, по своей твердолобости, получил именно то, чего заслужил. Я сейчас о другом говорю — жизнь лучше не становится, за несколько дней страну отбросили на десяток лет назад. Цены растут и… — я вспомнил мир, в котором лежит моя, погруженная в лекарственную кому, тушка: — наверное, никогда не опустятся. А вы, господа большевики, хотите новых беспорядков. Сами вооружаетесь, привечаете солдат и матросов, обещая им все, что они хотят услышать. А зачем?

— Рабочие должны иметь возможность бороться за свои права, в том числе и…

— Да, да, да. Всякая революция лишь тогда чего-нибудь стоит, если она умеет защищаться. Извините, что перебил…

— Вот видите, как хорошо вы это сказали…заулыбался председатель райкома.

— Это не я сказал, это ваш господин Ульянов пишет своим сторонникам… — я развел руки в стороны

— Вы знаете, где скрывается товарищ Ленин? — Федоров от волнения даже схватил меня за рукав.

— Нет, не знаю. Знаю, что он уехал на юг, на воды, у него с нервами большие проблемы, срочно лечить надо, вот он и, прихватив любимого товарища по партии и немного партийных денег, отъехал на воды, возможно в Кисловодск. Теперь он оттуда иногда присылает некоторым товарищам свое виденье момента, а я имею возможность эти письма читать…

— Опять жандармские штучки…- Федоров брезгливо поморщился, чуть ли не сплюнул.

— Смешно…Вообще-то, это не мой вождь смылся неизвестно куда, да еще с двумя саквояжами немецкий денег и французской дворяночкой… Не находите, что это похоже на краткий пересказ бульварного романа о Нате Пинкертоне?

Я оглядел двор, где мои милиционеры стали расслабляться, от долгого ожидания.

— Ладно, у нас еще есть о чем поговорить, а у меня люди в готовности пребывают. Мы воевать будем или как? — я шутливо улыбался, но был готов к любому ответу оппонента.

— Или как… — коммунист прекрасно понял расклады в случае столкновения, но фасон держал.

— Прекрасно. То есть вы именем Маркса обещаете мне, что я могу отпускать своих милиционеров и мне здесь ничего не угрожает?

Большевик покривлялся, но свое слово дал. И хотя слово большевика стоило очень недорого, слишком легко они нарушали свои обещания и подписанные договора, но я дал команду взводу грузится в грузовик и следовать в расположение.

За этой суетой прошло достаточно времени, на Забалканский проспект успел прибыть доктор, который, осмотрев раненого, дал команду везти его в городскую больницу, утешив меня, что прогноз неблагоприятный и ногу, скорее всего, моряку отнимут. По перекошенному лицу Федорова я понял, что он готов от своего слова о моей безопасности, уже отказаться. Да и, вышедшие на улицу проводить телегу с раненым, партийные товарищи как-то нехорошо стали приближаться к нам.

— Ну что, слово ваше пять минут продержалось? — я вытащил гранату и встал за растерянно смотрящего на меня гражданина Федорова.

— Стойте, погодите! — председатель райкома повернулся ко мне спиной и широко раскинул руки в стороны: — Товарищи, я вам приказываю вернутся в комитет и заниматься своими делами. Вы слышите? Я приказываю!

Два десятка товарищей, злобно ворча, втянулись обратно в парадное, то и дело оборачиваясь на меня.

— Так на чем мы остановились, гражданин Федоров? Ах, да, на Ленине. Так вот, в своих письмах гражданин Ульянов пишет, что вам большевикам необходимо готовится к захвату власти, проведя при арест всех крупнейших собственников предприятий, после чего заключить мир с немцами.

— А кому Владимир Ильич это пишет? И нельзя ли…

— Ну, Михаил Николаевич, вы же старый подпольщик… Я могу только перлюстрацией писем заниматься, и вам, в виду моей с вами симпатии, их содержимое пересказывать, но как вы сами понимаете, ссылаться на меня нельзя.

— И с чего господин полицейский ко мне симпатией преисполнился? — опять ощетинился большевик.

— Просто вижу перед собой вполне разумного человека, не чета вашему безумному мечтателю Ленину…

— Вы знаете, господин Котов, вы как-то очень по-жандармски со мной беседу ведете, с подходцами их типичными… Очень знакомые фразочки — «вы человек умный», «вам не по пути с этими фанатиками».

— Я с вами согласен, в корпусе жандармов присутствовали умные офицеры, но я в нем не состоял. Я вам о другом говорю — Ленин, да и вы вместе с ним сейчас разбрасываетесь громкими лозунгами «Земля –крестьянам», «Фабрики — рабочим», «Миру — мир», сами до конца не понимая, что это означает. А если придете к власти, сами же от всех этих лозунгов откажетесь, обманув и рабочих и крестьян, и мир.- Какой мир? Не слушал никогда такого лозунга. — Ну я понимаю, что мир используется в широком смысле этого слова — община, общество. В конце концов, идите к черту, Федоров, это ваш, большевистский лозунг, а вы требуете, чтобы я его объяснял. — А что, красиво звучит, и по-боевому… «Миру –мир» — Председатель райкома партии несколько раз повторил эту фразу, смакуя ее, как «вкусную» папиросу.- Ну если не слышали, то дарю, пользуйтесь, все равно народ обманете. — Да в чем мы народ обманем! — обозлился большевик: — Опять ваши полицейские штучки.- Сейчас объясню… Кстати, а не выпить ли нам чаю?- Чаю? — Михаил Николаевич растерянно оглянулся — ни трактира, ни чайной поблизости не наблюдалось, о ресторациях речи вообще не было. — Ну что, у вас в райкоме нет паршивого чайника и щепоти заварки?- Вы что хотите… Там же эти? — Федоров, с удивлением, выпучил на меня глаза.- Кто эти? Ваши товарища? Я думал, что у вас слово «партийная дисциплина» что-то да означает. — Хорошо, пойдемте. — партийный лидер решительно направился к доходному дому, от которого мы, в процессе беседы, успели изрядно отдалится.Партийные товарищи встретили нас угрюмым молчанием, старательно отворачиваясь и делая вид, что меня не существует.- Товарищи… — Михаил Николаевич растерянно оглядел партийцев: — А не угостите ли вы нас чаем?После затянувшейся тишины, вперед вышел вихрастый пацан лет семнадцати, в черном пиджаке и такого-же цвета брюках, растянутых и засаленных на коленях. — Мы этому дракону ничего…- Молодой человек, а вас как зовут?- Никак…- парень глядел мне в глаза с вызовом и с «пролетарской ненавистью».- Странное имя, но дело, конечно, ваших родителей…- Ты моих родителей не трогай! — Так я и не трогаю, говорю, что имя странное «Никак»…- Фролов я, Николай…- О, уже другое дело. Так, скажи, Николай, у тебя ко мне что, претензии имеются? Я тебя лично обидел?- Ты, дракон, товарищей моих, как при старом режиме…- Можно уточнить — кого из твоих товарищей?- Семена Кузеева, брательника моего двоюродного. Помнишь, такого, сатрап?- Конечно помню. Кузеев Семен, кличка Кузя, восемнадцать лет… Отчества, извини, его не помню, их там больше сотни было. Взят вместе с остальными «рощинскими», когда они два вагона трамвая захватили и ехали на Невский проспект за своих арестованных друзей «мазу держать». Проведенным следствием было установлено, что…. Ну убитый гимназист, пацан шестнадцати лет, единственный сын у матери, вам же не интересен? Он же буржуй, пусть сдохнет, правильно? И финская молочница, которую он с друзьями за две крынки молока зарезал, вам же тоже не интересно, она же чухонка и у нее две коровы, а значит, на нее пролетарский интернационализм не распространяется… Кого же социально близкого вам вспомнить? А, Давид Розенталь, жиденок, что твой брательник с друзьями у Лавры встретил. Пацану семнадцать лет было, но он же иудиного племени, поэтому его сразу и зарезали. Правда он работал учеником слесаря на заводе «Металлист», что в Выборгской части, да и в партии большевиков половина руководителей его соплеменники, но это же не важно, правда Николай? Просто братану твоему девчонка понравилась, которой Давидка возле Лавр стишки наизусть рассказывал. Как девчонку звали, ни Семен, ни пятеро его корешей, не помнили, некогда им было поинтересоваться именем ее, пока они ее за Казачьими казармами хором пользовали. Ну а потом и вовсе в Обводный канал сбросили, что от оприходованной девки осталось. Ну это я еще не все его художества вспомнил, тебе если интересно, ты приходи ко мне, в отдел милиции, я тебе его дело покажу. И за все его художества, вместо двадцати пяти лет каторги, отвесил ему наш мировой судья всего год принудительных работ на военно-морской базе, так как настоящие суды пока еще не работают.Я честно скажу, врал Фролову Николаю, врал живо и красочно, потому как, реально не помнил я подробностей преступлений, в которых участвовал его двоюродный брат. Но, то, что на каждом их осужденных и отправленных на работы в Кронштадт «рощинских» душегубах была не одна загубленная жизнь, это я знал четко. И юный Давид там был, и неустановленная барышня, и еще сотни раненых и убитых людей. Пока я организовывал расследование дел, содержащихся на барже узников, у меня волосы дыбом вставали, от их криминальных подвигов. Больше всего меня поразило, что эти молодые люди, без тени смущения, рассказывали, как они грабили, резали, убивали и насиловали. Самым большим моим желанием было вывести их на набережную Английского канала и расстрелять, причем лично. Но, я отчетливо отдавал себе отчет, что в этом случае, все сорок тысяч пролетариев Московской заставы и окрестностей, подкрепленные десятком тысяч солдат из какого- либо запасного полка, на следующий день просто сметут меня и всю мою народную милиции, и не помогут нам ни мой десяток пулеметов, ни сотня автоматов, ни два броневика, что собрали в мастерской покойного Ефрема Автандиловича Пыжикова. Но я уверен, либо я еще найду этих ребят и предъявлю им все счета, либо они найдут меня, чтобы спросить за, по их мнению, несправедливый приговор. И поэтому и отплясываю я сейчас «цыганочку с выходом» перед злобно пыхтящими пролетариями, которых мой рассказ, по-видимому, немножко, зацепил. — Ну так что, Фролов Николай… -я смотрел глаза в глаза своему собеседнику: — Есть еще вопросы по брату твоему двоюродному. Кстати, вы не думайте, что ребятишки ваши, родственники ваши и свойственники, здесь у вас, на Московской заставе не шалили. Шалили, уверяю вас, а трупы увозили на тачке к рощицу, что у аэродрома, вдоль Московского проспекта проходит. Если кто пропал из близких, советую там поискать.А вот сейчас их проняло, ибо, что бы там не вещал Карл Маркс, своя рубашка ближе к телу, и то что они позволяли «своим» хулиганам безнаказанно резвится, оно свои плоды все равно дало. Не всегда парням хотелось тащится через половину Питера в центр, иногда развлечения они находили, не отходя далеко от родных очагов. Во всяком случае, о десятке тел, прикопанных в придорожной роще я знал. И только Николай, не хотел успокоится, видимо, у него в семье из близких в последнее время никто не пропадал. Но его я уже спокойно игнорировал, поэтому вновь потребовал чаю.- Кстати, Николай — когда нам с Федоровым принесли две чашки чая и с десяток соленых сушек в миске, я вновь обернулся сердито сопящему в углу Фролову: — А не подскажешь, где твои друзья — моряки? Инструктора ваши? Парень молча отвернулся к окну.- Надо полагать, Михаил Николаевич, что инструктора ваши меня сейчас где-то по пути дожидаются? — я хрустнул сушкой и запил ее чаем, весело глядя на нахмурившегося председателя ревкома: — Интересно, где они оружие взяли, если я у них три ствола изъял?- У меня товарищ Манаенков винтовку до завтра взял. — встал один из молодых парней: — Но он обещал вернуть. — Они мне не подчиняются. — буркнул председатель райкома партии и уткнулся в кружку: — Их городской комитет прислал, на время обучения наших парней стрелковому делу.- И как же вы социализм строить собираетесь, если вам, на вашей же земле, прикомандированные товарищи в грош не ставят. Говорю же вам, товарищ Фролов, все просрете. — я повернулся к бывшему владельцу винтовки: — ты имей ввиду товарищ, если моряки на меня нападут, я у них винтовку заберу с концами.- И с какого рожна полицейский нам товарищем стал? — гражданин Фролов, поддержанный десятком голосов, политически грамотно решил сменить тему, уклоняюсь от обсуждения злободневного вопроса сохранности боевого оружия. — И чем я вам не товарищ? Я на социалистической платформе стою, временное правительство считаю сугубо временным явлением. Да и не полицейским я офицером являюсь, а командиром народной милиции.- Один хрен драконы вы и фараоны, как себя не обзывайте.- Пролетарская милиция есть действительно народная, состоящая из всего поголовно населения, из всех взрослых граждан обоего пола, соединяющая в себе функции народной армии с функциями полиции, с функциями главного и основного органа государственного порядка и государственного управления. — пока я, торжественно подняв палец вверх, громко чеканил эту цитату, в комнате стояла тишина.- Знаешь кто это сказал? — я, по-прежнему, не опускал поднятый вверх палец: — Вот то-то, и оно! А кто ты, товарищ Федоров, есть против вождя мирового пролетариата товарища Ленина?- Он что, правда это сказал?Мне оставалось только кивнуть головой и степенно отхлебнуть из теплой кружки.- Я, между прочим, товарищи, первых своих милиционеров набрал на улице, в основном из безногих и безруких калек, когда они с голоду умирали, христарадничали. Они у меня практически все на войне искалеченные, и девяносто процентов из крестьян, потому как им в деревне работать тяжело. — я потянулся за новой сушкой, покрытой прозрачной, соляной коркой: — так почему вы мне, граждане, отказываете в праве считаться товарищем? Я вроде бы одних уголовных ловлю, кто людям жить мешает. А то, что кроме пролетариев, еще и буржуев защищаю, и всяких, прости Господи, интеллигентов, так воспитали меня так, считаю я, что перед законом все равны должны быть. Или кто-то считает, что это не так?- Диктатура пролетариата была для него состоянием, которое необходимо вытекает из чистой демократии, при преобладающем положении пролетариата — высунулся вперед какой-то юноша, явно непролетарского вида: — Это Маркс сказал!- О, у вас, товарищ Федоров, в райкоме не только практики классовой борьбы, но и теоретики. И что это значит?- Что пролетариат, при переходе к коммунистической формации, имеет право устанавливать свою диктатуру, смело и твердо…- То есть пролетариат над законом стоит? Как раньше аристократы и великие князья были неподсудны, в отличие от всех остальных? А теперь вы все стали неподсудны, я правильно понимаю? — Да, правильно. Ибо пролетариат, как самый обездоленный класс имеет право…- Но ведь вы, юноша, не пролетарий?- Я отрекся от своего эксплуататорского происхождения и от своих родителей!- Понятно, ну тогда извините, человек, отрекающийся от родителей для меня существовать перестает. — я повернулся к Федорову: — Ну а вы, товарищ председатель райкома, надеюсь от товарища Ленина еще не отреклись? Не надо громких слов. Если не отреклись, хочу взять у вас человек двадцать молодых людей в свою народную милицию, чтобы слова Владимира Ильича о поголовной службе в пролетарской милиции не пропали втуне. Давайте, завтра я часиков в десять на грузовике заеду, и вы мне передадите человек двадцать-тридцать молодых ребят для обучения. Только, чтобы были одеты подобающе, для военных занятий и при оружии. И вопрос питания их решайте сами. У меня с пайками напряженно. Будут от вас продукты — будут питаться с моими милиционерами, не будет — тогда сами-сами. Не прощаюсь, товарищи, завтра увидимся. — не давая революционерам сообразить и найти достойный повод для отказа, я быстро вышел на лестницу и заспешил вниз.Набрать пополнение с Московской заставы мне не удалось. Жизнь внесла в мои планы свои коррективы. Недалеко от трамвайной остановки, когда я решил, что опасность миновала, меня подстрелили. Сильный удар швырнул меня на пыльную дорожку, все тело скрючило от боли. Мое оружие сыграло со мной злую шутку — я забыл, что трехлинейная винтовка прицельно бьет гораздо дальше, чем мои пистолеты и автоматы. Поэтому мне оставалось только лежать в позе эмбриона, прижав к животу приклад автомата, и надеяться, что я не потеряю сознания до того, как злые моряки подойдут ко мне, чтобы добить и обобрать. Какое счастье, что контрольный выстрел в голову тут пока не практикуют. Сквозь прищуренные веки я заметил три черных силуэта, лениво и уверенно, идущих ко мне.- Ну что, сдох? — Сейчас проверим контру, пощекочем его штычком…Больше я никого не слушал, одной длинной очередью, снизу-вверх, сметя моряков с этого плана бытия.

Глава 3

Глава третья. Еле переставляя ноги.

— Ваше благородие! Ваше благородие! — я вынырнул из мглы беспамятства, оттого, что кто-то тряс меня за плечо, отчего было так больно, что я взвыл, сжав зубы и чувствуя во рту соленый привкус крови.

— Ой! — рука с моего плеч, как и тряска, исчезли, осталось только ноющая боль во всем теле и сухое, как наждак, горло.

— Ваше благородие! — из темноты ко мне вновь шагнула темная тень и зашептала, горячечно захлебываясь: — Ваше благородие, вставайте скорей! Тикать отсюда треба!

— Ты кто?

— Я Опанасенко Григорий, из патрульной роты. Неужто не узнали?

— В глазах темно, Гриша, ничего не вижу… Что случилось?

— Тикать надо, вас моряки ищут!

Ну да, в последние сутки слово «моряки» стало триггером для мобилизации последних сил моего организма, как-то мне неуютно становилось от наших встреч.

Я встал, подтягиваясь на металлических прутьях панцирной кровати, задохнувшись от вновь вспыхнувшей во все теле, боли.

— Куда бежать?

Милиционер осторожно приоткрыл дверь, прислушался к шуму, доносящемуся из коридора, после чего дверь вновь плотно прикрыл и вставил между кучек двери ножку стула.

— Ну теперь только в окно, ваше благородие, и желательно шведе…- милиционер распахнул небольшое окошко, затем стал что-то одевать на меня: — Вот шинелька, ваше благородие, и шапка, а вещи ваши Платон Иннокентьевич Муравьёв, начальник канцелярии наш, когда приезжал, сказал забрать, а вам шинельку и шапку оставил.

Опанасенко уже выскочил на улице через небольшое окошко, и теперь протягивал мне руки, стоя на мостовой, как пылкий любовник, что готов подхватить возлюбленную барышню. Я попробовал вылезти, но меня всего скрутило болью, поэтому я стал выползать задом вперед, опасаясь вновь сотрясти голову.

За окном Григорий придержал меня за рукав, после чего, под руку, потащил подальше от корпусов Военно-медицинской академии, ловко перебегая между стволами деревьев и начавшими зеленеть кустами каких-то растений.

Я на ходу застегнул длинную шинель не все крючки, светить белым исподним мне не хотелось.

— Погоди, Григорий, дай хоть портянки намотаю, а то ноги собью. — я оперся на гранитное ограждение Пироговской набережной перед створом темного Александровского моста, попытался нагнутся и чуть не упал в навалившуюся темноту.

— Погоди, ваше благородие, я тебе сам портянки намотаю, а то квелый ты какой-то… — милиционер приставил автомат к каменному столбу и быстро обул меня.

— Ну что пошли…- меня снова взяли под локоть.

— Давай, только не быстро. — я сделал шаг, другой, дальше стало чуть полегче. Прохлада с реки прогнала муть в голове, Опанасенко надежно поддерживал меня сбоку, так мы и дошли почти до улицы Шпалерной.

— Стой, кто такие? — из-за угла дома вынырнул десяток фигур вооруженных людей, двинувшихся нам наперерез.

Григорий передвинул автомат, заброшенный за плечо, поближе, а я, высвободив руку из дружеского захвата, шагнул вперед, закрывая собой вооруженного милиционера.

— Я начальник Адмиралтейской народной милиции Котов. Представьтесь!

— Чего?

— Я говорю, вы откуда, товарищи? — я уже разглядел на рукавах разномастной одежды патруля белые повязки городской милиции и не опасался называться своим именем. Вряд ли это были ряженные — повязки, причем уставные, были у каждого.

— Здравствуйте, гражданин начальник. — вперед вышел бородатый солдат в шинели и фуражке: — Мы из патруля Лиговской части. А вы почему в таком виде?

Все-таки, глазастый, заметил позорное свечение подштанников между длинных пол шинели.

— А мы с товарищем Опанасенко из военно-медицинской академии бежим. Меня вчера матросик один, из самых левых, подстрелил, ну а я их, когда они подошли поближе, троих побил… А дальше, честно говоря, я и не помню… Григорий, что там дальше было? — я обернулся к милиционеру, который уже разжился папироской, «стрельнув» ее у кого-то из коллег, после чего, польщенный всеобщим вниманием, став вещать:

— Вас как селеные подстрелили, так говорят вы после этого двоих насмерть положили, а одного только ранили. А тут на выстрелы караул с аэродрома прибежал. Ну и, так как вы без сознания лежали, то военные у вас в кармане документ нашли…

— И как, извиняюсь, вы, господин начальник, без сознания, трех моряков подстрелили? — старший местных милиционеров оглядел молча стоящих вокруг нас подчиненных: — А то общество сомнение имеет…

— Дай. — я снял с плеча Григория автомат: — Это пистолет-пулемет, выделывается в наших мастерских, очередями выпускает до тридцати пуль из этой обоймы. Я их подпустил поближе и одной очередью срезал…

Народ зашумел, живо обсуждая оружейную новинку, а старший, проведя мозолистым коротким пальцем по металлу магазина горестно вздохнул:

— Вы, господин начальник не знаете, когда нам такие удобные пулеметы будут давать. А то, пока с этой винтовкой повернешься, в тебя бандиты уже весь барабан из револьвера успевают выпустить. Очень много гибнет нашего брата…

— Братцы, эти автоматы выделывает мастерская моей жены, мы каждый ствол оплачиваем из денег отдела, так как никому это оружие, кроме нас, неинтересно. Теребите начальников, пусть ищут деньги, мы с удовольствием продадим.

— У нас, гражданин начальник, не то что денег, у нас с начальниками даже очень грустно. Сейчас все местный районы во второй городской район объединяют, а с нами не знают, что делать, толи дальше четыре милицейские части оставить, толи в один департамент объединить. Всех вывели за штат, в «распоряжение» районного комиссара, пайки и денежное содержание урезали, вот наш начальник и уволился, а вместо него, его товарища, из студентов — юристов назначили, а он с этапно-хозяйственного отдела получить ничего не может, только каждое утро нам про свободу, равенство и братство рассказывает. Либерте, егалите, фратерните, тьфу ты, прости Господи! — милиционер сплюнул, после чего перекрестился на, темнеющие в далеке, маковки храма: — Не поверите, господин начальник, по десятку патрон у каждого осталось, а когда снова дадут, никому не известно. А у вас как с кормовыми и вообще?

— Мы паек у военных получаем, договорились. А на остальное, все, что нужно, охраной банков и магазинов зарабатываем…

— Врешь! Ой, простите, ваше благородие — бес попутал! — старший милиционер обернулся к своим: — Слышали?

Народ заворчал и закивал головами.

— Ваше благородие, а нельзя нам, как-нибудь, к вам перейти?

— Не знаю, не думал о таком. — я пожал плечами: — После завтра с утра пришлите к нам кого-нибудь сообразительного, я постараюсь узнать, что можно сделать.

— Сердечно вас благодарим, ваше благородие, обязательно кого-нибудь пришлем. Давайте вас проводим до границы участка, а то, знаете ли, шалят у нас.

Так мы, с охраной, и дошли до Симеоновского моста, а на Невском нас перехватил уже наш патруль. Пока шли с милиционерами с Литейного, Григорий продолжил свой рассказ, что унтер, старший солдат, что прибежали к месту стрельбы, прочитал в моих документах, что я капитан, дальше разбираться не стал, а отправил мою тушку на извозчике, оплатив доставку из найденных у меня денег, прямиком в военно-медицинскую академию. Военные эскулапы, вынув меня из простреленной кирасы и ватной поддевки, обнаружили пулевое непроникающее ранение — конец винтовочной пули был виден в зеве раны, ее достали, забинтовали и залили йодом входное отверстие, треснувшие ребра туго затянули,

после чего, выяснив, что я к военной касте отношения, вроде бы, не имею, собрались меня выписывать в городскую больницу, предварительно телефонировав, так сказать, в милицию, по месту работы.

С примчавшимся, после телефонного звонка, на грузовике, фельдшером Загибовым, никто разговаривать не стал, для военных врачей Семен Васильевич был заурядным фельдшером, благо, что числился моим заместителем по тылу. После небольшого скандала, где военные медики по очкам обыграли народную милицию, меня согласились оставить до утра, поместив в какую-то комнатку, уступив лишь в одном — разрешили оставить в качестве дежурного- санитара Григория Опанасенко. Когда ночью Григорий, ходивший за кипятком на кухню академии, услышал шум и крики, он проявил здравое любопытство и выяснил, что в корпуса академии проникла группа вооруженных моряков, что упорно искали какого-то «полицейского дракона». Так как р моем местонахождении дежурный персонал не знал, а медицинская академия состоит из десятка корпусов, то Опанасенко успел вернутся в нашу коморку привести меня в чувство, благодаря чему я, до сих пор, и жив. Правда, очень устал.

Встреченный на Невском патруль из нашего отдела, видя, что я еле переставляю ноги, затащил меня в какой-то кафештан, работавший среди ночи, несмотря на указания городских властей, и шуганув местных халдеев, усадили в кресло, до того удобное, что меня даже разморило.

До отдела меня везли в чьей-то телеги, но по ночному времени урону моей части такое путешествие не нанесло. Примерно через час неспешной езды показалось знакомое здание с инженерными ограждениями вокруг. Потом меня подхватили и под грозный рык моего зампотылу, перенесли в кабинет, где раздели и наконец уложили на мой диван, где я смог, наконец, забыться тревожным сном.

Утро для меня опять началось с боли.

С одной стороны, на меня навалился огромный доберман, старательно вылизывающий мне лицо, а с другой стороны мне на ребра, упала моя жена, старательно выполняющая роль плакальщицы, кое как отбился от обоих. Треф уполз за диван, периодически неодобрительно ворча оттуда, а Анна Ефремовна, обцелован меня и утерев слезы, отправилась собирать моих заместителей на экстренное совещание.

— Господа, я собрал вас для того, чтобы сообщить принеприятнейшее известие…

— К нам едет ревизор? — Платон Иннокентьевич Муравьев показал всем, что Гоголя он читал.

— Платон Иннокентьевич, вообще-то, о том, что в городской милиции намечаются какие-то пертурбации я должен от начальника моей канцелярии узнавать, а не ночью, от случайных патрульных, светя на половину Петрограда своим нательным бельем.

— Петр Степанович… — начальник канцелярии Муравьев даже не выглядел смущенным: — Бумага из канцелярии градоначальника была доставлена только вчера, но вас в присутствии не было. А то, что ваши вещи все забрал, так от усердия-с, преисполнившего-с меня-с. Вещи ваши были грязными и дырку имели приотвратную, но наша тыловая служба уже все в порядок привела и передала Анне Ефремовне. А то, что укрупнять районы собрались, уже две недели, как все газеты пишут, я думал, что вы знаете.

— Да? Не читал, видно, не теми газетами интересуюсь. — Я постучал пальцами по подголовнику дивана, на котором, полулежа, был вынужден принимать я своих заместителей: Платон Иннокентьевич, большая будет к вам просьба — в следующий раз будет что-то, столь же, важное, не сочтите за труд, газетку с обведенной статьей мне в кабинет пришлите, чтобы ничего мимо меня не проходило. Ладно, проехали. Есть предложение попытаться подмять под себя всю городскую милицию, пока власти занимаются пустыми реформами.

— Петр Степанович, мы вас конечно очень уважаем, но каким образом… — подал голос мое недавнее приобретение — коллежский асессор Новожилов Константин Сергеевич, начальник детективного отделения: — вы хотите это сделать?

— Сейчас всех милиционеров вывели за штат, соответственно выплачивают людям только оклад денежного содержания, без надбавок и любых доплат, пайки тоже перестали выдавать, обещают, что это временное явление. Почему мы, пользуясь этой неразберихой, не можем пойти по пути, который отработали все, кто не ленив и хоть что-то соображает. Посылаем делегатов во все милицейские части, пусть они рассказывают, насколько у нас лучше, чем у них, обещают от моего имени им рай на земле в масштабах города. Пусть избирают местные комитеты служащих правопорядка, принимают решение, что переходят под мою руку. Если есть достойный руководитель, пусть с решением комитета приходит к нам, будем определятся, как будем взаимодействовать. Кроме нас, в городе не меньше двух тысяч милиционеров. Если мы все объединимся, да еще наберем несколько сотен обстрелянных бойцов, то заставим городские власти, да и само Временное правительство с нами считаться.

Я устало откинулся на подушку, все-таки, рано мне еще митинговать. Отдышавшись минуту, спросил, имеются ли возражения.

Особых возражений не было. Решили сегодня же отправить делегации из самых речистых краснобаев нашей милицейской части, с солидного вида мандатами от Районного комитета служащих правоохранительных органов Адмиралтейской части, по всем милицейским отделам для пропаганды и агитации за все хорошее, против всего плохого. Комитет собрали сразу, согнав на него всех, свободных от службы и вынеся соответствующую резолюцию. Народ голосовал дружно, даже наши поварихи и прачки, и гимназисты, осознав важность момента и свою в нем роль, весело тянули руки вверх. Не теряя времени, отобранных агитаторов собрали в моем кабинете, набив народ как кильку в банку, после чего, пока снизу раздавалась пулеметная перестрелка имевшихся у нас печатных машинок, что набивали тексты мандатов делегатов к коллегам, я провел короткий инструктаж.

— И в довершении — будут вопросы, пусть завтра, в течении дня, присылают к нам делегации. Ответим на все вопросы, всех выслушаем, и если люди готовы идти под нас, то постараемся в ближайшее время решить наиболее злободневные для них вопросы.

После того, как наши агитаторы ушли, выполнять народный наказ, в мой кабинет проник моя акула пера — Глеб Неистовый, репортер газеты «Речь», обеспокоенный отсутствием сообщения от меня о времени следующей встречи.

— Здравствуйте, господин Неистовый. — я слабо помахал рукой, которая ныла, как будто я вчера целый день поднимал двухпудовую гирю: — Проходите, присаживайтесь. Чаю будете?

— Анна Ефремовна, позволь представить тебе моего товарища, гражданина Неистового Глеба, одного из лучших репортеров газеты «Речь». Глеб, позволь представить мою жену, Анну Ефремовну Котову. Аня, не подашь ли нам чаю с чем-нибудь? Уверен, что господин журналист голоден, как волк.

Пока Аня хлопотала на отрядной кухне, мы с журналистом сели обсуждать следующий выпуск его журналистского расследования.

— Записывай, товарищ Неистовый. 'В продолжении рассуждений нашего автора о урегулировании послевоенного мира, хотелось бы отметить горячее желание Североамериканских Соединенных штатов включиться в Великую войну на стороне победителей, получив по итогам войны максимально возможную экономическую выгоду от торговли с обоими сторонами во время войны, после военные репарации, как страна-победитель, и выгоду от представления коммерческих кредитов обнищавшим от тягот войны ее участникам, как с одной, так и, с другой стороны. С точки зрения дележа Германского и австро-Венгерского наследства Россия, как страна победитель, САСШ также не нужна, так как пирог маленький и на всех не хватит. Именно с этой целью на территории Британской Канады и тренируется в искусстве овладения мыслями масс военнослужащих гражданин Североамериканских Соединенных Штатов, имеющий обширные родственные и дружеские связи с владельцами крупнейших американских банков, товарищ Лев Давидович Бронштейн, везущий в своем багаже десяток миллионов американских долларов и твердое обещание от своих родственников-хозяев, предоставить на развал далекой России еще несколько десятков миллионов долларов. И в этом свете, уже не кажется фантастической версия похищения господина Ульянова, как германского проекта, руками британских подводников, чтобы очистить дорогу американско-британскому проекту в лице господина Троцкого.

В связи с ограниченностью размера статьи свои рассуждения мы продолжим завтра, дорогие читатели. А ваш корреспондент продолжает следить за развитием событий. Глеб Неистовый'

Глава 4

Глава четвертая. Пиар акции

Апрель одна тысяча девятьсот семнадцатого года.

Сытный рынок шумел с утра и до самого вечера, тысячи людей ежедневно, нескончаемым потоком вливались под своды его торговых рядов, растекались вдоль сотни прилавков, расставленных по периметру Сытнинской площади, лавируя между десятками крестьянских подвод, с меланхолично мотающими головами, грустными лошадьми. Осколки старого мира, товары со всей губернии, а может и половины России, свозились сюда, чтобы перейдя из рук торговцев в корзины и мешки покупателей, накормить жителей многомиллионного город, который исстари жил только за счет подвоза. Как это всегда бывает, на рынке, где из рук в руки переходили деньги и товары на многие тысячи рублей, бал правил криминал. И надо понимать, что с ослаблением государственной власти, криминал мгновенно заполнил эту нишу, пожирая все, до чего он мог дотянуться, с удесетирившимся аппетитом. Вместо мордатого городового с медалями за усердную службу и каким-никаким порядком, на Сытнинской площади появились мятые личности в кепках-малокозырочках, и сапогах-бутылках, которые просто обложили ежедневной данью всех мелких торговцев. И если к обозу из двух десятков угрюмых мужиков из пригородных деревень, уголовная шпана не подходила, то остальные платили, платили и платили, что вызвало еще большее подорожание продуктов, продаваемых на рынке.

И если на Сенном рынке, в Апраксином дворе и Никольских рядах, масть держала, непонятно откуда появившаяся милиция из «Адмиралтейских», что открыто продавала за право торговли на рынках «Торговый билет», по твердым ценам, а появившихся в торговых рядах уголовных просто выводила до ближайшего проходного переулка, где била смертным боем, ломая кости и выбивая зубы, а на Андреевском рынке, на «Ваське», где криминальная активность оборачивалась скандалом с Рабочей гвардией, которая почему-то шуток не понимала, то Сенной рынок был кормушкой нескольких окрестных банд. Местная милиция, что занимала здание бывшего участка на Белозерской улице, выставляла на рынок каждое утро два патруля по два человека, но толку это не приносило, а как бы не ухудшало ситуацию.

Вот и сегодня, четыре милиционера, сбившись кучкой, чтобы не было так страшно, медленно прохаживались между рядов прилавков, откровенно отбывая урок до обеденного времени, чтобы можно было смыться с проклятой площади. Да тут просто находится было опасно, так как удар ножом в почку можно было ожидать от любого человека в этой мрачной и хмурой толпе, что бесконечной темной рекой окружало стражей порядка, толкаясь, ругаясь, сплевывая шелуху семечек и дымя в лицо табачным дымом.

— Убили! Убили! — раздался крик со стороны Александровского парка.

Милиционеры, не торопясь, потрусили туда. На грязном, заплеванном, пятачке базарной площади лежала девушка, уставившись серыми глазами в серое питерское небо, справа, под распоротой кацавейкой, растекалась темно-красная лужа.

Один из милиционеров, Воронцов Александр, выпускник гимназии, подавшийся в милиционеры, потому как в армию еще не брали, а по гражданской службе не было вакансий, внезапно бросился перед остывающим телом на колени и схватил девушку за безвольную руку.

— Соседка его, Дашей звали… — зашептал на ухо старшему патруля, бывшему слесарю, получившему травму руки на заводе, Демьяну Никаноровичу бывший одноклассник Воронцова — Смирнов Аристарх, попавший в милиции за компанию с Сашей.

Воронцов, внезапно осознав, что девушка уже никогда ему не ответит, поднял на окружившую его толпу и зарычал: — Кто⁈

Ответа, в принципе, не требовалось. В проходе, открывшемся после того, как зеваки расступились, была видна троица парней, что вразвалочку, неповторимой блатной походочкой, весело о чем-то перешучиваясь, скорым шагом двинулись в сторону Каменностровского проспекта, отдалившись от места происшествия метров на сто пятьдесят. Один из ребят прижимал к боку большую плетенную корзину, в которой что-то лежало, завернутое в светлую холстину.

— Ы-ы-ы! — Воронцов бросился вслед за подозреваемыми, быстро сокращая расстояние. Очевидно, троица услышала топот ботинок молодого милиционера по булыжной мостовой, так как они обернулись, после чего стали спокойно ждать преследователя. Когда расстояние сократилось шагов до пятнадцати, Воронцов остановился и стал что-то кричать, размахивая, вытащенным из кармана куртки, наганом.

Внезапно раздались два выстрела, после чего троица спокойно пошла дальше, а Воронцов сложился в поясе и осел на землю.

— Ах тыж! — оцепенение спало с остальных милиционеров, и Демьян Никанорыч, скинув с прилавка десяток луковиц и, не обращая внимание на возмущенный визг торговки, приладился к своей Бердане номер два, предварительно проверив, выставлен ли на рамочном прицеле минимальная дистанция. Раздался хлесткий винтовочный выстрел и хулиган с корзинкой, пройдя еще пару шагов, стал медленно опускаться на землю. Его товарищи нагнулись над ним, после чего по-быстрому обшарили карманы приятеля, и прихватив злополучную корзину, быстрым шагом бросились в ближайшую подворотню.

— Никанорыч, стреляй! Уйдут же! — Смирнов подпрыгивал от возбуждения, глядя на, ставшие уже маленькими, человеческие фигурки.

— Отстрелялся я, патронов больше нет. — Никанорыч зло открыл затвор, подхватил стрелянную гильзу и, хозяйственно, спрятал ее в карман пальто: — Ну что встали, пошли смотреть.

К удивлению милиционеров, их коллега Воронцов еще дышал, в отличии от второго, молодого, рябого парня, с острым чубчиком, которого пуля Никонорыча поразила в районе сердца. Никаких документов у парня не было, карманы были вывернуты. Скинувшись по пятерке, милиционеры с трудом уговорили одного из расторговавшегося крестьянина, отвезти на его телеге два тела до больницы. Всю дорогу бородатый извозчик ругался, что из-за крови, натекшей с тел, он не отмоет свою телегу, и по этой причине господа полициянты должны обязательно добавить денег. К удивлению милиционеров, что снялись с поста и двинулись до городской больницы, сопровождать телегу с печальным грузом, по прибытию к полуподвальному помещению мертвецкой, Воронцов еще дышал, поэтому его повезли в приемное отделение. За всеми этими хлопотами, милиционеры провозились с оформлением всех необходимых бумаг не один час, и в свое отделение прибыли уже под вечер.

К удивлению милиционеров бывший полицейский участок был полон народу я не самый участок а его двор вместо того чтобы идти на службу охранять общественный порядок благочиние намерены отделение милиции территория, милиционеры собрались перед крыльцом стояла несколько человек начальник милиции ражий молодец, щеголявший обычно в апельсинового цвета английских ботинках и, такого жетона, крагах, и кавалерийских бриджах с кожаными вставками на внутренней стороне бёдер, сегодня выглядел необычайно подавлен. Рядом с ним стояли три человека, все одетые в солдатскую форму, с повязками с надписью " милиция", но только не белого как у местных, а красного цвета.

Впереди стоял бородатый мужчина, положив руки на, висевшее на ремне, короткое ружьё странной формы, причём левая рука его казалось неживой, обтянутой черным каучуком, деревяшкой. Так, впрочем, в последствии и оказалось — своей руки у пришлого милиционера не было.

— Братья! — пришлый говорил громко, уверенно, напористо: — Да, братья, потому как мы все здесь в одной лодке, не зависимо от того, каких политических пристрастий придерживается каждый из нас. Если что-то вновь произойдет в стране, с нами попытаются расправиться в первую очередь. И это произойдет, если мы не объединимся, не соберемся в единый кулак. Когда я пришел записываться в милицию, нас было двадцать человек, фронтовиков- инвалидов. У меня вместо вот этого протеза была культя, нас гнали отовсюду, мы не были никому не нужны. Сейчас нас три сотни. У нас есть крыша над головой, горячее питание три раза в день и еще денежный приварок. В нашей Адмиралтейской части мы главная сила! К нам давно уже не суются без военной надобности ни запасники, ни морячки. Уголовные стараются обходить нас стороной, ибо мы сила! Я, если иду на службу…

В это время собравшиеся, сначала один, потом второй, а в конце концов и все, стали оборачиваться в сторону трех милиционеров, пришедших с Сытного рынка.

— Севастьянов! — начальник милиции напустил на себя строгий вид, обращаясь к Демьяну Никонорычу: — Вы где сегодня целый день были? Где, кстати, четвертый? Кто с вами был?

— Разрешите доложить, гражданин начальник милиции. Сегодня, около одиннадцати часов на Сытном рынке урки порезали насмерть девушку и забрали с нее корзину с продуктами. Милиционер Воронцов начал преследовать варнаков, но получил две пули в живот. Я произвел один выстрел из винтовки, одного бандита убил. Воронцов отвезен в Городскую больницу, упокоенный бандит сдан туда же, в мертвецкую. Наган Воронцова я забрал себе, так, как к моей «Берданке» у меня больше патронов нет. Докладывал милиционер второго разряда Севастьянов. Когда патроны будут, гражданин начальник?

— Снабжения нет, ты же знаешь, Севостьянов. И не веди себя как ребенок. Сходи в оружейный магазин на Ружейной улице, купи капсюля и порох, отлей пуль сколько надо. Ведь я знаю, что гильзы ты собираешь, а получку вы вчера получили.

— Гражданин начальник, мы паек десять дней как не получаем, а то что вы нам платите, хватает на десять дней, чтобы муки купить и суп-болтушку приготовить. Вы мне еще патрону предлагаете закупать?

— И поэтому, братцы…- вновь вылез пришлый: — Мы и предлагаем вам идти под нас.

— Ты заткнись! — вызверился на пришлого начальник милиции: — Пока я здесь главный…

— Вот именно, что пока…- пришлый выступил вперед: — Братцы, да он над вами просто измывается, как при старом режиме, даже хуже! Я думал, что мой ротный, еще в армии кровопивец, так этот ваш, демократический начальник еще хуже! Это же надо додуматься, своих подчиненных, на смерть, с одним патроном в берданке отправлять.

— Бажов, Веткин! — заорал начальник милиции своим прихлебателям: — Арестуйте этого…

Но Бажов и Веткин, обладавшие великолепным чувством самосохранения, сделали вид, что не слышат, а когда обладатель великолепных кожаных краг схватился за пистолет, его быстро обезоружили и столкнули с крыльца.

— Да я… — оратор рванул шинель на груди, так, что разогнулись металлические крючки и все увидели надетую на милиционера металлическую кирасу: — У нас без этого никто на службу не выходит, у меня сто двадцать патронов с собой к моему автомату и еще браунинг, на всякий случай… Да что же с вами тут делают браточки⁈ Айда выбирать комитет милицейский и принимайте решение под нас идти, а мы вам пропасть не дадим, наш командир твердо обещал!

В общем, подобного рода митинги шли практически по всем отделениям милиции города, в той или иной интерпретации, в зависимости от красноречия моих агитаторов. Весь следующий день у меня в кабинете (я уже мог сидеть за рабочим столом) шли переговоры с делегациями милицейских подразделений, где мы торговались до хрипоты. Не все и везде было гладко. В милиции, расположенной на Васильевском острове получилось пятьдесят на пятьдесят. В участке Университетского городка, что приткнулся возле Академии художеств, милиционеры которого поголовно относили себя к студентам, было сильное желание приткнуться к кому-то сильному, поэтому они практически не ерепенились. А вот участок милиции, расположенный на перекрестке Малого проспекта и 16–17 линий, встретил моих посланцев не ласково. Личный состав его состоял из рабочих, плотно находящихся под влиянием большевиков, поэтому моих милиционеров сухо выслушали, после чего предложили возвращаться назад и продолжать за деньги охранять толстосумов, а придет время, с моих еще спросится. В ходе дискуссии с нашей стороны прозвучали высказывания, что деньги буржуев, но русских, как-то предпочтительней, чем немецкое золото. Старший унтер- офицер Воскобойников, ходивший от моего имени на переговоры, уверял, что драки не было, а красное ухо у него оттого, что воспалилось среднее ухо. Ну хоть оружие в ходе политической дискуссии не отобрали у моих, и то хорошо. Ну и Охта с окрестностями Финляндского вокзала со всякими Сосновками и прочими выселками остались при своих. Под большевиками они тоже не лежали, так как большевики, засевшие в доме Кшесинской, на местную милицию внимания особого не обращали, но и под меня пойти они не спешили.

С решениями районных комитетов работников правоохранительных органов я поехал к прокурору Петроградской судебной палаты Переверзеву Павлу Николаевичу. Почему к нему? Это кстати был первый вопрос, который прокурор задал мне, когда я пробился к нему на прием.

— Я, Павел Николаевич, боюсь, что господину министру юстиции Керенскому в настоящее время не до нас, он своими мыслями устремлен на более высокие уровни бытия, а у меня вопросы практического плана. Да и покинет нас в ближайшее время, Александр Федорович, выше устремится…

— Вы что такое говорите? — прокурор, в волнении, отложил ручку с пером, которой он делал записи в блокноте: — И кто готовит покушение?

— Вы меня не так поняли, Павел Николаевич. Я имел ввиду, что в ближайшие дни господин Керенский сменит их сиятельство князя Львова на посту Председателя правительства, а свой министерский пост предложит вам. Поэтому я и обратился к вам, так сказать, чуть-чуть опережая события.

— Откуда у вас такие сведенья, господин Котов?

— Логика, ничего, кроме логики. Господин Керенский в настоящее время любимец общества, если не считать самых левых радикалов, на митингах уже горло сорвал. Правительство наше, в нынешнем составе, извините, не рыба ни мясо, поэтому, кредит доверия народа в ближайшее время немного обесценится. Да и не люблю я Керенского, честно говоря.

— Ну, если честно говорить, то и он вас, не особо жалует…

— Удивили…- я поморщился: — Не думал, что самого влиятельного человека в России волнует какой-то затрапезный начальник отделения милиции.

— Ну, вы не прибедняйтесь…- будущий министр юстиции иронично улыбнулся в усы: — Начальник полицейского участка, чаще всего поминаемого в газетах, он, естественно, министру юстиции известен.

— То есть, Александр Федорович ревновать меня решил. Тогда, тем более, любое мое предложение господином Керенским будет воспринято в штыки.

А насчет газет — пиар, по-моему, очень важен. Кроме того, я же не рекламирую себя, а пытаюсь представить в новом свете новую, демократичную милицию, наладить с гражданами двухсторонний диалог…

Нести всякую чушь, на первый взгляд абсолютно правильную, но и, такую же, бессмысленную, я научился еще в прошлой жизни, и мог говорить это долго, тем более, что местный электорат все эти громкие лозунги и призывы пока обожал. Через несколько минут я заметил, что прокурор устал слушать мою трескотню, поэтому я резко сменил тему разговора.

— Кстати, насчет популярности, Павел Николаевич. Заклинаю вас держаться подальше от секретаря Распутина, что сейчас находится под следствием Нижней следственной комиссии и сидит в Петропавловской крепости.

— Секретарь Распутина? Симанович? А он то тут при чем? — прокурор неописуемо удивился.

О господине Переверзеве я слышал еще будучи участковым. Понимая, что сбегу со службы в день достижения милицейского стажа в двадцать лет, пусть и на минимальную пенсию, я прикидывая, куда пойти, чтобы нормально зарабатывать во вторую половину своей жизни, я почитывал вопросы для адвокатского экзамена и поучительные истории из жизни столичного адвокатского сообщества. Кроме имен самых известных адвокатов прошлого, я с большим сомнением прочитал, что мой собеседник, в прошлом известный столичный адвокат, будучи министром юстиции имел беседу в казематах Петропавловской крепости с арестованным секретарем Распутина, а потом весь свет столицы обсуждал, что министра юстиции выпустил подследственного за банальную взятку в размере двухсот тысяч рублей.

— Так при чем тут Симанович? — хмурый прокурор желал выяснить подробности.

