Манглабит Варанги

Пролог

Порыв пронизывающего октябрьского ветра, налетевшего с моря, принес с собой неповторимый аромат йода и соли… Неприятно остудив тело Романа под кольчужной лорикой, добравшись до кожи даже сквозь стеганный поддоспешник! Зябко передернув плечами, восемнадцатилетний юноша нетерпеливо переступил с ноги на ногу — когда уже все начнется⁈ В сече хотя бы согреешься…

Молодой воин лишь прошедшим летом вошел в настоящую мужицкую силу — так, чтобы наравне со всеми держать свой щит в общей стене щитов, да охаживать соперников смертельными ударами секиры! Боевого опыта у него еще нет — зато хватает азарта, духовитости, желания себя проявить… И сейчас, словно в ответ на его мысли, над плотным строем варанги призывно заиграли трубы. После чего один из двух отрядов варяжской гвардии императора Алексея Комнина двинулся вперед, навстречу норманнам.

…Отец долго не хотел брать Романа в десяток, несмотря на яростное стремление последнего стать воином на службе императора. Да и что тут говорить, если у русича Добромила, прозванного греками за могучую стать и дикую, варварскую красоту «Самсоном», родился лишь единственный сын? И тот вне законного брака… Злые языки шепчут, что мальчишку родила портовая шлюха, пытавшаяся использовать младенца как предлог выйти замуж за видного, а главное, не бедствующего гвардейца! Впрочем, в самой варанге ходит совсем иной слух — что матерью Романа является некая греческая патрицианка, чья семья, между прочим, была вхожа в императорский дворец. Где и встретила могучего статью славянского богатыря, также не устоявшего перед чарами красавицы-римлянки… Иные же, кто хорошо знал Добромила в бытность его молодым воином, и вовсе утверждают не о сиюминутной страсти, а настоящей любви гвардейца! Против которой, увы, выступили родители-патриции, готовившие дочери куда как более выгодную партию… В высшем свете Царьграда непорочность невесты не была обязательным условием для брака — значительно важнее полезные обеим семьям связи. Но одно дело — грехи молодости, и совсем иное — внебрачный ребенок на руках… Забеременевшую девушку родители забрали в свои азиатские владения, родить ребёнка втайне, без огласки — но на следующий год их поместье разорили турки-сельджуки.

Больше Добромил никогда не видел возлюбленной…

Он так и не женился, этот видный, статный воин, с головой погрузившийся в службу — и проявивший невиданную храбрость и ярость в боях с сарацинами! Ныне Добромила прочат уже в сотники-манглабиты — и быть может, после будущей битвы его наконец-то отметят заслуженным продвижением… Однако, уже давным-давно потеряв любимую, славянин обрел иную любовь — младенца, нареченного Романом его матерью. Как кажется, Добромилу передали ребенка одновременно с известием о предполагаемой гибели несостоявшейся жены; причем гвардеец нисколько не сомневался в том, что это именно его сын! То ли при малыше обнаружился какой прощальный дар, хорошо знакомый славянину (сам Роман предполагает, что речь идет о золотом кресте искусной ромейской выделки). То ли человек, передавший корзину с младенцем и приведший в дом Добромила кормилицу, был хорошо известен последнему — и его слову можно было доверять без всяких сомнений. То ли и то, и другое разом…

Так или иначе, Добромил очень любил сына, души не чаял — хотя и старался не разбаловать. Но будучи воином варанги, в детстве Романа он проводил с ребенком не так много времени. В ту пору воспитанием мальчика занималась кормилица, затем нанятые отцом учителя, обучившие письму и счету юного «Самсона» (пошедшего в отца и варварской притягательностью, и статью)… Но как только юнец смог поднять учебный деревянный щит и меч — он начал буквально жить в гвардейской казарме, с младых ногтей обучаясь ратному искусству.

Потому-то его столь ранее поступление на службу не вызвало вопросов ни в десятке Романа, ни у старших начальников отца. Мало кто мог бы потягаться в учебной схватке с молодым Самсоном — хоть с копьем, хоть с мечом, хоть с секирой. Но если до недавнего времени юноша брал верх в учебных поединках за счет отточенной техники — то по прошествии последнего лета уже мало кто в сотне мог бы похвастаться более сильным ударом секиры!

Но все же отец, пусть и видит, что сын его — прирожденный боец, также не раз видел, как глупо порой гибли даже самые опытные и умелые воины! А потому Добромил все же старается поберечь сына; так, сегодня Роман занял свое место в последней шеренге варяжской гвардии…

Чуть менее ста лет назад князь Владимир Святославич, прозванный на Руси «Красным солнышко» за мудрую политику, нацеленную на укрепление государства и сплочение народа, отправил целых шесть тысяч воинов на помощь императору Василию «Болгарабойцу». Корпус наемников был как воздух нужен последнему для подавления мятежа полководца Варды Фока… Шесть тысяч отборных воинов, преимущественно варягов из полабских славян, служащих до того самому Владимиру, а также урманских викингов и восточных русичей, сыграли решающую роль в победе базилевса над узурпатором. Восхищенный боевыми качествами варягов — и в не меньшей степени их воинской честью, верности слову, простодушием — император Василий тотчас создал из них гвардейскую тагму, предложив всем русам остаться подле себя, в Царьграде. И многие воины, ослепленные величием красивейшего города в мире, это предложение приняли — а сам император, как видно, не прогадал с выбором. Ибо гвардейцы варанги стали самыми преданными боевыми псами всех последующих базилевсов! А в околовластных интригах был замечен лишь один из них — будущий король урман Харальд Хардрада, павший от английской стрелы в сече при Стамфордском мосту… После подавления мятежа Фоки варанга сражалась с болгарами, арабами в Сирии, норманнами в южной Италии и на Сицилии, печенегами на северных рубежах империи — и сельджуками на восточных. А затем «славянская» варанга (преимущественно состоящая из потомков воинов Владимира и пополняемая полабскими славянами да русичами) была истреблена в битве под Манцикертом… Тогда гвардейцы до последнего защищали базилевса Романа Диогена — и все до единого пали в схватке с многотысячной турецкой ордой.

Восстанавливающийся от полученной до того раны Добромил не участвовал в сражение — и именно поэтому остался жив. После Манцикерта ему удалось собрать лишь десяток воинов славянского происхождения… В то время как большую часть возродившейся варанги составили английский хускарлы (потомки викингов, осевших на острове) и собственно англо-сакские воины, оставившие родину после завоевания ее норманнами герцога Вильгельма.

И сегодня все они свирепо ликуют, предвкушая бой с давним своим врагом, норманнами Роберта Гвискара — и мечтая о мести!

Но время общей атаки еще не настало… Вместе с передовым отрядом гвардейцев, базилевс так же двинул вперед своих многочисленных токсотов — умелых ромейских лучников, вооруженных мощными составными луками восточного типа. Давно канули в Лету могучие римские легионы, в качестве метательного оружия использующие дротики-пилумы, а позже и плюмбаты! Восточная Римская империя, противостоящая вначале парфянам с их сильной и многочисленной конницей, после персам-сасанидам и, наконец, арабам, была вынуждена учиться сражаться с лучшими всадниками востока, перенимая их тактику, манеру боя, вооружение. А потому ушли в прошлое отряды легких застрельщиков-велитов с их дротиками, вспомогательные отряды пращников — уступив место более многочисленным токсотам. Да и главной ударной силой ромеев, зачастую приносящей им победу, стали тяжелые всадники клибанофоры и прочие курсорес, скопированные с парфянских и персидских катафрактов…

Впрочем, и пехоте находится место на поле боя — и ополченцам-стратиотам, вооруженным пиками-контарионами (правда, после Манцикерта в ромейском войске их стало заметно меньше), и собственно варанге.

…В очередной раз заиграли трубы, отдав приказ гвардейцам остановиться — в то время как токсоты продолжили движение вперед. Впрочем, приблизившись на сотню шагов к рядам норманнских воинов Роберта Гвискара (Хитреца), они также остановились — и, выровняв строй в трех шеренгах, первым же слитным залпом обрушили на врага сотни стрел! Однако лангобардская и норманнская пехота Гвискара еще не разучилась воевать в пешем строю — и, сцепив щиты над головами, большинство потомков германских и скандинавских завоевателей Италии благополучно переждали первый залп врага.

Но и ромеев не обескуражил давно уже известный им тактический прием северных варваров под общим названием «стена щитов». А потому вторым залпом на оборонительную формацию противника обрушились стрелы с долотовидными наконечниками, способные крушить не только доски щитов, но и железные шлемы варваров, и черепа под ними… А за тем последовал третий залп токсотов, следом четвертый. И норманны начали нести уже серьезные потери…

Но первый герцог Апулии, некогда вытеснивший ромеев из южной Италии и подчинивший себе лангобардов Салерно, не стал бросать навстречу токсотам своих немногочисленных арбалетчиков. Ибо получил свое прозвище «Хитрый» не только за подлость и коварство, но и за изрядный ум, и военный опыт. Нет, арбалетчиков с их убойными болтами, способными пробить броню даже тяжелых клибанофоров Комнина — но слишком медленно перезаряжающихся по сравнению с лучниками, Гвискар терять не пожелал. Нет — в атаку устремились норманнские рыцари под началом графа Амико, стоявшие до того на правом фланге войск Роберта!

Многочисленные всадники на рослых, крепких конях спешно ринулись в бой, бодря себя яростными кличами! Их жеребцы способны развить приличную скорость на короткой дистанции — а длинные копья несут смерть врагу на сверкающих остриях… Также норманнские рыцари вооружены длинными мечами-капетингами, секирами и боевыми молотами — а большие каплевидные щиты, вкупе с кольчужными рубахами-хауберками и стеганными поддоспешниками, дают надежную защиту от обычных стрел.

Но токсоты имеют средство борьбы против всадников — в том числе и тяжелых. И к слову, порой именно ромейские лучники решали исход важнейших битва — как например, при освобождении Италии от остготов, когда токсоты Нарсеса расстреляли многочисленных всадников короля Тоттилы еще на подходе! Вот и сегодня в колчанах ромейских лучников достаточно бронебойных стрел с узкими, гранеными наконечниками — способными поразить всадника, защищенного даже пластинчатой броней… И потом, в отличие от ромейских клибанофоров, чьи скакуны также защищены ламеллярными панцирями, норманнские рыцари еще не приучились облачать в броню своих коней.

…Стрела, пущенная из ромейского лука, сохраняет убойную мощь и за сто шагов. И всадникам Амико требовалось всего с полминуты, чтобы тяжелым галопом пролететь это расстояние до токсотов! Но три сотни лучников Комнина, ближних к атакующим рыцарям, за эти же полминуты дали пять слитных залпов — отправив во врага полторы тысячи стрел! Настоящий ливень их хлестнул по скачущим впереди рыцарям, поражая норманнов в открытые лица (ибо конические шлемы последних не имеют стальных полумасок), раня в руки и ноги, с легкостью пробивая кольчужное плетение хауберков… Но чаще всего разя именно скакунов. Уже после первого залпа множество вырвавшихся вперед всадников полетели на землю, после третьего — конница графа Амико была вынуждена замедлиться. Ведь не успевшие осадить жеребцов воины налетали на уже павших наземь соратников и их лошадей, и также летели на землю…

А после пятого залпа токсотов граф Джаминаццо — бывшего ромейского града, расположенного недалеко от Бари — был вынужден отдать приказ на отход, потеряв не менее трети рыцарей в бесплодной атаке!

Однако Гвискар бросил в бой не только конницу своего вассала — но и всю пехоту правого фланга. И неудавшийся натиск Амико все же скрыл приближение норманнов и лангобардов, сделавших стремительный рывок на пределе сил, покуда токсоты были заняты рыцарями! Когда же уставшие бежать пешцы тяжело задышали, их командиры приказали сцепить щиты над головами и двинуться вперед уже шагом, в плотном — и неплохо защищенном строю наподобие знаменитой римской «черепахи»…

Дорогие читатели, сегодня планируется выход 4 глав. Но! Если наберет роман 100 лайков ❤️я опубликую 5 главу (буду мониторить, как наберет, так сразу и запущу).

А если наберет 150, то 4 главу сделаю бесплатной 😎

Глава 1

…Токсоты еще могли поупражняться в стрельбе по врагу — но вместо этого над стройными шеренгами лучников и отрядом варанги заиграли трубы, дав приказ на отход. Выполняя его, застрельщики спешно ринулись назад этакой бодрой трусцой, вскоре обогнав гвардейцев… В то время как последние отходят медленно, неспешно — словно подарив врагу возможность догнать себя, связать боем и разбить за счет большей численности.

И ведь норманны купились!

«Хитрый» Роберт то ли не смог остановить атаку увлекшегося преследованием правого крыла, то ли решил воспользоваться удобной возможностью для разгрома отряда ромейской гвардии. Так или иначе, норманны и лангобарды не только не остановили атаку, но и вновь ускорились, силясь настигнуть медленно, но неуклонно пятящихся назад варягов… Но когда атакующие вновь начали выбиваться из сил, сломав стену щитов и смешав порядки, по команде спафарокандидата варанги трубачи подали сигнал остановки.

А следующим сигналом был отдан приказ начать обстрел норманнов.

Русичи Добромила шли в бой с парой сулиц на брата — этим коротким метательным копьем можно работать и в ближнем бою, но опытный воин способен метнуть его на сорок шагов! Чем не пилум римских легионеров⁈ Метательные дротики есть и у англо-саксов — а хускарлы, идущие в бой с двуручными секирами-бродексами, из метательного оружия имеют небольшие топорики. И теперь, по команде «младшего воеводы» русичи и англосаксы обрушили град «пилумов» и метательных топоров на сломавших строй норманнов!

Роман метнул обе свои сулицы по всей отцовской науке. Скрутившись назад перед самым броском, перенеся вес тела на правую, заднюю ногу — при этом надежно прикрыв щитом грудь и лицо практически по самые глаза… В момент же самого броска, когда правая рука его резко распрямилась, отправляя метательное копье вверх (чем выше кинешь, тем дальше полетит!) молодой гвардеец заученно перенес вес тела на левую ногу, подавшись вперед… На тренировках он мог попасть сулицей в центр деревянной мишени за сорок шагов — благо, что мышцы и связки для бросков молодой Самсон укреплял десять лет к ряду, едва ли не ежедневно.

И сейчас обе сулицы вновь улетели на предельную дистанцию…

Норманнов и лангобардов встретил настоящий град дротиков и метательных топоров! Далеко не каждый метательный снаряд нашел свою цель — все же воины Гвискара были настоящими псами войны, посвятившими ей всю свою сознательную жизнь. И шли в атаку с поднятыми над головами щитами, по возможности стараясь прикрыть друг друга… Но ведь и с гвардейцами варанги им еще не доводилось встречаться в бою! К столь молниеносной остановке варягов и последующему обстрелу враг оказался не готов, щиты над головами норманнов никак не могли составить «стену» — и многие дротики нашли свою цель, проникнув в бреши между ними… Другие же «пилумы», врезаясь в подставленную защиту по два, а то по три разом, пробили щиты, раскололи их, сделав непригодными к битве. И множество воинов Гвискара лишились защиты… После чего ринулись вперед, перехватив оружие обеими руками — и бодря себя бешеным ревом предков-викингов:

— Ver thik, her ek kom!!!

На что варанга громогласно проревела ставший неизменным со времен Харальда Хардрада клич:

— Святой Олаф!!!

Ответный обстрел врага не дал результата — дротики и метательные топоры норманнов не нашли ни единой бреши в ромейской черепахе. Ну а гвардейцы с серьезно поврежденными щитами успели отступить назад, уступив место стоящим позади товарищам…

Ведь воин без щита в большой сече — практически всегда мертвый воин. Что и успели испытать на себе оставшиеся без защиты норманны, добежав до строя варанги… Многие из них принялись наносить яростные, размашистые рубящие удары по щитам варягов, надеясь расколоть их, заставить противника попятиться, отступить. Но ромейские гвардейцы легко перебили вырвавшихся вперед смельчаков — потому как последние были открыты для ударов и справа, и слева… Участь первых несчастных разделили и иные норманны, атаковавшие, сломав строй — потому как если воина, пусть даже и защищенного щитом, не прикрывает справа соратник, то стоящий справа же ромей всегда нанесет тому хитрый удар в бок… Ибо эта традиция — разить мечом не атакующего тебя противника, а наседающего на товарища справа, в момент собственного удара врага — сохранилась еще со времен римских легионеров. Конечно, привычные сражаться стеной щитов англо-саксы не знали ее — но их научили уцелевшие ветераны варанги, такие, как Добромил и его славяне…

И к слову, с одноручной секирой варяга этот прием срабатывает не много хуже, чем с гладиусом легионера!

Увы, сохранились далеко не все римские военные традиции. К примеру, варяги точно не умеют менять шеренги во время боя, чтобы все гвардейцы успели принять участие в схватке. Собственно, и сами римляне еще до падения Западной империи утратили это воинское искусство, сохранившееся лишь в античных хрониках… А потому замерший позади Роман, изнывая от нетерпения и невольно горячась, все еще остается сторонним наблюдателем того, как отец и вои десятка одного за другим разят норманнов и лангобардов!

…Первый натиск людей Гвискара был подобен морской волне — разбившейся о стену щитов варанги, словно о каменный волнорез. Однако следующие ряды норманнских пешцев, еще не растерявших воинское искусство предков-викингов, начали давить гвардейцев плотным, скученным строем — да обтекать втрое уступающий им отряд варягов с обоих флангов. Казалось бы, схватка пошла на равных, и даже с преимуществом норманнов…

Вот только под диктовку Алексея Комнина.

Ибо второй отряд варанги, более многочисленный и жаждущий сечи, уже ринулся в самую гущу боя! Заходя сбоку и тыла давнего врага, полуокружившего стену щитов соратников по гвардии… И одновременно с тем в бой вступили хускарлы с бродексами, коих спафарокандидат первого варяжского отряда держал в резерве! Рослые и яростные в драке, отборные бойцы с двуручными топорами, они сражаются в разреженном строю — ибо с их страшным оружием хускарлам нечего делать в скученной сшибке. Нет, хускарлам нужно пространство для размаха, для страшного рубящего удара двуручной секиры, концентрирующей невероятную силу на наточенном лезвие бойка… Бродексы крушат щиты с одного удара — а в руках опытных, искушенных бойцов они с легкостью подсекают ноги противника еще до того, как тот успеет донести свой удар! Лишь умелый копейщик может противостоять хускарлу в одиночной схватке — но умелых копейщиков Гвискар держит в резерве вместе с арбалетчиками, рассчитывая при случае остановить ими натиск многочисленной ромейской конницы.

Если только она все же случится…

Контратака хускарлов не дала норманнам окружить первый отряд варанги — в то время как Роман наконец-то сумел вступить в сечу! Заменив Твердило, раненого бойца из отцовского десятка… Но еще не успел он занять место в первом ряду, сцепив свой щит с щитами соратников, как в нижний край его прилетел удар ноги, пошатнув молодого гвардейца, и заставив того невольно опустить защиту… А сверху на Самсона тут же обрушился удар норманнского топора!

Замысел противника был прост — а наработанная атака давала ему преимущество. Но и Роман не зря тренировался с варягами многие годы! И еще до того, как лезвие вражеской секиры коснулось бы его шелома, молодой гвардеец резко присел, уходя от удара врага — одновременно с тем рванув щит вверх. Боек норманнского топора врезался в дерево подставленной под удар защиты — и тут же Самсон резко выпрямился, рубанув по вытянутой к нему, правой руке норманна!

Последний вскрикнул от резкой боли в разваленном до кости предплечье, выпустил из пальцев рукоять топорища… В то время как Роман сильным ударом щит в щит выбил оглушенного болью викинга из бреши в строю варанги, закрыв ее собой. И тут же принял на защиту еще один удар секиры! После чего резко, заученно рубанул в ответ, дотянувшись до плеча противника наточенным до бритвенной остроты лезвием топора…

Но впервые оказавшийся в сече, молодой Самсон и сам допустил ошибку: силясь как можно скорее поразить противника, он слишком сильно подался вперед — и раскрылся. И в тот миг, когда его секира вонзилась в плечо ворога, в голову самого Романа ударила сулица, брошенная из задних рядов норманнов… Впрочем, вражеский дротик врезался в кольчужную бармицу, несколько смягчившую удар — и пришелся не острием наконечника, а лезвием, что спасло сына Добромила от смерти. Пошатнувшись, он даже устоял на ногах — правда, в глазах парня все поплыло, а в ушах раздался противный звон… Но все же Роман устоял. И даже подставил щит под секиру очередного врага, слепо отмахнувшись в ответ! Но тут же пропустил очередной удар, пришедшийся на шелом… Правда, вражеский топор не прорубил прочную, добрую сталь конусного «русского» шлема — и, потеряв силу, соскользнул на плечо, вгрызшись в звенья кольчуги и стеганку… Он добрался до плоти — но не задел кость. И прежде, чем в глазах Романа окончательно потемнело, он услышал до боли знакомый голос отца, отчаянно закричавшего:

— Сын!!!

…Сын Добромила окончательно пришел в сознание уже после того, как Твердило и Микула — еще один легкораненый гвардеец — двинулись к ромейскому лагерю, придерживая едва волочащего ноги Самсона.

К этому времени второй отряд построившейся клином варанги, на острие которого собрались хускарлы, уже ударил во фланг норманнов и лангобардов, смяв их в считанные минуты! В разящих ударах секир и бродексов хускарлы и прочие англо-саксы выплеснули всю накопившуюся у них ненависть к завоевателям своей родины… Неистово рубя норманнов, круша их щиты, шлемы, черепа, отсекая конечности, они не замечали собственных ран! И, обратив врага в бегство свирепым натиском, еще не чуя усталости и не слыша приказов аколуфа и греческих спафарокандидатов, варяги ринулись вслед за беглецами!

За ними последовал и Добромил с уцелевшими ратниками десятка. Правда, сами славяне пытались помочь греческим офицерам остановить вышедших из повиновения англо-саксов, но вскоре были увлечены общим порывом гвардии…

Сумятица и даже паника охватила войско Гвискара. При виде бегущих соратников, с беспощадной жестокостью истребляемых варангой, дрогнули, показав спину, и многие другие воины Роберта… Пытаясь спасти положение, «Хитрец» вновь бросил в бой всадников графа Амико. И рыцари, презирающие беглецов-пешцев, споро ринулись в бой, желая поквитаться за первую неудачу! Тем более, что им противостояли уже не смертоносные лучники, а сломавшие строй англо-саксы — стоптать их, вмять в землю копытами тяжелых жеребцов, протаранить копьями!

Кто знает, как бы сложилась судьба рыцарской атаки, окажись на их пути рядовые гвардейцы — и если бы норманнские «конруа» (группы по двадцать, тридцать всадников) сохранили бы плотный порядок ударного кулака, состоящего из двух-трех шеренг рыцарей, скачущих стремя к стремени! Но пытаясь все же не стоптать бегущих сородичей, норманны сломали строй — а наперерез всадникам ринулись рассвирепевшие, разгоряченные рубкой хускарлы! Неизменно кидаясь навстречу рыцарям, те перед самым столкновением уходили вправо, уклоняясь от укола копья — и выбивали всадников из седел размашистыми, резкими ударами двуручных секир! Иные же подрубали передние ноги рыцарских скакунов… Кроме того, конным воинам графа Амико щедро досталось и от подоспевших к схватке англо-саксов, сохранивших сулицы — и обрушивших на норманнов град дротиков!

Второй раз за день рыцари были обращены вспять…

Казалось бы, полный разгром Гвискара состоялся! Но не отдававший гвардии приказа атаковать, Алексей Комнин был уверен, что аколуф варанги сумеет остановить своих воинов — кроме того, в сумятице сражения было сложно понять, что именно происходит в настоящий момент. А потому император, командующий всем войском в битве, не отдал своевременного приказа на общую атаку, что принесла бы победу в войне!

Время было упущено — а чаша весов сражения неожиданно склонилась в сторону норманнов…

Во-первых, Роберт ввел в бой последний резерв — арбалетчиков и копейщиков, действующих под командованием сына Боэмунда. Залп арбалетных болтов, прошивающих любую броню, начисто выкосил первые ряды варягов — унеся жизни едва ли не половины хускарлов. Причем, покуда заметно уставшие от преследования гвардейцы добежали до нового врага, арбалетчики успели дать еще один залп — уже в упор! — после чего спешно отступили за ряды копейщиков… Последние же, уперев ростовые каплевидные щиты в землю, ощетинились настоящим «ежом» обращенных к англо-саксам копий. И ведь сумели же выдержать первый, самый яростный натиск варанги! Пусть и ценой немалых потерь…

Ну а во-вторых, в бой вмешалась жена Гвискара, Сишельгаита. Буйная нравом лангобардка, в своей семье она больше прочих сохранила яростных дух завоевателей-германцев, участвуя в сражениях мужа — и даже командуя собственными дружинами! А в самый критический момент бегства норманнов, Сишельгаита, схватив копье, бросилась наперерез воинам, стыдя их — так, как много веков назад поступали женщины в ее роду, стыдя обратившихся в бегство мужей… Позже ей наверняка припишут какую-нибудь возвышенную, «гомеровскую» речь — но правда в том, что Гаита осыпала «трусливых норманн» такими отборными ругательства, унижающими саму мужскую честь, что невольно вернула им боевую ярость! И было обратившиеся в бегство воины Гвискара вернулись в бой как раз в тот момент, когда вымотавшиеся варяги отхлынули от рядов копейщиков, выстоявших под их натиском.

И оказалось, что ромейская гвардия в одиночку сражается с троекратно превосходящим ее врагом…

Понимая, что он вот-вот потеряет своих лучших и самых преданных воинов, Алексей Комнин приказал вступить в бой союзникам. Королю сербской Дукли Константину Бодину, приведшему на поле боя тысячу воинов — и крупному корпусу сельджуков Румского султана, насчитывающему восемь тысяч всадников!

Но Гвискар не получил бы своего прозвища, если бы не был настоящим хитрецом — и не сыграл бы на противоречиях в войске Комнина. Например, Константину Бодину — правнуку болгарского царя Самуила, геройски сопротивлявшегося ромеям — обещали всемерную поддержку, коли он выступит против базилевса. И обещали признать за сербами все их завоевания в ходе будущей войны Дукли и Восточного Рима… Сам же Константин, хоть и успел повоевать с ромеями в ходе болгарского восстания десятилетней давности (и даже побывал в их плену!), поначалу не дал своего согласия. Но теперь, видя окруженных и теснимых с трех сторон варягов, он просто развернул отряд хорошо бронированных пешцев-копейщиков — и увел своих сербов с поля боя…

Ну, а сельджукам Гвискар тонко намекнул, что Комнин, заручившись союзом с султаном, вывел из Гераклеи Понтийской (и прочих малоазиатских фем!) всех боеспособных стратиотов, оставив эту землю без защиты греческого ополчения. Да, император решил, что раз с султаном заключен союз, и тот дал войско, то и нечего опасаться удара в спину! Но Роберт был весьма убедителен на тайных переговорах с сарацинами, вполне справедливо указав, что цепляться за союз с проигравшим неудачником (да еще и неверным!) не имеет смысла. И что гораздо лучше завоевать оставшиеся без защиты азиатские фемы, чем терять воинов в упорной схватке с норманнскими рыцарями… И командующий сельджуков решил принять предложение Гвискара, видя пример Константина Бодина.

…Роман «Самсон» не мог знать этого — он лишь с бессильной яростью смотрел вслед изменившим сербам и сарацинам, покинувшим боевые порядки императорского войска. Сам же базилевс, не имея сил вернуть предателей, все же остался на поле боя, сохранив подле себя тагму экскувиторов — тысячный отряд гвардейской тяжелой кавалерии. Также на поле боя остались и ополченцы-стратиоты малоазиатских и балканских фем, спешно перестраиваемых императором в тонкую линию копейщиков — и токсоты. Коих Алексей отправил вперед, повелев становиться единственной, растянутой к обоим флангам шеренгой стрелков…

Небольшой же отряд фессалийских всадников и охридских печенегов базилевс отправил на выручку варанге. Но некогда знаменитых греческих наездников и легких печенежских лучников одним ударом опрокинули норманнские рыцари, перехватив врага на полпути! Тем самым оправдавшись за первые две неудачи…

Между тем, теснимые к морю англо-саксы, уже очень уставшие от битвы и оказавшиеся в меньшинстве (к тому же потерявшие всех хускарлов от арбалетных болтов), попытались было зацепиться за ограду церкви Святого Николая, отдельно стоящей на берегу. Да и за сам небольшой храм, используя его в качестве укрепления… И казалось, что им это удалось — в яростной рубке остатки варанги отступили к церковным воротам и встали в них намертво, отбив несколько атак также выдохшихся норманнов.

Но Гвискар не дал англо-саксам ни единого шанса, приказав просто сжечь церковь — и всех укрывшихся в ней гвардейцев Комнина! Заодно окружив копейщиками занявшийся пламенем храм — и расстреливая из арбалетов всех, кто попытался прорваться… Часть варягов пала, решив обрести смерть в бою — иные же, в большинстве своем раненые и вконец обессилившие, заживо сгорели…

И в те самые мгновения, когда Добромил и последние ратники его десятка гибли от арбалетных болтов и огня, его единственный сын выл на одной ноте от боли — и чувства необратимой беды. С ужасом он взирал на превратившийся в огромный, чудовищный факел церковь, зажав уши — чтобы больше не слышать жуткие крики сгорающих заживо соратников из гвардии базилевса…

И в те самые мгновения Роман пообещал себе, что отомстит.

Обязательно отомстит Гвискару и всем его родичам…

Глава 2

Даже вырвавшись из липких объятий кошмара, Роман не перестал видеть пылающего гигантским костром храма, не перестал слышать дикие крики обреченных, сгорающих заживо людей… Битва при Диррахии — и особенно ее концовка — навечно отпечатались в памяти манглабита варанги, и нередко возвращалась тому в ставших привычными кошмарах. Но и они играли свою роль — не позволяя застарелой уже боли притупиться, не позволяя оставить в прошлом гибель отца…

Не позволяя забыть себе слова, данного восемнадцать лет назад…

Так что было бы странно, что в преддверие скорого прибытия в Константинополь Боэмунда Тарентского — сына Роберта Гвискара и участника той памятной битвы — кошмары не напомнили бы о себе. Хотя последняя явь все же отличалась от прошлых, где Роман видел лишь сумбурные обрывки сражения или отдельные его фрагменты.

Этой же ночью он словно еще раз, воочию пережил ту роковую сечу…

Немного успокоившись, Самсон поднялся с ложа, и тут же поморщился от боли: напомнил о себе шрам на левой щеке — метка, оставленная ударившим со спины норманном. Будь тот чуть посмелее да немного искуснее, и мстить за отца никому бы не пришлось. А так…

Битва при Диррахии завершилась очевидным разгромом ромеев. Рыцарская конница Гвискара атаковала их пехотные порядки — и растянутые в тонкую линию токсоты уже не смогли добиться той плотности залпа, что остановила бы натиск конных норманн. Не удержали строя и стратиоты-копейщики, чья фаланга была также непомерно растянута… В прошлом боеспособность ополчения фем поддерживалась регулярными сборами, и ополченцам хватало средств приобрести надежную броню и хорошее оружие. А ведь каждая фема, то есть область в империи, должна была выставить на поле боя десять тысяч воинов, и не только копейщиков, но и застрельщиков, и конных стрелков! И ведь при последних базилевсах македонской династии число фем достигало тридцати… Стоит ли удивляться успехам Никифора Фока в войнах с арабами, Иоанна Цимисхия — в противостоянии с князем Святославом Игоревичем и покорении Сирии и Финикии, а также победах Василия Болгаробойца в Болгарии, Закавказье, южной Италии⁈

Но за последние пять с половиной десятилетий перед приходом к власти Алексея Комнина, империя стремительно разлагалась изнутри. Придворные интриги, козни против наиболее успешных полководцев вроде Георгия Маниака, предательство императора-воина Романа Диогена у Манцикерта… А ведь именно это поражение открыло сельджукам путь в Малую Азию! И все эти годы служивое сословие империи буквально разорялось из года в год все возрастающими поборами, целью которых было лишь очередное обогащение погрязшей в роскоши знати… Многие стратиоты потеряли дома и земли, иные же влачили полунищенскую жизнь, не имея средств не только на новое вооружение, но даже и отремонтировать старое. Стоит ли говорить, что также затратные учения проводились с ополченцами пугающе редко?

Так что серьезное сопротивление на заключительном этапе битвы оказала лишь гвардейская тагма экскувиторов, защищавшая базилевса. Сам Алексей Комнин сражался наравне со своими катафрактариями — и в какой-то момент сечи был атакован сразу тремя норманнами! Императора протаранили копьями, удары которых, однако, пришлись на броню. Но стальные наконечники оружия норманнов не добрались до тела базилевса сквозь ламеллярный панцирь, кольчугу и стеганку… Также бывшему ромейскому стратигу удалось удержаться в седле, несмотря на то, что один таранный удар едва не опрокинул Алексея на землю! Но опытный воин, с пятнадцати лет принимавший участие в военных походах, Комнин сумел зацепиться шпорами за конский доспех — и усидеть; удар второго норманна лишь безрезультатно швырнул базилевса на заднюю луку седла… А вот третий ранил его в лицо — защищенное полумаской, спасшей государя ромеев от смерти. Но все же, получив глубокое рассечение на лбу, базилевс вышел из боя — после в его броне найшли застрявшие копейные наконечники с обломанными древками…

Между тем, подвиг клибанофоров, несших службу в уничтоженной у Диррахия гвардейской тагме, в сущности, спас бежавших ромеев от полного и окончательного истребления.

В том числе и раненого Самсона…

Алексей Комнин, будучи неплохим полководцем и дипломатом, был разгромлен Гвискаром в обеих ипостасях. Но базилевс, вся жизнь которого прошла в борьбе за власть и сражениях бесконечных гражданских войн, умел держать удар. Свою казну он истратил на то, чтобы организовать мятежи в землях Роберта, вынудив того отплыть в Италию. А разорив могилы базилевсов-предшественников, забрав оттуда золотые украшения, император принялся усиленно переманивать норманнов «Хитреца» себе на службу. Последним не заплатили обещанного жалования — и неплохо начавший воевать сын Роберта Боэмунд вскоре был вынужден остановить свое наступление на Константинополь.

Но далеко не все ветераны войска Комнина приняли тот факт, что их ряды пополняются вчерашними врагами. Стычек было немало — и в одной из них принял участие окрепший Роман, на плече которого к тому моменту остался лишь багровый рубец…

— Смотри-ка, идут, скалятся! Своего костра не разожгли, проще запустить ложку в котел стратиотов! Те-то уж не откажут…

Замечание с ненавистью процедил Твердило, чья правая рука, разваленная норманнской секирой едва ли не до кости, еще не зажила. Хотя сам факт того, что такая тяжелая рана не почернела и не начала гнить… Это было чудо! В противном случае предплечье русича пришлось бы просто отсечь, спасая воина от заражения… Микула, сидящий рядом с Романом и Твердилой у костра — в котле над которым уже аппетитно булькает каша со свининой — как обычно промолчал, лишь зло сверкнув глазами. Да и то — обезобразивший лицо шрам варяга отзывается болью при каждом слове. Его оставил удар топора лангобарда, рассекший губы и выбивший передние зубы…

Зато не промолчал Роман — зычно воскликнувший так громко, чтобы его слышали все окружающие, включая и троицу норманн, как раз проходящих мимо костра русичей:

— Глядите-ка, кто идет! Разве я ошибусь, если назову предателей-норманнов трусливыми бабами, падкими на блеск золота⁈ Хотя нет, их бабы ведут себя гораздо смелее — все норманнского войско Гвискара оказалось менее мужественным, чем его жена!

Роман заговорил на греческом — так, чтобы его поняли стратиоты. И те тут же отозвались взрывом злого мужского хохота! Неизвестно, разумел ли кто из троицы норманнов язык ромеев или нет, но они точно поняли, что смеются над ними… И что насмешки начались после дерзкой речь молодого русича, сидящего у ближнего к ним костра.

Недолгая думая, один из троицы викингов (хотя вернее сказать — их потомков) яростно закричал на ломанном греческом, перехватив древко секиры поудобнее:

— Выходи… биться, трус! Покажи себя в хольмганге!

Роман недолго думая поднялся на ноги, подхватив свой щит и топор. А потом усмехнулся — и отложил секиру в сторону, потянув из ножен отцовский меч, подаренный Добромилом сыну на совершеннолетие…

Самсон решил, что впредь будет отнимать жизнь норманнов именно этим даром, прославляя память отца.

— Я-то покажу себя в поединке, а ты, трусливая баба, вряд ли. И когда ты сдохнешь, я сделаю из твоей вонючей туши чучело…

— А-а-а-а!!!

Роману не пришлось долго провоцировать норманна на атаку. Тот бросился вперед с ревом, яростно оскалившись, занеся секиру над головой для сокрушительного удара… Но молодой Самсон ждал этого натиска — может, он и не лучшим образом проявил себя в сече, где удары летели со всех сторон, но мало кто мог бы потягаться с ним в одиночной схватке даже в гвардии! Так что теперь он спокойно стоял на месте, с показательной ленцой опустив щит и меч вниз… Пока враг не приблизился практически вплотную.

Шаг левой ногой вперед! И резко присев, Роман скрутился вправо, выбрасывая правую же руку в точном, выверенном выпаде — а левой вскинув щит над головой! Укол Самсона прошел снизу-вверх параллельно вражескому щиту — и вонзился острием в незащищенную гортань варяга… В то время как его собственная секира уже без особой мощи опустилась на щит русича.

— А-А-А-А!!!

Соратник убитого с ревом ринулся в бой, покуда третий остался стоять на месте, с опаской осматриваясь по сторонам — вдруг кто из стратиотов решится напасть, покуда уцелевший товарищ влез в драку⁈ Однако ополченцы лишь настороженно, с ненавистью смотрели на норманна, все же не спеша нападать. В то время как сам он, заметив сородичей чуть в стороне, призывно взмахнул рукой и надрывно закричал:

— Ролло убили! На помощь!!!

Между тем, Самсон выпрямился — и едва успел увернуться от летящего к голове топора, отпрянув назад. В следующую секунду он принял боек норманнской секиры на умбон — и тут же шагнул навстречу, встретив врага ударом щит в щит! Но сближение требовалось русичу вовсе не для того, чтобы оттолкнуть противника от себя: Роман успел завести клинок за его ближнюю ногу, и рванул меч к себе, рассекая бедро викинга! Еще один прием, доставшийся гвардейцам варанги от ушедших в небытие легионеров… Раненый норманн упал на спину, теснимый щитом гвардейца — и Самсон тут же нанес добивающий удар, пригвоздив раскрывшегося в падении врага к земле!

Но не успел он освободить меча, как щеку Романа пробороздило лезвие секиры третьего викинга… Обескураженный от боли и ведомый инстинктами, сын Добромила отступил, выпустив рукоять клинка — но и третий его противник поспешил и рубанул издалека, лишь зацепив опасного юнца. А нового удара он нанести уже не успел — ибо в голову норманна врезался метательный топорик, брошенный сильной рукой Микулы!

Однако этим столкновение с норманнами не кончилось — ибо довольно большая их группа из дюжины воинов уже устремилась в сторону Самсона и его соратников!

Вот только в этот раз и стратиоты-ромеи не остались в стороне…

В тот день импровизированный хольмганг превратилась в настоящую сечу, унесшую жизни более двух десятков человек. За что Самсон с соратниками был изгнан из гвардии — и сослан императором аж в Малую Азию… Когда-то Роман был уверен в несправедливости базилевса — и только по прошествии времени осознал, в какой тяжелой ситуации оказался Комнин, потерявший собственную армию под Диррахием и преданный союзниками. Каких усилий базилевсу стоило перетянуть на свою сторону воинов заклятого врага — и каких усилий ему стоило удержать ветеранов ромейской рати и норманнских наемников от масштабной резни друг друга! Да еще и наказать уцелевших зачинщиков боя таким образом, чтобы греческое войско не восстало против несправедливости императора…

К слову, Господь не простил Гвискару сожженного вместе с людьми храма. Успешная кампания норманнов в Эпире вскоре была свернута — без лидера в лице Хитреца и обещанного воинам жалования. Ромеи вернули захваченные земли и города без особых усилий. А спустя два года после катастрофы у Диррахия, Комнин наголову разбил ослабевшего Боэмунда, сына Гвискара у Лариссы, вернув норманнам должок! Вот где страстно хотел бы сражаться Самсон… Но Роберт не отступился; он собрал еще одно войско и вновь направил его на Балканы. Герцогу Апулии удалось даже разгромить объединенный флот греков и венецианцев, и занять остров Корфу! Но там его войско настигла эпидемия — умерло около пяти тысяч воинов, лишив рать Гвискара боеспособности.

А на обратном пути в Италию бесславно отступивший Хитрец умер сам…

Прошло несколько лет — и отличившийся в боях с сельджуками Роман (сарацинам он мстил уже за маму!) вернулся в варангу с соратниками-русичами. Плечом к плечу они прошли всю кампанию в Вифинии, прикрывая спины друг друга… За это время гвардейский корпус обновился в очередной раз — в варангу вновь начали вступать вагры, варны, руяне, и прочие бодричи. Ведь языческие волнения в землях полабских славян и борьба за власть после убийства Готшалка, князя Вендской державы, наконец-то завершились смертью узурпатора Круто! Кроме того, тагма варягов пополнялась и за счет урман, свеев и данов. Ведь скандинавы также оправились от войн конунгов-христиан и вольных бондов-язычников, а также гибели войска Харальда Хардрада в Англии. Наконец, тонким ручейком в варангу пошло пополнение и с Руси…

Между тем, ветераны гвардии еще помнили Добромила и его сына — как и то, при каких обстоятельствах Самсон был исключен из их рядов. И потому, вернув гвардейский синий плащ и щит с эмблемой черного ворона, символом Одина, Роман вскоре стал и десятником русичей.

Благо, что возможностей отличиться в гвардии Комнина было предостаточно…

Так, пять лет назад Царьград решил захватить сельджукский эмир и пират Чакан-бей. Чакан когда-то был пленником ромеев, а после и офицером на службе свергнутого императора Никифора Вотаниата. Покинув столицу Восточного Рима после восшествия Комнина на престол, Чакан собрал большое войско сарацин — и захватил Смирну в Малой Азии… После чего повелел пленным грекам строить корабли. И вскоре флот Чакан-бея захватил ряд островов — в том числе Хиос и Лесбос, а затем разбил и посланный против него ромейскую эскадру! Столь серьезная победа открывала дорогу на Царьград — и воинственный эмир начал планировать нападение на столицу…

Хотя он и не имел достаточных сил, чтобы захватить величайший город в мире.

Но понимая это, Чакан-бей обратился за помощью к вождям родственного сельджукам народа — к печенегам, на тот момент кочующим в болгарских землях!