— Просто по имеющийся у меня оперативной информации оный арестант желает опорочить ваше честное имя. Мотивов его я не знаю, но скоро его выпустят, во всяком случае расследование комиссии к этому идет. И он планирует увязать свое освобождение с, якобы, дачей вам взятки в двести тысяч рублей, о чем высказывал неоднократно намеренья. Больше подробностей рассказать не могу, не потому, что не хочу, просто не знаю. Мой источник не желал высказывать свою заинтересованность в предмете разговора.

Глава 5

Глава пятая.

Апрель одна тысяча девятьсот семнадцатого года.

— Что-то еще имеете мне сообщить? — Будущий министр юстиции и эмигрант откинулся на спинку кресла и забарабанил пальцами по столешнице.

— Имею вам предложить. Вы пока не вступили в новую должность, оказываете мне содействие в том, чтобы господин Керенский не препятствовал, что я буду подгребать под себя отделения милиции, а после вступления в должность — будете мне в этом активно помогать. И тогда, когда наступят критические дни…- в душе я улыбнулся, вспомнив, уже далекую, рекламу: — ориентировочно в июле, то у вас лично будет вооруженная сила, примерно две с половиной тысячи штыков, которую уже не удастся легко разогнать, как городовых и жандармов в феврале этого года.

— Господин Котов, объясните, зачем мне все это надо? Я прокурор столицы, чиновник, надзирающий за законностью. Зачем мне вооруженная сила?

— Господин прокурор, я не могу вам сказать всего, так как не могу расшифровывать источники моей информации, но планы международных сил, желающих вычеркнуть Россию из числа великих держав, предполагает следующую последовательность действия — миссии союзников давят на ваших коллег из временного правительства о необходимости всеобщего наступления силами Русской армии, а временное правительство не имеет сил этому сопротивляется. Через несколько дней произойдет отставка правительства, и главой нового кабинета станет господин Керенский. Я знаю, что он готовится к этому, уверен, что и с вами был предварительный разговор, о том, готовы ли вы занять новую должность.

Судя по отсутствию реакции со стороны прокурора на мою реплику, что-то подобное в воздухе витало.

— И когда в июне наступление сорвется, кредит доверия со стороны общества будет исчерпан. И начнется новый кризис, возможно, новое вооруженное выступление. Вы уверены, что вам не потребуется вооруженная сила. Готовая к городским боям.

— Вы говорите ужасные вещи, господин Котов. — прокурор смотрел на меня с жалостью, как на безнадежно больного: — К каким городским боям? Почему наступление сорвется?

— Армия не поднимется из окопов. Все хотят жить, дисциплина в войсках еле держится, позволяя сохранять внешние признаки единой силы. Но, на этом все. Соответственно, при отсутствии побед на фронтах, общество будет очень разочаровано, скорее всего, господина Керенского попытаются сместить, причем крайне левые, типа самых оголтелых эсеров или большевиков, а нынешний министра юстиции не для того рвется в правители России, чтобы через два месяца вернутся к частной юридической практике. У нас вопрос власти решается исключительно в столице. Остальная часть державы, с ворчанием, но, в основном, подчинится тем, кто будет править в Санкт-Петербурге. Значит неизбежны городские бои, к которым я и готовлю милиционеров. Кстати, вы можете, при желании, как будущий наш куратор, посетить занятия милиции, только предварительно телефонируйте.

— Да с кем воевать то вы в городе собираетесь?

— Господин Переверзев, Павел Николаевич, вы рассуждаете, словно слепой и глухой дятел. На всех заводах и фабриках созданы отряды рабочих. Они называются по-разному, где-то милицией, а где-то самообороной, но суть у них одна — вооруженные отряды левых партий, которые регулярно проходят боевую подготовку. Инструктора — солдаты или моряки, вооружение — винтовки и пистолеты. И если в феврале солдаты смели сопротивление властей за пару дней, то, если ничего не делать, после неудачного наступления, Временное правительство сметут еще быстрее, ведь ничего не изменилось, все стало только хуже.

— И что означает — «если ничего не делать»? — умный прокурор мгновенно вычленил из моих агитационных посылок словечко — приманку.

— Я могу сказать, исключительно мое личное мнение, что надо сделать.

— Хорошо! — глаза городского прокурора под стеклами очков заблестели: — Подскажите, нам, дуракам, что надо делать? Дайте рецепт!

— Надо выпихнуть из столицы на фронт все запасные полки, для обороны города и поддержания порядка хватит всех этих военных училищ и школ. Надо выпихнуть моряков из Кронштадта, всех, всех в бой. О том, что надо разоружить рабочих я не говорю, этим я сам займусь.

— И как вы предлагаете все это сделать? Тем более, что это все, кроме разоружения рабочих, военные дела, от на, практически никак не зависит.

— Надо, чтобы солдаты запасных полков сами пожелали идти на фронт. Я сейчас в газете «Речь» раскручиваю тему о необходимости получения от Центральных держав репараций после победы. В ближайшее время, буду развивать эту мысль, о необходимости выплатить все эти деньги солдатам и офицерам, принимавшим участие в боевых действиях, и только им. Надо раскачивать эту тему, указывать хорошие суммы, например, что рядовой ратник, просидевший в окопах не менее года, получит от Германии не менее тысячи рублей, кто два года в окопах сидел — две тысячи рублей. Если ты жопу грел в тылу, хотя и в армии числился — ничего не получишь. И суммы должны быть вкусные, весомые, чтобы запасники уже завтра требовали от начальства отправить их на фронт. И с моряками тоже самое — вышел корабль в боевой поход, пошлел отсчет боевых. Стоит на базе, не отходил год в походах — весь экипаж после победы мимо кассы проходит, им ничего не положено.

— Господин Котов, вы понимаете…

— Да, господин прокурор, я понимаю. Все выплаты от Германии уже учтены на балансах будущих периодов у крупных заводчиков и банкиров, но им придется подтянуть пояса и умерить аппетит. Они на войне, итак, заработали баснословные суммы, не обеднеют, а вот солдат нужно мотивировать, чтобы они хотя бы год окопах просидели. И семьи павших воинов тоже должны получать полноценные пенсионные выплаты. И за уничтожение врага необходимо выплаты ввести, а не так, как сейчас — сунул офицер солдатику рублишко и все хорошо…

— Стоп! — прокурор хлопнул ладонью по столу, и я замолчал: — Извините, господин Котов, но вы итак наговорили тут… Прошу прощения, но мне надо подумать над вашими словами…

— Хорошо, Павел Николаевич. — я встал и изобразил поклон: — Надеюсь, что через неделю я попаду к вам на прием? И, кстати, смените пожалуйста свой костюм-тройку на френч.

— Зачем? — будущий министр юстиции охренел: — Зачем мне френч? Я никогда не носил френчей!

— Поверьте, в своем костюмчике вы выглядите как обычный присяжный поверенный, а в полувоенном френче вы будете выглядеть минимум, как министр, а может быть и как спаситель России.

Неделей позже.

Перед великокняжеским дворцом, упершись в металлические шипы инженерных ограждений, защищающих наши владения по периметру, шумит разномастно одетая толпа.

Часовые у калитки проверяют документы, ненавязчиво проводят поверхностный осмотр на предмет наличия оружия и пятерками пропускают во дворец, где в холле, напротив дежурной части, выставлены пять столиков, где проходит первичное собеседование с желающими поступить на службу.

Мой личный состав, те, кто был набран в начале марта, практически в полном составе переведен в другие отделы милиции, где явочным порядком, на основании решений местных комитетов, которые, по моему совету, были избраны в каждом отделении, сменились командиры.

Старые начальники милиции, которые согласились нести службу после переобучения, сейчас выезжают вместе с следственно-оперативными группами на сообщения о самых резонансных преступлениях, учась составлять протоколы осмотра, снимать и фиксировать отпечатки пальцев и слепки следов ног, фотографирование и прочие криминалистические премудрости. Мастерские работали в полную смену, клепая кирасы и пистолеты-пулеметы для, резко увеличившегося количества, моих подчиненных, запуск работы во вторую смену сдерживало исключительно скудное финансирование — рота «Коммерческая стража» была расширена до батальона, «старички» срочно натаскивали пополнение, так как количество желающих заключить с нами договор коммерческой охраны пока превышал наши способности.

Я стоял у окна своего кабинета, выходящего на задний двор дворца, посреди которого фыркал холодным мотором на холостом ходу наше чудо-юдо — нечто среднее между бронированными автобусом для вип-персон, инкассаторской машиной и бронетранспортером.

Изначально это был американский бескапотный грузовик «Нэш-Гуад», подвергнутый сплошному бронированию, который сейчас подвергался всесторонним испытаниям. Еще четыре его собрата дожидались на дворе мастерских. Машины были с небольшим пробегом, куплены по случаю у некого иностранца, имевшего документы на подготовку размещения в России миссии Американского «Красного креста, которая ожидалась через пять месяцев. Уж не знаю, как списывал потерянные грузовики этот проныра, чисто говорящий на южнорусском суржике, но официально мы приобрели сломанные грузовики, в состоянии 'не подлежащие восстановлению», чьи неизлечимые поломки произошли вследствие движения по Русским дорогам.

Сейчас же в наш «бронетранспортер» грузились несколько человек с вещами, среди которых выделялась стройная, девичья фигурка

Сегодня было почти по-летнему тепло, поэтому моя жена, была одета в легкий костюм из зеленого букле, длинная юбка до щиколоток, из-под которой виднелись туфельки-лодочки на небольшом каблучке, приталенный жакет, небольшая шляпка, под которую убраны светлые волосы и ее любимый пистолет-пулемет, с которым она в последние дни практически не расставалась. Я, пользуясь правами начальника милиции выписал ей разрешение на ношение автоматического пистолета, а кожаный чехол для оружия она выкроила и сшила сама в мастерских дворца.

Увидев меня в окне, Аня улыбнулась и помахала рукой. Эта группа уезжала в сторону Таврического сада, где в тире Преображенского полка на улице Парадной, было запланировано первое показательное занятие Российского клуба гражданской самообороны. Мероприятие освещалось в прессе и спонсировалось крупнейшими оружейными магазинами столицы, а лицом проекта была молодая и красивая Анна Ефремовна Котова-Пыжиковая, стройная барышня, за короткий период времени набившая руку в меткой стрельбе из автомата и различных браунингов. Зачем мне это было нужно?

Для поддержания правопорядка, естественно. Я хотел, чтобы в момент, когда в столице начнется схватка за власть, требующая полного напряжения моих наличных сил, «приличные» кварталы не стали безропотной жертвой волны преступности и насилия, которой сопровождалась любая замятня в городе. Практически в каждой квартире города хранился пистолет или охотничье ружье, но вот людей, способных правильно распорядится имеющимся оружием было мало. И теперь часть моих сотрудников, которых я, не мудрствуя лукаво, обозвал участковыми уполномоченными, инициируют собрания жильцов, сбивают из них группы самообороны, составляю реестр оружия и схемы оповещения, и вот, направляют на занятия в арендованный на выходные дни тир Преображенского полка. Безусловно, никто не планирует, что университетский преподаватель, предприниматель или лицо свободной профессии остановят толпу солдат или матросов, что куролесили по городу в феврале, но отпугнуть шайку уголовников несколько организованных и решительно настроенных человек вполне способны.

— Продолжайте, Николай Карпович, я вас внимательно слушаю.

Я повернулся к сидящему у моего стола мужчине и поощрительно улыбнулся.

Николай Карпович Промыслов, штабс-ротмистр, числившейся при Варшавском охранном отделении, в конце 1916 года по причине тяжелого ранения в ногу, был отправлен в отставку. В столицу прибыл в феврале, чтобы выхлопотать повышение начисленного пенсионного содержания. Документы свои спрятал до лучших времен, от знакомых, у которых остановился, съехал, чтобы не подставить под удар.

Ко мне попал с документами почетного гражданина города Москвы, помыкавшись по бурлящей столице и поняв, что возвращаться в прифронтовой Двинск, куда он попал после падения Варшавы, смысла нет. После краткого собеседования я убедился, что почетный гражданин обладает, необычно полными, знаниями в искусстве тайной войны, тем более, что советские и постсоветские секретные индукции писались по имперским первоисточникам.

Мое предложение возглавить службу разведки и контрразведки, Николай Карпович сходу отверг, грустно указав на массивную палку, на которую он был вынужден опираться при ходьбе.

В ответ я предложил ему проехаться со мной, показав по ходу маршрута коляски мои посты наблюдения, состоящие в основном из безногих инвалидов, их связных, тоже в основном калечных воинов.

— У меня других нет, господин Промыслов. Ваши коллеги разбежались, кто куда, во всяком случае, ни один у меня не появился, а я разорваться не могу. Поэтому предлагаю остаться. В конце концов ваша хромота будет являться отличной маскировкой, да и бегать по крышам или следить за фигурантами вам не придется.

— Как знать, как знать…- задумчиво пробормотал Николай Карпович и согласился.

У меня он появлялся редко, обычно в темноте и через черный вход, предварительно посетив соседний госпиталь. Основное время господин штабс-ротмистр проводил в не в нашем дворце, а в трёхэтажном флигеле, приткнувшему во дворе огромного доходного дома по улице Жуковского. Мне пришлось разорится на аренду этого здания, с каретным сараем на первом этаже. На стену повесили плакат, вещающий, что это странно-приимный дом Яблочинского мужского монастыря, открытого иждивением промышленника Хлебникова Ивана Сидоровича. Посторонних

странноприимный дом не допускал, ссылаясь на тесноту и скудность содержания. Сам монастырь, с пятнадцатого века располагавшийся южнее Брест-Литовского, оставался под немецкой оккупацией, а место было примечательно тем, что замкнутый двор доходного дома имел входы на четыре стороны. Единственной проблемой кроме денежных затрат, было то, что продукты в тихую обитель приходилось доставлять в закрытых коробах, как и вывозить мусор — кормить боевиков и филеров исключительно постной пищей было решительно невозможно, поэтому мясные отруба и банки с мясными консервами поставлялись в флигель тайно.

Сейчас, кроме обычных проверочных мероприятий, связанных с уголовными бандами, объектом нашей разработки являлась Анастасия Михайловна Воронова, вдова титулярного советника Воронова Ильи Никитича, коллеги Николая Карповича, убитого случайным солдатским патрулем в подворотне, возле своего дома. В наследство от покойного мне достался израненный доберман Треф, короткая интрижка с его вдовой, и стойкая убежденность что господин Воронов работал на немцев.

Из чувства сочувствия к вдове, имеющей на руках маленького сына, я несколько раз отправил на квартиру Анастасии Михайловне продуктовые передачи, достаточные, чтобы жить вдвоем с ребенком, но третью посылку у моего посыльного принять отказались, причем, в весьма грубой форме. При этом, моего бойца не допустила в квартиру не сама хозяйка, а горничная, это было установлено точно.

Я очень заинтересовался внезапным благополучием одинокой женщины, и… интересуюсь до сих пор.

Проверка установила, что в квартире мадам регулярно собирается «музыкально-поэтический» салон, где, кроме дам «полусвета», бывают многочисленные офицеры. Причем, гостями салона, в основном, бывают молодые офицеры тыловых структур столицы и Кронштадта. Обвешанных орденами офицеров- «окопников», здесь не привечали. И если состав военных периодически менялся, то постоянно посещали салон три иностранца — датский коммивояжер, представитель фирмы по поставке рыбы с Фарерских островов, а также какой-то британец и швед.

Причем иностранцы вели себя как матерые агенты спецслужб, постоянно меняя маршруты движения, проверяясь и подстраховывая друг друга, так, что мы даже не пытались следить за ними.

Приношу извинения, настиг жесткий грипп, с трудом, за два дня с трудом написал это главу. Когда будут продолжения этой и других книг ответить сейчас не могу.

Глава 6

Глава шестая.

Апрель одна тысяча девятьсот семнадцатого года.

Доходный дом по Набережной реки Мойка.

Страну мутило послереволюционным похмельем. Повылазившие, как опята из трухлявого пня, Совет рабочих, солдатских и прочих депутатов, пытались, как руководитель следственного комитете, влезть во все вопросы жизни огромной страны, Временное правительство пыталось штопать новые и новые прорехи в разваливающейся системе управления государством, старательно игнорируя Советы и их запросы, а армия…

В апреле, нарушившая присягу, армия Империи громогласно дискутировала, стоит ли присягать Временному правительству по царским текстам присяги, ждать ли организации Учредительного собрания и присягать ему, или же, присягать Временному правительству, но, по какой присяге — царской, с литературными отступлениями, или требовать от министров срочного принятия новой редакции присяги?

Левые газеты публиковали протоколы следственной комиссии в отношении черносотенцев, так называемого союза русского народа. Но, к моему великому удивлению, за период с одна тысяча девятьсот седьмого года, было предъявлено всего три убийства политических противников — Иоллос, Герценштейн и Караваева, причем о доказательствах с юридической точки зрения речь не шла, все обвинения строились на принципе — «Cui bono» (кому выгодно). И где эти многочисленные лавочники в окровавленных фартуках, с железными ломами и металлическими гирьками на кожаных шнурах, с их еженедельными погромами? Не знаю, почему так быстро исчезло такое массовое движение патриотических сил, у которого было почти четыре тысячи первичных организаций по всей территории страны, но сейчас их не пинал только ленивый.

Я отложил в сторону газету «Речь» с очередным опусом моего любимого корреспондента — господина Неистового, который в последнее время стал яркой звездой на политическом небосклоне столицы.

Сейчас Глеб старательно раздувал пламя конфликта между министром иностранных дел господином Милюковым Павлом Николаевичем и министром юстиции товарищем Керенским Александром Федоровичем. В свойственной ему в последнее время, развязно-американизированной манере, наша звезда печати язвительно интересовалась, с какой целью господин министр юстиции, в «хозяйстве» которого явные успехи отсутствовали, настойчиво лезет в епархии других министров. Сочными мазками изложив примеры уголовного беспредела, царящего в стране от столицы до окраин, отсутствие работающей прокуратуры и судов всех уровней, на ходу «лизнув» меня, коротко указав, но успехи некоторых отделов милиции, где начальником или членом Советов является некий Петр Котов, автор статьи обрушился с жесточайшей критикой на Александра Федоровича с его идеей «революционного оборончества».

Вспомнив миллионы раненых и убитых, сотни тысяч беженцев, Глеб Неистовый интересовался — на какие деньги революционный министр, предлагающий воевать с Центральными державами до победы, но мир заключать без аннексий и контрибуций, собирается компенсировать миллионом граждан новой России их убытки, содержать семьи погибших и увечных воинов, или он считает достаточным установленные царем пенсии в несколько рублей, потому что никаких больших сумм бюджет страны не потянет. Встав в защиту позиции Милюкова, выступающего за отторжение у Османской империи Стамбула с проливами, господин Неистовый напоминал о двенадцати войнах с турками, о расстрелянных немецкими рейдерами «Гебен» и «Бреслау» мирных южно-русских городах –курортах, задавая резонный вопрос — может быть товарищу министру стоит заткнуть свою революционную риторику и не препятствовать России построить на входе в Черное море неприступную крепость, что ознаменует ослабление военной угрозы для всего Причерноморья и сэкономят молодой Республике огромные средства. Заодно напомнил подаренную Временному правительству Польше свободу, как будущему военному союзнику, что пока вылилось в подвластное Германии Польское королевство, чьи легионы бьются с Русской армией на стороне врага.

Взращенный мной Глеб Неистовый в полном мере отвечал поговорке «Мал клоп, да вонюч». Извлекаемые из закутков моей памяти и сообщений прислуги сильных мира сего, что делилась кусочками информации с моими сотрудниками за долю малую, позволили вылепить из «бутербродного» газетчика лицо, обладающего доступом к важной инсайдерской информации. Теперь у Глеба появились и собственные источники, из лиц, желающих получить свою выгоду из политических, светских или криминальных скандалов, что умело раздувал молодой репортер. Одно успокаивало — Глеб помнил, как многим он мне обязан, тем более, что негласную охрану ему я оставил, поэтому не зарывался, до публикации передавая мне самостоятельно полученную информацию для перепроверки и принятия решения о необходимости ее обнародования. Ведь не только мы были такими умными. Пару раз Глебу сообщали информацию, не соответствующую действительности, но могущую причинить невосполнимый вред репутации газетчика, если бы он ее опубликовал.

Я сделал глоток из чашки, содержимое которой, по нынешним временам, относилось исключительно к предметам роскоши — кроме колониальных товаров — кофе и тростникового сахара, в ней были жирные сливки, что еще продолжали продавать чухонские молочницы. Не знаю, как там дальше будет с продовольственным снабжением в России, но кофе я по случаю купил мешок, весом в восемь килограмм.

Через, чуть приоткрытую раму окна, выходящего на набережную мойки, донесся звук шагов множества людей.

Серафима Карповна, тетка моей жены, с любопытством выглянула на улицу, после чего с воплем «Какое непотребство», стала закрывать деревянную раму, бросив на меня уничижительный взгляд.

Я закрылся газетой, не желая вступать в бесплодные дискуссии с пожилой свойственницей.

Наверное, это был мой косяк — я подписал приказ, включавший проведение утренних пробежек личным составом народной милиции в форме номер два, и сейчас больше сотни молодых людей, сменившие в великокняжеском дворце моих ветеранов, разбросанных по новым отделам, бежали по улицам просыпающейся столицы в сапогах, галифе и с голым торсом, фраппируя случайную публику.

— Бесстыдство невообразимое! — пробубнила тетка, плюхнувшись на стул: — Срам какой!

При этом она почему-то смотрела на Аню, маленькими кусочками поедающую пирожок с луком и яйцом, которыми с утра потчевала нас кухарка.

— Вы, о чем, Серафима Карповна, ругаетесь? Пьяных солдат с красным флагом увидели? — я решил не отмалчиваться.

— Да, Господь с вами, Петр Степанович! — тетка, видно вспомнив события февраля-марта, испуганно перекрестилась: — Только солдатики ваши нагишом по улицам бегут…

— Пожалуй, пора вас, уважаемая Серафима Карповна, в «холодную» отправлять…

— Это за что меня в «холодную» то? –изумилась свойственница.

— Дабы не нарушали законы Божии и человеческие! — я стукнул ребром ладони по столу: — Сын Божий что говорил? «Не давай ложного свидетельства на другого». А статья пятьсот тридцатая Уголовного уложения гласит, что виновного в опозорении надлежит или арестовывать, либо штраф накладывать в пятьсот рублей…

— Пятьсот рублей⁈ — ахнула тетка.

— Никак не меньше.

— Я то тут причем? Кого я опозорила?

— Вы уважаемая тетушка, публично, при свидетелях…- я махнул рукой в сторону замершей в дверях кухарки: — только что обвинили сотрудников народной милиции, что они совершают противоправные деяния, бегая по улицам нагишом.

— Ну как-же? — я смотрел на обескураженную правовыми последствиями тетку, еле сдерживая смех: — Нагишом — это значит полностью голым, а сотрудники занимаются гимнастическими упражнениями в форме номер два. И в дальнейшем попрошу вас эти разговоры прекратить, то дело военное, не баб… дамского ума касаемо. В виду исключения, на первый раз, налагаю на вас замечание, но в следующий раз….

Я погрозил притихшей в глубоком раздумий тетке пальцем, поблагодарил Акулину за завтрак, и намерился было собираться на службу, когда кухарка робко заступила мне дорогу

— Барин…- женщина робко теребила фартук: — Я спросить хотела…

Я оглянулся на две пары любопытных глаз и указал прислуге в сторону комнаты, исполняющей в квартире роль моего кабинета:

— В мою комнату идем, там поговорим…

К моему облегчению, просьба, с которой обратилась ко мне Акулина, возникла по поводу печальному, но меня касалась в малой мере. У женщины, которая после того, как овдовела, перебралась в столицу, под городом Ямбургом до недавнего времени жили родители. Вчера Акулина получила весточку с малой Родины, что родители в одночасье умерли, и вдовая сирота хотела поехать к родительскому дому, отдать последний долг, да и, что скрывать, разобраться с наследственным имуществом.

— Так в чем дело, Акулина Митрофановна? — я не понимал сути проблемы: — Вас Серафима Карповна не отпускает?

Оказалось, что с женской частью моего семейства все уже оговорено, но женщина просит меня отпустить с ней в краткосрочный отпуск моего милиционера — старшего патрульного Клюквина Ивана Никифоровича, с которым у нее, как мне объяснили, «симпатия волнение чувств».

— Десяти суток вам хватит? — я записал в записную книжку данные избранника Акулины и кивнул головой: — Хорошо, можешь на завтра планировать отъезд.

Не слушая благодарности кухарки, стал быстро собираться — время очень сильно поджимало, и хотя идти до присутственного места было всего ничего, хотелось прийти пораньше — ночью, во сне, меня осенила интересная идея, которую хотелось побыстрее начать претворять в жизнь.

Помещение Московско-Заставского райкома партии большевиков по Забалканскому проспекту.

— Товарища, а кто здесь будет Федоров Михаил Николаевич? — столпившихся у стола председателя райкома партии партийных активистов бесцеремонно отодвинул со своего пути невысокий, почти квадратный, моряк.

— Допустим, что я буду Михаилом Николаевичем…- партийный лидер поднял на посетителя покрасневшие от недосыпу глаза: — У вас до меня дело, товарищ?

— Направлен к вам по поручению Совета народных и солдатских депутатов…- военмор достал из-за пазухи сложенный вчетверо лист бумаги и протянул руководителю райкома: — На должность боевого инструктора…

— Это хорошо, товарищ… — обрадовался Михаил Николаевич: — А то у ваших товарищей, кто до вас у нас были…

— Да слышал я, что эти балтийские тюлени обгадились, офицерика кончить не смоги втроем. — моряк аккуратно ссадил со стоящего у стола стула молодого парня, что приоткрыв рот, прислушивался к разговору старших товарищей, и стал деловито сворачивать самокрутку.

— Вы, простите, сами откуда, товарищ? — слова о балтийских тюленях столичных жителей покоробил.

— Я, товарищи, прибыл к вам со славного Черноморского флота, известного своими давними революционными традициями… — моряк указал крепким пальцем на золотистые буквы на бескозырке: — Эскадренный миноносец «Стремительный», это понимать надо! Каждый день в боях и походах, то турку, то германца гоняем, уже все море очистили от империалистических агрессоров.

Говоря о революционных традициях, посетитель забыл упомянуть, что именно эскадренный миноносец «Стремительный» в далеком девятьсот пятом году, мотался по Черному морю с экипажем, сформированным из офицеров, в поисках несчастного броненосца «Потемкин», но по большому счеты это было неважно, по какую сторону революционных баррикад ходил тот или иной корабль.

Между тем моряк, пуская густые клубы ароматного дыма, продолжал повествовать о своих боевых подвигах.

— Табак у вас больно духмяный! — втянул носом воздух товарищ председателя райкома.

— Трофейный, турецкий…- моряк, чья фамилия, согласно предъявленного мандата, была Кузнецов, быстро убрал кисет в карман широченных брюк-клеш, после чего перешел к делу.

— Местом жительства, товарищ председатель, я обеспечен, приютил один товарищ, но вот поставить меня на довольствие строго необходимо. И желательно занятия боевому делу начать незамедлительно. Время не ждет, товарищи, скора грядут решительные события.

Надо сказать, что за обязанности инструктора военный моряк, взялся со всей революционной душой. Четыре десятка молодых рабочих, числящихся в заводской дружине, буквально с первого часа начала занятий взвыли, с тоской вспоминая предыдущих инструкторов. Бег, прыжки, преодоления природных препятствий, упражнение с оружием (у кого не было оружия, выдали деревянные оглобли) — занятия шли каждый день, кроме воскресенья, а вместо отдыха шли политзанятия. Вечерами инструктор Кузнецов, прихватив положенный паек, убывал в сторону центра на трамвае, а молодые дружинники, еле волоча ноги от усталости, разбредались по домам.

Доходный дом в Апраксином переулке.

Губернский секретарь Новожилов Владимир Михайлович, чиновник двенадцатого класса, служащий в одном из береговых учреждений при Адмиралтействе, подошел к воротам доходного дома, в котором его почтенный родитель снимал великовозрастному чаду скромную трехкомнатную квартиру, около двух часов ночи, довольно улыбаясь и негромко мурлыкая в, недавно отпущенные, усы:

— Иветта, Лизетта, Мюзетта, Жанетта….

В душе бушевала весна, в бумажнике ласково шелестели купюры честного карточного выигрыша, а на губах еще сохранялся вкус поцелуев молоденькой актриски одного из Императорских театров, в связи с революционными волнениями, оказавшейся в сложной жизненной ситуации. К удивлению морского чиновника, ворота во двор были приоткрыты, а дворника поблизости не наблюдалось. Владимир Михайлович опустил в карман брюк монетку, которой он собирался одарить стража ворот, шагнул в темноту двора, когда из темноты подворотни к нему приблизилась невысокая человеческая фигура.

— Господин Новожилов? — фигура превратилась в квадратного матроса в ладно подогнанной форме, но вольнодумно расклешенных, на ширину «Балтийского моря», клешах: — Вам повестка!

Новожилов на автомате принял сложенную втрое бумажку, развернул ее и погрузился в чтение.

— Но позвольте! Что значит «Немедленно, по получению сего»? Я никуда идти не собираюсь и вообще, это возмутительно….

— Значит, не пойдешь? — матрос улыбнулся ласковой улыбкой крокодила, но подвыпивший в гостях Владимир Михайлович этот знак Вселенной проигнорировал, после чего что-то мелькнуло и в животе молодого чиновника взорвалась бомба.

Следующие несколько минут Владимир Михайлович видел сквозь выступившие в глазах слезы только снег, а потом мраморные ступеньки родного парадного. Кто-то подхватил пытающегося вздохнуть молодого человека под руки и потащил его, не давая не отдышаться, ни разогнуться.

— Господи, опять напился! — сплеснула руками горничная Аглая, распахнувшая дверь на требовательные звуки механического звонка. Девушка иногда засыпала в одной постели с Владимиром Михайловичем, поэтому считала себя вправе на некоторые отступления от этикета.

С губернского секретаря сорвали шинель, и как он был — в калошах, потащили по вощеному паркету в сторону кабинета.

Возмущенная реплика горничная внезапно сменилась испуганным «Ой», после чего Владимир Михайлович ее более не слышал. Все это время в его, опущенной к полу голове вертелась только одна мысль — «Боже мой, матрос ударил офицера!»

Владимир Михайлович, скромный военный чиновник по Адмиралтейству, обожал представляться дамам мичманом флота, списанным вследствие контузии на берег, что не заметил, как стал считать себя офицером, и сейчас он судорожно думал, как обязан поступить офицер флота, получив оскорбление действием от нижнего чина…

Между тем господина Новожилова освободили от лежащего в кармане дамского «браунинга», с рукояткой слоновой кости, и оставили приходить в себя на стуле. Агрессивный морячок сопел за гнутой спинкой стула, а некто, одетый в кожаную куртку и офицерскую фуражку, стоя к чиновнику спиной, извлекал из портфеля свиной кожи служебные документы, «случайно» вынесенные Владимиром Михайловичем со службы.

— И давно вы, господин хороший, на немцев работаете? — неизвестный прекратил бесцеремонно копаться в вещах Новожилова, и теперь, присев на угол письменного стола, игрался пистолетиком, крутя его на пальце, обтянутым кожей тонко выделанной перчатки.

— Да как вы смеете! — Владимир Михайлович, кипя патриотическим гневом, попытался вскочить со стула, но тяжелая рука матроса, как двухпудовый мешок, опустившись на плечо, удержала на его месте.

— Я смею, господин Новожилов. Смею утверждать, что вы пользуясь несоблюдением режима секретности со стороны вашего начальства, постоянно выносите из присутственного места служебные документы, предоставляя к ним доступ германским агентам и получая за это денежные средства, закамуфлированные под карточные выигрыши.

— Вам самому не смешно? — Владимир Михайлович криво улыбнулся: — Я служу в отделе материального снабжения флота, оформляю документы на сухари и подштанники. Ни к каким секретным чертежам и схемам доступа не имею. Кому мои документы нужны, тем более, платить за этот деньги…

Молодой человек говорил твердо и убежденно, ведь он давно убедил себя, что нет ничего дурного в том, что он выносит служебные документы из места присутствия, а прибыв в салон Анастасии Михайловны Вороновой, где собирается интересная публика, оставляет портфель с служебными бумагами на весь вечер в прихожей. А выигрыши? Ну да, в последнее время ему везет в картах, выигрывает немного, но регулярно, так что смог погасить карточные долги и жить, вполне достойно своего положения, чем несказанно порадовал папеньку — владельца небольшой пароходной компании в Симбирске, которому оплата квартиры отпрыска в столице входила в копеечку.

— Вы, господин Новожилов, насколько я знаю, закончили гимназию с золотой медалью? Поэтому, будьте любезны, уважайте собеседника, не говорите откровенную ложь. Я не поверю, что такой образованный человек из документов материального снабжения флота не сможет выяснить множество интересных и секретных сведений. — мужчина в куртке зло ощерился: — Ну, так, как вы, изобличенный в шпионаже в пользу врага, упорствуете в признании своей вины перед Родиной и не желаете покаяться, а в контрразведывательные игры мне с вами играть неинтересно, вам стоит поступить, как положено офицеру…

Человек аккуратно извлек из обоймы дамского «браунинга» несколько патронов с мельхиоровыми пулями, оставив только один, после чего вставил обойму в пистолетик и протянул его Владимиру Михайловичу.

В гимназической юности Володя Новожилов много раз представлял, как он благородно и трагично уйдет от безответной любви, красиво выстрелив себе в сердце, а на его похоронах ученицы старших классов женской гимназии будут рыдать у его гроба, но сейчас, купленный за двадцать рублей в оружейном магазине на Кузнецком, красивый пистолетик вызывал только отвращение… Жутко не хотелось умирать, ни красиво, ни трагично. Хотелось жить, пусть даже без податливых тел молодых актрис, без ледяных пузырьков шампанского в носу, пусть даже в мрачных казематах Петропавловской крепости, но жить, дышать, наслаждаться каждым мгновением жизни…

Молодой человек взглянул на лежащий на ладони перед его лицом серебристый пистолетик и отчаянно замотал головой, спрятав руки за спину…

— Какие шпионы пошли не благородные, да, Кузнецов? — человек в офицерской фуражке подмигнул, вставшему рядом с ним, моряку: — Ну, мы же люди отзывчивые и добросердечные. Придержи, господина Новожилова, а я ему помогу…

Володя, не дожидаясь, пока жуткий матрос сделает с ним что-то ужасное, опрокинулся вместе со стулом на спину, и так, спиной вперед. Пополз по паркетному полу, подвывая что-то неразборчивое, пока не уперся спиной в шкаф.

Но его мучители достали даже в углу.

Сев на корточки перед ним, человек с «браунингом» в ладони, внимательно заглянул в глаза Владимиру Михайловичу и проникновенно спросил:

— Вы, наверное, жить хотите?

Следующие несколько минут Новожилов отчаянно кивал головой, энергично выражая свое согласие. Он кивал, пока его поднимали, кивал, пока усаживали за стол, кивал, пока бледная горничная, подавала чашки все присутствующим чашки с чаем. Остановиться он смог только тогда, когда матрос аккуратно придержал его за трясущийся подбородок, остановив колотившие чиновника судороги.

— С-с-п-а-с-и-бо! — не прекратив стучать зубами, благодарно кивнул Новожилов и только тогда посмел взглянуть в глаза, внимательно глядящих на него людей.

— Пейте чай, господин губернский секретарь. Пейте чай и начинайте успокаиваться. Скоро утро, а нам из вас еще героя надо успеть сделать. Вы же желаете помочь Родине?

Глава 7

Глава седьмая.

Апрель одна тысяча девятьсот семнадцатого года.

Сегодняшний прием в салоне титулярной советницы Вороновой Анастасии Михайловны, обещал быть весьма достойным. Офицеры, чиновники, иностранцы, молодые интересные дамы в комплекте с прекрасным, по нынешним, неспокойным временам, выбором блюд и напитков — все это привлекало публику, как яркий свет мотыльков.

Один из постоянных гостей салона — губернский секретарь Новожилов Владимир Михайлович, молодой чиновник при Адмиралтействе, был как всегда, с иголочки одет, весел и мил с дамами, и только самый внимательный наблюдатель смог бы разглядеть печать нешуточной тревоги в глазах молодого чиновника.

Первоначально я думал, что с разоблачением иностранных агентов, сующих свой, излишне любопытный нос в служебные бумаги, выносимые молодым чиновником из расположения его департамента, проблем не будет. Есть преступные субъекты, папочка с документами, изолированная комната, где, скорее всего, эту папочку потрошат и копируют каким-то способом. И на этих ушлых ребят у бывшего российского участкового есть технически грамотный ответ — элементарная химическая ловушка с родамином. Казалось бы, что может быть проще — копеечный порошок, стойкий, практически несмываемый, дающий яркий оттенок при соприкосновении с влагой….

Оказалось, что в Российской империи никто не слышал о таком замечательном химическом веществе. Ни преподаватели, ни профессора химических кафедр университета и политехнического института не могли мне ничем помочь. Поэтому, за неимением гербовой, пришлось писать на простой…

Пара профессоров химической лаборатории при политехническом институте были привлечены мной в качестве понятых, а два отловленных возле лаборатории студента — в качестве очумелых ручек.

Первоначально была создана плотная картонная папка, с грифом «Совершенно секретно» и заголовком «Нормы снабжения Кронштадтской оборонительной позиции самонаводящимися самоходными минами Кольта».

В папку были заложены листы бумаги, с краю которых была вырезана окружность, куда поместили большую жестяную емкость из-под пудры «Лебяжий пух» от товарищества Брокаръ. Дальше возникла проблема. Пара опытов показала, что использование в качестве детонатора обычной пружины не дает такого разлета красящего вещества, пришлось за гривенник купить в лавке несколько детских хлопушек с конфетти, откуда был вырезан капсюль-воспламенитель, с инициацией от шнура.

В качестве красящего вещества в коробку из-под пудры забили адскую смесь из красного ализарина и черной газовой сажи, смешанной с графитом и окисью железа под названием «Марс черный». От срабатывания ловушку удерживала плотная прошивка тонким пеньковым шнуром, скрепленным сургучной печатью. Если подозреваемые настоящие шпионы, то никакой шнур не должен являться для них помехой на пути к вожделенным совершенно секретным документам, а дальше должно было сработать или пружина в коробке из-под пудры, или капсюль, с пропущенным через него шнуром.

Губернскому секретарю Новожилову Владимиру Михайловичу, в мгновение ока, ставшему из предателей в герои и секретные агенты, папка была вручена со словами:

— Осторожно, считай, что там бомба-гремучка! Ты нам нужен живым и с победой.

Молодой чиновник улыбнулся бледными, одеревеневшими губами, прижал портфель с папкой к боку и двинулся в сторону дома мадам Вороновой, до которого ему оставалось пройти около трехсот шагов.

Восстановленная позже последовательность событий, произошедших в квартире Анастасии Михайловны, позволили предположить, что Новожилов, действуя, как обычно, оставил портфель в прихожей, единственное, что, не доверив его прислуге, а пристроив сам, громко объявив, что там особо важные документы, за сохранность которых он отвечает головой. Под смех присутствующих господ офицеров, образцах портянок или проект очередной речи господина военного министра, Новожилов, целуя ручки присутствующим дамам, обошел гостей, после чего был усажен за стол, а, через пару часов, как обычно, выиграв небольшую сумму в штосс у датского торговца рыбой по фамилии Йенсен, после чего уединился в одной из гостевых комнат с молодой актрисой Верой Звездной.

Господин Йенсен, в сопровождении шведского поданного, сотрудника Красного креста, господина Карлссона, прихватив из прихожей портфель господина Новожилова, уединились в одной из дальних комнат просторной квартиры, куда обычным гостям не было хода, а британский инженер Джонсон, отлично говорящий по-русски, собрал всех оставшихся гостей на спиритический сеанс, пытаясь вызвать дух победителя Наполеона — герцога герцога Веллингтона, дабы узнать у последнего, когда сдадутся проклятые боши.

Примерно через пять минут после начала спиритического сеанса, в глубине квартиры госпожи Вороновой, раздался грохот и чьи-то крики, а потом в парадной кто-то закричал пожар, в дверь громко застучали, после чего в квартиру хлынули вооруженные люди с красными бантами и повязками на серых шинелях.

Когда я вошел в квартиру Анастасии Михайловны, всяческое сопротивление, вольное или невольное, в ней было подавлено.

В прихожей, забрав руки к потолку, стояли две, бледные как смерть, горничные, в черных платьях и белых передниках. В салоне вдоль одной стены стояли лицом к стене несколько заплаканных дам, в том числе и хозяйка квартиры, а с противоположной стороны трое мужчин, причем у господина штабс-капитана, упитанного, в хорошо пошитом мундире, одна половина одутловатого лица наливалась багровым светом, а рукав френча висел на нитках. Различив во мне очевидного начальника, один из мужчин, облаченный в костюм — тройку из темно синего бостона, обернувшись, закричал, с сильным акцентом:

— Я есть поданный его величества Георг Пятый, вы не иметь прав обращаться подданный союзной стран…

— Господин Джонсон, или как вас там, извольте изъясняться нормально, а не коверкать русский язык. — я остановился возле иностранца и повернулся к наблюдающему за задержанными милиционеру: — Федоров, почему германский шпион стоит так вольно, я чему вас учил?

Двумя сильными ударами ног по щиколоткам «союзника», я заставил его встать почти на полу-шпагат, а морду лица уткнул в бумажные обои в веселый цветочек, после чего двинулся дальше.

Господин Новожилов, прикрыв собой полуодетую молодую даму. Стоял на пороге одной из комнат, бледный и строгий, как праведник.

— Владимир Михайлович. — я пожал ему руку: — Россия вам благодарна. Можете со своей спутницей быть свободны, вас сопроводят куда вы скажете. На сегодня вы свободны.

Дверь в одну из самых дальних комнат несла следы взлома, толстая доска дверного полотна была расплющена сильным ударом, очевидно здоровенной кувалдой, стоявшей у дверного косяка. В комнате, подняв руки под прицелом стволов автоматов, уткнувшись лицами в стены, стояли два, изгвазданных, как поросята, господина, чья одежда, руки и лица были покрыты черно-красными, жирными пятнами.

На столе, среди пятен краски лежала многострадальная папка с «совершенно секретными» документами, и небольшой аппарат, с надписью возле небольшого объектива «Ensignette, patent 28464, 1907», который не мог быть ничем иным, как миниатюрной камерой.

— Добрый вечер, господа. — я осмотрелся: — Сколько кадров осталось в камере?

Мои визави невежливо молчали. Я повторил свой вопрос, но, так как задержанные продолжали упорствовать в своем нежелании сотрудничать, один из конвоиров, отработанным движением, ударил окованным прикладом автомата ближайшего шпиона в спину.

— Мой не понимать…

— Вам повторить, герр Карлссон, или как вас там ваша мутер звала?

— Я не понимать…уй! Семь кадров осталось! — после очередного увещевания, произношение русского разговорного у господина «шведа» резко улучшилось, заодно и усилилось желание сотрудничать с местными властями.

— Командир, мы, когда дверь выломали… — пожаловался второй боец, ткнув пальцем в «датчанина»: — Вон тот, в рубашке, пытался окно открыть, а потом, когда понял, что окно распахнуть не успеет, попробовал часы раздавить ногой…

— Часы раздавить? — удивился я: — И где часы?

— Под стол улетели, когда мы этих винтили.

Под столом лежали массивные карманные часы с надписью «ЕХРО» и очередным номером патента на крышке. Больше всего меня удивил закрепленный над механизмом заводки приборчик, который был настоящим видоискателем. Да и механизм заводки, при внимательном осмотре оказался небольшим объективом. Оказывается, наука промышленного шпионажа в это время уже достигло определенных высот. Там же, под столом, лежал еще один предмет, который я узнал сразу — длинная черная гофра, с линзами на концах, что могла сдвигаться- раздвигаться на металлических направляющих, ничем, кроме приспособления для макросъемки, быть не могло.

Собрав все интересные предмет на столе, изобразив своеобразный натюрморт на фоне растерзанной папки с надписью «Совершенно секретно», я выстроил возле стола обоих испачканных шпионов, и, под руководством господина Карлссона, сделал несколько снимков получившейся экспозиции, дернув один из двух рычагов на фотокамере с надписью «Ensignette».

После приведённого обыска, в ходе которого было найдено еще несколько документов секретного характера, всех задержанных, включая дам, несмотря на их оглушительные протесты, погрузили в подоспевший грузовик, увезли в расположение отдела милиции, предварительно связав руки за спиной, прихватив указательные пальцы в двух местах короткими кусочками шпагата. Посетителей шпионского кубла побросали вповалку на доски кузова, и разместив по углам автоматчиков, увезли со двора, а я, пригласив в качестве понятых дворников из соседних домов, приступил к более тщательному обыску. Между двух «спальных» комнат, был обнаружен небольшой чуланчик, вход в который был замаскирован под шкаф. Кровати в помещениях освещались жестко закрепленными электрическими светильниками с зеркальными отражателями, а в узком проеме между шкафом и высоким комодом, пряталось отверстие в кладовую. Судя по всему, небольшой деревянный чемодан с ручкой, медным объективом наверху и кривой рукоятью сбоку, жестко закрепленным на специальном станке, являлся ничем иным как киносъемочным аппаратом, и кто-то баловался здесь съемкой легкого порно. Так как я не являлся специалистом в современном фото, то ничего трогать в этой киностудии я не стал. А в платяном шкафу хозяйской спальни я, нисколько не испытывая чувства стыда, обнаружил металлическую емкость, на закрутках, что-то типа армейского термоса, в которой были плотно уложены металлические бобины, скорее всего, с материалами съемок местной документальной киностудии.

Ну и денег нашли в спальне, много, в том числе и в валюте. Очевидно, что хозяйка дома ничего и никого не боялась и не ждала печального конца.

Первым делом, что я сделал, вернувшись в великокняжеский особняк — отправил несколько сотрудников на поиски специалиста по фотокинотехнике, чтобы аккуратно изъять кинокамеру и установить, если ли там пленка, пригодна ли она к проявке и разобраться с запасами кинопленке.

Через три часа.

Я только что позавтракал в кругу семьи и на службу вернулся в прекрасном расположении духа. Поэтому, герру Карлссону я даже искренне улыбался.

— Как ваши дела герр…

— Моя фамилия Карлссон, и я требую, чтобы о моем задержании сообщили шведскому посланнику.

— Фу, какой вы тяжелый, господин германский шпион.

— Я повторяю…

— Так, слушай сюда внимательно, я повторять два раза не буду… -видимо сказалась бессонная ночь, так как хорошее настроение мгновенно улетучилось, и я перешел на язык угроз: — Еще раз рот свой поганый откроешь без разрешения, я встану, а ты ляжешь! Я достаточно ясно объясняю?

— Вы не иметь право…

Мне пришлось встать из-за стола, после чего мой визави замолчал, лишь изредка бросая на меня злобные взгляды.

— Хорошо. Идем дальше. Не надо посматривать на окошко, выпрыгнуть вы все равно не успеете, правда Треф? — я потрепал уродливую башку добермана, лежащего у моего кресла и внимательно смотрящего на «шведа».

— Время сейчас военное, а вы шпион, застигнутый при попытки копирования совершенно-секретных сведений, а по законам военного времени…

— В папке не было никаких секретных данных! — с какой-то обидой, выкрикнул иностранный гражданин.

— С точки зрения уголовного права это не имеет никакого значения. Папка имела все надписи, свидетельствующие о том, что там совершенно секретные сведения, была опечатана в присутствии, заслуживающих всяческого почтения, свидетелей. Вы ее вскрыли, пытаясь ознакомится с этими сведениями, о чем имеется десяток благонадежных свидетелей. Губернский секретарь Новожилов Владимир Михайлович дал в отношении вас подробные и недвусмысленные показания…

— Новожилов подлец!

— Ошибаетесь — я похлопал рукой по толстой папке следственных материалов, собранных моими молодыми дознавателями из числа бывших гимназистов: — Владимир Михайлович герой и большой молодец, способствующий вашему разоблачению. Или вы серьезно думаете, что те документы, что он таскал в квартиру мадам Вороновой — настоящие? Ну вы батенька, смешной, ей Богу!