Ромеи называли печенегов скифами, и вели с кочевниками, некогда терзавшими пределы русской земли, тяжелые — и не очень успешные воины. Так, несколько лет назад теснимые половцами печенеги перешли Дунай — и наголову разбили встретившее их ромейское войско. Тогда Комнин собрал еще большую рать — и двинул ее под захваченный «скифами» Доростол, где когда-то был осажден Цимисхием князь Святослав Игоревич… Но печенеги вновь разбили императора — причем Алексей Комнин был вынужден спасаться бегством! В сущности, после всех поражений и потери малоазиатских фем, у Восточного Рима уже не осталось армии, как таковой — так что Чакан действовал наверняка. Он двинул свой флот к Царьграду, в то время как печенеги привели орду к стенам столицы…

Но на свою беду, в этот раз они пригласили с собой в поход и половцев, чем и воспользовался Алексей Комнин. Зная о недавней вражде «скифов» и куманов, он обратился к последним с предложением о мире и союзе, пообещав за это богатые дары. И прежде, чем флот Чакана поспел бы к Царьграду, Комнин дал печенегам бой при Левунионе — в ходе которого половцы изменили, и ударили в спину недавнему союзнику…

Варанга участвовала в том бою. А после — в сражениях с сельджуками Чакан-бея, вначале осадив его сына Галабачу в крепости на острове Лесбос, а затем уничтожив турок при попытке прорваться из замка-кастрона и уйти морем… В этих боях русичи варанги потеряла своего сотника Добрыню — и на его место встал Роман «Самсон», ярко проявивший в последней кампании личное мужество, воинскую доблесть и умение вести ратников за собой.

Так сын Добромила превзошел отца и стал манглабитом варанги…

Но даже после поражения на Лесбосе эмир Смирны не отступился от своих планов! Объявив себя базилевсом (но не захватив Царьграда, потеряв союзников-печенегов и собственный флот!), Чакан-бей заключил союз уже с Конийским султаном Кылыч-Арсланом, выдав за молодого правителя свою дочь. После чего он начал действовать вместе с зятем — чем вынудил базилевса обратиться за помощью к римскому папе Урбану II. Алексей Комнин уже не раз просил великого понтифика о помощи в борьбе с магометанами-сарацинами — и Урбан уже помогал ранее. Так, он отправил небольшой отряд рыцарей на помощь Комнину в битве с печенегами при Левунионе…

Ну а базилевс, вынужденный реформировать войско по образцу европейских феодалов — ведь ополчение стратиотов уже невозможно было собрать! — очень нуждался в рыцарях-католиках. Ведь те могли не только помочь Комнину в войне с турками, но и стать его вассалами-прониарами — получив земельный надел в уцелевших ромейских фемах. Собственно, император уже начал раздавать земли, рассчитывая, что на одного прониара-катафракта придется хотя бы один легкий всадник с луком или дротиками, выполняющий при прониаре роль оруженосца — да несколько вооруженных слуг. И западные рыцари, привычные к системе формирования конного феодального войска, пришлись бы императору весьма кстати…

Вот только Урбан II сумел зажечь европейских рыцарей и феодалов столь страстной речью во франкском городе Клермоне, что те начали готовить собственный Крестовый поход против сарацин! С конечной целью освободить святой город Иерусалим — и Гроб Господень…

Между тем, даже не подозревающий, каким будет масштаб реальной помощи европейцев-католиков на этот раз, Алексей Комнин сумел также разжечь рознь между Чакан-беем — и его зятем, Кылыч-Арсланом. В тайных письмах к последнему базилевс сумел убедить султана, что усиление тестя приведет лишь к тому, что Чакан, так и не завоевав стеммы императора Восточного Рима, сам захочет стать султаном… К примеру — регентом при малолетнем наследнике внезапно покинувшего мир Кылыч-Арслана! И были они столь искусно, проникновенно написаны, что последний поверил в них — и развернул свое войско против тестя! А когда Чакан-бей прибыл на переговоры с зятем, его опоили на пиру — и просто закололи…

Угроза Царьграду со стороны ретивого эмира сельджуков наконец-то отступила! Вот только остановить собирающихся в поход крестоносцев Алексей Комнин не смог бы уже при всем желании…

Глава 3

Покинув свой дом, расположенный в славянском квартале святого Маманта Кесарийского, Самсон неспешно двинулся в сторону ворот святого Романа — ближним к нему воротам внешней Феодосийской стены, защищающей Царьград с суши. Встал он сегодня довольно рано, еще до рассвета — собственно, как и намеревался встать перед началом своей стражи в Вукалеоне. И неспешно шагая по мощеной дороге, Роман не без усмешки подумал, что ему придется преодолеть весь город до старого императорского дворца, расположенного на берегу Пропонтиды! А вот если бы он служил в новом Влахернском дворце, построенном Комниным на берегу гавани Золотой Рог, прямо за Феодосийской стеной… Н-да, тогда бы путь манглабита был значительно короче.

Впрочем, подле базилевса, изгнавшего Самсона из гвардии и сославшего его в Вифинию, Роман служить все одно не хотел — даже понимая мотивы действий императора. Зато стражу во внутренних покоях Влахернского дворца он не променял бы на иную другую и за мешок золота!

Как сотник русичей и рассчитывал, он без труда миновал Романовы ворота — ни крестьяне, ежедневно везущие в Царьград целые обозы продовольствия, дабы прокормить огромный город, ни паломники, ни путешественники еще не прибыли к вратам столицы в такую рань. Раскланявшись со стражниками из тагмы стен, еще издали признавшими варанга по синему плащу, носимому на одном плече, Роман прошел сквозь раскрытые ворота, профессиональным взглядом оценив укрепления стольного града Восточного Рима…

Стена Феодосия, с севера упирающаяся в залив Золотой Рог и с юга в Пропонтиду, известную также как Мраморное море, отрезана от материка глубоким и широким рвом, наполненным морской водой. В сущности, мыс, на котором древние греки построили древний Византий, ныне превращен в остров… Феодосийская стена двойная; внешнее ее укрепление называется протейхизмой — и оно защищено девятью десятками башен на протяженности в пять верст. Далее следует перибол — узкое пространство между внешней и основной стеной, именуемое ромеями «коридором смерти». К слову, очень точно название — ибо враг, коли ему удастся прорваться через протейхизму, окажется в ловушке перибола, где невозможно толком развернуться! В то время как сверху на голову ему полетят стрелы, арбалетные болты, сулицы, камни, кипящее масло… И полетят с обеих сторон — ибо штурмующих будут разить и уцелевшие защитники протейхизмы, и второй, куда более высокой стены! Ширина последней, к слову, достигает семи шагов, высота — двадцати пяти локтей, а защищает ее уже под сто мощных башен, свыше сорока локтей в высоту… Н-да, при наличии должного числа защитников, да под руководством толковых воевод, Царьград неприступен!

Вообще, столица Восточного Рима, возведенная на стыке Европы и Азии, представляет собой редкое сочетание культур и традиций двух разных миров… Скорее даже трех — ведь сам мир ромеев есть уцелевшее наследие древних греков и римлян, чьи потомки сумели устоять под натиском северных варваров и кочевников востока! Днем здесь все заполняет шум и гвалт рынков, пение бродячих певцов, крики зазывал, мольбы калек о милостыне… Персидские купцы будут предлагать одуряюще пахнущие пряности и благовония, разбив свои лавки под резными мраморными арками и портиками. А у фонтанов, украшенных греческими статуями полуобнаженных красавиц, обязательно остановится какой-нибудь варяг, впервые оказавшийся в Царьграде, и дивящийся этакому чуду… На широких, просторных улицах столицы запросто можно встретить черных, как деготь, эфиопов, арабов в чалме, восседающих на флегматичных верблюдах, или драчливых франкских рыцарей, решивших поступить на службу базилевса… А над всеми жителями и гостями града будет возвышаться громада величественной Святой Софии; золотой крест над главным куполом собора в солнечный день горит огнем, отражая лучи небесного светила!

Но сейчас многолюдные днем улицы пусты — и ничто не мешает Роману любоваться величием таланта древних зодчих, оставивших потомкам такую красоту… А Святая София пока лишь только проступает сквозь туманную дымку, поднявшуюся от моря. И в тихом безмолвии все еще спящего Царьграда она придает храму какого-то внеземного величия… Словно Святая София была построена не людьми — а спустилась с Небес на землю, и все еще парит в облаках; зайди в Собор, и тут же окажешься в Царствие Небесном! Впрочем, те же русичи, впервые побывав в Софии на Божественной Литургии, именно так и думали, так и ощущали происходящее…

Помимо стены Феодосия город также защищает и внутренняя стена, возведенная еще при Константине Великом — а миновав ее врата, Романоказался на огромном форуме, названном в честь святого императора. Форум Константина — огромная площадь, целиком окруженная двухъярусной колоннадой с двумя белоснежными мраморными арками с запада и востока, связующими ее с главной улицей города. В центре форума возвышается огромная порфировая колонна высотой около восьмидесяти локтей, а венчает ее золотая статуя Константина в образе Аполлона! Н-да, на форуме язычество и христианство переплелось самым причудливым образом… Так, например, в левой портике площади встроена часовня Пресвятой Богородицы, и днем у входа в часовню располагаются иконные ряды. Но при этом форум также украшают языческие статуи Артемиды, Фетиды, обереги-палладиумы и титаны — изображенные на воротах древнего сената…

Правда, днем величие древних ромеев слегка затирает расположенный на площади бойкий, оживленный рынок, по всему своему виду отчетливо напоминающий Роману крикливый восточный базар. Тут от одних только запахов, в коих вплетены и шлейф дорогих благовоний, и крепкий дух пряностей, и дразнящий ноздри аромат специально надрезанных фруктов, и аппетитный дымок от жарящегося на углях мяса — только от них кругом идет голова! И на прекрасные статуи Артемиды или Фетиды как-то уже и не смотришь…

То ли дело расположенный чуть дальше форума ипподром! Да одна только беговая его площадь достигает в длину под семь сотен шагов — и свыше двухсот в ширину… Так что цирк — второе название Константинопольского ипподрома — кажется необычайно огромным. Говорят, его вместимость составляет сотню тысяч мест — а впервые оказавшихся в цирке зрителей поражают огромные статуи Зевса и Афины, установленные на возвышении в самом центре беговой площади. Там же находится и знаменитая позолоченная квадрига со статуей Константина, и египетский обелиск на мраморном постаменте, и змеиная колонна…

Вот где блеск древнего Рима представлен во всей красе, что невольно завораживает впервые посетившего ипподром зрителя!

Впрочем, в столь ранний час цирк закрыт — да и делать там, в сущности, нечего. А вот у правой портики форума удачно разместилась небольшая греческая таверна, начинающая работать с самого рассвета. В нее нередко заходят офицеры варанги — и других гвардейских тагм, заступающих на очередную службу, и готовят в ней весьма недурно. Мясо, овощи, рыба здесь всегда свежие, а помимо привычных тем же русичам (а также варягам, франкам и германцам!) продуктов, местные очень неплохо готовят всяких морских «гадов» — устриц, мидий, кальмаров, осьминогов, креветок… Под хорошее вино (если договоришься с хозяином, его не станут разбавлять водой) гады идут на ура! Правда, сам Роман не имеет привычки употреблять хмельное, отдавая предпочтение «сладкой воде» — различным взварам и сокам…

— Привет, Георгий!

В Царьграде Роман был дружен с очень немногими людьми — помимо сослуживцев из варанги, понятное дело. Но Георгий был одним из тех, к кому Самсон был действительно дружески рсположен… Алан по происхождению, хозяин таверны уже много лет жил в столице Восточного Рима — и готовил действительно с душой! Конечно, встав на ноги, Георгий перестал заниматься каждым блюдом лично — но вечерами алан нередко устраивает перед гостями таверны показательное выступление, приготовив одно-два блюда. Обычно он их даже не продает, а просто угощает посетителей небольшими порциями — например, недавно он запекал в печи бараньи ребра, связанные тугой бечевкой в диковинный букет. С душистыми кавказскими специями и чесноком получилось просто восхитительно! Особенно учитывая, что Георгий оставил в печи угли, что придали ребрам дивный дымный аромат… Кстати, Роману тогда досталось ребрышко с симпатичным таким куском пропеченного мяса!

— Здравствуй, дорогой! Проходи, садись… Тебе как обычно?

Георгий, невысокий, плотный мужчина лет сорока с чувством обнял варяжского сотника; когда-то Роман и пара его воинов утихомирили разбушевавшихся франкских наемников, перебравших вина и едва не разнесших таверну. С тех пор Самсон всегда был желанным гостем…

— Да, конечно… Твердило еще не пришел?

Георгий с извиняющейся улыбкой отрицательно мотнул головой — и Роман, дружески хлопнув радушного хозяина по плечу, двинул к своему привычному столику, расположенному в противоположном от входа углу таверны. Так варяг мог видеть каждого посетителя заведения — а стена прикрывала его спину…

Между тем алан подозвал к себе распорядительного служку — и тот, выслушав Георгия, шустро умчал на кухню. После чего хозяин таверны, неизменно открывающий ее каждое утром, двинулся на выход — махнув на прощанье рукой. Ныне ему предстоит очередной поход на морской рынок, а затем и мясной, где дотошный, внимательный алан будет выбирать самые лучшие и свежие продукты, обеспечивающие процветание таверны… И именно ранним утром у него есть возможность выбрать все самое свежее.

Уже на выходе Георгий столкнулся с Твердило — и вежливо раскланявшись с немолодым русичем, чья борода уже засеребрилась сединой, покинул заведение. Одновременно с тем служка прибежал с кухни, держа на вытянутых руках широкий деревянный поднос — со свежим, только что испеченным пшеничным хлебом, нарезкой пахучего сыра двух сортов (овечьего и коровьего), солидным куском окорока, да глубокой миской, полной кальмаров и щупалец осьминога… Завидев же второго варяга, юный грек поспешно ретировался на кухню — чтобы уже через пару мгновений вернуться с двумя порциями салата «Никея», большим кувшином «сладкой воды», а также двумя деревянными, резными кубками…

— Здравствуй, брат.

— Здравствуй…

Сотник варанги и ныне ушедший на вольные хлеба варяг с чувством обнялись. В свою очередь, их приветствие было отнюдь не данью традиции, вовсе нет! На самом же деле после стычки с норманнами и исключением из гвардии, уцелевшие русичи десятка Добромила обменялись нательными крестами, признав друг друга побратимами… Правда, памятуя о том, что крест Романа наверняка достался ему от матери, менялись русичи следующим образом: Самсон и Твердило, Твердило и Микула, Микула и Самсон…

Однако это не было условием Романа — ведь потеряв отца и подспудно нуждаясь хоть в какой-то семье, именно он предложил уцелевшим соратникам стать побратимами. Нет, Микула и Твердило сами решили так поступить… А по прошествии долгих пятнадцати лет, Роман стал манглабитом, Микула — десятником в его сотне, а Твердило во второй раз покинул гвардию; теперь уже навсегда. Да и то, оставивший позади расцвет мужской силы (лет так пять назад), русич стал слишком стар для упорной сечи с сельджуками… Получив к тому же пару новых, пусть и относительно легких ран на Лесбосе (побывав на грани жизни и смерти от горячки!), Твердило сумел найти теплое местечко командира стражи у Георгия Палеолога. Последнему очень льстило, что его охраняет ветеран императорской гвардии — к тому же участник битв у Диррахия и Левуниона, где бился и сам Палеолог, верный воевода базилевса…

Ныне же побратимы редко когда собираются вместе — вот и сегодня удалось встретиться лишь двум русичам:

— Слышал последнюю новость? Боэмунд из Тарента ведет к Царьграду своих норманнов, и будет здесь всего через несколько седьмиц!

Роман, уже нарезающий хорошо просоленный, копченый целиком свиной окорок и ломти хрустящего, еще теплого пшеничного хлеба, только усмехнулся:

— Об этом судачат на каждом углу форума, в сенате и дворцах. Н-да… Варангу со дня на день переведут в дворцовые казармы, а все кавалерийские тагмы уже целиком собраны в столице. В свою очередь нумеры и тагма стен перешли на усиленное боевое дежурство на стене Феодосия — как при печенегах… А кувикуларии с виглами и вовсе не покидают Влахернского дворца! Кроме того, базилевс спешно собирает прониариев со всех концов полуострова — вроде бы для участия в общем походе на турок… Но учитывая, что в город поспешно свозят запасы продовольствия, а кузнецы срочно правят оружие городских арсеналов… Учитывая также то, что три сотни франкских наемников, состоявших на службе базилевса, уже переправили через Босфор — Комнин вполне серьезно готовится к осаде.

Твердило горько усмехнулся, разливая по кубкам взвар из яблок и вишни… По оригинальному рецепту Георгия взвар не доводят до кипения, чтобы не сварить фрукты, отняв всякую их пользу. А чтобы избежать неприятных неожиданностей, для напитка используют свежую и чистую ключевую воду, добавляя в уже горячий взвар большое количество меда для сладости. Также мед способствует его более длительному хранению… Кроме того, в горячий напиток могут опустить также ошкуренные дольки лимона или апельсина — без цедры они не горчат, но предают взвару свой неповторимый аромат! После чего готовую «сладкую воду» остужают — а перед подачей в нее добавляют еще и свежую мяту…

Русичи разом отпили из кубков, наслаждаясь вкусом ромейского взвара в исполнении Георгия, после чего Твердило, немного напрягшись, принялся перечислять:

— В кавалерийских тагмах схол, арифмах и иканатах по триста клибанофоров в каждой. Нумеров и стен — столько же тяжелой пехоты. Кувикуларии и виглы в случае чего, будут защищать участок Феодосийской стены у Влахернского дворца, это еще четыре сотни воинов в общем… И варанга. Сколько сейчас гвардейцев успел нанять Комнин?

Роман не успел ответить на вопрос, закинув в рот щупальце осьминога — замаринованное с черным перцем, кавказскими приправами, луком и лимонным соком, да запеченное вчера на углях, оно даже холодным заставляет закрыть глаза от удовольствия — и мысленно преклониться перед талантом Георгия! И только прожевав сей кулинарный шедевр, русич произнес:

— На сегодня у нас четыре с половиной тысячи варягов. Прибавь прочую гвардейскую пехоту — это еще тысяча ратников, да неполная тысяча тяжелых всадников, личный полк базилевса. С ними он может пойти на вылазку, ударить по стесненному в периболе врагу — или перебросить катафрактов к тому участку стен, где жарче всего… Кроме того, прибыло уже пять сотен прониариев и шесть с половиной сотен конных застрельщиков — из числа расселенных в Македонии и Фракии печенегов. Правда, прониарии по качеству своей брони не соответствуют гвардейцам-клибанофорам. У них нет панцирей — а есть лишь кольчуги и стеганные поддоспешники, шлема открытые, без полумасок, кони прикрыты только стеганной попоной, защищающей от стрел, ну и стальным наголовьем… Раньше у ромеев была средняя конница, курсорес — вот это они и есть. Впрочем, даже так наши прониарии защищены лучше франкских и норманнских рыцарей — ведь их жеребцы-дестриэ не имеют брони! И я думаю, что до прибытия Боэмунда из Тарента явится еще столько же прониариев — но на этом все.

Имя наследника Роберта Гвискара Роман произнес с особой ненавистью, буквально процедив его сквозь зубы — и подтвердив этим самые худшие опасения Твердило. Буквально почернев с лица, он все же не стал говорить прямо о том, что думает — ибо сын Добромила давно перестал признавать за седым побратимом любой намек на старшинство. Однако при этом Самсон практически всегда прислушивался к доводам разума… Оставалось только осмыслить эти доводы — чем и занялся бывший гвардеец, механически пережевывая поданный ему салат.

Хотя ведь «Никея» заслуживает того, чтобы насладиться ее вкусом! Не очень широкие полоски салата-латука вперемешку с молодым горохом, толченным грецким орехом и тщательно порубленным чесноком, украшенный также мелко порезанным укропом — и заправленный ароматным оливковым маслом… Очень вкусно и питательно, идеально подходит в пост — но и вне поста «Никея» является отличной закуской! А уж если ее дополнить свежим окороком и ароматным сыром…м-м-м…

Н-да, варанги быстро освоились в Царьграде, пристрастившись к высокой кухне ромеев!

— Как ты думаешь, сколько всего «крестоносцев» соберется у столицы?

Пережевывающий очередную порцию салата, Роман только пожал плечами:

— В настоящий момент к Царьграду приближается лишь войско лотарингского герцога, Готфрида Булонского — да его братьев, Балдуина и Юстаса. В нем тысяча бронированных всадников, рыцарей и их оруженосцев, и порядка семи тысяч пехоты. Но конечно же, этот не тот сброд вчерашних крестьян под началом безземельного рыцаря… Как там его звали?

— Кажется, Вальтер…

— Точно! Вальтер Голяк… Его «крестоносный» сброд решил, что справиться с сарацинами будет так же легко, как громить евреев, да разорять мадьярских, сербских и ромейских крестьян! Ну так два месяца назад Кылыч-Арслан напрочь вырезал всех этих «крестоносцев» у Циветота, вблизи Никеи… И поделом им. Столько невинной крови по пути пролили… Даже в окрестностях Царьграда!

Твердило осторожно заметил:

— Но ведь сколько-то их сумело удержаться в полуразрушенном кастроне? И Константин Катакалона сумел снять осаду, выручив выживших?

Самсон только усмехнулся:

— Пусть так. Но основная масса этой многотысячной толпы смердов истреблена — да и не представляли они из себя настоящей силы… А вот та пехота, что следует с братьями из Булона, вооружена и организована явно лучше. По крайней мере, у простых крестоносцев, как донесли ромейские послы, встретившие Готфрида у Белграда, есть копья и большие щиты, на которых начерчены кресты… Наконец, часть отряда пешцев представлена арбалетчики с мощными самострелами — а ведь ты и сам помнишь пробивную мощь их болтов!

Твердило вновь почернел с лица:

— Да помню я, помню… Так выходит, к Царьграду подходит лишь один отряд крестоносцев? Но я слышал, что в поход отправились и многие другие вожди франков.

Отставив в сторону опустевшую миску из-под салата, Роман начал загибать пальцы:

— Считай! Роберт Нормандский, Роберт Фландрийский, Гуго из Вермандуа — младший брат франкского короля. А также Раймунд из Тулуза, и Стефан из Блуа. Все крупные феодалы — и все они идут через Италию, где князь Боэмунд Тарентский обещает им скорую переправу к Диррахию… Разве что Раймунд также ведёт свое войско сушей.

Старший соратник Самсона ошарашенно охнул:

— Это же какую рать они соберут под Царьградом?

Сын Добромила негромко ответил:

— Небывалую… Посланцы базилевса оценивают ее примерно в тридцать тысяч пехоты и около четырех-пяти тысяч бронированной конницы. Может, чуть меньше пешцев доберется до Царьграда, заболев в дороге — но кавалерия явится вся.

Твердило немного помолчал — после чего, твердо посмотрев прямо в глаза Романа, напрямую спросил:

— Ты хоть понимаешь, что крестоносцы запросто возьмут стольный град таким-то войском, если базилевс не сумеет договориться с ними⁈ Это же не печенеги, не имеющие осадных пороков — франки хорошо обучены брать каменные замки!

Самсон невесело хмыкнул, невольно отведя взгляд:

— Понимаю. Но я уверен, что варанга и прочие гвардейские тагмы сумеют удержать стену Феодосия…

— Так Царьградом Восточный Рим не кончается! Не возьмут его — так разбредутся по окрестностям, начнут грабить и убивать, разоряя крестьян и поместья прониаров по всей земле… И не сможет их базилевс защитить — ибо в поле мы точно не выстоим против франков и норманнов разом!

Роман ничего не ответил — и тогда Твердило, воодушевившись, пошел в наступление. Голос его стал тверд — и было заметно, что русич явно верит в свои слова:

— А теперь подумай о том, что сделает базилевс с тем гвардейцем, кто решится сейчас поднять руку на вождя крестоносцев — пусть даже это будет Боэмунд, сын Гвискара! Впрочем, сей гвардеец вряд ли переживет бой с охраной норманнского князя… Ну, а если и переживет, бросив в сечу всю сотню, то он тем самым объявит войну крестоносцам от имени императора! И все ее жертвы окажутся на его совести… В свою очередь, Комнин сделает все, чтобы войну остановить — и первым делом отдаст крестоносцам головы всех, кто поможет тебе, Роман! Включая и твою собственную — это даже не обсуждается…

Сын Добромила наконец-то посмотрел прямо в глаза побратиму — и спокойно ответил:

— Я не собираюсь совершать глупости и подставлять под норманнские мечи своих русичей. Как и простых ромеев… И ты совершенно точно прав — я ничего не смогу сделать с норманнским князем в его лагере! Но знаешь, на поле боя случается всякое — так что я уже запросил перевод в войско, что будет сопровождать крестоносцев в Азии.

Немного помолчав, Самсон продолжил:

— Кылыч-Арслан уже разгромил одну рать крестоносцев — пусть и крестьянский сброд. Но он совершенно точно не отдаст Никею без боя и другим латинянам! А значит, мне представится еще много возможностей исполнить обещание, данное у Диррахия…

Твердило, обескураженный ответом побратима, не сразу нашелся, что сказать. Немного помолчав, он уже было собрался встать из-за стола — но после вновь заговорил, с явным разочарованием и горечью в голосе:

— Твой отец был христианином, как и мы с тобой. И он не чтил языческих обычаев кровной мести! И ныне, будучи на Небесах, он не ждет от тебя убийств во имя ее! Как ты не понимаешь⁈ Добромил любил тебя больше жизни, берег, как мог — хотя и не противился вступлению в варангу, в отрочестве увидев в тебе настоящего воина… Однако он не хотел тебе одной лишь ратной службы — и сам он, пусть и недолго, но любил и был любим! И у него был сын — и даже будучи на краю гибели, он наверняка ушел спокойно, зная, что спас тебя, отправив в лагерь! Но как ты использовал годы жизни, отпущенные тебе Богом, Роман? Познал ли ты любовь к женщине? Познал ли ты радость отцовства⁈

Уже порядком уставший от неприятного ему разговора Самсон молча встал — и, даже не посмотрев в сторону Твердило, двинулся на выход из таверны. Но, не пройдя и половину пути меж все еще пустующих столов, он развернулся к побратиму — и с горечью воскликнул:

— Увы, брат, но я познал любовь. Несчастную и безответную любовь к женщине, которая никогда не станет моей! И чувство это столь сильно, что я даже в мыслях не смог бы создать семью с иной девой…

Роман уже ушел, спеша заступить на службу в Вукалеоне — он провел в таверне несколько больше времени, чем ожидал. А вот огорченный Твердило решил, что Георгий Палеолог проживет сегодня без начальника охраны… Заказав сладкого, неразбавленного вина, русич вернулся за стол, где только что сидел с побратимом — коего в душе почитал если не за сына, то точно за племянника! После чего прошептал едва слышно:

— Выходит, это правда, и слухи не врут? Неужели… она⁈

Глава 4

Очередной день службы манглабита пролетел незаметно, насыщенный делами и заботами — утренней сменой стражи и последующей проверке бдительности постов, а также в подготовке дворцовых казарм к переселению в них славянской сотни. Ведь большинство русичей из варанги предпочитают жить вне казарм, многие из них завели семьи в городе; кроме того, охраной Вукалеона ранее ведали кувикуларии и виглы — ночная стража. Однако с постройкой Влахернского дворца гвардейцы этих тагм были переведены в новую резиденцию базилевса. Тем более, что за ними остался закреплен и огромный комплекс «Большого дворца», расположенного рядом со Святой Софией… Там варанги и этериоты «старых» гвардейских тагм несут службу вместе.

Только после вечерней проверки постов стражи Роман выдохнул чуть свободнее. Да, впереди его ожидает бессонная ночь и еще несколько дежурных обходов, однако иные заботы можно смело позабыть до следующего дня… Предоставленный на время самому себе, манглабит спустился к дворцовому причалу — и с легким вздохом сел на ступени подле искусно вырезанные мраморных статуй, изображающий быкольвов. Собственно, от них и пошло название дворца — Вукалеон… Ступени, ведущие с причала, уходят в самое море. Самсон не раз задавался вопросом, где именно они обрываются — или же мастера греки каким-то чудом сумели довести их до самого дна малой гавани? Во время ночной стражи Роман нередко спускался к причалу, чтобы умыться студеной в декабре морской водой — а дурачась, он пару раз делал несколько шагов вниз, погружаясь в море по колено. Но и только — снять с себя броню во время службы не представляется возможным. А упади гвардеец в воду в чешуйчатом панцире локика сквамата, мгновенно потянувшим бы его на дно, так сотник и вовсе утонул бы!

Еще Роман очень любил полюбоваться закатам на море в ясную погоду — когда багровый, цвета императорского порфира диск солнца касается морской глади, чтобы всего несколько мгновений спустя скрыться от глаз людских… Впрочем, сегодня к вечеру солнце скрыли облака — а к закату они сменились черными свинцовыми тучами, нависшими над самой головой… И несущими, как видно, заряд снега. Но было и еще одно зрелище, любимое Самсоном — а именно тот миг, когда на ближнем к дворцу маяке, высящемся в паре сотен шагов от Вукалеона, огромной свечой вспыхивает пламя!

Удивительно, но оно никогда не пугало Романа, никогда не напоминало ему о пожаре под Диррахиумом…

Вот и сейчас манглабит замер, ожидая появления первых языков огня на вершине маяка. Но едва слышный шорох над головой и справа гвардейца насторожили сотника, заставив того мгновенно собраться и изготовиться к бою. Это ведь Восточный Рим — и даже убийства базилевсов в их собственных покоях не являются чем-то из ряда вон выходящим! Но когда Роман обратил свой взгляд на источник звука, то успел заметить лишь край пурпурных одежд в окошке выступающего к морю балкона. Как кажется, их носитель не захотел разделить с Самсоном созерцания вспышки пламени на маяке…

Сердце манглабита невольно начало биться чаще, разгоняя по жилам кровь — ведь ныне только одному человеку в Вукалеоне дозволено носить царский пурпур…

Совершенно позабыв о маяке, на вершине которого как раз расцвел диковинный цветок пламени, отражающийся от начищенных до блеска бронзовых зеркал, Роман неподвижно замер. При этом манглабит бессильно сжимал и разжимал кулаки, не отрывая свой взгляд от балкона… В груди Самсона все словно замерло от пришедших на ум дерзких мыслей о признании — а конечности стали ватными, непослушными… Русич хотел сделать шаг ко входу во дворец — и не смог, буквально слыша, как тяжело забилось в груди его сердце…

Сердце влюбленного мужчины, не решающегося признаться в своих чувствах просто потому, что с той необыкновенной женщиной, ставшей причиной его душевных терзаний, манглабита разделяет огромная пропасть… Кто он — а кто она⁈ Всего лишь сотник варанги на службе базилевса, не властный над собой и своей судьбой. Сегодня Роман в столице — а завтра вновь отправят в Вифинию или в Эпир, или отбивать Родос у сарацин…

А она? А она — Мария Аланская!

…Роман впервые увидел супругу императора Михаила Дука, когда ему исполнилось всего восемь лет — а красавице царевне, венчающейся с мужем на царство, уже восемнадцать. Сидящий на могучих отцовских плечах мальчик разинул рот от восхищения, завидев в соборе Святой Софии высокую и стройную, как кипарис девушку с рыжими, вьющимися волосами, убранными под золотую стемму… Кожа горянки — дочери грузинского царя Баграта и аланской царевны Борены — оказалась белоснежной, как девственный снег на горных пиках! А правильные черты лица ее дышали каким-то необычайным внутренним благородством… И согревающим душу теплом.

Будущий Самсон конечно же влюбился в красавицу-василиссу, супругу базилевса — также, как и десятки иных мальчишек, коим посчастливилось увидеть Марию Аланскую воочию. И естественно, это была детская, совершенно неосознанная влюбленность, забывшая и переменчивая, как ветер в море… Но будучи уже развитым, привлекательным юношей — и кандидатом в гвардейцы! — Роман предпочитал общаться именно с рыженькими девушками, избаловавшими довольно-таки заносчивого парня своим вниманием. А потом… Потом была битва при Диррахии, затем Вифиния, затем Левунион — и практически сразу переброска на Лесбос, долгая осада крепости и яростная сеча с сарацинами. Несколько лет огрубевшего душой, заматеревшего воина не было дома — не было рядом и той спутницы жизни, с которой Самсон мог бы, да и захотел бы разделить судьбу.

А потом манглабит варанги вернулся в Царьград, получил назначение в стражу Вукалеона… И вновь встретил Марию Аланскую — впервые посмотрев уже бывшей императрице прямо в глаза.

В тот миг Роман пропал — окончательно и бесповоротно…

Когда-то молодому Самсону нравилось говорить падким на лесть девушкам о «бездонных колодцах их глаз», «омутах лесных озер». Но именно три года назад, во время короткой встречи с лишенной престола царицей, он наконец-то понял, о чем когда-то говорил. Голубые, с фиалковым отливом очи Марии показались Роману волшебными зеркалами души этой воистину царственной женщины… И их сияющий взгляд обжег его собственную душу, заставив вспоминать о красавице-горянке и во сне, и наяву.

С тех самых пор манглабит не мог смотреть ни на молодых, гибких и смешливых гречанок, ранее волновавших его сердце, ни на зрелых вдов, чьи роскошные формы разгоняли кровь гвардейца. По сравнению с ней… Да не могло быть даже никакого сравнения с ней! Один невольный взгляд ее, направленный на русича из-под высоко поднятых, золотистых бровей согревал душу Романа. Одна светлая улыбка ее заставляла Самсона восторженно замирать… Опьяненный счастьем, он возвращался домой, если удавалось хоть немного поговорить с Марией — перебросившись парой пустяковых, ничего не значащих фраз. А в те мгновения, когда он украдкой смотрел вслед горянке, двигающейся с грацией охочущейся рыси, манглабит испытывал особый трепет — так, словно вся кровь его обратилась в жидкое пламя, в греческий огонь!

Роману казалось, что эта волшебная женщина нисколько не изменилась с тех самых пор, когда он впервые увидел ее во время венчания на царство. Хотя нет… На его взгляд, она стала еще краше! Единственного сына императрицы вскормила кормилица, как это и принято у ромейской знати — и ныне грудь горянки округлилась, налилась притягивающей мужской взор тяжестью… В то время как осиный стан ее остался все столь же тонким. И царственная стемма василиссы больше не украшает чело Марии — так что теперь роскошные рыжие волосы грузинской царевны огненным водопадом ниспадают на ее плечи… Или же убираются в тугие косы, спускающиеся к самой талии.

Ромеи, потомки древних римлян, очень многое знают о сохранении женской красоты — их мази и притирания, сохраняющие кожу цариц девственно гладкой, творят настоящие чудеса! А может, все дело в секретах горянок, привычных умываться талой водой, и питаться без всяких излишеств? Кто знает — но Роману удалось разглядеть лишь несколько мелких морщинок в уголках глаз Марии, хотя на ее век пришлось очень много невзгод, волнений… и потерь.

Никто не спрашивал дочку грузинского царя и аланской царевны о том, хочет ли она выйти замуж за ромейского базилевса — или нет. Еще ребёнком её разлучили с мамой и доставили в Царьград, откуда она практически никуда не выбиралась — разве что в паломничества к православным святыням… А в двенадцать лет, совсем еще девчонкой, ее выдали за двадцатилетнего Михаила Дука. И наконец, в восемнадцать она стала василиссой, супругой базилевса Михаила Седьмого…

Последний, надо сказать, был не самым плохим человеком и мужем — так, например, наследника Константина Мария родила в двадцать один год. Значит, муж берег ее — и не спешил воспользоваться своими правами, пока девушка окончательно не повзрослела… Но при этом Михаил был чрезвычайно слаб как правитель — и все свободное время уделял изучению риторики и написанию стихов. В то время как фактически страной правило его окружение. То самое окружение, что предало базилевса Романа Диогена, отчима Михаила, на поле боя под Манцикертом — открыв туркам путь вглубь малоазиатских фем! То самое окружение, что насильно сослало в монастырь мать Михаила, императрицу Евдокию Макремволитессу. Случилось это, когда последняя воспротивилась коронации Михаила, узнав, что супруг ее Роман выжил… Это погрязшее в невообразимой роскоши окружение базилевса продолжало разорять стратиотов поборами, когда сельджуки захватывали одну за одной фемы в Анатолии — в то время как сам Михаил ничего не хотел делать…

А Мария ничего не могла поделать.

И, в конце концов, случилось то, что должно было случиться — началось восстание, горячо поддержанное стратиотами и простым народом.

Это практически бескровное восстание привело на престол Никифора Вотаниата — бескровное потому, что за Михаила никто не хотел сражаться, кроме варангов. Последние приносили присягу самому престолу — и были готовы сражаться за любого венчанного на царство императора… Но Михаил Седьмой решил не лить кровь в бесполезной борьбе за власть — так что ему милостиво сохранили жизнь и постригли в монахи, сослав вслед за матерью…

А вот Вотаниант, коему на момент захвата власти стукнуло семьдесят шесть годков, решился жениться! И естественно, на Марии Аланской…

Впрочем, вряд ли старец так уж прельстился красотой молодой горянки — скорее он желал сделать свою власть более законной. И Мария согласилась — с условием, что ее единственный четырехлетний сын Константин, венчанный на царство еще в младенчестве, и являвшийся формальным соправителем отца, останется соправителем и нового мужа. Более того, Никифор обещал Марии сделать именно ее ребенка наследником — тем самым василисса надеялась защитить сына, в том числе и секирами гвардейцев-варягов…

Царствование старика-базилевса, увы, было насыщенно восстаниями — которые до поры до времени успешно подавлял его молодой и самый успешный полководец Алексей Комнин. Однако престарелый Вотаниат не сдержал слова и лишил Константина статуса наследника и соправителя. А в качестве преемника бездетный базилевс выбрал племянника Синнадина — хоть и не стал расторгать брака с Марией Аланской.

И это было его роковой ошибкой…

Пожалуй, Мария спокойно снесла бы удалении из опостылевшей ей, пропитанной ложью и интригами столицы — и даже добровольно согласилась бы на монашеский постриг. Но вот отречение ее сына от престола… Уже один раз венчанный на царство Константин был бы опасен преемнику Вотаниата как знамя, вокруг которого бы сплотились все недовольные Синнадином. И даже если бы сам Константин пошел бы в отца, увлекшись риторикой и поэзией, и не имел бы собственного желания бороться за трон, он был опасен новой династии. Как бывший и законный (!) базилевс-соправитель, как знамя все еще сильной династии Дук. Он был опасен — и Мария прекрасно знала, как такую опасность ромеи устраняли с помощью ядов…

Между тем, хоть Алексей Комнин и был лучшим стратигом (то есть воеводой) Никифора Вотаниата, но блеск его полководческий славы не просто слепил, а буквально жег глаза фаворитам престарелого базилевса, Борилу и Герману. Те строили против Алексея и его брата Исаака козни, плели заговоры — так, что Алексей был вынужден обратиться за помощью к Марии Аланской, попросив ее провести церемонию по духовному усыновлению… И дочь грузинского царя не отказала — ведь братья Комнины были ее естественными союзниками! Алексей женился на Ирине Дукине, прочно связав себя с кланом Дук — кланом, к которому принадлежал и сын Марии, Константин. А супругой Исаака и вовсе является двоюродная сестра Марии, Ирина Аланская — пожалуй, ее единственная настоящая подруга… Когда же фавориты императора вознамерились физически устранить Комнинов, ослепив их, царствующая василисса предупредила братьев о угрозе — и помогла им бежать из Царьграда.

В армии любили Исаака и особенно Алексея, а благодаря поддержке Марии на их сторону встали влиятельные военачальники — как например, кесарь Иоанн Дука и стратиг Георгий Палеолог. Они привели братьям войско, избравшее Алексея базилевсом — и старший брат Исаак собственноручно надел на него пурпурные сандали перед лицом ратников…

Мятеж Алексея был столь же успешным, как и мятеж Вотаниата в свое время — за старика базилевса была готова драться только варанга. Но Никифор решил не цепляться за власть по примеру свергнутого им же предшественника… Не последнюю роль в относительно бескровном захвате власти (ибо грабежи Царьграда воинами Комнина все же имели место быть) сыграл патриарх Косма — он понял нежелание старика Вотаниата драться, и сумел склонить того к добровольному постригу в монахи… Кроме того, Косма помог Алексею и Марии с передачей власти. Так, василисса лишилась своего положения действующей императрицы, уступив Ирине Дукине. Но взамен ее сын Константин вновь был назначен соправителем — уже при Алексее, а его собственная дочь Анна была обручена с Константином.

…Все эти события кипели еще до того, как Роман вступил в гвардию и потерял отца. Так что судить о последующих отношениях Алексея Комнина и Марии Аланской он мог только со слухов — в Царьграде зачастую лживых. Так, злые языки приписывали новому императору и бывшей императрице близкую связь, выходящую далеко за пределы духовного родства — впрочем, те же языки называли Самсона сыном портовой блудницы… Поговаривали также, что Алексей был дружен с юнцом Константином и всячески опекал соправителя — что не помешало Комнину лишить сына Марии престола (в очередной раз!), как только у него родился наследник Иоанн.

Впрочем, помолвки Константина с подрастающей дочерью базилевс не расторгал — более того, он отдал Анну на воспитание Марии также, как когда-то саму Марию отдали Евдокии Макревмволитессе, славящейся своей ученостью и утонченным образованием… И к слову, это воспитание оказало на еще юную дочь грузинского царя огромное влияние — так, будучи василиссой, она вела переписку с учеными мужами, например, с Феофилактом Болгарским. Он же в свое время занимался образованием Константина…

Но последнему не было суждено стать супругом подрастающей красавицы Анны Комниной — год назад сын Марии Аланской умер. Он был слаб здоровьем с детства, и частые хвори нередко угрожали его жизни… Так что Самсон не особенно верил слухам, согласно которым базилевс приказал отравить бывшего соправителя. Правда, манглабит также слышал и о ромейских ядах, способных убивать человека постепенно, изображая долгую и затяжную болезнь…

Кто может быть несчастней матери, потерявшей своего ребенка? Роман воочию видел скорбь Марии Аланской, он был немым свидетелем ее отчаянных рыданий, раздающихся из-за закрытых дверей покоев бывшей императрицы… Но иную женщину такая утрата подкосила бы, сломав разом, словно об колено — однако дочь Баграта сохранила острый ум и способность радоваться жизни. А также грузинская царевна к своим сорока трем годам избежала появления седых прядей в огненно-рыжих локонах, избежала испещряющих лицо морщин — и даже сохранила природную легкость и грациозность движений…

И вот теперь Самсон стоял, неотрывно глядя на балкон, где только что видел эту волшебную женщину — и боролся с нахлынувшими на него чувствами… Ранее, когда он только заступил на службу в Вукалеон — когда еще Константин Дука только болел — он не мог даже помыслить, что признается василиссе в своих чувствах. Где он, а где она⁈ И разве было Аланской дело до кратких любовных интрижек с гвардейцем (до коих она все же могла опуститься по примеру некоторых придворных дам), в то самое время, когда здоровье ее сына вызывает стойкую тревогу?