Мой собеседник немного побледнел и съежился на своем стуле, а я продолжил душеспасительную беседу:

— Так как я являюсь начальником милиции, контрразведывательные игры не являются зоной моей ответственности, то у меня есть два пути Первый — передать вас в военную контрразведку. Но, к сожалению, на это я пойти не могу, так как доказательств, что вы серьезный германский разведчик у меня нет. Пытать я вас не собираюсь, не хочу, брезгливо мне это. Поэтому, у меня только один выход… — я встал и шагнул к окну: — Подойдите сюда…

Немецкий или австрийский агент встал, и опасливо глядя на, глухо зарычавшего, Трефа, замер в паре щагов от окна.

— Да не бойтесь, не делайте резких движений, и пес вас не тронет. — я взял мужчину за предплечье и подвел к окну, почувствовав в последний момент, как он вздрогнул, и было от чего…

Под окном, на сбитых покоем, сооружении из свежих бревен, в петле покачивалось тело, облаченное в костюм господина Йенсона, с грязным мешком на голове, вокруг него стояло несколько человек, в том числе и одетых цивильно, один господин крутил ручку, установленной на треноге, кинокамеры. Рядом с покойным покачивались от дуновения легкого весеннего ветерка еще две веревочных петли.

— Что вы сделали? — шпион вырвался и отбежал от окна: — Вы чудовище!

— В каком смысле чудовище? — я обиделся: — Согласно Гаагской конвенции о положении военнопленных и методах ведения войны, лицо, застигнутое при выполнении разведывательных действий в тылу противника, может считаться разведчиком и военнопленным при наличии знаков различия армии, в которой он служит, в том числе кокарды на головном уборе. При отсутствии таких знаков, человек является банальным шпионом и подлежит казни через повешение. Кстати, германские и австрийские военных власти обожают вешать всех подозрительных, задержанных у них в тылу и делают это особо не разбираясь…

— Но это же не фронт, это Петербург! — агент стоял у стула бледный, нижняя челюсть его мелко тряслась, зубы стучали: — Вы же цивилизованный человек!

— Знаете, батенька, у нас сейчас революция, за которую, кстати, вы, немцы, большевикам кучу денег дали. Поэтому разбираться некогда, все должно делаться быстро, по-революционному, руководствуясь революционным правосознанием. Мое правосознание говорит, что вы шпион. Поэтому спрашиваю последний раз — или вы говорите, что вы ценный вражеский агент, с приложением доказательств оному, которого не стыдно отправить в военную контрразведку, или же вы просто дешевый шпион, за тридцать Серебрянников, которого внизу дожидается товарищ. На размышление пятнадцать секунд, время пошло.

Мой собеседник нервно дернул шеей, как будто воротничок рубашки стал ему чрезвычайно тесен, чел на стул и заговорил:

— Я лейтенант германской армии, приписанный к третьему «В» отделу Генерального штаба Генрих Йодль…

Глава 8

Глава восьмая.

Неделя министерского кризиса благополучно разрешилась созданием коалиционного министерства. Длинные газетные отчеты рассказывали, как трудны были роды, — их не стоит пересказывать своими словами. Интересно отметить настроение — масса бодрости и веры, что Россия выгребет. Терещенко избран министром иностранных дел по той причине, что он единственный из членов правительства и из людей власти говорит по-французски.

Лев Урусов, член Международного олимпийского комитета.

Апрель одна тысяча девятьсот семнадцатого года.

Господа из контрразведки появились только на следующий день, прошли в мой кабинет, звеня кавалерийскими шпорами и серебрянными монетками в ножнах шашек, лениво, морща носики, прочитали чистосердечные признания германских шпионов и прочих гостей, а также хозяйки салона — Анастасия Михайловна Воронова, фотоаппараты и часть пленок в бобинах, после чего забрали всех задержанных с собой.

— Господа, контригру с немецкими агентами будете начинать? — спросил я в спину господ офицеров, на что они даже остановились, переглянулись, и заржали, как стоялые жеребцы.

Я пожал плечами — ну нет, так нет, и позвонил в газету.

На следующие утро.

— Это черт знает, что такое, милейший! — брызгая слюной орал некто в накинутой на плечи шинели с погонами подполковника: — Вы сорвали нам важнейшую операцию! Да вас на каторгу мало отправить!

Этот военный мужчина прибыл ко мне в кабинет с утра пораньше, и уже минут десять орал, яростно размахивая газетой «Речь». Надо ли говорить, что мне это надоело, я щелкнул пальцами и из-за стада вылез Треф и громко сказал «Гав!»

— Что? — военный от удивления замолчал.

— Милейший, а вы собственно, кто такой будете?

— Я вам не милейший, я его высокоблагородие, подполковник отдела второго генерал-квартирмейстера Главного управления Генерального штаба Борисов –второй…

— Приятно познакомится, Котов. Во-вторых, господин полковник, я искренне не понимаю, чему вы изволите гневаться. Не далее, как вчера я спросил вот того господина, что за вашей спиной стоит, не собирается ли контрразведка играть посредством переданных ей германских агентов какую-либо игру. Ваши подчиненные надо мной посмеялись, и сказали, что никаких игр не будет. Я верно говорю, господин поручик?

— … .

— Вот, извольте убедится, господин поручик не отрицает мои слова. А то, что я в газету сообщил о наших с вами успехах, так извините, народу нужны победы и герои. Я даже сообщил, что это была совместная, многомесячная операция народной милиции и контрразведки по снабжению противника дезинформацией, хотя там ваших людей близко не наблюдалось. И вместо благодарности, вы господин полковник, с утра скандал учиняете. Нехорошо.

Подполковник, от такой отповеди, что-то промычал, показал кулак, замершему поручику, и вышел не прощаясь, грохнув дверью, куда тут же кинулся и оставленный поручик, опалив меня ненавидящим взглядом, а я, недоуменно пожав плечами, продолжил читать статью, повествующую о нелегкой борьбе милиции с германскими шпионами и диверсантами. А чему вы удивляетесь? В последнее время несколько пойманных поджигателей, что по причине нездоровой конкуренции пытались навредить своим коллегам по ремеслу, обвинялись в совершении диверсии в интересах германской армии, что резко снизило количество таких случаев. До судов дело пока не дошло, министерство юстиции пока не могла наладить работу окружного суда, но в прокуратуру обвинительные заключения направлялись именно с такой формулировкой.

Параллельно с сотрудничеством с газетой «Речь» я стал отправлять материалы в меньшевистскую «Рабочую газеты», которая не могла устоять перед, всегда интересными публике детективно — приключенческими историями из жизни новой милиции, во главе с ее начальником, товарищем Котовым.

'Источник сообщает, что сводная боевая дружина Московско-Заставского райкома партии большевиков в своей подготовке делает упор на подготовку засад, штурма правительственных учреждений и организацию покушений на массовых митингах. Причем, недостатка в боеприпасах и оружии боевики не испытывают, получают их через склады Волынского и Первого пулеметного полка. По словам источника, наибольшей ненавистью среди боевиков пользуется военный министр, потому как контра, и министр юстиции, потому как перевертыш и политическая проститутка. Ориентировочная дата покушения — начало мая.

Лицедей'

Я перевернул лист и написал задание агенту Лицедей продолжать собирать информацию, с целью уточнения даты и места покушения, а также состав и вооружения покушавшихся, после чего вложил секретное сообщение в папку наблюдательного дела и убрал ее в сейф.

Не знаю, как будет происходить майский правительственный кризис, но мотивированная и сплоченная группа молодых большевиков, устроившая покушение на военного министра Гучкова и вдохновителя летнего наступления Русской армии — Керенского, отличный и удобный инструмент, который сейчас готовится к удару внедренным мной агентом, принявшим облик моряка Черноморского флота. Щеголяя несколькими десятками слов из флотского жаргона, типа камбуз, ют и комингс, бравый моряк учит молодежь по методикам боевого крыла партии социалистов — революционеров — бросание гранат, шквальный огонь из пистолетов и револьверов, отрыв от погони. Снайпингу и пулеметным засадам молодые террористы не учатся — я не хочу стать их следующей жертвой. Осталось только спланировать дату и место нападения, благо что, господин Керенский, пьющий энергию из атмосферы всеобщего обожания, свои передвижения не скрывает и о выступлениях на массовых митингах старается объявить заблаговременно.

Связь с агентом- «моряком» поддерживается через его сожительницу, что под видом барышни низкой социальной ответственности, но не профессионалки, а любительницы, регулярно посещает небольшую комнатушку, снимаемую им в одном из доходных домов на окраине столицы, поэтому вряд ли ему грозит разоблачение. Ну а в час «Х» этот человек просто исчезнет, как будто его никогда не было, я мне останется только не допустить ошибку и получить дивиденды.

Одновременно предстояло решить еще одну проблему — в мае ожидался приезд в Петроград агента трех разведок, «льва революции», господина Троцкого. К моему великому сожалению, вброшенная в общество газетная «утка», что Лейба Бронштейн везет в Россию миллионы сотни тысяч наличных североамериканских долларов, положительного эффекта на дало. То ли европейские уголовники не следили за российскими газетами, то ли они были слишком пассивными, но ледокол революции, снабженный американскими деньгами и британскими инструкциями, прибыл в Швецию и готовился к броску на территорию России, где его уже ждал его подельник Яков Свердлов, со своими родственниками, чтобы подпереть своими могучими плечами.

Ну а пока я занимался другими большевиками. Три дня назад, к примеру, в редакцию газеты «Правда» (бренд, за который Троцкий предъявлял претензии Владимиру Ильичу, обвиняя последнего в рейдерском захвате), пришел пакет, отправителем которого значился господин Ульянов, тот самый, что отдыхая на барже и питаясь усиленным полицейским пайком, вместе с мадам Арманд, запоем читал российскую прессу и продолжал писать статьи, так как я обещал передавать их в большевистскую газету «Правду» и в другие газеты.

Так как редакция газеты «Правда» от поступившей, подписанной от имени, исчезнувшего неизвестно где, партийного вождя, столь радикальной корреспонденции, выпала в осадок, и не знала, что делать, то через пару дней, «Апрельские тезисы», с моими язвительными замечаниями, были опубликованы в меньшевистской 'Рабочей газете. В числе прочего, я написал, что тезисы, сбежавшего с деньгами и любовницей, господина Ульянова настолько бредовые, что их не осмеливаются публиковать даже его ближайшие соратники.

Между тем в стране раскачивалась политическая ситуация. Многочисленные партии, использовав, как предлог, ноту министра иностранных дел Милюкова, адресованную союзникам, причем, еще мартовскую, в которой он уверял правительства стран Антанты, что Россия верна своим союзническим обязательствам в полном объеме, пытались перетащить на свою сторону как можно больше сторонников, протестовали против такой политики. Одуревшие, от ничего неделанья, солдаты запасных полков, с оружием, знаменами и гармошками, как на службу, каждый день мотались к Мариинскому дворцу, требуя, требуя, требуя. Причем, как мне казалось, лозунги, которые несли во главе колонн отдельные полки, могли меняться, в зависимости от дня недели. Я тоже участвовал в этой вакханалии политических лозунгов, подкупая газетчиков, печатая листовки, которые, за копейки, расклеивали по всему город, мелкие пацаны, апеллируя к пятому смертному греху — жадности человеческой. Правда, в моих опусах, жадность рядилась в благородные одежды.

— Воин, кормивший вшей в окопах, должен получить свое, после окончания войны. Все, полученное в результате аннексий и контрибуций, должно пойти в карманы офицеров и солдат, воюющих на линии боевого соприкосновения, следовательно, даешь аннексии и контрибуции. Воин, в Германии немцы едят картофельные очистки и капустные кочерыжки, а дети рождаются без ногтей. Осталось удержать линию фронта в течении года и немцы сдадутся, предпочтя не умереть с голоду. Воин Русской армии, не надо наступать — удержи линию фронта в течении года, и немцы сами выбросят белый флаг, а потом заплатят тебе за все, за все твои страдания. Не был на фронте — не солдат, после окончания войны плюшек не получишь. Хочешь получить землю и деньги — отсиди в окопе, удерживая позицию не менее шести месяцев, и ты получишь послевоенные льготы, которых будет тем больше, чем ты пробудешь на фронте. Увечный воин, раненый на фронте — получатель всего. Погиб кормилец — семья получит в два раза больше, чем семья живого ветерана.

Постоянно поднимая эту тему, я надеялся разбить монолит солдат — «пацифистов» полков столичного гарнизона, что по факту, в настоящее время были неодолимой силой, готовой, в своих шкурных интересах, растоптать любую государственную власть, но этого явно было мало. Я чувствовал, что без участия армейских чинов удержать государственную власть без падения в крайне правое или левое положение, было нереальным. И нужны мне были не молодые «бонопарты», типа прапорщика Крыленко, а кто-то, обладающий реальной властью и связями на уровне командиров частей и соединений.

К сожалению, из всего сонма генералов и полковников, что заполняли многочисленные штаб Российской армии, мне был известен только один, причастный к предстоящему большевистскому перевороту — Бонч-Бруевич Михаил Дмитриевич. И теперь я был на распутье. С одной стороны, необходимо было ехать в Псков, где брат одного из большевистских лидеров, изгнанный императорским окружением со всех значимых постов, нес службу на должности начальника гарнизона города, а с другой стороны, я чувствовал, что события в столице в ближайшие дни понесутся вскачь и мое пребывание в городе было необходимым. Отбросив колебания и принять решение помог сигнал от Вселенной, а кто мы супротив Вселенной, ведь правда? В дверь кабинета робко постучали, а после моего, дозволяющего, рыка, робко заглянула одетая по-зимнему, женщина, в которой я, с трудом, узнал Акулину Митрофановну, кухарку, которую я, несколько дней назад, в сопровождении ее избранника — старшего патрульного Клюквина Ивана Никифоровича, отпустил куда-то в район Пскова, решать наследственные дела, оставшиеся после смерти родителей.- Акулина Митрофановна, проходите… — я встал из-за стола: — Проходите, присаживайтесь. Как съездили?После того, как женщина, присев на стул, размотала теплый платок, что как бурнус, окутывал ее голову и лицо, я понял, что съездила в родную деревню моя кухарка не очень хорошо — половину лица женщины покрывал свежий синяк, синяк поменьше, под вторым глазам, делал ее похожей на енота, а нос сильно распух, как бы ни был бы сломан. — Где Иван Никифорович? Что случилось? — я, не дождавшись ответа, выглянул в коридор и попросил пригласить кого-либо из врачей госпиталя, занимавшего соседнее ко дворцу здание. До прихода доктора, женщина успела поведать мне вполне банальную историю — когда пара моих сотрудников приехала в деревню под Ямбургом, где у Акулины внезапно открылось наследство, оказалось, что от крепкого крестьянского хозяйства родителей кухарки остались только голые стены пятистенка, на который, впрочем, уже нашелся покупатель. Двоюродные братья Акулины, благо их в деревне было трое, и они, имея определенный вес в пейзанской общине, уже по справедливости поделили все движимое и недвижимое имущество покойных дяди и тети, посчитав, что «городская» итак, как сыр в масле катается.Но, нежданную родственницу встретили, как полагается, выставили самогон с закуской, помянуть усопших, а после третьего стакана, молча набросились на Ивана и Акулину, избили, с применением лежащих тут же, в горнице поленьев, после чего, связав, выкинули в сарай, а сами сели допивать самогон и решать, как избавится бесследно от непрошенной наследницы и ее сожителя. Акулина пришла в себя, обнаружила, что у Ивана пробита голова и он не приходит в сознание, поняла, что оставаться здесь не стоит, через слуховое окно сарая, выбралась на улицу, и убежала, посчитав. Что помощь она сможет найти только в столице.На ближнюю станцию не пошла, посчитав, что там ее будут искать, как-то, на перекладных, сумела добраться до столицы.Когда Акулину, после осмотра доктором, увели в госпиталь так как сотрясение головного мозга у нее было точно, я уже знал расположение деревни, данные родственников и прочие сведения, вплоть до основного списка присвоенного имущества. Внизу готовили к дальнему перегону грузовик с отделением бойцов, а я оформлял на себя и команду командировочное удостоверение время было не только военное, но и революционное, и всевозможных постов и застав на дорогах было очень много, а любителей покопаться в чужих вещах — еще больше. Наконец все было собрано, газолин и негрол, или что там заливают шофера двигатели и прочие трущиеся места, загружено, я влез на неудобное сидение рядом с водителем и мы покатили, останавливаясь каждые двадцать верст, доливая в кучу отверстий воду, топливо и масло, а утром, поспав несколько часов в паре верст от нужной нам деревне, поев и приведя себя в порядок, приступили к карательной операции. На подворье старшего брата — Николая, я шагнул, разбив щеколду на калитке сильным ударом ноги. Огромный кобель, с ревом бросившийся на меня, оказался сильно умным — увидев, направленный на него автомат, и убедившись, что хозяева на его хриплый лай не выскочили из дома, решил, что смерть красна только на миру, и, горестно поскуливая, убрался за будку, лишь поглядывая оттуда на, идущего к крыльцу, рядом с моей левой ногой, Трефа, как будто спрашивая его «Братан, что происходит?».Шагнув из темных сеней в горницу, где за светлым столом, видно, что хозяйка его постоянно выскребала, сидел здоровый мужик в нательном белье, под рукой которого, на лавке, блестел полированным топорищем, увесистый колун. Хозяйка, баба лет тридцати, выглядывала из-за беленной русской печи, с полатей которой торчали пара светлых головок, прячущихся детей.Я перекрестился на красный угол и сел на лавку, напротив хозяина.- Зачем скотину в горницу привел? –хозяин неприязненно покосился на Трефа, шлепнувшегося на зад, слева от меня, на мытые доски пола.

Глава 9

Глава девятая.

Апрель одна тысяча девятьсот семнадцатого года.

— Скотину я здесь вижу только одну, и она сидит напротив меня. — я смотрел прямо в глаза хозяина дом: — И грабалку от топора убери подальше от греха, а то прольется чья-то кровь.

— Ты что, мне угрожать вздумал? — огромный мужик взвился и навис надо мной, протянул в мою сторону ручищу. Но тут же отдернул ее — Треф, как акула, взвился вверх и громко лязгнул зубами чуть-чуть не дотянувшись до заросшего светлой шерстью кулака.

— Да я! — Николай не внял моему предупреждению, ревя, как бык на случке, потянулся за топором, поэтому я был вынужден выстрелить в бревенчатую стену, совсем рядом с «потерявшим берега» мужиком.

В избе повисла звенящая тишина, только слышно было, как катилась по доске пола гильза от «браунинга», да висело в воздухе сизое пороховое облако. Потом хозяйка за моей спиной уронила ухват (когда успела схватить, боевая баба!), после чего, чуть не сорвав дверь с плетей, в избу ворвался один из моих бойцов.

— Все нормально, командир?

— Нормально. Как у вас?

— Тоже все в порядке. Там его братанов на подворье приволокли. Сильно сопротивлялись, поэтому пришлось немного помять.

— Вы из там к стенке прислоните пока. Будут сопротивляться — стреляйте.

— Ты что творишь, барин? — Николай рассмотрел свежую дыру в бревне, оставленную пулей, и теперь сидел смирно, глядя на дуло пистолета, смотрящего на его живот: — Не старое время, нельзя не по закону простого человека обижать.

— Ты, Николай, совсем тупой? Или ты считаешь, что только тебе можно делать, что вздумается? Только я тебя огорчу. Ты, со своими братьями, возможно, самые жирные караси в этой помойке, что вы деревней Нахаловкой обзываете. Только вы караси, а на карася всегда щука найдется и сторицей спросит со всего вашего, карасиного, семейства. Вы мою работницу Акулину ограбили, родительское добро себе присвоив, еще ей голову проломили и моего сотрудника, старшего милиционера убили, и за это я приехал из самого Санкт-Петербурга тебя к ответу призвать…

— Какого старшего милиционера? Никого не убивал, ничего не знаю!

— Старший милиционер — это сейчас типа урядника полицейской стражи или старшего городового…

— Так это, барин, сказали, что фараонов того, еще по зиме в России повывели…

— Обманули тебя, Коля, государство без фараонов существовать не может, так что подозреваешься ты в покушении на убийство сестры своей двоюродной сестры Акулины и убийстве ее жениха — старшего милиционера…

— Да живой ейный жених, в сарайке, у брата моего Мишки, валяется. Только он сам виноват, пьяным напился и за нож схватился, вот и получил…

— Короче, Коля, мне твои сказки слушать некогда. Я могу пойти двумя путями — драть кнутом всю твою родню, пока они честно не расскажут, кто кого и на кого кинулся, а могу просто тебя с братьями расстрелять по законам военного времени, скотину всю изъять, в возмещение ущерба, и в Ямбурге на колбасу продать, чтобы Акулине ущерб возместить. Выбирать тебе. Решай, даю тебе минуту…

За моей спиной взвыла жена Николая, попыталась что-то ему сказать, но он коротко рявкнул, и она стала просто выть.

— Ага, значит расстреливать, все-таки, будем… — подыграл мне, все еще стоящий в дверях милиционер и вышел на улицу.

— А нам Егорка- дезертир, что в марте из армии сбег, сказал, что смертной казни теперича нет, отменили ее…- ехидно сказал Николай, считая что хитрые городские в бессчетный раз хотят его напугать и обмануть.

— Отменили, прав твой Егор, но теперь вновь вводят — больно много таких Егорок-дезертиров объявилось, не готов наш народ –богоносец без страха жить.

— Скажи, барин, ты не боишься…

В это время вернулся боец, убегавший во двор, и подойдя ко мне, зашептал в самое ухо, подозрительно косясь на, ухмыляющегося крестьянина, что у ворот собрался десятка два мужиков, половина при оружии и теперь рвутся во двор.

— Сколько наших во дворе?

— Трое.

— Одного отправь задами к нашим, что возле грузовика, пусть, как будут готовы выкатывают на улицу и из пулемета, очередью над головой, охладят горячие головы. Если хоть один выстрел в ответ — пусть гасят всех, не жалея. Как передашь — возвращайся ко мне, за этими присмотришь.

— Так что ты мне хотел сказать, Коля? — я повернулся к, переставшему ухмыляться, хозяину дома: — Что у вас тут в каждом дворе винтовка или обрез закопан? Что половина мужиков с фронта вернулись? Так я не пальцем деланный, знал куда еду, так что не волнуйся, у нас патронов на всех хватит. А когда уедем, то-то тебе сельчане спасибо скажут, за то, что по жадности своей на деревню несчастье призвал.

В это время вновь стукнула дверь, милиционер с автоматом появился на пороге:

— Все исполнил, товарищ начальник.

— Молодец, садись сюда, этих охраняй. Имей в виду, жена этого деятеля — баба боевая, может и ухватом огреть, был бы не женат — увел бы красавицу (тетка, в повязанном «по-бабьи» платке, зарделась, а Коля скрипнул зубами).

Подав Трефу команду охранять Николая, я вышел во двор.

Два крепких мужика с побитыми лицами, тоскливо стояли, прислонившись к глухой стене сарая, мои милиционеры укрылись за углами избы и хозяйственных построек, держа под прицелом ворота подворья, из-за забора густо торчали головы множества мужиков, что-то орущих и требующих.

— Граждане, вы чего собрались? — я шагнул на крыльцо, зорко следя, чтобы поверх забора не появился ствол винтовки или обреза, направленный в мою сторону.

— … — если убрать мат, полившийся густым потоком из десятка раззявленных глоток, мне предлагалось убираться поздорову, навсегда забыв дорогу в деревню, где обитают мирные и свободные пейзане, знающие свои права.

— Я бы граждане убрался, тем более, что мы с братьями Горемыкиными почти все вопросы по учиненному ими разбою решили. Но мне Николай сказал, что в деревне много дезертиров и оружия, запрещенного в гражданском обороте, так что я пока вынужден задержаться, пока не задержу всех дезертиров и не изыму оружие.

Под дружное и жизнерадостное ржание с той стороны забора, над кромкой, плотно сбитых горбылей появилась заросшая черным волосом голова мужика лет сорока, в сбитой на затылок, облезшей солдатской папахе:

— Ну и что ты нам сделаешь, офицерик? Вас тут четверо, а нас двадцать три человека, и все при ружьях. Мы с Горемыкиными потом разберемся, по-нашему, а вот с тебя-то сейчас спрос будет. Я такого как ты, бравого, ротного своего, из «винтаря» в затылок угостил и убег…

— Ты хоть назовись, как звать тебя? — я спустился с крыльца и пошел ближе к забору, заложив руки за спину и пристально глядя в наглые глаза дезертира.

— Ты на меня гляделками не зыркай, я тебя не спужаюсь. Самоха я, Григорий, и ты, офицерик, молись…

Убийца своего командира не успел сказать, о чем я должен молится — его лицо взорвалось кровавыми брызгами — с пяти метров попасть в голову, торчащую над забором, особого труда не составило. Пока за забором бородатые морды хлопали глазами, не понимая, что случилось, я рыбкой нырнул в открытую дверь какой-то сарайки. Несколько человек попытались достать меня из своего оружия, но стрелять поверх высокого забора было неудобно, тем более, что, укрывшиеся во дворе милиционеры ударили по забору короткими очередями, так, что щепки полетели в разные стороны — глухой забор не мог служить защитой от злых пуль.

А через несколько секунд, заглушая крики испуганных и раненных людей, с окраины деревни заговорил пулемет — это мой грузовик выдвинулся на позицию, имея прекрасную видимость вдоль прямой деревенской улицы.

— Отбросить оружие в сторону и лежать, не шевелится, или всех убьём, одни останемся. — заорал я, прижавшись спиной к, толстым, темно-серым от времени, бревна сараишки, в которой я укрылся: — Хоть один выстрел в нашу сторону, вы все умрете!

— Не стреляйте, господин офицер, мы лежим, не шевелимся! — голос, донесшийся из-за, побитых пулями, горбылей, был готов сорваться в истерику.

Я осторожно выглянул из сарая. Братья Горемыкины, сжавшись в позе эмбрионов, скукожились у своей стенки, из-за хозяйственных построек осторожно выглядывали мои милиционеры.

— Босых! — окликнул я сотрудника, оставшегося в доме: — У вас там все в порядке?

— Да! Все целы! –незамедлительно крикнули в ответ.

— Ну значит продолжай сторожить. — я выскользнул из своего убежища, сунул «браунинг» в кобуру и, сдвинув автомат из-за спины, шагнул к калитке, стволом оружия осторожно приоткрывая ее.

Все многоопытное воинство деревни Нахаловка распласталось на деревенской улице, старательно прижимаясь к мать-сырой земле, при этом, понеся минимальные потери. У забора, откинувшись на спину, слабо дрыгая ногами, обутыми в хромовые сапоги, отходил на встречу с Создателем, дезертир душегуб Григорий Самоха, а, в не глубокой канаве, отрытой для стока воды с дороги, баюкал окровавленное плечо, молодой парень, что характерно, в солдатской шинели.

Дальше все происходило деловито и буднично.

Пока, сломленные морально, братья Горемыкины, собирали деньги в счет возмещения похищенного наследства Акулины Митрофановны, и осторожно несли со двора одного из них моего бойца, я организовал сбор оружия и тотальную проверку документов. Набежавшие на шум и крики, бабы были остановлены на дистанции двадцать шагов очередью в воздух, после чего я потребовал принести сюда документы тех из задержанных мужиков. Что имели освобождение от солдатской службы, подписанный воинским начальником.

Справки, выписанные кривым почерком какого-то местного фельдшера, о наличии у имярек, опасного заболевания, я с негодованием отверг, под возмущенные причитания родственников «болящих», из которых я понял, что за свои писульки фельдшер драл немилосердно, деньгами и продуктами, а за одно «Заключение» стребовал патефон с десятком пластинок.

Нормальное освобождение от воинской службы мне принесли на пятерых человек, но просто так я их не отпусти. За попытку бунта эти закоренелые преступники подлежали освобождению только за выкуп — одна единица оружия, или сотня патрон за голову заложника.

Путем сложных переговоров и бартеров, община уплатила оброк — две берданки, револьвер и две сотни патрон.

Отпустил я и единственного раненого — от него в армии только обуза, пусть лечит его предприимчивый местный фельдшер. Остальные лица, с неясным отношением к воинской службе, были загружены в грузовик и, под конвоем пары автоматчиков, с моим сопроводительным письмом, были направлены в ближайший город, в местное воинское присутствие, для решения вопроса, по существу.

Выкрикнув на прощание добрые пожелания в адрес братьев Горемыкиных самым мягким из которых было обязательство пустить «красного петуха», будущие доблестные воины, плотно усаженные на половине кузова, умчались в сторону городка Ямбург, а я приступил к разбору действий братьев Акулины. Я бы, конечно, удовлетворился денежной компенсацией, но пришедший в себя, избитый Иван Никифорович, поведал нам, что после того как его, без сознания, крепко связанного, бросили в сарае, ни одна сволочь его не посетила.

Криком крича от боли в конечностях, чудом не почерневших от отсутствия поступления крови, выпив несколько черпаков колодезной воды, милиционер рассказал, он все время так и провалялся на полу в сарае, не имея ни пищи, не капли воды, мочась под себя.

Не желая «брать грех на душу», по-крестьянски расчетливо, братья решили не тратится на кормежку Акулькиного дроли, который был весьма плох, его состояние давало надежду, что Господь его быстро приберет к себе. То, что избитая Акулина сможет привести кого-то на помощь, братья в расчет не брали, пребывая в уверенности, что сбежавшую в лес двоюродную сестру погрызли волки, расплодившиеся в последнее время.

— Три лошади под седлами сейчас, три винтовки и револьвер Ивана Никифоровича, или постреляю всех на хрен. — я с ненавистью глядел на бородатых братьев, что с крестьянской непосредственностью признались, что не кормили и не поили случайный полутруп, понадеявшись, на Божью волю.

— За что, мы же деньги дали! — взвыл Николай, решивший, что все плохое уже окончилось.

— Это. — я ткнул пальцем в сторону стопки купюр: — Возмещение за обстановку и скотину, что вы у покойных родителей Акулины забрали, и я еще стоимость дома не спросил, а он тоже денег стоит…

— Да что он там стоит… — начал один из братьев, но я его оборвал.

— Заткнись. Если ничего не стоит, то я его сейчас спалю, вместе с вещами и хозяйством твоего племяша старшего, что с молодой женой туда вселился. Пойти?

Не дождавшись вразумительного ответа от, закручинившегося бородача, я продолжил:

— Лошади, седла и оружие — вира за жизнь моего человека.

— Что за вира то, барин⁈ — взвыл Николай.

— В старину был такой закон — «Русская правда». Хорошее название? Так вот, по древней «Русской правде» за покушение на жизнь княжьего дружинника — я последовательно, для понятийности, ткнул пальцем себе в грудь и в сторону, лежащего на телеге, Ивана, вновь впавшего в полусон-полузабытие: — Виновные либо убивались, либо платили за свою жизнь виру, что есть выкуп. Платили серебром, по фунту с человека.

— Так как серебра у вас нет… — я перехватил взгляды, которыми обменялись братья: — Или есть? Так вот, или по фунту серебра, или по лошади, седлу, винтовке, и револьвер пострадавшего.

— Барин, закон то старинный! Нет сейчас никакой «Русской правды»! — Николай все еще пытался схватится за соломинку.

— Согласен. По современному закону каждому по десять лет каторги и штраф по тысячи рублей. Собирайтесь, одевайтесь теплее, под Читой еще морозы стоят, а вам дальше ехать. Хотя я бы выбрал «Русскую правду».

Под рыдания баб, мужики вытащили с чердаков и сараев пару винтовок и дорогое охотничье ружье — украшенное серебрянными накладками «тройник» от германской фирмы Хейм, явно, украденное при погроме чьей-то барской усадьбы. Револьвер Ивана тоже был найден, поэтому через час мы, мобилизовав на доставку лежачего раненного до станции телегу с одним из братьев, под молчаливое проклятие собравшихся на околице жителей, двинулись в сторону городка, надеясь встретить там наш грузовик.

— Босых! — возле железнодорожного вокзала, когда весь мой отряд был в сборе, я подозвал к себе бойкого командира отделения: — Сейчас распредели людей, кто лучше в седле держится — на конях, остальные на грузовике, двигайтесь в расположение, в Петроград. По дороге не потеряйтесь, ты старший. Ивана не растрясите. Как приедете, его в госпиталь, лошадей на конюшню, вам всем — день отдыха. Оружие изъятое и мой автомат — в «оружейку» сдашь. Я на пару дней съезжу в Псков по делам, на поезде, доберусь сам.

Отметя предложение взять кого-то в помощь, я построил бойцов, объявил им благодарность за умелые действия, указал на старшего и пожелал доброй дороги, а сам поспешил на перрон, куда уже подали «дачный» поезд до Пскова.

На жесткой лавке «зеленого» вагона пришлось провести вечер и всю ночь, зато утром я, напившись горячего чаю с свежей ватрушкой в привокзальном буфете, уже топтался на почтительном отдалении от резиденции начальника гарнизона города Пскова.

На крыльце стояли двое часовых, а вокруг носилось слишком много офицеров, чтобы подходить ближе.

На мое счастье, начальник гарнизона уважать себя заставил, и прибыл в присутствие в салоне открытого легкового автомобиля неизвестной мне марки, а не в пролетке, которые, одна за другой, проезжали по улице. Заметив автомобиль, я подобрался поближе, а когда авто замерло, не доехав до крыльца, а присутствующее вокруг, многочисленное воинство замерло, отдавая честь и поедая глазами прибывшее начальство, я «рубанул» строевым шагом, навечно вбитым мне в подкорку за время срочной службы, а, не дойдя до, недоуменно глядящего на меня, генерал-майора Бонч-Бруевича, пару шагов, встал смирно и вскинул руку к обрезу фуражки.

— Ваше превосходительство, разрешите обратится⁈

— Вы не солдат? — генерал вяло ответил мне на приветствие и теперь смотрел на меня в полном недоумении.

— Никак нет, Ваше превосходительство!

— И не офицер?

— Когда-то носил звание капитана милиции Мексиканских соединенных штатов.

За моей спиной доносилось злобное сопение — если это спохватилась охрана генерала, то они проспали великолепную попытку покушения со стороны германской агентуры.

— Чего вы хотели, господин капитан милиции?

— Прошу вас, ваше превосходительство, уделить мне пять минут для приватного разговора. Если через пять минут вы скажете, что тема разговора вам не интересна, я сдамся вашим офицерам и приму любое наказание за свою дерзость.

— Что сейчас мешает вам принять наказание? — брат видного большевика, и по некоторым версиям, главный разработчик октябрьского переворота, усмехнулся в усы.

— Наверное вот это? — я разжал ладонь и показал французскую гранату — «лимонку», которую я до этого сжимал в кулаке.

— Забавно. — хмыкнул генерал: — Хорошо, мы с вами поговорим.

— Прошу. — я, не глядя, протянул назад, где столпились, забывшие как дышать, офицеры гранату и «браунинг» из кобуры.

Глава 10

Глава десятая.

'13. В военных округах, не находящихся на театре военных действий, все военнослужащие в свободное от занятий, службы и нарядов время имеют право отлучаться из казарм или и с кораблей в гавани, но лишь осведомив об этом соответствующее начальство и получив надлежащее удостоверение личности.

«ДЕКЛАРАЦИЯ ПРАВ СОЛДАТА»

Апрель одна тысяча девятьсот семнадцатого года.

— Прошу вас, ваше превосходительство, отойдем немного в сторону — я сделал приглашающий жест, генерал хмыкнул и прошел несколько шагов.

— Слушаю вас, молодой человек.

— Ваше превосходительство, меня зовут Котов Петр Степанович, в последнее время я исполняю обязанности руководителя примерно половины отделов народной милиции Санкт- Петербурга. В силу должности приходиться с заниматься и немецкими агентами, так как у нашей военной контрразведки не до всего руки доходят. — Я достал из кармана газету, в которой была заметка о разоблачении милиции гнезда германских шпионов. В ходе работы с различными источниками информации мне удалось установить, что Германский Генеральный штаб готовит наше неудачное летнее наступление…

— Что значит — готовит наше летнее наступление? — вскинулся генерал-майор.

— Это значит, что они его ждут и принимают все возможные меры, чтобы оно состоялось. Они абсолютно точно знают настроение личного состава действующей армии, а также тыловых частей, и не сомневаются, что русский генералитет размажет артиллерию равномерно по известным местам прорыва, после чего бросят пехоту на неподавленные позиции германцев и австрийцев. С учетом того, что русское наступление не согласовано по времени с наступлением войск Антанты, германцы, маневрируя резервами, легко отобьют наступление Русской Армии, выбив «под ноль» наиболее мотивированные части, типа ударников, после чего основная масса солдат, да и офицерский состав, особенно из набранных в последнее время только за наличие хоть какого-то образования, выпускников школ прапорщиков, будет полностью деморализована…

— Господин начальник чего-то там, ваше время истекло, а кроме пространных рассуждений шпака о стратегии, которые сейчас легко прочитать в любой газете, я ничего не услышал.

— Вы хотите конкретики, господин генерал –майор? Пожалуйста! В начале мая, вследствие демонстраций, перешедших в столкновения между солдатами запасных полков и относительно устойчивыми частями по поводу позиции Временного правительства в отношении продолжения войны, Львов испугается и снимет с должностей военного министра и министра иностранных дел, назначив на место Гучкова адвоката Керенского, а на место Милюкова — какую-то проходную фигуру.

Эти беспорядки будут инспирированы германскими агентами, так как они считают, что назначение на ключевой пост краснобая Керенского, который спит и видит себя президентом Российской республики, значительно ослабят Россию. Кстати, основной организующий силой в этих беспорядках будут большевики, в числе которых состоит ваш любезный брат…

— Вы хотите сказать… — генерал, покраснев от злости, шагнул ко мне, но я выставил вперед раскрытые ладони в примирительном жесте.

— Михаил Дмитриевич, у меня даже мысли не мелькали, что Владимир Дмитриевич является германским агентом, ни Боже мой! Но вот господин Ульянов, который является близким другом вашего брата, германское золото привез, за что и был похищен английскими офицерами с базирующихся на Балтике подводных лодок. И теперь британцы, на всякий случай удерживая Ленина на отдаленном хуторе в Финляндии, вводят в узкий круг партии большевиков своего агента Троцкого — Бронштейна, который везет в Россию огромное количество наличности, собранных его американскими родственниками.

— Вы мне какой-то авантюрный роман рассказываете, господин полицейский. И я не понимаю — почему мне?

— Вам я рассказываю эту историю, потому-что, при игре «в долгую», и у британцев, и у германцев, на вас лично, уважаемый Михаил Дмитриевич, глубоко проработанные планы, как использовать ваш опыт и способности для развала России.

— То есть, теперь вы меня в агенты записали? — генерал криво усмехнулся.

— Да какие агенты…- я махнул рукой: — Вы наиболее грамотный и опытный полководец, которого большевики смогут привлечь для разработки планов спасения страны, а то, что определенные лица верхушки партии имеют совсем иные цели, вам никто не расскажет. Вас просто используют, а потом, вместе с братом, отодвинут в сторону, переместив на третий-четвертый уровень руководящей номенклатуры.

— Вы так странно говорите…

— Долго жил в Мексике, господин генерал, отучился даже думать по-русски.

— Чего вы от меня хотите? Мне действительно некогда.

— Пока ничего. Хотелось бы, после того, как в начале мая, вы увидите, что моя информация верна, еще раз с вами встретится и поговорить. Меня можно найти в Адмиралтейской части народной милиции или передать туда сообщение.

— Ничего не могу обещать. — генерал развернулся на каблуках и двинулся к своей резиденции, за ним поспешила свита, так, что я еле успел забрать у шустрого прапорщика мой пистолет и гранату, а мне ничего не оставалось, как двинутся на вокзал — опять предстояло выматывающее путешествие до столице в еле движущимся поезде. Для человека, которому четырнадцать часов перелета из Москвы на Карибы казались бесконечно долгими, мотылятся по стране со средней скоростью пятнадцать-двадцать верст в час было просто бесконечной пыткой.

Май одна тысяча девятьсот семнадцатого года.

Мариинский дворец, где засело временное правительство как глубокая заноза вонзилась в подведомственную мне территорию, а с учетом того, что я мог поставить под ружье, максимум, восемьсот человек, половина из которых была абсолютно не обучена, я просто-напросто дал команду эвакуировать милицейские части, не находящиеся на территории Адмиралтейской части. Я дал команду убрать заставу от Троицкого моста, очистив Марсово поле, где у могил жертв Февральской революции, шли постоянные митинги. Дальше я удерживал мосты кагала Грибоедова, вынужденно отступив из кварталов, очерченных Гороховой улицей, Синим мостом и Вознесенским проспектом, оставив территорию вокруг резиденции правительства на откуп их охране — сменяющим друг друга школам прапорщиков, каких-то отдельных батальонов и рот юнкеров.

С помощью раздвижных заграждений, подобных тем, что ограждало по периметру великокняжеский дворец, только вырубаемых в мастерской из металла по упрощенной схеме, удалось, худо-бедно, удержать периметр. Выставленный метров за сто инвалид из группы внешнего наблюдения, увидев приближающуюся толпу солдат начинал, расхристанную, с гармошками, зачастую без ремней, но вооруженную, с красными бантами на шинелях и штыках винтовок, начинал усиленно утираться какой-нибудь яркой тряпкой, что служило сигналом для милицейской заставы на мосту, разворачивать инженерное заграждения, закрепляя его на мостовой, а публика начинала разбегаться из мгновенно ставшего опасным места.

Подойдя к заграждению, и обнаружив за ним засевших, за мешками с песком, милиционеров, весомость аргументов которых, зачастую, поддерживал станковый пулемет, выглядывающий из укрепленного гнезда, устроенного в ближайшем переулке, солдаты, конечно, высказывали свое возмущение, но, кроме мата и угроз, ничего более серьезного не происходило. Ломать заграждение и прорываться под огнем пулемета вглубь центральных кварталов, солдатам было откровенно лень, тем более, что большая часть беззащитного города пребывала в их полном распоряжении. Помитинговав у Мариинского дворца, требуя отставки особо ненавистных Милюкова и Гучкова, солдаты, зачастую, разбредались по городу. Какая-то часть их сбивалась в стаи, с целью проведения, так полюбившихся, еще в безумном феврале, обысков и реквизиций.

А Первого мая все как будто сорвались с привязи. Солдат на улицах стало в два раза больше, рабочие вышли на улицы, и подогреваемые воинственными лозунгами от Петросовета, огромными толпами перли к Мариинскому дворцу, требуя… А что же они требовали? Выкинуть сторонников войны «октябриста» Гучкова и «кадета» Милюкова из правительства, заменив их на сторонников войны от левых партий? Временное правительство, опасаясь, что возбужденные толпы вооруженных людей сметут их, вели кулуарный торг с социалистами из Петросовета, пытаясь сосватать им несколько малозначительных министерские постов, и на этом основании объявить о формировании правительства «народного доверия», в то время как социалисты, не желая нести политической ответственности за обстановку в стране, которая абсолютно не желала меняться в лучшую сторону, вяло отбивались, ведь критиковать всегда легче, чем что-то делать.

Я вошел в кабинет, с наслаждением скинул куртку и начал расстегивать ремни, крепящие кирасу, когда в оконное стекло прилетел небольшой камешек.

На дворе стояла глубокая ночь, мы только что вернулись с небольшой вылазки на Васильевский остров, где на Среднем проспекте загнали во дворы группу солдат Волынского полка, одного из самых «левых», что, руководствуясь классовым сознанием провели обыски и реквизиции в пользу революционных масс ценностей из двух квартир профессоров университета.

Очередь из пяти патронов показала, что их десяток винтовок против наших двух десятков автоматов «не пляшут», а ждать помощи в лабиринте проходных дворов глупо, поэтому, после получаса переговоров бойцы подняли руки, сдали оружие и патроны, а также «буржуйское» добро, уложенное в вещевые мешки, смиренно получили несколько затрещин и, пообещав устроить «ментам» веселую жизнь, гордо удалились в сторону своих казарм. Мы же, повозившись с возвращением потрясенным потерпевшим их столового серебра, шубы, бархатных штор, пары портсигаров и глобуса на бронзовой подставке, вернулись в свое расположение очень поздно, и сейчас я хотел только скинуть с себя все это железо и отправиться домой, к молодой жене и теткиным пирогам…

Пришлось выключать свет, и осторожно приоткрыв половинку рамы, выглядывать наружу.

Мой ряженый «морячок», спрятавшись за углом госпиталя, махал белым платком. Я вздохнул и начал натягивать куртку поверх, так и не снятой кирасы. Не то, чтобы я не доверял своему агенту, внедренному в рабочий отряд большевистского райкома в качестве инструктора боевой подготовки. Хотя, кого я обманываю — некоторым лицам с авантюрным складом характера, а мой агент был из таких, я не доверял. Вполне вероятно, что он решил сделать карьеру в организации своих подопечных, а что может быть лучшим вступительным взносом, чем моя голова, принесенная на блюде по старинному обычаю.

— Что случилось? — я подходил медленно, направив короткий ствол револьвера — «бульдога», не вынимая его из кармана куртки в сторону темного силуэта, стоящего в тени у здания госпиталя. Карман этот молодая супруга зашивала уже трижды, давно перестав ругаться и лишь горячо молясь по ночам на старую икону «Казанской Божьей матери», висящей в углу спальни, когда думала, что я сплю, умоляя Заступницу уберечь неуемного Павлушу.

— Анюта сегодня не пришла, а дело неотложное. — «моряк» достал папиросы, но передумал и сунул пачку «Пушки» назад в карман: — Очевидно, завтра будет дело.

По городу последние дни постреливали, как будто был не май, а февраль, после того, как я сократил зону милицейского контроля, тут же подняла голову юная поросль «рощинских» хулиганов, и с молодой девахой, одетой под «гулящую», могло случится все, что угодно.

— Говори.

— Верно, что завтра будет дело. — «моряк» все-таки отступил за угол и закурил свои дешевые папиросы — раньше он курил что-то более солидное.

— Какой план у твоих бойцов?

— У них во дворце есть человечек, истопник. Он им утром одно из окошек в Новом переулке откроет. Они хотят в зал, где заседание проходит правительства проходит, ворваться и гранатами всех забросать.

— Как ты узнал? Тебя звали?

— Нет, я им сразу сказал, что без приказа центрального комитета ни в каких играх участвовать не буду и им не советую. Они как-то сунулись е председателю райкома, мол, надо бы предателей рабочего дела и буржуев активней к ногтю прижать, но он им тоже сказал, что без приказа городского комитета никак нельзя, а кому что не по нраву — сдавай оружие и иди гуляй или в цех работать, мол, нужда есть только в дисциплинированных бойцах. А услышал я случайно, курил за толчком, а там двое срать сели и стали обсуждать завтрашнее дело, а стены из досок, тонкие, вот я все и услышал.

— Если завтра не появишься с утра — подозрений не вызовет?

— Я завтра и не собирался появляться, сказал, что к куму на крестины надо съездить в Тосно надо съездить на пару дней.

— Отлично. Значит постой здесь, я сейчас тебе твою одежду принесу, переоденешься, усы сбреешь и снова станешь агентом сыскного отдела милиции Тереховым, а с моряком надо заканчивать. Завтра — послезавтра подберешь труп подходящий, оденем в твою форму и возле Забалканского проспекта в переулок переулка подбросим, в укромное место, но, чтобы обязательно кто-то нашел. Давай, жди, я через пять минут обернусь.

В итоге домой я попал только через час, а встал с рассветом, проспав только пару часов, а как только позволили приличия, попросил соединить меня с квартирой городского прокурора.

— Доброе утро, Павел Николаевич. Котов Павел Степанович беспокоит. Мы сможем встретится прямо сейчас. Вопрос чрезвычайной важности.

Надо ли говорить, что прокурор столицы Империи был недоволен, когда я через двадцать минут вошел в столовую его просторной квартиры.

— Вы очень быстро приехали. — господин Переверзев встал и пожал мне руку: — Не угодно ли чаю?

— Если вас не затруднит, а то я, в связи с полученными мной ночью чрезвычайно важными сведениями, не завтракал.