И уж тем более, когда он умер⁈

А потому Роман стойко и молча терпел любовную муку, страдая от нее — и болезненно наслаждаясь ей! Даже в мыслях не допуская, что когда-нибудь действительно признается… Но ведь теперь все изменилось! Скоро он покинет Вукалеон, чтобы присоединиться к войску крестоносцев — прошение уже подано. Скоро он попытается исполнить обещание, данное себе под Диррахием — и кто знает, удастся ли ему сохранить голову, даже если получится поразить Боэмунда? Кто знает, не падет ли гвардеец от мечей норманнов-телохранителей князя Тарента — или от сарацинской стрелы? Или от болезни — одной из многих, что способны выкосить целые армии⁈

Одному Богу о том известно…

Так почему же сейчас он должен молчать? Почему он должен отправиться в свое рискованное путешествие, так и не попытавшись открыть Марии Аланской своей тайны⁈ Бесстрашный в бою русич много раз об этом мечтал — и в его грезах бывшая царица благосклонно отвечала на чувства варанга… Но вживую манглабит никак не решался сделать первого шага к горянке. Рассказать ей о своей любви, глядя прямо в сияющие очи василиссы⁈

Нет, невозможно…

А что, если не говорить⁈

Лишь впервые всерьез задумавшегося о признании Романа посетила вдруг счастливая мысль — настолько правильная и логичная, насколько это вообще возможно! И Самсон не просто сделал первый шаг — он бегом сорвался с места, надеясь исполнить свою задумку прежде, чем трезвый глас рассудка отметет и ее…

Манглабит чудом успел до даипона — вечерней трапезы — перехватив служку с подносом у самых дверей покоев Марии. В обязанности варангов входит и проба пищи своих господ — для этого рядом с основным блюдом на подносе несут маленькую чашу, в которую служка аккуратно перекладывает часть еды на выбор гвардейца. И в этот раз Роман сам попробовал небольшую порцию парфирогенита — салата, состоящего из яблочных долек, небольших кубиков спелой, душистой дыни и толченого миндаля, для сладости заправленных медом… После чего сотник отпустил служку — и кивнув своим воинам, ожидающим у покоев Марии Аланской, замер у дверей. Один из гвардейцев послушно постучал — негромко, чтобы не побеспокоить отдых госпожи; не сразу, но из покоев донесся высокий голос василиссы:

— Да-да, войдите!

Тот же гвардеец (Малом его кличут) открыл перед сотником дверь — и тот поспешно вошел внутрь, украдкой положив за блюдом с салатом небольшой сверток с запиской… Своим безмолвным признанием!

Марию манглабит застал сидящей за столом; кажется, горянка до того читала — Роман увидел на столе раскрытую книгу и сразу два подсвечника на пять свечей каждый. Вместе они дают неплохой свет… Но ныне дочь грузинского царя расчесывала свои длиннющие, непослушные волосы, жидким пламенем струящиеся по ее левому плечу и руке…

Самсон невольно замер, засмотревшись на красавицу — а когда та подняла на него взгляд с застывшим в нем вопросом и легкой, едва уловимой насмешкой, манглабит поспешно шагнул вперед, держа поднос на вытянутых руках:

— Ваша трапеза, госпожа.

— Спаси тебя Бог, Роман…

Василисса (в дань уважения многие величали грузинскую царевну ее прежним титулом) ответила сотнику мягким, бархатистым голосом, особо выделив его имя. Ничего личного, вовсе нет! Просто умные правители всегда старались запомнить тех, кто им служит — и особенно охраняет, порой обращаясь к ним по имени, как бы выделяя и приближая к себе. А Александр Македонский, к примеру, лично знал многих своих воинов, и бодрил их перед Гавгамелами, перечисляя подвиги и старые заслуги… Так вот, Самсон знал об этом — и все же от голоса возлюбленной, произнесшей его имя вслух, манглабита бросило в жар, а руки его немного задрожали. В тоже время, из-за слишком поспешного его движения предательский свиток — а точнее просто свернутый листок пергамента — упал с подноса под ноги русичу…

— Что это⁈

— Это…

Роман опешил; наконец-то поставив поднос с парфирогенитом на стол, он замер на месте, не зная, что сказать… Между тем Мария выпрямилась — и неожиданно грозно сверкнув глазами, строго спросила:

— Я повторяю свой вопрос, манглабит — что это, и кто это тебе дал?

Самсон не нашелся что ответить, стремительно заливаясь краской — а василисса продолжила мерить русича напряженным взглядом:

— Ты хоть знаешь, что ромеи умеют пропитать ядом любой свиток или страницу книги так, что коснувшись пергамента, несчастная их жертва тотчас умрет? Или… Или ты об этом как раз и знаешь⁈ Говори, кто передал тебе это!

Горянка под конец речи сорвалась на крик, а глаза ее засверкали неподдельным гневом! Кажется, василисса действительно боится ядов — и пожалуй, даже ждет отравления… Ничего не ответив, Роман быстро подхватил листок пергамента в руки, только и сумев вымолвить:

— Он не отравлен, госпожа…

Чуть успокоившаяся василисса облегченно выдохнула:

— Прости меня, Роман, прости… Знаешь, после смерти сына я жду, когда же меня отправят в монастырь — и никак не могу дождаться. А иногда в голову приходят и иные догадки — вдруг меня дешевле просто отравить⁈

Мария призналась о своих страхах с такой горечью в голосе, что Самсон едва не зарычал от бессильной ярости — после чего с чувством ответил:

— Госпожа! Пока я несу службу в Вукалеоне, я буду всякий раз пробовать вашу еду, я всегда буду первым брать ваши книги и свитки в руки — иесли они будут отравлены, то я с радостью приму за вас смерть!

Василисса невольно улыбнулась — так мягко и тепло, что Роман невольно опустил взгляд, чтобы не смутить Марию своим восхищением.

— Такая преданность похвальна и радует мое сердце! Но я не желаю чьей-либо смерти за себя… Подай мне эту записку — надеюсь, ее содержание столь же безобидно, как и пергамент, на котором написаны слова.

Манглабит молча подал свой свиток — изо всех сил стараясь унять внезапно охватившую его дрожь…

— Дозволите мне уйти, госпожа?

Но Василисса, приняв пергамент, отрицательно качнула головой:

— Подожди Роман. Если это послание с угрозой, ты еще можешь прямо сейчас мне пригодиться.

— Там нет угроз…

Самсон осекся, поняв, что выдает себя — и замер, чувствуя, как бешено стучит в груди его сердце, словно ударами молота пытаясь проломить тюрьму ребер! Между тем Мария уже начала читать, вроде бы не обратив внимания на оговорку манглабита… Вначале она даже нахмурилась — как видно, недовольная неровным, кривым почерком сотника, редко упражняющегося в письме (да к тому же очень спешившего!) — но после глаза ее изумленно округлились… Быстро дочитав, она опустила свиток на стол — после чего удивленно, но с легкой усмешкой в глазах посмотрела на Романа:

— Так ты говоришь, там нет угроз?

Выходит, все услышала — только поначалу не придала значения…

— Нет, моя госпожа.

Мария усмехнулась уже открыто, и с заметным недоумением произнесла:

— Это неподписанное любовное послание. Судя по руке писавшего, оно заполнено мальчишкой… Но слог явно не юношеский, и содержание… А ты манглабит, как видно, знаешь отправителя — ведь ты и передал его записку, верно?

Роман, ошарашенный и бесконечно разочарованный тем, что горянка не догадалась, кем отправлено письмо, и еще сильнее рассерженный на самого себя, что не оставил свое имя на пергаменте… Он не нашелся, что ответить — и не посмел даже поднять головы, чтобы василисса не увидела его покрасневшего от смущения и стыда лица… Но Мария не на шутку заинтересовалась личностью отправителя, заговорив уже приказным тоном:

— Манглабит, я повелеваю ответить! Кто передал тебе этот свиток?

— Никто не передавал…

— Это как?

Тон горянки вновь стал настороженным; и тогда Роман, больше не способный вынести эту мучительную пытку, поднял взгляд — чтобы посмотреть прямо в голубые очи Марии:

— Я полюбил вас, впервые посмотрев в ваши глаза. Я молчал, потому что нас разделяет целая пропасть… Вы василисса, пусть и не царствующая — а кто я⁈ Но вскоре мне предстоит отправиться в военный поход, и вряд ли я вернусь из него живым. А потому я все же решился признаться в своих чувствах… Ибо больше не имею душевных сил молчать.

Обжигаемый пронзительным взглядом округлившихся от изумления глаз горянки русич все же опустил голову, после чего заметно тише добавил:

— Именно это было написано в послании, госпожа Мария. И его никто не передавал мне… Потому как писано оно моей рукой.

В покоях грузинской царевны на несколько тягостных мгновений повисла неловкая тишина. Василисса так ничего и не ответила — а когда терзаемый нетерпением Самсон вновь поднял взгляд, то увидел, что очи горянки вдруг потемнели, приобретя особенный фиалковый отлив. При этом Мария закусила нижнюю губу — и задышала глубоко, часто… Так, словно ей не хватает воздуха.

Роман собрался уже подойти к окнам, чтобы открыть ставни и впустить в покои свежего морского воздуха — но тут в коридоре послышался шумный топот ног и громкие крики. Настороженный ими, манглабит поспешно покинул покои царевны, вновь почувствовав себя самим собой — не робким влюбленным, боящимся даже заговорить с возлюбленной, а опытным воином и рубакой, готовым с легкостью отдать жизнь за госпожу!

При этом забрав как можно больше жизней нападавших…

Но в коридоре Роман увидел лишь собственных воинов, спешащих к покоям Марии Аланской. Смерив их злым взглядом, манглабит грозно вопросил:

— Чего шумите⁈

— Беда, сотник! Франки Готфрида из Булони вероломно напали на Селимбрию — так, что ее стража не успела даже закрыть ворота! Город разграблен — а базилевс Алексей повелел собирать войско!

Глава 5

…- Выровняйте строй! Шеренга за шеренгой, прямые как меч — а не кривые, словно походка пьяного франка!

Самсон, неспешно следуя вдоль стены щитов своей сотни, ревностно следит за тем, чтобы его русичи сохраняли равнение — и строй их выглядел не хуже, чем у варягов из числа полабских славян да скандинавских викингов. И построенные в четыре ряда ратники послушно следуют командам манглабита, не желая его подводить… Кроме того, его обеспокоенность внешним видом дружины невольно отвлекает гвардейцев от тяжелых дум о грядущей битве и приглушает страх смерти — неизменно возвращающийся к воям после продолжительной мирной службы…

Неизвестно, какой ворон клюнул в темечко Готфрида из Булони, чье войско снабжалось ромейским базилевсом по первому разряду, не терпя ни в чем нужды. Но как бы то ни было, лотарингский герцог атаковал располагающийся на берегу Пропонтиды (в непосредственной близости от Константинополя!) град Селимбрию — и, взяв его на меч, разграбил. Непонятно, как обеты крестоносцев освободить Гроб Господень от магометан и сражаться с сарацинами не ради собственной славы и богатств, а во имя благочестия, сочетались с убийством и грабежом христиан — о помощи которым базилевс и просил католического патриарха, папу Римского! Алексей Комнин тотчас собрал в кулак гвардию, а также отправил гонцов во все фемы к прониариям, ускорить сборы и скорее прибыть к столице. Кроме того, началась раздача оружия добровольцам из числа горожан — в большинстве своем бывшим стратиотам, решившимся защищать свои дома от латинян… И наконец, отряды печенежских конных лучников покинули Царьград, получив задачу перехватывать на дорогах всех гонцов, следующих от Готфрида к прочим вождям крестоносцев!

К слову, уже переправившимся со своими ратями через Адриатическое море…

В свою очередь, к Готфриду базилевс отправил посла — с требованием явиться в Царьград лишь с телохранителями и братьями, дабы принести вассальную клятву императору. Но герцог ответил, что является подданным императора Священной Римской Империи и не имеет права дать присягу-оммаж еще и ромею! А вскоре братья Булонские подошли к столице со всем своим войском, начав грабить окрестности… Испытывая при этом вовсе не ангельское терпение Комнина!

Но император решил не обострять конфликт, понимая, что силы его и Готфрида примерно равны. Впрочем, он не сомневался в победе гвардии над войском франков и валлонов из Лотарингии — но допускал немалые собственные потери. А, кроме того, не забывал он и о значительно большем войске крестоносцев, уже следующем по землям империи из Эпира… Алексей решил быть политиком, а не воином — и вновь организовал снабжение крестоносцев. Кроме того, базилевс выделил латинянам землю под лагерь возле Галаты — обособленного квартала Царьграда, расположенного на северной стороне залива Золотой Рог. Крестоносцы вроде бы утихомирились — но повторное приглашение явиться к императору Готфрид и его братья отвергли… Тогда Комнин пригласил к себе в гости нескольких влиятельных феодалов из лотарингского войска, надеясь прельстить их — и сделать союзниками в переговорах с Булонскими. На что Готфрид сжег свой лагерь — и двинул войско на Царьград, сочтя, что его рыцарей взяли в полон!

И вот тут-то терпение базилевса лопнуло окончательно. Бывалый воин и умелый стратиг, он решил показать крестоносцам зубы — и дать первую полевую схватку под стенами города… Для чего Комнин вывел выведя за ров варангу, и занял Феодосийскую стену гвардейскими тагмами, а также ополченцами.

Н-да… В грядущем бою большую помощь оказали бы умелые ромейские токсоты — но после катастрофы у Диррахия и ряда поражений печенегам, фемная организация ромейского войска окончательно рухнула. Уцелевшие токсоты стали боевыми слугами всадников прониариев — но собрать их в отдельную хилархию, насчитывающую пусть даже пять сотен лучников разом, уже не представляется возможным… На поле боя их покуда заменили печенежские конные стрелки — уцелевшие после Левуниона «скифы», расселенные во Фракии и Македонии. А на стенах Царьграда — тагма нумеров, гвардейцы которой вооружены арбалетами-соленариями. Четыре сотни стрелков с самострелами встало на протейхизме, а с ними еще полсотни доказавших свое искусство лучников — из числа бывших токсотов, переселившихся в Царьград… На большой же стене разместилось примерно с тысячу ополченцев, готовых кидать дротики и камни на головы франкам, что ворвутся в перибол, да лить на латинян кипящее масло… Кроме того, здесь же заняли позицию расчеты баллист и скорпионов, собранные из тагмы стен.

В свою очередь, плотный строй варанги замер между Харисийскими воротами и воротами святого Романа, позволив Комнину сосредоточить имеющихся стрелков и расчеты метательных орудий на относительно небольшом участке стен — все одно франкам пока не с чем идти на штурм Константинополя! А варяги выступили вроде как приманкой… Имеющуюся же конницу император разместил у обоих ворот с тыльной стороны стены — чтобы спрятать кавалерию от вражеских глаз, и одновременно с тем иметь возможность нанести сильный фланговый удар! Гвардейские клибанофоры встали на правом крыле, ближе к Влахенскому дворцу — а на левом разместились всадники-прониарии.

Сам же Алексей Комнин, не желая повторять прошлых ошибок, решил отказаться от личного участия в сражение. Что толку от его собственной доблести и мужества, если в схватке при Каловарии он едва не потерпел поражения, увлекшись сечей и потеряв контроль над войском? Нет, в это раз базилевс разбил ставку в башне у ворот Харисия — чтобы иметь возможность управлять битвой, созерцая ее с высоты в сорок локтей!

В то время как манглабиту славянской сотни и его русичам предстоит грудью встретить главный удар франков и валлонов Булонского…

Роман занял место в строю в первой шеренге — так всегда делал его отец, показывая ратникам, что он с ними, что не прячется за их спинами. Риск большой, да — но малым командирам вроде сотника требуется увлечь воев личным примером, показать им, что он с ними, в одном ряду! Тогда и держаться будут стойко даже при сильном вражеском натиске, и в атаку беспрекословно последуют за вождем, и в мирную службу не перестанут ему подчиняться…

При этом более всего Самсон страшится удара тяжелой конницы Булонского. Ведь на разгоне рыцари вполне могут опрокинуть четыре шеренги варягов, сбросив их прямо в ров! Так уж вышло, что до Диррахия варанги не встречались с тяжелой ударной кавалерией на поле боя — да и в той сече они относительно легко справились с конными норманнами… Но у Диррахия рыцари не смогли атаковать в плотном строю «конруа» — и даже разбег для таранного удара не смогли взять из-за бегущих норманнских пешцев!

И в конечном итоге длинная пика-контарион, бывшая основным оружием ромейских стратиотов, так и не попала в варяжскую стражу — и гвардейцев ее по-прежнему не учат сражаться фалангой пикинеров…

А потому сегодня таранный удар рыцарей Готфрида вполне может принести ему успех в схватке с варангой. И тогда Самсон точно не увидится с Марией Аланской — что на деле страшнее всего! Ведь он так и не узнал, что василисса думает о его признании… В тот памятный вечер манглабит поспешил оставить ее покои — а после был вынужден отправиться во Влахернский дворец, где собирали гвардейских сотников и тысяцких-спафарокандидатов. После чего варягов поспешно вывели из Вукалеона — Комнин решил переселить свою семью в удаленный от городских стен дворец с удобным причалом для бегства в море, поручив кувикулариям охрану императрицы и детей.

А заодно и грузинской царевны…

Но когда над лотарингским войском, спешно разворачивающимся напротив варанги, взревел турий рог герцога, вперед двинулись не всадники, а вражеские арбалетчики. А следом за ними — и основная масса валлонской пехоты… Готфрид решил поберечь своих рыцарей — хотя ведь был практически уверен в том, что тяжелые всадники прорвут четыре шеренги варанги!

Да, не так давно, в битве при Гастингсе норманнские рыцари лишь подъезжали к строю англо-саксонских воинов, чтобы нанести колющий удар сверху вниз. Но в последние годы среди франкских рыцарей распространился иной хват копья — когда всадник держат его подмышкой, и не колит им, подобно пешцу, а таранит за счет разгона боевого жеребца, сливаясь с конем воедино в момент удара! Чему способствует и седло с высокими луками, и стремена, служащие точкой опоры…

Но Готфрид увидел и другое — а именно заполненный морской водой ров за спиной ромейских наемников, и две стены, на которых также встали греки. А если среди них достаточно умелых лучников? Ведь под Диррахием токсоты попили немало крови рыцарям графа Амико — и Булонский об этом слышал… В таком случае таран его тяжелой конницы встретит град граненых, бронебойных стрел — а когда всадники доскачут до варягов и даже частично опрокинут их в ров, то и сами полетят в воду! Но даже если рыцарям и удастся осадить коней, то они замрут посреди пехотных порядков варанги, потеряв главное преимущество таранного разбега… И тогда со всех сторон на франков навалятся вражеские секироносцы, в численности своей втрое превышающие тяжелых всадников Готфрида! И это еще при самом лучшем исходе тарана…

Пока же наемников-северян и вовсе вчетверо больше.

Нет, расчетливый и жестокий герцог Лотарингии (Нижней Лотарингии, если быть точным) решил разыграть шахматную партию — для победы в которой ничего не стоит бесстрастно пожертвовать несколькими пешками… Так что вперед Булонский двинул многочисленную, прибившуюся к его войску крестьянскую пехоту, вооруженную дубинами, кольями, цепами — и лишь иногда топорами и копьями. Плохенькие щиты в этом сброде есть едва ли у каждого третьего…

Для Готфрид эта пехота — лишь лишние рты!

То ли дело арбалетчики — вот эти воины на вес золота! Но герцог счел, что арбалеты дальнобойнее простых луков (с ромейскими составными он ранее не сталкивался) — и что токсоты просто не дотянутся до его стрелков даже со стен. А раз так, арбалетчиков можно пустить вперед — и дать пару-тройку залпов для разогрева варягов! Когда же те ринутся вперед, потеряв по подсчетам Булонского, всю первую шеренгу, его стрелки отступят назад, а крестьянская масса на время задержит наемников…

Конечно, даже при равной численности валлонских оборванцев и варангов, не стоит и думать, что крестьяне сумеют дать ромеям равный бой. Нет, те естественно опрокинут противника, погонят назад, увлекшись преследованием… Но в центре варягов будут дожидаться уже перестроившиеся арбалетчики герцога — в этот раз прикрытые опытными копейщиками! А когда подуставшие наемники споткнуться о «ежа» лучшей пехоты Готфрида, то с флангов по ним ударит рыцарская кавалерия, что довершит разгром врага! И погонит варягов к воротам, где — как надеется Булонский — его рыцари сумею ворваться в Константинополь на плечах бегущих…

И тогда он сам станет базилевсом Восточного Рима!

Это был действительно неплохой план, основанный на успехе Гвискара под Диррахием — причем Роберту победа досталась скорее случайно, в то время как герцог Нижней Лотарингии все продумал.

Вернее, ему казалось, что он все продумал…

Самсона немного успокоило, что вперед пошла пехота, а не рыцарская конница латинян. Но увидев самострелы у впереди идущих валлонов, манглабит тотчас отдал приказ — не дожидаясь запоздалой команды спафарокандидата:

— Стена щитов!!!

При этом сам сотник присел на колено, коснувшись кромкой щита земли. В свою очередь, стоящий за его спиной ратник прикрыл голову Романа сверху, чуть наклонив свой щит к себе — а гвардейцы оставшихся двух рядов просто подняли защиту над головами. И все щиты — внахлест, сомкнув краями…

Примеру славянской сотни последовали и прочие варанги. Но Самсон, зная убойную мощь самострелов, принялся негромко молиться — понимая, что ни дощатые щиты варягов, ни даже его чешуйчатый панцирь не остановят арбалетных болтов:

— Живый в помощи Вышняго…

— В крове Бога небеснаго водворится…

— Речет Господеви: заступник мой еси и прибежище мое, Бог мой…

Русичи подхватили молитву манглабита, читая ее дружным хором… А между тем, стрелки Булонского уже вышли на рубеж атаки, готовясь в ближайшие мгновения обрушить град болтов на стену щитов варанги!

Но когда большинство валлонов принялись обеими руками натягивать тетивы, для устойчивости продев носок в стремя арбалета, с протехийзмы по ним ударили нумеры! Чьи соленарии ничуть не уступают в дальнобойности франкским самострелам… Кроме того, с основной стены врага обстреляли расчеты баллист и скорпионов, обрушив на арбалетчиков Готфрида несколько десятков полуметровых дротиков и свинцовых ядер!

Дротики ромейских метательных орудий прошивают людей насквозь вместе со щитами, прибивая их к земле, словно каких жуков. А ядра крушат ребра и конечности, порой отрывая их — но страшнее всего, когда свинцовое ядро баллисты врезается в человеческую голову! После на тела несчастных лучше даже не смотреть…

Жуткие смерти соратников, попавших под огонь греческих пороков, в одночасье сломали арбалетчиков Булонского. А болты соленариев многократно увеличили их жертвы, посеяв панику в рядах валлонов… Свое слово сказали и ветераны-токсоты, дотянувшиеся до врага из составных луков! И не ожидавшие столь суровой встречи, стрелки Готфрида в панике отхлынули назад, бросившись бежать в сторону в нерешительности замершей крестьянской пехоты…

Завидев повернутые к ним спины спешно убегающих врагов, многие гвардейцы не удержались, ринулись вперед, ведомые боевым азартом! Взыграла горячая кровь и в жилах Романа — но помня Диррахий, и не слыша сигнала ромейских труб, призывающего к общей атаке, он поднял над головой секиру, и громогласно воскликнул:

— На месте! Стоим на месте!!!

Несколько особенно горячих голов из числа русичей Самсона, с неохотой, но все же подчинились приказу манглабита. Но иные сотники сами устремились вслед за валлонами, увлекая гвардейцев за собой… И настигли противника — рубя в спину арбалетчиков, да сметая с пути неумелых крестьян, рискнувших противостоять варангам!

Вскоре уже вся масса лотарингской пехоты обратилась в безудержное бегство. Но тогда над полем боя вновь взыграл турий рог Готфрида! Ибо герцог решил, что все еще может обратить ход схватки в свою пользу, бросив рыцарей в контратаку… Однако просчитавший своего противника Комнин приказал варягам остановить преследование и вернуться в строй — и волю базилевса тотчас огласил рев множества ромейских труб!

А спустя пару мгновений они вновь заиграли, отдав приказ открыть ворота — и тогда вперед двинулись гвардейцы-клибанофоры, сохраняя идеальное равнение в рядах, и ослепляя врага блеском начищенных ламеллярных панцирей! На левом же фланге из ворот святого Романа показались прониарии — бронированные похуже всадников гвардейских тагм, но при этом нисколько не уступающие рыцарям… Появление тяжелой кавалерии ромеев на поле боя заметно смутило Булонского — и немного поколебавшись, он отдал приказ остановить рыцарей, покуда двинувшихся вперед шагом.

При этом не последнюю роль в отказе герцога от продолжения битвы сыграл тот факт, что бросившиеся в погоню варяги остановили преследование его воинов — и начали отход к рову, где итак замерла большая часть ромейских наемников. Тем самым лишая рыцарей всякой возможности разгромить варангу — и повторить успех Гвискара у Диррахия…

Глава 6

Роман замер у дверей, ведущих в покои Марии Аланской, держа в руках поднос с креокакавос, приготовленным к арестону — дневной трапезе. На широком серебряном блюде выложен вначале обваренный, а затем и обжаренный до золотистого цвета нут — жарят его в оливковом масле с мелко нарезанным укропом. Также на блюде выложены небольшие кусочки запеченного на вертеле мяса — свиной лопатки, заранее замаринованной с луком, солью и специями. Обычно мясо маринуют с вечера, а готовят на следующий день… К нуту также полагается соус из смешанного с медом, солью и тимьяном уксуса — а глубокий золотой кубок наполнен разбавленным водой сладким вином. И ради царевны Самсон попробовал не только мягкий, рассыпающий после первого укуса нут да ароматное, с щедрым дымным духом мясо — но и вино. С удивление отметив, что оно похоже на сладкий густой виноградный сок, а не ту неразбавленную кислятину, что он когда-то пробовал по молодости.

Впрочем, единственный крошечный глоток вина не придал манглабиту решимости — и несколько томительный мгновений он медлил у закрытых дверей, собираясь с духом. Наконец, когда взгляд одного из ратников, дежуривших у покоев царевны, стал откровенно недоуменным, сотник решительно кивнул головой — и страж тут же постучал в дверь…

Да, варангу вновь перевели в Вукалеон — в то время, как императорская семья вернулась во Влахернский дворец вместе с кувикулариями. Ведь авантюра Готфрида из Булони потерпела полный крах — хотя после первой, провальной попытки овладеть Царьградом, он все же не согласился принести вассальную клятву базилевсу. В конце концов, с герцогом была лишь малая часть крестоносного войска! И он все еще надеялся переломить ход борьбы с ромеями в свою пользу…

Тогда Комнин призвал курсирующие вблизи столицы отряды печенегов — и велел им атаковать стояку крестоносцев. И на рассвете следующего дня кочевники приблизились к валлонам, чтобы начать засыпать их стрелами на безопасном для себя расстоянии! Готфрид потерял несколько десятков воинов прежде, чем арбалетчики отогнали степняков. После чего, ободренный успехом, он отправил за ними в погоню сотню рыцарей, рассчитывая вдохновить уже всю свою рать победой над ромеями!

Однако печенеги увели преследователей за собой, умело подпуская их к себе — чтобы не потеряли азарт! — а потом снова отрываясь… Вскоре крупные жеребцы-дестриэ, хоть и стремительные на коротком разгоне, но непригодные к продолжительной погони, выбились из сил. А сами франки обнаружили себя в опасной близости от Золотых ворот Царьграда… И не успели они отступить, как ворота открылись — и на рыцарей обрушилась тагма схолариев числом в три сотни клибанофоров! Бронированные вместе с жеребцами ромеи в считанные секунды опрокинули противника, чьи кони окончательно выбились из сил — и все это на глазах всего войска Булонского! Обескураженный герцог не посмел ввести в бой оставшуюся рыцарскую конницу, памятуя о мощи и дальнобойности греческих скорпионов и баллист. Хотя гвардейская тагма и замерла у стен, словно вызывая феодалов на бой…

Решив, что с демонстрацией своих возможностей пора заканчивать, Комнин отправил Гуго из Вермандуа послом к Готфриду. Брата французского короля — и сына русской княгини Анны Ярославны… Последний едва не погиб при переправе через Адриатическое море — его корабль утонул, но знатного франка спасли ромеи. И тут же препроводили наполовину гостя, наполовину пленника в Царьград, вырвавшись вперед крестоносного войска! А базилевс вроде бы и принял Гуго со всеми возможными почестями — однако вскоре мягко склонил к присяге…

Так вот брат французского короля постарался объяснить Готфриду едва ли не на пальцах, что, во-первых — крестовый поход организован папой Урбаном II с целью помочь ромеям в их борьбе с сарацинами, по просьбе Комнина. И раз великий понтифик откликнулся на эту просьбу, то он точно не оценит войны с христианами, пусть даже и схизматиками! Во-вторых, что вожди крестоносцев, пусть они и соблазнятся сокровищами Царьграда, но никогда не признают Готфрида новым базилевсом. И если война с ромеями и состоится, и даже будет успешной, то позже крестоносцы просто передерутся за власть и трофеи! Ну и, в-третьих — раз уж сам Гуго принес вассальный оммаж базилевсу, то и он, и его войско не поддержат Готфрида в войне с Комниным. И более того, даже если итальянские норманны и объединятся с Робертом Нормандским и Робертом Фландрийским в своем желании помочь герцогу, Стефан из Блуа и Раймунд Тулузский примут сторону брата своего короля! Тем более, что именно Раймунд Тулузский ведет к Царьграду самое большое войско — и в тоже время Боэмунд из Тарента, лидер итальянских норманнов, является его личным врагом. Так что если между христианами и начнется война, Алексей Комнин сможет всецело положиться на франкских рыцарей…

Не сразу, но эти уговоры поколебали решимость Готфрида продолжать борьбу за Царьград — и, проиграв обе схватки ромеям, он вынужденно подчинился базилевсу, принеся присягу вместе с братьями. После чего император Алексей поспешил переправить лотарингское войско герцога через Босфор, наладив поставки продовольствия людям Булонских уже в Вифинии… Соответственно, его семья смогла благополучно оставить Вукалеон, где стражу вновь несут варяги!

И вот ныне Роман замер под дверью Марии Аланской, чтобы услышать столь долгожданное, и одновременно с тем столь пугающее:

— Войдите!

Глубоко вздохнув так, словно он собирается нырнуть в холодную воду, манглабит вошел внутрь покоев — а когда страж закрыл за ним дверь, сотник двинулся вперед, к вновь сидящей за книгами василиссе… Попутно отметив, что сегодня ее волосы собраны в тугую косу.

Мария не сразу подняла голову от книги — а когда подняла, встретила Самсона насмешливым взглядом да заигравшей на полных, красиво очерченных губах легкой улыбкой:

— Явился, славный манглабит? Всех ли врагов победил? А я уже начала переживать, что ты отправился в свой поход, и больше не явишься ко мне…

Сын Добромила, несколько уязвленный явной иронией в голосе горянки, решительно пересек комнату, добравшись до стола — после чего поставил на него поднос, и коротко ответил:

— Ваша трапеза, госпожа. Я могу идти?

Полуулыбка погасла на лице василиссы, а взгляд похолодел:

— Вот как? Спешишь покинуть меня, так быстро? Признаться, в прошлый раз ты сумел удивить меня, манглабит… А теперь ничего и не скажешь?

Русич, еще более уязвленный тем, что Мария даже не назвала его имени, довольно резко бросил в ответ:

— Что я должен сказать⁈

Дочь грузинского царя легонько прищурилась, после чего спросила уже без всякой иронии в голосе:

— Ответь хотя бы, на что ты рассчитывал, варяг? Что я воспылаю внеземной страстью к северному варвару, и прыгну в его объятья по примеру иных греческих патрицианок? М-м-м?

Роман почуял, что заливается краской от смущения — и, опустив взгляд, будучи более не в силах смотреть в глаза любимой царевне, буквально издевающейся над ним, произнес:

— Я признался в своих чувствах, потому что понял: будет очень глупо умереть, так и не рассказав о них… Тяжело жить, боясь признаться той, о ком мечтаешь, о ком грезишь во сне и наяву, что ты чувствуешь к ней! Уж лучше так — быть высмеянным, чем бояться открыться…

Мария немного помолчала — после чего ответила уже гораздо мягче:

— Ты ошибаешься, если думаешь, что я над тобой смеюсь… Присядь Роман, раздели со мной трапезу.

Самсон, впервые за сегодня услышав от горянки свое имя, несколько приободрился — и, встретившись взглядами со спокойно смотрящей на него василиссой, с чувством поклонился:

— Госпожа, я пробовал вашу еду, и не ощутил на себе действие яда. Но если я разделю с вами трапезу, боюсь, ваш арестон кончится слишком быстро — вы не успеете насытиться.

Дочь Баграта улыбнулась:

— Шутишь, гвардеец? Хорошо… Тогда просто сядь подле меня. Я хочу узнать о тебе немного больше, чем знаю сейчас… Откуда ты родом? Кто твои родители? И почему ты так уверен, что погибнешь, отправляясь в новый поход? Ведь ты манглабит варанги, умелый воин — я слышала, что ты отличился на Лесбосе, а до того в Вифинии…

Роман вновь поклонился — с радостью отметив, что василисса узнавала о нем:

— Как вам будет угодно, госпожа…

Аккуратно опустившись на свободный резной стул (а вдруг сломается под крепким русичем?), Самсон начал свой сказ:

— Госпожа, мой отец был десятником варанги, звали его Добромилом — и пал он под Диррахием, когда норманны сожгли церковь вместе с укрывшимися в ней воинами… И я сразу отвечу на ваш последний вопрос — тогда я дал обещание отомстить Гвискару и его сыну, Боэмунду. Но Роберта вскоре призвал на суд Господь — держать ответ за сожженный с людьми храм. А меня сослали в Вифинию за стычку с перебежчиками-норманнами, так что в битве у Лариссы я не дрался… Я прошел долгий путь прежде, чем вновь вернуться в варангу — а теперь Господь, как видно, дает мне шанс исполнить мой обет, посылая Боэмунда из Тарента в нашу землю! Когда я отправлюсь вместе с крестоносцами в Азию, я буду искать возможности поквитаться с ним в битве — но, даже если я и исполню задуманное, после я вряд ли уцелею…

Мария страдальчески подвела глаза — и с явным осуждением покачала головой:

— Какая глупость! Господь не будет никому потворствовать в свершении языческой кровной мести… Ты думаешь, что сложишь голову за отца — но если твой отец христианин, то он точно не желал бы тебе такой смерти, Роман!

Манглабит не нашелся, что ответить — ведь василисса, сама о том не зная, повторила слова Твердило… Немного помолчав, он кратко ответил:

— Я дал слово.

Мария, не сдержавшись, засмеялась — красивым, мелодичным смехом, показавшимся влюбленному русичу подобным журчанию звонкого ручейка:

— О-о-о! Эта непоколебимая верность северян своему слову, фанатичная готовность отдать за него жизнь! Вот только ты, Роман, дал слово не своему господину, не своим воинам, и даже своему отцу, застав его на смертном одре — ты дал его самому себе… И дал неразумным юнцом, когда сердце твое скорбело о потери близкого человека!

Немного помолчав, царевна продолжила:

— Скажи, а что же думает о том твоя мать? Неужели ты оставишь старую, больную женщину без должного присмотра?

Дочь Баграта ударила наугад — и промахнулась. Роман молча потянул с шеи шнурок-гайтан, чтобы явить на свет золотой крестик:

— Лишь этот крест является моей памятью о матери. Я никогда ее не видел… Разве что совсем младенцем? Отец по каким-то своим причинам никогда не рассказывал мне о ней — разве что говорил, что очень любил ее, а она очень любила нас обоих… О моей маме ходили разные слухи — злые языки шептали, что она была простой блудницей, и отец просто забрал меня сразу после родов… Но также я слышал, что будучи стражем Большого дворца, отец встретил молодую девушку из знатной греческой семьи. Их любовь была сильной — но не сильнее воли ее родителей, отправивших дочь в Азиатское поместье… Где она и сгинула во время набега сельджуков.

Мария удивленно покачнула головой, а взгляд ее стал отсутствующим — так, словно василисса полностью погрузилась в свои мысли. Немного помолчав, она пригубила из бокала, чуть задержав вино во рту прежде, чем выпить — после чего вновь посмотрела на Романа:

— А я ведь слышала эту историю. И если я не ошибаюсь… Что же — вся ирония заключается в том, что твою маму, сколь мне не изменяет память, звали Ириной. И она точно происходила из династии Фока… Ты ведь знаешь, что варяжская стража появилась после подавления Василием Болгаробойцем мятежа полководца Варды Фока? А его дядя, Никифор Второй Фока был и вовсе базилевсом — и за время своего правления вернул империи Крит, Кипр и Антиохию? Выходит, Роман, ты царского рода…

В этот раз засмеялся уже манглабит — громко и искренне:

— Хахахах… Даже если итак, ромеями правят не династии, а базилевсы, сумевшие захватить власть. И каковы бы не были мои права на престол императора Восточного Рима, прежде всего — я русич, сын русича Добромила и гвардеец варанги, принесший обет верность Алексею Комнину!

Василисса пожала изящными, покатыми плечиками:

— А я дочь грузинского царя и аланской царевны по рождению, бывшая императрица, жена двух бывших императоров, мать бывшего императора… Но сейчас, в сущности, я пленница Комнинов, прожившая большую часть своей жизни во дворцах, и покидавшая Царьград лишь во время паломничества на Афон… Мне настолько опостылели стены этих покоев, что я уже не с нетерпением жду часа, когда же меня сошлют в монастырь! Если повезет, и он будет удален от Константинополя, то я в последний раз в своей жизни отправлюсь в путешествие…

Самсон испытывал буквально физическую боль, слушая это признание — после чего, недолго думая, с жаром ответил:

— Но ведь я начальник вашей стражи, госпожа! И к следующей же смене я найду корабль, идущий в Тмутаракань или какой из грузинских портов; чтобы бежать из Вукалеона, достаточно впустить в гавань одинокую лодку — я сумею договориться! Я…

Манглабит осекся, когда тонкий указательный пальчик Марии дотронулся до его губ, буквально парализовав их своим прикосновением! Сама же василисса искренне и очень тепло улыбнулась гвардейцу:

— Я очень рада слышать, что ты готов ради меня рискнуть своим положением Роман — и возможно, даже нарушить обет, данный базилевсу. Но ни в Грузии, ни в Алании меня никто не ждет. Мои родители давно умерли, мой брат Георгий потерпел поражение от сельджуков при Квелисцихе и передал престол моему племяннику, Давиду — после чего Георгий был пострижен в монахи. И вряд ли Давид будет рад своей престарелой тетке, чье бегство из Царьграда испортит его отношения с ромеями — едва ли не единственным союзником против сарацин…

Немного помолчав, царевна горько добавила:

— Увы, единственным моим действительно любимым и близким человеком был Константин, мой сын. А теперь я одна…

Роман, донельзя огорченный этим признанием, сумел лишь выдавить из себя:

— Мне жаль вас, василисса…

Мария, сделав еще один, гораздо более щедрый глоток вина, довольно жестко усмехнулась:

— Тебе в пору пожалеть самого себя, манглабит. Ты одинок также, как и я — но ты даже не познал радости отцовства. И в этом я богаче… Ведь у меня хотя бы был ребенок — и чувства к нему. А ты ныне собрался положить свою голову во имя мести, никому не нужной — даже самому себе!

Самсон немного помолчал, обескураженный и задетый таким признанием, и невольно посмотрел на себя со стороны… А после неожиданно для самого себя выпалил — посмотрев прямо в глаза горянки:

— Зато я узнал настоящую любовь к женщине. Я испытал ее, в отличие от многих иных… А вы, василисса — вы когда-нибудь любили мужчину?

Мария Аланская изумленно выгнула правую бровь — после чего с легкой усмешкой ответила:

— Дерзко… Но я отвечу на твой вопрос — по молодости я влюблялась во многих мужчин, но ни разу мне не довелось признаться… Однако, я и не могла открыть своих девичьих чувств иным мужчинам — ведь я была невестой императора! Что же касается Михаила — ну… Его было сложно полюбить — и даже уважать. Настолько он был слаб… Хотя и относился ко мне недурно…

Сделав еще один щедрый глоток вина — и даже не притронувшись к креокакавос, царевна вдруг приказала сотнику:

— Выйди ненадолго, манглабит, мне нужно побыть одной. Немного… Но не удаляйся от покоев — я хочу еще немного с тобой поговорить.

Самсон тут же встал — и глубоко поклонившись Марии, двинулся к дверям. Но уже на выходе он услышал тихий, горький голос царевны:

— Веришь или нет, Роман, но наш разговор был самым длинным за многие месяцы — если, конечно, не считать общения с моей воспитанницей.

…Меряющему коридор нетерпеливыми шагами русичу пришлось ждать совсем недолго. Ибо уже вскоре из-за закрытых дверей вновь раздался высокий голос василиссы:

— Войдите!

Манглабит с трудом себя сдержал, чтобы не вбежать в покои Марии Аланской — а когда он оказался внутри, то услышал негромкий голос горянки:

— Затвори дверь на засов.

Сотник тотчас выполнял приказ, с недоумением осмотревшись по сторонам — в первые мгновения он не увидел царевны. И только спустя несколько секунд он заметил движение за опущенным вниз, плотным балдахином кровати, тканым из пурпурной ткани… А после, наконец, увидел и саму Марию, с присущей ей грацией вышедшую навстречу Роману.

И оцепенело замер на месте, не в силах поверить своим глазам! Ибо показавшаяся Самсону василисса предстала пред ним лишь в кружевной сорочке — накинутой на обнаженное тело женщины… Причем кружево нисколько не скрыло от восторженного взгляда мужчины длинных, изящных ног горянки, едва выступающего животика — и полной, округлой груди, показавшейся Роману похожей на плоды спелых персиков… Ее лишь немного скрыли струящиеся по покатым плечам горянки пряди распущенных, огненно-рыжих волос. А когда манглабит все же оторвал от них свой жадный взгляд, то увидел, что глаза Марии вновь потемнели, приобретя неповторимый фиалковый отлив:

— Я подумала над твоими словами… И поняла, что хочу хотя бы раз в жизни оказаться в объятьях влюбленного в меня мужчины… Ты ведь не соврал о своих чувствах, Роман?

Самсон едва не зарычал, заслышав вибрирующие нотки в медовом голосе царевны — и двинулся вперед, резко рванув пряжку пояса! Но тут же в глазах василиссы плеснулась паника, она торопливо отступила — а голос ее задрожал на первых же словах:

— Стой Роман! Стой… Ты не должен меня разочаровать, ты не должен сделать мне больно! Мне не нужна страсть, я хочу… Я хочу почувствовать твою любовь. Если конечно, ты не соврал в своем признании…

Манглабит замер, словно налетел на невидимую преграду — а после вновь шагнул вперед, но уже придя в себя. Он справился с непослушной пряжкой пояса и положил перевязь с мечом на стол… После чего подступил к заметно волнующейся женщине — и неожиданно для самого себя опустился перед ней на одно колено.