— Даже так? — Павел Николаевич дал знак замершей за моей спиной горничной и, через несколько секунд передо мной, на стол опустились столовые приборы.

Я отхлебнул чай из чашки и глазами показал, что желательно разговор продолжить наедине.

Когда горничная вышла, прокурор поднял на меня тяжелый и недоверчивый взгляд.

— Так, чем вызвана необходимость такой срочной встречи?

— Покушение на Временное правительство, которое, возможно, произойдет сегодня…

— Вы отдаете себе отчет…

— Отчет я отдаю, но вы, как опытный юрист, должны понимать, что сведения, полученные оперативным путем, точными и полностью достоверными быть не могут. Есть информация, что группа молодежи — активистов одной из левых партий, собираются совершить покушение на членов Временного правительства, с целью устранения препятствий для перехода власти в руки членов Петро совета.

— Господи, какая чушь. Да, Львов с Керенским, уже устали уговаривать членов Петросовета…

— Это вы знаете, я знаю, а молодые люди, которые в феврале — марте не настрелялись, считают, что надо просто перестрелять министров-капиталистов и все…

— Что все?

— Все — это значит, что все будет хорошо, абсолютно все.

— Господи, надо же звонить во дворец, чтобы усилили охрану…

— Не надо, по-моему, никуда звонить. У этой группы во дворце сторонник, да и репортеры из всех газет там сейчас, почти круглосуточно, «пасутся». Если информация просочится, то мы «засветим» моего агента, и террористы просто перенесут место и время покушения, и не факт, что мы что-то узнаем о следующем покушении.

— Хорошо, но что вы предлагаете?

— У меня под вашими окнами стоит грузовик с отрядом отлично подготовленных бойцов. Вы должны провести их, как можно более скрытно, в задние комнаты зала заседаний, и сами находится во дворце, но подальше от комнаты, где проходит заседание правительства, чтобы, когда все случится, сразу же возглавить расследование.

Глава 11

Глава одиннадцатая.

«Арестовать десять министров капиталистов.»

Первомайский лозунг 1917 года.

— Но почему нельзя предотвратить нападение? Поставить ваших людей на входе?

— Да потому же — боевики увидят посторонних людей у входа и откажутся от нападения.

— Но….

— Господин прокурор, времени у нас очень мало, нам еще выдвигаться на место, заранее занимать позиции.

— Нет, я не могу согласится с вашим планом. Если можно предотвратить нападение, его надо предотвратить.

Самым большим желанием моим в этот момент было стукнуть прокурора столицы по голове и прикопать, где-нибудь, на Марсовом поле, среди жертв Революции. С его понятиями о чести и законности, объяснить, что половина министров мне на хрен не нужны живыми, а вот как жертвы левого террора они вполне удобны.

— Господин прокурор, я могу предложить вам только один выход из создавшегося положения — выдать министрам пуленепробиваемые кирасы под одежду, и проинструктировать, чтобы падали под стол, как только что-то пойдет не так.

Потеряли час, пришлось заезжать на базу, брать еще дополнительный комплект кирас на министров-капиталистов, после чего спешить к Мариинскому дворцу. Провели нас через заднее крыльцо дворца, где принимали дрова, продукты и прочие хозяйственные грузы. В отличии от парадного входа, здесь было тихо, а на посту стоял одинокий юнкер, который по пропуску городского прокурора впустил во дворец пятнадцать человек военных, со странными мешками.

Перед парадным крыльцом дворца бушевала толпа, настроенная еще более агрессивно, чем вчера. К плакатам «Нет войне!» и прочим, пацифистского содержания, прибавились совсем другие лозунги — «Смерть убийцам народа — Милюкову и Гучкову», «Штык в пузо министру-толстопузу».

Меня с бойцами провели в какую-то комнатку без окон, но со столом, несколькими стульями и небольшим диванчиком, прокурор куда-то исчез, чтобы берез пятнадцать минут появится в сопровождении двух мужчин, которых я узнал — Председатель правительства и внутренних дел, а значит мой прямой начальник, князь Львов и министр юстиции Керенский.

Я вскинул руку к козырьку и шагнул навстречу Львову:

— Господин Председатель…

— Полно…- мужчина протянул мне руку для рукопожатия: — Нам сказали, что времени мало. Почему вы не хотите усилить охрану зала заседаний?

— Я могу выставить своих бойцов у дверей зала, но тогда подвергну их опасности внезапного нападения, так как, в такой толчее, что царит в коридорах дворца, моих людей просто расстреляют внезапно и все. Или напротив, откажутся от нападения сегодня, нападут завтра.

— Скажите, ваши железяки, если я ее на себя одену, насколько она надежная?

— Господин Председатель правительства, как показал опыт последних дней, абсолютную безопасность не может обеспечить даже полис страхового общества «Россия», поэтому, личной безопасности я не гарантирую.

— Что скажете, Александр Федорович? — князь повернулся к Керенскому, иронично кривящему узкие губы.

— Георгий Евгеньевич, я о этом господине наслышан весьма много историй и не верю ни одному его слову. Он в феврале вынырнул ниоткуда, сколотил вооруженную банду из нищих, провел выборы, силой согнав туда жителей окрестных домов, после чего объявил себя начальником милиции. За это время прославился внесудебными расправами над уголовным элементом, бездоказательными уголовными делами. Следственная комиссия сейчас расследует причастность этого авантюриста к нескольким массовым расстрелом.

— Господин Председатель правительства, господина Керенского душит обида, что я в интервью нескольким газетам сообщил, что господин министр неспособен к созидательному строительству чего-либо, так как вместо того, чтобы бегать по митингам, министр юстиции должен был давно организовать работу судов всех уровней…

— Не вам тут рассуждать…

— Вы, господин Керенский… -я повернулся к бывшему присяжному поверенному: — Еще расскажите про сверчка и шесток. Я, во всяком случае, на своей территории обеспечил работу мирового суда. И не надо тут хрюкать, простите, фыркать, у меня уголовники, хотя-бы год ареста в суде получают и в Кронштадте трудятся на тяжелых работах, а сколько бы дел я не отправлял в окружной суд, и одного суда над убийцами и бандитами…

В это время за тонкими деревянными панелями раздались крики, и я понял, что мы не успели.

В отличии от меня, что был занят пикировкой с будущим диктатором, мои сотрудники не отвлекались, и как только поняли, что в зале, где заседает правительство, что-то происходит, рванули на себя скрытые двери и ринулись вперед… попав под осколки нескольких гранат.

Не знаю, в каком платье бежал из Зимнего дворца Керенский в реальной истории, но, в моем коматозном сне, он рванул в сторону звуков боя вперед меня, правда, силуэт худощавого министра юстиции, как только появился в дверном проеме, сразу сломался в поясе и отпал в сторону, вызвав у меня мгновенную вспышку радости. Я, в отличии от Александра Федоровича сломя голову под пули не выскочил, а осторожно выглянул из-за косяка двери. Напротив, меня, метрах в десяти, распахнув двухстворчатые двери, стояли четверо парней и азартно стреляли куда-то в мою сторону из револьверов и пистолетов. Передо мной, на полу, ворочались несколько моих милиционеров, попавших под взрыв гранат, а за опрокинутым столом (кто-то из министров- капиталистов, оказался настолько энергичным, что умудрился опрокинуть тяжелый стол) пряталось несколько, стоя на четвереньках, несколько мужчин средних лет в разнообразных визитках и пиджаках.

Поняв, что за толстой столешницей властные буржуи могут прятаться долго, двое молодых людей в черных, кургузых пиджаках, под прикрытием выстрелов, оставшихся в дверях товарищей, двинулись вперед, явно с целью добить прячущихся министров. Причем, один из парней двигался, держа в вытянутых вперед руках два браунинга, прямо как герой «Матрицы».

Этих типов я и врезал длинной очередью из автомата, «добивая» магазин в сторону прячущихся в дверном проеме террористов. Ожидаемо, они спрятались за стеной, ловко кинув в зал еще одну гранату, которая, впрочем, за столешницу не перелетела, подарив министрам, максимум, новую контузию от близкого разрыва.

И с этого момента стрельба резко оборвалась, только со всех сторон доносились стоны раненых и крики перепуганных людей.

— Врача сюда, быстро! — заорал я группе людей, что попыталась вломится в зал заседаний, и кто-то, из замерших в изумлении на пороге помещения, преодолел свое любопытство, бросился по широкому коридору дворца с криками: — Доктора! Скорее доктора! Правительство убили!

— Так. — я обернулся к оставшимся на ногах подчиненным: — Встать за дверью, никого не пускать без доклада, кроме врачей. Остальных — только с разрешения князя Львова, и не более, чем по два человека.

Пока прибежавшая пара человек, отрекомендовавшихся врачами, хлопотали над правителями России, я с штатным санинструктором отделения пытался понять, что с моими сотрудниками.

На мое счастье, убитых не было. Троих, выскочивших в зал через дверь, возле которой я разбирался с министром юстиции, попали под взрыв гранаты, получили несколько попаданий осколков в кирасы, но без сквозного пробития. Основные ранения были в лицо, но, судя по всему, кроме срезанного на половину уха, фатальных повреждений не было. Вторая группа, стоявшая у дальней двери, под бросок гранат не попала, а в короткой перестрелке с пятеркой террористов, доказала, что автоматы круче пистолетов, поэтому обошлась без потерь, ранив двоих и убив одного из нападавших. Раненых террористы унесли с собой, а убитый лежал на пороге, с удивлением глядя в потолок зала заседаний, туда, где еще клубились густые хлопья дыма от сгоревшего пороха и взрывчатки.

Поняв, что в экстренной помощи хирургов мои раненые не нуждаются, а оторванное ухо здесь вряд ли научились пришивать на место, я дал команду санитару перевязывать страдальцев, а сам пошел к закрытой двери в зал, за которой раздавались чьи-то яростные крики.

В зал заседаний пытался прорваться какой-то размахивающий шашкой пехотный капитан, которого морально поддерживали два десятка стрелков, с примкнутыми к винтовкам штыками, во главе с молоденьким прапорщиком. От равнодушного «Не положено» от моих часовых, капитан ярился еще больше, но в рукопашную не рвался, тем более, что между сторонами конфликта лежал труп какого-то солдата, с большим, темным пятном на боку шинели.

— Вы кто⁈ –завопил капитан, увидев меня, выходящего из зала, очевидно поняв, что кроме слов «Не положено», я могу поделится дополнительной информации.

— Начальник милиции Котов. С кем имею?

— Капитан Серебряков — девятый, начальник караула. Пустите меня внутрь, и что там произошло?

— Произошло нападение на министров временного правительства, есть убитые и раненые. Действиями моих сотрудников нападавшие не успели убить всех.

— Каких сотрудников? Мне не докладывали…

— Капитан, а о чем вам вообще докладывали? Сюда проникли с десяток террористов, я провел в зал заседаний полтора десятка вооруженных человек, после чего, понеся потери, террористы, как я понимаю, беспрепятственно ушли. Вы, хотя бы, погоню выслали?

По обмену взглядами между капитаном и прапорщиком, я понял, что преследование нападавших, которые, к тому-же, тащили на себе, как минимум, пару раненых, никто не организовал, так как молодой офицер тут же убежал куда-то, взяв с собой половину солдат.

— Я вам отчитываться не обязан! — убедившись, что погоня выдвинулась, капитан вновь приобрел уверенность: — Я подчиняюсь коменданту дворца!

— И где он? Комендант?

— Еще не прибыл, но это не ваше дело. Пустите меня внутрь.

— Да пожалуйста, господин капитан. — я распахнул дверь, захлопнул ее перед носом, рванувших вслед за начальником, солдат.

Оглядевшись, капитан углядел сидящего во главе, уже поставленного на ножки, стола, князя Львова и бросился к нему с верноподданническим докладом. Судя по разговору между Львовым и Серебряковым –девятым, главные враги народа — Гучков и Милюков, на заседание правительства не прибыли, справедливо опасаясь расправы со стороны многотысячно толпы перед дворцом, а прислали прошения об отставки от должностей. Сильно не повезло министру земледелия Шингареву и обер-прокурору священного Синода Львову, чьи бездыханные тела кто-то уложил на стол. Просто не повезло шустрому Керенскому и министру просвещения Мануйлову, которых заканчивали перевязывать доктора.

— Господин Котов! — я обернулся и увидел зовущего меня Георгия Евгеньевича Львова, что выглядывал из-за фигуры замершего перед ним капитана.

— Да, господин Председатель… — «рубить» строевой шаг я не стал, просто отдал честь, подойдя к главе правительства.

— Господин Котов, как министр внутренних дел приказываю вам приступить к исправлению должности начальника милиции города Петрограда и окрестностей. В течении месяца вы должны привести все милицейские части к образцовому несению службы. Приказ о сем будет вам доставлен не позднее вечера сегодняшнего дня в особняк. Который вы, якобы, захватили. — князь мотнул головой в сторону грустного, полуголого Керенского, которого, с перебинтованным плечом, какие-то люди, заботливо, под руки, выводили с места трагедии.

— Ко мне можете обращаться в любое время, без предварительного доклада. — продолжил Председатель правительства: — Ваше видение структуры столичной милиции и требуемых средств, а также срочных действий со стороны правительства, в письменном виде жду в своей приемной в течение трех дней. И еще, прошу приложить все силы к розыску негодяев, сотворивших такое, так как, я чувствую, у вас, господин Котов, в отличии от меня, такие возможности есть. Прошу простить, но если у вас нет ко мне вопросов, прошу вас приступить к исправлению возложенных на вас обязанностей.

— Вопросов не имею, к выполнению вашего поручения приступаю немедленно.

Я собрал своих сотрудников, велел грузить раненых и, так и не пригодившиеся запасные кирасы, в грузовик на заднем дворе, а сам нашел телефон и начал отдавать необходимые распоряжения.

На этот раз хозяйственный вход во дворец, как и весь его периметр, был окружен стеной войск, которые под влиянием очередного оратора, бросились в следующую крайность — от требования убить военного и иностранных дел министров, теперь требовали смерти напавших на правительство людей.

Наш грузовик вернулся за мной через час. Раненых из него выгрузили, зато дополнили мой отряд свежими бойцами, закрепили на вертлюге, на кузове, ручной «Льюис», и главное — привезли Трефа.

Под удивленными взглядами сотен глаз, я подвел пса к окну, из которого, предположительно, выпрыгнули террористы, покидая дворец, показал на несколько смазанных капель крови, оставшихся на светлой штукатурке стены.

Пес понятливо мотнул большой головой и натянув поводок, потащил меня в сторону Казанской улицы, провел меня до пересечения Казначейской и Столярного, где закрутился на месте, очевидно, потеряв кровавый след.

— Ваше благородие, дозвольте прикурить? — от стены дома ко мне, шаркающей походкой двинулся старик-нищий, к удивлению Трефа, не обративший на его оскаленные клыки никакого внимания.

— Командир, они здесь в пролетки сели, двое раненых у них, один в ногу, второй за живот держался… — зашептал «нищий», старательно затягиваясь самокруткой: — Коляски на Забалканский свернули.

Я спрятал спички в карман и махнул водителю, следующего за нами с Трефом, грузовика — комедию мы отыграли, а Забалканский проспект вел прямо, в сторону логова террористов — к Московской заставе.

Так как за нами, от самого Мариинского дворца, двигалась чуть ли не сотня, любопытствующих солдат, мы с трефом еще прошли метров триста на юг, после чего загрузились в грузовик и, на максимальной скорости, поехали в сторону Московско-Заставского райкома партии большевиков, при котором сбежавшие боевики, чей список давно передал мне мой агент- «моряк», числились членами рабочей боевой дружины.

В раком партии мы порвались в лучших традициях «маски-шоу» конца двадцатого –начала двадцать первого веков. Топот тяжелых сапог по лестнице, куча мрачных вооруженных правоохранителей с автоматическим оружием, рвущийся с поводка, роняющий слюну, огромный доберман, и члены райкома, расставленные вдоль стен, в крайне неудобной позе.

Картину локального Апокалипсиса дополнял грузовик с пулеметом, направленным на улицу, с которой, к большевикам, могло подойти вооруженное подкрепление.

— Иди сюда. — я оторвал председателя райкома от стены и подтащил к столу:

— Где эти люди?

— Какие люди?

— Михаил Николаевич! — я придавил первого секретаря райкома Федорова тяжелой рукой и потыкал пальцем в лежащий на столе перед ним список: — Не зли меня. Где эти люди?

— Что за произвол, господин жандарм, или революция в России закончилась? — партийный лидер попытался вырваться из моих объятий, но я навалился и заставил Михаила Николаевича плюхнутся на стул.

— Господин большевик, эти люди час назад совершили покушение на Временное правительство во время утреннего заседания, есть убитые и раненые. Поэтому еще раз спрашиваю — где эти люди?

— Пошел к черту, держиморда, я ничего не знаю. — не подвел моих ожиданий старый партиец.

— То есть, от сотрудничества отказываемся? Господа, приступайте к обыску.

Пара человек попыталась протестовать, что-то говорить о прокуроре и произволе, но, оббитые металлом приклады автоматов, заставили господ большевиков замолчать, только с тоской смотреть, упершись в стену, как на сто вываливаются все новые документы из ящиков и ящичков шкафов и секретеров.

Списки участников боевой группы, удивительным образом, совпали со списком членов районной боевой дружины. К удивлению партийцев, меня не интересовали списки членов партии района, и прочие документы, поступившие из городского комитета партии — я знал, что в отсутствии Ленина и Троцкого мысли о вооруженном захвате власти еще не вскружили головы старых большевиков, в основном там заседают лица, склонные к компромиссам и мирному разрешению конфликтов. Я изъял только списки местных боевиков, ведомость на выданное оружие, схема оповещения по тревоге, с домашними адресами бойцов, и документы, подтверждающие членство нескольких из террористов в партии, с ведомостями об уплате партийных взносов. После завершения обыска, документы и члены райкома были загружены в грузовик и, под конвоем, направились в мою резиденцию, а прибывшие через полчаса два грузовика с взводом бойцов и броневик, вызванный для морального подавления возможных бунтовщиков, во главе со мной, выехали по известным домашним адресам.

Глава 12

Глава двенадцатая.

«Церетели и Черновы — министры без власти, министры-куклы, вожди партий, поддерживающих палачество. Это — факт».

В. И. Ленин «К лозунгам».

Май одна тысяча девятьсот семнадцатого года.

Следующим утром передовицы всех газет столицы, кроме большевистской «Правды», вышли под похожими заголовками — «Большевики нарушили политическое перемирие, вернувшись к политическому террору.», а вечером я устроил что-то вроде пресс-конференции для журналистов, куда пригласил и, все еще, прокурора столицы Переверзева Павла Николаевича.

— Господа, в начале нашей встречи хотелось бы почтить минутой молчания всех, погибших при вчерашней террористической вылазке. — будущий министр юстиции встал и скорбно склонил голову, его примеру последовали все, собравшиеся в музыкальном салоне великокняжеского дворца.

После приличествующего отрезка времени, все расселись и посыпались вопросы, в том числе и неудобные.

— Господин прокурор, как могло получится, что вы оказались на месте трагедии еще до того, как она случилась?

— Действительно, господа, вчера я прибыл в Мариинский дворец за пятнадцать минут до нападения. К величайшему сожалению, нападение террористов произошло в тот момент, когда Председатель правительства господин Львов и министр юстиции Керенский заслушивали доклад господина Котова о вероятном нападении бандитов, обряженных в тоги борцов за народное счастья. Чтобы предотвратить трагедию нам просто не хватило несколько минут.

— То есть власти знали о акции террористов, но ничего не сделали, вернее, как всегда, опоздали? — издевательски спросил, «потерявший берега» писака из плехановского «Единства».

— Разрешите мне ответить, Павел Николаевич? — я кивнул прокурору: — Господин журналист, не надо перевирать слова прокурора столицы, он, как юрист, в отличии от вас, за каждое свое слово готов нести любую ответственность. Повторюсь — вчера ночью мы получили информацию о том, что группа хорошо подготовленных боевиков, находящихся на содержании одной из политической партии, готовит нападение на правительство России во время очередного заседания в Мариинском дворце. Так, как полномочия народной милиции нигде четко не прописаны, а огромная вооруженная толпа возле дворца могла неправильно отреагировать на появление специальной группы милиции, рано утром я был вынужден обратится к Павлу Николаевичу, как столичному прокурору, обладающему определенными полномочиями, за содействием. Несмотря на явную смертельную опасность, прокурор столицы, не колеблясь, вызвался выехать вместе с нами, чтобы помочь, по мере своих сил. Мои сотрудники — в первую очередь сотрудники органов правоохраны, и мы не могли просто ворваться в зал заседания Правительства России, и творить там, что посчитаем нужным, поэтому, нам требовалось время на согласование наших действий с Председателем правительства и министром юстиции, тем более, что у дворца есть своя охрана, и несогласованность действия десятков вооруженных людей могло повлечь еще более тяжкие последствия. Поэтому получилось то, что получилось — погибли два министра и два солдата из охраны дворца. Пользуясь многолюдьем дворцовых коридоров, террористы, подойдя вплотную, их просто зарезали. И как бы вы, господин журналист, не пыжились, измарать грязью участников вчерашних событий вам не удастся. Все действовали на пределе человеческих сил. Председатель правительства быстро внял ситуации и принял решение. Министр юстиции, очертя голову, без оружия, бросился под прицельные выстрелы, спасать коллег. Мои сотрудники своими телами прикрыли министров и не дали террористам добить оглушенных и раненых членов правительства.

— И еще одно, господин журналист — не вздумайте переврать мои слова. Нашу встречу стенографируют несколько лиц, не имеющих к милиции или правительству никакого отношения — я кивнул в сторону нескольких барышень, сидящих в стороне и что-то строчащих в своих блокнотах: — Попытка исказить мои или господина прокурора слова будут преследоваться как в судебном, так и административном порядке.

— Господин Переверзев! — вскочил следующий «писака»: — Говорят, что вы получили повышение и завтра будет объявлено о вашем вхождении в состав правительства?

— Без комментариев. — прокурор с усмешкой бросил на меня взгляд — это выражение он ввел в оборот с моей подачи, на тридцать лет раньше Черчилля.

— Господин Котов, говорят, что власти вас тоже обласкали и повысили, и при старой власти мне пришлось бы титуловать вас — ваше превосходительство?

— Вы же из «Правды», товарищ журналист? — дождавшись утвердительного кивка, я сардонически усмехнулся: — Вчера Председатель правительства поставил передо мной задачу — в течении месяца привести все милицейские подразделения столицы под единые стандарты несения службы и единое командование. Если вы считаете, что это легко выполнимая задача, на которую с радостью согласится разумный человек, то это не так. Задача трудная и смертельно опасная, к которой я пока не знаю, как подступится. Если же вы завидуете моему, так сказать, возвышению, могу взять вас с собой на должности товарища, сиречь заместителя. Будем вместе приводить ту многопартийную вольницу в чувства. Ну что, согласны? Дать бумагу, чтобы написать прошение о приеме на службу?

— Господин прокурор! «Утро России»! Как вы можете объяснить ту кровавую вакханалию, что устроила банда милиционеров под руководством Котова вчера на Московской заставе?

— У меня, как у прокурора города, нет достоверных сведений о нарушениях, допущенных вчера возле Московской заставы.

— Но как же, господин прокурор? Броневики стреляли в толпу рабочих, есть убитые и раненые…

— Господин журналист… — я мотнул головой на вопросительный взгляд прокурора и ответил сам: — Вы готовы доказать в суде, что высказанное вами публично обвинение в адрес милиции правда? Я вчера руководил всей операцией по поиску террористов и сообщаю вам, что никаких нарушений с нашей стороны не было. Ни стрельбы из пулеметов по толпе, ни убитых, ни раненых. Вернее, раненые были — мы нашли двух раненых террористов в городской больнице и перевезли их в другое медицинское учреждение, под надежную охрану. И броневик был, но, исключительно, как средство мягкого, щадящего воздействия на возбужденную, вооруженную толпу обывателей, возмущенных произошедшим террористическим актом.

— То есть, вы хотите нам заявить, что собравшиеся рабочие и члены их семей выступали не против вас, полицейских?

— Господин журналист, я напоминаю вам, что полицейских в нашей стране несколько месяцев, как нет. Относительно же мыслей возмущенной толпы… Я искренне считаю, что в настоящее время Россия является самой демократической страной на земном шаре, и, когда все, без исключения, политические силы, отказавшись от применения насилия, как средства политической борьбы, находится группка молодчиков, желающая этот мирный процесс сорвать, кровью подогнать ход политического процесса, я, как и каждый разумный человек в нашей стране, возмущен этим террористическим актом. На каком же основании, господин газетчик вы утверждаете, что массы рабочих и работниц, члены их семей, собравшихся вчера на Московской заставе, в тот момент, когда милиции проводила необходимые следственные действия, разделяют и поддерживают преступные помыслы преступников, террористов и убийц? Я, в отличие от вас, посчитал, что товарищи работники промышленных предприятий собрались, чтобы помочь милиции в розыске виновных в этой ужасной трагедии, но так как самодеятельность возмущенных масс могла вылиться в насилие, мы вынуждены были, для общественного спокойствия, призвать их мирно разойтись по домам.

— Вы били людей прикладами ваших ужасных ручных пулеметов!

— Еще скажите, что штыками кололи. Да, кому-то и прикладом досталось, но, прошу заметить, что со мной было всего тридцать милиционеров, рабочих же собралось больше тысячи человек, Скажите, каким образом пятьдесят человек могу заставить разойтись по домам тысячу, не прибегая к физической силе? Мой ответ — никак.

— Но вы разгромили районный комитет партии! — выкрикнул сотрудник газеты «Правда».

— Не разгромили, а провели обыск и допрос свидетелей, потому что, по какому-то нелепому стечению обстоятельств, все участники нападения состояли в районной рабочей дружине вашей партии, проходили боевую учебу под патронажем райкома партии и получали оружие и огнеприпасы в городском комитете той-же партии, поэтому мы вошли в помещение райкома и приняли меры по сбору улик и допросу свидетелей. Я ответил на ваш вопрос? Кто следующий?

Выпали мы с прокурором из зала через два часа, в состоянии, как будто целый день мешки таскали.

Выпив на прощание, «стремянную», прокурор отправился в сторону Мариинского дворца на «персональном» автомобиле, а я сел за план-схему, запечатлевших несколько питерских домов, обдумывая подробности завтрашней операции.

Все дело в том, что пока я разгонял толпу разъяренных рабочих, которые под крики «Наших бьют», сбежались во двор дома, где располагался Московско-Заставский райком партии большевиков, не раньше, ни позже, когда мы стали выносить к машине изъятые документы, чуть-чуть оружия, и выводить сотрудников районного комитете, во главе с его председателем — Федоровым Михаилом Николаевичем. Нет, никто их не бил и не истязал, но следовать с нами большевики явно не хотели, и увидев сбегающуюся толпу взволнованных людей, начали кричать, «играя на публику». И тут бы нам пришел конец, потому-как стрелять из автоматов в толпу, где, не меньше половины, составляли женщины, и детишки я не мог, но на наше счастье из-за угла выкатился, отставший по дороге, броневик, с большой белой надписью на борту — «Адвокат», и дал очередь над головами отхлынувшей от этого чудовища, толпы. Пока обыватели очухались и восстановили боевой дух, мы побросав свидетелей и документы в кузова двух грузовиков, удрали с Московской заставы подобру-поздорову.

Отпуская председателя райкома через несколько часов, я сообщил ему, что таких игр с народными массами я не приветствую, и если бы он, своими криками, спровоцировал толпу на бойню, то он бы, вместе со своими товарищами, умер бы самый первый. Михаил Николаевич, в процессе допроса получивший от меня по ушам, чисто для поддержания разговора (ничего серьезного, даже краснота с ушей большевика прошла), сообщил, что он обязательно подумает над моими словами, и никогда их не забудет. Вот такая вот диалектика классовой борьбы, а ведь этот дядька, положивший здоровье за дело народной свободы, мне искренне нравился.

На завтра же у меня было запланирована встреча с товарищем Троцким, который прибыл в столицу, пока я гонялся за террористами. Лев Давыдович был вторым, после Ленина, большевистским «отморозком», с его перманентными и мировыми революциями, Третьим и Четвертым интернационалами, трудовыми армиями и прочими смелыми социальными экспериментами, поэтому выбить гражданина Бронштейна с Российского политического небосклона была одной из основных задач на ближайшее время.

Первоначально, я собирался, без особых затей, устроить покушение на Льва Давыдовича, но последние события как-то охладили мою решимость, и я решил дать создателю Рабоче-крестьянской красной армии один шанс.

Так как жилищные условия семейства Троцкого, после прибытия в столицу, были мне доподлинно известны — по многим источникам, Троцкий занял шикарную квартиру своего родственника — управляющего завода Нобиля. Правда, по более поздним воспоминаниям самого Троцкого, в шикарной квартире он жил всего сутки, разругавшись с хозяином на почве оценки Ленина, как германского шпиона, и потому ютился в тесных номерах какой-то гостиницы, что-было явной неправдой — если была малейшая возможность, гражданин Бронштейн окружал себя максимально-возможным комфортом.

Поэтому я решил встретится со Львом Революции у его дома, рано утром, когда он отправится в клуб «межрайонцев», что метались между социал-демократическими партиями, не зная, к кому прислонится с политической выгодой и не теряя лица.

Зная энергичность господина Бронштейна, я боялся опоздать с принятием мер в отношении его дальнейшей судьбы, так как уже в середине мая этот господин в достаточной мере распропагандирует гарнизон Кронштадта, высадив семена Кронштадтской республики и дальнейших действия распоясавшихся «братишек», «красы и гордости Революции», обзаведется многочисленной охраной, что во время гражданской войны разбухнет до размеров полка. Поэтому я сидел у парадной дома на Таврической, терпеливо ожидая Льва Давыдыча, откинувшись на спинку сиденья пролетки, замершей с поднятым верхом.

Сначала из доходного дома вышли два темноволосых пацана лет десяти-двенадцати, выглядевшие очень чужеродно среди столичной публики, уже заполнившей тротуары. Одетые в странные шорты и чулки, с тяжелыми ботинками, которые я бы назвал туристическими. Поправив ранцы, они, о чем-то оживленного переговариваясь, двинулись в сторону улицы Шпалерной. Я почему-то решил, что это сыновья Льва Давыдовича — несчастные жертвы политической борьбы, которую вел их отец.

Сам Троцкий появился через четверть часа. Выйдя из подъезда, в темном-костюме-тройке, светлом плаще, типа макинтош, с тростью и в шляпе, он выглядел совершеннейшим франтом, которого я с трудом узнал. Пока приглядывался к спутнику Троцкого, который мне показался похожим на будущего министра –администратора Совета Народных Комиссаров Свердлова, эта парочка уже удалилась от коляски метров на десять. Бежать за ними желание сразу пропало — понял, что разговаривать на улице с этими представителями лоббистских кругов Северо-Американских Соединенных Штатов будет неправильно, поэтому наскоро написал карандашом несколько строк в отрывном листе блокнота, протянул возчику Тимофею Степановичу, попросил правя коляску вслед этим господам, догнать и вручить записку товарищу Троцкому.

Выйдет на связь эти кипучие господа — будем разговаривать, намекая на опасность ледорубов и «испанки», а если проигнорируют — просто организую еще одно политическое покушение на вождя в пенсне, да и вся недолга.

Коляска поравнялась с двумя, целеустремленными, господами, возчик спрыгнул с облучка, вручил записку, выглядевшему более солидно, Троцкому и заскочив обратно, дернул вожжи и погнал экипаж вперед, не отвечая на вопросы.

Ожидаемо, Лев Революции, вежливое приглашение проигнорировал, что я не сразу понял, посвятив весь день планированию операции по взятию под контроль отделений милиции, и приведение их личного состава в управляемое, надежное и боеспособное состояние.

Сегодня было объявлено о завершении политического кризиса и создании очередного, «ответственного» правительства. Как я помнил из истории моего мира, Керенский стал военным и морским министром, Переверзев согласился пересесть из кресла столичного прокурора в кабинет министра юстиции, а всего, вместо единственного Керенского, в состав Временного правительства вошли шесть социал-демократов, в том числе и меньшевик Церетели, который требует внимательного за ним наблюдения, чтобы он, со всей своей щедрой, грузинской души, второй раз не попытался подарить Украинской Центральной Раде, что сейчас формируется в Киеве, российские губернии, названные потом в Новороссией.

Ну, а пока, разложив планы города, тридцать командиров милицейских сил планировали завтрашнюю операцию по восстановлению, так сказать, конституционного порядка на Васильевском острове — на всю столицу, сил, подчиняющихся мне, естественно, пока не хватало. Линия разграничения, между нами и рабочими отрядами дружинников, проходило ломанной линией, задевая Большой и Средние проспекты, где мы в основном контролировали район Университета, Биржы, Кадетского корпуса и Военно-морской академии.

В раздражении откинув в сторону карандаш, я ударил ладонью по, ни в чем, не повинной, карте — как мы не кроили свой «тришкин кафтан», пытаясь быть одновременно везде, ничего у нас не выходило. Я не сомневался в способности моих сотрудников из ударных подразделений, внезапным ударом словить сопротивление рабочего ополчения, взять мосты и заблокировать остров, но, что делать дальше? Большую часть личного состава я буду вынужден почти сразу отвести в их старые районы, в противном случае нам опять придется вступать в упорное противостояние с уголовным элементом, которые чуть-чуть, поутихли.

А ведь на «Ваське» сконцентрировано огромное количество предприятий, имеющих оборонное значение, которое надлежало брать под контроль правительственных сил.

Я встал:

— Товарищи, предлагаю обсуждение операции прекратить до пятнадцати часов пополудни завтрашнего дня, а я поеду к господам министрам. В конце концов, не дадут нам военной силы в поддержку и закрепление территории, так что нам, больше всех надо? Есть приказ князя Львова — за месяц взять под контроль и командование все милицейские части, так мы возьмем здание участка на шестнадцатой линии и Большом проспекте все — будем там укрепляться.

Глава 13

Глава тринадцатая.

Май одна тысяча девятьсот семнадцатого года.

Ожидаемо, к князю Львову я не попал, у Председателя правительства Российской империи были более важные дела, чем наведение порядка в столице и прекращение вооруженного противостояния. Переверзев, занявший новый кабинет с табличкой «Министр юстиции», развел руками, ссылаясь, что в его подчинении никаких войск нет, и мне следует обращаться непосредственно к военному министру — товарищу Керенскому.

Телефонировав в великокняжеский дворец, что совещание переносится на вечер, я ринулся в погоню за Александром Федоровичем, который, будучи уверенным, что его политическая звезда по-настоящему засияет после успешного летнего наступления Русской армии, как челнок мотался по полкам столичного гарнизона, призывая, убеждая, моля, льстя и превознося возомнивших себя политической силой, опухших от безделья, нижних чинов запасных батальонов.

Солдаты кричали «Ура!», подбрасывали вверх фуражки, но явственного желания идти на фронт на их лицах написано не было. С чего военный министр решил, что его зажигательных речей будет достаточно, чтобы солдаты поднялись из окопов, пробежали пару верст, простреливаемой на каждом вершке, поля между окопами, прорвались через десяток рядов колючей проволоки и прочих спиралей, если самыми популярными словами в стране стали «Мир» и «Конец войне»? Но Керенский, пытаясь «завести» публику, больше всего заводился сам, принимая приветственные крики изменчивой толпы за чистую монету.

— Господин военный министр, разрешите обратится? — вчерашнее нападение «спасителя России» ничему не научило — десяток офицеров и других, странных типов в полувоенной одежде, толпящихся вокруг открытого автомобиля, с заднего дивана которого и выступал «неистовый трибун», пропустили меня к телу министра практически беспрепятственно.

— Что вы хотели… Котов, если я не ошибаюсь?

— Точно так, господин министра, Котов. У меня к вам отношение. — я подал бумагу, надиктованную Переверзевым, о выделении мне батальона юнкеров или слушателей школы прапорщиков для операции по установлению контроля над Васильевским островом.

— Извините, господин Котов, но я не могу выделить воинскую часть под командование гражданскому лицу… — гордо заявила мне гражданская штафирка, со вчерашнего дня ставшая звездой военной тактики и стратегии.

— Я не прошу передавать мне кого-то под командование, мне своих дуболомов хватает. Я хотел бы, чтобы верные правительству воинские части принимали под свой контроль стратегические объекты, после того, как мои милиционеры их освободят.

Министр задумчиво пожевал узкими губами, ища повод мне отказать.

— Господин Котов, вы можете дать гарантию, что переданным вам силам не придется стрелять в обывателей?

— Нет, господин министр, таких гарантий я дать не могу. Безусловно, приверженцы самых экстремистских групп левых партий, пользуясь наличием оружия и многократным численным превосходством, попытаются, силой оружия, вернуть контроль над утраченными объектами.

— В таком случае, вынужден вам отказать — после падения царского режима русские воины стрелять в свой народ никогда не будут.

Напыщенный щеголь уже уселся на диван фаэтона и держа в поднятой руке фуражку, ехал вдоль орущего «Ура» многотысячного батальона очередного полка, что через несколько месяцев перестанет существовать, несмотря на свою вековую историю, серебряные трубы или алые сапоги, а я судорожно сжимал за спиной кулаки, борясь с сильнейшим желанием разрядить в этого, безусловно, самого популярного российского политика, всю обойму своего «маузера». Люди, рвущиеся сейчас к вершине власти — они такие, надеются взобраться на вершину пищевой цепочки не снимая белых перчаток, под хлопки пробок шампанского и восхищенные крики женщин, не понимая, что без государство таким образом не построить и не удержать от соскальзывания в пропасть.

Я закрутил головой, нашел взглядом свою пролетку и быстрым шагом двинулся к ней — необходимо было пересматривать всю стратегию действий на ближайшее время.

Вечер того же дня.

— Итак, господа, никакой поддержки от властей не будет. Нам с вами поставили невыполнимое задание. Какой при этом был умысел у председателя правительства и был ли он вообще — я не знаю. — я обвел взглядом присутствующих на совещании милицейских командиров: — Если мы завтра нанесем визит по отделам милиции и заводским дружинам, скорее всего мы будем иметь кратковременный успех, который в ближайшее время превратится в поражение. Максимум, чего мы сможем добиться — конфискуем несколько сотен стволов оружия, которое, скорее всего, правительство попытается у нас изъять и вернуть обратно рабочим дружинам. Но после этого о мирном сосуществовании с рабочей гвардией не может быть и речи. Максимум, через месяц, рабочие отряды восстановят свое положение и начнут давить нас, после чего, скорее всего в июле, мы повторим печальную судьбу царской полиции. На основании изложенного, жду ваших предложений.

В течении часа я слушал пламенные речи своих подчиненных, но, к сожалению, все они были уровня — встретить и отпинать всех, догнать и победить, найти и поделить. Дав всем выговорится, я отправил своих помощников «ужинать и думать», оставив только узкий круг тех, кто был со мной с самого начала.

— Господа, с большой печалью вынужден отметить, что как бы мы не пыжились, главной политической силой в столице, в настоящий момент, является армия. Причем армия не организованная, а армия нижних чинов, которые уже хлебнули русской кровушки и осознали свою мощь. И мы, как милиция, противопоставить этой силе ничего не можем. Даже если я дам каждому нашему сотруднику по пулеметы, это нам не поможет — этих ребят просто очень много. Они выдержат наш первый удар, после чего просто затопчут нас, особо не вспотев.

И второй момент, который я хотел бы обсудить с вами — под какими лозунгами мы бы не выступали, какие бы нарукавные повязки мы бы не носили, тень перебитой в феврале царской полиции будет постоянно довлеть над нами — нас не любят все слои населения России, и все прекрасно знают — если с нами соберутся расправится, нас прихлопнут в течении пары дней.

Усилится нам тоже не дадут — как только мы начнем представлять более-менее серьезную силу, с нами расправятся немедленно, а повод для этого найдут. Поэтому у меня к вам будет предложение — давайте сформируем свою, «карманную» воинскую часть, например, запасную бригаду…

Я обвел взглядом ошарашенных соратников:

— А что вы на меня так смотрите? Ночью посетим канцелярию запасного батальона, к примеру, Павловского полка, выкрадем всю документацию и использовав ее, как пример, сформируем, скажем, запасной батальон семьсот шестьдесят пятого, Васюганского, полка. Людей набрать по рекомендациям, вплоть до того, что переводить из других полков. Обещать полуторный оклад содержания и кучу плюшек после войны.

Сейчас необходимо подобрать командный состав, человек десять для начала, чтобы морды лица и речь были поблагороднее, на офицерские похожи и надо начинать.

Не знаю, какое наказание понес караул Третьего, его величества, стрелкового полка, когда в ночное время неизвестные злоумышленники проникли в помещение канцелярии запасного батальона, но не надо пить на посту, тем более, что денежный ящик мы не тронули. Занималась ли делом о хищении хозяйственных документов контрразведка или все закончилось тем, что нестроевые писарчуки восстановили бумаги, мне также доподлинно не известно, но к нам никто не пришел и вопросов не задавал. Мы же усиленно формировали две роты Васюганского полка, делали печати и прочие бумаги, необходимые для полноценного существования воинской части. Много выздоравливающих пришли к нам официально, из госпиталя, расположенного в соседнем, от великокняжеского дворца, здании. Людей подкупало полуторное содержание и то, что им было твердо обещано, что в ближайшее время на фронт, под немецкие снаряды, они не попадут.

Через десять дней в кабинет комиссара временного правительства по управлению учреждений бывшего императорского двора Федора Александровича Голикова вошел подтянутый подпоручик и предъявил приказ командира запасного батальона Васюганского полка о взятии под охрану подведомственных комиссару объектов — собственно резиденции комиссара по адресу Набережная реки Фонтанка, дом двадцать и Кабинета Его императорского величества по адресу Набережная реки Фонтанки, дом тридцать один.

— Замечательно, просто замечательно, господин… — обрадованный комиссар тряс руку офицера.

— Подпоручик Чертанов Антон Павлович, честь имею!

— Вы просто камень с моей души сняли, дорогой Антон Павлович. А то сокровища, принадлежащие молодой республики находятся бес всякой охраны. И еще два вопроса — а про остальные объекты, что к моему ведомству относятся — дворцы, в том числе и загородные, вы что-то можете мне сказать?

— Сожалею, Федор Александрович, но пока ничем вас обрадовать не могу. Наш полк седьмой очереди, формируется из выздоравливающих что из госпиталей выписывают, ратники, сами понимаете, от службы всячески уклоняются, так что, на все дворцы сил у нас точно не хватит.

— И еще один, весьма деликатный вопрос. В Гатчине, в парке, солдаты местного гарнизона статуям головы и руки отрывали…

— Уверяю вас, Федор Александрович, в нашем батальоне дисциплина поддерживается на высоком уровне, с солдатами специально проведены беседы, и никто картины и статуи портить не будет.

Не скажу, что все с набором бойцов запасного батальона было в порядке, в первый же день их начинали муштровать так, как будто никакой революции в феврале не было. Обычно, одного дня было достаточно — любители свободы и демократии в армии следующим утром направлялись на медицинскую комиссию, для дальнейшего прохождения службы, а тот, кто воспринимал элементы муштры спокойно, включались в списки семьсот шестьдесят пятого пехотного полка.

На довольствие батальон был принят тыловыми службами Петроградского гарнизона тоже без особых проблем, тем более, что квартирмейстер батальона был человек понимающий, оформленные в полном соответствии с требованиями военной канцелярщины, бумагами сопровождались маленькими, но приятными презентами для местных интендантов, а количество полков в армии, тем более, вновь формируемых, достигло поистине космического масштаба, что никто лишних вопросов не задавал.

В тот день, когда Васюганский полк брал под охрану имущество бывшего Императора, я «исполнил» гражданина Троцкого. В штабе «межрайонцев», впрочем, как и в штабах других, значимых партий, с момента приезда господина Бронштейна, на «общественных началах» работало несколько беспризорников, тем более, что денег или усиленного пайка за свою работу ребята не просили, на что и где жили молодые оборванцы, целыми днями бегавшие с мелкими поручениями, никого не интересовало. Максимум, на что могли расщедрится партийцы — угостить шустрого курьера папироской. Три десятка беспризорников кормились утром и вечером при кухне народной милиции, на задах великокняжеского дворца, а то, что пацаны наперебой рассказывали о прошедшем дне, курирующим это направление, доброму дядьке фельдшеру Загибову Семену Васильевичу — ну что-же тут такого.

Троцкого я встретил на девятой линии Васильевского острова — Лев Давыдович сотоварищи двигался с митинга на гильзовом отделении Патронного завода, где местный отряд рабочей гвардии запер на складе руководство завода за отказ оплачивать членам заводской «боевки» время проведения учений, как рабочее. По данному поводу, как водится, собрался митинг, где Гражданин нескольких держав Троцкий «поторговал лицом», призвав рабочих оборонного завода бороться за все хорошее против всего плохого. Так как будущий «лев революции» еще не знал, к какой политической силе примкнуть, речь его была достаточно осторожной, без острого политического задора. После митинга господин Бронштейн, одетый в светлый макинтош и соломенную шляпу, двинулся в сторону Центра, так как поймать извозчика возле проходной завода было затруднительно.

Не доходя пересечения с Малым проспектом, я намотал на лицо серое кашне, натянул на глаза солдатскую фуражку и ускорил шаг. Тип, уже несколько дней таскавшийся за Троцким и изображавший охрану, даже не повернулся, за что получил пулю из браунинга в обтянутую серым галифе ляжку. Обернувшимся ко мне, в полном изумлении, Троцкому и Свердлову я выпустил по две пули в грудь, после чего, осторожно, чтобы не испачкаться кровью, достал у каждого бумажник. Охранник, скрипя зубами от боли, прикидывался ветошью, не оказывая никакой попытки к сопротивлению. Он был важным свидетелем, что видных революционеров убил какой-то солдат с замотанным лицом с целью банального ограбления. Под женские крики «Убили!» я пробежал мимо двух рабочих казарм, где скинул оба кошелька, избавив их от наличности, после чего резко сменил направление своего движения. Через пять минут я избавился от солдатской шинели без погон, фуражку с ломанным козырьком, которые я забросил на чей-то дровяной сарай и, оставшись в темном пиджаке и черном картузе, которые извлек из кармана, на ходу вскочил в задний вагон трамвая двадцать четвертого маршрута, который, дребезжа на рельсах, бодро катил в сторону Николаевского моста. При повороте на девятую линию я заметил толпу, собравшуюся на месте недавно произошедшей трагедии. Испытывал ли я сожаление? Наверное, нет. Слишком кровавым был след, оставленный этим, безусловно одаренным и неординарным, человеком в истории Русской революции. Очень надеюсь, что после моего сегодняшнего душегубства не будет ни попыток перманентной революции, ни массовых расстрелов, ни трудовых армий, ни похабного Брестского мира ни прочих убийственных социальных экспериментов над населением многострадальной России.

В министерство юстиции меня вызвали на следующий день.

Формально являющийся моим начальником, князь Львов, уцепившийся, кроме должности Председателя правительства, еще и портфель Министра внутренних дел, вновь не нашел времени устроить мне даже выволочку, принимал меня господин Переверзев.

— Милостивый государь, извольте объяснится! — бывший столичный прокурор в гневе раскраснелся, постоянно снимая и протирая маленькое пенсне: — Я поручился за вас перед Правительством, что вы тот человек, что наведет порядок с преступностью в столице, а вы! У вас на Васильевском острове, среди беда дня, убивают видного общественного деятеля с помощником, а вы не изволили ни выехать на место происшествия, ни организовать расследование. Как это понимать? Я жду от вас подробных объяснений!

— Господин министр! — я встал из-за стола и вытянулся: — Как я неоднократно письменно докладывал, вверенная мне милиция не контролирует примерно половину территории города, более того, отряды милиции Васильевского острова, Выборгской стороны и ряда иных мест, совместно с рабочими дружинами местных промышленных предприятий, препятствуют появлению в тех районах наших патрулей. Дважды по этому поводу возникала перестрелка, после чего я дал команду подчиненным мне сотрудникам на той территории не появляться. Если вы поставили мне на вид убийство господина Троцкого со спутником, то место происшествия находится под контролем рабочих дружин местных заводов, что хорошо вооружены и явно вчера были настроены неприветливо. Вы, как опытный юрист, как представляете проведение осмотра места происшествия и расследования под винтовочным огнем разозленных рабочих?