…Когда он впервые коснулся ее — у самых щиколоток — у Романа словно обожгло руки! А сердце его начало биться в груди загнанным зайцем… Переведя дыхание, русич начал медленно поднимать вверх подол кружевной сорочки, неспешно ведя ладонями по тыльной стороне ног красавицы-горянки, гладя ее теплую, бархатистую кожу… А когда подол задрался уже выше колена, Самсон коснулся губами внутренней стороны бедра женщины — интуитивно лаская ее так, как никто и никогда ее не ласкал…

Мария задышала тяжело, часто; невольно она опустила руки на голову Романа, а после — погрузила свои тонкие, изящные пальцы в его волосы, чувствуя при этом, как сладостно жгут кожу ног горячие губы мужчины… Наконец, она хрипло выдохнула:

— Разденься… Я хочу увидеть тебя… Без брони…

Много позже, уже нисколько не стесняясь свой наготы, василисса бесстыдно раскинулась на ложе рядом с совершенно счастливым и опустошенным Романом, молча улыбающимся — и смотрящим прямо в потолок. И в очередной раз ощутив, как по телу ее бегут волны сладкой истомы, василисса взяла широкую, мозолистую ладонь мужчины — и крепко сжала ее в своей… Она вдруг почувствовала необычайно сильное родство с, казалось бы, давно уже знакомым варягом — всем своим женским естеством ощущая, что отныне он должен принадлежать только ей! Только ей… И что она не уступит его ни одной другой женщине — включая и костлявую старуху с косой!

По крайней мере, не в ближайшие годы…

Энергично перевернувшись на кровати и совершенно естественно положив голову на мускулистый торс Романа, Мария неожиданно крепко схватила его за волосы — и, потянув к себе, горячо зашептала, смотря прямо в серо-зеленые глаза русича:

— Не смей! Слышишь⁈ Не смей нападать на Боэмунда, не смей ему мстить!

Гвардеец, только что расслабленно смотрящий на любимую, несколько напрягся, в который раз за сегодня повторив:

— Ты не понимаешь, я дал…

Но горянка взвилась подобно атакующей рыси:

— Да мне плевать на твое слово, дурак!!! Ты что, действительно не понимаешь, что между нами сейчас было⁈ Моя наставница, Евдокия Макремволитесса, родила Диогену двух детей, когда ей было уже за сорок шесть лет! Сорок шесть!!! А мне сорок три, Роман — и ты думаешь, что после всего того, что было между нами, я не понесу дитя⁈

Манглабит, кажется, вообще ни о чем не думал до этих слов. Но после принялся лихорадочно считать в уме, сколько же всего раз сливался с рыжеволосой красавицей в единое целое — и сколько раз они достигли пика наслаждения, не расцепляя объятий… А попутно вспомнил, что все бывшее между ними есть таинство продолжения человеческого рода! И осознал, наконец, что горянка говорит вполне разумные вещи.

— Но…

Мария бешено сверкнула глазами:

— Нет!!! Я никому не позволю вытравить мое дитя!!! И даже если меня теперь сошлют в монастырь, я смогу родить — а после воспитывать ребенка в монастыре до наступления отроческого возраста. После чего я найду способ передать нашего, слышишь, варяг, НАШЕГО малыша тебе! И уже ты будешь защищать и растить его… Или ее! Потому не смей умирать, не смей мстить норманну! Дай мне слово, что выживешь — и позаботишься о нашем ребенке!!!

В этот раз Роман ответил твердо, понимая, что обратного пути нет:

— Я сделаю все, чтобы выжить — и позаботиться о дитя.

Глава 7

…- Шире шаг! Не отстаем!

Поторопив чуть замедлившихся ратников, уже сопревших, и основательно уставших от тяжести брони и шеломов, Роман настороженно осмотрелся по сторонам. Мощеная, еще старая римская дорога, по которой следует обоз, пролегает промеж невысоких холмов, ныне поросших буйной зеленью… Раннее тепло пришло в Вифинию еще в марте, пробудив деревья от зимней спячки — а ближе к апрелю их кроны покрылись зеленой шапкой, сделав вершины холмов совершенно непроглядными.

Буйство зеленых красок, конечно, радует глаз. Вот только Роман, уже воевавший в этой азиатской местности, знает, как близко может подобраться к дороге легкая сельджукская конница, скрытая лесом на вершине холмов! Да, в его временном изгнании из гвардии есть и свои плюсы… И в отличие от Харальда, манглабита урманской сотни варанги, Самсон совершенно не полагается на жмущихся к дороге печенежских стрелков, также отправленных в сопровождение обоза. В конце концов, что печенеги, что турки-сельджуки относятся к одному тюркскому народу, с той лишь разницей, что последние приняли ислам — а присягнувшие базилевсу после Левуниона «скифы» остались в язычестве…

Вот и топают русичи под жарким уже в начале мая солнцем Вифинии, потея в стеганках и чешуйчатой броне. Хорошо хоть, манглабит выбил четыре повозки, по две на каждую полусотню. Они следуют парами за каждым из отрядов славянской варанги, первый из которых ведет сын Добромила, второй — силач Микула. И для удобства русичей на одной из повозок сложены щиты ратников полусотни, а на другой их оружие — включая и стрелковое…

Конечно, людям тяжело — да и сам манглабит уже изнывает от жары, хоть и не подает вида. Но еще сложнее сохранять каменное лицо и не реагировать на язвительные насмешки следующих налегке урман, разбредшихся едва ли не по всей обозной колонне! Но что поделать — Роман не имеет никакой власти над Харальдом, а викинги последнего еще не сталкивались с сарацинами…

И потому, когда впереди показался узкий мост через петляющую речку — а на опушку подступившего к дороге леса вдруг высыпали конные туркменские лучники, манглабит урман лишь грязно выругался! Да поспешно затрубил в рог, пытаясь собрать вокруг себя свою сотню…

В то время как обреченно вздохнувший Роман — он до последнего надеялся, что обойдется! — громогласно закричал:

— К оружию! И сразу в строй!!!

Хорошо хоть, сельджуки подступили лишь с правой руки — атакуй они с двух сторон, пришлось бы совсем туго… Русичи бодро побежали к телегам, разбирать щиты, сулицы и соленарии — полсотни которых Самсон сумел выбить из городских арсеналов незадолго до похода! Во многом, благодаря своей высокой покровительнице… Более того, оживившимся ратникам словно предал сил тот факт, что все их мучения как на марше, так и во время обязательных тренировок с самострелами, проводимых на каждой стояке, были не зря. Очевидно, их манглабит оказался куда как умнее и дальновиднее того же Харальда!

Вот только если сарацин будет больше двух-трех сотен, мертвым русичам правота их сотника уже ничем не поможет…

Как и ожидал Роман, боевое охранение из числа печенегов практически сразу рвануло в стороны — «скифы» выпустили лишь по паре стрел для вида, после чего бежали, не собираясь умирать за харчи крестоносцев! Ну и естественно, сельджуки, среди которых не нашлось ни одного павшего, или даже раненого печенежской стрелой (разве что только случайно!), не бросились за дальней родней в погоню…

Нет, они ринулись на обоз, разя возниц и урман стрелами! Полетела «оперенная смерть» и в русичей — но ратника Самсона, прикрывшись щитами, уже принялись строить оборонительную формацию.

— Харальд! Харальд, тупая твоя башка!!! Прикажи своим сцепить телеги в круг, и спрячьтесь в нем с возницами — покуда мы задержим сарацин!

Кажется, второй манглабит все же услышал рев дико раздраженного прошлыми подколками Романа — а может, кто из урман воспринял слова сотника русичей, как приказ. Так или иначе, гвардейцы второй сотни начали спешно строить кольцо из телег — теряя от турецких стрел все больше воинов, не успевших облачиться в броню… В то время как обе полусотни Романа, пройдя десятка полтора шагов навстречу врагу, замерли двумя «ежами» на пути сарацин.

…Сын Добромила сумел выбить не только соленарии, целиться из которых заметно проще, и обучаться стрельбе в целом легче. Но также он сумел заменить и щиты своих варангов на более продолговатые и крупные, треугольной формы. Пусть это и не ростовой каплевидный скутум, но если встанешь на одно колено, то прикрывает, считай, уже целиком… И первый ряд его ратников, воткнув острые концы своих щитов в землю, выстроили стену, приготовив сулицы для броска. В то время как воины второй шеренги, положив самострелы на плечи соратников, уже изготовились к стрельбе с упора — подпустив сарацинов ближе, чем на сотню шагов!

Сам Роман также вооружился арбалетом. Поплотнее утопив приклад соленария в плечо, он выбрал в качестве цели тюркского всадника, на мгновение замершего на месте — и что-то повелительно закричавшего своим. Внешне этот всадник ничем не отличается от прочих сарацин, но по повадкам держится, как командир… Русич, постигающий ратное искусство боя из самострелов наравне с прочими воями, уже довольно сноровисто совместил взглядом плоскость болта и выемку «зацепного ореха» (на ум пришло название «целик») с животом врага. После чего утопил в ложе спусковую скобу… И мгновением спустя, донельзя обрадовавшись успешному выстрелу — турка буквально вынесло из седла! — манглабит закричал:

— Бей!!!

Загудели тетивы множества соленариев, отправив в сельджуков десятки болтов! И первым же залпом русичи сразили не менее трех дюжин турков — правда, из четырех сотен атакующих… Но также гвардейцы свалили и около двух десятков лошадей — рухнувших на землю вместе со всадниками! Таким образом, на своем участке русичи одним залпом погасили наступательный порыв врага…

Но вскоре множество сарацин доскакали до обоза, принявшись рубить беззащитных возниц в голове и хвосте колонны. А заодно расстреливать и пытающихся драться с ними урман, на свою беду оторвавшихся от соратников…

— В круг!!! Перезаряжай самострелы!

По команде Самсона ратники первой шеренги распрямились и быстро перестроились так, чтобы встать спиной к спине. При этом русичи вскинули щиты над головами — прикрыв ими не только верхнюю часть туловища, но и соратников-стрелков… В то время как последние, обернувшись спиной к противнику, принялись быстро взводить тугие тетивы соленариев обеими руками, для устойчивости вставив ногу в стремя арбалета. При этом вои второй шеренги закинули щиты себе за спину, используя плечевой ремень — довольно удачно закрывшись от турецких стрел во время перезарядки самострелов!

К слову, не раз отработанное на привалах, оборонительное построение щитоносцев и стрелков также пришло на ум Роману, словно само собой — будто ранее он уже где-то его видел…

И сейчас оно выручило его варангов от ответного залпа туркмен, обходящих отряды русичей с флангов! Застучали пущенные издалека стрелы по доскам щитов, иногда находя бреши в защите… Но поразить защищенных шеломами, чешуйчатой лорикой, наручами и поножами гвардейцев им не удалось. Кажется, во всей первой полусотне сарацинские стрелы лишь легко ранили двух ратников, покуда арбалетчики спешно перезаряжали соленарии…

— Первый ряд — на колено! Второй — целься по лошадям, перед грудью… Бей!!!

И вновь загудели тетивы арбалетов — отправляя в полет убойные болты! Но в этот раз враг обошел «ежа» с крыльев, и русичам пришлось стрелять по скачущим всадникам. А потому Роман приказал разить более крупные цели, коими и являются кони сельджуков — дав ратникам также и требуемое упреждение… Но даже с ним вои отстрелялись заметно хуже — свалив чуть более дюжины туркменских скакунов.

Впрочем, вряд ли от варангов, взявших соленарии в руки всего три седьмицы назад, и стрелявших лишь по неподвижным мишеням, стоило ждать большего…

— Щиты над головами! Назад!!!

По команде Самсона вся полусотня начала медленно пятиться к обозу, старательно перекрываясь щитами. Несколько стрел вновь впились в них — но в целом, турки успели оценить боевые качества славянской сотни, и под очередной залп болтов подставляться не спешат… Зачем рисковать⁈ Подле них итак достаточно доступной добычи!

Между тем, уелевшие урманы Харальда закончили возводить оборонительное кольцо из оказавшихся поблизости телег, укрывшись за ними с обнаженными мечами и топорами в руках. Но сельджуки даже не приближаются к степной крепости наподобие тех, что возводят печенеги на своих стоянках… Нет, перебив большую часть возниц, сарацины тут же начали заворачивать в сторону реки захваченные телеги с сухарями, крупами и вяленым мясом; еще немного, и две трети обоза покинут колонну, чтобы стать трофеями магометан… Впрочем последние, скорее всего, просто опрокинут содержимое обоза прямо в воду — лишь бы провизия не досталась крестоносцам, осадившим Никею!

— Не расцепляйте щитов! Скоро дойдем уже…

Две «черепахи» русичей медленно пятиться к урманам Харальда. Роман ведет своих воев под защиту крепости из телег, надеясь избежать новых потерь. В свою очередь сельджуки, убедившиеся в мощи и дальнобойности арбалетных болтов, держатся от русичей на почтительном расстоянии в более, чем сто шагов! Этакое вынужденное «перемирие» на поле боя… И Самсон не собирается нарушать его, подставляясь под сельджукские стрелы из-за возниц-греков или харчей, предназначенных латинянам. Помог соратникам по варанге, уже большое дело…

Ныне же — не дай Бог сломать «черепаху»! Тогда град сарацинских стрел все одно найдет бреши в броне любого из гвардейцев, разя их в открытые лица — да незащищенные броней участки рук и ног. Тем более, что без толку это все — ведь пешцу никак не угнаться за конным ворогом…

В конце концов, обоз должны были охранять печенеги — гвардейцев же придали к сопровождению больше для статуса… Мол, император посылает на помощь крестоносцам свою гвардию!

Вот гвардия и сделала все, что смогла…

Вскоре русичи дошли до кольца телег — и начали спешно проникать внутрь его. Стрелки — становясь за телегами и спешно заряжая соленарии, щитоносцы — прикрывая себя и соратников… Самсон принялся лично размещать людей со стороны наиболее вероятной атаки сарацин — но турки по-прежнему не приближаются к степной крепостце.

Хотя, если сельджуки поведут телеги к воде, варангов им все одно не миновать — те заняли позицию, почитай, в самом центре обозной колонны…

Неожиданно со стороны реки громогласно проревел турий рог! Обеспокоенный возможным появлением нового, более опасного врага, Роман обратил все свое внимание на источник звука. Разглядев же отряд всадников числом не менее полутора сотен, Самсон плотно сжал губы, даже не пытаясь скрыть своей неприязни…

Ибо к месту схватки спешат норманнские рыцари, бросившие жеребцов в тяжелый галоп — а над головами их развевается штандарт с ненавистным Самсону гербом Апулии, красным львом на желтом полотнище!

Герб Роберта Гвискара…

Рыцари успели построиться клином прежде, чем сшиблись с сарацинами, не успевшими уйти от тарана крестоносцев. Исход короткой схватки был предрешен: длинные копья мгновенно выбили из седел легких лучников, порой опрокидывая сельджуков вместе с лошадьми! И лишь несколько турецких стрел также нашли свои цели… Смяв передовые десятки мусульман в голове обоза, крестоносцы устремились вперед, рассчитывая столь же легко опрокинуть врага и в хвосте колонны. Но большинство сельджуков, заметив новую опасность, оставили трофейные возы в покое, тотчас устремившись навстречу норманнам! У них практически нет копий — но конные лучники сарацин, уже наложившие стрелы на тетивы, и не собираются принимать ближний бой…

— Приготовиться бить по лошадям! По моей команде…

Манглабит русичей быстро смекнул, что сельджуки готовятся обстрелять лошадей рыцарей с безопасного расстояния. Самый очевидный прием — тем более, турки эмира Чакан-бея уже опробовали его против наемников из Фландрии на Хиосе… И пусть норманны точно не друзья русичу — но в настоящий момент они сражаются с общим врагом! Поэтому Самсон решил все же помочь крестонсцам…

Вои славянской сотни уже изготовились к бою. Половина русичей подняли щиты над головой, стараясь прикрыть ими не только соратников с соленариями, но и урман. В свою очередь стрелки практически легли на телеги, приготовившись бить по сарацинам… Замер у воза и Роман, приладивший на него ложе самострела и напряженно вглядывающийся в сторону врага.

Наконец, турки приблизились на восемьдесят шагов — и начали обстреливать кольцо телег; первые стрелы загудели над головами варангов раздраженными шмелями…

— По лошадям — бей!!!

В этот раз Самсон отдал приказ раньше, чем утопил спусковую скобу соленария. Его болт улетел в гущу приближающихся всадников — и наверняка в кого-то попал… Завизжали раненые животные, множество которых принялись бешено брыкаться — а затем и падать на землю. Иные же, обезумев от боли, скинули наездников — приведя прочих турок в замешательство! Они отхлынули подальше от кольца телег — а при приближении разогнавшихся рыцарей решили отказаться от боя, просто развернув коней в сторону леса…

Норманны еще какое-то время преследовали сельджуков — но вскоре их жеребцы окончательно выбились из сил, в то время как в землю подле их копыт уже начали вонзаться стрелы. Тогда рыцари отступились, вернулись к обозу; часть всадников спешились у телег, и с великой неохотой заняли места погибших возниц. Как видно оруженосцы, уже допущенные до схватки — но не имеющие ни истинно рыцарского гонора, ни собственно, свободы воли…

Между тем, рядом с кольцом телег, за которыми укрылись варанги, остановилось несколько всадников — среди которых оказался и знаменосец отряда. Кроме того, среди прочих рыцарей выделялся воин на могучем вороном жеребце, чернобородый и статный. Приблизившись к варягам, он вполне серьезно кивнул им, словно благодаря — после чего, подтверждая свою признательность, отсалютовал русачам обнаженным мечом.

Уже когда норманны отъехали от степной крепостцы, за плечом Романа раздался тихий, но напряженный голос побратима-Микулы:

— Это что же, сам Боэмунд?

Но Самсон лишь отрицательно покачал головой:

— Нет, это Танкред Отвиль. Его племянник…

Еще несколько месяцев назад манглибит впервые увидел обоих представителей династии Отвилей — на приеме в Магнаврском дворце. Самсон был приглашен туда среди прочих сотников варанги — продемонстрировать латинянам мощь ромейской гвардии лицом! Что же, Алексей Комнин хорошо знал историю — и, по крайней мере, попытался повторить успех Флавия Велизария на переговорах с Хосровом I. Когда одного только внешнего вида отборных наемников-варваров «последнего римлянина» хватило, чтобы поколебать решимость сасанидских персов сражаться… Ну, а сам русич со злорадным ехидством ожидал реакции норманнов и прочих вождей крестоносцев на приеме в Магнаврском дворце — созданном именно для того, чтобы производить впечатление на варваров!

А потому его блеск и великолепие просто ошеломляют: боковые нефы отделены от основного пространства залы мраморными колоннами, украшенными растительным резным узором — а стены покрыты разноцветными мозаичными картинами. В центре залы высится золотой трон базилевса, что возведен на помосте из зеленого мрамора — а перед троном установлены позолоченные, механические львы… И при приближении крестоносцев они поднялись на передние лапы и издали громогласный рык, ударяя хвостами об пол! Вздрогнули все без исключения латиняне — а Стефан из Блуа так и вовсе отпрянул назад… В свою очередь, механические птички, установленные на позолоченном дереве у трона — и время от времени поднимающие крылья и издающие тихое, но мелодичное пение — должны были окончательно «добить» делегацию феодалов.

Впрочем, Роман также был неприятно впечатлен внешним видом того, кому когда-то обещался отомстить… Боэмунд Тарентский оказался звероподобным великаном, выше самого Романа на целый локоть! Опытный воин, манглабитч оценил и размах широких плеч норманна, и крепость мощных рук наследника Гвискара. При этом сам взгляд коротко стриженного и гладко выбритого князя Тарента (чья борода когда-то стала причиной насмешек венецианцев) показался сыну Добромила надменным и одновременно с тем вызывающим — так, словно Боэмунд ежечасно ищет драки!

Тем удивительнее, что князь Тарента неправдоподобно легко согласился на требования базилевса принести вассальный оммаж — и отдать ромеям все завоевания его крестоносцев в Азии… Но в отличие от прочих латинян, пусть со скрипом, но также принесших присягу, племянник Боэмунда покинул дворец, резко отказавшись от требований Алексея Комнина! Более того, уже следующим утром стало известно, что Танкред Отвиль с небольшим отрядом собственных воинов переправился в Вифинию, присоединившись к войску Готфрида Булонского…

И вот они вновь встретились — манглабит варанги и один из вождей норманнов, неожиданно для русича оказавшийся с ним на одной стороне в бою. Впрочем, Танкреда не было под Диррахием, и особой ненависти к нему Самсон не испытывает… Да собственно говоря, под давлением Марии Роман и вовсе отказался от своих планов мести — как и от желания участвовать в крестовом походе! В последние месяцы он лишь считал часы до очередной своей стражи в Вукалеоне — где практически каждое свободное мгновение проводил в покоях грузинской царевны… Более того, дважды ему удавалось вывести возлюбленную из дворца водным путем, на купленной лодке — чтобы после провести наедине с Марией хотя бы один день за пределами Царьграда!

Чтобы вырвать любимую из опостылевшей ей золотой клетки…

Это были безумно счастливые дни, омраченные лишь необходимостью возвращаться в Вукалеон… А в минуту наивысшего счастья Самсон даже предложил Марии повенчаться! Но последняя с грустной улыбкой отказалась, напомнив, что рано или поздно ее ожидает монашеский постриг, и их брак не станет препятствием для ссылки… Скорее наоборот, ускорит ее — как только бывшая василисса, известная всему Царьграду, явится в любой из храмов столицы и ее предместий для тайного венчания.

Еще одной неожиданной грустной гранью отношений манглабита и василиссы стало то, что она так и не понесла от русича. Ни после первой их ночной встречи, ни после второй, ни даже третьей… Хотя Роман и не подавал вида, но в душе он действительно очень обрадовался возможной беременности горняки — а их ребенок начал даже сниться варягу! Во сне у них с Марией был кроха-сын, и мама ласково ворковала с младенцем, кормя его грудью… Правда в этих снах у любимой были другого цвета волосы и глаза, и сама царевна показалась Самсону заметно моложе.

Но это была точно Мария!

Как бы-то ни было, Роман остается воином на службе императора. Благодаря тайному покровительству василиссы его сотня долгое время избегала участия в сопровождении конвоев с продовольствием к Никее… А про его желание лично отправиться в поход аколуф варанги просто «забыл» — по крайней мере, на какое-то время.

Но после что-то переменилось — и спустя четыре месяца с начала войны с сельджуками, Роман все же оказался в Вифинии. Ныне же ему остается лишь надеяться, что его сотню вскоре вернут в Царьград — и что базилевс покуда не сменит воспитательницу дочери Анны, сослав грузинскую царевну в монастырь…

Глава 8

Двумя днями ранее…

— Здравствуйте, Даниил Витальевич.

— Здравия желаю, Александр.

«Интел», по какой-то личной причине не очень любящий, когда к нему самому обращаются по имени-отчеству, широким жестом пригласил Белика за стол. Впрочем, на небольшом круглом столе, вынесенном на летнюю веранду кофейни, пока лишь одиноко ютиться небольшая чашечка кофе… Но не растворимого кофейного порошка без кофеина, а благородного напитка, сваренного из зерен, в турке! Александр любит употреблять его венский вариант — с медом, и нередко забегает именно в эту кофейню, зарядиться энергией на целый день. Благо, что располагается она в городском парке, неподалеку от работы — и помимо вкусового наслаждения, радует так же буйством зелени за декоративной оградой.

— Даниил Витальевич, желаете кофе? Тут варят отличный…

Однако капитан, некогда сдружившийся с Ромкой во время тестовых стрельб на полигоне воинской части, где они вдвоём готовили проект виртуального тренажёра для бойцов-срочников, открыто, располагающе улыбнулся, отрицательно качнув головой:

— Александр, мне скоро на службу, дежурство, потому сразу к делу. Вы сказали, есть новости о Роме?

Посерьезневший «интел» утвердительно кивнул:

— Да. Новости есть.

После чего, коротко вздохнув, продолжил:

— Даниил Витальевич, если времени немного, я постараюсь только кратко изложить факты. Первое — мы сумели установить, что Роман сейчас находится внутри одного из проектов, находящихся в стадии разработки. Причем разрабатываются они с помощью уникального игрового ИИ, выстраивающего реальность мира «Первый крестовый поход»… Если так можно выразиться, изнутри, практически без участия моей команды. Там даже режим бета-тестирования еще не подключен!

Кэп удивленно вскинул брови:

— А как в таком случае, Ромка оказался в этой версии игровой реальности? Он ведь до последнего «погружения» говорил мне, что собирается тестировать игру по Первой Мировой.

Александр согласно кивнул:

— Верно, все так. Даниил Витальевич, как бы вам объяснить… Вы же сами попросили только факты, верно? Ну а факты таковы: один из персонажей еще старой игры «Варяжское море», так называемая «непись», был создан персонажем с искусственным интеллектом. Скажем так: кое-кто из моей команды, не предупредив меня, решил сделать игру более реалистичной. И да — при успехе его проекта мы действительно могли создать виртуальную реальность с «умными неписями», способными действовать вне границ отведенных ими ролей, проявлять больше инициативы… Но в «Варяжском море» этот персонаж стал главным антагонистом Романа, прошел довольно таки серьезное развитие — а после смерти в игре вдруг обнаружил себя частью виртуальной реальности. Причем этот ИИ благодаря развитию в игре буквально мутировал в искусственный разум… Поначалу он просто изучал — и наши проекты, и нас самих, никак себя не проявляя. Но когда «Вторую Отечественную» стали создавать уже с помощью нового искусственного интеллекта — и как я уже сказал, изнутри, «Флоки» внедрился в него, словно вирус. И начал влиять на погружение Романа…

— Кто, простите?

— Наш ИР, в реальности «Варяжского моря» носивший имя «Флоки Мститель», и противостоящий Роману.

— Понятненько…

Интел понял, что все, что он вывалил на Белика, находится где-то за гранью его понимания, поэтому решил перейти сразу к сути разговора:

— Товарищ капитан, сейчас важно другое. У нас есть шанс вытащить Рому прежде, чем «Флоки» с ним наиграется и причинит ему непоправимый ущерб.

Тут же собравшийся Даниил коротко рявкнул, практически приказным тоном:

— Говорите!

— В настоящий момент я дорабатываю вирус, способный нейтрализовать Флоки. В тот момент, когда я его запущу, должна активироваться функция аварийного выхода игрока из игровой реальности, в настоящий момент блокированная искусственным разумом. Но! Судя по имеющейся у нас информации, Рома даже не помнит, что он из нашей реальности, что он не житель средневековья, а наш с вами современник. А если так, он просто не сумеет ей воспользоваться…

Даниил Витальевич серьезно кивнул:

— И что вы планируете делать?

Александр подался вперёд — и страстно, убеждённо заговорил:

— Даниил, нам нужна ваша помощь. Никто из моей команды не рискнет погружаться в «Первый крестовый поход», все боятся «Флоки» — ну, а кроме того, сама реальность таит кучу опасностей.

— Но вы же сказали, что режим погружения для бета-тестеров еще не работает?

— Верно. Но есть лазейка — я могу подключить вас к игровой «неписе», как когда-то сделал с супругой Романа.

— Меня⁈

Белик удивленно выгнул бровь — и «интел» быстро заговорил:

— Даниил Витальевич, мне практически не к кому обратиться. Мы не можем рисковать Олей, супругой Ромы, она сейчас одна с ребенком осталась. Я не могу подключиться, так как без меня некому будет активировать вирус — и поддержать аварийный выход Самсонова, а заодно и вас из виртуальной реальности… Ну а вы вроде как сдружились с Ромой после поездок на стрелковый полигон? Да и сами же хотели попробовать «погрузиться», если мне память не изменяет!

Капитан, немного подумав, сухо спросил:

— Мне была ближе реальность «Великой Отечественной»… И ещё я хотел протестить виртуальный тренажёр для военнослужащих. Но допустим — сколько потребуется времени?

«Интел», обрадованный тем, что Белик с ходу не отказался, быстро ответил:

— Мне нужно дней пять, максимум неделю на завершение вируса. По-хорошему, вас будет нужно загрузить чуть раньше, чтобы вы успели найти Рому. И как только вирус будет готов, я дам вам сигнал, после чего вы должны оказаться рядом с Романом… После, установив с ним контакт, вы подадите мне ответный сигнал — я предоставлю вам что-то вроде аварийного маячка.

Выслушав «интела», Белик с лёгким сомнением протянул:

— Звучит как-то… просто. Даже чересчур.

Александр согласно кивнул:

— Верно, есть одна сложность… Мы знаем только примерное местоположение Ромы — как и его роль.

Даниил Витальевич только покачал головой:

— Из каких источников вы вообще получили информацию о том, что Рома застрял в реальности «крестовых походов»?

«Интел» невесело усмехнулся:

— Рома рассказывал о своём первом и втором погружение? Как встретил Олю, как влюбился, как отправился на повторную загрузку, чтобы её выручить? И что позже, именно она смогла помочь ему выйти из игры?

Белик кивнул:

— Да. История, достойная экранизации.

— Так вот, при создании виртуальной реальности «Крестового похода» ИИ проекта брал за основу персонажей в том числе и из предыдущих игр. В том числе и персонаж Оли… Ставшей в новой игре византийской царевной Марией Аланской. Так вот, Оля вновь начала видеть сны, подобно тем снам, что она видела, когда Рома дрался под Сталинградом. Полноценной связи с персонажем ей установить не удаётся, но Рому она в этих снах видела чётко… Так вот, ТАМ он является гвардейцем варанги, варяжской гвардии базилевса. И по некоторым данным, может даже принять участие в крестовом походе.

Белик только покачал головой. Некоторое время молчали оба, после чего капитан все же решил уточнить:

— Сегодня моё крайнее перед отпуском дежурство. Потом у меня целый месяц свободен… Я могу хоть завтра приехать к вам, высплюсь в капсуле! Но есть другой вопрос: крестовый поход — это война, а я в средневековой войне ничего не смыслю. Когда Рома оказался у нас на полигоне, он и то умел больше благодаря погружению в Великую Отечественную. А тут…

«Интел» широко улыбнулся:

— Вот за это, Даниил Витальевич, вам точно не стоит переживать! Мы «подселим» вас в персонажа, который точно не погибнет — по крайней мере, по сюжету игры… Вы получите всю необходимую информацию о нем, сохраните все его боевые навыки! Единственное что — мы не сможем внедрить вас в варангу: ближнее окружение Ромы находится наверняка под плотным контролем «Флоки». Тем не менее, зная его игровое имя Роман «Самсон», его положение в варяжской гвардии и, наконец, зная Рому в лицо, вряд ли для вас станет особой сложностью найти его в виртуальной реальности… Наконец, ход времени в игре несколько иной — так что одной недели на «погружение» будет совершенно точно достаточно!

— И кем же мне предстоит «сыграть»?

— О, товарищ капитан, вы наверняка оцените! Ведь этот персонаж в реальной жизни считался образцом благородного рыцаря без страха и упрёка! Танкред Тарентский, может слышали?

…Обоз в сопровождение варанги и норманнов Танкреда прибыл к Никее уже в вечерних сумерках. Разглядеть осажденную крепость Роман не смог — да и времени на созерцание у сотника не было: требовалось позаботиться о людях. Прежде всего — найти в войске крестоносцев лекарей для раненых урман, пострадавших от сарацинских стрел! Ну и так, «по мелочам» — определиться с местом для стоянки, найти дерево на костры, приготовить вечернюю трапезу… Урмане, потерявшие своего манглабита, и оценившие искусство боя сотни русичей, беспрекословно приняли командование Самсона, слушаясь нового воеводу во всем. Правда, незнание языка друг друга в какой-то степени осложняло общение гвардейцев — но среди викингов нашлись те, кто более-менее разумел греческий и мог, пусть и с трудом, на нем изъясняться…

Немного подумав, Роман расположил стоянку чуть в стороне от крестоносцев, с северной стороны лагеря осаждающих. Для верности он обнес ее кольцом уже разгруженных телег — на случай внезапного наскока турков — после чего, назначив посты, манглабит осознал, что на сегодня выполнил все обязательства сотника, и теперь может лечь отдохнуть… Собственно говоря, как только он опустил голову на туго свернутую дорожную котомку, русич тут же провалился в глубокий, крепкий сон.

…Утро началось для Самсона с пения муэдзинов — как видно, специально разоряющихся с высоты лишь недавно достроенных в Никее минаретов. Этакая мусульманская побудка для христианского войска — чтобы не забывали, что турки не собираются сдавать завоеванный ими город! Между прочим, самый значимый город ромеев в Малой Азии — захваченный сельджуками после поражения Комнина под Диррахием и гибели остатков ополчения-стратиотов…

Неудивительно, что султан Рума решил сделать Никею своей столицей. Город, построенный македонскими диадохами и названный в честь жены Лиссимаха, был возведен эллинами на берегу озера Аскания в удобном для обороны месте — с суши Никею прикрывает холмистая гряда. Но и сам город-крепость, застроенный по четкому плану греков, имеет солидные защитные сооружения — а именно двойной ряд могучих стен высотой в двадцать три локтя у основной стены, и около сотни крепостных башен! Кроме того, подступы к крепости также защищает глубокий ров с озерной водой, а со стороны Аскании Никея располагает и портом — гавань которого образована двумя вдающимися глубоко в озеро молами.

И да, по озеру в осажденную турецкую столицу беспрепятственно поступают запасы продовольствия, доставляемые на лодках и небольших рыбацких суденышках. И крестоносцы пока никак не могут помешать снабжению крепости по озеру — у них нет ни флота, ни доступа к портовым воротам Никеи по суше…

Поговаривают кстати, что на дно Аскании ушел когда-то древний христианский храм, по преданию освященный в честь святого Неофита Никейского. Кто знает, быть может, и правда был храм, скрытый ныне озерными водами?

Как бы то ни было, христианская история Никеи очень богата, даже исключительна. Ведь именно в ней был проведен первый Вселенский Собор, на котором приняли Символ Веры и осудили арианскую ересь! А при Юстиниане в городе возвели храм Святой Софии, уменьшенную копию Царьградского собора — и в следующем столетии уже в нем провели последний, Седьмой Вселенский Собор, на котором осудили иконоборчество…

Впервые в жизни воочию увидев Никею, когда-то бывшую столицей эллинистического царства-Вифинии, Роман вдруг почуял, как щемит его сердце — и что в душе рождаются незнакомые до того чувства. Неприязнь, гнев? Осознание какой-то бесчестности, неправильности происходящего?

Был ли он набожным христианином на протяжении всей своей жизни? Смотря, что понимать под набожностью. Потеря отца, на которую наложилась и боль о ранней утрате матери — ведь ласки ее и тепла он никогда не знал! — сильно поколебали итак не очень крепкую, юношескую веру Самсона. Но более десяти лет ратной стези, за время которой он успел повидать вещи порой совершенно неожиданные, заставили сына Добромила пересмотреть свои взгляды… В начале первой своей кампании в Азии Роман успел себя похоронить — в схватках с турками «оперенная смерть» могла найти его в любой миг, как находила иных стратиотов и наемников порой буквально в шаге от Самсона! И нестерпимый страх смерти не от рук врага, в честной сечи, а от шальной стрелы, пущенной откуда-то из-за спин турков… Он очень выматывал русича.

Особенно после того, как он едва избежал гибели от вражеского дротика под Диррахием!

Тогда Роман впервые всерьез начал молиться, открыто обращаясь к Богу всем своим сердцем — в безвыходных, как казалось, схватках. А рассматривая по вечерам мамин крестик, он впервые задумался не о собственных потерях, а о том, что Господь бережет его на протяжении всей жизни… Ведь если вдуматься и посмотреть на нее под иным углом — он выжил младенцем, когда как богатое поместье ромейских патрициев было разграблено и сожжено. Он выжил у Диррахия совсем еще неопытным щенком — когда как многие, гораздо более опытные варяги пали! Он прошел Вифинию, Левунион, схватку за Лесбос… И вот он снова здесь, в Азии, живой и невредимый.

За эти годы Роман давно привык к тому, что начинает день короткой молитвой «Ангел мой, идем со мной, ты впереди, я за тобой». А перед сечей начинает читать псалмы «Живый в Помощи» и «Господь просвещение мое и Спаситель мой»… И в этих молитвах его мятежный дух находил успокоение, а страх отступал, прояснялись мысли. Самсон также приучил к паре этих псалмов свою сотню — и вот, в последней схватке с турками среди его русичей есть лишь легкораненые. Совпадение? Или все дело в слаженности действий и подготовленности воев? Возможно… Но в совпадения Роман как раз давно уже не верил. А учитывая, сколько смертей от турецких стрел он уже повидал за свою жизнь, для него самого отсутствие потерь в сотне было пусть и маленьким, совершенно рядовым — но чудом…

Как воин, сын Добромила также давно уяснил для себя, что враг — он на поле боя. А если тот попал в плен, то мстить ему, измываться и вымещать свой страх и порожденный им гнев — не только не по-христиански, и бесчеловечно… Но и ведет к неизбежной смерти палача — скорой, или не очень, это уже вторично. Главное, что конец становится неизбежен… И когда после победы над печенегами у Левуниона большинство греков кинулось убивать пленных — включая женщин и детей, следующих в орде «скифов» — тогда еще только десяток Романа построил кольцо из щитов, и спас столько невинных, сколько сумело укрыться под защитой его русичей.

А вот прошлый манглабит их сотни участвовал в бойне печенегов, желая отомстить за свои личные потери — правда, отомстил он совершенно случайным степнякам… И уже вскоре нашел свой конец на Лесбосе…

Пожалуй, что собственная месть Боэмунду из Таррента на самом деле сильно тяготила душу русича — но ненависть к норманну, чьи воины тогда остановили натиск варанги, неизменно оказывалась сильнее… И в тоже время была понятна и обреченность мыслей Самсона — ведь осознав, что он нарушает принятые им же самим правила, Роман и не ждал, что в этот раз старуха с косой пройдет мимо…

Во время воинских походов сын Добромила редко мог присутствовать на службах — но он выработал для себя правило зайти в храм по возвращению домой, отстоять хотя бы одну службу, исповедаться и причаститься. Помолиться за родителей, за павших соратников, за живых воев… Тоже самое касалось и постов — ведь ратники свободны от них, ибо служба их итак полна лишений. Но ближе к Пасхе, Крещению или Успению Роман всегда искал возможность кому-то помочь — когда пожертвовать денег в помощь нуждающимся (и речь шла о совершенно иных суммах чем те, что оставляют по воскресеньям просящим милостыню беднякам). А когда и плечо подставить, и руками помощь — лишь бы дело было стоящим… Как-то раз он на несколько дней подвизался трудником, восстанавливать разрушенный после землетрясения храм — и в те дни, окруженный простыми отзывчивыми, верующими людьми, что решились помочь приходу бескорыстно, он обрел душевный покой.

И даже на какое-то время задумался о том, что коли суждено пройти ему весь свой ратный путь и уцелеть, а любимой женщины он так и не встретит, то, в конце концов, он мог бы найти мир в сердце своем в монашеской келье…

Конечно, позже он просто позабыл об их этих мирных думах — ибо воинская судьба его вновь и вновь делала причудливый изгиб, бросая из Азии в Царьград, из Царьграда на острова, с островов снова в столицу… Но теперь, созерцаю древнюю Никею — и слушая муэдзинов, вещающих с высоты минаретов — он вдруг очень остро почувствовал, как это неправильно, несправедливо! Как неправильно, что намоленные целыми поколениями прихожан храмы, возведенные здесь столетия назад, храмы, в которых когда-то собирался Вселенский Собор, ныне силой отняты у христиан и превращены в мечети против воли покоренных…

Возможно, именно этим утром Роман впервые проникся идеями крестоносцев… Или хотя бы почувствовал к ним определенную симпатию.

Глава 9

…Даниил Витальевич Белик проснулся внезапно — от резкого, трубного рева боевого рога. И не одного — а десятков, неожиданно загремевших над лагерем крестоносцев в предрассветных сумерках! Пару секунд капитан тупо таращился на тканный из грубого сукна «потолок» походного шатра, не в силах понять, где он находится — и что вообще происходит⁈ Ведь только что сидел в ресторане с Ксенией, давней школьной любовью, внезапная встреча с которой всего пару недель назад разожгла в офицере подзабытые чувства… Пили полусладкий рислинг, ели греческий салат и стейки из лосося — а потом вдруг тревожно взревел рог!

И только когда Белик пошевелился, обнаружив себя лежащим на изрядно потасканном тюфяке, набитом соломой, пришло осознание — встреча с Ксенией была воспоминанием из… реального мира. И состоялась она всего за пару дней до «погружения»… В то время как сам кэп сейчас находится в виртуальной реальности «Первый крестовый поход», замаскировавшись под личиной Танкреда Тарентского — образца рыцарской доблести и чести.

Хотя, если вдуматься, тот еще «образчик»…

— Господин! Сарацины!!!

— Слышу, Бьерн, слышу… Сейчас, только хаурбек натяну — а ты тогда помоги мне застегнуть койф.

В шатер буквально влетел запыхавшийся оруженосец Танкреда-Белика, Бьерн — сын одного из осевших в Апулии норманнских феодалов. И к чести оруженосца, не очень высокий, но коренастый светловолосый детина с честными голубыми глазами уже облачен в кольчужную рубаху — и даже кольчужные чулки! Между тем, последний элемент рыцарского облачения (вкупе с поддеваемыми под них чулками-шоссами) показался капитану самым отвратным — и каким-то стыдным. Недолго думая, сам Белик довольно легкомысленно отказался от всех чулок, довольствуясь простыми холщевыми штанами и крепкими кожаными сапогами византийского кроя. Все одно в конной сшибке мало кто пытается ударить по ногам…

Быстро встав с тюфяка, Даниил черпнул воды из стоящей подле его ложа бадьи и наскоро умылся, скорее даже плеснул в лицо поостывшей за ночь живительной влагой. После чего капитан сделал хороший такой глоток вина из бурдюка — благо, что традиции виноделания у ромеев весьма древни и устойчивы, и их килийских мускат имеет вполне себе приятный, даже благородный вкус! Хотя, конечно, не полусладкий рислинг, но все же весьма и весьма… Тщательно прополоскав рот вином, Белик проглотил его — причем пил он не столько для храбрости или же с целью приободриться, сколько в надежде перебить отвратный (особенно после сна) привкус во рту. Н-да, преобладающе мясной рацион рыцарей с минимумом свежих овощей и фруктов, потребляемых феодалами, да с учетом отсутствия привычных зубных щеток и пасты… Короче, лучше прополоскать рот хотя бы вином.

Немного освежившись, облаченный лишь в грубые, холщовые штаны и льняную тунику под названием камиза, капитан поспешно натянул через голову пропахший крепким мужским потом акетон — стеганный поддоспешник с коротким рукавом. В отличие от длиннополого гамбезона с длинными рукавами, акетон все же не такой жаркий, и особенно чувствительна эта разница под палящим солнцем Малой Азии… Обмотки на ноги, сапоги — и столь же отвратный Белику стеганный чепец, без которого увы, уже никуда. Ибо если шлем вкупе с койфом и спасут голову в сече от наточенной вражеской стали, то силу удара способен амортизировать лишь чепец-подшлемник…

— Давай хауберк.

Дисциплинированный оруженосец едва ли не с обожанием смотрящий на своего сюзерена, подал Белику хорошенько просаленную (то есть смазанную свиным салом) кольчугу, весящую не менее десяти килограмм! Вообще-то броня Танкреда была защищена от ржавчины воронением — то есть перед очередным походом ее целиком обмакнули в льняное масло и хорошенько прогрели над огнем (в несколько заходов), после чего хауберк покрылся защитной пленкой из пригоревшего масла. Отличная технология — вот только не очень долговечная, ибо трущиеся друг об друга кольца кольчуги постепенно стирают защитный слой… А так оруженосец просалил — и порядок!