— Ну уж, прямо под огнем? — ухмыльнулся главный законник столицы.

Глава 14

Глава четырнадцатая.

Май одна тысяча девятьсот семнадцатого года.

— Проверять, так ли это желания не имею.

— Господин Котов, вы помните поручение, данное вам Георгием Евгеньевичем?

— Конечно, господин министр. Глава правительства поручил мне взять снизить количество противоправных актов в столице до приемлемого уровня…

— Я пока не вижу каких-то подвижек в данном направлении…

— Господин министр, очень сложно добиться установления законности и правопорядка в многомиллионном городе, где вооруженных людей около миллиона, имея столь ограниченные силы, какими располагаю я. В феврале силы правопорядка империи, несоизмеримо более мощные, чем мои, были в течении двух дней размазаны в блин, так сказать, революционными массами. А вы требуете от меня, чтобы я в течении месяца загнал эти массы, почувствовавшие свою силу и вседозволенность, в стойло? Тем более, что никакой помощи со стороны правительства я не получил…

— Правительство общественного доверия не может допустить столкновения армейских частей с народом…

— Господин министр, вы сами себе противоречите. Чем отличается столкновение народа с армией от столкновения милиции с народом? Я могу одним ударом захватить все, неконтролируемые вами, отделения милиции и дружины рабочей гвардии, вывезти оттуда большую часть оружия, но после этого в дело, неминуемо, вступят, распропагандированные левыми партиями, массы солдат безусловно проиграют в течении недели, так как просто кончатся, как милиционеры, так и патроны.

— Я услышал вашу пораженческую позицию, господин Котов. Мы подумаем, как с вами поступить.

— Господин министр, чтобы легче было думать…- я сделал шаг вперед и положил перед министром юстиции прошение об отставке (когда предстоит сложный разговор с начальством и вас ставят перед выбором — или-или, полезно иметь при себе подобную бумажку, чтобы не писать ее, торопливо, рвя пером бумагу и пятная лист кляксами): — прошу принять мой рапорт об отставке.

Под стеклышками очков мелькнули растерянные глаза человека, которого, еще совсем недавно, я планировал продвигать в первые лица государства. Но, очевидно, я ошибся — бывший столичный прокурор проверку не прошел — руководителем он оказался никудышным. Что-же, у меня есть пара дней, чтобы пересмотреть свою стратегию. Очевидно, что в составе нынешнего Временного правительства опереться не на кого, я для них очередной выскочка, которому милостиво дозволили совершить подвиг в чужих интересах. Получится — молодец, возьми в миске косточку, а если облажаюсь — от меня мгновенно все отвернутся, и окажусь я, в лучшем случае, в петропавловской крепости, в статусе врага народа.

А значит мы пойдем другим путем, не связанные по рукам и ногам правилами и приказами беззубых политиков. Как сказал, но уже не скажет, мой дорогой узник Владимир Ильич на каком-то демократическом съезде в июле или августе этого года? Есть ли партия, готовая взять всю полноту власти в стране? Есть такая партия!

Осталось только выбрать подходящую политическую партию и, с разбега, плюхнуться в нее, так как затевать политическое строительство с нуля нет никакого смысла — я банально не успею сформировать жизнеспособную партию.

На первый взгляд, единственной партией, которую я мог попытаться взять под контроль являлись меньшевики, остальные были, либо бесперспективные, типа кадетов, либо слишком мощные, вроде эсеров, либо я успел им знатно подгадить, как большевикам. И хотя сейчас большевики делали вид, что принимают в свои ряды всех, но я помнил печальную участь всех «предателей, уклонистов и прочих попутчиков», кто по тем или иным соображениям, получил партийный билет партии большевиков, надеясь, что отход от генеральной линии партии им забудут. Не забудут и не простят.

Что же, решено. Сообщаю личному составу, что ушел в отставку и намерен посвятить свою жизнь политической борьбе и предложу последовать моему примеру и милиционерам. Насчет сотрудников, что вступили в ряды последнюю очередь, у меня есть сильные сомнения, что они последуют за мной, а вот основной костяк — вполне вероятно. Необходимо сегодня же собрать подчиненных мне начальников отделений милиции, довести до них новую программу моей дальнейшей жизни и предложить определится.

— Господин начальник, но как мы теперь будем? — начальник отделения милиции на Сергеевской улице неловко мнет в пудовых кулаках кепку: — А как же жалованье и паек?

— Господа, я никого не неволю. Тот, кто желает продолжать службу в милиции — ради Бога, продолжайте. К сожалению, с нынешним руководством министерства внутренних дел я не нахожу общего языка. Я не могу брать на себя невыполнимые задания. А посему, доведите до личного состава, что тем, кто собирается последовать за мной, необходимо написать прошения об отставке. Оружие, снаряжение и прочую амуницию, что ранее была передана в отделения милиции на условиях аренды, вернуть во дворец, договор я уже расторг.

Автоматы, числящиеся во всех документах, как тяжелые автоматические пистолеты, кирасы и каски являлись моей личной собственностью, и мои милиционеры пользовались им на условиях аренды в размере один рубль в месяц за единицу снаряжения, с правом расторжения договора в любой момент.

Так, как никаких документов на право занятия мной великокняжеского дворца от государства я не получал, то в настоящее время вывеска «Отделение народной милиции Адмиралтейской части города Санкт-Петербург» со здания была снята, и перенесена на склад, на стене появилась иная — «Партийный клуб РСДРП Адмиралтейской части» и красное знамя, закрепленное на флагштоке. В остальном все осталось по-прежнему, только пулеметы и винтовки были убраны с, укрепленных мешками с песком, огневых точек.

У калитки в, окружающим «клуб», инженерном заграждении, стоял часовой с пистолетом-пулеметом, который так и не был принят на вооружение армии и считался гражданским пистолетом для путешественников, наподобие «маузера». Пулеметы, винтовки, крепостные ружья и пара наших броневиков, были переправлены в механические мастерские, была проведена их неполная разборка и теперь это вооружение числилось на складе мастерских, как вооружение, требующие ремонта.

Продукты в настоящее время мы получали за счет формируемого запасного батальона Васюганского полка, так как его списочная численность превышала фактическую практически в два раза, но, при любой проверке в строй мы могли поставить достаточное количество людей в серых шинелях. Деньги же, которые выплачивались в качестве жалованья, вообще проблемой не были — банкиры, торговые дома и магазины Невского готовы были платить за охрану кому угодно — народной милиции или внезапно разросшейся охране механических мастерских купца Пыжикова, лишь бы был результат, а результат был — сотрудники, охранявшие «коммерческие объекты» лишь сняли с себя повязки «Народная милиция», в остальном все осталось прежним.

В общем, за два дня управились. Из двух тысяч милиционеров прошение об отставке написала половина, то есть в моем распоряжении оставалась около тысячи человек, готовых за паек, денежное довольствие, крышу над головой и какую-то перспективу в будущем, выполнять мои приказы и нести службу, пусть и связанную с риском, что меня вполне устроило. Набив до отказа столовую дворца, мы в быстром темпе провели собрание, на котором я зачитал основные тезисы программы партии меньшевиков, которую одобрили практически единогласно. Затем все присутствующие, даже кухонный персонал из числа работающих там женщин, проголосовал за вступление в партию меньшевиков, о чем и было сделано соответствующие записи в протоколе собрания бригады охраны механических мастерских. Прикрепив в протоколу собрания список личного состава, я выехал в городской комитет РСДРП для кооптации в ряды партии новых членов и новой структуры.

Лидеров меньшевиков проще всего было застать в Петросовете, где они сейчас имели, практически половину мандатов. К сожалению партия, лидерами которой были говоруны, типа Плеханова, которых абсолютно не понимала большая часть тех, чьи интересы она представляла — рабочие, мелкие собственники, служащие низшего и среднего звена, к осени семнадцатого года проср… потеряет все свои нынешние политические позиции. Они не смогут войти во власть, соглашаясь занять малозначительные посты во Временном правительстве, типа министра труда или министра почт и телеграфов, стать которым, на днях, согласился председатель Петросовета Церетели, но одновременно потеряют и Советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, откуда их вытеснят большевики и эсеры.

Сейчас, чтобы остаться массовой партией, сравнимой с большевистской по количеству сторонников, меньшевикам нужны яркие, смачные лозунги, типа тех, которыми радовал электорат в девяностых годах в Российской Федерации, относительно молодой, сын юриста Жириновский. Я попытался вспомнить их, но кроме «Каждой бабе по мужику, а каждому мужику по две бутылки водки» и «Мойте сапоги в Индийском океане», чего-то, более соответствующему современному политическому моменту я сразу не вспомнил. Но это не страшно, пока лозунги ждут, мне и без лозунгов есть что предложить меньшевистской верхушке.

Спускающегося по лестнице, припадающего на ногу и что-то сердито бормочущего под нос, Осипа Цедербаума, оставшегося в истории под фамилией Мартов, я обошел по большой дуге — не нравилась мне его позиция относительно войны и мира, да и по остальным вопросам политики этот человек был ближе к большевикам, чем многие коммунисты. Может быть он в свое время не в ту дверь вошел? Не знаю, но мне он явно не подходил. А вот товарища Дана, Федора Ильича я дождался, два часа просидев у его кабинета и, несмотря на попытку молодого помощника меня остановить, ворвался в кабинет, так сказать, «на плечах» на Исполкома Петросовета, крича «Я на минуточку, мне только спросить».

— Вы кто? — хозяин кабинета испуганно обернулся, поняв, что в помещение его затолкал незнакомый человек.

— Здравствуйте, товарищ Дан. — я ухватил его за руку и энергично потряс: — А я к вам, так сказать, представится в связи с избранием меня председателем районного комитета РСДРП по Адмиралтейскому району…

— Простите, какого комитета?

— Адмиралтейского. Сегодня, на общем собрании работников бригады охраны механических мастерских был избран и сразу к вам, даже чернила еще не просохли. Одновременно с образованием органа партии в нее вступило одна тысяча сто семь человек, сразу же внеся в партийную кассу партийные взносы. Вот ведомость, а вот деньги, извольте принять…

Конечно, заворачивать купюры в застиранный носовой платок с затянутыми по углам узелками было перебором, но после отставки меня не покидало какое-то игривое настроение, я немножко шалил.

— Какие деньги? Какой райком? — серьезный человек нервно отодвинул в сторону платок с членскими взносами и уставился на меня, недоброжелательно скрестив руки на груди.

— Я вас понимаю, Федор Ильич, такой радостный день — ряды нашей партии увеличились сразу на тысячу человек, вам трудно в это поверить. Но вы документы почитайте, тогда у вас в голове все встанет на место. — я подвинул члену Исполкома папку с копиями документов, за которую Дан и ухватился, как утопающий за соломинку.

Быстро прочитав тоненькую стопку желтоватых листов, мужчина поднял на меня большие, почти черные глаза.

— А вы то, кто такой будете?

— Я разве не представился? Прошу прощение, это все от волнения. Меня зовут Котов Петр Степанович.

— Котов, Котов… — меньшевик задумался: — Простите, а это не вы ли будете тот авантюрист, что захватил какой-то дворец, женился на богатой наследнице и сейчас играет в сыщиков –разбойников…

— Я вас попрошу со словами быть поосторожней, господин Дан. — игривость слетела с меня мгновенно: — Милицию в центральной части города я действительно организовал, но только это совсем не игра, а безуспешная попытка защитить жизнь и имущество жителей нашего города.

— И почему — безуспешная? — поняв, кто я такой, Федор Ильич внешне успокоился, откинулся на спинку венского стула.

— Позавчера я написал прошение об отставке, к сожалению.

— Почему ушли в отставку? Я читал в газете, что у вас были какие-то успехи — некоторые журналисты вам явно симпатизируют.

— Скажем так — мои кураторы из правительства поставили передо мной явно неподъемные задачи, а мне надоело тащить воз государственных проблем за свой счет, не получая от правительства никакой поддержки.

— И теперь вы обратили ваше внимание на нашу партию? — Дан криво усмехнулся: — И решили использовать ее в своих авантюрах?

— Вот, все-таки нравятся мне врачи — я погрозил пальцем своему собеседнику: — Особенно военные. Сначала доведут пациента до газовой гангрены, а потом цинично, прямо в лицо ему правду-матку кроют — «У вас, голубчик, Антонов огонь начался, мы вам ногу чик- отрежем под самый корешок.» Мне от вас, уважаемый Федор Ильич ничего не надо, тем более участия в моих авантюрах, у меня желающих в них поучаствовать вон, больше тысячи…

Я ткнул пальцем в список новых членов партии меньшевиков, затем, переведя дух, продолжил: — Я пытаюсь оказаться полезным политической партии, вызывавшей у меня искрению симпатию. А от вашей партии мне ничего не надо, сам возьму все, что мне надо. Тем более, сами сказали, что я женился на богатой сироте.

— И чем ваша… бригада может быть полезна нашей партии?

— Нашей партии моя бригада сторожей может быть полезна, как обученная, дисциплинированная, слаженная вооруженная сила…

— И зачем нам вооруженная, как вы говорите, сила? В городе полно войск, тысячи сознательных солдат, я думаю, сумеют защитить…

— Не тешьте себя иллюзиями, товарищ Дан. Подавляющее большинство солдат гарнизона малограмотные крестьяне, самым большим желанием которых является убечь из казармы, вернутся с казенной винтовкой в родную деревню и переделить землю. К осени, когда в нашей стране ничего к лучшему не изменится, вас погонят со всех постов и трибун, невзирая на прошлые, революционные заслуги, потому что народ устанет ждать обещанного счастья и процветания!

— Вам, господин авантюрист, запугать меня не удастся!

— Да что мне вас запугивать? Немного совсем ждать осталась, и вы в реальности все прочувствуете. Вас люди посадили в эти кабинеты в надежде, что завтра все будет хорошо, что будет мир, хлеб, а мужики вернутся домой, а вы за три месяца что-то для этого сделали? Нет ни мира, ни хлеба и мужики все в окопе, штык точат, чтобы бар доколот тех, которых в феврале не докололи.

— Так вы что, предлагаете мне защиту от мужика, который сейчас в окопе?

— Да, тьфу на вас, товарищ Дан. — я встал из-за стола и перекрестился: — Не поучается у нас с вами разговор, но это для вашей партии, как раз, непреложное правило — отсутствие взаимного уважения и единой позиции между товарищами по партии. Пойду я, наверное, партийным строительством в Адмиралтейской части заниматься. В любом случае, протокол общего собрания, список членов партии и членские взносы я вам отдал, а дальше вы уж сами решайте, как поступить. Нужда возникнет — обращайтесь, не обратитесь — буду действовать самостоятельно, в интересах партии, как я его понимаю.

Быстрым шагом я покинул здание Петросовета, сел в, ожидающую меня пролетку, после чего кобыла по кличке Звездочка неспешно двинулась в сторону великокняжеского дворца. Ехали мы примерно час, но отдохнуть и успокоить нервы после неприятного разговора у меня не получилось –возле калитки меня перехватили несколько чинов из Министерства внутренних дел. Это была комиссия, приехавшая нас выселять.

Глава 15

Глава пятнадцатая.

Май одна тысяча девятьсот семнадцатого года.

«Человек, в своей жизни командовавший, от силы секретарем, супругой и своими детьми, снедаемый безумной мечтой оставить свой след в истории государства Российского, подписывает документ, в результате реализации которого Российская армия превратится в загородный клуб по интересам. Играя с огнем бездумного внедрения демократии во всех сферах общественной жизни, господин Керенский забывает, что след в истории оставил не только Прометей, но и безумный Герострат»

«По информации нашего специального корреспондента, в центральной части города обострилось положение с уличной преступностью. Ввиду того, что почти половина милиционеров, вслед за своим бывшим начальником господином Котовым, подала прошение об отставке, на улицах практически не встретишь патрулей народной милиции, а заявления о многочисленных кражах и грабежах просто не принимают — штаб народной милиции на набережной реки Мойки в одну ночь прекратил свое существование, превратившись в клуб одной из политических партий. Господин Котов на вопрос корреспондента о правомерности таких действий ответил — цитата: 'С чем я в милицию пришел, с тем и ушел, ничего лишнего не прихватил. Через два дня наша газета опубликует развернутое интервью с бывшим начальником народной милиции.»

Каюсь, и статья, подвергающая жесткой критике нынешнего военного министра, и реклама меня любимого, поданная в форме критики, вышли из-под моего пера — газета «Речь» исправно публиковала мои творения, а публика — без лишней скромности прямо об этом заявляю, принимала их благосклонно.

А время продолжало истекать, как песок меж пальцев, и дней оставалось совсем немного.

Сейчас Керенский, в сопровождении представителей союзников, зорко следящих за подготовкой Россией июньского наступления, главной целью которого является ослабление германского давления на Западный фронт, на котором «без перемен», объезжает войска Юго-Западного фронта, чтобы поднять боевой дух солдат, не желающих воевать. Вся страна ждет повторения успеха прошлого года, когда генерал Брусилов нанес поражение войскам Австро-Венгрии, но вот только, если в столице каждый дворник знает о примерных сроках начала наступления, очень глупо рассчитывать, что Германского командование находиться в неведении относительно планов наступления русских. А, с учетом, отточенного до совершенства, возможности немцев перебрасывать войска с Запада на Восток и наоборот — я не знаю, на что надеются многомудрые генералы в Ставке. На революционный восторг трудящихся и солдатских масс? Да, этот восторг просто зашкаливает, превысив все мыслимые пределы. Керенский, как Петрушка, скачет вдоль линии фронта, устраивая митинг в каждом полку, иначе полк, по решению полкового комитета отказывается принимать участие в наступлении. А за плечом Керенского свою роль отрабатывает генерал Брусилов, назначенный военным министром главнокомандующим, как более демократический генерал.

Столичная пресса воет от восторга, каждый день придумывая новые восхваления Александру Федоровичу — гений революции, лучезарный сын великой Родины, истинно народный герой, первый сын и гордость России. Безусловно, мои слабые попытки клюнуть Отца нации сейчас выглядят смешно и нелепо, но вода камень точит, да и недолго осталась этому артисту срывать аплодисменты публики — всего чуть больше месяца. Стоит только революционному трибуну покинуть расположение части, солдаты которой только что носили Керенского на руках и кричали «Ура!», как войска охватывает апатия и уныние. Хорошим примером является инцидент с французской военной миссией, прибывшей на фронт, чтобы убедится в боеготовности русских войск. Во время выдвижения к передовому батальона, французских агитаторов за продолжение войны обстреляли из русских окопов.

В начале июля наступление армии захлебнется, войска побегут, теряя отбитую у австрияков территорию, вооружение и имущества, а количество военнопленных в десятки раз превысит количество убитых и раненных.

И это будет окончательным финишем. После неудачного наступления последует череда поражений, Корниловский переворот, всеобщая апатия и уныние, чем и воспользуются большевики и их союзники из числа военных, так как очень трудно представить, что Ленин, призывавший своих сторонников, в годы первой русской революции, нападать на правительственные войска, вооруженные пулеметами и артиллерией, посредством палок, ножниц и прочей утвари, смог разработать блестящую операцию по молниеносному захвату власти в стране. В любом случае, Октябрьский переворот может служить примером того, как надо делать, в том числе и для меня.

А пока мне остается выстраивать отношения с верхушкой партии меньшевиков, расширению партийной базы и подготовки к выборам в Учредительное собрание, так как я прекрасно отдаю себе отчет, что сорвать летнее наступление Русской Армии, превратившейся в катастрофу, не в моих силах.

Эти мысли промелькнули в моей голове в очередной раз, пока я слушал двух типов из городского управления народной милиции, что с утра прибыли на Набережную реки Фонтанки выселять меня и мой районный комитет РСДРП.

— И все-таки, господа, я не понял, на каком основании вы требуете, чтобы партийный клуб покинул данное здание?

— У нас приказ, подписанный начальником городской милиции…

— И какое отношение городская милиции имеет к этому зданию? У вас есть хоть какой-то документ, подтверждающий право собственности городской милиции на этот дворец, или, может быть, договор с собственником, по которому он передал вам это здание?

— Э-э-э… — мужчина, с виду чиновник, зачем-то переодетый в полувоенную форму синего цвета, с белой нарукавной повязкой на одной руке и золотистым угольником — на другой.

— Вы не подчиняетесь требованиям властей? — вкрадчиво интересуется второй милиционер, одетый точно также, только лицо у него сухое, костистое, а глаза злые — настоящая контра, видимо, бывший офицер.

— Законным подчиняюсь, незаконным нет. А чтобы не было вопросов о незаконности этого распоряжения… — я сую переданный мне приказ в стол: — Я его обжалую в суде. Не задерживаю вас, господа, вас повесткой вызовут…

— Да ты вообще кто такой? Ха…- не выдерживает офицер, наверное, контуженный, и лезет ко мне, через широкий стол, явно с недобрыми намерениями, но на нем виснет «чиновник», а из-под стола возникает оскаленная морда Трефа.

Я сидел за столом и, с любопытством смотрел, как бьется в руках «чиновника» «офицер». Рукопашной схватки с «контуженным» милиционером я не боялся — пока сильных рукопашников в России не было, а против пистолета у меня был Треф, который после того как пьяные солдаты напали на него и его хозяина, люто ненавидел направленное в его сторону оружие.

На шум, в кабинет ворвались мои заместители, а незваные гости поспешили покинуть помещение, пообещав скорую встречу.

— Что случилось, Петр Степанович?

— Да, милиция приказала в двадцать четыре часа выметаться отсюда…

— И куда мы поедем? Мы же не успеем все вывезти?

— Ну вот и я тоже самое подумал и поэтому отказался съезжать. Велел им для предметного разговора документы на недвижимое имущество принести. Так, господа, не расходимся, рассаживаетесь. Раз собрались, хочу коротенькое совещание провести. Итак, у меня сегодня три вопроса — первое, мне нужны несколько железнодорожных вагонов. Второе — мне нужен аэроплан, возможно бу, и третье — кто что-то знает о бомбометах. Если никто лично не разбирается в поставленных вопросах, прошу поискать людей — специалистов в этих вопросах.

— Запросы у вас, господин капитан. А зачем нам аэроплан и вагоны?

— То есть относительно бомбометов вопросов ни у кого нет. Это радует. — я преувеличенно-радостно потер руки: — а вагоны и аэроплан нам нужны исключительно для агитации и пропаганды нашей партии.

Июнь 1917 года.

— Вы, уважаемый Соломон Ааронович, скажите, как на духу — какими вы видите политические перспективы нашей страны? — я отпил глоток холодного пива из высокого бокала и откинулся на гнутую спинку стула, ожидая ответа собеседника.

Да, вот такого мне пилота нашли мои товарищи — соответствующей национальности. Господин прапорщик Соломон Ааронович Кац, только прапорщик пехоты. Господин Кац еще до войны закончил в Гатчине частную воздухоплавательную школу «Гамаюн» и получил свидетельство пилота, только с началом мировой войны добровольца Каца в авиацию, несмотря на дикую нехватку летного состава, призвать отказались, по причине ареста в девятьсот седьмом году за революционную пропаганду. В результате чего Кац обиделся и решил не служить, но царские военкомы отловили его ровно через год, и по причине наличия у еврейского мальчика среднего образования отправили его в школу прапорщиков. В шестнадцатом году Соломон Ааронович успел поучаствовать в Брусиловском прорыве, получил несколько шариков шрапнели, которые лишили его одного уха и двух пальцев и длинного шрама на спине, после чего молодой офицер оказался в тылу, где и прибился к своим землякам в Петроградском Совете рабочих и солдатских депутатов.

— Я, Петр Степанович, оцениваю текущее положение страны, как медленное сползание в дерьмо и никакого выхода из него я не вижу.

— Согласен с вами, но я выход вижу и пытаюсь найти выход из этой ситуации. Если вам интересно, то хочу предложить вам искать выход вместе.

— Прошу прощения, но на каких условиях я должен искать этот выход? Я, видите ли, в последнее время несколько стеснен в средствах, а у меня семья — сестра и мать престарелая…

Я задумался о том, что могу пообещать этому нужному для меня специалисту.

В принципе, финансовые дела моей… сейчас, наверное, можно сказать, организации, шли не шатко, ни валко. Механические мастерские работали в две смены, штампуя автоматы, кирасы и шлемы. Сто двадцать человек работали по восемь часов, шесть дней в неделю. Десять инженеров и студентов на контрактах работали над проектом миномета и соответствующих зарядов к ним, так как изученные мной современные бомбометы, в основном мортирного типа, меня не устраивали. Кроме того, перед проектным бюро мастерских стояла задача разработать средство противодействия боевым кораблям Балтийского флота, так как я был уверен, что в решающей схватке за власть большевики выбросят на игровое поле эту козырную карту. Если я верно помню уроки истории, в распоряжении Ленина, в дни Октябрьского переворота, Центробалт направил двадцать пять боевых и вспомогательных кораблей и пятнадцать тысяч моряков. Правда, по доброй традиции, мореманы вновь опоздали, поэтому штурм Зимнего был перенесен на седьмое ноября, но, в любом случае, это могучая сила. Успокаивает только одно — мне не нужно оружие, поражающие бронированные цели на расстоянии двадцать километров, ведь «Аврора» и линкор «Заря свободы» находились от берега, практически, на пистолетной дистанции.

Я вспомнил, что я не один и мой собеседник недоуменно смотрит на меня, ожидая ответа на свой вопрос.

— Прошу прощения, Соломон Ааронович, задумался. По условиям службы — паек, оклад денежного содержания, примерно соответствующий вашему тыловому жалованию, как прапорщика. Пенсионные выплаты родным в случае вышей гибели в размере десяти годовых окладов, пенсия или трудоустройство в случае увечья.

— Судя по этим щедрым условиям, дело, на которое вы меня рекрутируете очень опасное…

— Да бросьте, господин прапорщик. Сейчас в России просто жить очень опасно. А так — работа, как работа.

Я знал, о чем говорю. Деньги сейчас вообще не играли особой роли. Как подтверждение галопирующей инфляции, Временное правительство пустило в оборот зеленоватые купюры, номиналом в тысячу рублей, украшенные в середине свастикой. А в конце лета будут запущены в печать знаменитые «керенки» — блеклые маленькие фантики, на деньги даже не похожие.

Поэтому сейчас я мог обещать нужным мне людям любые денежные выплаты, так как скоро деньги потеряют свою традиционную экономическую роль, как меры стоимости и средства обращения, а на первое место выйдут материальные ресурсы, продовольствие, и, как не грустно, вооруженная сила, которую я сейчас стараюсь приумножить.

После того, как центральная часть столицы лишилась почти тысячи милиционеров, а те, что остались на службе, не могли использовать ни автоматы, ни кирасы, ни шлемы, так как, все перечисленное было моим личным имуществом, переданным отделу милиции в краткосрочную аренду, жители богатых кварталов пережили несколько неприятных дней. Бандиты, хулиганы всех мастей и солдаты- запасники, почуяв, что власть на улицах переменилась, рванули в центр, наверстывать неполученную прибыль. Остатки милиции заперлась в своих отделениях и охраняла сама себя, единственными островками стабильности были коммерческие заведения, охраняемые суровыми мужиками с нашивками на суконных куртках «Охрана 'Справедливая Россия». А на каждом углу, как повод задуматься, висели красные листы объявлений «Охрана жилых кварталов. Работаем с домовыми комитетами. Цены умеренные, согласно прайса». Устав от грабежей и разбойных нападений, а также незаконных обысков, делегации от домов и, даже, жилых кварталов, потянулись в договорной отдел бригады охраны по совпадению, в одном здании с нашим партийным клубом.

— И что я должен сделать на этих райских условиях?

— Пока найти самолет, который вы сможете собрать, разобрать, взлететь и совершить посадку.

— Нет, это даже не смешно. Где я возьму самолет? Это страшный дефицит!

— Соломон Ааронович, не смешите мои тапочки! В городе десяток авиационных заводов, и я не поверю, что такой умный молодой человек, как вы не найдет для моего исстрадавшегося сердца маленький самолетик с крылышками — мне «Илья Муромец» не нужен.

— И когда приступить?

— Немедленно и срок вам на выполнения поручения — неделя, после чего эта затея потеряет всякий смысл, и я буду искать иные варианты.

— Хорошо, я вас понял.

— Ну что-ж… — я встал и бросил на столик купюру в двадцать пять рублей с портретом Александра Третьего: — Жду от вас добрых вестей, а мне пора к нашим партийным боссам.

— Господа и товарищи, стесняюсь, но все же спрошу вас — вы выборы в Учредительное собрание выигрывать собираетесь?

Снова каюсь, на заседание меньшевистской ячейки (наверно так будет правильно) я проник явочным порядком, прикрываясь беспримерной бытовой наглостью жителя СССР конца двадцатого века и оскаленной мордой жутковатого Трефа, который, как выяснилось, кроме оружия, направленного в его сторону, не любит еще и людей, чинящих препятствие мне куда-то войти.

Господа из центрального комитета (не знаю, как правильно, устав партии меньшевиков мне изучать никто не давал) партии РСДРП (а этот бренд эти бородатые ребята безуспешно делят с большевиками), увидев клыкастую морду Трефа, опасливо поджали ноги под длинный стол, за которым они сидели в ряд, заняв одну сторону. Я человек не гордый — уложив Трефа на «место» в дальнем углу зала, я сел за стол, напротив этих партийных деятелей и вежливо поприветствовал присутствующих.

— Это кто такой? — даже не поздоровавшись, заорал какой-то нервный тип, кажется Чхеидзе.

— Может быть представите меня? — я нашел глазами моего, единственного в этой комнате, знакомца — Дана Федора Ильича.

— Это, господа, тот самый авантюрист, о котором я вам рассказывал в конце мая… — почему-то вильну в сторону глазами бывший военный доктор.

Глава 16

Глава шестнадцатая.

Июнь одна тысяча девятьсот семнадцатого года.

— Я почему-то так и подумал. — господин Мартов, он же Цедербаум, сложил перед собой на стол сжатые кулаки: — И чем обязаны вашему визиту?

— Я не понимаю вашей агрессии в отношении меня, дорогие родственнички. — я подтянул к себе один из стульев, перевернул его и сел, прислонившись подбородком на высокую спинку.

— Чей вы родственник? — Мартов переглянулся со своим зятем Даном.

— Да вы не волнуйтесь, я не о себе, а о вас говорю. Хотя, вы же сами уже запутались, кто вы есть на самом деле…

— Вы черносотенец? — насупился Дан.

— Не надейтесь, уважаемый Федор Ильич, я самый натуральный социал-демократ, хотя вы мне в праве им считаться, почему-то отказываете.

— Мы вам не отказываем, считайте себя кем хотите, милостивый государь…

— Вот и договорились, товарищ Дан — я считаю себя социал-демократом и рад приветствовать в вашем лице старший товарищей по партии.

— Господин Котов…- с какой-то тоской пробормотал «неистовый» Юлий: — Может быть вы себе какую-нибудь другую партию поищете.

— Никак не возможно, остальные мне не подходят. Только с вами, меньшевиками мне по пути.

— Мы не меньшевики! — рявкнул нервный Мартов.

— Меньшевики, меньшевики. –я достал из портфеля, принесенного с собой сложенный вдвое плакат: — Вот, сами же о себе пишете.

На бледно-зеленой бумаге какой-то изнеможённый бородатый старик, подняв палей верх, советовал голосовать исключительно за социал-демократов и меньшевиков на назначенных на осень выборах в Учредительное собрание.

— Это провокация большевиков!

— Совершенно с вами согласен, что это провокация, но вот только чья? Непонятно. Вы, уважаемые, утеряли хватку, «пролюбили» свой бренд и, как жалкие собачки, плететесь за своими, более удачливыми коллегами.

— Что вы несете, милейший⁈ И что мы «пролюбили»?

— Гордое имя своей партии. Вы ее просто отдели большевикам, хотя вы, товарищ Мартов создавали эту партию вместе с Лениным, стояли у истоков.

— Ну там не только мы с Лениным были…

— Да какая разница? Они теперь большевики, а вы последыши, то есть всегда младшие… И ваши телодвижения по переименованию вашей части партии ничего не даст. Ну, стали вы объединенной РСДРП и что? То, есть до этого вы были разъединенными? А кто сказал, что вы в дальнейшем не разбежитесь? А ваши ближайшие конкуренты, в любом случае, останутся большаками, то есть старше и главнее вас.

— Да вы просто сумасшедший!

— Да нет, это вы сумасшедшие. Вы мне сразу скажите — вы не планируете на выборах побеждать? Это ваша политическая махинация? Потом собираетесь своих сторонников передать тому, кто больше заплатит? Я верно угадал?

Какой-то сидящий у окна юноша, выписывающий что-то из разложенных перед ним книг, попытался подкрасться ко мне сзади, но был остановлен продемонстрированным ему сжатым кулаком.

— Посиди спокойно, парнишка, подумай о судьбе Родины.

— Да ты знаешь, с кем ты разговариваешь⁈ — выпучив глаза, заорал паренек:

— Это же глыбы, легенды!

— Точно, отцы русской демократии! — покивал я головой, вспомнив где-то слышанное выражение.

— Да, отцы! И даже дедушки! — парень стоял, вытянувшись в ниточку и орал, брызгая слюной, хорошо, что до него еще были пара метров: — И товарищ Аксельрод, и товарищ Плеханов!

— Точно, выдающиеся титаны мысли, мегамозги современности. — я начал обходить, брызгающего слюной и восхвалениями, парня с фланга.

— Вот, вы вроде бы со мной соглашаетесь, а у меня такое чувство, что вы издеваетесь надо мной и товарищами… -видимо я переиграл, и парень остановил свои восхваления.

— Правильно. Я хлопнул молодого человека по плечу, обтянутому поношенной суконной курткой: — Над вами все издеваются и все вас обманывают. Пока вы там витаете в эмпиреях, слушаете воспоминания товарища Аксельрода о том, как он был в земле и воле и умствования товарища Плеханова, которые сам товарищ Плеханов Слабо понимает, вас ваши коллеги-конкуренты обходят на повороте, забирая себе ваших сторонников.

— Вы что-то имеете против товарищей Плеханова и Аксельрода? — напал на меня Дан.

— Я? Нет! — я изобразил на лице крайнюю степень возмущения и даже стал отмахиваться ладонями: — Эти товарищи глыбы и памятники сами себе, в них живет сама история, но вот только вы товарища Плеханова не используете совсем, не реализовываете его чудовищно могучий потенциал.

— Послушайте, господин, как вас там… вы нас совсем запутали. — Мартов обхватил голову руками: — Коротко скажите, чего вы хотите и оставьте нас в покое…

— Как скажете. Я хочу, господа, чтобы наша партия достойно прошла через горнило выборов в Учредительное собрание, но для этого я прошу вас прислушаться к моим советам.

— Вы, наверное, хотели бы попасть в партийные списки? — ласково, как змей-искуситель, улыбнулся доктор Дан.

— Совсем не хотел, у меня есть, чем заняться. — вернул я ему улыбку.

— Ну хорошо, хорошо, мы вас слушаем…

— Во-первых, вам необходимо переименовать партию…Как вам к примеру — «Справедливая Россия»? Хорошо звучит?

— Послушайте, мне кажется, что вы из скорбного дома сбежали. Я вам как доктор говорю — вернитесь туда, там вам будет интересно.

— Доктор, давайте вы посерьезней будете, мне и так трудно, необходимо донести до вас все, что я хочу сказать, до того, как вы меня выгоните.

— Можно подумать, вы отсюда уйдете… — с сомнением пробормотал Мартов.

— Пока не закончу, не уйду, вы все правильно поняли Юлий Осипович. Так вот, продолжаем наш разговор. Второй пункт. Вам, товарищи, необходимо определится по вопросу поддержки правительства, вернее, категорически перестать поддерживать правительство по любым вопросам…

— Но мы же вместе двигаемся к….

— Товарищи, вы вместе с правительством никуда не двигаетесь, у вас разные дороги. У Временного правительства один путь — любым способом продолжить войну, чтобы не вызвать недовольства властных кругов Антанты и получить больше финансовых преференций при заключении мира, хотя это пустая затея. Не для того западники скидывали с трона императора, чтобы считаться с интересами российской буржуазии.

— Вы сторонника теории мировой закулисы? — Мартов иронично скривился: — Наверное, и мирового еврейского заговора тоже?

— Ну, заговор — не заговор, но сионистское движение никто не отменял и не говорите, что покойник Троцкий был просто удачливым журналистам, заработавший огромны деньги на статьях и митингах в Нью-Йорке, а не эмиссаром американского истеблишмента…

— Может быть и мы с Федором Ильичом…

— Товарищи, если вам американцы или англичане не предложили деньги, то это просто означает, что они не считают вас эффективным активом, вот и все. и, если бы я считал, что вы находитесь на чьем-то содержании, я бы к вам не пришел, мне их миллиарды все равно не перебить.

Я поглядел на молодого паренька, сидящего на стуле с открытым от изумления ртом и продолжил.

— Так вот, у правительства главная задача — оставаться у власти, как можно, более долгое время, желательно несколько лет, при правителе — диктаторе, том же Керенском. Ваша задача — добиться быстрейшего проведения выборов и заняться цивилизованной парламентской и партийной работой, постепенно проводя реформы, облегчающие жизнь трудящихся классов. И в какой точке ваши интересы совпадают с интересами Временного правительства. А ведь критиковать всегда проще, чем делать. Правительство будет постоянно подвергаться справедливой критике, а вы, если будете поддерживать любые шаги Львова и его команды, будете подвергнуты такой-же критики, как их союзники. В выигрышном положении к выборам подойдут партии и движения, оголтело ругающие правительство, не причастные ни к каким их ошибкам. Подумайте над этим.

— Мы обязательно над этим подумаем, а сейчас нам некогда, мы очень торопимся… — резко засобирался Дан, встав и ухватив за плечо Мартова.

— На заседание малого Совнаркома? — я грустно улыбнулся — не выходило у Данилы-мастера каменный цветок, не хотят меня слушать лидеры моей партии.

— Почему Совнаркома? Исполкома заседание скоро начнется, наверное… — родственники быстро вышли из кабинета, оставив меня наедине с молодым человеком, который смотрел на меня странным взглядом.

— Вас как зовут, товарищ?

— Богословский, Андрей.

— Скажите, товарищ Богословский, когда у нашей партии планируется следующее партийное мероприятие? — и видя непонимание в глазах парня, я уточнил: — Ну, митинг или раздача пряников нуждающимся?

— Не знаю, я ничего об этом не слышал.

— Понятно, ну тогда я вас, как представителя партийного штаба приглашаю в субботу на день открытых дверей в Васюганский полк, он кстати полностью поддерживает нашу партию, имейте это ввиду.

— И что это, господин Кац? — я шагнул в распахнутые ворота большого сарая и уставился на… наверное, правильнее будет сказать груду палок и проволочек. На почетном месте, в середине стояло что-то вроде корыта на четырех колесиках или гигантской детской коляски.

— Как видите, это то, что я смог достать за ваши деньги! — прапорщик лучился гордой улыбкой: — Дня за три соберем и полетим…

— Это полетит? — я недоверчиво показал головой.

— Конечно полетит, самолет вполне современный, четырнадцатого года выпуска летательный аппарат «Ваузен», французской конструкции.

Нда. Иногда я видел в газетах темные фотографии обломков сбитых немецких и австрийских аэропланов, которые были похожи на знаменитый «кукурузник», то есть, вполне себе самолет, но вот эта тележка на колесиках?

— Ну не знаю, Соломон Ааронович, в конце концов, вам на нем лететь, так что сами понимаете…

— Господин Котов, самолет, безусловно взлетит, за это я отвечаю, тем более, что двигатель почти новый, после капитального ремонта, но, хотелось бы знать, к чему готовить аэроплан?

— Справедливо. Ваша задача на ближайшую неделю — собрать э… аппарат, провести испытательный полет, после чего разобрать его и подготовить к транспортировке в железнодорожном вагоне в разобранном виде, после чего быть в готовности максимально быстро собрать и провести полет с дальность около двухсот верст. Вот такая наша с вами задача. Я вам сегодня пришлю пять человек, более-менее разбирающихся в технике и механизмах, чтобы они помогли вам…

— Да не стоит, я тут, на аэродроме с ребятами местными договорился, как раз денег немного осталось…

— Соломон Аронович, мне кажется, вы меня невнимательно слушали — вам предстоят неоднократные сборки-разборки сего аппарата в полевых условиях и очень сомневаюсь, что там будут присутствовать ваши знакомые ребята с местного аэродрома. Поэтому, ваша основная задача — научить моих ребят сборке-разборке самолета, они и только они смогут вам помочь в том месте, куда мы с вами поедем.

— Да, действительно, как-то не подумал. Присылайте ваших людей, я все время буду здесь, может быть, ненадолго, отойду в чайную, пообедать, потом сразу вернусь.

— Вот и договорились. — я крепко пожал руку пилоту и двинулся в сторону виднеющихся в стороне строений корпусного аэродрома — телефонирую в клуб, что заранее отобранные в команду обслуживания самолета ребята выезжали сюда, не теряя времени.

Домой я вернулся, как обычно, поздно. В квартире было непривычно тихо и темно, меня не вышли встречать ни супруга, ни тетка ни кухарка. Треф, мой четвероногий телохранитель, не проявлял никакого признака беспокойства, а значит никакого постороннего запаха в квартире его чуткий нос не улавливает. Я тщательно протер лапы добермана специальной бархоткой, лежащей у входной двери, на специальной полочке и пес, гремя когтями по паркету, скользнул мимо меня в загадочную темноту квартиры. У меня в голове мелькнула мысль о прячущейся в темноте толпе гостей, что должны внезапно включить свет и с крикам «Поздравляем», бросится на меня из темноты, но я ее отбросил — не именин, не дней ангела, или что там празднуют местные, у меня в ближайшие дни не ожидалось.

На всякий случай я, стараясь не топать громко, осторожно двинулся в сторону гостиной, но, стоило мне шагнуть за порок, ко мне бросился некто, одетый в белое платье. Слава Богу, жена — я обхватил уткнувшуюся мне в грудь Аню, в надежде, что ничего страшного не произошло.

— Анечка, солнышко, что случилось? — я обнимал ее за плечи, вдыхай знакомый запах ее волос.

— Петя, ты только не ругайся, но я не праздна…

Я сначала даже не понял, о чем она говорит, но потом в голове включился Гугл-переводчик и я осознал, о чем мне только что прошептал самый близкий в этом мире для меня человек.

— Анечка, солнышко, а почему ты плачешь, это же прекрасно… — я начал целовать соленые щеки.

— Правда? Просто я думала, что ты не хотел…

Ну да, я не хотел. Девочка еще очень молода, да и время сейчас не самое лучшее для появлении в этом мире ребенка, но мои планы быстро натолкнулись на пассивное сопротивление жены. Нет, она ничего не говорила, не задавала вопросов, вот только в кульминационные моменты стала цепляться в меня руками и ногами, прижимаясь всем телом и не давая отстранится, поэтому я махнул рукой, в надежде на судьбу и ангела –хранителя.

— Да я просто думал, что тебе еще рано становится матерью.

— Петр… — с голосе трепетной лани звякнул металл: — Я твоя жена перед Богом и людьми, а главный долг жены — быть матерью…

— Аня, главный долг жены — быть второй половинкой своего мужа и наоборот. А дети — это уже вторичное, но я не хочу с тобой спорить в такой замечательный день. Ты только скажи, почему в квартире пусто? Где все?

— Тетя поехала в подруге, у них компания для игры в вист образовалась, приедет только утром, а кухарку я отпустила, она к кумовьям собралась. Иди, освежись, я тебе в гостиной накрою.

Наш дом имел электрическое освещение, которое, правда, в последнее время, стало чаще отключатся. Я в темноте дошел до уборной, включил тусклую лампочку под потолком и вымыв руки, вернулся обратно, за, накрытый женой, обеденный стол.

Гостиная освещалась восемью свечами в двух подсвечниках, и от их, колеблющегося пламеня, юное лицо жены было прекрасным и загадочным.

— Что ты, солнышко, собираешься дальше делать? — я намазал горчицу на кусок холодной говядины, лежащей на тарелке рядом с вареными картофелинами — в семье купца, куда я вошел, предпочитали простую пищу, без особых кулинарных излишеств, да и положение с продовольствием в Петрограде лучше не становилось.

— А что? Петя, даже не уговаривай, дома я сидеть не буду…

— Аня, решай сама, только пообещай мне, как только почувствуешь, что тебе тяжело, сразу мне скажешь, я тебе легкое занятие подберу. И не вздумай в своём госпитале тяжести таскать. Сбросишь ребенка, да еще и на всю жизнь бесплодной останешься. — я стукнул пальцем по столешнице.

— Да ты что за ужасы говоришь, Петя?

— Я тебе правду говорю. Начнешь раненого ворочать, мужика семипудового, и все, потом всю жизнь жалеть будешь. Лучше санитаров ваших гоняй, а то я как в окно не посмотрю, так они все самокрутки курят и ласы точат за флигелем. Если кто из них начнет артачится, скажи, что я такому хитровану мигом организую отправку с ближайшей маршевой ротой в сторону фронта, тем более, наступление скоро, там такие здоровяки нужны.

— Ты что так разошелся, муж? — Аня подошла ко мне сзади и обняла за голову.

— Да просто волнуюсь за тебя, вот и все.

— Спасибо дорогой. Я обещаю, что буду беречься. — Анна поцеловала меня в шею, после чего обошла длинный стол и села напротив, положив голову на локти.

— А себе ты почему ничего не положила?

— Я уже поела — так волновалась, что ты скажешь, и сама не заметила, как покусочнила. Я с тобой только чай попью.

С женой, я не совру, мне повезло. Молодая, красивая, спокойная и рассудительная, девочка мне нравилась. И это, если не принимать во-внимание, приданное — механические мастерские, а по современным этому времени понятиям, целый завод, которое позволяет мне получать различные металлические «хотелки», в которых пытаются соединится воедино мое виденье на технику и вооружение и местный, невысокий, невысокий уровень технологий.

Жена моя, после короткой медовой недели, поступила на краткосрочные курсы сестер милосердия, после чего поступила на службу в тот самый госпиталь, что примыкает к великокняжескому дворцу, так что, что творится у нее на работе я вижу каждый день из окна своего кабинета.

Глава 17

Глава шестнадцатая.

Июнь одна тысяча девятьсот семнадцатого года.

Сегодня, в субботу, на Невском проспекте был большой партийный митинг. Массовку составляли бывшие милиционеры, их семьи, у кого они были или появились, а также рабочие с механических мастерских, получившие сегодня выходной, с сохранением среднего заработка. На пригнанных грузовиках, украшенных красными транспарантами и флагами, с желтыми буквами «Справедливая Россия» или «СР» (пусть эсеры скрежещут зубами), выступали ораторы, а в построенных вдоль тротуара палатках раздавали выпечку, чай и эмалевые значки с нашей партийной символикой, а нанятый оркестр, в пожарной форме, с начищенными медными касками, наяривал «Марсельезу» и "Прощание славянки'. На резком, питерском ветру, хлопали натянутые между жердин транспаранты «Мы больше не меньшевики, мы 'Справедливая Россия» и «Мудрец Плеханов — наш рулевой». Специально отобранные выступающие — все, как один, с виду, как «культурные рабочие», здоровые мужики с «великорусскими» мордами лица, звучными голосами «кидали» с высоты автомобильных кузовов в гомонящую толпу лозунги «Немедленно проведение выборов в Учредительное собрание», «Земля –крестьянам», «Народным предприятиям — жить», «Солдат — ни шагу назад!», «Буржуй- доходами делится надо!», «Правительство — уходи в отставку!». Со всех сторон, на шум митинга и звуки музыки, сбегались обыватели, получавшие от улыбающихся девушек в цветных сарафанах плюшку, стакан чая, листовку с программой партии и партийный значок. Митинг был посвящен отправке в действующую армию, в подарок третьему корпусному авиаотряду, второй боевой авиационной группы, собранного на средства членов нашей партии. Кроме грузовика и самолета «Ваузен», на фронт должны были поехать баллоны с водородом для дирижаблей, бронеспинки для сидений пилота и авианаблюдателя, толщиной шесть миллиметров гомогенной брони, с закрепленными брезентовыми привязными ремнями, продукты, автоматы с запасом патронов и сено в брикетах.

Лично приглашенный мной на митинг, как представитель центрального органа партии Андрей Богословский стоя рядом со мной возле грузовика восторженно вертел головой, глядя на сменяющих друг друга ораторов.

Наконец, в кузов втянули фигуристую, красивую девушку, с яркими, как ягода губами, огромными голубыми глазами которая, хорошо поставленным голосом, поднимая над головой маленький, крепко сжатый кулачок закричала:

— Женщины, барышни, подруги…

— Что, Андрей, барышня понравилась? — я мотнул головой в сторону выступающей, что призывала женщин не голосовать за Всероссийскую Лигу равноправия женщин, размывая тем демократические силы между маленькими партиями, а отдавать свои голоса партии «Справедливая Россия», что защитит интересы всех и всем раздаст по серьгам.

— Угу! — парень не сводил глаз с заводящей толпу красотки, что согнув руку в локте, потрясала кулаком (каюсь, спер из будущей истории жест «Но пасаран»), выкрикивая заключительные слова: — Когда мы едины, мы непобедимы!

Ее слова тут-же подхватила толпа, тон в которой задавали мои дружинники и работники механической мастерской, что прекрасно проводили время за средний заработок

— Согласен, прекрасная актриса! — я проследил взглядом, как барышне помогли спустится с кузова, после чего она, в сопровождении двух вооруженных дружинников, чтобы красоту такую по дороге не обидели, легкой походкой двинулась в сторону ближайшего переулка.

— Как актриса? — представитель центрально комитета, или как это у них, у меньшевиков называется, выпучил на меня глаза: — Но ведь это обман?

— Да какой обман? — придавил я молодого человека взглядом: — Она женщина? Женщина! Наши взгляды разделяет? Разделяет! А то что актриса, так что тут такого? Зато выступила хорошо, вон, как толпа орала! Не вот эту же дамочку просить выступить? Ее, извините, никто слушать не будет. Каждый должен делать то, что у него лучше получается.

Богословский смерил взглядом престарелую бабушку в теплой шали, что, держа в одной руке глиняную чашку надписью «Голосуй за 'Справедливую Россию», а в другой — половину шаньги, что-то неразборчиво бормотала беззубым ртом, нехотя кивнул.

— И скажи, Андрей, чей подход для выборов лучше? Твои вожди вытащат на грузовик старого политкаторжанина, который двух слов связать не может, потому что задыхается от застарелой чахотки, а у меня выступают ораторы — крепкие, уверенные в себе мужики, на которых хотят походить половина собравшихся тут мужчин, или девушку красавицу, с которой хотели бы дружить вся, поголовно, мужская часть митинга. За кем люди пойдут, кого слушать будут? А кружка с партийным символом или значок слишком красивые и ценные вещи, чтобы их кто-то выбросил. И будет кружка стоять на столе в доме, постоянно о себе напоминая, а со значком будет бегать ребятенок, с на которого родителя постоянно смотрят… Мою мысль улавливаешь?

— Улавливаю. — молодой человек погрузился в размышления, а я, оставив его в размышлениях, полез в кузов грузовика, чтобы самому внести свою лепту в сегодняшние выступления.

— Товарищи, братья и сестры! Спасибо вам всем, что пришли на наш митинг, чем поддержали наших русских воинов, мужественно и беззаветно держащих фронт против рвущегося на нашу землю врага, германца, австрийца и турка! Уже завтра этот аэроплан, эти грузовики и много еще чего, купленные, отремонтированные и сделанные рабочими механических мастерских купца Пыжикова, на средства, собранные членами нашего политического движения «Справедливая Россия». Низкий поклон за это всем, кто приложил к этому свою руку.

Я низко поклонился на три стороны.

— Товарищи, я верю, что эта помощь фронту, это жертва, которую оторвал от себя и своей семьи каждый собравшийся, поможет нашим воинам удержать свои позиции и дожить до скорой победы. Да, я говор о нашей победе, которая нужна каждому из нас. И не надо верить лживому лозунгу за немедленный мир без аннексий и контрибуций. Не бывает такого мира и не будет! Всегда есть победитель и побежденный. Условия мира всегда диктует победитель и если некоторые деятели, приехавшие в Россию на все готовое, через земли врага в комфортном вагоне, добьются немедленного мира, кто по-вашему будет победителем и диктовать условия мира? Правильно, германский император Вильгельм! А что надо от России Вильгельму? Германскому народу от России нужны плодородные земли Царства Польского и Малороссии, а также продовольствие, миллионы пудов продовольствия, потому что в самой Германии давно царит лютый голод! Дети рождаются без ногтей, а солдаты в окопах жрут суп из картофельных очистков и комбинированный жир из угля, а хлеб из опилок. Конечно, они хотят отобрать у нас русское масло, малорусское сало и белорусскую картошку! Наша главная задача — продержаться всего год, не отдавая германцу и австрийцу не пяди родной земли и дождаться, когда враг сдохнет с голоду. Так пусть это случится, а мы, всем миром, поможем русскому солдату дожить до нашей, общей победы! Ура, товарищи! Ура мужественному и храброму русскому воинству, лучшим представителям Русского народа!

Конечно, не завтра, но, через три дня мне удалось получить в свое распоряжение три открытые платформы и одну теплушку, «для перевозки в действующую армию военного имущества, собранного на пожертвования населения», и обошлось мне это не так дорого, благодаря многочисленным статьям в газетах, посвященных нашему митингу, и вот, а маневровый паровоз перетащил наш коротенький состав от грузового дебаркадера к основному пути, лязгнули сцепки, и через пору часов мы неторопливо покатили на Юг, в расположение Одиннадцатой армии Юго-Западного фронта, что готовилась в ближайшее время перейти в наступление.

Путешествие по железной дороге Российской империи в условиях военного времени, даже в составе эшелона с военным имуществом –еще то приключение. Мы могли встать на несколько часов посреди перегона, в чистом поле, а могли остановиться на узловой станции всего на пятнадцать минут, после чего, внезапно покатить к въездной стрелке, под крики отставших солдат, со всех ног, бегущих в сторону неторопливо катящего состава, от огромного бака я надписью «Кипяток». У нас в теплушке мы, при погрузке, самостоятельно установили печку-буржуйку, постелив под нее большой стальной лист, поэтому проблемы кипятка и горячего питания для моей команды, в отличии от двух рос солдат, что ехали с нами в эшелоне не стояло, поэтому я меня отставших не было. Проверили нас только один раз, что по военному времени было весьма странным. Среди ночи на очередной станции Н-ская-Узловая, раздался негромкий голос часового «Стой, кто идет?», а потом стук металла по металлу, вызывающий начальника караула.

— Доброй ночи, господа. — но ступенькам в теплушку шагнул офицер в френче, за его спиной, у вагона сверкнули штыки на винтовках сопровождающих.

— Помощник коменданта станции поручик Фролов –семнадцатый, прошу прощения, но, так как вы не воинская команда, то вынужден осмотреть груз….

— Прошу, господин поручик…- я встал с нар, где спал вместе с членами команды сопровождения, застегивая гимнастерку: — Вот, в папке документы, груз на платформах.

— Это что? — поручик лениво пнул по длинным синим баллонам, торчащим из-под брезента.

— Осторожно, здесь водород, под большим давлением, что делает его крайне взрывоопасным, не надо баллоны сильно пинать…

— А почему взрывоопасный груз перемещается в одном эшелоне в воинской командой, это же запрещено!

— Господин поручик, не я составлял поезд, не ко мне вопросы, у нас все перевозочные документы в порядке, овсе оформлено правильно, поэтому вопросы к железнодорожникам.

Ругаясь под нос, помощник коменданта станции удалился — я опасался, что нас отгонят в какой-то тупик, ожидая эшелона с боеприпасами, но через час паровоз, в голове поезда, дал свисток, после чего потянул нас в сторону выходной стрелке — очевидно, что баллоны с опасным грузом на этой станции были никому не нужны.

Все когда-нибудь заканчивается, в том числе и наш вояж в сторону фронта. В конце июня наш эшелон прибыл на станцию Проскуров. Грузовой дебаркадер на станции отсутствовал, поэтому с помощью прихваченных с собой досок, сколотили настилы, по которым с помощью такой-то матери, скатили наши грузовики, которые тут же стали заполнятся, сгружаемым с платформ имуществом.

За шесть рейсов все добро было перевезено на берег озера на окраине города, где уже начали устанавливать палатки для личного состава, после чего две команды механиков начали собирать аэроплан и прицепы для транспортировки баллонов с водородом.

За три дня до начала наступления.

— Ура! — толпа зевак столпилась у двухэтажного, бордового кирпича, здания ресторана, расположенного на Александровской улице уездного города Проскурова, вышел спаситель Отечества, военный министр Керенский Александр Федорович, со свитой и прочими сопровождающими — сегодня бывший присяжный поверенный планировал заехать в расположение сорок седьмого стрелкового корпуса в частности, в Чехо-Словацкую стрелковую бригаду, сформированную еще в четырнадцатом году из лиц соответствующих национальностей, а затем пополненную военнопленными, готовыми воевать против Австро-Венгрии, на стороне России.

Будущий Первый министра шагнул к открытому автомобилю, подняв над головой фуражку, приветствуя публику, широко улыбаясь и что-то крича в ответ на приветственные возгласы. Сопровождение высокого гостя начало рассаживаться в поданные автомобили, чуть позади сдерживали коней полуэскадрон казаков конвоя, когда на задворках соседнего дома раздались частые пистолетные выстрелы.

— Вперед! — молодой хорунжий, бодря коня, с десятком всадников, помчался в сторону произошедшей стрельбы, туда же бросился и патруль из нескольких солдат под командой офицера. Прошло несколько секунд и с небес на землю обрушился ад.

Почти два десятка снарядов, визжа в полете, упали на улицы прифронтового городска, при падении расколовшись со страшным грохотом, после чего ворони от снарядов начали отчаянно дымить белесым, густым дымом, и до замерших в страхе людей донесся раздражающий запах горчицы и чеснока.

— Газы! Газы, спасайся! — монолитная толпа отшатнулась, после чего начала, с отчаянными криками, разбегаться в разные стороны — последствия вдыхания отравляющих газов все прекрасно знали, газеты часто смаковали последствия боевых отравлений, и люди бежали, ища спасения с помощью крепких ног. Автомобиль Керенского дернулся и заглох, после чего водитель, выскочив из-за руля, растерянно оглянулся, побледнел, глядя в приближающиеся облако дыма и бросился наутек, стуча каблуками английских желтых ботинок по булыжной мостовой. От рывка автомобиля военный министр, не успел ухватится за что-нибудь, поэтому упал на кожаное сидение. В это время несколько человек, одетых в военную форму, единственные на этой улице, а может быть и во всем городе, у кого были надеты противогазные маски, подскочили к заглохшему автомобилю и, в несколько рук, выдернув из салона тело, растерявшегося, военного министра, потащили его подальше от, все растущего, вонючего облака дыма.

— Давайте сюда! — группу людей в каучуковых масках догнал грузовик с ярко-фиолетовыми бортами кузова, резко остановившийся возле бегущих.

Не сопротивляющегося военного министра мы на раз-два, закинули в кузов, после чего стали заскакивать туда сами.

— Солдат, отдай противогаз, я генерал! — меня ухватил, сначала за плечо, потом за коробку противогаза здоровый мордатый мужик в непонятном мундире.

Я попытался оттолкнуть генерала, но он с криком «Я товарищ министра», рвал с меня противогазную маску. Мелькнул чья-то нога, раздался громкий «бум» от соприкосновения сапога с генеральским лбом, и мой противник, закатив глаза по лоб, рухнул на булыжники мостовой.

— Командир, давай сюда! — две паны рук перебросили меня через борт кузова, после чего я, крепко вцепившись в дерево борта, посмотрел назад — отставая от нас метров на тридцать, на быстро мчащимся грузовиком, несся десяток казаков, правда, пока не снимая винтовок с плеч.

На наше счастье, снова раздался уже знакомый свист и удар, лошади заупрямились, закрутились на месте, а мы благополучно, свернули на перекрестке, оторвавшись от непрошенной охраны.

— Господа… — военный министр пришел в себя и завертел головой, пытаясь разобраться в ситуации, в это время ему на голову надели плотный мешок, а руки и ноги начали споро связывать.

— Ты уверен? — бывший прапорщик Кац нервно пнул по колесу «детской коляски с крылышками», глядя на мычащее, связанное по рукам и ногам тело в зеленном френче, лежащие у куста, метрах в тридцати от аэроплана.

— Я уверен, что своим тупым наступлением эта сука, что хочет занять пост диктатора всея Руси, просто положит десятки тысяч наших солдат и окончательно развалит фронт, потому что еще одного броска на немецкие пулеметы армия не выдержит.

— На сейчас вроде бы и войск, и снарядов хватает…

— Только этот адвокатишка подписал «Декларацию прав солдата», которая утверждает, что у солдата столько же прав, что и у гражданского человека, в том числе и право не выполнять приказы командиров. В Петербурге последний пьяница знает, когда и где начнется наступление, этот со страниц газет не сходит. Ты же не считаешь немцев дураками?

— Да нет, немцы кто угодно, только не дураки. Только я не хочу, чтобы мое имя проклинали миллионы.

— Тогда не отступай от плана и все будет хорошо, по крайней мере, лучше, чем этот продолжит править в стране.

— Ладно, решено. — прапорщик отбросил в сторону недокуренную папиросу, которых он за последние двадцать минут выкурил половину пачки, и махнул рукой, стоящим у грузовика бойцам, чтобы помогли запустить двигатель «Вуазена».

Когда мы тяжело взлетели, грузовик, борта которого вновь стали темно-зеленые (фиолетовую ткань, скрипя зубами, закопали возле куста), неспешно попылил по полю, делая широкий круг вокруг Проскурова — ему следовало отстоятся ночью в окрестностях города, а утром прибыть, для последующей передачи, в расположение авиаотряда.

В сторону линии фронта мы шли на большой высоте, а после пересечения линии фронта, что несколькими черными линиями окопов, разделенных рядами колючей проволоки, раскинулась до самого горизонта, начали плавно снижаться. То, что нас заметили и не оставят без внимания, я не сомневался. Отряд кавалерии в серых мундирах, с черно-красными флажками на пиках, появились из леса минут через десять после посадки. Я разрезал путы на руках и ногах пленника, снял с головы мешок и ткнул рукой в сторону разворачивающегося в лаву, кавалерийского разъезда:

— Лауф, лауф, вон хер! — после чего бросился к кабине аэроплана.

— Давай, взлетай, а то и нас прихватят. — я обернулся в сторону приближающегося отряда, стягивая с плеча пистолет-пулемет, другого оружия, для облегчения веса, мы с собой не брали.

Человек в зеленом френче бросился бежать в сторону приближающихся всадников, блестя в лучах заходящего солнца, начищенными кожаными крагами, пробежал метров пятьдесят, потом остановился, бросился в сторону, запнулся обо что-то, упал, встал на колени и замер, глядя на гарцующих вокруг него, разгоряченных бегом, коней.

Несколько кавалеристов проскакало вслед за аэропланом сотню метров, после чего стали стаскивать с плеча карабины. Выстрелы слышно не было, что-то со свистом пролетело рядом с аэропланом, но слабосильный моторчик продолжал настойчиво тянуть, постепенно поднимая, дурацкой формы, самолетик подальше от неласковой земли.

Глава 18

Глава восемнадцатая.

Июль одна тысяча девятьсот семнадцатого года.

Через линию фронта мы с прапорщиком Кацем перетянули практически в полнейшей темноте, после чего сели на первом же подходящем участке пустоши. Хорошо, что посадочная скорость нашей «летающей этажерки» совсем не большая, но потрясло при пробеге нас изрядно, казалось, что аэроплан сейчас лишиться всех четырех колес, если бы не новые сиденья с привязными ремнями, закрепленные на стальных трубах каркаса, то выбросило бы нас из кабины вместе с бравым пилотом.

— Кажется все, добрались. — Соломон Ааронович обессиленно откинулся на бронеспинку сиденья.

— Надеюсь. — повозившись, я достал из глубокого кармана галифе плоскую серебряную флягу с коньяком: — Хлебните, дорогой водитель, уже можно.

— И какой у нас дальнейший план? — пилот отпил примерно половину содержимого, принял от меня половину плитки шоколаду и завозился с привязными ремнями.

— Ждем пока нас найдут. Посмотрите, чтобы я не наступил, куда нельзя, а то у меня чувство, что я своими сапожищами порву насквозь ваши крылья, Соломон Ааронович. — я тоже начал выбираться из стальной люльки сиденья.

Нашли нас на рассвете, и то, уверен, только по огоньку костра, который мы поддерживали всю ночь, подбрасывая туда ветки сухого кустарника, что я наломал на границе поля. Семь всадников, одновременно приблизились к месту нашей стоянки, с трех сторон и один из них, осипшим голосом крикнул:

— Кто такие?

— Туристы, блин, заблудились.

— Какие туристы? Ты мне еще пошуткуй!

— Прапорщик Кац, был в отпуске по ранению, а сейчас перегоняю собранный на народные деньги аэроплан в третий корпусный авиаотряд. — Кац встал, одернул кожаную куртку и шагнул к вопрошающему: — На маршруте случилась поломка двигателя, поэтому сели здесь, ждем утра. Вот мои документы.

— Тогда, будьте любезны проследовать проследовать в штаб полка, чтобы там с вами командование разбиралось, кто вы и откуда.

— Господин прапорщик, езжайте с господами казаками, я здесь останусь, чтобы от самолета колеса и крылья не пропали.

Каца посадили на коня, и всадники скрылись в предрассветных серых сумерках, со мной же остались два казака, что первым делом нарубили еще веток, после чего один, накрыв лицо фуражкой, улегся спать у огня, второй же уселся напротив меня и начал грызть сухарь, извлеченный вещмешка, притороченного к седлу коня, который пасся поодаль, периодически подозрительно поглядывая на аэроплан.

— А вы, гражданин офицер, тоже летчиком будете? — казак догрыз сухарь и решил пообщаться.

— Самоучка. Взлететь, уверен, смогу, а вот насчет посадки не уверен.

— И трудно аэропланом управляться?

— Не легко, и, самое главное, ошибаешься обычно один раз…

— Почему?

— Ну вот представь, ты с коня упал…

— Я с коня не падаю!

— Ну не ты, а другой кто. Что будет? Скорее всего встанет человек, отряхнется и снова на коня залезет, а аэроплан, когда падает, если при посадке чуть-чуть ошибся, и скорость, и высота в десятки раз больше, чем при падении с лошади, так что от летчика и самолета, обычно, только мокрое место остается.

— Ни в жизнь на аэроплане не полечу…- казак перекрестился: — а вы, господин офицер, из Киева или Москвы приехали?

— Из Петербурга.

— И как там в столице? Говорят, хлеба нет и люди крыс едят?

— Хлеб есть, хуже, чем при царе, но есть, очередь только в лавке придется отстоят. И то, в основном сложности, потому что едоков много в городе, эшелоны разгружать не успевают.

— Так правильно, миллион дворян и богатеев всяких в городе, и все жрут в три горла…

— Да какой миллион дворян? В Питере больше всего заводов, половина территории, наверное, одни заводы и фабрики. Все, чем армия воюет, сделано, в основном, в столице. А больше всего в столице солдат запасных батальонов, что уже год в тылу сидят, только жрут, срут и революции делают, а на фронт иди не хотят. Вот и посчитай, миллион солдат и каждому в день надо два фунта хлеба и фунт мяса, я уже не считаю крупы всякие и овощи. Сколько эшелонов надо, чтобы их прокормить?

— Ну, революцию то тоже надо было сделать, чтобы свободу значит…

— Революция, когда была? В феврале? А сейчас что они в тылу делают? Ты с другими казаками ночью не спишь, в разъезды мотаешься, шпионов ловишь и если завтра бой — то в бой пойдешь, под германские пули грудь подставлять, а эти, в тылу что делают? Вечернего чаю попили с куском хлеба и сахаром, поспали, утром опять чаю похлебали, на митинг какой пошли. Погуляли по городу, на барышень каких красивых посмотрели, семечек полузгали, в синему сходили, пообедали каши с мясом, а там глядишь, и вечерний чай подоспел и опять на боковую. А после войны скажут — мы тоже инвалиды, на льготы положены. А ты говоришь — миллион дворян…

— Да…- казак, в задумчивости достал еще один сухарь и начал грызть его крепкими, желтыми от табака, зубами.

Оставив своих охранников у костра, я осторожно залез в кабине аэроплана, намотал на руку ремень пистолета-пулемета и вещевого мешка, где был наш с Кацем неприкосновенный запас, чтобы утром не обнаружить, что нашим пожиткам «приделали ноги» и смежил глаза, стараясь дремать в полглаза.

Окончательно проснулся я ближе к обеду, от звука двигателей подъехавших автомобилей. С нашей командой прибыл Кац, а также и представитель авиагруппы, молодой корнет с тонкими усиками под носом, представившийся Беловым Павлом Константиновичем. За час механики заменили треснувшую все-же, при ночной посадке, стойку колеса «Ваузена», заправили самолет, долили масло, или как называется та дрянь, что сейчас льют в двигатели, и молодые летчики взлетели, задав нам направление движения, а мы попылили по проселочным дорогам вслед за скрывшимся у горизонта самолетом.

— Ну что, Платон Иннокентьевич, как там, в Проскурове, ситуация, после нападения германцев? — на первой же остановке я отвел в сторонку однорукого ветерана Муравьева, который бросил свою канцелярию на помощника, ради того, чтобы съездить в действующую армию: — К вам вопросов не было?

— В Проскурове паника и волнение…- бывший вольноопределяющийся оглянулся на суетящихся у грузовиков людей: — После того, как в версте от домов нашли новейшие германские орудия, всю местность в радиусе тридцати верст прочесывали, даже со второй линии пехотный полк отвели. Нас дважды проверяли, но документы у нас в порядке, поэтому больно не лютовали. По слухам, газеты Центральных держав полны статей, что Керенский к ним перебежал добровольно, прихватив с собой два чемодана документов. В полках митинги, что наступление начинать нельзя, так как вновь всех продали, и, похоже, генералитет вынужден занять туже позицию.

— Ну тогда поздравляю, вас, Платон Иннокентьевич, наша задача выполнена.

— Я, Петр Степанович, до конца не уверен, что сотворенное нами пойдет на благо России.

— А я в этом абсолютно точно уверен, Платон Иннокентьевич, и могу еще раз вам это объяснить…

— Да я понимаю, Петр Степанович, умом, но вот сердцем принять это не могу, да и Керенского жалко, ведь не предатель же он…

— Вы мне еще про слезинку невинного ребенка расскажите, и я сам заплачу. — мне надоело в очередной раз доказывать одному из своих соратников, что я поступил правильно и летнее наступление Русской армии будет губительным для всей России, тем более, что в Петербурге я потратил на это действо почти неделю и считал, что вопрос закрыт: — В принципе, Платон Иннокентьевич, вы вправе сейчас направится в контрразведку и рассказать, что военного министра похитили два подозрительных авантюриста — Котов и Кац, а захваченные новейшие артиллерийские системы таковыми не являются, и газовых снарядов с ипритом не падало на мирный галицийский городок Проскуров, а только, созданные в недрах зловещей народной милиции вонючие имитаторы, кроме запаха горчицы и чеснока, никаких общих свойств с отравляющими веществами не имеющие. Вероятно, вас оставят в живых, как ценного свидетеля, ну а меня с Кацем растерзают на площади революционные массы, как врагов народа и предателей. Только придите к какому-то решению, а не стенайте по поводу обуявших вас в который раз, сомнений.

— Вы прекрасно знаете, Петр Степанович, что доносить на вас я никогда не пойду… — разозлился бывший букинист.

— Тогда, как говорится, давайте закроем тему, тем более, что машины уже готовы двигаться дальше.

В расположение авиаотряда мы прибыли поздно вечером, поэтому все формальности были отложены на следующее утро. Нам выделили для ночлега две большие парусиновые палатки и мой маленький отряд, наскоро поев кулеша, сваренного в чугунке на костре, повалился спать.

— Господин Котов, я прошу прощения, но хотелось бы уточнить…- интендант авиаотряда прапорщик Ивкин крутился вокруг меня ужом, скрипя кожей летной куртки и размахивая накладными: — Где все-же баллоны с водородом?

— Господин Ивкин, я же вам сказал, баллоны дали утечку газа, и были, ввиду своей взрывоопасности, были сброшены с платформы и оттащены подальше от железнодорожных путей на перегоне в районе Киева, там еще лесок такой был, толи еловый, толи кленовый. Вот акт на утраты, и вообще, что ваша за печаль? У вас же в авиагруппе дирижабли отсутствуют.

Ну не мог я представить настырному интенданту баллоны с водородом, так как баллонов у меня не было, даже когда я садился в эшелон на столичном вокзале. Поэкспериментировав с прототипами минометов, я дал команду изготовить, что-то вроде, первых в этом мире, транспортно-пусковых контейнеров. Два минометных ствола, с заложенными в них дымовыми минами с ароматом чеснока и горчицы, скреплялись в районе обреза попарно, образую замкнутую конструкцию, в надписью на боку — «Осторожно. Водород». А в Проскурове стволы были разъединены, скреплены в три пакета по шесть стволов и на дистанции в одну версту, по сигналу — «пистолетная стрельба», были запущены с примитивных станков в сторону города с помощью примитивной системы электроспуска. После запуска эти вундервафли были, естественно, брошены, после чего обнаружены поисковыми группами одиннадцатой армии и отправлены в тыл, как образец новейшего оружия противника. Не знаю, до чего додумаются чины из главного артиллерийского управления, возможно изобретут русский образец немецкого «Ванюши».

А между тем, настырный тыловик не мог успокоится, доказывая, что баллоны с водородом ему непременно нужны:

— В скорости обещали дирижаблем нас пополнить, даже двумя, поэтому я так и волнуюсь, а то пузырь этот прилетит, а заправлять его нечем…

Судя по внешнему виду нижних чинов, интендант особого рвения в укреплении материальной базы отряда не проявлял — гимнастерки и штаны у солдат были самые разнообразные, от белого до черного, ремни и голенища у сапог — из поганого брезента, а парочка человек вообще были в гражданских пиджаках, весьма потертых. Исходя из этого, по описи интенданту я передал только не нужные ему железяки, грузовики и аэроплан. Шесть пар меховых унтов я выдал лично летчикам и командиру авиаотряда, а оставшиеся четыре с оказией отправил в соседний авиаотряд, несмотря на скандальные вопли со стороны тыловика.

— Эти ценности собраны на народные деньги, в том числе и на мои личные, поэтому я сам решаю, кому и что отдавать…

— Но как же ведомость? — интендант тряс сводной ведомостью, которую я ему передал утром: — Я же отвечаю за все, что здесь написано.

— Вот вам приложение к ведомости. — я сунул тыловику клочок бумаги: — Видите, каждый расписался, что он лично получил. Приложите к основной ведомости и у вас все сойдется, а посему извините, очень занят, надо грузовики водителям передавать.

В этих хлопотах прошел день, а вечером нас с Кацем и Муравьевым пригласили в просторную палатку, являющуюся чем-то средним между штабом и клубом.

В авиаотряде было четверо летчиков и пять самолетов, а с учетом нашей этажерки, стало шесть, причем все они были условно боеспособны. Интендант на вечерние посиделки не явился, говорят, что ранее имел место печальный опыт — его каждый раз начинали бить.

Под выставленные мной на стол четыре бутылки коньяка, принимающая сторона выставила нехитрые закуски — отварной картофель, квашенную капусту, сало, моченые яблоки и какие-то английские консервы с чем-то вроде колбасного фарша.

Связь с окружающей действительностью я стал терять, когда на стол водрузили бутыль со спиртом, объемом не менее четырех литров. После этого в голове отложились какие-то отрывки — на плече у меня плакал Кац, постоянно спрашивающий, понимаю ли я его, затем поручик, фамилию которого я успел забыть предлагал выпить стоя за государя императора, а корнет Павел Былов доказывал мне, что Кац — прекрасный парень, хотя и жид.

Очнулся я утром, лежащим в парусиновой складной койке в этой же палатке. Голова разламывалась, во рту было ощущение сортира, а за пологом палатки что-то все время грохотало, и кто-то орал, как недорезанный поросенок.

В палатке, кроме меня, никого не было, на столе стояли миски с остатками закуски и наполовину полный бутыль со спиртом.

Понимая, что порошок от головной боли я сейчас не найду, я налил себе грамм пятьдесят спирта и опрокинул содержимое стопки себе в рот, от чего меня чуть не вывернуло потрохами наружу, но это я выдержал, затем стало легче и головная боль немного отступила.

— Солдат… — выйдя из палатки я поймал за рукав, бегущего куда-то рядового: — что случилось?

— Немцы с австрияками фронт прорвали, отряд эвакуи… — солдат сбился: — Съезжает отсюда, ваше благородие.

Я огляделся — судя по всему, первым успел съехать интендант — два, загруженных с верхом, грузовика, еще вчера утром, принадлежащих мне, пылили по проселку, метрах в пятистах от аэродрома, направляясь в сторону тыла, причем, мои люди все были здесь — под командой Каца грузили в гондолу «Ваузена» предметы, очень похожие на небольшие бомбы. Пара самолетов прогревала движки, окруженные толпой нижних чинов, остальной народ бегал вокруг, как заполошные курицы, что-то грузя в две обычные, крестьянские телеги, а что-то бросая в большую кучу, наваленную недалеко от палаток.

— Соломон Ааронович, добрый день. Вы далеко собрались? — я подошел к самолету и протянул руку, сидящему в кабине Кацу.

— Здравствуйте, Петр Степанович. Мы же с вами ночью говорили, что я решил остаться на фронте со своим самолетом, добровольцем. Сами видите, летать некому.

— Я насчет вашего решения помню и целиком одобряю. — осторожно, чтобы боль не вернулась, кивнул я головой, делая вид, что помню ночные разговоры: — Я спрашиваю, куда вы сейчас полетели?

— Так немцы прорвали фронт, наши части отходят. Дали команду сбросить запас бомб на передовые порядки противника и перелетать на новый аэродром, под Тарнополь. Так что собирайтесь и отходите на восток, а то немцы, говорят, уже в пяти верстах.

— Удачи вам, Соломон Ааронович. — я торопливо махнул рукой и двинулся в сторону палатки — пять верст — это совсем немного, а мне еще вещи укладывать.

— Петр Степанович, мне бы одного человека в кабину, бомбы бросать в одиночку не сподручно.

— Петр, разреши. — вперед шагнул Муравьев, глядя на меня с такой надеждой, как будто я распределял бесплатную путевку в санаторий Крыма, в сезон.

— Платон Иннокентьевич, а ты одной рукой справишься?

Начальник моей канцелярии поднял с земли очередную бомбу и, без особого усилия, подал ее в кабину Кацу.

— Тогда лети, только живым возвращайся, а то меня твоя супруга… сам понимаешь, что со мной сделает.

Мы обнялись с Муравьевым, после чего он стал карабкаться в высоко расположенную гондолу аэроплана, а я пошел обратно в палатку — за лесом была слышна частая винтовочная стрельба.

Слава богу, ни на мой «сидор», ни на автомат с подсумком никто не покусился. Я съел кусок подсохшего хлеба, положив на него толстый слой колбасного фарша, выпил ковшик прохладной воды из бака, стоящего в углу палатки, собрал свое имущество и вышел на улицу, готовый хоть отступать, хоть наступать.

Самолеты, кроме двух, сиротливо стоящих на краю взлетной полосы, уже взлетали, тяжелыми прыжками отрываясь от земли, и неторопливо набирая высоту, полетели в сторону шума выстрелов.

Глава 19

Глава девятнадцатая.

Июль одна тысяча девятьсот семнадцатого года.

Аэродром представлял собой часть поля, скошенную и тянущуюся вдоль полосы кустарника, шириной саженей в сто и длиной примерно в триста саженей.

На восток, за границей взлетно-посадочной полосы, тянулось поле, которое заканчивалось примерно в трех верстах, у кромки далекого леса.

Узкий, накатанный колесами телег, проселок неровным зигзагом тянулся к этому далекому лесу, и по нему нам предстояло уходить, имея в качестве транспорта две крестьянские телеги, загруженные различным военным имуществом. Еще больше пещей и предметов снаряжения было навалено у большой палатки, в которой я проснулся сегодня утром, а из ямы, находящейся на самом краю аэродрома несколько солдат вытаскивали здоровенную деревянную бочку.

— Это что, военный? — я ткнул рукой в сбитое из досок, потемневшее от каких-то технических жидкостей, чудо бондарного искусства.

— Бензин, ваше бродь. Интендант сказал -что не вывезем, все палить, чтобы германцу не досталось.

— И вот это все сжечь хочешь? И самолеты тоже? Они же, вроде, исправны?

Я поразился — на стоянке стояла пара вполне приличных бипланов, выглядевших ни в пример современнее и крепче, чем нелепые «Ваузены»

и «Фарманы», с установленными сзади, толкающими винтами. И еще, между прочем, я знал, сколько стоят эти самолеты, мне, во всяком случае, денег хватило только на устаревший «Ваузен».

— Так что с ними делать, господин офицер — пилотов нет, самолеты без летчиков. Остается только сжечь. — пожилой мужичок с умными глазами, казалось бы, по недоразумению облаченный в военную форму, настолько она нелепо на нем сидела, лихо махнул ладонью где-то в районе виска: — Зауряд- прапорщик Гусев, фельдфебель авиаотряда. У зауряд- прапорщика, кроме авиационной эмблемы (традиционный винт с крылышками) на погоне присутствовал защитного цвета поперечный басон старшего сержанта Советской армии, на котором виднелась одинокая звездочка. Как я понимаю, это был аналог советского прапорщика — еще не офицер, но уже не младший чин.

— Стой, погоди с поджогом. Построй личный состав.

Через пару минут передо мной стояла неровная цепочка из двух десятков человек. Восемь моих, бывших милиционеров, водителей и механиков, помогавших Кацу со сборкой-разборкой самолета, остальные местные — механики, ездовые и прочая, сугубо мирная тыловая шваль. Часть солдат аэродрома успела смыться из расположения самостоятельно, либо покинула расположение на бывших моих грузовиках, вместе с доблестным интендантом.

— Товарищи, я на фронте первый день и сразу же война повернулась ко мне могучей филейной частью. Вон, мои механики не дадут соврать, сколько денег мы потратили на покупку и ремонт самолета, сколько сил убили, чтобы его сюда доставить, а вы собираетесь сжечь два аэроплана. Нет, братцы, так дело не пойдет. Скидывайте все с телег и цепляйте к ним аэропланы. Вам до леса их тянуть примерно час…. Правильно, прапорщик?

— Так точно, ваше добродие, пока телеги разгрузим, пока самолеты привяжем, часа полтора будем до леса добираться, не меньше.

— Понятно. Господин прапорщик, назначаетесь начальником эвакуационной команды. Остальные… Товарищи, приказывать я вам не могу. Мои люди свое отвоевали, а вы, аэродромный люд, мне не подчиняетесь. Поэтому говорю вам всем — я пойду сейчас туда…- я ткнул пальцем на запад, где уже стихла винтовочная стрельба: — И постараюсь задержать супостата по эти полтора часа. У кого есть оружие, можете присоединится. Удержим германца — мы молодцы, сбережем народное добро, поможем республике. Уедут телеги за лес, до того, как враг покажется — мы все равно молодцы, встаем и уходим. Прапорщик, имущество пока не сжигать. Оставить одного, самого шустрого и бочку подкатить поближе. Увидит германцев — пусть поджигает бочку, она лопнет и вещи, и имущество тоже сгорит. Ладно, братцы, лихом не поминайте, кому что-то должен — всем прощаю.

Я покопался в куче вещей, подготовленных к уничтожению, нашел малую саперную лопату, в которой каждый заклепочник опознал бы лопату Линнеманна и двинулся в сторону зарослей кустарника.

Подойдя к кустам я оглянулся, впрочем, не питая особых надежд. К моему удивлению, от расположения аэродрома в мою сторону тянулись шестеро моих, по количеству наличных автоматов, и двое «аэродромных», с длинными винтовками за плечами. Лопаты несли все.

— Товарищи, окапываемся здесь, в кустах. Если увидим противника — кто с автоматами — не стрелять, подпускаем противника на расстояние сто шагов, только после того, как я дам команду, открываем огонь. Вы двое, с винтовками, сколько у вас патронов?

Боеприпасов у «аэродромных» было не богато, по тридцать патронов на человека.

— Вы, братцы, стреляете по своему усмотрению, главное попадайте.

Копать индивидуальную ячейку среди кустов было адовой работой, лезвие лопаты постоянно натыкалось на многочисленные корни и корневища растений, которые приходилось рубить. Поле перед нами простиралось широкой полосой, глубиной, примерно, в половину версты, за которым темнела еще одна полоса леса, от которого, в сторону аэродрома, мимо нас, вилась узкая строчка проселочной дороги.

Не успел я углубится в на достаточную глубину в неподатливый грунт, чтобы надежно укрыть свою тушку, как из леса выехал десяток всадников, судя по всему казаков, что галопом, напрямик через поле, поскакали на восток. Похоже, больше наших войск впереди не осталось, а мне осталось только с новой силой вгрызаться в землю.

По-хорошему стоило обойти окапывающихся людей, проверить, как окопались мои подчиненные и «летчики», но я просто не успел. Сквозь деревья леса напротив я заметил какое-то движение…

— Залечь, все замерли… — зашипел я, обращаясь к своим соседям: — Передать по цепи…

Негромкая ругань, стук лопат по корням и шелест ссыпаемого грунта мгновенно затихло, когда на проселочной дороге показался десяток человек, в серо-голубых мундирах, глубоких германских касках и серых обмотках. Люди идут по обоим обочинам проселка, растянувшись в две короткие колонны.

— Бах! — выстрел винтовки метрах в двадцати от меня был неожиданным, сразу же после него прозвучал выстрел второго нашего «летчика». Первая пуля вздыбила пыль в паре шагов от переднего австрийского пехотинца, вторая умчалась вдаль вез видимых последствий.

Пехота противника, даже как-то лениво, рассыпалась в цепь и пропала из виду, упав среди густой поросли, то ли пшеницы, то ли овса.

Из леса ударил пулемет, который короткими очередями стал «стричь» наш кустарник, а под его прикрытием, из-за деревьев, вывалилась цепь вражеских пехотинцев, что неторопливо побрели в нашу сторону. Метров с двухсот, с нашей стороны вновь прозвучали выстрелы, и если первый стрелок попал одному из австрийских пехотинцев куда-то в руку, то второй стрелок вновь отправил пулю в «молоко». Раненый австриец, пригнувшись, побежал обратно, в сторону спасительного леса, волоча свой «манлихер» за ремень, остальные два десятка стрелков залегли, а первый десяток, который внезапно оказался гораздо ближе к нашей позиции, дал дружный залп по кустам, после чего перешел на беглый огонь. Австрийская цепь из трех десятков человек, прикрывая друг друга, перебежками, быстро сближались с нами, пули вжикали над самой землей, я пытался плотнее вжаться в свою ячейку, периодически, боком, выгребая из ямы верхний слой земли, стараясь насыпать перед собой хоть какое-то подобие бруствера. Наших ответных выстрелов я уже и не слышал, настолько часто стреляли австрийцы. Внезапно, метрах в семидесяти от меня, австрийцы дружно встали и бросились вперед, яростно крича «Форвартс!» и размахивая гранатами на длинных, деревянных ручках… Австрийский пулемет, боясь задеть своих, беспокоящий огонь уже прекратил.

У меня в запасе было всего несколько секунд, которые были необходимы австрийскому взводу, чтобы добежать на дистанцию броска гранаты и закидать ими тупых русских, и я привстал на колено.

— Огонь! — семь пистолетов пулеметов, пусть и под пистолетный патрон, достаточно, чтобы выстроить непреодолимую стену перед атакующей пехотой.

Единственная граната, брошенная в нашу сторону, не долетела шагов двадцать до кустов и особого впечатления не произвела, что-то хлопнуло, вверх взметнулось грязное облако дыма. Австрийские пехотинцы были опытными фронтовиками, залегшими практически мгновенно, но десяток раненых или убитых, которые падали «неправильно» я успел заметить. Дополнительную сумятицу в боевых порядках врага произвели два взрыва тех же гранат, очевидно выпавших из рук убитых или раненых стрелков… В любом случае, судя по шевелению колосьев и удаляющимся стонам, австрийская пехота, подхватив раненых, начала отползать. Встали человеческие фигурки из стены колосьев только перед самым лесом, и было их, действительно, гораздо меньше, чем вышло из леса полчаса назад. Вслед им мы не стреляли — патронов было откровенно мало.

Розовое облачко дыма вспухло в небе минут через двадцать после окончания атаки, зависнув немного в стороне от нас, и мне хватило пары секунд, чтобы понять, что сейчас нам будет полный конец.

— Встали, встали! Бегом назад! — я шустро вскочил и возглавил отступление своего воинства. Закрывая лицо от веток кустарника, а бежал как лось, надеясь успеть убежать, как можно дальше от этих безобидных облачков. Всего несколько, и мы выскочили из кустов, оказавшись на границе аэродрома, перед широким, уходящим вдаль полем. Никаких укрытий, кроме горы военного имущества и забытой полотняной палатки, до самого горизонта не было, лишь вдалеке, по дороге, медленно перемещалось что-то большое, крылатое.

— Бегом! Бегом за мной! — я огромными прыжками бросился в сторону склада ГСМ, огромной ямы, где оставались две большие бочки, пахнущие бензином. Если бы в яму упал любой артиллерийский снаряд. Наша смерть была бы страшной и мучительной, никаких шансов для людей, прижавшихся к деревянным бочкам с топливом, не было, но эта яма была единственной, н=а пару километров вокруг, не считая длинной траншеи армейского сортира, что прятался на дальнем краю аэродрома. Но, над нами рвалась шрапнель, а склад ГСМ имел навес из бревен в один ряд, что, теоретически, должно было защитить нас от круглых пулек, шедро рассыпаемых в небе австрийскими снарядами.

Очевидно, что командир вражеского подразделения посчитал достаточным потратить на русский заслон всего десяток снарядов, потому как обстрел прекратился через десяток минут.

— Все живы? — я нашел в себе силы отлипнуть от бочки, к боку которой прижимался все время, и вскочил: — Бегом назад, на позиции, австрийцы атакуют.

Над сказать, что кустарник изрядно проредило в результате обстрела, а светло-зеленая палатка, как раненая птица, покосилась и громко хлопала на ветру изодранным пологом, но это я заметил уже на бегу, стараясь, как можно быстрее, вернуться в кусты, так как драться с вражеской пехотой в кустарнике мне совсем не хотелось, где, из-за каждого ствола, тебе могли ткнуть острым штыком, а преимущество автоматического оружия сходило на нет.

Я успел упасть на живот, потеряв свое мелкое укрытие, и слыша сзади тяжелые шаги своей команды, когда с правого фланга, по приближающейся цепи австрийской пехоты ударил короткими очередями, пулемет. Серо-голубые мундиры, как по команде, залегли, замерли, затаившись среди густо-засаженного поля, потом на фланге. откуда стрелял пулемет, раздался взрыв, затем другой. Австрийцы поднялись, пулемет молчал, но стоило стрелкам броситься вперед, очереди раздались уже с левого фланга.

После этого история повторилась — противник залег, через несколько минут раздались выстрели пушек с австрийской стороны и пара гулких взрывов где-то там, откуда бил пулемет, а пехота, полежав несколько минут, встала и двинулась вперед.

— Огонь! — австрийская рота, попав под очереди семи автоматов, мгновенно залегла и начала отползать назад, а мы, не придумав ничего оригинального, повторили их маневр. Я прекрасно понимал, что, как только рота австрийцев отползет на безопасное расстояние, кусты обстреляют гранатами австрийские гаубицы или пушки, не знаю, что по нам стреляет из враждебного леса. Выбравшись из-за кустов, я завертел головой, не зная, что предпринять. На территории аэродрома закрепится было решительно негде, а прятаться в поле, так себе идея — нас просто задавят числом.

— Влево уходим, влево! — я махнул рукой и побежал в сторону нескошенной полосы, а, пробежав несколько шагов. Чуть не начал стрелять от неожиданности — от кучи вещей, подготовленных на уничтожение, нам наперерез выскочили трое человек, при двух пулеметах. Один из них был мой механик Непийвода, что, по моим расчетам, должен был быть в нескольких верстах отсюда, в команде эвакуирующих самолеты.

— Петр, ты что тут делаешь?

— Нам, командир, зауряд- прапорщик отдал пулеметы с аэропланов и отправил назад, к вам…

— Так это вы с флангов по австриякам стреляли?

— Так точно, натурально мы. — на ходу, вытянулся перед мной один из «летчиков», с унтерскими лычками: — Ваши слева засели, а мы справа. Я вашим робятам сказал, чтобы несколько очередей дали и тикали оттуда…

— Непийвода, так ты не один был? — я развернулся к бойцу.

— Не один…- здоровенный мужик тяжело, по-детски, вздохнул: — Со мной Павлов был, только его немецкой гранатой насмерть посекло…

— Ты уверен, что, что насмерть?

— Уверен, там половину головы оторвало, сразу кончился, даже не вскрикнул.

— Тогда вечная память… — я на мгновение снял фуражку и перекрестился:

— Патроны у вас есть, пулеметчики?

— По одному диску осталось…

— Вот и у нас тоже, по два. Ладно, здесь, в траве заляжем и не дышать, как австрийцы выползут из кустов, по моей команде стреляем во шланг, и бегом, через поле, вслед за нашими.

Австрийцы добрались до нашего аэродрома минут через двадцать. Сначала из зарослей высунулось несколько голов, потом пара человек, а, убедившись, что по ним не стреляют, а перед ними лежит гора военного имущества, солдаты полезли из всех щелей, как тараканы. Никакой стрельбы во фланг не получилось. Бойцы серо-голубых мундирах, в количестве полусотни душ, во главе с офицером, окружили гору ценностей и начался увлекательный процесс присвоения трофеев. Подданные «лоскутной империи», галдя, как цыгане на базаре, вырывали друг у друга какие-то ценности, увлеченно копались в казенном добре, как глухари на току, не обращая ни на что внимание. Поэтому, наше появление за спиной, трещащих, как сороки, «прихватизаторов», было для них смертельной неожиданностью. Полусотня опытных воинов, еще час назад демонстрирующих на поле отменную выучку, опыт и дисциплину, после первых очередей в упор, в спину, превратились в стадо испуганных овец. Несколько человек, пытавшихся скинуть с плеча винтовки, были изрублены очередями в упор, остальные просто побежали в сторону спасительных кустов, бросая оружие и, добытые в борьбе, ценные трофеи. В прореженной растительности скрылись только двое, самые быстрые и самые ловкие. А мы, как только на землю упали последние горячие гильзы, под мои дикие крики, бросились в противоположную сторону — единственным спасением для нас было удалится на достаточное расстояние от этого страшного места до того, как нас д=настигнут разъяренные мстители.

Единственное, что я успел сделать — это поджечь папку с какими-то бумагами на промасленной бочке с бензином и снял с застреленного австрийского лейтенанта портупею, с желтой кобурой и саблей в ножных.

Бочка взорвалась, разметав во все стороны свое, полыхающее содержимое, когда мы удалились на расстояние шагов в двести, а вскоре заполыхало и, наполовину разваленная австрийцами, куча военного имущества. Стрелять нам в спину начали, когда мы находились примерно, на середине поля, то есть, с дистанции, примерно с полторы версты. Пули, веселыми жаворонками, просвистывали где-то в стороне, а мы, не пригибаясь шли к близкому лесу, периодически оборачиваясь за спину, где, окутанный черным, жирным дымом и жарким пламенем, отсчитывал свои последние минуты полевой военный аэродром.

Глава 20

Глава двадцатая.

Июль одна тысяча девятьсот семнадцатого года.

— Кто такие? — на краю дальнего леса вовсю мелькали лопаты и куски глины, там торопливо копались траншеи, а нам навстречу вышел унтер и двое рядовых с винтовками наперевес.