Одного Белик никак не мог взять в толк — зачем переводить сало, если Восточный Рим является центром производства оливкового масла, наравне с южной Италией⁈ Впрочем, ответ тут весьма прост — традиции, от которых норманны еще не успели отказаться…

Натянув хауберк через голову, словно какой свитер — пусть с куда большим усилием! — Даниил также застегнул спереди кольчужный капюшон-койф. После чего капитан жестом руки указал Бьерну за спину — и оруженосец застегнул койф на загривке, докуда сам Белик просто не сумел бы дотянуться… Наверняка вскоре появятся слитные хауберки с нераздельным от них койфом — но все одно грех жаловаться: ведь рыцари позднего средневековья и вовсе не смогут самостоятельно взбираться в седло или биться пешими в полной броне!

Препоясавшись и проверив, как идет меч из ножен, да повесив на шею собственный боевой рог, капитан легонько пороптал на себя за медлительность. Хотя странно же ожидать от средневекового рыцаря, что тот уложится в нормативы по облачению в форму современных Белику срочников! С другой стороны, европейские феодалы физически не способны изготовиться к бою в случае внезапного удара врага, и тот вариант, что они успеют ринуться в контратаку да накоротке протаранить нападающих, практически исключен… Потому-то Невский так смело и рванул в, казалось бы, самоубийственную атаку на лагерь шведского войска — втрое превосходящего его дружину и Ладожское ополчение! Нет, Александр Ярославич в любом случае сильно рисковал — но в 1240-м этот риск был оправдан, а шансы на успех весьма высоки: ведь он сумел провести свою рать тайными лесными тропами, скрыв воев от глаз свейских дозоров… И ударил по совершенно неготовым к бою рыцарям ярла Биргера и их боевым слугам.

А вот у султана Кылыч-Арслана под Никеей этот прием не прошел…

Покинув шатер, Белик скорым шагом двинулся к уже оседланному, нетерпеливо переступающему вороному жеребцу с говорящим именем Вельянтиф. По мнению самого капитана, бешенной зверюге более подходит прозвище Буцефал — так звали буйного коня Александра Македонского, объезженного им еще в юношеские годы. Но рыцарь и романтик Танкред довольно предсказуемо дал своему жеребцу имя, что когда-то гордо носил скакун славного рыцаря Роланда, верного паладина Карла Великого!

Что же, действительно весьма символично…

Вставив носок правой ноги в стремя и крепко схватившись за луки седла, Даниил одним решительным рывком вскочил на Вельянтифа, крепко удерживаемого конюшим за уздцы. Все действие заняло лишь пару секунд — и мало кто из окружающих мог бы себе представить, что сам Белик по-прежнему робеет перед могучим жеребцом, опасаясь, что Вельянтиф рванет вперед в тот самый миг, когда сам капитан взбирается в седло, перекидывая через него левую ногу! И пусть тренированное тело «донора» успешно справляется со стоящими перед капитаном задачами, все же чужие рефлексы есть чужие рефлексы. А вот собственное восприятие событий — это совсем другое дело…

Стараясь, однако, не показывать своего волнения, Белик упрямо вскинул подбородок, после чего повелительно произнес:

— Бьерн — шлем, щит, копье!

Верный оруженосец поспешно подскочил к своему сюзерену, сперва протянув ему конический шлем с массивным наносником, затем ростовой каплевидный щит — и, наконец, увесистое копье. Щит до поры занял место за спиной капитана — благо, что помимо локтевой лямки и кистевого хвата есть и плечевой ремень, ныне перекинутый через грудь. Также и копье имеет не только основной ремень, по обыкновению набрасываемый на правое плечо, но и маленькую петлю у самого основания древка. В нее, в свою очередь, на марше продевают стопу…

Собрав основную часть комплекса рыцарского вооружения, Белик бегло проверил также и притороченное к седлу оружие. Прежде всего «клюв сокола» — более известный капитану как клевец. Правда, в наборе вооружения Танкреда этот элемент сопряжен с боевым топором — таким образом, что с одной стороны бойка торчит длинный и узкий граненый шип, способный пробить современную 11 веку броню любой прочности и толщины. А с другой — узколезвийная секира. Да, кажется, что настоящий боевой топор должен поражать размерами рубящего полотна, нанося жуткие, «длинные» раны! Ан нет — именно узколезвийная секира концентрирует в точке удара огромную пробивную мощь, и как нельзя лучше подходит против бронированного соперника. И если копье не способно пробить пластинчатую ромейскую броню, клевец ее пронзит. А боевой рыцарский топор, в свою очередь, буквально вомнет в тело противника стальные пластины ламеллярного доспеха…

Кроме топора-клевца, к седлу приторочена также и булава с массивным навершием и четырьмя выступающими ромбовидными шипами. Правда, ни булавой, ни секирой Белику в первой своей короткой схватке с сельджуками воспользоваться не довелось — но так-то топор ему понравился заметно сильнее… Стычка с сельджуками у ромейского обоза случилась полторы недели назад по «местному времени» (интел предупреждал, что в реальности за тот же срок пройдет чуть менее двух дней). Тогда же Даниил Витальевич успел заприметить Романа… Вот только время эвакуировать товарища еще не настало — Александр по-прежнему не оповестил капитана о готовности вируса. И манглабит русской сотни варанги благополучно вернулся в Константинополь — в то время как Танкред-Белик вынужден играть роль своего исторического персонажа, не смея покидать лагеря крестоносцев. В противном случае враждебный искусственный разум наверняка бы заинтересовался инициативной неписью…

А теперь вот Даниил Витальевич дождался и большого боя… На свою задницу!

Капитан раздраженно заерзал в седле, оглядываясь по сторонам и буквально физически ощущая, как по крупицам утекает драгоценное время — при этом не имея никакой возможности ускорить своих людей. Во-первых, потому, что его рыцари, их оруженосцы и некоторое число боевых слуг итак спешно, с энтузиазмом готовятся к долгожданной схватке! Но как Даниил Витальевич успел уже лично убедиться, дело это не быстрое… А во-вторых… Во-вторых, даже если бы норманны сознательно медлили — Танкред в исполнение капитана все одно не смог бы на них повлиять. Недисциплинированные, гордые и буйные норманнские рыцари лишь отчасти признают личную силу и авторитет племянника своего лидера, Боэмунда Тарентского — все еще пребывающего в Константинополе. А вассальным оммажем к сюзерену привязаны лишь воины собственного «знамени» Танкреда-Белика… И как-то организовать в бою бронированных норманнских всадников, заставить их беспрекословно выполнять те или иные приказы — в принципе невозможно! А роль вождя в грядущей схватке — это повести всадников за собой, подав им личный пример воинской доблести и бесстрашия… В свою очередь, вся тактическая составляющая — построить воинов в несколько плотно сбитых кулаков-«конруа», атакующих друг за другом, или же в линию, тут как пойдет. И бросить норманнов на врага в надежде, что рыцари успеют доскакать до сарацин прежде, чем те перебьют их коней стрелами!

Даниилу Витальевичу, привыкшему в армии к совершенно иным порядкам, поначалу пришлось очень тяжело — своеволие и упрямство подчиненных плохо компенсировалось тем, что над самим «Танкредом» не было, почитай, никакого руководства. Свыкся, примерив на себе роль столь же буйного внешне лидера, подающего подчиненным личный пример — и довольно тонко действующего на деле дипломата… Однако сейчас капитан многое променял бы на саму возможность как следует заорать:

— Батальон, строиться! Пятнадцать секунд!!!

Увы, не поймут…

Но, пожалуй, более всего Белика раздражает — и даже откровенно пугает — тот факт, что ему придется вести за собой целую тысячу человек, целый полк, не имея никакой возможности им управлять в бою или как-то его организовать!

…Успев перед загрузкой почитать про Танкреда и первый крестовый поход в общем, Даниил Витальевич запомнил, что Румский султан Кылыч-Арслан не впечатлился крестьянской беднотой Петра Пустынника и Вальтера Голяка, уничтоженной сельджуками у Цивитота. Сражение, а точнее резня пришлась на осень 1096 года — а зимой султан Рума двинул основные силы своего войска к Мелитене, столице одноименного армянского княжества. Последняя имела важное стратегическое значение и была яблоком раздора между сельджуками Рума — и туркменами, основавшими собственный эмират на северо-востоке Малой Азии. При прочтении Белик не запомнил труднопроизносимого названия государства, но уже после загрузки несколько раз слышал название правящей династии — Данышмендидов…

Таким образом, на момент перехода крестоносцами Босфора, и последующим началом осады Никеи, основные силы турецкой армии Кылыч-Арслана находились очень далеко от столицы! Конечно, узнав о нападении нового врага, султан тотчас оставил хорошо укрепленную Мелитену, чьи стены выдержали ураганный обстрел сельджукских катапульт — и форсированным маршем двинулся к Никее…

При этом, до недавнего времени южная дорога к городу была перекрыта лишь редкими разъездами крестоносцев. И Кылыч-Арслан рассчитывал не столько на полевой бой, сколько на то, что сумеет войти в свою столицу с большей частью войска и значительным обозом, сделав ее осаду бесполезной, а штурм — обреченным на провал. Но именно этой ночью к Никее подступило войско Раймунда Тулузского — он двинул его к осажденной столице сельджуков форсированным маршем, как только узнал о скором появлении Румского султана. Между тем, именно граф Тулузы обладает самой большой из всех армий крестоносцев! И сарацины, подступившие к крепости в предрассветных сумерках, напоролись на спешно разворачивающуюся рать франков из Прованса…

Ныне же, судя по захлебывающемуся реву рожков, бой уже начался! Кылыч-Арслан рискнул ударить в лоб по утомленным ночным переходом крестоносцам — видимо рассудил, что их боеспособность будет не сильно выше, чем у битой им крестьянской бедноты…

Но, пожалуй, это самая большая ошибка султана!

— Воины, более нельзя медлить! Наши соратники уже сражаются с сарацинами, обретая в смерти Царство Небесное — и вечную славу на земле! Так разделим же с ними ратную чашу, смертную чащу — и добудем собственную, не увядающую в веках славу! С нами Бог!!!

— С НАМИ БОГ!!!

Короткую речь Танкреда-Белика слышали разве что воины его «знамени» — да и то не все, но клич они подхватили дружно, громогласно проревев девиз крестоносцев, отразившийся в вечности… А вслед за ними подхватили его и прочие норманны, сотнями голосов! И невольно воодушевившись единым, искренним порывом подчиненных, капитан от души заревел в собственный боевой рог — здоровый, турий! — призывая рыцарей ударить по сарацинам… Рожку Танкреда вторили голоса десятков других норманнских рожков — это крупные феодалы норманнов подхватили призыв своего временного сюзерена. И мгновением спустя все конное войско Боэмунда Тарентского, поручившего племяннику возглавить его под Никеей, двинулось с места, к южным воротам осажденной крепости…

Сперва всадники двинулись шагом — прежде всего, чтобы поберечь силы лошадей перед финальным рывком на врага. Ну и, кроме того, петляя среди многочисленных шатров, разбросанных по норманнскому лагерю без всякой схемы и порядка, а также потухших к утру кострищ (у последних отдыхали воины попроще), особо не разгонишься. При этом норманнские и лангобардские пехотинцы спешно расступаются перед своими господами-рыцарями, пропуская феодалов и прочих всадников; глаза их горят фанатичным огнем и страстным желанием последовать в схватку! Того гляди, устремятся на сарацин вслед за кавалерией…

— Бьерн!

— Да, мой господин!

Верный оруженосец, держащийся чуть позади Белика, тотчас послал коня вперед, чтобы поравняться с ним.

— Бьерн, ты останешься в лагере с пехотой. Пока ваша задача — защищать его, не дать разграбить ни сарацинам, ни нашим франкским «союзникам». Не позволить ударить нам в тыл, если гарнизон Никеи решится на вылазку — ну, и ждать моих дальнейших приказов! Раздели всех арбалетчиков на три равные части — одну отправь к городским воротам, смотрящим на нашу стоянку, выдели им в прикрытие треть копейщиков и не меньше тысячи секироносцев. Остальные силы побереги подле себя; если покажутся конные сарацины, вперед выдвини арбалетчиков и копейщиков. Последних можно построить в один, самое большое два ряда — легкие лучники турков не решатся на ближний бой. А арбалетчики, прикрытые ростовыми щитами копейщиков, смогут беспрепятственно расстреливать всадников Кылыч-Арслана! Прочим пешцам вражеский обстрел пережидать, построив стену щитов, сомкнув их над головами… Все ли тебе понятно, друг мой?

Даниил Витальевич внимательно посмотрел на оруженосца; от его взгляда не укрылись ни внезапно покрасневшие глаза юноши, ни легонько задрожавшие губы. Как же страстно Бьерн хотел принять сегодня участие в битве, и собственной доблестью заслужить рыцарское звание! А вместо этого ему придется киснуть в лагере, отпугивая сарацин залпами арбалетных болтов… Все это капитан с легкостью прочитал в глазах молодого норманна — но что удивительно, оруженосец не посмел и слова сказать против, и даже попросить изменить волю сюзерена! Он лишь глубоко поклонился и послушно ответил, явным волевым усилием заставив голос не дрожать, да подавив горестный стон:

— Слушаюсь, господин…

Капитан с легкой улыбкой посмотрел в спину удаляющего оруженосца — мальчишка, жаждущий славы, не боящийся смерти! Да, молодость не знает этого страха — но тем страшней становится встреча с реальностью, в которой старуха с косой забирает всех подряд, не делая скидок ни на юные годы, ни неопытность…

Глава 10

Рыцари начали сбиваться в ударные кулаки-«конруа» по отрядам-«знаменам», как только первые всадники миновали границу лагеря. И свое «знамя» Белик был вынужден двинуть вперед — чтобы все норманны могли видеть в голове колонны гордо развевающийся штандарт с красным львом Апулии на золотом полотнище!

— Бог нам прибежище и сила, скорый помощник в бедах…

Кто-то из крестоносцев затянул церковный гимн — и к изумлению капитана его подхватили вначале десятки, а после и сотни голосов! А осмотревшись по сторонам, Даниил Витальевич с легкой оторопью разглядел в глазах своих соратников быстро разгорающиеся фанатичные огоньки…

Признаться, до недавнего времени норманны казались Белику всего лишь разбойным сбродом, отправившимся сражаться с сарацинами с целью пограбить — и если повезет, осесть на доброй землице. Но теперь, смотря на отрешенные, резко посерьезневшие лица окружающих его рыцарей, до недавнего времени не уличенных им в каком-то особенном благочестии или набожности, Даниил впервые осознал, что воинов первого крестового похода вела на восток не только алчность и буйный нрав…

Но если вдуматься — не обремененные каким-то особым образованием, жители средневековья были гораздо ближе к природе, чем современники Белика из двадцать первого века, благодаря чему мистика была частью их жизни. Ведь достаточно заночевать одну ночь в лесу, под открытым небом, вслушиваясь в голоса ночных птиц и шелест листы над головой, побеспокоенной ветром, вглядываясь в неясные ночные тени… Слыша скрип деревьев да хруст веток под лапками юрких, небольших зверьков, невидимых человеческому глазу — одних только этих впечатлений будет вполне достаточно, чтобы проникнуться мистическим духом средневековья, иначе взглянуть на сказки о леших или русалках!

Впрочем, в одиннадцатом веке все эти «дедовские байки» воспринимались вовсе не как сказки…

В свою очередь христианская вера, принятая воинственными франками, лангобардами, норманнами, валлонами и прочими скандинавскими и германскими племенами, хоть и коренным образом изменила их образ мысли, но не сумела стать единым духовным стержнем, основой их мировоззрения. Десять заповедей нарушались с пугающей легкостью, а страсть к насилию была столь же сильной, как и во времена покорения Западной Римской империи… Но при этом в людях поселился страх перед Господом, стрех перед Божьим судом — и неотвратимой карой за совершенные ими грехи.

Да, пожалуй что поселился именно страх — а не любовь к Тому, кто через Крестные Страдания искупил первородный грех и кровью Своей смыл человеческие грехи. К Тому, Кто пошел на смерть ради спасения людей и их вечной жизни — включая и живших до Него, и родившихся после…

Прожить жизнь с истинно христианской любовью к ближним, помогая им, не переступая заповедей, оказалось под силу лишь некоторому числу подвижников и людей, сумевших отказаться от мирской суеты. Большинство их искали исцеления души и защиты от страстей бренного мира за монастырскими стенами… Но когда папа Урбан обратился со своей красноречивой, убедительной и пламенной речью в Клермоне к окружающим его христианам, среди которых нашлись и высокородные, могущественные феодалы, он дал ВСЕМ им уникальный духовный стимул! Отправься в крестовый поход, освободи Иерусалим от сарацин, соверши этот подвиг не ради славы и богатства — и тогда Господь примет твою ратную службу за истинное покаяние, даруя спасение!

И как ни странно это было принять самому Белику, но люди зажглись этой идеей, зажглись всерьез, включая многих феодалов — к примеру, того же Раймунда Тулузского, присутствовавшего на Клермонском соборе… Впрочем, как всегда, народ понял слова папы Урбана по-своему — и путь крестоносных армий отметился многочисленными грабежами и убийствами. Да, они были связаны в том числе и с логистическими проблемами движения европейских ратей по сопредельным территориям — ибо местное население не спешило снабжать крестоносцев продуктами. Но ведь никто и не готовил запасы провизии с расчетом на то, что они будут продавать их рыцарям! На дворе средневековье — и при недостатке запасов заготовленной на зиму еды простым крестьянам запросто грозит голодная смерть… Однако тут важно понять главное — крестоносцы шли на эти преступления осознанно, считая, что и эти сопутствующие грехи будут прощены, коли они сумеют добиться первоочередной цели и освободят Иерусалим. А умершие от голода после грабежа крестьяне?

Да что значат их жизни, когда славных воинов ведет такая цель⁈

Впрочем, сегодня крестоносцам предстоит сражаться не с крестьянами, отчаянно защищающими запасы заготовленной на зиму провизии — залоге выживания их семей, включая малых деток… Нет, теперь им предстоит встреча с настоящим врагом, с истинным врагом — сарацинами-мусульманами, захватившими Гроб Господень и многие другие христианские святыни! А раз так, то и сражение с ними — Богоугодное дело, и все христиане, павшие на поле боя, тотчас обретут Царствие Небесное! А кто выживет — тот сделает большой шаг к своей цели, к свершению подвига и последующего за ним спасения!

И что более всего поразило Белика, наконец-то осознавшего мотивы крестоносцев — что подчиненные ему норманны, потомки буйных викингов, не так давно принявшие христианство, безоговорочно в это верят…

Когда за оконечностью крепостной стены показалось поле боя между провансальцами Раймунда Тулузского и сельджуками Кылыч-Арслана, капитан мало что сумел различить. Нагромождение знамен над головами сражающихся, спины франкских крестоносцев, уверенно сдерживающих сарацин по фронту — и конных турецких лучников, уже охватывающих воинов графа Тулузы на флангах…

Пожалуй, самая логичная цель для удара норманнских рыцарей!

— Сближаемся шагом! Подходим вплотную, прикрывая коней щитами! Атакуем по моему сигналу!

Конечно, крик Белика вряд ли услышали в задних рядах всадников — но его слова передали по «знаменам», в чем Даниил Витальевич был однозначно уверен. Это уже во время сечи мало кто будет способен что слышать и воспринимать, но сейчас люди ожидаемо собраны перед боем. К тому же норманны наверняка ожидали какого-то напутственного слова от своего вождя…

Судя по гулкому, протяжному реву боевого рога, раздавшегося со стороны турецких конных лучников, враг заметил неспешно приближающееся подкрепление крестоносцев. И следуя на легконогих и невысоких, выносливых степных кобылах, сельджукские стрелки без страха устремились навстречу рыцарям! Пусть вокруг и не «степь широкая», но пространства для маневра между холмистой грядой и городскими стенами Никеи достаточно, чтобы турки могли сблизиться с крестоносцами, а после отступить…

Так что уже вскоре вражеские стрелы раздраженными шмелями загудели в воздухе, падая у самых копыт скакунов следующих впереди всадников.

— Щиты! Прикройте ими коней! Идем шагом!!!

Сам Белик также поднял над головой миндалевидный щит и наклонил его вперед острым концом, подавшись в седле к холке жеребца — так, чтобы широкий верх щита прикрывал грудь и голову наездника, а низ, словно наголовье, лошадиную голову. При этом поводья Даниил Витальевич накинул на левую руку, а правой перехватил витой турий рог… И парой секунд спустя первая сарацинская стрела уже ударила по обтянутым кожей доскам защиты! Впрочем, без всяких последствий для всадника и его коня…

Но между тем, щиты рыцарей неплохо прикрывают норманн только от падающих сверху стрел. Впрочем, и сарацины с дистанции в чуть менее сотни шагов могут достать крестоносцев лишь навесом, посылая степняцкие срезни высоко в небо. После чего те, добравшись до самой высокой точки полета, отвесно падают вниз — жужжа, словно жалящие шершни… Однако, еще немного — и турки смогут бить из составных луков «прямой наводкой», посылая стрелы прицельно, параллельно земле. И вот тогда они смогут ранить и ноги, и ничем не прикрытую грудь норманнских жеребцов… Вопрос лишь в том — рискнут ли сельджуки подпустить крестоносцев шагов так на сорок⁈ И то ведь предельная дистанция прямого выстрела из лука, чтобы стрела ударила точно и убойно — по факту-то же нужно еще меньшее расстояние шагов в так тридцать пять, а то и тридцать…

Рискнули. То ли сарацин успокоил медленный, размеренный шаг лошадей норманнов, то ли они сильно недооценили возможности рыцарских дестриэ перейти на тяжелый галоп и скорость их разгона на коротком отрезке… Да и потом, откуда туркам о том знать — ведь первый же серьезный, масштабный бой крестоносцев и сельджуков!

Так или иначе, немного попятившись назад при приближении конруа норманнов, сарацины вскоре остановились, только чаще и злее посылая стрелы во врага! И воинство Танкреда-Белика уже начало нести первые потери — в основном, правда, ранеными лошадьми. Одна стрела на излете задела круп Вельянтифа, заставив того яростно заржать… Но не смертельно. Кроме того, именно потому, что крестоносцы следуют шагом, потери павших наземь лошадей прошли без последствий в виде споткнувшихся о них на скаку и также полетевших на камни жеребцов следующих позади рыцарей… А ведь на разбеге подобные падения зачастую кончаются тяжелыми травмами наездников!

Но когда Даниил увидел, что сарацины опустили луки, намереваясь открыть прицельную стрельбу по скакунам крестоносцев, он тут же пришпорил Вельянтифа, опустив щит — и гулко затрубил в рог, призывая рыцарей перейти на галоп! Над рядами крестоносцев поплыл его низкий рев, подхваченный вожддями прочих норманнских «знамен» — и рыцари тотчас пришпорили жеребцов, посылая их на врага… Белик на несколько мгновений вырвался вперед — но вслед за ним, словно в погоню, тут же устремился знаменосец с апулийским львом на штандарте, указывая крестоносцам путь! И вся масса только что следующих шагом бронированных всадников ринулись в атаку — примерно с двадцати пяти метров…

Расчет капитана оправдался — сельджуки откровенно прозевали рывок норманнов, промедлив пару мгновений в тот миг, когда дестриэ рыцарей уже устремились вперед! Лишь немногие лучники успели выпустить в упор по одному срезню — большинство же сарацин принялось спешно улепетывать от противника, ища спасения в скором отступлении… Конечно, многие турки тут же развернулись в седле, и принялись стрелять по преследующим их крестоносцам — и кто-то успел даже поразить свою цель. Но все же это была стрельба во время бегства — не очень точная и совершенно не организованная…

Впрочем, несколько десятков норманн полетели наземь вместе с ранеными жеребцами, погибая от тяжелого удара о землю — или же под копытами скакунов своих соратников, неудержимо рванувших вперед.

Но Танкреда-Белика сия чаша миновала…

— С нами Бог!

— С НАМИ БОГ!!!

Увлекшийся преследованием капитан здорово загорелся боем, от всей души проорав боевой клич крестоносцев — на полном серьезе ощущая себя одним из них! Никогда не занимавшийся верховой ездой, он вдруг почуял ни с чем не сравнимое упоение скачкой — когда ветер бьет тебе прямо в лицо, а уже примятая трава под копытами жеребца сливается в сплошной зеленый ковер… По большей степени неосознанно, на чужих рефлексах Даниил повесил на шею рог — и заученно, в одно движение скинул ремень копья с плеча, перехватив древко его в правую руку… Также, плотно уперевшись в заднюю луку седла и вытянув вперед ноги в стременах, он получил дополнительную опору. После чего, чуть согнувшись, сжавшись, Белик словно слился с Вельянтифом в единое целое, крепко зажав копье подмышкой… Зажав его так крепко, чтобы наконечник не «гулял» из стороны в сторону во время скачки, а стойко резал воздух, приближаясь наточенным, сверкающим на солнце стальным жалом к цели — к спине развернутого полубоком врага!

Легконогие, выносливые степные кобылы сарацин с легкостью оторвались бы от дестриэ, если бы турецкие лучники держали бы большую дистанцию — хотя бы в полсотни шагов. Однако накоротке рыцарский жеребец всяко быстрее, даже с учетом бронированного всаднике на спине… И потому Вельянтиф неудержимо настигает лошадь сельджука — уже наложившего на тетиву очередную стрелу, и развернувшегося в седле полубоком! Очевидно, сарацин приготовился пустить срезень в самую грудь рослого вороного жеребца… Белик осознал, что ничего не успевает поделать, что смерть вот она, на острие широкого, плоского наконечника турецкой стрелы… И лишь дико заорал от ярости и отчаяния — даже не попытавшись свернуть в сторону или замедлить скакуна!

Хотя бы потому, что с учетом плотности следующих вслед за ним конруа этот маневр не прошел бы…

Но то ли его отчаянный полукрик-полурык оглушил турка, то ли сарацин лишился мужества, не сумев отвести взгляд от настигающего его острия рыцарского копья! А может, все дело в том, что кобыла сельджука резко скакнула вперед, перескочив через кочку? Так или иначе, вражеская стрела прошла мимо Вельянтифа, ударив лишь в самый низ щита Белика…

Конный лучник попытался было достать новый срезень и наложить его на тетиву — но к этому времени Даниил уже практически настиг своего врага. В последний миг пришло осознание, что протаранить улепетывающего турка не получится — и тогда капитан перехватил древко своего оружия прямым хватом… И чуть отведя его назад, Белик быстро и точно вонзил копье в спину сарацина, вогнав его чуть повыше поясницы — лезвие наконечника прошло всего на палец выше задней луки сельджукского седла! После чего кэп тут же рванул копье назад, освобождая оружие из человеческой плоти…

Раненый турок протяжно закричал, выгнувшись назад — а затем его оглушенное болью и переставшее слушаться тело вывалилось из седла, рухнув под копыта рыцарских дестриэ… Еще один короткий вскрик — и для сельджука все кончилось; между тем, Даниил практически настиг нового противника, следующего от «Танкреда» по левую руку. Короткий замах — и выпад через грудь! Пришлось приподняться на стременах и чуть свеситься в сторону удара — но копье повторно настигло свою цель, смертельно ранив очередного врага уколом под ребра…

Белику удалось «спешить» еще одного сарацина прежде, чем рыцарские жеребцы стали выбиваться из сил, а туркам удалось оторваться; вскоре поток вражеских стрел стал плотнее, а выстрелы точнее… Эх, вот если бы сельджуков удалось прижать к какой преграде — тогда рыцари истребили бы всех их! Но догнать оставшихся степняков теперь уже не представляется возможным…

Однако мгновение растерянности и даже паники было довольно коротким. Капитан вновь затрубил в свой рог, призывая рыцарей замедлиться, дать коням отдых — одновременно с тем уводя всадников за собой, заворачивая колонну их вправо… Ведь за время короткой погони норманны потеснили не только потеснили сарацин на левом фланге войска крестоносцев из Прованса, но и вырвались вперед. Чем Белик не преминул воспользоваться, атакуя крыло турков, сражающихся с франками — и в тоже время отрезая им путь назад!

Иными словами капитан решил использовать своих рыцарей в роли молота, прижав сельджуков к наковальне копейщиков Раймунда из Тулузы…

В то же время обстрел потесненных норманнами лучников усилился: теперь турки спешат отомстить крестоносцам за несколько минут смертного ужаса — и гибель сотен соплеменников! Более того, под град стрел попало множество крестоносцев Танкреда, следовавших до того в задних рядах и теперь замедлившихся на развороте… Впрочем, Даниил сумел верно угадать с маневром, подставив под турецкие срезни левый бок всадников — защищенных ростовыми щитами! А потому большинство потерь вновь приходится на лошадей — и вновь спешенные рыцари успевают покинуть седло прежде, чем раненый дестриэ рухнет наземь, в большинстве своем избежав тяжелых травм.

Вот когда вместе со всадником падет разогнавшийся жеребец, тогда избежать переломов возможно лишь чудом…

Сражающиеся с франками турки заметили, наконец, новую опасность — и часть их всадников тут же подалась назад, намереваясь уйти от тарана норманнов. Но масса сражающихся сарацин в центре столь плотна, что поспешно отступить всему их воинству не представляется возможным… Белик на это и рассчитывал — и теперь, вновь протрубив в рог, он пришпорил отдохнувшего Вельянтифа, стремительно сближаясь с врагом!

И увлекая за собой конруа норманнов…

— С нами Бог!

— С НАМИ БОГ!!!

Рядом свистнула одна и другая стрела, чудом разминувшись с жеребцом, третья ударила в щит, четвертая рванула кольчужную бармицу у левого уха, едва не угодив в лицо! Но зажегшийся схваткой капитан лишь опустил голову к щиту, спрятав ее за обшитой кожей кромкой по самые глаза… Он уже перехватил копья, в этот раз зажав древко точно подмышкой — ведь теперь врагу некуда деться от норманнских рыцарей, некуда отступить! И осознав это, сарацины смело устремились навстречу крестоносцам (отчаяние предало храбрости), стреляя по ним в упор — и двинув вперед немногочисленных всадников с копьями…

— АЛЛА-А-А!!!

Один из сельджуков ринулся на «Танкреда», намереваясь сразить крестоносца. Для более сильного удара турок, удерживающий свое оружие прямым хватом, чуть отвел правую руку назад — как совсем недавно действовал сам Белик, настигая первого сарацина… Вот только в этот раз капитан не преследовал врага — а разогнавшись, летел прямо на него, намереваясь в буквальном смысле протаранить! Однако опытный вражеский воин, не найдя брешей в защите самого крестоносца, в последний миг сумел изменить направление своего удара — и попытался вогнать острие копья в грудь Вельянтифа длинным выпадом…

Но за миг до того, как наконечник вражеского оружия достал бы плоть вороного жеребца, лэнс разогнавшегося для тарана Белика врезался в легкий деревянный щит сарацина, прошив его насквозь!

Руку капитана рвануло назад от сильнейшей отдачи — а древко копья, чье острие застряло в теле турка и его щите, буквально лопнуло, не выдержав напряжения… Но подчиняясь рефлексам «носителя», Даниил Витальевич уже секундой спустя рванул из ножен меч — чтобы от души рубануть клинком вправо, надвое развалив лук поравнявшегося с ним сельджука!

А вместе с ним и шею турецкого всадника…

Глава 11

…- Не жмемся к обозу! Шире шаг!!!

Самсона вдруг догнало чувство, что он отправился прошлое — ведь все происходящее с ним сейчас, происходило с ним и ранее едва ли не точь в точь! Все та же пыльная дорога Вифинии, по которой следует ромейский обоз, все то же палящее, малоазиатское солнце, все те же холмы, из-за которых по-прежнему может показаться турецкая конница… Но все-таки есть и отличия — обоз на сей раз вдвое длиннее предыдущего, а в сопровождение его следует аж целых две тысячи воинов! Среди которых — пять сотен конных прониариев и их боевых слуг, причем большая часть всадников вооружены луками или дротиками.

Эти не побегут, коли из леса появятся сельджуки…

И да, груз ромеев, перевозимый в обозе, также разительно отличается, если сравнить с предыдущим путешествием Романа к Никее. Ведь буквально в паре шагов от русской сотни на сцепке сразу из семи телег «путешествует» настоящий корабль! Конечно, не полноценный боевой дромон ромеев с высокими бортами, боевыми площадками для лучников и метательных машин на носу и в хвосте корабля, а также двумя мачтами (как минимум!) — и двумя рядами гребцов. Такое судно никак не удалось бы провезти сушей, разве что разобрать, а после собрать на месте… Но в этот раз грекам боевые дромоны и не нужны — ведь им придется драться не с пиратами эмира Чакан-бея, а экипажами утлых турецких суденышек, не приспособленных для морской схватки. Нет, ромеям вполне будет достаточно небольших «монер» — так местные корабелы и моряки называют суда с одним рядом гребных скамей и невысокими бортами, больше похожими на драккары викингов. Только в отличие от последних, монеры вооружены надводным тараном-шпироном, и ручной установкой для распыления греческого огня — хейросифоном. Кроме того, борта монер все одно выше бортов турецких лодок, и в случае абордажа экипаж ромейского судна так и так будет иметь преимущество!

Но вряд ли до абордажа дойдет, с учетом наличия греческого огня… А если нет, что же — тысяча гвардейцев варанги, по воле базилевса подчиненных Татикию, одному из самых верных своих военачальников, докажут в схватке, что варягам нет равных в сече на кораблях!

Интересно правда, посадит ли Татикий также и славянскую сотню Романа на монеры? Ведь Комнин недвусмысленно высказался, что русы Самсона обеспечивают личную охрану крещенного полукровки-сельджука…Впрочем, сам Татикий предпочитает брать с собой лишь небольшую охрану из преданных лично ему телохранителей. И за время совместного перехода ромейский стратиг ни разу не обсуждал с манглабитом русичей то задание, что поручил последнему лично базилевс.

Мысли о «златоносом турке» и императоре невольно вернули Самсона на несколько дней назад — в те мгновения, когда и состоялся его непростой разговор с Алексеем Комниным…

Что может испытывать простой сотник гвардейцев, когда его призывает к себе сам базилевс⁈ О, эту неповторимую гамму чувств сложно описать в двух словах — но если кратко, то любой здравомыслящий муж будет опасаться такого приема. Ибо что же такого должно было случиться в жизни простого манглабита, лишь пару раз удостоившегося разговора с начальником гвардии-аколуфом, коли теперь его требует под свои грозные очи сам император⁈

А ведь очи у Алексея Комнина действительно грозные…

И что хуже всего, тотчас явившийся по зову базилевса Роман примерно догадывается, с чем, а точнее с кем связана эта встреча… Конечно, с Марией Аланской, возлюбленной сотника! Значит, прознал… Хотя было бы странно думать, что связь бывшей василиссы и гвардейского офицера укроется от глаз и ушей многочисленных сплетников и соглядатаев. С другой стороны — разве слухи о этой связи могли достичь ушей Комнина только теперь, спустя несколько месяцев с начала романа грузинской царевны и русича⁈

Ладно, что о том думать… Вскоре Самсон итак узнает ответы на все свои вопросы.

Сын Добромила с гулко бьющимся сердцем вошел в арку, ведущую к одному из небольших внутренних двориков Влахернского дворца, еще издали заслышав звон стали… При этом сопровождающий его напыщенный евнух из ближнего круга царских слуг, не удостоивший манглабита и лишнего взгляда, все же не потребовал от Романа оставить оружие перед встречей с базилевсом. И теперь сотник беспокойно касается потертой рукояти отцовского клинка, обретая в короткие мгновения этих прикосновений былую уверенность… Нет, если бы его хотели убить — убили бы в любое мгновение, в крайнем случае запретили бы брать с собой меч. Хотя… Хотя это еще ни о чем не говорит — будет достаточно одного слова базилевса, чтобы на русича накинулась целая свора гвардейцев-кувикулариев!

Однако, пройдя сквозь арку, Роман с удивлением обнаружил, что в небольшом дворике находятся лишь двое явно скучающих телохранителей базилевса, несколько оживившихся при появлении манглабита. А дворцовый служка, при приближении к императору весь как-то съежившийся и посеревший, превратившийся в едва узнаваемую тень самого себя, безмолвно скрылся, едва доставив русича на прием…

Хотя, вряд ли происходящее можно назвать таким уж «приемом»!

Ради разговора с офицеров варанги базилевс даже и не подумал организовывать что-то наподобие встречи, коей Комнин удостоил вождей крестоносцев. Нет, оказавшись во внутреннем дворике дворца, Роман с удивлением обнаружил себя стоящим на песке — и во все глаза уставился на двух раздевшихся по пояс и бьющихся мужчин, вооруженных простыми парамириями. То есть однолезвийными мечами со слегка изогнутым клинком и скошенным острием… Турка-полукровку Татикия русич узнал сразу — последнего тотчас выдал сверкающий на солнце золотой нос; настоящий крещенному сельджуку срубили в одной из жарких схваток его юности.

А вот во втором крепко сбитом мужчине, энергично наседающем на противника, и выбрасывающим один удар за другим, Самсон с некоторым изумлением узнал императора. Причем Роман оценил и тугие мышцы, выступающие из-под слоя возрастного жирка, и старые сизые шрамы, оставленные на теле базилевса печенежскими саблями, греческими мечами, норманнскими копьями…

А ведь если вдуматься, то именно личная храбрость и воинское искусство Алексея Комнина стали одним из залогов его победы в тяжелейшем сражении при Каловарии!

Тогда еще только «нобилиссимум» Алексей Комнин защищал власть чуть позже свергнутого им же императора Никифора Вотаниата. Защищал от гораздо более серьезного конкурента в борьбе за престол — весьма популярного в войсках и удачливого полководца Никифора Вриения Старшего… Последний вел крупное войско, состоящее из печенегов и стратиотов балканских фем, преданных лично своему стратигу. Оно достигало порядка двенадцати тысяч воинов — и было вдвое больше «императорского войска», что вел за собой молодой Комнин…

Понимая, что в лобовой схватке «грудь в грудь» все решит численное превосходство противника, Алексей сумел дать сражение на холмистой местности, постаравшись использовать ее рельеф. За одним из холмов по левую руку он скрыл большую часть конных гвардейцев (позже расформированную тагму «бессмертных»), в центре построил пехоту малоазитских фем. В свою очередь, на левом фланге нобилиссимум разместил наемников-франков и оставшихся клибанофоров, на правом — союзных турецких лучников.

Однако Вриений построил свои войска в две линии — и под фланговый удар «бессмертных», обрушившихся на атакующих мятежников, попала лишь первая линия его рати! По-началу, кстати, враг обратился в бегство — но уже верные Комнину гвардейцы были смяты основными силами Никифора, и бежали… После чего начался не бой, а скорее избиение — ибо вдвое превосходящая рать Вриения принялась не только теснить по фронту армию Алексея, но вскоре и охватила ее с обоих флангов… Получившие удар с тыла стратиоты бежали, вскоре отступили и турки — и лишь немногочисленные гвардейцы и франкские наемники продолжали упорно сражаться во главе со своим вождем!

Причем им грозила неотвратимая смерть…

Но ход битвы изменило предательство печенегов: «скифы», видя неминуемое поражение греков Комнина, всей ордой бросились к оставленному без охраны лагерю Никифора, и принялись его с упоением грабить!

Между тем сам Алексей, уже не чая победить, а желая лишь спасти свою жизнь, сумел прорубиться всего с шестью гвардейцами из кольца гибельного окружения — и тут по счастливой случайности он увидел нескольких печенегов, ведущих под уздцы парадного коня Вриения, да при царственных регалиях! Недолго думая, нобилиссимум и его телохранители налетели на «скифов», отбив коня; после чего, захватив «утешительный» трофей, они отправились вслед за бежавшими войсками, надеясь собрать хоть кого-то…

И Комнину это удалось — ибо бежавшие с началом боя бессмертные перегруппировались за время основной схватки. Кроме того, видя остановившую бегство гвардию, перестроились и отступившие пешцы-стратиоты, а с следом и турки… Алексей же громогласно объявил о гибели мятежника-Вриения, продемонстрировав воинам его лошадь, чем нобилиссимум приободрил своих людей. После чего верный императору стратиг вновь перестроил оставшуюся часть войска — пока франки ценой своих жизней купили Комнину время… Итак, бессмертных и часть турецких лучников Алексей вновь развел на фланги, скрыв оба отряда своих всадников за холмами. Оставшуюся пехоту он разбил на несколько отрядов, промежутки меж которыми заполнил конными турецкими лучниками; после чего Комнин смело повел эти силы в бой!

Появление вернувшихся в сечу ратников, верных базилевсу, поначалу внесло смуты в ряды воинов Вриения. Однако мятежник сумел отбить внезапный для себя удар, после чего начал давить всей силой на пехоту Комнина… Но малоазиатские стратиоты сумели отступить под прикрытием сельджукских лучников, вытянув на себя основные силы врага — после чего противник был внезапно атакован обрушившейся с флангов конницей Алексея, и обращен в бегство!

Так будущий базилевс блестяще выиграл практически проигранное им же сражение — а ведь сражений на его полную приключений жизнь хватило с лихвой… Что говорить, если в свой первый военный поход против сельджуков Комнин выступил в возрасте пятнадцати лет? После триумфа у Каловария Алексея ждали тяжелейший разгром под Диррахием — и славная победа над норманнами у Ларисы… Очередной разгром — теперь уже от печенегов — у Доростола, и неожиданная для всех победа у Левуниона! И во многих этих битвах базилевс принимал личное участие…

Задумавшийся о ратной судьбе Комнина, Роман испытал даже некоторую гордость за то, что служит столь славному императору, чью воинскую доблесть и мужество уравновесили его недюжинный ум и искушенная хитрость! Пожалуй, вполне справедливо было бы утверждать, что Алексей Комнин совместил в себе дипломатический талант Юстиниана Великого — и военное искусство его лучшего полководца, Велизария… И вот теперь уже немолодой, слегка располневший и лоснящийся от пота сорокалетний базилевс без устали гоняет сухого, жилистого Татикия, стремительно нанося рубящие удары парамирия! Он ведь просто не позволяет турку, напряженно закусившему нижнюю губу, разорвать дистанцию и ответить точной контратакой… Более того, Самсон поймал себя на мысли, что сойдись он с базилевсом в поединке — и еще неизвестно, кто бы взял верх!

Наконец, сталь перестала звенеть — и довольно засмеявшийся Комнин, опустив клинок, обнял Татикия, своего товарища по детским играм, а после и верного сподвижника… Впервые они сражались плечом к плечу, подавляя очередной мятеж очередного Никифора — на тот момент Василаки. Тогда еще верный Вотаниату Алексей выманил врага атаковать ночью незащищенный — и заранее оставленный им лагерь. Когда же войско мятежника начало его грабить, Комнин напал на неспособного дать отпор врага и наголову его разбил! Татикий бился рядом со своим базилевсом и у Диррахия, и у Доростола, разделив с ним горькую чашу поражений — но вместе с тем, крещенный сельджук неплохо дрался против турок в Азии, нанеся им поражение в Вифинии. Более того, именно под его началом служил и изгнанный из варанги Самсон… Также именно Татикий додавил недобитых печенегов после Левуниона — и раскрыл заговор Диогена, желавшего убить императора и захватить власть. Наконец, Татикий командовал конницей в бою с крестоносцами Готфрида Булонского у стен Царьграда…

А теперь полукровка-турок замер на месте, с легким прищуром и словно бы недовольно посматривая на Самсона. В свою очередь безилевс, вытерев обильный пот с лица длиннополой рубахой, с не очень доброй ухмылкой уставился на Романа, словно впервые его заметив — после чего с наигранным недоумением вопросил:

— И что же такого она в тебе нашла?

Сын Добромила, не сумев скрыть мгновенно полыхнувшей в душе злости, с неожиданной даже для себя ненавистью посмотрел прямо в глаза Комнина. Ибо за откровенной издевкой он услышал вопрос уязвленного отказом мужчины — и как-то сразу вспомнилось, что в свое время царствующая василисса Мария Аланская симпатизировала молодому и успешному военачальнику, помогла ему спастись во время бегства из Царьграда. Вспомнились Роману и слухи, ходившие об уже вступившим на престол Алексее и грузинской царевне, еще не сложившей императорской стеммы… Подумать только, они же практически погодки! Ему было двадцать пять, ей двадцать восемь — и, учитывая, насколько хороша Мария в свои сорок три, в годы расцвета ее женской красоты в царевну было невозможно не влюбиться…

Левая рука Самсона сама собой легла на рукоять меча — а базилевс, недобро усмехнувшись, нахмурил черные брови, и крылья его орлиного, «римского» носа хищно раздулись… В свою очередь пальцы Команина крепко стиснули рукоять обнаженного парамирия… Но именно в тот миг, когда его клинок качнулся в сторону манглабита, вперед двинулись и кувикуларии, уловив смену настроения императора. Однако же сам Алексей, заметив их, словно пришел в себя — и властно вскинул руку, приказывая телохранителям остановиться.

— Что же, выходит, любишь ее?

Пару мгновений поколебавшись, Роман решил открыться — и утвердительно кивнул.

Немного помолчав, базилевс неожиданно добродушно усмехнулся в пышную, хоть и окладистую, ухоженную бороду цвета вороного крыла, посеребрённую редкой сединой:

— Прекрасно тебя понимаю, манглабит… А ведь я дал вам немного времени — и знаешь почему?

Самсон отрицательно мотнул головой, и посерьезневший Комнин как кажется, вполне искренне ответил:

— Мария заслужила хоть немного счастья в объятьях любящего ее мужчины… Но ваше счастье стало причиной многочисленных сплетен! Она не пара тебе, сотник, понимаешь? Ты простой варяг, а она императрица, пусть и лишенная трона. Думаешь, почему она еще не понесла после всех ваших встреч?

Сын Добромила, которого вновь ошпарило ненавистью, с трудом выдавил из себя всего одно слово, сумев при этом сохранить голос относительно спокойным:

— Почему?

— Да потому, что в ее пищу добавляют травы и перетертые семена растений, не позволяющих женщине понести плод. Ибо наставница моей дочери не может быть беременной от манглабита варанги!

Император зло сверкнул глазами — а сотник русичей просто промолчал, потому как горло его так сжало от бессильной ярости, что он и слова не смог бы вымолвить…

— Но теперь я нашел своей дочери более достойную наставницу, а Марию мне придется сослать в монастырь — куда-нибудь подальше от столицы.

Манглабит вновь ничего не сказал — только прикрыл глаза, до боли стиснув рукоять клинка пока еще лишь левой рукой… Между тем, Комнин продолжил:

— А вот постригут ли ее в монахи, или же грузинская царевна останется жить при монастыре, позабытая всеми — и потому вольная устроить свою жизнь так, как ей хочется, выйдя замуж за кого ей хочется и родить от того, кого ей хочется… Это зависит от тебя, сотник.

Русич, не чуя ног, тотчас рухнул на колено:

— Я сделаю все, что прикажете, государь!

Базилевс не очень добро усмехнулся:

— То-то же… Я ведь помню тебя Роман, сын Добромила. Ты был одним из тех выживших гвардейцев, кто мстил норманнам за смерть отца и прочих варангов у Диррахия. И говорят, твоя ненависть к ним не остыла за прошедшие года?

Несколько обескураженный услышанным, Самсон поднял голову, с изумлением посмотрев на императора:

— Все так, мой господин… Но разве теперь норманны не являются нашими союзниками против сарацин?

Алексей гулко засмеялся, словно услышав хорошую шутку:

— Лев и змея не смогут быть союзниками, даже если на время объединятся против общего врага, кем бы он ни был… А Боэмунд из Тарента тот еще змей — пускай на штандарте его и изображен лев. Он воевал с нами, он был нашим врагом — а теперь вдруг приносит вассальный оммаж так покорно и безропотно, словно какая овца! Но сын Роберта Гвискара кто угодно — но не овца… Да, пока наши интересы едины, он будет держаться за союз — но предаст при первом же удобном случае!

Комнин сделал короткую паузу, тяжело задышав от охватившего его гнева. А Роман вдруг понял, что ненависть базилевса к норманнам едва ли уступает его собственной…

— Я отправлю в помощь крестоносцам небольшое войско во главе с Татикием, он будет следить за тем, чтобы рыцари и их вожди выполнили все условия вассального оммажа. Но если дойдет до открытого противостояния, Татикий окажется в меньшинстве… И сдается мне, что до открытого противостояния дойдет не без помощи Боэмунда из Тарента!

Базилевс ненадолго прервался — посмотрев прямо в глаза Самсона:

— Твоя сотня, Роман, также отправится в поход. И в случае чего, твои воины должны защитить Татикия пусть даже ценой своих жизней! Твои воины, сын Добромила — но не ты сам. Ты же… Ты же должен убить Боэмунда, если он предаст меня или нарушит условия вассального оммажа. Даже если Татикий будет вынужден увести наше войско и твою русскую сотню, сам ты останешься с крестоносцами, Роман — и свершишь мою месть!

Алексей яростно сверкнул глазами — после чего продолжил:

— И если это случится, я, истинный император Рима, даю тебе свое слово — я отпущу Марию Аланскую и тебя, дам вам зажить той жизнью, что вы сами желаете… А пока, в знак моей доброй воли, я оставлю твою возлюбленную в столице, сохранив ее в качестве наставницы для Анны. И пока ты не вернешься из похода, она по-прежнему будет жить в Вукалеоне…

Самсон, не вставая с колен, покорно опустил голову:

— Я с радостью исполню твою месть, государь!

Глава 12

…Мерно покачивается монера на невысоких волнах… Последние гонит ветер, изредка налетающий на просторах полноводного и неожиданно широкого озера. Подумать только, западный берег Аскании не увидеть даже в самый яркий, солнечный день! Зато днем хорошо различим горный хребет, окаймляющий «скифское» озеро с севера… Почему «скифское»? Потому что его греческое название произошло от ассирийского названия скифов, ашкуза…

И вот теперь беспокойно ерзающий, все никак не способный заснуть на узкой гребной скамье манглабит русичей уцепился мыслями за чувство невольного родства… Со скифами? Наверное, именно с ними — только не с современными печенегами, коих ромеи по привычки кличут «скифами» (а может, действительно ведают о далеком родстве двух кочевых народов, живших в совершенно разные времена). Нет, с древними, настоящими скифами, в честь которых и дали название озеру! Ведь если на то пошло, в крови русичей течет и скифская кровь — скифов-сколотов, сменивших кочевой образ жизни на удел пахарей, земледельцев. Да и прочих скифов, вначале разбитых сарматами, а после добитых гуннами — последние выжившие укрылись в лесах, раскинувшихся к северо-востоку от Танаиса, как его именуют греки, или Дона, как его величают сами русичи…

Давно уже ушли в небытие славные кочевники, жившие в степях между Доном и Итилем, Доном и Днепром — да на берегах «Русского моря», в древности именуемого эллинами Понтом Эвскинским. От них осталась лишь малая толика крови, текущая в венах современных русичей, древние курганы с сокровищами — да старые названия… И вот именно из-за этого названия Роман вдруг почуял необъяснимое родство — и тихую, безмолвную печаль. Словно Аскания есть кусочек его древней, навеки потерянной родины, неожиданно обратившейся к манглабиту из глубины веков…

Не потому ли сыну Добромила сейчас так покойно и легко на душе — и в то же время немного тоскливо? Не потому ли такими родными сейчас ему кажутся звезды на ночном небосводе? Звезды, ласково светящие русичу, волнуя его истерзанную душу…

От необычных для себя размышлений сотника русичей отвлек дальний, негромкий — но все же отчетливо различимый всплеск. Самсон слышал что-то отдаленное и ранее — но списывал все на озорство хищных рыб, гоняющих в ночи местных карпов. Однако теперь этот звук насторожил манглабита — и сев на скамью, он до боли в глазах вгляделся в сторону послышавшегося ему всплеска… И ничего не увидел. Ночная тьма надежно скрыла водную гладь от взора гвардейца — новолуние, что поделать. А света звезд достаточно лишь для того, чтобы разглядеть соседние с его собственной монеры, полукольцом перекрывшие гавань Никеи…

— Ты слышал плеск?

Роман обратился к дозорному, дежурящему на носу корабля — и тот после короткого размышления негромко ответил:

— Может, рыбы резвятся?

Но манглабит, чья чуйка уже всерьез затрезвонила о возможной опасности, отрицательно мотнул головой:

— Может и рыба. А может турки сели на лодки и гребут к нам, надеясь взять нас сонных в кинжалы! Поднимай людей, пусть оденут брони, приготовят соленарии и сулицы — а заодно разбуди и греков. Им готовить к бою хейросифон и править монерой… Эй, дозорный на ладье Микулы! Поднимай своих, пусть приготовятся к сече!

На каждой из двух десятков монер разместилось по полсотни варангов — таким образом, сотня русичей Самсона, все же посаженная Татикием на корабли, была вновь разделена на два отряда, заняв соседние «ладьи». Кроме того, по левую руку от монеры Романа встали и урманы, коих русичи выручили в последнем бою. Уцелевшую полусотню (с учетом пополнения) возглавил ветеран варанги Олаф по прозвищу «Бродэкс» — или Олаф Секира, названный так в честь своего излюбленного двуручного топора… К воинам последнего Самсон обратился на греческом:

— Вставайте, ленивые лежебоки! Разоспались, принцески? Сейчас сарацины вам покажут, как мирно почивать на их озере!!!

После схватки с турецкими лучниками пользующийся среди урман «Бродэкса» незыблемым авторитетом, сын Добромила может себе позволить немного поиздеваться над соратниками! Памятуя о бесчисленных издевках последних на прошлом марше… Кроме того, запаса этого авторитета должно хватить, чтобы угомонить урман — коли нападение сельджуков приключилось лишь в воображении Романа, воспаленном от усталости и переживаний!

Но между тем, плеск воды стал более различимым и отчетливым…

— Калинник! Как там твой горыныч, готов дышать пламенем⁈

В этот раз манглабит обратился к греческому мастеру — тезке изобретателя греческого огня. Быть может, даже дальний родственник? Русичи немного посмеивались над именем ромея, кажущегося им схожим с названием знакомой им северной ягоды. На что мастер без обиды заметил, что имя его образуется из двух греческих слов, «каллос» и «найка», «прекрасный» и «победитель»… В свою очередь сопло ручного орудия, именуемого Самсоном «огнеметом», украшено головой свирепого змея — дань традициям, что поделать. Хотя русич видел более крупные огнеметные орудия на полноценных боевых дромонах, сифонофоры — так те были украшены львиными головами…

— Не бойтесь, господин сотник, хейросифон готов к бою!

— Ну, раз готов…

Манглабит напряженно вслушался в ночную тишину, уже побеспокоенную недовольными голосами и возгласами разбуженных посреди ночи ратников — но теперь плеск смолк, словно бы его и не было!

Неужели действительно рыбы⁈

Роман постоял на носу монеры еще несколько мгновений, раздираемых внутренними противоречиями — поднять общую тревогу, и тем самым выдать себя на посмешище, как варанг, испугавшийся рыб? За это можно получить и взбучку от спафарокандидата их тысячи… Или же промолчать, успокоить людей, дать им уснуть — и остаться в дураках, если сарацины просто остановили свои лодки в нескольких десятках шагов от его судна, и ждут, когда потревоженные сотником русичи улягутся⁈

В конце концов, решив довериться разбередившей душу чуйке, определив для себя, что лучше показаться дураком, чем быть им на самом деле, манглабит поднес к губам витой турий рог — и гулко затрубил в него, пробуждая ото сна всю эскадру ромеев! Один раз, другой, третий… А после что-то опасно загудело, зажужжало в ночи — и к изумлению Романа, гулко ударило в самый нос монеры, за которым укрылся сотник! И даже в густой ночной тьме варанг разглядел оперенную стрелу…

— Щиты!!!

Дикий крик Самсона опередил вражеский залп всего на мгновение — но поднять щиты над головами успели далеко не все воины. На «ладью» русов обрушилось не менее двух десятков стрел, ранив четверых ратников…

— Менее ста шагов, Калинник! Сумеешь достать⁈

Замерший позади гвардейского офицера греческий мастер, укрывшийся за его червленым щитом, с усмешкой ответил:

— Нет, на таком расстоянии бесполезен и сифонофор. Но немного огня подсветит озеро, даст нам разглядеть сарацин… Если что — сблизимся и тогда уже подожжем их!

На последних словах глаза греческого мастера плотоядно сверкнули — или Роману просто показалось в ночи? Так или иначе, манглабит прикрыл щитом ромея, колдующего над ручным «огнеметом».

— Все, в сторону!

Сотник поспешно отклонился — и с носа их монеры вдруг ударила струя жаркого пламени, обжигая открытые участки кожи ладоней даже на расстоянии! Только сейчас Самсон заметил, что руки самого грека защищены перчатками, пропитанными особым огнеупорным составом…

Тугая струя пламени, уже изрядно рассеявшаяся перед падением в воду, преодолела всего два десятка шагов — естественно, никого не достав. Однако, как и предсказывал Калинник, она выхватила из тьмы небольшие рыбацкие суденышки и утлые лодки сарацин, во множестве скопившееся на пределе видимости — всего в шести десятках шагов от «ладьи» русичей!

Кроме того, с небольшим промедлением огонь ударил и с носа монеры Микулы, и Олафа, окончательно рассеяв ночь подле их «ладей». Наконец, по всей линии ромейских судов загремели призывы браться за оружие, да повсеместно раздается рев рожков…

— Слышишь, манглабит — если подгребем поближе, я их достану!

Роман, вновь поднявший свой щит над греком, и как раз считающий удары турецких стрел о доски защиты (насчитал уже три), с тревогой обернулся на воев, также прикрывшихся щитами, после чего с сомнением уточнил:

— А огонь? Он же не тухнет в воде?

Но Калинник, отблески огня в глазах которого предали ему весьма воинственный и даже жутковатый вид, только отмахнулся:

— Обойдем лужу! А если нет — борта монеры укрыты пропитанными уксусом воловьими шкурами, они долго не разгорятся. Ну а как зачнут — так отплывем подальше от пламени, и просто сорвем их с бортов, скинем в воду… Решайся, манглабит! Иначе сарацины засыпят нас стрелами!

Немного поколебавшись, Самсон обернулся к ратникам:

— Братцы, гребем вперед! Первая скамья со щитами, прикрывает вторую — вторая на весла! Третья — со щитами, четвертая на весла! И так до конца, да поживее! Да кормчего не забудьте прикрыть!

Прошло всего несколько мгновений — и, как только греческая команда подняла якорь, монера тронулась с места, посылаемая вперед мощными гребками русов. Кормчий, прекрасно осознав свою задачу, провел «ладью» мимо расползающейся по озеру огненной лужи — а от усиливающегося обстрела турок варангов прикрыли запасные щиты, густо развешанные вдоль обоих бортов. В свою очередь сельджуки, уже осознавшие возможности греческого судна, потянулись назад, надеясь уйти от огнедышащего «дракона» монеры! Но последняя даже с половиной гребцов следует куда как быстрее сарацин…

— Все, в сторону, манглабит! Сейчас я им устрою…

Роман вовремя шарахнулся от Калинника — а последний уже ударил огненной смесью по ближнему турецкому кораблю! И суденышко, попавшее под густую струю жидкого пламени, способного гореть даже на воде, вспыхнуло в один миг! От ударившего по ушам дикого крика заживо горящих сарацин спину Самсона обдало смертным холодом…

Применение греческого огня в одночасье склонило чашу весов боя на сторону ромеев; вовремя замеченные турки были встречены пламенем, извергнутым хейросифонами большей части монер греческой эскадры. И ливень стрел, обрушенный сарацинами на уже изготовившихся к бою и облачившихся в броню гвардейцев, не дал сельджукам особого преимущества…

Однако, как гласит одна мудрая поговорка — темнее всего под пламенем свечи!

Увлеченные уничтожением турецкой флотилии варанги не обратили ровным счетом никакого внимания, что ведущие в гавань «морские» ворота Никеи открыты. И что сквозь них уже с начала боя спешно выносят небольшие лодки, ранее убранные внутрь крепости… Теперь же эти лодки спешно заполняются сельджукскими воинами, и отплывают из гавани, взяв курс на ромейские монеры!

Так вот Роман понял, что происходит неладное, лишь когда на хвосте его монеры вдруг раздался отчаянный крик одного из греков:

— Кормчего убили!

Обернувшись же, сотник увидел в свете жаркого пламени, охватившего уже несколько турецких суденышек, целый рой сарацинских лодок, приближающихся к его «ладье» с тыла! Причем турецкие лучники уже начали обстрел, убив кормчего — и ранили троих воинов, развернутых к новому врагу спиной. Последние держали щиты над головами, не чая получить удара с тыла…

— Бросить якорь, убрать весла! Всем ратникам — к бортам! Стрелки — разобрать соленарии, остальные — приготовить сулицы!

Обратившись же к Калиннику, манглабит отрывисто приказал:

— Укройся, мастер, возьми щит и укройся. Сарацины подошли слишком близко, и рисковать твоей головой я не желаю — приметят и мгновенно застрелят!

В этот раз грек (облаченный лишь в чешуйчатую лорику) все же поумерил свою воинственность, нехотя бросив в ответ:

— Слушаюсь, господин сотник… Все одно смеси в хейросифоне осталось лишь на пару залпов, так что, пожалуй, мы ее побережем…

— АЛЛА-А-А-А!!!

— СВЯТОЙ ОЛАФ!!!

Роман, потеряв кормчего, решил не рисковать с маневрами, а принял бой с врагом на манер осажденной крепости — имея абсолютное преимущество в выучке своих воинов и качестве их брони. Кроме того, подошедшие на рыбацких лодках турки, даже выпрямившись, достигают головой лишь кромки щитов, вывешенных вдоль бортов монеры… А попытки особо неудачливых сарацин встать в полный рост приводят к тому, что их «суда» переворачиваются! Ну а прочих с энтузиазмом рубят русичи, отсекая руки сельджуков, цепляющихся за борта ладьи… Или же разрубая черепа тем, кто не успел прикрыться щитом в бесплодных попытках ударить снизу-вверх саблей или уколоть копьем!

Два десятка стрелков, обученных владению соленариями, успели дать по сарацинам лишь один залп — благо, что уже пылающие суда турок дают хороший свет. Вряд ли даже пяток болтов не нашли свои цели… В свою очередь, метнуть во врага хотя бы по одной сулице успела лишь дюжина гвардейцев — слишком поздно варанги заметили сельджуков, слишком быстро и остервенело враги полезли на штурм «ладьи», надеясь взять верх в рукопашной схватке!

Сам же манглабит решил покуда не горячиться, и не бросаться в сечу, очертя голову. Нет, сотник замер на носу корабля, прикрытый со спины…форштевнем⁈ Именно это определение почему-то пришло в голову ни разу не моряка Самсона — так он по наитию назвал выступающую носовую часть судна, на драккарах викингов венчаемую к тому же змеиной головой… И вооружившийся уже заряженным соленарием Роман решил, что это относительно безопасное место подойдет для него на случай, если кто-то из турок сумеет прорваться с одного из бортов — тогда манглабит успеет снять ворога метким арбалетным выстрелом!

И ведь прошло совсем немного времени от общей схватки прежде, чем сотнику представилась возможность проверить свою меткость. Правда, хитрец-сельджук не прорвался за стену щитов упоенно рубящих врага русичей, а сумел забраться на борт монеры, уцепившись крюком-кошкой за кормовое возвышение судна… Самсон вовремя его заметил — и, тщательно прицелившись, отправил болт в грудь турка, уже собравшегося перевеситься через борт и спрыгнуть вниз! Сарацина снесло с кормового возвышения у рулевого весла — но следом за ним на корабль поползли сразу двое сельджуков…

— Вот же твари!

Поняв, что остановить вражий натиск с одним лишь соленарием он уже не успеет, Роман ринулся вперед, подхватив сулицу… Ведь если хоть один турок прорвется на судно, он может ранить или убить любого из ближних к нему варангов ударом в спину — и открыть брешь для пытающихся забраться на монеру сарацинам! После чего оборона вдоль бортов неминуемо рухнет, схватка смешается, став хаотичной — а в хаосе резни у сельджуков появятся шанс перебить русов за счет численного преимущества…

Пробежав по доскам, уложенным по центру гребных скамей, лишь половину расстояния до кормы, Самсон на мгновение остановился — чтобы с размаху метнуть сулицу в очередного турка! Излишне поспешно, но с силой — и дротик лишь по касательной задел шлем сельджука… Однако и этого удара хватило, чтобы голову врага мотнуло назад, и он разжал пальцы, с криком рухнув в воду!

…Очередной противник забрался на борт, перевесив через него одну ногу, когда Роман уже практически поравнялся с ним. Этот сарацин так и замер на месте, вскинув лук — но единственная пущенная им стрела уткнулась в щит Самсона. А мгновением спустя турок был сброшен в воду тяжелым ударом червленого щита! Роман буквально протаранил противника, вышибив его за борт — после чего молодецким ударом секиры перерубил первый канат, тянущийся за крюком-кошкой…

Однако слева над бортом показалась голова еще одного сарацина — на свою беду, не перекрывшегося щитом. Да и как им можно закрыться, когда нужны обе руки, чтобы забраться по канату⁈ Так или иначе, свистнувший в воздухе топор манглабита с такой сокрушительной силой обрушился на шлем сельджука, что тот тряпичной куклой рухнул вниз, не издав не звука…

После чего сотник русичей перерубил и второй, последний канат, ведущей на корму монеры!

— Святой Олаф!!!

Глава 13

…- Не отставайте! И подгоните уже своих кобыл, скоро на полверсты растянемся!

Роман понукает своих гвардейцев скорее по привычке и усталости от монотонного путешествия по однообразным и обезлюдевшим дорогам Конийского султаната. Сарацин — словно никогда и не было на земле греков! Впрочем, нет никакой убежденности, что здесь жили и подданные ромейского базилевса… Вытоптанные, уничтоженные посевы, еще дымящиеся пепелища на месте поселений — и засыпанные колодцы встречают крестоносцев в этом некогда цветущем краю, ныне превращенном турками в обезлюдевшую пустыню!

Прием «выжженной земли», известный еще со времен скифов, а точнее их войны с персами, во всей своей неприглядной красе…

Н-да, получивший по зубам у столицы султаната Кылыч-Арслан теперь пытается измотать крестоносцев — по всей видимости, желая «подготовить» их к новому сражению. Опять же, все согласно скифской «науке побеждать»… Интересно, откуда такое удачное название в голове? И почему оно кажется особенно знакомым⁈

— Хм, любопытно…

Роман попытался вспомнить, где и когда слышал последнее определение — но безрезультатно промучив себя несколько минут, вернулся мыслями к событиям последних недель, размышления о которых помогают сотнику коротать его путь.

…Итак, при попытке проникнуть в Никею, Кылыч-Арслан неожиданно для себя столкнулся с провансальскими крестоносцами графа Раймунда Тулузского. Недолго думая, султан бросил на врага отряд гвардейцев хасс-гулямов, следующих в голове войска сарацин… Поголовно защищенные кольчугами, шлемами и щитами всадники на лучших, самых крупных конях — к тому же поголовно вооруженные копьями. Это был отряд избранных, самых подготовленных воинов султана — и застигнутый врасплох появлением крестоносцев у южных ворот, он надеялся, что хасс-гулямы все же прорвут боевые порядки франков… А потому вслед за сводным отрядом тяжелой конницы, собранным со всей его рати, Кылыч-Арслан бросил в атаку также и имеющуюся у него пехоту из числа греков-копейщиков — принявших ислам, и верностью своей заслуживших быть право воинами пророка! Легкую же конницу сельджуков вождь бросил на крылья вражеской армии, желая охватить ее — и полуокружив, позже обратить в бегство беспощадным обстрелом и ударами с тыла…

Но все пошло не по плану Кылыч-Арслана: хасс-гулямы не успели даже доскакать до сплотивших ряды копейщиков-франков, когда были атакованы многочисленными франкскими рыцарями! Причем последние, ударив в копье на разгоне тяжелых жеребцов, без особой сложности опрокинули гулямов, истребив большую их часть… Также под удар франкских рыцарей попали и мусульманские пешцы, застигнутые врасплох, а потому не успевших перестроиться и принять крестоносцев на пики. Впрочем, иные воины сарацин сошлись в ближнем бою с пехотой Раймунда Тулузского, успев испытать на себя убойную мощь арбалетных болтов!

Но если начало боя для султана сложилось не лучшим образом, его прием с охватом крыльев вражеского войска себя вполне оправдал. Окружая пеших крестоносцев, сарацины засыпали их множеством стрел, заставив пятиться назад и вселяя страх в их сердца… Рыцари же Раймунда завязли по центру, сражаясь с греками-мусульманами, и также были атакованы турецкими конными лучниками, расстреливающими франкских жеребцов! Да, Кылыч-Арслан вполне мог победить графа Тулузы, если бы тот сражался под стенами Никеи в одиночку…

Но в том-то и дело, что у столицы Румского султаната собралось все войско крестоносцев!

Прежде всего, отличился Танкред Отвиль, ведущий в бой норманнских рыцарей — включая и воинов его дяди Боэмунда, на момент битвы все еще находившегося в Царьграде… Танкред подвел своих всадников к сарацинам неспешным шагом, усыпив бдительность врага — и это несмотря на плотный обстрел сельджуков! После чего норманны неожиданно для сельджуков перешли на тяжелый галоп — воспользовавшись тем, что на короткой дистанции скорость разгона их дестриэ заметно превышает скорость бега степных кобыл…

Протаранив же и здорово потрепав турок, заставив их всерьез попятиться на правом крыле войска Кылыч-Арслана, Танкред дал небольшой отдых жеребцам своих рыцарей. После чего он резко изменил направление удара, и атаковал конных лучников, обстреливающих пехоту провансальцев ближе к центру сражения! И вновь его расчет оправдался: норманны рассекли крупный отряд сарацин буквально надвое — после чего прижали большую его часть к рядам копейщиков из Прованса, и буквально вырубив сельджуков!

А там уже в бой на левом крыле вступили подоспевшие крестоносцы герцога Нижней Лотарингии и его братьев, а затем армии и прочих европейских феодалов…

Кылыч-Арслан был отброшен от стен Никем по итогам боя, понеся значительные потери. А его ударные части в лице хасс-гулямов и греческих пикинеров были и вовсе уничтожены… Наконец, попавшие под рыцарский таран конные лучники принялись пугать прочих воинов, вновь и вновь рассказывая соратникам о жутких ударах копий крестоносцев и мощи их огромных жеребцов! В этих условиях султан рискнул отвести уцелевшую рать от столицы, чтобы привести людей в чувство, пополнить их ряды новыми всадниками — а заодно и заключить перемирие с туркменами Данышмендидов пред лицом общего врага… Кылыч-Арслан рискнул безопасностью своей семьи, будучи уверенным в том, что хорошо укрепленная крепость все же не падет — ибо по водам Аскании в осажденный город регулярно поступали запасы провизии и воинские подкрепления.

И в какой-то мере это ожидание оправдалось: несмотря на то, что после поражения сельджуков у стен Никеи крестоносцы построили баллисты, тараны и осадную башню под руководством Раймунда Тулузского, несколько штурмов крепости не дали результата. Не сломал осажденных и обстрел города отсеченными головами сарацин, павших при попытке отбить столицу… Скорее наоборот, после ее защитники начали драться еще более яростно и остервенело!

А осадную башню, главное средство штурмующих крестоносцев, сарацины сумели зажечь и разбить камнями, погубив под ее останками и всех рыцарей, в ней находившихся… До того, кстати, действия павших крестоносцев едва не увенчались успехом! Ведь подведя свой «порок» к Гонате, поврежденной башне первого ряда стен Никеи, они едва ее не разрушили, сумев выбить в основании часть камней и заменить их деревянными блоками, кои после подожгли… Впрочем, даже если крестоносцы и сумели бы разрушить Гонату и пройти первый ряд стен — разве после не оказались бы они в ловушке перибола, истребляемые стрелами, дротиками, и камнями, летящими на них сверху, обливаемые кипящим маслом и греческим огнем, зажатые в узком «коридоре смерти»?

Но все изменило прибытие отряда Татикия — и небольшого ромейского флота. Блокировав гавань Никеи, команды «монер», собранные из ветеранов варанги — в большинстве своем привычных к морскому бою! — отразили единственную серьезную попытку сарацин пробить блокаду, широко используя греческий огонь и навыки варангов в схватке на судах. Причем пошедшие на вылазку из крепости турки в этом бою понесли очень тяжелые потери, едва ли не самые значительные за время осады… А поняв, что подкреплений по озеру больше не будет, сельджуки осознали и свой неминуемый конец.

В этих условиях дукс Мануил Вутумит, посол и доверенное лицо Алексея Комнина, сумел убедить осажденных сдаться именно ромеям — под гарантии защиты жизни и здоровья. Особенно жизни и здоровья членов семьи Кылыч-Арслана, включая его жену, детей и сестру… В случае же отказа Мануил пугал осажденных неизбежной резней мусульманского населения города — и последние, пережив обстрел крепости отрубленными головами павших сарацинских воинов, охотно поверили в реальность угроз Вутумита! Таким образом, в день решающего штурма крестоносцев, сарацины открыли «морские ворота» крепости со стороны озера — и варанги вошли в Никею, подняв над крепостными башнями имперские знамена с Лабарумом, Константиновым крестом…

Ох, и какой же вой поднялся среди крестоносцев, мечтавших хорошенько так разграбить Никею! Что бы при этом ждало бы женщин и детей, и прочих мирных горожан, лучше даже не думать… Но Мануил Вутумит напомнил горячащимся вождям рыцарей, что те принесли вассальную присягу базилевсу — и обещали вернуть Комнину отбитые города и крепости, некогда принадлежавшие грекам.

Однако же действующий с истинно ромейской хитростью, Вутумит использовал не только кнут, но и пряник — передав знатным европейским феодалам всю городскую казну Никеи! Заодно заставив присягнуть императору всех феодалов, кто еще не успел присягнуть, включая и Танкреда Отвиля…

И вот, неделю спустя после падения столицы султаната, крестоносцы двинулись вглубь захваченных турками ромейских земель. Ужасаясь тому, что сарацины выжигают собственные владения, лишь бы враг их не смог обеспечить себя пропитанием и водой! А заодно и получить поддержку от преимущественно христианского греческого населения… Впрочем базилевс, взявшийся обеспечивать продвижение союзников-«вассалов» по Малой Азии, исправно выполняет свои обязательства. И под сильной охраной прониариев и их боевых слуг, а также наиболее верных печенегов, Комнин регулярно посылает обозы с солониной, сухарями, достаточным количеством круп и овощей для рядовых крестоносцев. А также и изысканной едой для рыцарей: мягким пшеничным хлебом, копченым мясом и колбасами, сыром и вином! Кроме того, специально обученные греки расчищают засыпанные колодцы или роют новые, так что и от особой жажды европейцы не страдают…

Тем не менее, с крестоносцами по-прежнему следует лишь небольшой отряд Татикия — в то время как основное войско базилевса, собранное из прониариев и варангов, двинулось вдоль западного побережья Малой Азии к Смирне. У Комнина свой интерес в этой войне, и прежде всего он желает вернуть не Гроб Господень (хотя император заинтересован и в Иерусалиме!), а земли, чье владение сарацинами угрожает непосредственно Царьграду. И Смирна, в которой ныне правит сын достопамятного Чакан-бея (из-за которого, по большему счету, и случился крестовый поход!), стала первой целью императора…

Ну а что сам Роман⁈ А Роман, успевший принять самое деятельное участие в схватке на водах Аскании и позже, в числе прочих варангов вошедшего в Никею (возвращению древнего христианского града Самсон действительно радовался), ныне следует в передовом отряде крестоносцев, ведомом Боэмундом Тарентским. Татикий счел, что присутствие небольших сил ромеев среди норманн будет полезно — после чего выделил сотню конных стрелков из числа прониариев и их слуг… И славянскую сотню варангов, посадив ее на трофейных сарацинских лошадей! Естественно русичи не стали боевыми всадниками — вовсе нет. Их степные кобылки рассчитаны лишь для того, чтобы как можно скорее перемещать гвардейскую пехоту, что при случае будет сражаться в пешем строю. Просто на конях воины меньше устают и двигаются с большей скоростью… Собственно говоря, прием вполне известный среди варягов и прочих викингов. Так, например, после победы над урманами Харальда Хардрада у Стамфордского моста, англо-саксонские тэны и хускарлы Гарольда Годвинса именно на лошадях спешили на юг, чтобы встретить норманнское войско герцога Вильгельма Бастарда, позже прозванного «Завоевателем»… Но у Гастингса войско Гарольда дралось именно пешим.

Так вот, все без исключения русичи считают, что Татикий за счет их сотни решил обозначить ромейское присутствие в авангарде норманнов — и южно-итальянских, ведомых Боэмундом и Танкредом, и «природных» с севера Франции, следующих под началом Роберта Куртгеза, сына Вильгельма… И только сам Роман ведает об истинных причинах своей близости к Боэмунду Таренсткому.

Причем находясь рядом с давним врагов, сыну Добромилу с каждым днем все сложнее сдерживать ярко вспыхнувшую в душе застарелую ненависть…

Даниил Витальевич на мгновение осадил Вельянтифа, уже полностью оправившегося от ран, нанесенных сарацинскими стрелами под Никеей. А оглянувшись назад, на растянувшийся авангард крестоносного войска, он заприметил сотню варангов Ромки Самсонова (но как же непривычно видеть его столь повзрослевшим и заматеревшим бородатым варягом!) — раздумывая о том, что пора бы уже лично познакомиться с манглабитом русичей. Нужен только повод, чтобы как-то сдружиться…

В принципе, будет достаточно поравняться с сотником, чтобы после, притворно удивившись, вспомнить первую схватку с сарацинами у обоза, и начать разговор… Вот только теперь это не так просто сделать — потому что Роман ведет свою сотню вслед за отрядами Боэмунда из Тарента. А последний, приревновавший к славе «Танкреда» в битве при Никее, всячески затравил Белика в последние дни, домахиваясь до «племянника» по любым пустякам! По сути, хитрый, склочный и скользкий норманн всячески подрывает заметно возросший авторитет «Танкреда», хоть и избегает открытого конфликта… Но каждый раз при встрече он старается дать капитану то или иное поручение на правах старшего члена «семьи» — и одновременно с тем сюзерена. И делает это Боэмунд с таким видом, словно обращается с последним из своих слуг! Не преминув напомнить всем окружающим, что вождь италийских норманн совершил великую ошибку, оставив войско на «излишне молодого и чересчур самонадеянного племянника»… То допустившего под Никеей слишком большие потери среди рыцарей вместо того, чтобы пустить пехоту вперед, гоняться за сарацинскими конными лучниками… То упрекая в излишней медлительности и неспособности добыть решительную победу, протаранив сельджуков вплоть до ставки самого Кылыч-Арслана! С чем сам Боэмунд естественно, справился бы… В укор «Танкреду» ставится даже присяга ромейскому базилевсу — хотя по факту Даниил принес ее последним из крестоносцев!

Часть рыцарей из окружения сына Гвискара понимают его неправоту — но это лишь распаляет последнего все сильнее, и Боэмунд дает «племяннику» все более унизительные задачи. Точнее, задачи-то вполне нормальные, рядовые так сказать, задачи — но с таким видом, словно Боэмунд посылает Белика чистить сортиры… Так, в прошлый раз «дядя» мановением руки отправил Даниила Витальевича встречать обоз ромеев с тем видом, словно посылает набрать воды какого-то раба. Теперь же с напускным раздражением направил его «знамя» в голову колонны авангарда, где в боевом охранение следует всего сотня ромейских конных лучников… Вроде бы же нормальная задача — усилить боевое охранение⁈ Нормальная, ответственная, правильная…

Правда, что встречая обоз, что следуя в голове войска, рыцари и их оруженосцы из знамени «Танкреда» (как и он сам), вынуждены облачаться в полный доспех. Это под летним-то малоазиатским солнцем! Так что измученный жарой Белик уже сейчас «придумал» сюрко — легкую накидку из светлой ткани, защищающую кольчугу и ее владельца от излишнего нагрева…

Н-да, поставить боевую задачу так, чтобы захотелось броситься на командира с кулаками, а то и чем потяжелее — тут надо иметь талант! А ведь большинство норманнских феодалов из числа тех, кто шел за «Танкредом» в сечу под Никеей, ныне уже «прониклись» мыслями Боэмунда, и теперь встречают Белика откровенно презрительными взглядами, не пытаясь их скрыть… Да подобострастно ржут над недавним своим вождем каждый раз, когда «дядя» отсылает его с очередным заданием, словно какого иванушку-дурачка за дровами.

Отвратительное чувство…

При всем при этом Белик, как-то уже привыкший в армии к тому, что у кого больше звезд на погонах, тот и умный, и всегда прав, а когда неправ, «смотри пункт первый», относительно терпеливо сносит эти унижения. Вот только разве терпел бы все это пламенный характером Танкред, а⁈ Да и сам капитан уже готов давно взорваться — вот только как⁈ Как поступить сейчас, сегодня? Вызвать Боэмунда на «Божий суд»? Ну, во-первых, этот великан может и победить, будем честны. А во-вторых, из прочитанного перед «погружением» о Танкреде не было ни слова сказано о его конфликте с дядей во время перехода по Малой Азии.

Капитану врезалось в память, что столкновение, едва не перешедшее в настоящую схватку между норманнами Отвилей случилось еще на Балканах, в ромейских владениях. Тогда племянник хотел было разграбить один из греческих городов, а более мудрый и уравновешенный Боэмунд, четко знающий свою цель и последовательно к ней идущий, остановил его — что и стало причиной «родственной склоки»… А вот теперь дядя счел Танкреда угрозой своей власти, и решил глобально подорвать авторитет последнего.

Да все никак не уймется, хотя вроде бы уже достиг своей цели!

Короче, хоть убей, но встречаться сейчас с лидером италийских норманн капитан не желает — страстно не желает! Особенно учитывая, что оставь он свой пост в голове колонны, Белик нарушит боевой приказ… И раз от «интела» нет сигнала, то и прорываться к Роману «любой ценой» смысла также нет.

Ну а самое поганое во всей этой ситуации — Даниил Витальевич, зная дату своей «загрузки» в реальности одиннадцатого века, рассчитал, что с учетом заверений «интела», все «погружение» кончится еще при осаде Никеи. Соответственно, он и изучал, прежде всего, этот период, подробно изучал! А вот дальнейшими событиями первого крестового похода откровенно пренебрег — как же, ярко вспыхнувшая личная жизнь, старая любовь… Любовь осталась в настоящем мире — а от отпуска, похоже, прошла целая неделя! В свою очередь, сам Белик теперь ничего не знает о будущем похода — вот ровным счетом ни-че-го… И следует по дорогам Малой Азии так же слепо, как и любой иной крестоносец!

Тяжело вздохнув и отвернувшись от следующего позади авангарда крестоносцев, Белик достал из седельной сумки завернутый в вощеную ткань тренчер. Захотелось хоть как-то отвлечься… А как это возможно утроить на монотонном марше по до боли приевшимся горным дорогам? Правильно, перекусить!

Конечно, капитану было не очень легко привыкнуть к рациону рыцарей-крестоносцев, обходящихся без свежих овощей и зелени — хотя его собственный рацион был естественно побогаче еды рядовых солдат. Последние вынужденно питаются самой простой кашей на воде, без соли — и тем более перца! За соль им идет солонина — жесткая, как подошва сапога мясная жвачка, действительно крепко соленая, чтобы не пропасть, да жесткие, зубодробительные сухари. Плюс всякая там репа, брюква, головки повядшего лука или подсохшего чеснока… Попробуй, повоюй на такой жратве, ага! Неудивительно, что рядовым крестоносцам отказ от грабежа Никеи был словно серпом по одному месту…

Нет, рыцари — а уж тем более знатные феодалы! — питаются куда как лучше. К примеру, ближники «Танкреда» во время утреннего приема пищи сварили густую гороховую кашу, в меру посолив ее и поперчив — а по совету Белика в котелке предварительно еще и обжарили кусочки копченой грудинки, где сала побольше. Короче, получилась каша с копченостями… После же трапезы ее остатки — как и остатки недоеденной копченой колбасы (а вот это — настоящая мясная фантастика из крупно нарубленных кусков свинины и говядины со специями, без всяких там ГМО!) и сыра — капитан по уже устоявшейся традиции закинул в «хлебную тарелку». Что это такое? Это берешь половину хлебного круга (или его четверть, если каравай прям большой), выедаешь на завтрак большую часть мякоти, после чего закидываешь туда остатки каши, смешав с кусочками колбасы и сыра. Причем, если каша еще достаточно горячая, сыр в ней немного подтаивает, что делает получившийся «тренчер» особенно вкусным! А Белик так еще и наловчился подсушивать саму хлебную тарелку на углях прежде, чем набивать… Короче, фастфуд средневековья, настоящий гамбургер одиннадцатого века, которым так удобно перекусить, не слезая с седла!

Чем капитан и занялся…

Но стоило Даниилу Витальевичу оторвать зубами от своего тренчера первый солидный кус, как впереди раздался заполошный крик ромейских дозорных:

— Сарацины!!!

Глава 14

Белик отбросил тренчер в сторону, от волнения выплюнув и ту часть «хлебной тарелки», что уже успел откусить — после чего громогласно воскликнул:

— К оружию!

Ага, как будто прочие рыцари не догадались изготовиться к бою… Но — традиция; одно дело услышать о появлении противника, и уже совсем другое получить приказ на вооружённое противодействие… Кто мы, в конце концов, такие, чтобы отменять вековые традиции?

Капитан с напряжением вгляделся вправо, следя за тем, как к боевому охранению ромейской сотни, следующей в сотне шагов от его «знамени», заполошно скачет десяток головного разъезда конных лучников. А впереди по долине, в паре километров к югу в сторону ближайшего города, известного как Дорилея, действительно показалась значительная масса турецкой конницы — явно не сотня, и вряд ли даже тысяча человек!

— Бьерн!

— Да, мой господин!

Верный оруженосец, неизменно следующий всего в паре шагов от рыцаря-сюзерена, тотчас поравнялся с Даниилом Витальевичем.

— Скачи к Боэмунду, упреди его, что показался враг — и что это явно не рядовой наскок сарацин. Судя по всему, султан Кылыч-Арслан решился дать нам большой бой!