— Гражданские, в тыл идем…

— Поди дезертиры? — унтер презрительно сплюнул на траву тягучую, желтую слюну: — Оружие сдавайте и валите отсюда!

Судя по черному шеврону с вышитым черепом и перекрещенными костями, а также красной ленте, пришитой по манжетам гимнастерки и вороту, и пуговицам, обшитым красной материей, мы имели дело с каким-то «Ударным батальоном смерти».

— Вот эти со мной, мы из Петрограда аэроплан и грузовики привезли, на деньги партии «Справедливая Россия» собранные, для авиаотряда, а эти товарищи — военные, наземная команда с аэродрома, который австрийцы захватили, мы обоз с неисправными аэропланами прикрывали. Вот мои документы. Два пулемёта казенные, с поврежденных аэропланов, их надо в авиаотряд, уверен, сдать, тем более, что к ним патронов практически нет, а наши пистолеты — моя личная собственность и для армии они признаны непригодными. — я достал разрешение на владение пистолетами — пулеметами, выписанные мною же, в бытность мою начальником милиции.

— Одну минуту, гражданин хороший, тут надобно все серьезно проверить. — унтер сунул в рот латунный свисток на шнуре, что был привязан к его поясному ремню, и, надув щеки, засвистел изо всех сил.

Через несколько минут появился щеголеватый поручик, со всеми нашивками, кроме-того красная ткань шла по обшлагу новенького френча. Широкий офицерский ремень оттягивала квадратный чехол, судя по размеру, от морского бинокля. Образ хорошо снаряженного вояки дополнял «маузер» в деревянной кобуре, на тонком ремне, перекинутом через плечо.

— Что у тебя, Ефимов… — взгляд поручика делано скользнул сквозь нас: — С дезертирами разобраться не можешь?

— Да тут, гражданин командир роты, непонятные лица, и оружие сдавать не хотят…

— Оружие, граждане, драпающие в тыл, придется сдать, а иначе вы мимо нас не пройдете… — поручик с ленцой повернул в нашу сторону голову, многозначительно постукивая пальцами по крышке кобуры.

— Основания?

— Дезертирам оружие в тылу не нужно, а если вам так ваше оружие дорого, то добро пожаловать в цепь, в состав первого революционного маршевого батальона. Так, хоть умрете героями.

— Прошу прощения, господин поручик, вы в двигателях и органах управления аэропланов разбираетесь?

— Ни в малейшей мере, а к чему этот вопрос?

— Вот эти, с пулеметами механики из технической команды эвакуированного аэродрома. Если вы их пропустите, они догонят свои команды, вечером отремонтируют повреждённые самолеты, что мимо ваз проволокли, и завтра самолеты будут сбрасывать бомбы на головы австрияков. А эти пулеметы сняты с этих аэропланов, и без них они небоеспособны. Тем более, в пулеметах патронов практически не осталось.

— Понятно, нижние чины — свободны. А вы кто? Тоже какие-то важные специалисты?

— Нет, мы гражданские, от партии «Справедливой России», привезли снаряжение для летчиков, жаль только, что половину пришлось уничтожить, потому что противник прорвался к аэродром, а вывезти все не успели.

— И что, австрийцев видели?

— Ну, если вы в свой замечательный бинокль поглядите, может быть тоже увидите, их там, возле того дыма, очень много лежит, человек полста, наверное.

— Почему лежит? — поручик начал расстегивать свой поясной саквояж.

— Умерли, потому что. — я пожал плечами: — Начали казенное имущество растаскивать, мародерить, а мы их в спину… причесали.

— Ни черта не вижу! — офицер крутил колесико фокусировки.

— Ну они там точно лежат. — я показал трофейный пистолет: — Вот, с убитого офицера снял. И пушки или гаубицы у них есть, судя по всему, не самого большого калибра, да и со снарядами не очень хорошо, больно экономно по нам стреляли.

— Да вы кто, черт побери?

— У унтера вашего наши документы. Мы снаряжение и подарки привезли летчикам, и попали, как куры в ощип, пришлось оставаться, прикрывать эвакуацию аэропланов.

— Скажите, господин Котов… — поручик через пару минут оторвался от изучения документов: — У вас разрешение на ваши странные пистолеты выписал начальник милиции с такой же фамилией. Родственником приходитесь?

— Нет, гораздо ближе родственника — я стеснительно улыбнулся: — Это я сам, до отставки.

— А разве так можно?

— Почему нет? — Начальник милиции выписывает разрешение фабриканту на использование и испытание, фабрикантом же изобретённых, пистолетов. Что тут плохого?

— И почему вас в отставку отправили, хотелось бы поинтересоваться…

— Неразрешимые противоречия с министром юстиции Керенским Александром Федоровичем. — сейчас можно было рассказывать о гонениях со стороны бывшего всенародного любимца.

— Да, Александра Федоровна, чтобы ему, очень сильно нам подкузьмила, сорвала наступление… — закручинился поручик.

— А было что срывать? — я огляделся по сторонам: — Что-то не вижу я силы великой, что рвётся опрокинуть дерзких австрияков и отбросить их до самой Вены. Да и ваш батальон смерти, на батальон не сильно и похож…Скорее рота неполного состава.

— Остальные части на данном участке фронта проголосовали удерживать резервные линии обороны по месту своего картирования… — скрипнув зубами, прошипел поручик.

— Вот видите, солдаты даже линию фронта не хотят восстановить, а вы говорите — Керенский наступление сорвал.

— Вы что, за этого врага народа вступаетесь, милостивый государь?

— Не в коей мере, господин поручик, ни в коей мере. Я просто рассуждаю о роли личности в истории. Ну, елки- палки, не успели уйти.

Со стороны вражеских позиций по небу тарахтел раскрашенный в красно-коричневую ливрею биплан с большим черным крестом на фюзеляже и оперении хвоста.

— Истинно так. — поручик наконец что-то разглядел в свой бинокль, после чего ткнул пальцем в поле, где, на грани видимости, я разглядел серую колонну, двигающуюся в нашу сторону.

— Поручик, мне кажется, если у вас конечно есть патроны к тем ручным пулеметам, пора посылать кого-то конного или быстроного, чтобы их вернули.

— У нас в батальоне два таких пулемета, сейчас пошлю вестового. — поручик достал из кармана галифе серебряный свисток и два раза свистнул в него.

Через пять минут вестовой, наверное, на коне самого поручика, поскакал в тыл, опасливо поглядывая на кружащий за нашими силами аэроплан.

— Господин поручик! — оторвал я офицера от криков в адрес нижних чинов — судя по бестолковой суете и возрасту солдат, опытных ветеранов тут было мало, в основном необстрелянная молодежь.

Зато офицеров было в избытке — хромой подпоручик, что буркнув, что он пойдет к пулемету «максим», сразу же скрылся в лесу и больше не показывался, присутствовали еще три юных прапорщика, что орали и суетились еще похлеще своих подчиненных.

— Господин поручик! — дергать за рукав офицера я не стал, просто заступил дорогу: — У вас случайно маузеровских патронов нет?

— Случайно есть. Двадцати штук вам хватит?

— Конечно нет, но давайте хоть двадцать… — я вытащил из подсумка пустой магазин и выжидательно уставился на офицера.

— Сейчас. Тищенко! Тищенко! — поручик стал дуть в свой свисток, после чего, с досадой, взмахнул рукой: — Черт, я же его в тыл за пулеметами отправил. Ну, подождите, скоро вернется и принесет патроны из моей палатки. Кстати, хотел у вас справить — это вообще, что у вас за оружие?

— Пистолет- пулемет собственного производства. Стреляет патронами от «маузера», может стрелять очередями, как пулемет, но, на близкой дистанции, сами понимаете.

— То есть игрушка…- разочарованно протянул военный и с досадой отвернулся.

— Вы мне патронов насыпьте побольше, и я вам продемонстрирую, что это за игрушка. — разозлился я: — Мы, как бы воевать не собирались, патроны летчикам в подарок везли, в результате из интендант аэроотряда на грузовиках увез, а мы остались с тем запасом. Что при себе были.

— Да, интенданты, они такие. Не зря Петр великий вешать их хотел через год службы. — поддакнул мне офицер, который, судя по всему, тоже имел к тыловикам воз претензий.

Наш интересный разговор прервали — аэроплан с крестами перестал выписывать круги и пошел на снижение.

— В укрытие! — заорал кто-то, и мы с поручиком побежали к ближайшей траншее. Не только мы были такими умными — количество желающих укрыться в узкой щели явно превышало количество копателей. Я соскользнул вниз и упал на что-то мягкое, а сверху на меня навалился офицер.

— Какого черта, господа! Взяли бы и рыли себе окоп сами…

— Блинов, поговори мне еще! У нас хоть и революция, но ротные пока землю рыть не обязаны!

— Да я не вам господин поручик, я вот этому штатскому…

Я успел открыть рот, чтобы достойно ответить лежащему подо мной нижнему чину, когда, рядом с нашим укрытием, гулко грохнуло, и мой рот, глаза и нос мгновенно оказались забиты пылью и листьями, а в воздухе повисла химическая вонь.

Пока я пытался прокашлялся и прочихаться, еще раз грохнуло что-то в стороне, и звук мотора в небе начал удалятся.

— Слазьте с меня, господа! — заорал снизу скандальный хозяин окопа: — Я сейчас задохнусь!

— Да ладно, можно подумать… -я спихнул с себя поручика и выполз на поверхность, после чего обессиленно распластался на траве — хотелось просто лежать, чтобы меня никто не трогал.

Этим я и отличался от местного батальонного командира отвечал только за себя, и горстку своих людей, поэтому мог себе позволить полежать на мать-сырой Земле, чего был лишен поручик — он, вновь схватился за свой бинокль.

— Внимание всем! Обер — офицерам, доложить о потерях! Всем приготовится, занять позиции, через пятнадцать минут начнется атака.

Далеко, примерно, на расстоянии версты, в поле замерла серая человеческая гусеницы — от вражеского аэроплана отделился какой-то предмет с ярко-красной лентой и полетел вниз — две серые фигурки бросились к тубусу, очевидно, с донесением, после чего понесли свою находку в сторону единственного человека на лошади, к которому, после этого, сбежались еще несколько человек.

«Сейчас бы мои минометы — накрыли бы к…» — додумать свою мысль я не успел — справа от нас раздались стук пулемета «максим».

— Видите, что Максимов с пулеметом творит? Просто волшебник! — поручик обернулся ко мне, весело оскалив белые, крупные зубы: — Батальон, всем в укрытие, сейчас начнут обстрел.

Очевидно, Максимов был тот хромой подпоручик, что ушел к пулемету, умудрившийся, несмотря на значительное расстояние, накрыть первой очередью группу возле далекого всадника. Во всяком случае, светлая лошадь лежала на боку, а серые фигурки разбегались в разные стороны, мгновенно развали строгий строй ротных колонн, несмотря, но то, что пулемет уже замолчал.

Мы снова попрыгали в окоп, на этот раз его хозяин, вольноопределяющийся Блинов не лежал, раздавленной лягушкой на дне, а сидел, привалившись к глинистой стенке, лишь изредка посверкивая маленькими, сердитыми глазками, из-под стальной каски новейшего, образца семнадцатого года, типа, с большим, двуглавым орлом над козырьком.

Орудия стрелять по нам начали через несколько минут. Сначала над головами расцвели розовые облачка и раздался свист, впивающейся в землю и деревья, злой шрапнели, а потом в ход пошли фугасные гранаты.

На наше счастье, у австрийцев, действительно, не было снарядов. Что такое двадцать выстрелов из легких орудий, в то время, как нормальным для прорыва линии фронте в это время, считалась трёх-четырёхдневная артиллерийская подготовка, да не слабенькими пушечками, трехдюймового калибра, которые постреливали по нашим позициям с расстояния в три версты, а тяжёлыми орудиями, калибром от шести дюймов и выше, которые методично превращали окружающую действительность в какой-то лунный пейзаж. Тем временем, пока австрийская пехота рассыпавшись по полю редкими цепями, неторопливо, двигались в нашу сторону, с тыла, наконец-то, прибежали оба, уже потерянных и оплаканных, «авиатора», с крайне необходимыми, авиационными пулемётами, за которыми, хромая, двигался вестовой поручика, уже, почему-то, без лошади. Оказывается, австрийский аэроплан, сберегая бомбы места для расположения батальона, сбросил на трёх человек я одну лошадь, двигавшихся по полю, ящик флешеттов. Самой невезучей в этой компании оказалось лошадь поручика — пара сброшенных с небес металлических лезвий разрезали её практически на две половины, остальные участник драмы остались, относительно, целыми, только вестовой, падая с, разваливающейся на половины, лошади командира батальона, растянул ногу. Не растерявшиеся пулемётчики выпустили в летающего агрессора остатки зарядов из дисков, летчик решил, что лучше держаться подальше от такой злой, но малозначительной цели и полетел бомбить лес, где окапывались ударники. Огорчённый поручик пообещал, прихромавшему, вестовому не давать больше ни одной лошади, а пулемётчиков отправил в батальонный пункт боепитания, искать подходящие для их оружия патроны. Я тоже поплёлся вслед за ними — двадцати патронах к «маузеру», которыми одарил меня командир батальона мне хватит ровно на минуту боя. А тут и, этот самый, бой начался внезапно. Только что стояла тишина, которая мгновенно сменилась густой, оружейной и пулемётной трескотней. Пулемётчики авиаотряда, найдя ящик с надписью «British 303 мк», рассыпали его содержимое по сухарным сумкам, и расползлись в разные стороны, прячусь за стволами деревьев. Я же, где на четвереньках, а где перебежками, вернулся в окоп, где укрывались командир батальона и вольноопределяющийся Блинов. Бои, тем временем, становился, всё более и более, ожесточённым. Три австрийские роты, несмотря на частую пальбу пяти наших пулемётов, проявляли стойкость и упорство, дружно и умело, накатываясь на нашей позиции. Через пять минут австрийские артиллеристы метко выбили главную головную боль — русский пулемёт «Максим», косящий австрийскую пехоту с левого фланга, не пожалев на эту жирную цель десяток фугасных гранат. Убедившись, что раскатистый очереди русского станкового пулемёта уже не слышны, стрелки в серых мундирах приободрившись, ускорились, стараясь быстрее сблизиться с русскими на дистанцию гранатного броска. Приближающихся к нам скорыми перебежками, маленькие фигурки, зачастую, не имели при себе винтовок, а сжимали в руках сапёрные лопаты, топоры, длинные кинжалы, иди, совсем страхолюдного вида, дубины, с, торчащими во все стороны, острыми гвоздями.

— У них что, тоже одна винтовка на троих? — толкнул я под локоть поручика, поразившись диким видом этих, современных дикарей.

— Нет! Это штурмовики- гренадёры. Сейчас подойдут поближе и закидают нас гранатами, а потом начнут по окопам, а тех, кто останется жив, своими дубинками и ножами вырезать. — Поручик орал мне в самое ухо: — Котов, послушайте, очень вас прошу -доберитесь до правого фланга и узнайте у подпоручика Максимова, почему молчит второй пулемёт, а то, одними ручниками, мы эту толпу не удержим.

Мне ничего не оставалось сделать, как молча кивнуть, после чего заставить себя выбросить мое тело из безопасного окопа и, извиваясь, как ящерица, поползти в сторону правого фланга. На моё счастье, у меня хватило ума проползти всё это расстояние по-пластунски, хотя несколько раз хотелось вскочить и в два прыжка преодолеть, казалось бы, безопасные участки. Два тела, изломанными, пыльными, куклами, лежащие на земле, что попались на моем пути, безусловно доказали, что спешка на переднем крае- очень вредная, даже смертельно опасная привычка

Хромого подпоручика Максимова со станковым пулемётом и двумя нижними чинами я нашёл не на правом фланге русских окопов, а несколько дальше. Это троица, укрывшись за небольшую возвышенность, полностью скрывающей их от немецких наблюдателей, спокойно лежали вокруг пулеметного станка и курили. Солдаты дымили трубками, а офицер какой-то душистой папиросой.

— Стесняюсь вас побеспокоить в боевой обстановке… — я высунулся из невысокой травы: — Но задать вопрос вынужден — господин подпоручик, командир батальона интересуется, почему не стреляет ваш пулемёт?

— Скоро начнёт. — Подпоручик флегматично затушил папиросу о каблук своего сапога и уселся на станок пулемёта, как на складное рыбацкую табуретку.

— Так и передать командиру батальона?

— Передавать ничего не надо.- лицо офицера преобразилось, из расслабленного и флегматичного превратилась в страшную и уродливую маску:- Вы уже дойти не успеете господин хороший. Лучше залягте с обратной страны этого холмика, благо я гляжу, у вас и оружие, кое-какое, имеется. И глядите там, чтобы нас австрияки с тылу штыками не перекололи, пока мы огонь вести будем.

Я обернулся в сторону линии окопов, не понимая, почему я вернуться не успею, но подпоручик, видимо, старый вояка, всё сказал правильно- на неглубокие русские копчики накатывала серая волна атакующий австрийской пехоты. В тот неуловимый миг, когда австрийцы, скопившийся в сотне метров от русских позиций, в едином порыве, бросились вперёд, чтобы одним броском ворваться в окопы противника, станковый пулемёт с правого фланга подал свой весомый голос. Подпоручик поливал кинжальным огнём, как из пожарного брандспойта, низко стриг траву и бегущих по ней людей. Даже то, что опытные вояки, практически мгновенно, залегли в густой траве, особенно австрийцам не помогло. Офицер на мгновение отпрянул от прицела, что-то чуть-чуть сдвинул и продолжил бить длинными очередями, расстреливают вражескую пехоту практически в упор. Вверх взымали серые комки земли, серые лоскуты мундирной ткани и красные куски человеческой плоти — тяжелые пулеметные пули, буквально, разрывали человеческие тела. Люди в серых мундирах, мгновенно потерявший весь боевой задор, старались поглубже, плотнее, вжаться в землю, не находя себе человеческих сил и мужества ни приподняться навстречу потоку раскалённого свинца, ни выстрелить во врага, не кинуть гранату в сторону проклятого, не за тыкающегося, ни на минуту, пулемёта. «Максим» внезапно, на полуслове, замолчал. Подпоручик выругался и начал менять ленту, а пользуясь краткой передышкой, от земли оттолкнулся и поднялся десяток смельчаков, бросившихся в самоубийственную, отчаянную атаку, в сторону ненавистного пулеметного расчета. Не знаю, что произошло, но у опытного подпоручика что-то не ладилось. В кино матерчатая лента у «максима» менялась гораздо быстрее, но, здесь и сейчас, офицер никак не мог захлопнуть верхнюю крышку смертоносной машинки. Один из солдат в потертой гимнастерке встал на колени, вскинул единственную, бывшую при них, винтовку, когда я начал стрелять над его головой одиночными выстрелами из своего автомата. Мне кажется, бегущие к нам, с перекошенными в нечеловеческих гримасах, лицах, австрийцы, были одеты в какие-то доспехи. Во всяком случае, чтобы свалить четырёх штурмовиков мне пришлось потратить весь автоматный магазин — все тридцать, чёртовых, драгоценных патронов. Остальных, одной длинной очередью, слева направо, как мусор со стола, смел подпоручик, всё-таки, сумевший перезарядить свой пулемёт. От русских окопов зазвучала многоголосое «Ура!», из-за деревьев показался десяток фигурок в зелёных гимнастёрках, бегущих вперед, с выставленными вперёд, игольчатыми штыками. Я не успел подумать о печальный судьбе этой горстки смельчаков, как на открытое пространство выметнулась густая цепь батальона, все сотни штыков. Подпоручик продолжал бить длинными очередями, не давая австрийцам возможности оказать сопротивление, так что, многих вражеских пехотинцев русские ударники перекололи лежащими на земле. Когда русская цепь преодолела, видимую только подпоручику, черту, «максим» смолк, задрав вверх, окутанный горячим паром, ствол, чтобы не подстрелить своих, что послужило сигналом для австрийцев к беспорядочному бегству. Батальон в сером бежал от батальона в зеленом, бежал, бросая оружие, раненых и всё, что можно было бросить. Буквально в трех метрах за спасающимися, бежали орущие, разъярённые русские, и не было ни одной секунды, чтобы подумать, остановиться, собраться и встретить безжалостного врага штык в штык, кость в кость. Орущая, кричащая, плачущая, молящая о милосердии, волна, разномастно одетых людей, быстро удалялась. Подпоручик со своим расчетом подхватили пулемётный станок и патроны, и перенесли их на десяток шагов вперёд, до края, защищающего их от вражеской артиллерии, возвышенности, развернули «максим» в сторону далёкого леса и вновь принялись спокойно курить, негромко о чём-то переговариваясь. Я посчитал, что бежать вслед атакующему батальону неразумно — больно далеко они оторвались, мародёрить и добивать раненых австрийцев, как-то, не комильфо, поэтому отправился выполнять последний приказ — просьбу хромого подпоручика- охранять фланг или тыл, не знаю, как сейчас это назвать правильно, нашего пулемётного расчёта.

Хромой чёрт подпоручик, как в воду глядел. Я услышал шелест, сминаемой под чьими-то ногами, травы, успел только присесть на колено и вскинуть автомат- десяток вражеских штурмовиков, безнадёжно опоздав, но тоже, как и я, выполняли последний полученный приказ — широким охватом заходили во фланг русским позициям. Ловить мне было нечего — я встал во весь рост, одной очередью перечеркнул цепочку, приближающихся ко мне, человеческих фигур, после чего отпрыгнул в ближайшие кусты и побежал, стараясь двигаться зигзагом. За моей спиной раздались крики, шипение запалов и взрывы гранат. Что-то жестко ударило по каске и по спине, сердце сжалось, от осознания, что это конец, на ноги продолжали двигаться, по венам и артериям прогонялась кипящая от адреналина, кровь, а воздух, всё так же, жёг огнём лёгкие. Кусты закончились и я, пробежав по инерции два десятка шагов, от неожиданности затормозил — с дистанции в тридцать метров мне в лицо равнодушно смотрело тупое рыльце станкового пулемёта. — Ложись, дурак, ложись! — я даже не успел осознать, чего хотят от меня эти люди, как тело, самостоятельно, распластавшись, как лягушка в прыжке, рухнуло на землю.

Глава 21

Глава двадцать первая.

Июль одна тысяча девятьсот семнадцатого года.

Назад, на свои позиции «батальон смерти» вернулся изрядно потрёпанным и поредевшим. Бег на длинные дистанции не был сильной стороной подготовки бойцов ударного батальона, поэтому, примерно на середине поля, австрийцам удалось оторваться от преследовавших из русских, а из враждебного леса вышла, собранная по сосенке, но, тем не менее, многочисленная цепь вражеских стрелков. Поняв, что подкрепленные поварами, шорниками, сапожниками и прочей тыловой сволочью, что вывел, как последний, резерв австрийский командир, врагов снова станет в три раза больше, они сейчас опомниться, развернутся и сомнут редкую цепь уставших русских, командир ударного батальона, поручик, фамилия которого оказалось Нефёдов, криком, свистком и обращением к такой-то маме, остановил тяжелый бег «ударников» и торопливо повёл их назад. На обратном пути, опомнившиеся австрийские артиллеристы снова накрыли русских злющей шрапнелью. Самого поручика Нефёдова, получившего ранение в плечо, а также удар круглой шрапнельной пулькой по каске, бойцы затащили в окопы под руги, практически без сознания. Фельдшер и санитар, истратившие на прорву раненых весь наличный запас бинтов и йода, сказали, что раненых необходимо срочно вывозить в тыл, иначе, без операций и надлежащего ухода никто не выживет. Два часа ушло на поиски подвод, которые были реквизированы вместе с возчиками, мужиками из ближайшего села, на эвакуацию раненых.

Батальон потерял половину личного состава, восемнадцать убитых, да три десятка раненых, два десятка раненых австрийцев, наскоро перевязанных, попавшимися под руку тряпками, что остались лежать под охраной часовых на позициях батальона, так как место на телегах только для наших бойцов создавалось впечатление, что целых, без сильных ранений в батальоне не осталось. Ели бы в этот момент австрийцы навалились всей мощью — но на линии соприкосновения царило затишье, ни одного выстрела не раздавалось с сопредельной стороны. Эти две часа я потратил на составление отчетных документов, оставляющих кок какой-то след о проведенных на фронте двух дней. Больше всего времени ушло на составление акта об уничтожении, путём сжигания, аэродромного имущества, причем половину этого документа, составленного в двух экземплярах, занимало описание проведённого нами боя на подступах к аэродрому. В документ вошел и отчет о потерях — два моих сотрудника из пятерых, что в общем порыве поднялись из окопов, обратно в расположение ударного батальона не вернулись — один, Агапкин, был удит случайной пулей в самом начале атаки, его тело было захоронено в братской могиле. Второй же, ефрейтор в отставке Блохин был сражен австрийской шрапнелью уже на обратном пути и остался лежать в поле — сил хватило вынести с поля боя только раненых. Подпоручик Максимов обещал, что ночью, как стемнеет, в сторону нейтральной полосы будет выслана команда добровольцев, которая должна найти и принести для погребения еще семерых русских воинов, что остались там. Все это я отразил в своем письменном отчете.

Ссылаясь, как на свидетеле, на нижних чинов из числа аэродромной обслуги, я указал количество убитых и раненых нами австрийцев, руководствуясь принципом генералиссимуса Суворова — «пиши потери неприятеля побольше, чего их, басурман, жалеть».

Второй документ, заверенный рукой подпоручика Максимова представлял собой справку о нашем последнем бою, с указанием участников из состава моей партийной делегации, точного количество тел павших австрийцев, оставшихся лежать у наших позиций, а также раненых солдат неприятеля, сиречь — пленных.

И вот теперь, я, до крайности счастливый, что остался живой и не калекой, трясусь на краешке телеги, неспешно направляющейся в тыл.

Примерно через два часа неспешного телепания по узкому проселку, наш маленький караван съехал на обочину и остановился — навстречу нам, по дороге, в сторону, оставшейся за спиной, линии соприкосновения, по трое в ряд, шагала русская пехота. Судя по всему, бодро выбивая невесомую желтую пыль из галицийского глинозема, очередной батальон ударников, которым, командование затыкает очередной участок прорыва, стачивая один за другим самые верные и надежные части, пока линейная пехота и артиллерия митинговала и дискутировала на вечную тему — есть ли место подвигу или пора валить домой, братцы?

— Что, сильно австриец давит? — от строя свежего батальона к телегам подошли два прапорщика, молодые, лет сорок, не больше, на двоих, затянутые в новенькие ремни, с лучистыми глазами неофитов.

— Там, в пяти верстах, господа офицеры… — я махнул рукой в сторону, невидимого отсюда, фронта: — сегодня сотня «ударников» опрокинула австрийский батальон, заманив под кинжальный огонь пулемета в упор, а потом переколов в штыковой атаке, убив, примерно, половину вражеских стрелков. Если бы не эти твари не имели батарею, то наши бы погнали австрияков назад и восстановили линию фронта, только немного сил не хватило.

Я говорил громко, с напором, перекрикивая стоны раненых: — Если ночью тихо подойдёте, пока эти сволочи траншей не нарыли и проволоку не натянули, уверен и австрийцев всех перебьете и пушки вражеские захватите…

Прапорщики переглянулись и, как молодые бойцовские петушки, бросились догонять прошедший батальон, что-то крича, гарцующему в середине колонны на вороном коне, штабс-капитану: — Господин капитан, господин капитан! Осмелимся доложить!

Батальон пошагал дальше, держа на плечах трофейные винтовки «Манлихер», после этого тронулись и мы, надеясь к вечеру куда-нибудь, добраться. Ближе к вечеру навстречу попалась уже большая воинская колонна, скорее всего к фронту шагал целый стрелковый полк. И хотя пехота шла не так бодро, как встреченные несколько часов назад, добровольцы из батальона смерти, но этой пехоты было гораздо больше, а позади неё, отстав примерно на полуверсты, катилась батарея трёх дюймовых пушек, прикрываемая казачьей полусотней.

В вечерних сумерках наш маленький обоз добрался до расположения штаба какой-то дивизии, при котором имелся полевой госпиталь, выделяющийся красными крестами в белом круге, намалеванными на крышах и брезентовых стенках больших палаток.

Подсобив подошедший санитарам выгрузить с телег, совсем ослабших от долгой тряски и жары, раненых, я собрал свою делегацию и примкнувших к нам «лётчиков», с которыми двинулся в сторону штаба, где надеялся получить информацию и хоть какой-то пропуск, чтобы покинуть расположение действующей армии.

Когда мы, соблюдая некое подобие строя, подошли к штабу, тоя сразу понял, что момент был выбран самый неудачный.

Внезапно часовые у входа в большой дом, где помещался штаб, взяли винтовки «на караул», многочисленные военные, что бестолково слонялись напротив здания, замерли я стали вразнобой отдавать честь, поражая меня разнообразием этого строевого приема — некоторые так заворачивали руку у обреза фуражки, что казалось затрещат и ломаются кости. На крыльцо повалила чуть меньшая толпа офицеров, что тоже стали, как обезьяны, прикладывать руки к фуражкам и трясти витыми аксельбантами.

— Отделение, кругом. — скомандовал я, но, народ был настолько потрясен этим обрядом массового отдания чести, что команду выполнили вразнобой, а один из «авиаторов» вообще ее пропустил, так и застыв на месте, с открытым ртом и ручным пулеметом на плече.

— Эй, кто такие?

Я сделал вид, что не услышал окрик и лад команду двигаться. Мы почти скрылись из виду, когда нас догнали два напыщенных типа с адъютантскими шнурами.

— Ты! — меня ухватили за локоть: — Кто таков?

Объяснить что-то словами было трудно, поэтому я показал командировочное удостоверение, подписанное мной от имени районного комитета партии «Справедливая Россия».

— Стойте здесь. — адъютант скорой рысью побежал в сторону штаба, второй же остался, преграждая нам путь к отступлению, скользя по нам настороженным взглядом и держа руку на кобуре нагана. Впрочем, через минуту к нам подошел военный патруль, солдаты смотрели настороженно, винтовки держали наперевес. Что происходит, я не понимал, но явно что-то нехорошее. От блестящей толпы у крыльца штаба отделились три фигуры офицеров. Впереди шагал давешний адъютант, за ним капитан и поручик.

Капитан, подойдя к нам представился:

— Начальник военно-контрольного отдела капитан Щербаков. Еще документы имеете?

— А в чем ваш вопрос, господин капитан?

— Ты как со мной разговариваешь?

— И как я разговариваю? Я человек сугубо гражданский, на фронт попал для передачи снаряжения и аэроплана, собранного на партийные деньги, доблестной Русской армии, случайно пришлось участвовать в бою с австрийцами. Сейчас у меня одно желание — выяснить, куда направится двум младшим авиаспециалистам, которые вместе с нами воевали, где их авиаотряд, после чего вернутся домой, в столицу, вместе с остальными членами делегации…

— Молчать! — капитан, очевидно, контуженный, густо покраснел, выхватил из кармана свисток и начал свистеть.

— Братцы, прикройте меня, иначе все пропадем. — я толкнул в плечо соседей, те переглянулись, после чего шагнули вперед, заслоняя меня от патруля. Мой заместитель в этой поездке, бывший унтер Свистунов, демобилизованный после того, как немецкий осколок вырвал ему бицепс с левой руки, сорвал со спины свой автомат и кинул капитану из контрразведки: — Держи оружие, свистун.

Я сделал несколько шагов назад, после чего перемахнул через невысокий забор и бросился через двор в сторону параллельной улицы, забирая в сторону штаба. В соседнем дворе залаяла собака, кто-то заорал, бахнули вразнобой выстрелы, кто-то за спиной заорал:

— Туда он потек, ваше добродие, слышите собаки заливаются…

Собаки действительно захлебывались истерическим лаем, причем, в этот концерт вплетались новые голоса, удаляющиеся от центра к окраине, как будто туда действительно кто-то убегал. Может быть, кто-то, кроме меня, воспользовался суматохой. Я перелез еще один забор, пробравшись еще на один двор, уже вплотную примыкавший к небольшой площади, на которой размещался штаб, забрался по приставной лестнице на чердак большого сарая, подполз к слуховому окну (со вчерашнего дня я научился ползать очень быстро, плотно прижимаясь к земле) и затаился в темноте.

— Ну что, капитан, что это за люди? — штабные офицеры по-прежнему стояли у крыльца, четыре человека, трое моих и один «авиатор», в окружении двух десятков солдат и офицеров, обезоруженные и помятые, стояли в отдалении, а капитан из контрразведки козырял какому-то невысокому генералу.

— Несомненные шпионы, Лавр Григорьевич. Документов нет, вооружены иностранным оружием. Несомненно, нами пресечена попытка покушения на вас.

— Хорошо, разбирайтесь Изяслав Модестович, вам и карты в руки.

Генерал махнул рукой и начал грузится с многочисленной свитой в стоящие тут-же автомобили.

Рев моторов уезжающей колонны меня оглушил, поэтому, я только успел заметить резкое движение за спиной, катнулся в сторону и на мое плечо обрушился могучий удар.

— Сука! — прошипел я и потянул из кобуры под курткой предпоследнее свое оружие — «Браунинг».

Чернявый мужик лет тридцати, с короткой, аккуратно постриженной бородой, двумя быстрыми шагами подскочил к, отлетевшему в сторону, автомату… и теперь растерянно вертел его в руке, после чего уставился на ствол, направленного на него, браунинга круглыми от ужаса глазами.

— Что? Не получается? –я улыбнулся одними губами, выжав до конца слабину спускового крючка.

— Я кричать буду! — пообещал мужик.

— Кричи. — я рывком сел, левое плечо болело неимоверно. Сучковатое полено (тоже мне, оружие крестьянства), которым меня чуть не убили, лежало рядом со мной.

— Пан шпиен, не убивайте меня… — мужик упал на колени, аккуратно отложив автомат в сторону: — Я вас из местечка выведу, как стемнеет, так, что не одна собака не гавкнет.

— Ты хозяин подворья?

— Я, пан.

— Дома кто у тебя?

— Никого нет, пан, я один…

— Хорошо. — я стянул с себя куртку и стал наматывать ее на ствол пистолета.

— А вы что сейчас делаете? — забеспокоился абориген.

— Глушитель, чтобы на выстрел никто не прибежал. А потом пойду к тебе в дом…

— Побойтесь Бога, пан шпион, за что детей то!

— И зачем ты мне врешь? Раз ты меня обманываешь, то зачем ты мне?

— Пан шпиен, я просто за дитычек боюсь…

— Да ничего с твоими детками не будет. Просто я не хочу, чтобы ты меня сверху ударил, когда я спускаться с сарая твоего буду, или лестницу отпихнул.

— Да у меня и мыслей таких отродясь не было… -замахал руками несостоявшийся убивец.

— Ну тогда пошли к тебе в дом, я пережду тревогу, потом уйду. Только смотри, если что надумал, тебя предупреждаю сразу — что-то пойдет не так, завтра в этом доме будут похороны.

С чердака сарая я спускался долго, опираясь рукой с зажатым в ней пистолетом, о шероховатые перекладины и не сводя внимательного взгляда с фигуры мужика, понуро стоящего в проеме входа на чердак.

Спустившись, я отошел в тень дома и поманил хозяина, а, когда он спустился во двор, упер ствол ему в поясницу и велел вести в дом.

В горнице была обычная обстановка, только красного угла или католического распятья на стенах не было. У стола в середине комнаты стояла испуганная жена, в глухо повязанном платке, к которой жались трое маленьких ребятишек.

— Тебя как зовут, хозяин. — я легонько подтолкнул мужика в спину.

— Мо…Мойша.

— А жену твою?

— Хава Давыдовна…

— Так вы… Ладно, давай, детишек убирай спать или куда, и ужинать пора.

К доме оказалась еще одна комната, и хозяйка, испуганно оглядываясь на меня, увела детей туда, после чего начала собирать на стол.

— Вы только между собой, на всякий случай, по-русски говорите, чтобы мне спокойней было… — постарался устроится на стуле поудобнее, положив пистолет на колени.

— Она на русском языке очень плохо разговаривает…

— Ну, как сможет, главное не на своем, я ни идиш, ни иврит, не понимаю.

Ну что сказать про ужин? Вареная картошка с луком — еда так себе, хорошо, что хозяйка подала на стол пару стопок мутного стекла и небольшой бутылек, бутылкой я этот сосуд назвать не могу, в котором плескалось что-то вонючее, но, если сумел проглотить, хорошо прогревающее желудок.

— Ну расскажи, Мойша, чем занимаешься? — после второй рюмки боль в отбитом плече прошла, настроение улучшилось.

Хозяин дома служил приказчиком в местной лавке, у своего земляка, жили, по меркам местечка, совсем не плохо.

— Тебе, Мойша, надо в Россию перебираться, и профессию сменить…

— Зачем? Хозяин мой, Израиль…

— Погромы здесь скоро будут, и не один раз, и, то что до революции было вам детским утренником покажется, относительно того, что еще будет.

— Дак, как же это? А армия? Тут же армия стоит, да еще, как господина генерала Корнилова командующим назначили, сразу народ поприжался, тише стали себя вести.

То есть Корнилов стал командующим — я задумался, чем это может мне помешать, а Мойша все вещал, что за строгим генералом служба стала налаживаться, солдаты резко стали отдавать честь офицером и, вообще, меньше болтаться пьяными по местечке, правда, полковые комитеты свои позиции сдавать не собираются — в полевых лагерях, подальше от штаба армии, митинги идут, принимаются какие-то постановления и резолюции, но идут слухи, что к фронту движутся эшелоны с офицерскими и добровольческими частями, с гаубицами и броневиками, а на днях обязательно введут смертную казнь, и якобы в соседнем селе, родственник Мойшы лично видел, уже повесили двух дезертиров и одного агитатора.

Глава 22

Глава двадцать вторая.

Июль одна тысяча девятьсот семнадцатого года.

— Ладно, дорогой хозяин… — остановил я Мойшу, когда он пошел по второму кругу в своем восхвалении нового командующего Юго-Западного фронта: — Мне нужна бумага, карандаш или перо и клей, чтобы конверт склеить. Ночь короткая, а дел еще много. Скажи, кроме государственной почты, есть еще способ отправить письмо в столицу? Моя корреспонденция военную цензуру не пройдет, это важные партийные документы, не хотелось б, чтобы из вымарали военные чиновники.

— Я в этом вопросе не разбираюсь, я человек маленький…

— Моисей, чем быстрее мы этот вопрос решим, тем быстрее я покину твой дом…- я погрозил мужику пальцем: — Я знаю, у вашей общины есть свои каналы связи. Если необходимо, пойдем до твоего хозяина, я постараюсь его убедить мне помочь, это для меня вопрос жизни и смерти.

— А вы что, имеете отношение к этой партии? — Моисей ткнул в надпись на конверте.

— Имею, я председатель Адмиралтейского райкома партии.

— Так это вы ее разваливаете?

— Мойша, дорогой, сильнее, чем партию разваливают изнутри ее же лидеры, никто ее развалить не может. Она фактически, уже развалилась на четыре части, и если партийная верхушка продолжит в том же духе, то на выборах партия получит мест десять пятнадцать в учредительном собрании, не больше. Я же, напротив, хочу ее обновить, второе дыхание ей придать.

— Но ведь руководители социал-демократов имеют уважение в обществе, опыт работы. В Петроградском совете заседают, статьи умные пишут…

— Моисей, а какое отношение ты имеешь к партийной жизни социал-демократов?

Мужчина помялся, но признался, что сочувствует является членом местной ячейки и поэтому у него есть несколько вопросов к столичному гостю. В результате, еще до рассвета, хозяин проводил меня в сарай, где мы засиделись до самого утра, несмотря на ворчание жены.

Утром Моисей, прихватив мой конверт, ушел на службу, а я завалился спать в закрытом сарае, на телеге, навалив на нее несколько охапок сена.

В обед Моисей занес мне краюху хлеба, половину кольца жареной колбасы и отводя глаза, сказал, что его сегодня вызывали к коменданту, который вручил мужчине предписание о расквартировании у него в доме и на подворье отделения солдат.

— А товарищи ваши в комендатуре сидят, в подвале. Их не допрашивали пока, следователь уехал в какой-то полк, там бунт был и теперь следствие ведут. Письмо ваше я передал, дня через четыре-пять вручат адресату, вы не волнуйтесь.

— Спасибо Моисей, вы полни еще одну просьбу, и я с темнотой уйду. Мне надо установить, где базируется авиаотряд — там офицеры меня знают, возможно, помогут выручить моих людей и своих, двоих, заберут.

— Хорошо, товарищ Котов, я постараюсь. У меня на армейских складах есть знакомые, наверняка, они знают, куда возят продовольствие для авиаторов.

Ночью я ушел из села, имея за спиной тощий «сидор» с краюхой хлеба, два яблока и кусок домашнего сыра, а также автоматом, ввиду приметности и отсутствия патрон. Поискать среди знакомых патрону ждя «маузера» Моисей отказался категорически. Проводив меня до соседней улицы, Моисей показал не направление и рассказал, где, на окраине поселения, выставлены армейские посты. Отойдя от селения на расстояние пяти верст, я залег в лесном околке, ожидая попутной оказии. Гулять в одиночку по прифронтовой полосе было чревато — казачьи разъезды днем шныряли по окрестностям постоянно.

Через пару часов мимо меня медленно проследовал обоз, состоящий из двух десяток телег. Я дождался, когда мимо меня проедет последняя обозная единицы и, быстрым рывком, догнал ее, заскочив на подводу.

Недовольно обернувшимся солдату с винтовкой и возчику, что сидели впереди, я протянул весь свой запас продовольствия — хлеб, сыр и яблоки.

Мужики переглянулись, молча забрали у меня продукты, которые поделили между собой и тут-же принялись их употреблять.

Так проехали несколько часов — один раз останавливались, напоить коней на маленьком хуторе с журавлем «колодца», остальное время медленно двигались по пыльному проселку. О том, что я приехал на место, я понял по реву двигателя, взлетающего над нашими головами, аэроплана с российскими «розетками» на крыльях.

Мужик соскочил с телеги и бросился успокаивать, вздыбившуюся от испуга, лошадь, повиснув всем телом на удилах, а я слез с подводы и стал карабкаться на небольшой холмик, возвышающийся вдоль дороги.

Первым, кого я увидел возле большой парусиновой палатки, если не считать часового, болтающегося на дальнем конце поля, наскоро скошенного и переоборудованного под взлетную полосу, был прапорщик Соломон Ааронович Кац, пьющий жидкий чаек из жестяной кружки.

— Привет доблестным покорителям неба…- я присел рядом и бесцеремонно отобрал кружку: — А где твой «Ваузен»?

— В поле сел, в десяти верстах отсюда, шрапнелью по двигателю попало. Корыто все в дырках, только твое бронекресло мою задницу спасло, так что, я тебя вечером пою. И еще пара наших господ офицеров, как ты говоришь, капитанов воздушного океана твои должники, а подпоручик Лобков, что сказал, что в эту больничную утку садится не будет, пулю в ногу получил, с переломом кости, и увезли бедолагу в госпиталь, возможно, ногу отнимут. Так что я теперь на его «Ньюпоре» летаю. Естественно, после того, как аэроплану плоскости, и Командир авиаотряда уже написал рапорт в адрес начальника полевого управления авиации при главкомверхе о ваших бронекреслах и один образец отправил, с просьбой о повсеместном внедрении… Так что, думаю, скоро медаль тебе повесят на грудь, «За усердие» какую-нибудь.

— Пусть лучше ваш командир мне справку выдаст, что я и члены нашей делегации не дезертиры и не шпионы. Да и ваши, аэродромные там, на гауптвахте маются безвинно.

— Да что случилось то, и вообще, ты откуда здесь взялся? Я думал, ты уже к столице подъезжаешь…

Оставшуюся часть дня я, в основном рассказывал, рассказывал и выпивал. Правда успел за это время найти интенданта авиаотряда прапорщика Ивкина и изъял у него семьсот штук патронов к своему автомату, благо, сам их ему и передавал несколько, очень длинных дней, назад.

Командир авиаотряда, проникшись нашими боями возле аэродрома, особенно ролью его нижних чинов, вызвался довезти меня в штаб со своим рапортом и приложить все силы, чтобы высвободить моих и своих людей из застенков контрразведки.

Следующее утро я помнил плохо, сказался дрянной коньяк, который весь вечер употреблялся вместе с офицерами отрада, тем более, что, как водится в любой офицерской компании, нам «не хватило», поэтому в конце первую половину ночи господа офицеры употребляли такую откровенную дрянь, купленную у местного шинкаря, что сегодня утром главным желанием было прострелить свою глупую голову, чтобы она настолько не болела. Утром пришлось встать рано, так как боевые вылеты никто не отменял. Не знаю, чем «лечились» господа офицеры, мне, после трех кружек чаю, стало немного легче, и я был готов к выезду. Несмотря, на то, что всю дорогу грузовик немилосердно бросало на неровностях проселка, я умудрился уснуть, развалившись на ворохе офицерского белья, которое возили в местечко, предоставляя работу местным прачкам.

В здании штаба командир авиаотряда пробыл более четырех часов, я же коротал время в кузове грузовика, предварительно купив у местного газетчика несколько периодических изданий, стоимость которых доходила до пяти рублей за газету.

Больше всего, ожидаемо, газетчики перемывали кости бывшему любимцу российской общественности и недавнему военному министру Александру Федоровичу Керенскому. В газетах было несколько фотографий, полученных, я понимаю, через нейтралов, где Керенский, одетый в костюм-тройку, был снят в группе немецких офицеров, судя по всему, немалых чинов. Выглядел военный министр мрачно и было совершенно непонятно, в какой роли этот мужчина находится у немцев — пленник или гость. Немцы, сухо сообщив, что Александр Федорович перешел линию фронта, с тех пор хранили молчание, что дало право российским и зарубежным борзописцам строить самые разнообразные версии. Большевистские издания, мстя за «пломбированные вагоны» и «германское золото», соревновались в остроумии, споря, за какую сумму бывший военный министр продал Россию, выдав германцам и союзникам план летнего наступления, остальные же ветви отечественного политического дерева гадали, то ли Керенский величайший предатель, то ли миротворец, что пожертвовал собой, дабы склонить немцев к немедленному заключению мира и прекращению кровавой мясорубки в Европе. Кроме невразумительных сводок с фронта, где повсеместно шли поиски разведчиков и перестрелки, выделялись сообщения с Юго-Западного фронта, где, преодолев растерянность первых дней после плена Керенского, когда австрийцы и переброшенные с Западного фронта немецкие части добились некоторых локальных успехов, вклинившись в расположения русских, сейчас осуществлялись контрудары Русской Армии, выравнивающей линию фронта. Также меня заинтересовало сообщение о отмене, подписанном за пару дней до своего «бегства», Керенским, «Декларации прав солдата», восстановлении смертной казни на фронте и введении военно-революционных судов, состоящих из шести судей, по три солдата и офицера, избираемых по жребию.

Командир авиаотряда вышел из штаба и спешно двинулся к грузовику.

— Что-то случилось? — я привстал в кузове, готовый к любому развитию ситуации.

— Пока нет, но надо торопится. — офицер сел в кабину, с силой захлопнув дверь.

Приехали мы к двухэтажному зданию, судя по внешнему виду, дом зажиточного торговца, с магазином внизу, и просторными амбарами на подворье, обнесенные высоким забором. На входе в здание стоял скучающий часовой, за его спиной, на стене висела вывеска, написанная красной краской на сбитом из досок щите «Военно-революционный суд 19 пехотной дивизии.»

— Пойдемте. — летчик поманил меня за собой.

Судя по всему, судебные заседания проходили в бывшем торговом зале, заполненном, наспех сделанными, деревянными лавками. Из бывшего прилавка огородили часть зала, очевидно, приспособив в качестве скамьи подсудимых. В настоящее время зал был пуст, и мы пошли по деревянной лестнице на второй этаж, по соответствующим указателям: «Канцелярия» и «Следственные кабинеты».

Канцелярия была забита бумагами и людьми, которые, не обращая ни на кого внимание, рылись в бесконечных папках и ворохах бумаг.