Бьерн поспешно кивнув, развернул коня и тотчас поскакал назад, к основной колонне крестоносцев — в составе норманн, а также франков Стефана из Блуа. Между тем, капитан напряжённо осмотрелся, проводя рекогносцировку местности — и как видно, поля будущей битвы…

Все это время христианское войско — а точнее его авангард под формальным предводительством Боэмунда — следовало на восток по относительно широкой долине, стиснутой, однако, горными хребтами. В настоящий же момент крестоносцы вышли к условной развилке, где долина круто заворачивает на юг — и именно с юга показались сарацины. Однако есть и ответвление, ведущее строго на север… Последнее сужается — а вот площадь самого «перекрёстка» весьма значительна и вполне подходит для действия многотысячной массы конницы… Хотя впереди имеется значительный участок заболоченной почвы — судя по камышам, густо растущим едва ли не в самом центре «развилки».

Наконец, сразу после поворота на юг долину делит надвое (но не ровно посредине) холмистая гряда из невысоких, пологих холмов, все же вполне позволяющих скрыть передвижение войск…

Ещё раз внимательно осмотревшись по сторонам, Белик с нарастающим чувством тревоги заметил только что показавшихся всадников противника и из северного ответвление «развилки». Судя по всему, враг хорошо подготовился к «теплому» приёму крестоносцев…

— Час от часу не легче!

Несколько растерявшись при появлении значительных сил сельджуков, Даниил Витальевич только теперь осознал, что помимо «посыльного» может предупредить основные силы крестоносцев и «звуковым сигналом»! Впрочем, отослать Бьерна к Боэмунду было все равно не лишним — оруженосец предупредит «дядю» о реальной угрозе сарацин… Прижав к губам витой турий рог, висящий до того на шее, капитан набрал в лёгкие как можно больше воздуха — и что есть мочи в него затрубил.

В ту же секунду по долине поплыл гулкий, раскатистый рев боевого рога…

Со стороны передового разъезда послышался гулкий, трубный рев боевого рога — и Самсон, чуя, как сердце уходит в пятки, яростно рявкнул:

— Собрались в кулак! Рысью!!!

Подобные команды принялись отдавать все вожди рыцарских «знамен», а также вожаки отдельных сотен пешцев, собранных из арбалетчиков и копейщиков. А в середине и хвосте многотысячной колонны крестоносцев предупреждающий сигнал дозора повторили ревом множеством рыцарских рожков, упреждая соратников о грядущей опасности…

Не зря манглабит подгонял воев своей сотни — уже вскоре они все собрались подле Романа, принявшегося тотчас отдавать отрывистые команды:

— Брони и шеломы надеть, щиты покуда за спину! Стрелки — натянуть тетивы соленариев, при нужде будем бить прямо с седел!

Резко посерьезневшие, стряхнувшие с себя остатки дорожной расслабленности гвардейцы принялись тотчас облачаться в стеганки и чешуйчатые лорики, да готовить оружие к бою — броню, самострелы и запас болтов к ним, а также сулицы русичи перевозили на заводных лошадях… Между тем, после недолгого промедления, колонна крестоносцев двинулась вперёд — и двинулась довольно быстро: очевидно, вожди рыцарей обговорили совместные действия, и теперь поспешили воплотить их в жизнь…

Уже вскоре Роман заметил неспешно приближающегося к их войску врага — множество конных сарацинских лучников, подступающих к крестоносцам сразу с двух сторон — из обоих ответвлений горной долины… Норманские и франкские рыцари устремились навстречу врагу — хотя их число очевидно уступает сарацинам! В свою очередь, пехота и обоз двинулись к камышовым зарослям в центре поля будущей сечи…

… — Танкред!

— Дядя.

Даниил Витальевич сдержанно кивнул, приветсвуя Боэмунда — явно довольного развитием событий и возможностью проявить себя в грядущем бою! И этот настрой Белику явно не понравился…

— Вижу, сарацины наконец-то набрались мужества вступить в схватку! Что же, мы покажем им рыцарское мужество и норманнскую доблесть! Разобьём нечестивых — ведь с нами Бог!

— С НАМИ БОГ!!!

Крестоносцы с энтузиазмом откликнулись на короткую, зажигательную речь своего вождя — и довольный собой сын Гвискара обратился к следующим подле него невысокому, но коренастому блондину с явно выраженной нордической внешностью, Роберту Куртгезу, имеющему в войске славу храбреца и добряка:

— Роберт! Сегодня настал наш с тобой день!!! Сегодня мы сокрушим сарацин ударами копий и мечей, а копыта наших жеребцов попрут их тела! Ударим же вместе навстречу главным силам султана!

Приосанившийся Роберт восторженно — и довольно располагающе улыбнулся, тотчас обнажив клинок. В то время как Боэмунд обратился уже к Стефану из Блуа, чуть полноватому и какому-то рыхлому франкскому феодалу, чьё личное мужество вызывает вопросы даже у его собственных воинов:

— Граф! Позвольте предложить вам сарацин, подступающих к нам с севера! Их число не столь велико, и ваших рыцарей будет вполне достаточно, чтобы обратить их в бегство… А для того, чтобы вы не чувствовали себя покинутым союзниками, с вами последуют стрелки ромеев и знамя моего племянника, Танкреда! Быть может, вы слышали о Танкреде?

Заметно волнующийся Стефан лишь поспешно кивнул, в то время как Белик, проглотив очередную насмешку, твёрдо, с хорошо различимым вызовом в голосе (потому как «дядя» достал и явно не осознает свои действия!) заметил:

— Кылыч-Арслан вывел в поле все свое войско, и нас он явно здесь ждал! Не разумнее ли будет дождаться рыцарей графа Тулузы и воинов Булонских, прежде, чем вступать в бой⁈

Но Боэмунд словно ждал этого замечания, с ядовитой насмешкой в голосе заметив:

— С каких пор славный рыцарь Танкред стал бояться сарацин⁈ Или же, мой дорогой племянник, ты предложишь рыцарям спешиться и трусливо ждать у болота, пока Раймунд разгромит султана, забрав всю славу себе⁈ Этому не бывать, достаточно с него победы под Никеей!

Не желая более никого слышать, сын Гвискара пришпорил коня, и Роберт поспешно последовал за ним, явно разделяя стремление Боэмунд к славе…

… — Что вы делаете⁈

Манглабит русской сотни варанги с изумлением воззрел на норманнов, принявшихся на его глазах устанавливать палатки и шатры. Нет, до этого момента все шло вроде как и по уму: пока рыцари ринулись вперёд, наперерез сельджукам, очевидно надеясь отогнать их и выиграть время для боевых слуг, пехота крестоносцев поспешила в сторону раскинувшегося впереди болота. Не иначе как для того, чтобы развернуть укрепленную стоянку, тыл которой прикроет заболоченный участок долины! Такая стоянка позволила бы рыцарям чуть позже отступить в неё, и отбиться от всех сарацинских атак до подхода главных сил христиан… Но норманн ныне строят не укрепление, а разворачивают лагерь!

И в подтверждение этой казалось бы, совершенно дикой догадки, один из апулийских греков, включённый в число боевых слуг неизвестного Самсону рыцаря, вполне добродушно — и совершенно легкомысленно ответил:

— Выдохни, гвардеец! Нам не придётся сегодня драться, господа разгромят сарацин и поспешат праздновать победу! Вино рекой и свежее мясо ждут нас — как после победы у Никеи!

Роман раздражённо сплюнул — не имея никакой власти над крестоносцами, он не может им приказывать. А если попробует заставить силой… Его сотня окажется в явном меньшинстве.

— Варанги, спешиваемся! Разгружаем наши возы с запасом дротиков и болтов, съестные припасы перегружаем на заводных коней… Микула, возьми свой десяток и уведи наших лошадей поближе к болоту, там стреножьте их, чтобы не забрели в трясину… И придётся остаться подле них, мой друг — иначе уведут. Остальные — строим «степную крепость» на нашу сотню!

Могучий соратник Романа недовольно нахмурился, но при всех перечить манглабиту не стал. А тот, чуя недовольство друга, поспешно отвернулся к ратникам, уже принявшимся спешно распрягать возы их сотни…

Можно ли обвинить Самсона в том, что он решил сегодня поберечь старого друга, вечно лезущего вперёд, в самое пекло? Едва ли — учитывая, что варангам предстоит не сеча, а перестрелка.

Нет, мощь и свирепость рослого руса сослужат куда более важную службу в деле сбережения коней! Ведь вряд ли кто ещё из сотни отвадит жадных и пронырливых норманнских конокрадов лучше разозленного Микулы…

… — Господи, помоги мне вернуться к жене… Господи, помоги мне вернуться к моей милой Аделе…

Белик, следующий рядом со Стефаном из Блуа — и ставший невольным свидетелем его негромкой, но горячей молитвы — нервно заерзал в седле, после чего тяжело выдохнул:

— Граф, уже скоро нам предстоит встреча с сарацинами. Предадим же себя в руки Господа — и позвольте мне дать совет: рыцарю за конными лучниками не угнаться. Придётся сблизится с турками, пока они бьют навесом — эта стрельба не очень для нас опасна… После чего, бросив наших дестриэ вперед галопом, накоротке мы догоним сельджуков — и опрокинем врага, ударив в копье! Доверьтесь мне — и мы добудем победу!

Явно очень волнующийся Стефан поспешно ответил:

— Конечно, Танкред, конечно! Вашим ударом под Никеей восхищается все христианское рыцарство! Но давайте мы прикажем ромеям, чтобы их конные лучники следовали впереди нас?

Граф Блуа обратил на замявшегося и самую малость польщенного капитана настороженный, жаждущий и одновременно с тем молящий взгляд. Очевидно, что в душе не шибко смелого толстяка, явно обожающего свою жену, борется одновременно и нежелание быть уличенным в трусости, и очень сильный страх перед грядущей битвой… И ромеев он решился послать на верную смерть — что сможет сотня всадников против нескольких тысяч сарацинских стрелков? Лишь скоро погибнуть в неравной дуэли, приняв на себя пару залпов, предназначенных для рыцарей…

Отослать бы Стефана в середину колонны! Но нельзя, никто из франков не поймёт, потеря лица графа… И в конце концов Белик счел, что из всего греческого войска для него ценна и важна жизнь лишь одного манглабита, носящего звучное прозвище «Самсон»:

— Будь по вашему, мой друг. Будь по вашему…

Как Даниил Витальевич и предпологал, брошенные вперёд, на верную смерть ромеи были истреблены в самом начале схватки. Правда, конные турки стреляли не залпами, и враг также нес потери от греческих стрел — так что сотня прониариев выиграла франкам Стефана и его собственному «знамени» несколько больше времени, чем рассчитывал Белик.

Но все же их жертва оказалась совершенно напрасна…

Кылыч-Арслан оказался полководцем с гибким умом, и сделал выводы из первого поражения под Никеей. И очевидно, действия «Танкреда» произвели на него особое впечатление… Потому как теперь сельджуки стойко держат дистанцию навесного боя, не подпуская крестоносцев и на семьдесят шагов — тотчас отступая назад при всякой попытке рыцарей сблизиться! Более того, имея достаточно пространства для маневра — и как минимум вдвое превосходя христиан числом — турки умело охватывают полуторатысячный отряд Стефана и Танкреда с правого крыла. С правого, потому как в правой руке рыцари и оруженосцы держат копья, а не щиты…

И потери крестоносцев пусть пока ещё медленно, но верно растут — потери как побитых многочисленными срезнями беззащитных коней, так и их наездников… Ведь сельджуки, широко пользуясь мастерством покоренных греческих кузнецов, за короткое время вооружились стрелами и с гранеными, и шиловидными наконечниками, способными пробить плетение хауберков!

…Переломный момент схватки наступил в тот миг, когда один из франкских феодалов (как позже выяснилось, тот самый, рискнувший сесть на трон Комнина во время приёма в Царьграде) бросил вперёд свое «знамя», попытавшись догнать сарацин и вступить с ними в бой! Но два конруа горячего сердцем барона до сельджуков не доскакали — те поспешно развернули лошадей и ринулись назад, явно ожидая рывка крестоносцев… А главное — чем ближе были франкские рыцари к сарацинам, тем точнее и убойнее били их стрелы, разя грудины жеребцов… Когда же поредевшие конруа втянулись в углубление в рядах сарацин, образованное отступившими всадниками, стрелы со всех сторон обрушились и на рыцарей, разя одного за другим…

Вскоре все было кончено — и Белик, успевший принять на щит три стрелы и уже отчётливо осознавший, что его тактический маневр во второй раз не сработает, обратился к оцепеневшему от ужаса Стефану:

— Граф, нам нужно отступить! Иначе сарацины перебьют всех нас! Прикажите своим людям уходить!

— Д-д-да, конечно! Отступаем!!! Все назад, назад!!!

— НАЗАД!!!

… — Приготовить самострелы! Целься… Бе-е-ей!!!

Запели тетивы соленариев русичей, с сотни шагов посылая болты в сарацин. Сотни для убойного ромейского оружия вполне достаточно, чтобы поразить бездоспешных турецких всадников — не меньше тысячи которых уже успели обойти рыцарские отряды, и ворваться в лагерь христиан! Сельджуки ударили неожиданно для беспечных крестоносцев, занятых установкой палаток и шатров — те не успели даже изготовиться к бою… К тому же более половины норманнской пехоты находиться в следующем позади войске Раймунда Тулузского. Ибо вырвавшиеся вперёд рыцари Боэмунда и Стефана, стремясь первыми захватить как можно больше добычи, в первую очередь взяли необходимым их слуг — к тому же посадив многих из них на трофейных сарацинских коней. А вот по настоящему боевой пехоты из числа копейщиков и арбалетчиков — не более пяти сотен! Разве что для штурма небольшого замка-кастрона…

Ведь норманны сочли, что раз Кылыч-Арслан потерял всех своих пешцев у Никеи, то в случае большой битвы, собственная пехота им уже не потребуется…

Первый залп русичей оказался вполне удачен — пало не менее трех дюжин сарацин; где-то болты достали всадников, где-то лошадей…

— Поднять щиты! Перезаряжаемся!

Роман, в очередной раз похвалив себя за запасливость, укрылся за червленым щитом Мала — гварлейца, не так-то и давно охранявшего покои Марии Аланской. Опустив свой соленарий вниз, сотник продел носок правой ноги в стремя, после чего заметным усилием обеих рук потянул на себя тугую тетиву…

Ощущая при этом, как резко кольнуло сердце при воспоминании о любимой.

Манглабит отдал приказ бить издалека с расчётом, что у его стрелков будет побольше времени на перезарядку. Тем не менее, получив заряд болтов, турки тотчас ответили ливнем стрел! Но те лишь бессильно застучали по щитам варангов да бортам повозок… Вставив очередной болт в направляющий желоб, Роман подождал пару мгновений, дав перезарядиться и отстающим воям, после чего отрывисто рявкнул:

— Приготовились!

Мал, как и прочие щитоносцы, поднял щит обеими руками, удерживая его теперь ровно над своей головой — и головой сотника. Роман же, уложив ложе соленария на борт повозки, покрепче утопил ложе приклада в плечо, и, выбрав ближнего к себе сарацина, тотчас потянул вверх спусковую скобу… Звонко тренькнула тетива — а манглабит поспешно воскликнул:

— Бей!

Залп полсотни русичей отстал от выстрела Самсона на пару мгновений — густо ударив по сарацинам, попытавшимся сблизиться со «степной крепостью» варангов! Вновь послышались отчаянные крики раненых людей и животных, и турки поспешно отхлынули от зубастого укрепления… В конце концов, зачем рисковать собой в схватке с небольшим отрядом крестоносцев, все одно не способных ударить им в тыл? Рисковать, когда пред ними раскинулся целый лагерь врага со всеми его богатствами⁈

И даже женщинами из числа жён знатных рыцарей — судя по отчаянному бабскому визгу из шатра, богато расшитого цветастыми лентами… И отстоящего на безопасном удалении от возов варангов!

… — С нами Бог!!!

— С НАМИ БОГ!!!

«Знамя» Танкреда единодушно подхватило рев разгоряченного капитана, пославшего раненого Вельянтифа галопом. Сегодня турецкие срезни не только посекли кровоточащий ныне круп могучего коня, но и зацепили его переднюю ногу — хорошо хоть, не задев сухожилий… И озлобленный вороной жеребец рванул вперёд, словно понимая, что ранивший его враг — впереди, словно желая с ним поквитаться!

Самого же Белика захлестнула с трудом сдерживаемая паника от осознания разгромного проигрыша истребляемых турками крестоносцев… А вместе с ней и страх погибнуть в «игре», что как минимум отложит спасение Ромки Самсонова — кратно увеличив пребывание Даниила Витальевича в виртуальной реальности! А как максимум, угробит всю «эвакуацию»…

Потому-то капитан так отчаянно рванул навстречу сарацинам, спешно покидающим разгромленный лагерь крестоносцев — чтобы перенаправить эмоции, выпустить пар, отыграться, наконец, на враге! Все одно никакое управление боем, кроме как повести рыцарецей за собой, Белику сейчас недоступно…

Вельянтиф летит вперёд так, что поток воздуха подобно порывам встречного ветра выжимает слезу из глаз! Сам же капитан, плотно сгруппировавшись в седле и вытянув вперёд ноги в стременах, крепко зажал копье подмышкой, нацелив его острие в живот ближнего сарацина… Но тот, выпустив очередную стрелу, рванул в сторону, уходя от рыцарского тарана. Между тем Белик почувствовал неожиданно сильный толчок под собой — а когда услышал плачущий, едва ли не человеческий визг жеребца, с ужасом осознал, что скакун ранен, и в любой миг может рухнуть наземь вместе с наездником…

Однако ни остановить разогнавшегося Вельянтифа, и уж тем более спешиться на скаку Белик не смог бы… Между тем, сотни сарацин уже рванули во все стороны от рыцарей. Однако большинство их не успевает уйти от удара франкских конруа — и собственного «знамени» Танкреда! До очередного врага осталось всего несколько шагов — и капитан лишь отчаянно взмолился:

— Господи, спаси и сохрани!

После чего направил к противнику вроде бы ещё держащегося на ногах скакуна…

Две стрелы ударили в щит Белика, ещё несколько свистнуло рядом — пытающиеся уйти от столкновения турки бьют навскидку, неприцельно… Но тарана избежать не удалось! Вельянтиф на скаку влетел в круп невысокого степного конька — его наездник-сарацин попытался было рвануть в сторону, но от тяжелого удара дестриэ полетел наземь, под копыта скачущих позади рацарских жеребцов! А капитан, чуть склонив острие копья в сторону, в следующий же миг пробил им насквозь живот турка, не успевшего спустить с тетивы последнюю стрелу… При этом инерции чудовищного удара хватило, чтобы сельджука вынесло из седла — и последний на несколько мгновений повис на древке лэнса, ставшего в одного мгновение совершенно неподьемным!

Диким напряжением сил Даниил удержал его на весу ровно одну секунду — чтобы после воткнуть в землю прямо под копыта рванувшего в сторону вражеского коня! Древко копья лопнуло при столкновении, и очередной сарацин кубарем полетел на землю… В то время как сам Белик рванул притороченную к седлу булаву — и даже не пытаясь вдеть руку в темляк, от души впечатал массивное, граненое навершие в спину попытвшегося свернуть вправо от крестоносца сельджука!

— Бей!

Ещё один удар — и под навершием булавы лопнул вражеский череп… А в следующий миг уже по капитану, не успевшему перекрыться древком палицы, хлестко стегнула турецкая сабля! Удар сарацина обрушился справа, противник целил в лицо — но заметив сверкнувший на солнце клинок, Белик успел пригнуться на чужих рефлексах… И чуть искривленное лезвие, рухнув на конический шлем, соскользнуло на левое плечо, потеряв рубящую силу! Впрочем, голова Даниила взорвалась болью, заныло отбитое плечо; ответить врагу он не успел — оба всадника уже разминулись на скаку… Но мгновение спустя сарацина, едва не срубившего Белика, вынесло из седла копье Бьерна!

…Рыцари с лёгкостью прорвались сквозь ряды пытающихся свернуть с их пути сельджуков, протаранив копьями, стоптав копытами жеребцов всех, кто оказался на их пути… Вскоре противники перед Беликом кончились — и вырвавшись на открытое пространство, он шумно выдохнул, повесив на седельный крюк темляк (то есть ручную петлю) булавы. Только сейчас он заметил, что правую руку крупно трясёт — то ли от напряжения, то ли от пережитого в схватке, то ли от всего вместе и сразу… Тут же в голове словно щёлкнуло — Белик вспомнил свою короткую молитву перед сшибкой, и тотчас с горячей благодарностью прошептал:

— Слава Тебе, Господи…

Вельянтиф заметно захромал и сильно замедлился. Дождавшись поравнявшегося с ним оруженосца и взглянув в широко раскрытые и словно бы не видящие ничего вокруг глаза явно шокированного первым боем Бьерна, Даниил с чувством произнес:

— Ты держался молодцом, твой отец может тобой гордиться!

— Д-да, господин, благодарю…

На всякий случай крепко, хоть и дружественно хлопнув оруженосца по плечу, окончательно приведя его в чувство, Белик также попросил:

— Бьерн, Вельянтиф ранен и более не может участвовать в бою. Прошу, найди наших конюхов, пусть позаботятся о нем… А пока позволь мне пересесть на твоего коня.

— Слушаюсь, господин…

Как видно, все ещё не отойдя от шока своего первого боя, оруженосец безропотно, без всякого внутреннего сопротивления покинул седло коня, взяв крупной дрожью трясущегося Вельянтифа под уздцы. Белик же, с чувством погладив верного жеребца по шее, негромко произнес:

— Спасибо тебе…

Покинув седло и пересев на коня Бьерна, капитан тотчас повёл его в сторону уже знакомого «вагенбурга», издали закричав на ломанном греческом, доступном «Танкреду»:

— Эй, ромеи! Поможете нам построить такую же «крепость» вокруг всего лагеря?

Пара секунд ожидания по внутренним ощущениям Даниила сошли за десяток минут — но вскоре он с облегчением увидел целого и невредимого Романа, зычно воскликнувшего в ответ:

— Отчего же не помочь в добром деле!

Белик, облегчённо выдохнул, набрал в лёгкие как можно больше воздуха — после чего заорал так, чтобы услышало все его «знамя»:

— Спешиваемся! Лошадей отдать слугам, пусть уводят их к болоту — и строим стену из возов навроде той, что возвели ромеи! Да побыстрее, время дорого!

… — Бей!

Очередной залп болтов ушёл в сторону сельджуков, кружащих у лагеря крестоносцев подобно стае голодных волков. И неосторожно приблизившиеся к позициям русичей сарацины, потеряв десяток-другой всадников, спешно отхлынули назад…

— Цельтесь лучше! Скоро самострелы будет нечем заряжать!

Опасения Романа имеют под собой вполне реальную основу — несмотря на солидный запас болтов, за час боя, прошедший с момента отступления рыцарей, практически весь он иссяк…

Назад отхлынули не только франки де Блуа — Боэмунд и Роберт также вернулись, потеряв не меньше четверти рыцарей в бесплодных попытках сблизиться с сарацинами и навязать им ближний бой. Причем многие отступившие всадники вынужденно посадили за спины соратников, оставшихся без лошадей…

Куда делось высокомерие и хвастовство сына Гвискара, его пренебрежительная чванливость? Роман увидел давнего врага лишь издали — лицо его было залито кровью из глубокого пореза на лбу, глаза горели яростным, безумным огнём, рот свирепо оскален… По гордости Боэмунда из Тарента, бежавшего от сельджуков побитой собакой, был нанесён сильнейший удар, что только сильнее его разожгло!

Впрочем, что дела манглабиту варанги до слепой гордости дурака, погубившего столько своих воинов⁈ Гораздо важнее вопрос, как теперь выжить…

На поле боя установилось временное равновесие: отступив в лагерь, крестоносцы кое-где успели возвести стену из сцепленных между собой телег — причём «знамя» Танкреда встало рядом с ромейскими гвардейцами. На иных же участках спешенные норманнские рыцари, вспомнив предков-викингов, построили стену щитов — благо, что их ростовые «скутумы» вполне для неё подходят… В ходе неравной перестрелки — ибо число арбалетчиков ничтожно мало в сравнении с тысячами конных лучников Кылыч-Арслана — турки обрушили на христиан целый ливень стрел! И несмотря на щиты, оперенная смерть забрала жизни многих рыцарей и их боевых слуг…

Но по сравнению с «союзниками», потери в сотне Самсона ничтожно малы! Уже наработанная тактика разбивки воев по парам «стрелок-щитоносец», с прикрытием стрелков во время перезарядки и даже во время стрельбы, а также сама защита из возов дала русичам огромное преимущество. Всего четверо легкораненых за весь бой! Но теперь болты заканчиваются — и что тогда⁈ Сколько ещё турки будут кружить вокруг лагеря крестоносцев, меняя друг друга, как только опустошаются колчаны — при этом засыпая христиан роем жужжащих в падение стрел⁈

…Занятый перезарядкой соленария, Роман не сразу расслышал трубный рев боевых рожков справа, в стороне от лагеря. А когда расслышал, и обернулся на их звук, то увидел, что по дороге, ведущей с запада, к сарацинам приближается многочисленная пехота франков! Донельзя обрадованный, Самсон напряг все свое зрение, чтобы разглядеть среди спешащих к ним на помощь крестоносцев и рыцарскую конницу, но никого не увидел…

И только когда за холмами, разделяющими долину, вдруг также раздался низкий и гулкий, протяжный рев турьив рогов, излюбленных рыцарями — даже в самом тылу сарацин! — манглабит понял, что произошло. Поспешивший на помощь к норманнам Раймунд Тулузский сумел незаметно для сельджуков, занятых расстрелом христиан, провести свою конницу за холмами, скрыв многочисленных всадников от глаз сарацин… В то время как отставшую пехоту граф направил сразу к осажденному лагерю.

Показавшись на гребне холмов, рыцари Тулузского — и прочих вождей крестоносцев — ринулись вниз, заходя с тыла и левого крыла сельджуков. Последние, заметив врага, встретили христиан стрелами — но не сумели отступить, так как вся масса сарацинского войска не могла бы бежать в одно мгновение! И конруа франкских рыцарей с разгона врезались в сгрудившихся сельджукских всадников, тараня их копьями — и тяжёлыми дестриэ, набравшими огромную силу за время короткого, но стремительного бега…

— Вперёд! На лошадей! ВПЕРЁД!!!

Оглушительный рев Боэмунда из Тарента, раздавшийся над лагерем норманнов, как кажется, донесся до самых дальних его концов. Собственно говоря, сын Гвискара действительно увидел отличную возможность для собственного удара — ведь охваченным с левого крыла и тыла сельджукам тереть просто некуда отступать! И таран его рыцарей будет подобен удару молота, прижавшего сарацин к наковальне франкских всадников… В христианском лагере началась невероятная суета — и уже вскоре первые всадники во главе с Боэмундом двинулись вперёд!

Невероятно уставший Самсон привалился к возу, в этот день послужившему сотнику надёжной защитой, лишь наблюдая за разворачивающимся на его глазах сражением… И тут вдруг в поле его зрения попала широкая спина Боэмунда, покуда ведущего своего жеребца лишь шагом. Причём сын Гвискара, вырвавшись вперёд своих рыцарей, в настоящий миг находиться всего в полусотне шагов от Романа! А свой щит норманн уже повесил на правую руку…

Для сына павшего у Диррахия Добромила настал миг, коий он ждал всю свою жизнь. От охватившего его возбуждения аж затрясло руки — а вставшее перед глазами лицо Марии тут же сменила картина охваченной пламенем церкви, подожженной норманнами… Присяга базилевсу, личное задание Комнина, приказавшего убить Боэмунда лишь в случае предательства, долг манглабита… В сей миг все эти понятия стали вдруг ничтожно малы по сравнению с кипящей в груди ненавистью к убийце отца — и жаждой мести!

И колебавшийся всего мгновение Самсон тотчас взвел тетиву самострела, вложил болт в направляющий желоб, вскинул соленарий к плечу, прицелиашись точно в спину норманна…

Как вдруг сзади раздался негромкий, лишь единожды слышанный Романом голос — который он все же узнал:

— Не стоит.

Самсон резко обернулся — и увидел замершего позади него Танкреда, по какой-то совершенно непонятной причине оставшегося в лагере.

— Разве⁈

Поняв, что он раскрыт и что на выстрел осталось всего мгновение, Роман обернулся к уходящим рыцарям, и едва не зарычал от досады: сына Гвискара уже закрыли спины его оруженосцев… В ярости бросив самострел на воз, манглабит уже схватился за отцовский клинок, разворачиваясь к Танкреду… И замер в лёгком недоумение: абсолютно спокойный Отвиль лишь протянул сотнику бурдюк с вином, после чего повторил на ломанном греческом:

— Он того не стоит, Роман. И уж точно не сейчас… Выпьем вина? Килийский мускат ромеев, весьма недурное вино.

Обескураженный Самсон молча принял бурдюк — после чего сделал щедрый глоток неразбавленного вина, в настоящий миг показавшегося ему не более крепким, чем простая вода.

— Недурное…

Глава 15

Лагерь крестоносцев гудит торжеством. Нетрезвые, радостные голоса вояк то затягивают христианские гимны (что с учётом подпития исполнителей, путающих слова и кричащих на разные голоса, звучат откровенно кощунственно), то славят героев дня, отличившихся в битве. В особенности же Раймунда Тулузского, коий и победил в сражении… И, как ни странно, Боэмунда Тарентского — чья последняя вылазка из лагеря была действительно весьма успешной.

О первой, разгромной для крестоносцев половине боя, в ходе которой норманнские рыцари под началом Боэмунда едва не были разбиты, на радостях предпочли забыть.

И пожалуй, имена только двух вождей в этот славный вечер практически не вспоминают: никак себя не проявившего Стефана из Блуа — и, как ни странно, Танкреда. Хотя именно «Танкред Отвиль» сумел организовать оборону лагеря в критический момент схватки… Но о мгновениях пережитого ужаса и бессилия, когда сарацинская стрела в любой миг могла забрать жизнь любого из воинов, крестоносцы предпочитают не вспоминать. Заодно предав забвению и рядовой подвиг Даниила Витальевича…

Впрочем, последнее его мало беспокоит — в отличае от Ромки, коий мог сегодня погибнуть… И теперь Белик сам вызвался встать в боевое охранение вместе со своим «знаменем», разбив стоянку рядом с сотней русов варанги, вновь заперевшихся в кольце телег. Недолго думая, капитан приказал возвести точно такое же укрепление и своим воинам… Стоит отметить, несколько разочарованным из-за своего безучастия во второй, победой половине сражения! И особенно грабеже сарацинского лагеря…

Впрочем, недовольный ропот воинов ещё далёк от того, чтобы перерости в откровенную смуту. А потому Даниил Витальевич без зазрения совести покинул своих рыцарей, дабы встретиться с Романом и поговорить с ним по душам, наедине…

Стоянка русичей встретила капитана негромкой, проникновенной песней, слова и мелодия которой показались ему смутно знакомыми — и трогательно родными… Замерев на месте, Белик попытался вслушаться в неё, чтобы уловить хотя бы общий смысл… Увы, капитану не очень повезло с «загрузкой» в неигровую «непись», строго ограниченную базовыми настройками. Так что в итоге Даниил так и не сумел понять текста древнерусской песни — и придя в себя, он двинулся к костру Ромы, стряхнув краткое наваждение…

Негромко поющие, заметно уставшие русичи жарят на углях куски свежей конины — и аромат шашлыка стоит ещё тот! Как, впрочем, и над всем лагерем крестоносцев… А вот пьют варанги мало и в основном воду — что весьма похвально для их командира. Мало ли сельджуки рискнут вернуться и напасть на празднующих победу христиан под покровом ночи, стремясь отомстить за дневное поражение⁈

Костёр Романа Даниил нашёл не сразу — а когда нашёл, без приглашения сел подле мерцающих малиновым углей, над коими едва-едва пробиваются невысокие языки пламени. Сидящие подле огня русы — сам сотник и крепкий, матёрый чернобородый детина с косым шрамом через половину лица — встретили «Танкреда» настороженными, недовольными взглядами, и капитан постарался как можно скорее разрядить обстановку:

— Мир вашему дому! Точнее сказать, костру… Хм… Мир вам, ромеи.

После столь неуклюжего приветствия «норманна» на губах Романа заиграла невольная улыбка — и хмыкнув, он ответил:

— И тебе мир, Танкред Отвиль. С чем пожаловал?

Второй русич остался все также безмолвен, и все также недоволен — Белик же, сняв с пояса уже знакомый Самсону бурдюк, призывно им встряхнул:

— Килийский мускат. Здесь немного осталось, допьем?

И вновь Роман хмыкнул:

— Действительно веришь, что розовая водичка развяжет мне язык?

Белик, несколько обескураженный такой встречей, пожал плечами:

— Как угодно. Но объяснить, почему ты хотел убить моего дядю, варяг, ты все равно обязан.

Осознав смысл сказанного, дёрнулся было чернобородый русич, уже схватившись за рукоять клинка — но Самсонов остановил его жестом руки. После чего, посмотрев в глаза «Танкреда», спокойно сказал:

— Быть может, тебе лишь показалось, рыцарь? Быть может, тебе стоит забыть о том, что ты увидел? А то знаешь ли… Десяток сарацин мог вернуться — и устроить засаду на одинокого норманна, возвращающегося в свой лагерь. И найдут твое хладное тело на рассвете, с турецкой стрелой в боку, да на полпути к вашей стоянке…

Белик, не удержавшись, рассмеялся:

— И что же мне помешает «забыть» об увиденном до утра, а на рассвете, собрав всех норманн и сообщив обо всем Боэмунду, истребить твою сотню? А после в труп каждого ромея воткнуть по сарацинской стреле⁈

Глаза Романа заледенели, а рука сама собой легла на рукоять меча — но капитан лишь развёл пустыми ладонями:

— Гвардеец, а тебе не приходило в голову, что желай я тебе зла, я уже рассказал бы обо всем дяде — или же твоему командиру, Татикию, ещё днем? И разве не задумался ли ты о том, почему я явился в твой лагерь в одиночку, даже без оруженосца?

Роман промолчал, но вопрос его зацепил, судя по задумчивому взгляду… И Белик пошёл в наступление:

— Так вот, я желаю поговорить с глазу на глаз, и обсудить все мирно, без ненужных угроз и лишнего кровопролития… Быть может, ты также мог слышать, что мои отношения с дядей далеки от родственной любви?

Немного помолчал, и так и не дождавшись ответа все еще напряжённо обдумывающего его слова Самсонова, капитан продолжил:

— Я видел, что ты хотел выстрелить ему в спину — и отказался от затеи, лишь когда Боэмунда закрыли прочие рыцари. Но, как видишь, я ничего никому не сказал… Так могу ли я все же рассчитывать на откровенный ответ — зачем ты хотел его убить?

Ещё немного помолчав, сотник наконец-то заговорил:

— Тут все просто. И я, и Микула — Роман кивнул в сторону второго русича, сидящего за костром — дрались с норманнами при Диррахии. Микулу изувечили в той сече, у него с тех пор нет передних зубов, а потому он чаще молчит, ибо говорить ему сложно. А я… Я же потерял отца — в пламени сожженной норманнами церкви, куда они загнали последних уцелевших варангов. Именно воины Боэмунда остановили атаку нашей гвардии и заставили отступить варягов к храму, именно они его зажгли… И потому я очень сильно хочу смерти твоему дяди. И сегодня, увидев возможность поквитаться с ним, я не сумел сдержать себя…

Белик немного помолчал, пытаясь воскресить в памяти события схватки при Диррахии — не вспомнил, но в целом, самое важное Роман ему итак поведал. И немного подумав, капитан заговорил о самом сокровенном:

— Вечером на общем военном совете Раймунд Тулузский указал на необходимость направить вперёд не очень большой отряд всадников, чтобы те могли заранее предупредить о враге еще до того, как сарацины устроят нам очередную засаду. И я подумываю согласиться возглавить его — все одно Боэмунд не успокоится со своими придирками… Зато дядя обещал выделить два «знамени», и пару сотен боевых слуг, включая несколько десятков лучников и арбалетчиков, коих мы посадим на трофейных лошадей…

Сделав небольшую паузу, Даниил продолжил:

— Однако я бы с радостью принял в этот отряд и твоих людей. Ты бы оказался очень далеко от Боэмунда, более не рискуя собой и своими людьми… Ну и мог бы проследить за тем, что все захваченные поселения переходят под власть базилевса. Только представь: не менее полутора сотен рыцарей, двести норманнских пешцев, да восемь десятков твоих варягов — мы могли бы брать даже небольшие крепости!

Роман невесело усмехнулся — и только покачал головой:

— Если ты не понял, Танкред, под Диррахием бился не только Боэмунд. И мои русы недолюбливают не только сына Гвискара… Я делаю исключения для тебя лишь только потому, что тебя не было в той сече по молодости лет.

Белик недоуменно пожал плечами:

— Так в моем «знамени» вряд ли найдётся хоть один рыцарь, кто сражался с ромеями в Эпире… И потом, разве мы уже не бились плечом к плечу с общим врагом? Разве не проливали свою кровь вместе, даже сегодня⁈

Но Самсон лишь вновь отрицательно мотнул головой:

— Плохая задумка.

— Ну раз плохая… Что же, видимо, разговора у нас сегодня не получится… А жаль.

Даниил неспешно встал и потянулся, размял немного затекшие ноги — после чего вновь протянул бурдюк с мускатом варягам:

— Хотя бы вино примите? Не отправлено — могу хоть сейчас отпить!

Кажется, взгляд безмолвного Микулы оживился — впервые за все время разговоры! Но Роман вновь отрицательно покачал головой:

— Не стоит, мы не пьём в походе. Да и твоим людям не советуем увлекаться хмельным.

Белику осталось лишь кивнуть на прощание — после чего, развернувшись к выходу из лагеря гвардейцев, он двинулся прочь от костра оказавшегося столь упертым и несговорчивым Самсона… Хотя при этом капитана не покидало чувство, что Роман явно что-то не договаривает!

В любом случае, об отделении от войска крестоносцев пока что не стоит даже и мечтать… А жаль — хоть и есть свой риск в разведке этакой средневековой «батальонно-тактической» группы, но Ромка был бы все время рядом! А там уже и «интел» по идее со дня на день закончит работу над вирусом — и подаст сигнал…

Утро стоянка варангов встретила в мире и спокойствие: ночью сарацины не предприняли никаких попыток помешать крестоносцам праздновать, не заметили дозоры сельджуков и с первыми лучами солнца… А потому русичи принялись мирно трапезничать захваченными у турок трофеями. В ход пошёл манакиш — подсушенные пряные лепешки из пшеницы с тмином и бастурма, вяленая говядина. В сущности — таже солонина, при изготовление которой, однако, используются также и специи… А потому она будет все же повкуснее. Помимо этого пришлись ко столу и обжаренные в масле нутовые шарики, способные храниться какое-то время после приготовления… И сухофрукты, редко попадающие в походную пищу даже варангам! Но сарацины их уважают и часто берут с собой… Оставив же все запасы еды в захваченном крестоносцами лагере, они, выходит, «угостили» ими и русичей Самсона!

…Воины Романа уже расцепили телеги и принялись седлать лошадей, когда с ночной стоянкой варягов поравнялся отряд рыцарей чуть менее, чем из четырёх десятков всадников. Им бы проехать мимо — да видно подлечить утреннее похмелье было нечем, и вожак крестоносцев злобно закричал на ломанном греческом, даже не пытаясь сбавить тон:

— А-а-а! Вот и трусливые ромейские бабы! Бородатые бабы, навесившие на себя сверкающую рыбью чешую! Где вы были вчера, трусы, когда мы рубили сарацин⁈ Как всегда, отсиживались в тылу? Только и можете, что уговаривать сдаться Комнину уже разбитых нами сарацин…

Манглабит, в первые мгновения порывавшийся было достойно ответить, в итоге просто плюнул на хмельного склочника — хочет языком почесать, пусть чешет. Как говорится, собака лает…

— Эй ты, я к тебе обращаюсь! Я Балдуин Булонский, граф Вердена и брат герцога Нижней Лотарингии! Не смей молчать, когда я к тебе обращаюсь!

Несмотря на подпитие, склочник безошибочно определил в Романе старшего — и даже двинул коня в сторону манглабита… Последний же, не обладая ангельским терпением, постарался все же ответить спокойно — но с достоинством:

— Вчера мои варяги помогали отразить атаку сарацин на лагерь норманнов. А дозорная сотня прониариев целиком пала в перестрелке с множеством турок, не свернув с пути и не сбежав от более сильного врага… Ты несправедливо обвиняешь наших воинов в трусости, Балдуин Булонский.

Но ответ Самсона лишь сильнее раззадорил графа Вердена, как видно, сознательно нарывающегося на драку:

— Сотня ромеев погибла, не бежав, а рыцари показали туркам спину⁈ Об этом ты говоришь, пес⁈ Обвиняешь славных воинов Христа в трусости⁈ Ну так я спрошу с тебя за твои слова!

Роман, тончайшая плотина терпения которого давно уже готова была обрушиться, с не меньшей яростью в голосе ответил:

— Ну так иди и спроси! А то лишь языком молотишь…

Балдуин, только и ждавший этого мгновения, тотчас обнажил меч — и ловко спрыгнул с коня, свирепо скалясь… Также, вполне уверенно двигаясь, граф с победным ревом сорвал с седельного крюка булаву, перехватив её левой рукой!

Микула, столь же свирепо оскалившись, двинулся было вперёд, тотчас схватились за мечи рыцари Булонского — а русичи за древка топоров и соленарии, принявшись быстро натягивать их тетивы… Однако, вскинув руку, Самсон яростно взревел:

— Стоять! Я сам…

После чего он обратился уже к графу:

— Один на один, Божий суд — и до первой крови.

— Хах, Господь вскоре покарает тебя за ложь и дерзость, ромей!

Манглабит уже молча и неспешно оголил отцовский клинок, смотря в глаза замершего чуть поодаль графа — ухмыляющегося с таким видом, словно он уже пустил кровь варангу! Ну ничего, там видно будет, чья возьмёт… Самсон также потянул из-за пояса древко секиры — но ещё не успел он вытащить топор, как Балдуин ринулся вперёд!

— А-а-а-а-а!!!

Острие вражеского меча вспороло воздух в вершке от глаз успевшего отпрянуть манглабита, а навершие полетевшей вдогонку булавы опасно загудело над самой его макушкой… Но сотник успел нырнуть под удар Балдуина — и тут же рубанул от себя, от души полоснув лезвием отцовского клинка чуть выше колен крестоносца! Тот вскрикнул от боли, оступившись и потеряв равновесие — а Самсон, пружинисто выпрямившись, ударил ещё раз: сверху-вниз, по левой руке противника! И если первый удар не прорубил кольчужных чулок графа, то второй вышел куда как более сильным — перерубив и плетение хауберка, и стеганный гамбезон рыцаря… Меч Добромила окрасился вполне себе красной, а вовсе не голубой кровью Булонского, закричавшего ещё сильнее — и выронившего булаву… В то время как сам Самсон сделал шаг назад — и примирительно опустил клинок:

— Довольно. Первая кровь пролилась, и я не вижу причин продолжать поединок…

Быть может, будь Балдуин полностью трезв и не мучай его раздражающее похмелье, он признал бы свое поражение… Но слова сотника словно разъярили его ещё сильнее! Злобно оскалившись, Булонский внезапно для Самсона, размашисто рубанул мечом — едва ли не достав Романа, и вынудив его поспешно пятиться! А потом ещё и ещё — так, словно граф и не чувствует боли, лишь придавшей ему сил! Клинок Балдуина режет воздух с пугающей скоростью — и сотник русичей продолжает вынужденно отступать…

— Бейся со мной, трус! Бейся!!! Сын шелудивого пса!!!