— Уважаемый. — поручик ухватил одного из канцелярских, с погонами вольноопределяющегося, за рукав гимнастерки: — Будьте любезны, подскажите, к кому мне обратится. У меня приказ командующего о освобождении.

Вопрошаемый несколько секунд смотрел на поручика, как будто не понимая, где он находится и чего от него требует назойливый офицер, но потом в его глазах промелькнула мысль, он изогнулся, чтобы прочитать бумагу, которую держал офицер, после чего, бросив свою, чудовищной толщины папку, поманил нас за собой: — Пойдемте, господа, за мной.

В комнате, куда нас привели, в противовес первой, присутствовали одни офицеры. Щеголеватый поручик с доброй улыбкой бывшего жандарма, которые бывшими не бывают, принял от авиатора бумагу и стал читать вслух.

— Гхм, освободить и передать… немедленно. Командир двенадцатого корпуса генерал –лейтенант Черемисов В. А. Прошу прощения, господа. Но данное распоряжение я выполнить не могу, при всем моем желании и чрезвычайном почтении к командиру корпуса.

— Позвольте узнать почему? — глаза летчика сузились.

— Видите ли, в связи с многочисленными случаями проявлений трусости, оставления боевых порядков и дезертирства, принято решение о ужесточении уголовного преследования за тягчайшие преступления, все, поименованные в этом списке особы были вчера приговорены, согласно свода военного уложения от 1869 года, статьи 137, 245, и 245−1, книги двадцать два, указанные лица приговорены к смертной казни путем повешения, которая впоследствии была заменена прохождением службы в штрафной роте сроком на три месяца. Так как приговор военно-революционного суда окончательный и обжалованию не подлежит, то указанные осужденные вчера вечером в составе маршевой полуроты направлены по месту прохождения службы. Если у вас все, господа, то прошу вас освободить помещение, у нас скоро судебное заседание.

Авиатор, еле сдерживаясь, схватил бумаги и попытался выйти, но я заступил ему дорогу:

— Одну минуту, командир. — я вынул бумаги из руки командира авиаотряда и

— Скажите, господин поручик, предъявленных вам документов достаточно, для освобождения осужденных?

— Вопрос интересный, господа… — судейский снова принял у меня бумагу с резолюцией и завертел ее, рассматривая со всех сторон: — С точки зрения обвинителя, я скажу, что этой бумаги совершенно недостаточно, а если вы спросите мое мнение, как у защитника подсудимых, то я с радостью заявляю, что данный документ совершенно достаточен для немедленного освобождения этих граждан.

— Еще одну секунду вашего драгоценного времени — где расквартирована штрафная рота?

— А на этот вопрос я вам ответить не смогу, господа. Наша компетенция заканчивается с момента вынесения приговора. Дальше уже начинается ответственность караула.

— Понятно, благодарю вас.

Выйдя из здания суда, где уже готовилось новое заседание — на скамье подсудимых сидело несколько бородатых солдат в шинелях и фуражках, под конвоем таких-же бородатых солдат, только с винтовками, с примкнутыми штыками, мы с летчиком двинулись в обратный путь — к зданию штаба, где квартировал комендант.

От коменданта авиатор вышел еще более злым.

— Что вам сказали, господин поручик?

— Алексей Петрович для вас, Петр Степанович, мы же вчера условились…

Надо же, а я не помню.

— Алексей Петрович, что случилось?

— Штрафная рота располагается в трех верстах от линии фронта, до которого, соответственно двадцать восемь верст. Мы сегодня уже не успеваем туда добраться, а завтра у нас общий вылет на бомбометание, то есть, в лучшем случае я смогу выделить на выезд за нашими людьми машину с офицером только послезавтра.

Кто-то говорит о том, что он самостоятельно отправится за осужденными сегодня, потому что два дня в штрафной роте — это очень-очень долго. И только после окончания фразы я понимаю, что это я говорю. Я не хотел, совсем не хотел говорить эти слова, но я их сказал. И, судя по посветлевшему лицу летчика, этот вариант его вполне устраивает. Понимая, что назад дороги нет, я осторожно спрашиваю, какими образом я смогу получить его подчиненных, ведь я не имею к ним никакого отношения?

— А это мы сейчас решим наилучшим образом. Держите приказ командующего, а на пропуске от службы квартирмейстера я сейчас напишу, чтоб вам выдали и моих орлов. — и этот воздушный летун натуральным образом дописывает на казенной бумаге что-то типа доверенности, что подателю сего передать, согласно приказа начальника корпуса нижних чинов, числящихся в корпусном авиаотряде для препровождения их в штаб корпуса, в довершении всего достает из широченных брюк типа галифе маленькую металлическую печать, подышав на которую, от с силой тискает слабо-различимый отпечаток двуглавого, еще имперского орла, с буквами по окружности.

— Вы не представляете, как вы меня выручите, Петр Степанович, а то ведь совершенно не получается у меня отлучится из отряда. Ладно, пойдемте я вас в какую ни будь колонну пристрою, а то мне еще на склад успеть надо, в присутственное время, пулеметы эти злосчастные, что контрразведка изъяла выручать надо.

Врать не буду — поручик довел меня до околицы, где передал начальнику караула, стоящего у въездного шлагбаума, чтобы тот поспособствовал моей отправке в сторону линии фронта, так как одиночные передвижения в прифронтовой полосе были запрещены приказом командующего Юго-Западным фронтом. И через час я вновь трясся в скрипучей телегу, отбивая зад о ящики с патронами и пытался понять, как я вновь оказался в этой заднице. С одной стороны, уехать в Петроград без моих сотрудников, что, не без моего участия, попали в «штрафники», было немыслимо, а с другой стороны не проходило чувство, что покоритель небесных просторов меня наколол.

Глава 23

Глава двадцать третья.

Июль одна тысяча девятьсот семнадцатого года.

— Мне нужна штрафная рота.

— Ты кто таков будешь?

Язык, как говорится, до Киева доведет. Вот и меня, ночные странствия по ближайшему российскому тылу, довел до расположения, где «где-то там штрафники и квартируют». Возле десятка залатанных палаток, со следами жизнедеятельности армейского коллектива вокруг, бродил пожилой капитан, с накинутой на плечи, потертой шинели, абсолютно невоенного вида. Мужчина щупал прорехи в брезентовой ткани, тяжело вздыхал и шел дальше, к следующему пологу.

— Господин капитан, здравия желаю. — я вытянулся перед офицером: — Мне нужна штрафная рота.

— Если поспешите в ту сторону, то, может быть поспеете до атаки. — капитан махнул в сторону передовой линии, где грохотали пушечные выстрелы и взрывы, после чего равнодушно отвернувшись, направился щупать следующую палатку.

До передовой линии мне пришлось идти около трех километров, судя по часам. Я прошел редкую рощу, в которой располагалась шести пушечная батарея «трехдюймовок», затем санитарный обоз, очевидно готовый к приему раненых и увечных, пару блиндажей, вырытых на обратном скате невысокого холмика, у которых торчал часовой, а из короткой траншеи торчали несколько голов в офицерских фуражках, с биноклями у глаз.

У подножья холма начался извилистый ход сообщения, который вывел меня к передовой траншее.

Ко всем встречным я обращался с единственным вопросом — «Где найти штрафную роту», но внятного ответа я так и не услышал. Все кивали в сторону противника, на чьей стороне, на расстоянии примерно в три четверти версты, вставали, совсем не страшные издалека, султанчики взрывов.

— Господин поручик, не подскажите, где штрафная рота?

Офицер в новеньком британском френче и изношенных галифе, сидел на, поставленном стоймя, ящике и спокойно курил душистую папиросу, стильно держа бумажную гильзу между двух пальцев, затянутых в тонкую кожу перчатки.

Поручик оторвался от созерцания дымного колечка, после чего мотнул головой:

— Вон, за углом твои, уже строятся. Доложи офицеру, что ты прибыл, а то вновь под суд пойдешь.

Штрафную роту я увидал, как только завернул за угол траншеи. Около сотни солдат, густой толпой, лежало, сидело, стояло возле внешнего бруствера. За их спиной стоял молоденький подпоручик с серебряным свистком во рту, и наганом в руке, что напряженно смотрел куда-то в сторону тыла.

Толпу «штрафников» окружало два десятка солдат с нашивками «мертвая голова» на груди и рукавах, что сжимая винтовки, внимательно наблюдали за штрафной братией, как будто служебные собаки, ждущие команды «Фас!».

— Господин подпоручик, разрешите обратится, у меня приказ командира корпуса — Свистунова, Соколова, Никифорова, Алимова и Медведчука вернуть в тыл, так как приговор в отношении их отменен.

— Кто такой⁈ Какого черта⁈ — подпоручик, судя по белым глазам, был совсем не адекватен: — Встань в строй, кому сказал!

Штрафной народ у бруствера заволновался, «ударники» у меня за спиной крепче ухватились за винтовки, не сводя глаз с меня и «штрафников».

Н-да, видимо я не вовремя здесь появился и разговаривать со мной…

С хлопком, за нашими спинами, взметнулась вверх белая ракета, и подпоручик, надувая щеки, прерывисто засвистел в свой свисток.

Солдаты, с матами, полезли из окопа, за бруствер, выстраиваясь двумя неровными колоннами и проскальзывая через снятые секции проволочного заграждения.

— А ты что встал⁈ Вперед, вперед! — дергаясь всем телом, как припадочный, подпоручик надвигался на меня, тесня к брустверу и размахивая револьвером, по его бешенным глазам я видел, что еще немного, и он выстрелит, причем в меня, а сзади, опустив стволы винтовок, с нехорошими лицами приближались «ударники», выказывая готовность меня подсадить, причем штыками.

— Да чтоб вас всех! — я развернулся, и шустро полез из окопа, бросившись догонять солдат, которые, после преодоления линии колючей проволоки, на бегу перестраивались из колонн в редкую цепь, переходя на быстрый шаг. Я заметил, что несколько человек, бегущие компактной группой оглядываются на меня, стараясь замедлится, а через несколько мгновений в одном из этой группы я узнал Свистунова, неловко держащего винтовку подмышкой. Бешенный подпоручик, продолжая на бегу извлекать из своего свистка что-то невообразимое, обогнал меня, а сзади, метрах в пятидесяти за мной неторопливо двигалась цепь из двух десятков «ударников», строй которых замыкал тот самый поручик в перчатках, с папироской в оскаленных зубах, причем вооружен был поручик автоматом выделки моей мастерской.

— Здорово, мужики… — я догнал своих бойцов и пошел рядом с ними: — Немного я за вами не успел, привез приказ командира корпуса о вашем освобождении, так меня и слушать не стали, чуть не пристрелили.

Свистунов невесело сплюнул себе под ноги, после чего я забрал его винтовку, все равно после прошлогоднего фронтового ранения у него одна рука не работала, сунув ему свой «Браунинг» с запасной обоймой.

— Помнишь, как пользоваться?

— Справлюсь, если добежим… — над головой стали нежно посвистывать пули, сзади, метрах в ста от нас, взорвались пара австрийских гранат среднего калибра.

— Мужики, давайте поднажмем, а то артиллерией сейчас накроют.

Слева и справа от нас виднелись такие же редкие цепочки людей, идущих в атаку. Не знаю, кто нас поддерживал с флангов — такие же, как и мы, штрафники, или напротив, добровольцы ударники, но было штыков в этих цепочках, до обидного, мало.

По мере приближения к чернеющей впереди линии вражеских окопов, посвист пуль вокруг нас стал значительно гуще, а передвижение «штрафников» вперед сильно замедлилось. И, если бы не «бешенный подпоручик», что пинками и револьвером, подгонял стрелков, цепь давно бы уже залегла.

Подпоручик умер внезапно — шагнул и на середине шага споткнулся и лег ничком. Видимо он слишком много суетился и размахивал руками, за что был выцелен метким стрелком, которых у австрийцев тоже были в немаленьком количестве. Я поравнялся с лежащим на животе, лицом в траве, телом и машинально поднял отлетевший в сторону серебряный свисток на тонком кожаном шнурке, а заодно прибрал и револьвер, отрезав защитного цвета шнур ножом, который я сунул в голенище сапога.

Пулемет нас накрыл метров с трехсот — почему он так поздно начал стрелять, я не знаю, возможно, что не могли сыскать живого пулеметчика, но, в любом случае, дымящееся нагромождение бревен, что до прямого попадания русской трехдюймовки, был подобием дзота, украсился вспышками выстрелов, и «штрафники» снопами повалились на землю. С русских позиций на прикрытие заработала пара «Максимов», что заставило австрийский «шварцлозе» заткнутся.

— Вперед, в те воронки, бегом! — мы лежали в чистом поле, среди невысокой травы, единственным видимым укрытием для нас были небольшие воронки, в беспорядке темнеющие вдоль линии австрийских окопов.

В маленькую вороночку от фугасной гранаты русской «косы смерти», что не особо помогала во взломе вражеской обороны, мы со Свистуновым втиснулись вдвоем с огромным трудом, просто даже не знаю, каким образом. — Надо туда перебираться. — я пихнул плечом соседа, показывая большую воронку от чего-то тяжелого, куда мог забиться десяток человек: — А то у нас с тобой плечи и головы наружу торчат.

— Давай! — австрийский пулемет опять заткнулся, я рванул, уцепившись одной рукой за плечо соседа и, зигзагами, бросился вперед, забирая правее.

Австрияк ударил длинной очередью, когда нам оставалось всего пару шагов, и я прыгнул вперед, чувствуя, как за спиной поет воздух от приближающейся пулеметной очереди…

Еб…! — склон воронки выбил дух, лицо уткнулось в пахнущую химией землю, я поджал ноги, так как казалось, что ноги от колена торчат над обрезом воронки и медленно скатился на дно. Рядом со мной, согнувшись, лежал и скулил Свистунов, пытающийся дотянутся до своей ступни, а там… Меня передернуло — каблука и части подошвы на правом сапоге не было, а на месте пятки виднелось кровавое месиво.

— Сука! — я выдернул из кармана прорезиненный пакет с бинтами, засунул в дыру в на месте подошвы две ватно-марлевые подушечки, и примотал их бинтом, лишь бы не выпадали, после чего вздернул ноги Свистунова вверх, чтобы кровь не так сильно в ноги поступала.

— Лежи так, скоро санитары придут. — я сунул в руки бывшего унтера подобранный наган подпоручика и забирая свой «браунинг», ему все равно, а я к своему привык: — Лежи здесь, никуда не уходи, скоро помощь будет.

В воронку, матерясь, скатились еще двое, не из «штрафников». Я с трудом узнал в этих, перепачканных в глине, типах холеных ударников, один из которых был давешний поручик в перчатках.

Он тут же уселся на самое дно воронки, дрожавшими руками достал из кармана галифе портсигар и зажигалку и с наслаждением затянулся.

— Ну что, господа, какие наши дальнейшие действия?

Я на мгновение поднял голову над краем воронки, и тут-же спрятал ее обратно.

— До окопов шагов пятьдесят, прямо напротив нас секция заграждения разрушена, есть шанс дойти…

В это время недалеко от нас грохнул взрыв, затем другой, над головой проплыло облачко вонючего дыма.

— Австрияки гранаты бросают, хотят до нас добросить.

— Если здесь останемся, то рано или поздно, кто-то и добросит. — я пожал плечами. Для меня был только один путь — вперед. Назад, до наших окопов я

Свистунова не дотащу, если только ночью, но не факт, что он до нее доживет. Бросить в этой воронке мужика, что поехал со мной на фронт, я не мог, значит оставался только вариант идти вперед, очищать этот гребаный окоп о супостатов и… Что дальше будет я не знал. Санитары сюда придут за ранеными, если мы зачистим всю линию обороны австрийцев, в как это сделать…

— Сколько у вас обойм к автомату? — я ткнул пальцем на лежащее у офицера на коленях оружие.

— Две, а что?

— А было по пять на каждый ствол. — я достал из вещевого мешка два магазина и протянул поручику, после чего стал засовывать, оставшиеся в мешке, магазины по карманам.

— Ну что, готовы? — я оглядел своих временных соратников.

— Господа, у меня вот что есть… — ударник достал из сухарной сумки русскую гранаты, забываю, как фамилия ее изобретателя, и начал с ней возится: — Мне только шагов бы десять сделать, иначе я не доброшу.

В это время австрийскую огневую точку в очередной раз подавили, офицер бросил окурок и выметнулся из воронки, даже не касаясь стенок. У меня так не получилось, выбирался на четвереньках, поэтому отстал от поручика шагов на пять.

Впереди, над бруствером торчал десяток глубоких австрийских касок, кто-то лаял команды, стволы «манлихеров» приглашающе смотрели в нашу сторону.

Поручик начал стрелять на ходу, причем, достаточно метко, над бруствером взметнулись комья земли и мелкая пыль, каски напротив исчезли, их хозяева присели на дно окопа.

Над вражеским бруствером взметнулась рука, но, брошенная наугад граната сместилась в сторону, улетев на десяток шагов вправо, наш же «ударник», с молодецким «Ых», мощным броском отправил гранату в врага, она упала с перелетом, зависла на мгновение в неустойчивом положении, но все-таки, лениво скатилась в темноту окопа. Кто-то крикнул, раздался взрыв, у поручика кончились патрон, тут я перегнал его и принял на себя вахту по отстрелу вражеских касок, которые, как в компьютерной игре, показывались на мгновение на кромкой окопа, а моя задача была ее сбить.

Мы дошли, мы смоги. На мгновение, встав на бруствер, дали очередь по замершим внизу фигурам, живым и мертвым, после этого спрыгнули в узкую щель. К сожалению, большинство вражеских стрелков успело убежать по неглубокой траншее вправо и влево, где они и затаились, собравшись за изломами траншеи со всем, что у них было для окопной борьбы — лопатами, пистолетами, гранатами и рамками с колючей проволокой, да и мы продолжили нести потери — поручик, привалившись к стене, вновь курил, а «ударник», встав на колени, старательно бинтовал офицеру левое бодро, прямо поверх, стремительно темнеющей, ткани галифе.

— Здесь держите позицию, а я в сторону пулеметного гнезда пойду, проверю, что оно никак не заткнется. Если наши еще подтянутся, надо зачищать траншею влево и вправо. — я кивнул на прощание и двинулся вправо. До угла было шагов двадцать, за поворотом траншеи, меня, скорее всего, ждал горячий прием.

За те двадцать шагов, что оставалось пройти до поворота, я шарил глазами по дну траншеи, пытаясь найти хоть что-то, чем можно воевать с многочисленным и опытным противником. У сидевшего на дне окопа покойника за поясом торчали два шара на длинных ручках. Судя по всему, это и были те самые гранаты, которыми пытались закидать нас аборигены в нашей воронки. Я присел над трупом, осторожно вытянул из-за пояса и недоуменно уставился на свою находку. Длинные палки, насквозь вставленные в неряшливые и неровные черные шары, просверленные насквозь, и две рычага из толстой проволоки, которыми покойный и фиксировал это убоище на поясном ремне. Я подергал за рычаг, готовый мгновенно выбросить гранату за бруствер при любом признаке срабатывания запала, но изделие сумрачного венского гения никак не реагировало на мои потуги — рычаг не сдвигался ни в одну сторону.

— Эй, как вас там… штрафник! — поручик с любопытством смотрел на меня: — Никогда такую гранату не видели? Донце у ручки снимите, там будет шнурок. За шнурок потянете и бросайте.

— Я вообще то гражданский, на фронт подарки от партии «Справедливая Россия» привез, грузовики и аэроплан, а в строй меня случайно поставили, иначе ваши же подчиненные меня бы пристрелили.

— Хорошие подарки. — скривившись от боли, хохотнул поручик: — В следующий раз к нам приезжайте. А подчиненных я накажу, даже не переживайте, обязательно накажу.

— За совет спасибо. — я подхватил гранаты, присел у угла траншеи, быстро высунул за угол ствол автомата, держа его у самой земли и очередью прочертил невидимое мне пространство.

Кто-то вскрикнул, грянул залп, что-то дернуло рукав куртки, пули прошли выше, а я, на мгновение подскочив, бросил обе гранаты в сторону следующего угла траншеи. Хлопки взрываов были совсем не страшные, а сразу после них я выдвинулся из-за угла и выпустил короткую очередь в лежащее впереди тело, после чего бросился вперед — одному, без прикрытия, оставаться на месте было смерти подобно. Еще меня напугало, в тот момент, когда я выглядывал из окопа для броска гранат, лежащее за бруствером тело австрийского стрелка. Десять минут назад, когда мы бежали к вражеской траншее, его там не было, а значит, что кто-то отважный пытался зайти ко мне с боку по верху, но не преуспел в этом — скорее всего, кто-то из «штрафников» или «ударников», что прятались напротив австрийский окопов снял его метким выстрелом, но кто сказал, что мне повезет еще раз?

Я пристроился у угла, старательно прислушиваясь к звукам, заменил магазин автомата на полный, после чего перевернул труп в голубоватой шинели. Этот мертвый враг обогатил меня тремя гранатами такого-же дурацкого вида. Отлично, война сама должна кормить победителей. Я сунул ствол автомата за угол и тут же испуганно отпрянул назад. Залп врага был гуще, и я испугался за сохранность своего оружия. Вскочив на ноги я встретился глазами с австрияком, который в этот момент вылезал из траншеи, чтобы добраться до меня поверху. Чужак шустрой ящерицей скользнул обратно в окоп, я бросил куда-то «в ту степь», гранату и тут же бросился назад, в панике оставляя захваченные с трудом позиции — из траншеи, навстречу моей «колотушке», взлетели вверх и полетели в мою сторону парочка ее сестер.

Наверное, в своем бегстве я напоминал гепарда, делая огромные прыжки, не вставая с четверенек. С вражескими осколками я разминулся на какие-то миллисекунды, вывалившись за угол траншеи, чуть опередив, впившийся в глинистую стенку, рой осколков.

Я развернулся, готовясь отразить атаку вражеских стрелков, что должны были рвануть вслед за взрывами гранат, но из-за угла никто не показался. Поворачиваясь, я краем глаза заметил что-то неправильное сбоку, холодея сердцем, развернулся и обнаружил несколько штрафников, присевших на корточки и направивших на меня стволы винтовок.

— Я же говорил вам, наш это. Его в строй перед атакой поставили, а на поле он нас обогнал, аспид и хорошую воронку занял…

— Гранаты есть? –я вытер тыльной стороной ладони, налипшие на губах глиняные крошки.

— Есть, целый ящик.

— Тащите, будем к пулемету пробиваться.

Оказалось, кроме меня, с австрийскими эрзац-гранатами знакомы были все. Три гранаты отправились в свой короткий полет, после взрыва я сунул ствол автомата за угол и дал очередь.

— Nestřílejte, všichni utekli! –заорали из-за угла. Не знаю, кто из очередных братушек из состава народов «лоскутной империи» кричал, но я его понял.

— Ты кто? Выходи с поднятыми руками!

На непонятном наречии в ответ орали, что он чех и он раненый.

Я, под удивленными взглядами «штрафников» достал из вещевого мешка дорожный несессер, из отделения которого вынул небольшое зеркальце и протянул руку к повороту траншеи.

К колышущемся отражении я разглядел, торчащую откуда-то снизу и сбоку, вздернутую вверх окровавленную руку, поэтому шагнул за поворот, выставив вперед ствол автомата.

В узкой щели, выкопанной сбоку и ниже пола траншеи лежал человек в изодранном мундире, прижав одной рукой марлевый тампон к окровавленному боку и махая мне второй рукой.

— Где твои, куда побежали? — я присел возле раненного, следя одновременно за ним, и за следующим поворотом траншеи.

— То не мои, это немцы. Они поверху побежали.

Я приподнялся и увидел несколько групп людей в чужих мундирах и немецких касках, торопливо уходящих во вражеский тыл.

— Ладно лежи, скоро санитары подойдут. — я двинулся дальше в сторону пулеметного гнезда. Окопы противника были пустыми, кроме нескольких трупов в серо-голубых мундирах и другого, обычного для захваченной траншеи мусора. Пулеметный дзот, до которого я дошел минут через пять, представлял собой траншею, наскоро накрытую бревнами. Причем расположено укрепление было неудачно, что позволило русским артиллеристам разрушить его в первые же минуты обстрела. В небольшой яме, под завалившимися бревнами, стоял на станке пулемет, похожий на русский «максим», только ствол его был короче, на конце ствола был накручен длинный пламегаситель, а щиток отсутствовал. В полуразрушенном дзоте лежало восемь трупов — двое австрийцев были выложены перед, простреленным в нескольких местах, кожухом пулемета, служа холодящим душу бруствером, трое пехотинцев, и офицер рядком сидели, прислоненные к стенке, с склоненными вниз головами, а на пулемет навалились еще двое, очевидно, его последний расчет. Я осмотрелся, вытащил из-под офицера здоровенную, деревянно-кожаную кобуру, с пристегнутым к ней здоровенным пистолетом, мне кажется, в прошлой жизни с подобным прибором бегал Арнольд Шварценеггер, в фильме «Красная жара». Больше всего меня поразили два могучих предохранителя, расположенных рядком слева, на не менее, брутальной раме. Хочу, хочу такую хрень, тем более, что судя по стрелянным гильзам, валяющимся повсюду, это орудие стреляло патронами от «Маузера», которых у меня оставалось еще половина вещевого мешка. Свой трофей я сунул в вещевой мешок, так как не только я любил большие пистолеты, а спорить с начальниками, имеющими хотя бы одну звездочку на погонах, имею я право на трофей или не имею, было чревато. Быстро выяснится, что это мародерство или иное нарушение правил ведения войны и пойду я в следующую атаку в составе штрафной роты, но уже, на законных основаниях. Не найдя в дзоте более ничего интересного, я выглянул за бруствер. За дзотом траншея отсутствовала, по проложенным саперами проходе через проволочные заграждения, в тыл австрийских войск, небольшими колоннами, двигалась русская пехота, а саперы, появившиеся откуда ни возьмись, быстро засыпали австрийскую траншею, готовя путь для обозов и артиллерии. Дивясь, как быстро все здесь меняется, я поспешил искать остатки штрафной роты — мне нужно было найти хоть какого-то командира, способного принимать решения, — пора было выбираться из этого ада.

«Штрафники» расположились сразу за захваченной траншеей, сидя или лежа, курили самокрутки и о чем-то смеялись и было их достаточно много. В стороне сидел поручик в перчатках, с перевязанной ногой и красиво курил папиросу, возле офицера, на траве, сидело несколько «ударников».

Я обошел отдыхающих после тяжелого боя людей, и нашел одного «своего» и одного «авиатора».

— Пучков, где Слободин? — я боялся услышать ответ на свой вопрос.

— В начале боя его в ногу ранило, он обратно пополз.

— Хорошо, что ранило, а то я думал… А ваш где товарищ пропал?

— Убило его. — мрачно буркнул «авиатор», вон, с другими покойниками лежит.

В стороне лежали рядком два десятка павших воинов, а несколько австрийцев, видимо, кого-то успели перехватить и взять в плен, копали еще одну траншею, под охраной пары часовых.

— Ладно, мужики, пошли. Хотя бы вас надо отсюда выводить.

— Господин поручик, разрешите обратится? — я остановился в паре шагов от сидящего на каком-то ящике.

— Обращайтесь, милейший, но сначала скажите, кто вы собственно такой?

— Господин поручик, здесь все написано. — я протянул ему документы и сделал шаг назад.

— Я вообще ничего из этого не понял…- прочитав, поручик поморщился, скорее всего от боли в раненой ноге, и потряс бумагами: — Тем более, непонятно, кто вы?

— Я, собственно, человек гражданский, привез с этим товарищем и еще четырьмя сопровождающими подарки для наших летчиков…

— Теперь я хоть что-то понял, господин Котов… — офицер начал засовывать приказ командира стрелкового корпуса в сумку, висящую на плече.

— Господин поручик, не забирайте приказ, мне же еще в госпитале двух раненых оформлять, а то их потом снова в штрафную роту иди еще куда…

— А что я себе оставлю? — растерялся офицер: — Вы двух человек хотите забрать под честное слово, что ли?

— Да вы у себя, в строевой записке или где там положено эту запись сделать, напишите реквизиты приказа, дату и номер, и, коротко, суть. Все равно, в штабе есть копия, да еще верно, не одна.

— Черт с вами, господин Котов, в благодарность за это оружие… — поручик любовно погладил по прикладу автомата выделки моей мастерской: — Нас бы там австрияки и перекололи… Вы как ушли, тут они и навалились… Ладно, черт с вами, сделаю, как вы просите.

Дальше было очень скучно и долго. Мы долго выбирались до ближайших тылов — с фронта двигались подводы, полные ранеными и мет рядом с ними не было. Потом я долго объяснялся с начальником госпиталя, в который, по счастью, привезли обоих моих сотрудников. Мужикам я оставил деньги, практически все, что у меня были, а доктору оставил уродский австрийский пистолет, который я взял с вражеского офицера во время боя на полевом аэродроме. Доктор, впечатленный размером оружия и желтизной его кобуры, клятвенно обещал моих раненых лечить до самого выздоровления и не выгонять их из госпиталя раньше времени, так как они военными в прямом значении этого слова, не являются. Сдав «авиатора» в штаб, для отправки в родной авиаотряд, м с Пучковым двинулись в сторону восточной окраины местечка — нам предстоял тридцати километровый марш до станции, где была возможность сесть на поезд, способный отвезти нас в Киев или Москву.

Глава 24

Глава двадцать четвертая.

Июль одна тысяча девятьсот семнадцатого года.

Выезд из прифронтовой зоны — то еще приключение — на твоем пути появляется куча постов, застав, патрулей, каждый из которых старательно осложняет твою жизнь. Устав в двадцатый раз рассказывать кто мы такие и почему из пяти человек, указанных в документах, едут всего двое, я купил на стации у тетки рушник, с которого та продавала хлеб, оборвал украшения и сделал из них две повязки, на которых написал химическим карандашом — «Транспортная милиция», после чего велел Пучкову достать из «сидора» автомат, после чего мы ехали свободно и даже бесплатно. Правда пришлось немного поработать в соответствии с новой ролью — угомонить пьяную компанию спекулянтов, конфисковав у них в наказание всю выпивку, так как действие «сухого закона» в России никто не отменял, и ссадили из вагона буйного дезертира, что, размахивая обрезом «берданки», начал «строить» своих попутчиков, что не оказали уважение «заслуженному воину». Причем ссаживали гражданина дезертира мы на ходу, благо, что поезда постоянно сбавляли ход. Сначала под откос кувыркнулся, орущий угрозы, «воин», след за ним полетели его вещевой мешок.

Поезд шел по дуге, поэтому я, повиснув на подножке видел, как дезертир долго искал свои поклажу в высокой траве, потом долго бежал за хвостовыми вагонами, но запрыгнуть так и не решился, просто бежал и грозил кулаком куда-то в мою сторону.

Зато решился вопрос с питанием. Не до жиру, но наличие двух вооруженных правоохранителей в вагоне пассажиров устраивало, и время от времени нас приглашали разделить трапезу, благо непонятные личности в наш вагон старались не садится, а территориальная милиция, посещавшая наш вагон на узловых станциях, с целью «проверки документов и воспрепятствования провоза, запрещенного», быстро наш вагон покидала, понимая, что это «наша поляна». Единственным неудобством в пути была необходимость спать по очереди, больно много недовольных взглядов за время пути я ловил глазами.

На перроне Киевского вокзала в Москве нас презрительно окинул взглядом молодой прапорщик, командующий двумя десятками юнкеров, что выстроившись цепью на перроне, задерживали мужчин призывного возраста и проверяли документы, но мне на отношение ко мне офицерика было глубоко наплевать — я торопился домой.

Наглый извозчик заломил за проезд между вокзалами пятнадцать рублей, но тут у него ничего не вышло — у меня оставалось всего десять рублей, поэтому сторговались на пяти, несмотря на его нытье и просьбы прибавить то детишкам на молочишко, то коняшке на овес.

Под неодобрительным взглядом извозчика купил на рубль газеты и уткнулся в чтение, читал не отрываясь до самого окончания поездки, до площади перед Николаевским вокзалом.

А почитать было что. Несмотря на все усилия, в Петрограде начались волнения. И если в прошлой истории в качестве предлога было использовано крайне неудачное наступление русской армии, обернувшиеся паническим бегством частей, численно превосходящих противника, но не имеющих никакого желания драться, то сейчас в качестве предлога переход на сторону врага военного министра.

С подробностями в газетных заметках было глухо, в основном общие слова, пространные рассуждения и извечные поиски виновных. К моему удивлению, князь Львов не ушел в отставку, а напротив, принял на себя еще и пост военного министра, пока шли консультации и шел поиск преемника, исчезнувшего по ту сторону фронта, Александра Федоровича.

В зеленый вагон третьего класса мы прошли без билетов, ткнув кондуктору на наши повязки и буркнув «Сопровождение, если что — обращайся». Железнодорожник округлил глаза, не с дороги отступил, пообещав доложить о нас обер-кондуктору.

Обер — кондуктор появился, как только поезд поравнялся с Нижними Лихоборами.

— Граждане, мне сказали, что вы следуете в вагоне без билетов? — мужчина, облаченный в черную форму, с синим кантом на фуражке, с серебристо-синим жгутом витых погончиков на плечах, кашлянул и подкрутил светлый ус.

— Мы, уважаемый, на службе, как и вы. У вас же тоже билета на имеется?

— Прощенья просим, но нас о вас не уведомили, поэтому…

— Уважаемый гражданин обер-кондуктор, или кто вы там, я пока в ваших знаках различия не разбираюсь. Кто вас уведомил или нет, мне неизвестно, но если вы не нуждаетесь в вооруженном сопровождении, так и скажите, и справочку нам соответствующую выдайте, мол так и так, и так, наш поезд в сопровождении не нуждается, и мы на ближайшей станции сойдем. Только в справке свою фамилию и должность полностью распишите. Нас итак в столицу без пайков отправили, так что, эта поездочка нам без интересу. То ли дело в Курск поехать, там и продукты дешевле прикупить можно, и служащие со всем уважением…

— Да мы тоже со всем уважением… — железнодорожник почему-то сменил тон: — Если правление, наконец, выделило серьезную охрану, это просто конец нашим мучениям. Нас же грабят, каждый рейс почитай. На станции Бологое заходят господа мужики и просто идут по вагонам и берут, что хотят. Господ военных стороной обходят, а вот остальных… В прошлый рейс молодой господин не хотел позволить своей даме отдать серьги, так его так избили, что на Николаевском вокзале его под руки господа из вагона выводили. Вы то ребята боевые? Не заробеете? Мазуриков то человек десять, не меньше.

— Не боись, товарищ, мы самые что ни на есть, боевые. Ты нас главное, перед станцией Бологое отведи в вагоны, куда эти гады заходят, остальное мы сами сделаем.

Поезд до столице шел почти сутки, а на станцию Бологое прибывал ночью. Любителей чужого добра мы заметили издалека — от из угла здания вокзала (хотя какие могут быть углы у здания, углов не имеющем?) вышла темная толпа и неторопливо двинулась в сторону вагонов второго класса. Увидев эту депутацию дежурный по станции мгновенно отвернулся в противоположную сторону, очевидно процедура замены паровоза типа «Сормовский» требовала его неустанного внимания. Редкие пассажиры, вышедшие прогуляться на время длительной стоянки шарахались в стороны, стараясь не столкнутся с налетчиками, по-хозяйски идущих по узкому, крытому перрону.

Двери вагонов второго класса сегодня, по моей просьбе были заперты, хотя в последнее время этого не делали ввиду бесполезности этой меры — молодчики предусмотрительно брали с собой парочку ломов, с помощью которых выламывали двери вагонов в течении пары минут.

— Граждане, прошу предъявить билеты в этот вагон… — я вышел из полутьмы и остановился в пяти метрах от сгрудившихся у входа в вагон второго класса аборигенов.

— Ты иди поздорову, господин хороши — не глядя буркнул широкоплечий юноша в тесном, с чужого плеча, спортивном, в крупную клетку, пиджаке, что прилаживал наконечник лома к щели двери вагона.

— Транспортная милиция, всем отойти от вагона, иначе будем стрелять.

— Векша, разберись с «фараоном». — окинув меня взглядом буркнул бородатый мужик лет сорока, в сером макинтоше и черной фуражке, по- видимому старший, и «клетчатый» Векша шагнул ко мне, поигрывая ломом. Сбоку бить было несподручно, мешали колонны, что поддерживали крышу над перроном, поэтому Векша, хекнув, вздел лом верх, как цеп, про обмолоте зерна, но, в тот момент, когда металлическая дубина летела вниз, чтобы пробить мою глупую голову, я уже падал на спину.

— У! — разочарованно взвыл Векша, поняв, что не попал, начал задирать лом для нового удара, когда короткая очередь из автомата вертикальной строчкой прочертила его рубаху.

Векша покачался, после чего занесенный за спину лом перетянул его, и парень рухнул на спину.

— Ах ты сука…- старший потянул из-за пояса что-то стреляющее, когда длинная очередь, выпущенная снизу-вверх срезало его и пару человек, стоящих рядом. Черная толпа, только что, бывшая единым и агрессивным организмом, готовым смести все, что, по глупости, встанет на его пути, колыхнулась, после чего с воем бросилась от места трагедии.

У соседнего вагона визжала женщина, упавшая на корточки и закрывшая лицо руками, светлая шляпка лежала на перроне.

Меня подхватили сзади, голос Пучкова выругался и вздернул меня на ноги, ухватив за куртку.

— Спасибо. — я кивнул головой, не сводя взгляда с темных фигур, лежащих на перроне: — Отряхни меня…

— Что?

— Я говорю — отряхни меня.

— А! Сейчас. — широкая ладонь несколько раз ударила меня по спине, выбивая пыль и дурь: — Командир, а ты зачем падал? Я уж думал — хана тебе пришла, в Питер один вернусь…

— А как мне стрелять было? — я пожал плечами: — Людей полно на перроне, куда не выстрели, можно в обывателя попасть. А если снизу-вверх стрелять, то максимум крышу повредишь. Да и вообще, если прокурорские насядут, всегда можно сказать, что он тебя с ног сбил и добивать собирался…

— А на кого прокурорские насядут?

Ну да, «прокурорские насядут» — это из другой оперы, здесь к применению оружия относятся гораздо разумнее.

В это время к составу зацепили паровоз, кондуктора стали зазывать пассажиров занять места в вагонах. К месту происшествия никто не спешил, городские или железнодорожные власти не появлялись, и я решил проявить инициативу — подошел к дежурному по станции.

— Скажите гражданин, а эти так и будут на перроне валятся?

— Вы от меня что хотите, гражданин — железнодорожник вчитался в надпись на повязке: — транспортный милиционер? Утром военный комендант придет в присутствие — разберется.

— Раненые так и будут здесь до утра валятся?

— Ну а что? Я разве должен доктора им оплачивать? Вы лучше садитесь в вагон побыстрее. Вон, приятели раненых из-за здания выглядывают, а подойти боятся. Вы лучше уезжайте отсюда, они своих раненых сами в доктору отвезут, не сомневайтесь.

— Ну тогда вот это возьмите. — я протянул дежурному небольшой пистолет, судя по дурацкому виду — французский или австрийский, что, слишком нерасторопно, пытался вытащить из-за пояса бригадир налетчиков.

— А мне это зачем? — дежурный даже руки за спину спрятал.

— Ну значит коменданту отдайте, когда появится.

— Нет, я человек мирный, оружие принципиально в руки не возьму. Вон, положите на перрон, утром комендант заберет.

Я помотал головой и пошел в сторону вагона — странные люди, у них тут поезда грабят по расписанию, и никто даже не чешется.

До Николаевского вокзала мы не доехали — пока поезд медленно пробирался по стрелкам пригородных разъездов, мы упросили кондуктора открыть дверь вагона и вскочили на ходу, не доезжая Обводного канала.

Пучков сразу отпросился домой, к своей сожительнице — молодой вдове, которая проживала в своем доме возле Лавры, а я двинулся своим ходом в на набережную реки Мойка, в дом, по которому я изрядно соскучился.

Идя по окраинам столицы, я не сомневался — со дня на день нужно ожидать вооруженных столкновений в городе. Правительство в очередной раз заняло выжидательную позицию, большевики же, и анархисты, параллельно готовились к захвату власти.

На меня, одетого в военную форму, никто не обращал внимания, таких как я, по улицам города, болталось десятки тысяч человек.

Предприятия, в основном, не работали, бастовали, на воротах висели лозунги и плакаты, требующие отставки правительства, заключения мира и хлеба. Как и в феврале, у хлебных лавок стояли угрюмые очереди, и практически возле каждой крутился агитатор, а то и парочка, настойчиво «заводящих», и без того, издерганных женщин. Разговоры в очередях шли о дороговизне, ценах на продукты у спекулянтов, и завтрашней всеобщей демонстрации, которая должна была пройти по до Таврического дворца, где, подкрепленная десятью тысячами моряков из Кронштадта, планировала потребовать отставки Временного правительства и перехода власти непосредственно к Советам солдатских и рабочих депутатов. То есть, маховик истории продолжает катится по проторенной колее, и роль личности в истории не настолько значимы, как уверяют нас некоторые мудрецы.

Правительство, несмотря на готовившееся наступление так и не смогли выпихнуть на фронт запасные части, особенно первый и второй пулеметные полки, каждый из которых численно равнялся дивизии, распропагандированные, уверенные в своей исключительности и неуязвимости, они опять выступят в первых рядах вооруженных демонстрантов…

Так, полный невеселыми думами, я, незаметно для себя, дошел до Набережной реки Мойка. А во дворе меня встретил почетный караул…

— Здравствуйте, товарищи! — я отдал честь выстроившемуся у калитки инженерного заграждения дежурному отделению и пожал руку дежурному по райкому поручику Белохлебову Виталию Юрьевичу, уволенному из армии по ранению: — Откуда узнали обо мне?

— Наш пост вас засек, когда вы по Харламову мосту переходили, сразу телефонировали сюда, чтобы ожидали. А вы почему один?

— Так ситуация сложилась. Давайте, всех свободных в холле собирайте через двадцать минут, отчитаюсь о поездке, чтобы двадцать раз не повторять.

Не скажу, что отчет о поезде на фронт с подарками для летчиков дался мне легко, особенно, когда я начал рассказывать о судьбе товарищей, поехавших со мной действующую армию.

— Всем известный вам начальник канцелярии товарищ Муравьев Платон Иннокентьевич, совместно с нашим делегатом, известным вам летчиком Соломоном Аароновичем Кац, при прорыве австрийцами фронта, вылетели на бомбометание вражеских наступающих колон, так как в действительности оказалось, что самолеты в нашей армии есть, а вот готовых летчиков имеется явный недостаток. Прапорщик Кац ввиду нехватки летного состава подал прошение о зачисление его на воинскую службу, а товарищ Муравьев, в виду своей инвалидности, летал с ним в качестве наблюдателя, добровольцем. Военные действия нас на несколько дней раскидали, когда я вновь попал в авиаотряд, наш с вами самолет уже находился на ремонте, Кацу дали другой аэроплан, после раненого летчика, а наш герой Патон Иннокентьевич был направлен в госпиталь ввиду ранения плеча. Надеюсь, что на этом наш герой угомонится и после излечения вернется к нам, где его ждет не менее нужная и трудная служба. Сразу скажу — со мной в город вернулся только товарищ Пучков, которого я отпустил к семье на побывку. Свистунов и Слободин, к моему великому сожалению, ранены во время атаки вражеских позиций, направлены в госпиталь. Я разговаривал с докторами, прогноз на излечения у обоих благоприятный. К сожалению, остальные товарищи погибли в боях. Я вам сразу скажу, товарищи — сейчас на фронте все есть. Есть патроны, пулеметы, орудия, артиллерия, аэропланы, даже броневики, сам видел не меньше десятка. Нет только бойцов, готовых сражаться с врагом. Наши товарищи погибли потому, что полки, стоявшие на первой линии, при первой-же атаки австрияков начали отходить, бросая запасы и снаряжение. На фронте сейчас обстановка с воинской дисциплиной не сильно отличается от обстановки в Петрограде — любой приказ командиров выносится на Полковой Совет солдатских депутатов, а если приказ важный, то на полковой митинг.

И в результате получается, что Совет решает в атаку не идти, так как считает, что она не отвечает потребностям политического момента, а после этого, этот же полк, сознательных и политически грамотных защитников революции бежит от батальона австрийцев, которые тоже в бой не особо рвутся, готовы лечь на землю и отползать обратно при первых же очередях наших пулеметов.

За несколько дней до моего возвращения в тыл командующим Юго-Западным фронтом стал генерал Корнилов, который начал закручивать гайки, во всяком случае, военно-революционный суд отправляет в штрафные роты за многие нарушения. Правда, обидно, что суды эти революционные только по названию — приговоры выносят особо не разбираясь, поэтому мы тоже оказались в штрафной роте, как подозрительные личности, похожие на дезертиров. Правда я не знаю, последуют ли примеру генерала Корнилова остальные командующие и не стало ли слишком поздно. Но, это дело военное, и от нас оно несколько далековато. Сейчас я хотел поговорить о том, что увидел на подъезде к городу, а также на улицах, так как, почитай, за сегодня весь Питер прошел своими ногами.

Первое — в городе готовится повторение февральских событий, только на этот раз к власти надеются прийти наши коллеги и почти товарищи по партии — большевики. И все идет по обкатанному сценарию — в радиусе ста верст от города все запасные пути забиты вагонами, судя по всему, с хлебом — с мукой, зерном, другими продуктами. Но в город продовольствие идет очень тонкой струйкой. Я разговаривал с женщинами в очереди — за последнюю неделю очереди выросли особенно сильно, в лавки завозят минимум хлеба, который заканчивается за пару часов. В столовках, что открыло правительство для нуждающихся, готовая еда заканчивается через час после открытия. И слушая разозленных людей, понимаешь, что возможно, было лучше не открывать эти столовые, чем открывать это убоище, с ежедневными драками голодных людей, которые смертным боем бьются за право просто поесть. Поэтому, товарищи, прошу вас быть готовыми к любому развитию событий. С завтрашнего дня, по крайней мере, на неделю, все переходим на казарменное положение. Все побывки и отпуска отменяем. Всех захворавших, кто не в тяжелом состоянии — с завтрашнего утра в строй. Командиры — сегодня совещание в шесть часов вечера.

Если не у кого вопросов нет, то все свободны.

Дождавшись, когда сотрудники разойдутся я двинулся в сторону лестницы, ведущей на второй этаж великокняжеского дворца — хотел почитать скопившиеся бумаги, прикинуть наличные ресурсы, да и просто отдохнуть после долгого возвращения домой. Но, стоило мне распахнуть дверь моего кабинета, как на меня накинулись два черных вихря — Треф и моя молодая жена, которые, совместными усилиями, смогли повалить меня на диван, стоящий у стены.

— Ну все, все, сдаюсь… — отбиться от пса было легче, с молодой барышней, тем более, которая одновременно плачет и смеется, обходится надо несколько нежнее.

— Ну что-ты, солнышко? Все же в порядке, я вернулся… — я неприлично, по меркам нынешнего времени, посадил жену к себе на колени, одной рукой крепко держа ее за талию, второй отпихивая, настойчиво лезущего со своей, суровой лаской, могучего кобеля.

— Я думала, что тебя убили…- жена вновь ткнулась мне лицом в грудь.

— Да почему? Мы же…

— Не смей мне врать и не считай меня за дуру! — слезы на глазах мгновенно высохли, а глаза полыхнули яростью: — Я все слышала, что ты в холле рассказывал, а вчера я в газете прочитала вот это!

Аня подошла к столу, развернула лежащую там газету и ткнула в какую-то заметку.

Судя по позе, замершей у стола девушки, нести газету мне она не собиралась, пришлось самому вставать с дивана и идти к столу.

Из коротенькой заметки выходило, Постановлением комитета Юго-Западного фронта по формированию революционных батальонов № 16 революционную награду в виде черного металлического черепа со скрещенными костями «За боевой отличие» получила группа революционных волонтеров тыла, участвовавшие в боях в составе Первого революционного маршевого батальона смерти, и были перечислены, помимо прочих наши фамилии. В конце заметки корреспондент сделал пометку, что о судьбе героев командование информации не имеет, в связи с вероятностью их героической гибели.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

От революционного восторга к…

Content

От революционного восторга к…

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Nota bene