Вот это граф сказал зря. Поймав просвет в чехарде ударов рыцарского клинка, на солнце мелькающих смазанной молнией, Самсон шагнул вперёд… Но в этот же миг Булонский изменил направление удара, и рубанул сверху-вниз! Не иначе как Балдуин готовил эту атаку заранее… Но рухнувший сверху меч Роман успел принять на скользящий блок собственного клинка, вскинув его к голове — и тотчас шагнув влево. Сталь оглушительно лязгнула, высекая искру! И удар Балдуина соскользнул по острию меча, направленному к земле — провалив вновь потерявшего равновесие рыцаря… А манглабит, действуя на одних лишь заученных рефлексах, развернулся вполобота — и уже вдогонку рубанул по шее Булонского! Удар сверху-вниз получился что надо — вогнав кольчужные кольца прямо в плоть крестоносца, и сломав тому шейные позвонки…

— Он убил Балдуина!

— Убил графа!

— Смерть ему!

— Смерть!!!

Рыцари из сопровождения Булонского выхватили мечи, развернув коней к Самсон — намереваясь тотчас налететь на манглабита! Но их дестриэ не успели сделать и пары шагов, как запели тетивы соленариев, отправляя болты в упор… Все было кончено в считанные мгновения: щиты валлонов, способные спасти их, были перевешены за спины. А варанги уже достаточно поднаторели во владении самострелами — чтобы с пары десятков шагов первым же залпом смеси три дюжины всадников…

Однако к месту скоротечного боя уже спешат рыцари Танкреда, слишком поздно заметившего стычку Булонского и Самсона. Стрелки тотчас принялись перезаряжать соленарии, а прочие варанги схватились за сулицы… Но Танкред неожиданно для всех остановил своих всадников — и направился к русичам в одиночку, с напоказ поднятыми, пустыми руками. Тогда и Роман поднял левую руку с ракрытой ладонью, успокоив ратников — после чего издали обратился к норманну:

— Это был честный поединок! Я не желал его — но Балдуин сам полез в драку… Я предлагал остановиться, ранив его — граф не послушал… Это был Божий суд! Но когда он пал, его рыцари ринулись на меня, желая отомстить…

Лицо Танкреда, остановившего коня у тела Булонского, оставалось непроницаемо серьёзным, пока обескураженный результатом схватки Роман пытался объясниться… Но когда он замолчал, племянник Боэмунда веско заметил:

— Это все детский лепет, ромей. Братья Балдуина, Готфрид и Эсташ потребуют голову зачинщика боя — и Татикий обязательно тебя сдаст. Будет вынужден сдать, не с его крохотным отрядом тягаться против войска крестоносцев… Да даже против одной только армии Готфрида. К чему эти потери и риск разорвать итак ненадёжный союз, когда на другой чаше весов лишь твоя жизнь?

Самсон промолчал, лишь стиснув побелевшие от напряжения кулаки — понимая правоту Танкреда, и не зная, что ещё можно сделать и сказать… Между тем Отвиль неожиданно для манглабита принялся командовать:

— Грузите тела валлонов на свои возы, да поскорее; лошадей пока уведёте с собой. Мои же лучники передадут вам запас сарацинских стрел… Отъедите подальше, спихнете тела на дорогу, вырежете болты, вгоните стрелы — подмена так себе, но может и поверят… Я же тотчас отправляюсь к Раймунду, соглашаться вести передовой отряд. И как только соберу воинов и требуемый запас еды, в том числе и на твоих людей, мы выступим вперёд — и нагоним вас. Татикия я предупрежу, что включу твою сотню в моё «знамя»… Надеюсь, теперь-то ты не против присоединиться?

Роман помолчал пару мгновений, пытаясь понять, в чем выгода Танкреда — но так и ничего не спросил, понимая, что утопающий должен хвататься и за соломинку:

— Благодарю тебя! И да, терпеть конечно же не против… Но как это примут твои рыцари? Не проговорятся?

Танкред обернулся на недобро хмурящихся норманнов, после чего с некоторым сомнением ответил:

— Не должны… Христиане сражаются друг с другом — и убивают друг друга что на западе, что на востоке. А мои рыцари верны лично мне… Да и потом, разве у нас есть выбор⁈

Самсон понуро протянул:

— Вот уж точно — выбора у нас нет…

Глава 16

… — Господин Танкред, к нам армянские послы!

Танкред выразительно посмотрел на своего оруженосца, выступившего также и в качестве гонца — но поймав на себе выжидающий взгляд манглабита, нехотя кивнул:

— Веди.

…Нельзя утверждать наверняка, сработала ли задумка норманна, предложившего представить смерть Балдуина и его рыцарей как следствие нападения сарацин — ведь спешно углубившийся в турецкие земли сводный отряд русичей и норманн потерял всякую связь с основным войском крестоносцев. Можно лишь предположить, что вождям похода, а прежде всего самому Раймунду Тулузскому было выгодно «поверить» в эту версию событий, дабы не довести до столкновения с ромеями — и не лишиться регулярных поставок продовольствия и воды.

Но с Готфридом и Эсташем Булонскими манглабиту лучше не искать встречи… Слишком топорным был подлог, готовимый в спешке — и наверняка один, а то и пара арбалетных болтов так и остались в телах валлонских рыцарей!

Между тем, сотни вёрст малоазиатских дорог уже легли под копыта лошадей крестоносцев со дня того глупого, никому не нужного боя. Быстро пройдя вперёд, передовой отряд христиан под началом Балдуина прошёл Киликийскими вратами — и оказался в густонаселённой христианами области, известной также как «Восточная Киликия».

Чтобы понимать, что это такое, необходимо проследовать узкой, петляющей дорогой, стиснутой с обеих сторон горными хребтами. Говорят, что когда-то этим перевалом вёл свое войско сам Александр Македонский… Мощенная дорога, впрочем, находится в отличном состоянии — она появилась ещё при персах, после укреплялась греками, перестраивалась древними римлянами… И наконец, поддерживалась современными ромеями.

А пройдя перевалом «Киликийских Врат», путник наконец-то оставит позади Каппадокийские горы — чтобы выйти на обширную приморскую равнину, плодородную благодаря близости моря и естественному мягкому климату… Это и есть восточная Киликия.

Роман, правда, ожидал жестокого сражения ещё на подходе к перевалу — или, хотя бы, турецкой засады в столь удобном для нападения месте. Но, к его изумлению, не случилось ни того, ни другого — по двум веским причинам: во-первых, сельджуки после разгрома у Дорилея ушли в глубь своих владений, откатившись к новой столице, Коньи. А сам Кылыч-Арслан в сильном страхе принялся спешно готовить её к возможной осаде, даже не помышляя о новом нападение на крестоносцев! Потому относительно небольшой отряд Танкреда и Романа не встречал ровным счётом никакого сопротивления — в местных укрепленных городках осталось лишь незначительные гарнизоны сарацин.

Что были атакованы армянами при подходе крестоносцев…

И это, собственно говоря, и есть во-вторых. Ибо все дело в том, что Киликия очень густо заселена армянами, пытавшимися сохранить независимость даже при ромеях! И уж тем более при турках-сельджуках, враждебных их вере и культуре…

Когда-то для Романа было весьма удивительно, что армяне, чья историческая область расселения находится в западном Закавказье, пытались даже построить собственное государство в самой юго-восточной области Малой Азии! И только позже, заинтересовавшись этим вопросом, Роман выяснил, что когда-то эта земля находилась в составе державы древних хеттов — основных врагов ассирийцев на пике могущества последних, а также предков древних армян. В свою очередь, незадолго до завоевания «Великой Армении» античными римлянами, Киликия входила в её состав — и на этой земле уже появились первые, довольно многочисленные армянские поселенцы. Собственно, среди первых армянских мучеников-христиан, многие оказались выходцами как раз из Киликии…

Очередной виток переселения армян случился в ходе арабских завоеваний — мусульмане подчинили себе Закавказье, ставшее ареной тяжёлого противостояния ромеев и сарацин. Множество армян, спасаясь от ужасов войны и завоевателей-иноверцев, бежали во внутренние области империи (ведь до вторжения арабов их земля была частью державы ромеев). Иные же переселялись или было насильно переселены мусульманами в Киликию.

Причём в державе ромеев множество армян поселилось на Балканах, и позже многие видные деятели империи были армянами по происхождению, включая императоров Иоанна Цимисхия или Романа Диогена — про них манглабит знал наверняка. Но эти армяне в большинстве своём приняли христианство по греческому обряду, переняли и обычаи, и традиции ромеев. В то время как переселенцы в Киликию сохранили и свою веру (не приняв решения Халкидонского собора), и свои традиции, и культуру.

Особенно же трагичным для обеих Армений и для ромеев стали последние два столетия. Так, греки, достаточно окрепнув благодаря фемной системе формирования войска, сумели отбросить арабов — и вернули себе пограничную Киликию и Антиохию, как самую восточную точку своих владений. В свою очередь, армяне Закавказья сумели возродить державу и даже отбросить арабов, на время обретя независимость при династии Багратидов! Однако Василий Болгаробойца (в чьих жилах также текла армянская кровь!) силой починил себе часть армянского царства. А при его приемниках независимая Армения полностью перестала существовать, превратившись в самую восточную (северо-восточную) провинцию империи. Чтобы уже через пару десятилетий эта земля вновь стала ареной битвы греков и сарацин — нового и голодного хищника, турок-сельджуков…

Поражение Романа Диогена у армянского Манцикерта, ставшее прямым следствием предательств и интриг ромейской знати, предопределило очередную трагедию армянского народа в Закавказье. Под натиском турок, не только совершающих разбойные набеги и военные походы, но и полноценно переселяющихся в степи Кавказской Албании, известной также как Арран, многие армяне вновь потеряли дом и были вынуждены искать спасения… И обрели его в Киликии, где армянское население стало буквально преобладающим.

Однако же и в последние годы смуты, охватившей державу ромеев, армяне не стали той силой, что помогла бы кому-то из императоров сражаться с сарацинами. Да и кому? Базилевсы сменяли одного за другим, и все свои усилия и средства тратили на борьбу с целой плеядой полководцев, рвущихся к трону. Причём и те, и другие использовали в междоусобицах сельджуков! Расплачиваясь с ними землями в Малой Азии — либо теряя их из-за слабости расколотого войска, истекающего кровью в гражданской войне…

В этих условиях полунезавимые от ромеев армянские княжества ненадолго объединились в составе царства Филарета Варажнуни, объявив о полной независмости. По иронии судьбы, первыми воинами Филарета стали франкские наёмники, перешедшие на его службу. Не потому ли так благодушно встречают киликийские армяне католиков-крестоносцев? Быть может… А держава Варажнуни прососуществала всего около пятнадцати лет — и рухнула под первыми же серьезными ударами сельджуков.

В итоге же крепкий оборонительный союз между киликийскими армянами и ромеями, направленнный против сарацин, сколь очевиден, столь и невозможен из-за разложения греков и их попыток подчинить армянскую церковь греческой. А также навязать власть своих чиновников в армянских княжествах, даже сейчас ещё относительно независимых от турок… Вон, Кылыч-Арслан сколько времени потерял, осаждая Мелитену — но так её и не взял!

Впрочем, в сложностях зависимости киликийцев от турок, а также междоусобной борьбы сарацинских эмиров и султанов в некогда единой империи сельджуков можно голову сломать! Но если по существу — при появлении на горизонте передового отряда войска крестоносцев, отнявшего у сельджуков столицу-Никею и разбившего султана у Дорилея, армяне поднялись против сарацин — довольно легко изгоняя небольшие их гарнизоны и истребляя малые отряды турок, пытающихся покинуть восточную Киликию…

Впрочем, отряду крестоносцев Танкреда все же дважды пришлось вступить в бой. Так, армяне из Тарса попросили норманнов о помощи, не решаясь в одиночку сразиться с относительно крепким отрядом сарацин — и не имея собственной дружины для боя. Но во время ночного штурма они сумели перебить стражу и открыть городские ворота прежде, чем основные силы сельджуков отбили бы их обратно… В итоге норманнские рыцари лихо протаранили уже не успевших избежать лобового удара турков у воротных башен! А осмелевшие армяне довершили разгром пытающегося вырваться из ловушки крепостных стен врага…

Чуть позже Роман имел не очень приятный разговор с городским советом Тарса — армянская верхушка надеялась отделаться от крестоносцев небольшой платой и сохранить независимость города. Что показательно — Танкред решил не участвовать в переговорах, доверив манглабиту выжимать из армян достойную плату, не претендуя также и на сеньорство в Тарсе… Его поведение в принципе стало казаться Самсону несколько странным — ибо у сотника сложилось полное впечатление, что буйный по натуре Танкред начал тяготиться этим походом. Что он словно чего-то нетерпеливо выжидает — полностью позабыв о единой для всех крестоносцев мечте прославиться на этой войне и раздобыть богатств! Ну, помимо освобождения Гроба Господня и обретения спасения души… Даже норманны барона начали роптать — хотя к чести последнего стоит отметить, что он сумел как-то замять среди своих рыцарей историю с убийством Булонского.

Что же, Роман не подвел союзника — запугав городской совет небылицами о буйном нраве норманнов и варягов, сотник пригрозил, что в случае малых выплат крестоносцам, те просто силой возьмут «причитающееся» с горожан. И что поиск богатств они начнут с домов именно армянской верхушки… В итоге совет со скрипом отдал Танкреду и его рыцарям городскую казну — а Самсон, воспользовавшись испугом армян, также вынудил их поднять над городскими башнями да вратами ромейские знамена. Тем самым, защитив город от разграбления следующим позади войском крестоносцев — ну, а заодно и передав Тарс, один из самых больших и значимых городов Киликии, под руку базилевса…

Схожая история повторилась и в Мопсуестии — с той лишь разницей, что в некогда развитом и большом городе с многочисленным населением, турецкий гарнизон засел в малой крепостце-кастроне; иных действительно надежных укреплений в Мопсуестии не нашлось. Ведь некогда крепкие, возведенные еще в античные времена стены, окружавшие город, ветшали десятилетиями, разбираемые на строительный материал местными жителями. Число которых, впрочем, в эпоху ромейско-арабских войн сократилось раз в десять… А после еще и поменялось с греческого на армянское: первые покидали ставший столь опасным дом, иные же селились в него, спасаясь от еще большей опасности…

Сарацины заперлись в кастроне; небольшой, но спаянный гарнизон под началом решительного командира надеялся отбить атаку крестоносцев. Единственные ворота, ведущие в замок, сарацины заложили камнем, подготовив достаточный запас еды на пару, а если потянуть, то и на тройку недель осады. Источник воды имелся в самом кастроне — и сельджуки рассчитывали, что их меткая, частая стрельба из тугих луков собьет с кретосносцев спесь и заставит отступить от крепкого, зубастого гарнизона!

Однако сарацины недооценили решимость норманн; также неприятным откровением для осажденных стала выучка русичей бою из соленариев, значительно возросшая за последние месяцы. Практически неуязвимые для турецких стрел варанги, прикрытые ростовыми щитами соратников, каждым своим залпом заставляли вражеских лучиков прятаться за зубцами южной стене кастрона — где крестоносцы и начали свой штурм. И каждый раз болты соленариев забирали сразу несколько жизней…

Под прикрытием гвардейцев первыми на стены поднялись спешившиеся норманнские рыцари. Разгоряченные ближней схваткой и истосковавшиеся по настоящему бою, умелые и искушенные воины (да в отличной броне!), они рьяно ринулись на врага! Началась яростная рубка; поначалу сарацины дрались остервенело, еще пытаясь скинуть горстку крестоносцев со стены — но чем больше норманнов поднималось наверх, тем слабее становился натиск сельджуков… И к тому моменту, когда варанги также забрались по лестницам наверх, все было уже практически кончено…

После ожесточенной сечи в живых осталось чуть менее дюжины турок, попытавшихся сдаться — но рыцари не подарили пощады побежденным. Более того — словно обезумевшие от крови, норманны накинулись на армян, покинув кастрон, и принялись жестоко их грабить, позабыв, что именно местные христиане пригласили крестоносцев на помощь!

Но начавшийся было хаос остановил Танкред; по его просьбе варанги тремя плотными группами перекрыли проходы по улицам, построив глухую стену щитов — а сам барон с самыми верными и преданными своими рыцарями принялся приводить разбушевавшихся норманн в чувство… Причем дело едва не кончилось большой кровью — ибо Отвиль, отчаявшись докричаться до своих людей, раздробил булавой голову одному из воинов! По счастливой случайности, не рыцарю или оруженосцу из благородных — так что смерть лангобарда, посмевшего не подчиниться своему вождю, привела норманн в чувство…

А не подтолкнула напасть на своего же господина, столь крутого нравом!

Впрочем, оценив всю свирепость крестоносцев, жители Мопсуестии даже не помыслили отказать норманнам в щедрой выплате, надеясь спасти себя от разграбления — а может, и чего похуже. Также местные армяне беспрекословно согласились поднять знамя базилевса — не только выражая свою верность, но и оберегая себя от грабежей иных дружин крестоносцев…

После боя у Мопсуестии Танкред беспрепятственно провел свой отряд через всю Киликию, опасно приблизившись к Антиохии; в отличие от полунезависимых армянских земель, что турки заняли лишь небольшими силами, Антиохия имеет собственного эмира Яги-Сияна с личным войском! Понимая это, оба вождя крестоносцев решили не рисковать — и, заняв заброшенный кастрон в окрестностях Цезарии Германикеи, принялись с тревогой ожидать основные силы рыцарского войска…

При этом уже полученные дары несколько поумерили пыл рыцарей Танкреда — а сам барон принялся собирать разрозненные сведения о действиях Антиохийского эмира у местных жителей, щедро платя за важные новости. А заодно стараясь набрать и лазутчиков из числа армян… Вскоре выяснилось, что Яги-Сиян осаждает некую крепость с основными своими силами — и что воинов у эмира вряд ли более пяти тысяч. Впрочем, вполне достаточно для обороны даже такого крупного и важного города, как Антиохия! И уж тем более этих сил хватит раздавить горстку норманнских крестоносцев да неполную сотню варангов…

Но пока Яги-Сиян, напуганный новостями о приближении к Антиохии крестоносцев, спешно возвращается с войском в свой стольный град, небольшой турецкий гарнизон не осмеливается даже носа показать за пределы мощной крепости — и уже тем более отправиться в рейд в Киликию! Так что воины Танкреда весьма неплохо устроились на новом месте, дав заслуженный отдых лошадям — да и самим себе, покупая все необходимые продукты у местных жителей… Но вот, на пороге появились очередные армянские послы — наверняка с очередной просьбой помочь разобраться с турками!

Весь какой-то напряженный, а от того и раздраженный Отвиль, с трудом сохраняющий самообладание в последние дни, был готов тотчас выставить армян из крепости! Но все же решился выслушать их из-за манглабита, на деле обоснованно опасающегося встречи с братьями Булонскими… А вдруг уже все знают? Помощь же армянам возможно, отсрочит усобицу в стане крестоносцев — и в очередной раз притушит гнев Татикия, наверняка рассвирепевшего после внезапного ухода русичей!

И Роман очень надеется, что его заслуги по приведению армян под руку базилевса искупят его вину — а заодно и обеспечат заступничество ромейского стратига…

Глава 17

— Сеньоры! Посланник.

Оруженосец Танкреда, выполняющий при нем роль и посыльного, и ординарца, и мажордома, откинул полог шатра, впустив внутрь невысокого мужчину средних лет с небольшими залысинами у висков. Внешне Роман не отличил бы его от известных ему греков — черная, с крапинками седины борода, темные карие глаза, смуглая от загара кожа… Армянский посланник глубоко поклонился обоим вождям крестоносцев — норманну как военачальнику, и русичу, как представителю базилевса, после чего представился:

— Благочестивые Христовы воины! Я Давид, посланник князя Эдессы Тороса. По его личной просьбе я призываю вас прибыть в наш стольный град — и защитить его от сарацин, оставшись при князе в качестве его личной гвардии!

Танкред только хмыкнул — после чего, посмотрев на манглабита, легонько кивнул, позволив тому взять слово, чем Самсон не преминул воспользоваться:

— Уважаемый посол, быть может, вы не знаете — но едва ли не половину нашего отряда составляют варанги, гвардейцы самого базилевса Алексея Комнина, и я их манглабит. Возможно, мы и откликнемся на ваш призыв помочь в освобождении Эдессы… На том условие, что город и окрестные земли княжества перейдут под руку императора ромеев, а князь Торос принесет ему вассальную присягу.

Посол потупился, опустив взгляд в пол — но тут же решительно вскинул голову и неожиданно честно ответил:

— Быть может, князь Торос и согласится бы на этот шаг, ибо он состоял на ромейской службе еще до битвы при Манцикерте. Кроме того, он исповедует греческий, а не армянский церковный обряд. Но власть князя сильно ограничена советом двенадцати армянских ишханов… Однако же верные именно князю Торосу воины способствовали бы утверждению его власти князя и вознесению над ишханами!

Взяв небольшую паузу, посол продолжил:

— Кроме того, Эдессу не нужно «освобождать» — наш господин уже изгнал из цитадели сельджукский гарнизон. Однако окрестные земли еще находятся под владычеством турок… И увы, князь не может оставить наш стольный град, чтобы изгнать нечестивцев со своей земли. Один раз сплотив армян Эдессы для освобождения собственного града, он более не имеет над ними той полноты власти, чтобы собрать воедино все войско. А ишханы не хотят давать под княжескую руку своих людей… Однако, если бы во главе нашей рати встали бы славные франкские войны, что разбили сарацин у Никеи и Дорилея!

— Мы не франки. Мы норманны.

Танкред впервые влез в разговор, несколько грубо прервав армянина. Но продолжать не стал, дав несколько растерянному послу закончить мысль:

— М-м-м… Пусть норманны. В любом случае ваше появление вызвало бы душевный подъем у всех армян, разожгло бы наше желание сражаться с сарацинами, сплотило бы нас против общего врага! И тогда, я уверен, князь Торос согласился бы принести вассальную клятву базилевсу, указав иншахам на их место подле своих ног!

Отвиль, с легкой, едва заметной усмешкой выслушавший последние слова Давида, вновь посмотрел на Романа, и тот уверенно кивнул в ответ: «берем»! Однако закативший глаза крестоносец, немного помолчав, вновь обратился к послу:

— Мы должны подумать и все обсудить. Но прежде, чем я приму решение, я должен также знать, каково армянское воинство в Эдессе?

Армянин, вновь немного помявшись, ответил:

— Полторы, самое большое две тысячи воинов, если поставить в строй ветеранов-стратиотов и совсем еще зеленую молодежь.

Танкред понимающе кивнул:

— Значит на деле дай Бог, чтобы собралась хотя бы тысяча человек… И что это за воины?

Тут посланник князя Тороса ответил уже более уверенно, даже с некоторой гордостью в голосе:

— Земли нашего княжества много лет были самой восточной границей империи ромеев, и защищали ее порубежники-акриты. Да, в последние годы империя отступила далеко на запад — но воинские традиции в семьях акритов сохранились! Так что мы можем выставить в поле две сотни всадников-трапезитов, три сотни лучников-токсотов, и вдвое больше копейщиков-скутатов… Прочие воины могут вооружиться дротиками, луками и стрелами, пращами в конце-концов! Кроме того, все ишханы имеют личную охрану из отборных воинов-дзиаворов, не уступающих франкам в качестве брони и мощи их коней. Вместе совет ишханов может выставить более сотни тяжелых всадников.

— Да? Ну, а с нашим появлением уже Торос сможет выставить в поле более сотни рыцарей… Благодарю вас за предложение, посланник. В скором времени я сообщу вас свое решение.

Армянин с поклоном удалился — и, как только полог шатра за спиной его опустился, Танкред с раздражением посмотрел на Романа:

— Не вижу никакого смысла в очередном походе в очередной армянский город. Мы добыли уже достаточно богатств, наши рыцари и прочие воины уже не ропщут… А ты привел под руку базилевса целых два города! Думаю, что если твою службу оценят по справедливости, ты получишь от императора все, что пожелаешь… Наконец, прошло уже достаточно времени, чтобы страсти в стане крестоносцев улеглись. Думаю, Булонские наверняка уже успокоились…

Но манглабит только покачал головой:

— Ты бы успокоился, если бы убили твоего родного брата? Не искал бы возможности отомстить его убийце? Хоть вызвав его на Божий суд, хоть подослав ночного татя⁈

Танкреду не нашлось, что ответить — и Роман продолжил:

— Кроме того, ценность присяги городов, мимо которых проследовала вся армия крестоносцев, лично для меня весьма сомнительна — ведь Татикий так или иначе привел бы их под руку Комнина. Но вот Эдесса… Она лежит значительно восточнее маршрута движения войска крестоносцев, земля ее обширна, хоть и не столь густо заселена. Через нее проходят важные торговые маршруты — а сама крепость, как и более северная Мелитена лежат на одной из двух дорог из Малой Азии в Иран. Заняв их, можно контролировать все верхнее междуречье Тигра и Евфрата… Да, приобретение Эдессы стало бы самым стоящим моим даром базилевсу — и за нее я действительно могу попросить все, что угодно…

Перед внутренним взором Самсона предстал лик возлюбленной Марии Аланской — но конечно, вслух о ней манглабит говорить не стал, а закончил свою мысль иначе:

— Кроме того, отправившись в Эдессу, я точно спасусь от мести Булонских. И не только искуплю свою вину перед Татикием и базилевсом, но и получу любые мной желанные блага! Оно стоит того, чтобы выступить на восток хотя бы и с одними варангами… И если ты не сможешь последовать со мной, Танкред — я все пойму, ведь ты выполняешь поручение Раймунда Тулузского, ведешь дозор! Хотя, как кажется, ты уже в полной мере выполнил свой долг — ведь мы уже наверняка знаем от твоих лазутчиков, что до самой Антиохи крестоносцам ничего не угрожает… И я уж точно не отказался бы от помощи твоих рыцарей и тебя лично. В конце концов, Эдесса далеко не последний город для христиан, в нем крепло раннее христианство, здесь жил богослов Ефрем Сирин! Впрочем, настаивать я не могу…

Танкред, как-то устало усмехнувшись, только покачал головой:

— Да-а-а, вроде бы варанг — но красноречием своим уже не уступаешь прожженным ромейским придворным. Вот что делает с нами, северянами, жизнь в Константинополе!

Самсон, уже понявший, в какую сторону клонится разговор, вернул улыбку соратнику:

— Я русич только по отцу — и родился в Азии, так что северянином меня можно величать весьма условно… Впрочем, и ты, насколько мне известно, появился на свет на юге Италии, разве не так?

Отвиль вновь скупо усмехнулся, после чего решительно тряхнул головой:

— Бьерн, зови посла — и передай по лагерю: сворачиваемся! Завтра утром выступаем в поход!

Даниил Витальевич, сообщив обрадованному посланнику князя Тороса о своем согласии выступить на Эдессу, остался в гордом одиночестве (оруженосца он отправил за едой). Со вздохом сев на грубый топчан, он мысленной командой вызвал пользовательский интерфейс — после чего несколько тягостных мгновений боролся с собой, всей душой желая выйти из игры! В конце концов, он выполнил перед интелом все возможные обязательства — а его пребывание в виртуальной реальности затянулось на столь продолжительный срок… Он явно вышел за пределы двухнедельного отпуска капитана!

Или еще не вышел? Белик, честно сказать, уже сбился со счета дней, проведенных в реалиях крестового похода. Причем капитан настолько привык к происходящему и проникся им, что изредка ловил себя на мысли, что воспринимает окружающую реальность именно как Танкред Отвиль! И что досконально проработанная игра словно вытесняет из его сознания воспоминания о реальном мире, о родителях, о службе… О зазнобе-однокласснице, имя которой он почему-то уже запамятовал…

— Зараза!!!

В гневе Белик (или уже Танкред⁈) смахнул интерфейс в сторону, перевернув стол ударом ноги. А ведь такие вспышки накрывают его все чаше в последнее время… Накрывают от безысходности: Даниил не может вытащить застрявшего в виртуальной реальности Романа, явно ведущего какую-то свою игру в парадигме развития своего персонажа — точнее даже личности манглабита! И в тоже время капитан и сам никак не может покинуть игру — по той простой причине, что в этом случае друг окончательно завязнет в ней.

А если он еще и погибнет в бою с сарацинами, то закольцуется в сюжетной линии, где его сознание начнет постепенно разрушаться, а собственно «я» Ромы Самсонова подменится личностью манглабита варанги…

И понимая, что именно он является единственным шансом Романа на выход из игровой реальности, в коей сознание Самсонова вот-вот заблудится, Белик так и не смог выбрать команду «Выход из игры». Сегодня не смог — и завтра не сможет. И послезавтра. И послепослезавтра… Насколько хватит душевных сил дожидаться сигнала от интела.

— Сам погибай, а товарища выручай. Сам погибай, а товарища выручай…

В последнее время эти слова стали для Белика чем-то вроде рыцарского девиза.

…- Я начинаю терять к тебе доверие, друг мой!

Романа вначале зацепили слова «друг мой» из уст Танкреда. Но в очередной раз посмотрев на недовольного норманна-крестоносца, он вдруг поймал себя на мысли, что действительно не испытывает никакой неприязни ни к нему, ни к его воинам. Более того, признательность за помощь с Балдуиным и уважение к рыцарю, с коим они уже не раз сражались плечом к плечу, действительно переросли в чувства более крепкие… Коими и является настоящая мужская дружба.

Манглабит невольно улыбнулся своим мысли, после чего уточнил:

— Чем же я оскорбил твое доверие?

Отвиль немного помолчал, пристально рассматривая виднеющиеся впереди горы и каменистую равнину, залитую солнечным светом — после чего недовольно ответил:

— Чем больше я узнаю от посла про эту твою Эдессу, тем больше понимаю, что мы лезем в самое пекло! Всего в нескольких десятках южнее города расположен город-крепость Харран, а чуть севернее — Самосата. Ближайшие города соседи Эдессы, в каждом из которых сидят сарацинские эмиры, Караджа и Балдук! И у каждого по меньшей мере две тысячи воинов; это не говоря об эмире Мосула Кербоге… Но даже без него — ближайшим нашим врагам будет достаточно объединить усилия, чтобы иметь четырехкратное, а то и пятикратное превосходство! Это если рассчитывать, что армяне решатся драться… Самым уместным будет сравнение, что мы забираемся в раскрытую пасть дракона, вот-вот готовую сомкнуться!

Роман, вновь усмехнувшись, только пожал плечами:

— Ну а разве весь крестовый поход, в коий отправился и ты, и твой дядя — это не попытка залезть змею в самую пасть? Прося о помощи папу римского, император Алексей рассчитывал, что в его войско прибудет несколько сотен наемников, часть из которых позже принесут присягу, примут христианство по греческому обряду и станут ромейскими прониариями. Он лишь надеялся укрепить свое личное войско… А не получить в качестве союзника огромную рать неуправляемых крестоносцев, не имеющих даже единого военачальника! Рискуя при этом потерять столицу и трон из-за вероломства последних…

Немного помолчав, Самсон продолжил:

— Захватить Иерусалим? Быть может, у вас и хватит сил… Если эмиры сельджуков не выступят против крестоносцев единой силой, если христианские вожди сумеют договориться с египетскими Фатимидами, если они вообще сумеют захватить Антиохию, что является первоклассной крепостью… Да если ромеи вообще сумеют обеспечить должное снабжение войска за сотни верст от своих постоянных границ! Очень много «если»! Но — предположим, вы все же захватите Иерусалим и все прибрежные города на пути к нему. Что дальше?

Танкред промолчал, но с интересом посмотрел на русича, и тогда манглабит продолжил:

— А я скажу, что дальше. Вы захватите узкую полозку приморской земли с несколькими портами, не нужную даже в Царьграде! И не потому, что не хочется, вовсе нет. А потому, что невозможно контролировать столь удаленные от столицы земли, не имея должной опоры среди местного населения — да очень большой армии в гарнизонах местных крепостей! Поверь мне, у Комнина просто нет таких сил, чтобы удержать Иерусалим и восточное побережье «Римского озера», когда везде вокруг владения мусульман. Ему бы хоть переварить то, что поближе; до начала вашего похода он вряд ли мог даже мечтать, что вернет Никею и западное побережье Малой Азии! В любом случае, главное ареной схватки ромеев и сарацин станут владения Конийского султаната, бывшие греческие фемы. А вовсе не Святая земля…

Немного помолчав, сотник варанги продолжил:

— Допустим, крестоносцы сумеют захватить Иерусалим для себя, завоевав окрестные земли как собственные владения. Допустим. Но что дальше? Среди ваших господ нет единства — не будет и единого государя, по одному лишь слову которого прочие католические христиане тотчас встанут под его знамя. Союзы — да, они само собой должны появится для выживания христиан среди мусульман. Но неизбежна и грызня промеж недавних соратников! А заодно и интриги, и предательства, и недоверие, и ложи… Но сколько вообще христиан из вашего войска решится остаться на Святой Земле, добыв достаточно богатств для себя лично?

Отвиль только усмехнулся — и вновь ничего не ответил, так что Роман вновь взял слово:

— И потом, вашим ратям не устоять перед сарацинами в открытом поле. Да, вы — точнее мы! — дважды разбили Кылыч-Арслана в сече. Но как? Под Никеей он неразумно атаковал в лоб и попал под рыцарский таран. Но у Дорилея он уже побеждал! Что могли сделать ваши тяжелые всадники с конными турецкими лучниками⁈ Да ничего! Только появление Раймунда Тулузского со второй армией крестоносцев и то, что местность в долине позволила графу незаметно обойти врага, подарили нам победу… Но что будет дальше? Сколько еще раз мусульмане потерпят поражение от христиан-католиков, недооценив таранную мощь рыцарей — и скорость разгона их жеребцов накоротке⁈ Вряд ли очень много… А потому, даже завладев Иерусалимом, вы не сумеете его удержать. Рано или поздно — и скорее всего именно рано — Святой град падет, и мы все вновь потеряем Гроб Господень… Так что, Танкред Отвиль, заставило тебя отправиться в крестовый поход?

Лишь покачав головой, норманн после коротко ответил:

— Долг. Идея. Мечта…

В этот раз усмехнулся уже Самсон:

— Ну, вот и меня ведет в Эдессу долг, идея и мечта… Долг перед базилесвом — вернуть Царьграду потерянные ромеями земли. Идея — идея как это исполнить, заодно заполучив желаемое. Ну, и мечта, хах — куда же без нее⁈

— И о чем же мечтает манглабит варанги?

Вождь крестоносцев внимательно посмотрел в глаза своему ромейскому соратнику — и тот, после некоторой заминки, тяжко выдохнул:

— Ты когда-нибудь любил по-настоящему, Танкред?

Барон с сомнением пожал плечами:

— Возможно.

— Хм, «возможно» — это значит не любил, настоящую любовь вряд ли с чем спутаешь! Вот и я не любил до недавних пор…

— А после?

На лицо Романа набежала тень:

— А после полюбил. Но между мной и ней… Между нами встал император. Но вот если я захвачу Эдессу…

Вот теперь Танкред не смог сдержать чувств, яростно воскликнув:

— Это значит, твоя мечта⁈ Мы премся в ловчие сети турок только потому, что ты мечтаешь о бабской юбке⁈ А ты подумал обо мне, о моих воинах? Да хотя бы о своих⁈ Эдесса — это западня! Это христианская кость в пасти сарацинского пса — и его зубы скоро сомкнуться на ней! Как и на наших глотках…

Манглабит на удивление спокойно дождался, пока яркая, но короткая вспышка гнева норманна пройдет, после чего спокойно ответил:

— Как я уже сказал, меня ведет долг, идея, мечта. О долге и мечте я рассказал, что же касается идеи… Не все так однозначно плохо, как ты говоришь — по крайней мере, в отличие от положения прочих крестоносцев. Так, например, местное население — это христиане-армяне и православные сирийцы, за свою историю натерпевшиеся от мусульман. Пусть они не католики, и армяне не исповедуют греческий обряд — но в подавляющем большинстве своем на них можно будет опереться в борьбе с сарацинами… Кроме того, я знаю, как мы сможем обеспечить себе преимущество на поле боя! Интересно узнать?

Отвиль нехотя кивнул — и Самсон тотчас начал вещать:

— Во-первых, стеганые попоны, закрывающие ваших жеребцов от груди до крупа, бока до самых ног — и железные наголовья. Они неплохо защитят ваших конец от сарацинских стрел. Во-вторых, помнишь, что сказал посол? У армян есть тяжелые всадники-дзиаворы, у каждого ишхана. А что, если мы по прибытию их всех соберем, да посвятим в рыцари, а? Заодно и с вашими оруженосцами? Причем не просто постучим мечом по плечам, но и выдадим белые накидки с красными крестами, что вы носите от жары. И каждый рыцарь-дзиавор при посвящении в паладины — да, пускай даже в паладины, как у Карла Великого! — принесет обет Господу нашему Иисусу Христу! Обет защищать христиан и святыни от мусульман, обет хранить верность слову и присягу военному вождю, обет… Ну пусть третий обет будет звучать так: хранить чистоту души и тела, не соблазняясь богатствами, гордостью — и чужой женой!

Впервые за разговор Танкред улыбнулся вполне искренне:

— Выходит, ты хочешь основать рыцарский орден?

Роман с явным удивлением посмотрел на барона:

— А что, разве такие существуют?

Отвиль покачал головой:

— Разве что в мыслях… Но продолжай. Как, кстати, ты хочешь решить проблему оруженосцев, если ты посвятишь всех в рыцари?

— О! Так это и есть в-третьих! Тут и выдумывать ничего не нужно, достаточно посмотреть на прониариев ромеев. Ведь последние — это и есть рыцари, а их боевые слуги и есть оруженосцы! Но эти слуги являются легкими всадниками; так вот, местных трапезитов, то есть конных лучников, я предлагаю скопом посвятить в оруженосцы паладинов, дающих до времени один, но самый главный обет: защищать христиан и святыни от мусульман.

Переведя дыхание, Самсон продолжил:

— Более того — мы ведь ведем солидный запас лошадей в Эдессу, следуя одвуконь. Между тем, эти кони были захвачены у турецких стрелков и служили им боевыми — а что нам мешает, в конце концов, посадить токсотов на лошадей? Стрелять из луков они уже умеют, верховой езде научатся со временем. Хотя бы половина их… Тогда у нас появится довольно многочисленная конница смешанного типа: маневренные застрельщики, начинающие бой — и тяжелая, ударная кавалерия, скрытно приближающаяся к врагу за спинами лучников! Если же мы сядем в осаду или наоборот, будем кого осаждать, эти стрелки просто спешатся, и будут бить залпами, как умеют… Кроме того, у нас есть некоторый запас трофейных сарацинских луков, что наши воины используют для охоты — и есть некоторое количество молодых армян, худо-бедно владеющих простыми луками. Их мы также поверстаем именно в пеших токсотов, за которыми закрепим оборону стен Эдессы… Со временем же мы сможем запустить в городе производство соленариев — ну то есть арбалетов. И развести более крупных жеребцов от ваших дестриэ, что покроют — а некоторые уже и покрыли сарацинских кобыл!

Танкред вновь усмехнулся:

— Красиво пишешь! Но на все это потребуется несколько лет. Ты столько времени планируешь провести в Эдессе?

Манглабит отрицательно махнул головой:

— Вовсе нет. Но далеко не все, о чем я говорю, требует многих лет для воплощения в жизнь. Ведь если мы сумеем вдохновить местных дзиаворов принести обеты Господу и стать паладинами, мы на деле удвоим число рыцарей, одновременно с тем вырвав силовую поддержку у ишханов. Более того, в этом случае мы сумеем говорить с позиции силы и с самим Торосом… И можем потребовать для тебя, Танкред, не только фактического руководства местным войском, но и заставим князя усыновить тебя, гласно назвать приемником и аколуфом дзиаворов!

Немного помолчав, Роман продолжил:

— Тогда я напишу императору, что ты очень усилился в Эдессе, что твоя власть теперь выше власти самого князя, готового признать себя подданным базилевса… Что ты хочешь стать сеньором и основать собственное, независимое от всех княжество! Благо Комнин помнит твой норов наверняка поверит моим словам… Наконец я напишу, что у тебя многократное численное превосходство — и что я имею лишь крошечный шанс привести тебя к присяге, рискуя самой своей жизнью… Но в случае успеха я требую награды — и твердых гарантий ее исполнения. И пусть не только он, но и она напишет мне письмо…

Разволновавшийся Самсон прервался, сбился с мысли — и тогда Отвиль, немного подумав, уточнил уже сам:

— Допустим, многое из того, о чем ты говоришь, стало мне понятно. И также многое возможно воплотить в жизнь. Но что дальше⁈ Для тебя? Для меня? Для моих воинов? Для армян Эдессы?

— Дальше? Ты можешь остаться в Эдессе и действительно стать ее князем — благо, как я слышал от Давида, у Тороса есть красавица-дочь Арда. Единственное условие — принеси присягу базилевсу. Все одно реальной власти над тобой он иметь не будет, ибо его владения слишком далеки от Эдессы. А если ты получишь приказ, коий будет неудобен или даже опасен для самого княжества… Ты можешь его просто не выполнять! Но с другой стороны, вассальная присяга предполагает, что и ты сможешь получить какую-либо помощь от ромеев — по крайней мере, пока ваши отношения не испорчены.

— Хорошо. Ну, а если я все же уйду?

— Тогда ты назначишь аколуфа паладинов из числа дзиаворов-армян — или своих рыцарей, если кто из них пожелает остаться в Эдессе. Но если ты желаешь спросить меня, какое будущее ждет Эдессу в ближайшие годы, а то и столетия! Хахахха… Что же, мой ответ будет таким: все в руках Господа. И этот ответ, пожалуй, одинаков для всех… Одно лишь точно — если ничего не делать, Эдесса, конечно, падет. Рано или поздно… Но если мы сумеем сплотить армян, обучить и вооружить большее число воинов, привлечь также отставших крестоносцев — тогда нам вполне по силам будет разжать тиски сарацинской пасти! Начнем с Харрана, а там доберемся и до Самосаты…

Танкред в легком раздражение дернул головой — после чего неожиданно для Самсона спросил:

— Ты помнишь Олю? Или, быть может, стрелковый полигон? Даниила Белика? Быть может, понятие «загрузка» для тебя о чем-то говорит⁈

Роман пришел в некоторое замешательство — но, немного подумав, ответил совершеннее искренне:

— Ты знаешь, имя «Оля» меня как-то цепляет, что-то есть такое… Роднящее его с моей возлюбленной. Но остальные слова и люди мне не знакомы.

Танкред лишь раздраженно покривил губы:

— Забудь! Следуем в Эдессу — и будем молиться, чтобы сарацины местных эмиров не перехватили нас прежде, чем мы вступим в город!

Глава 18

…- Вы служили своим господам половину всей жизни, позабыв о том, что Господин у всех нас един — и имя Ему Иисус Христос! Ромеи, набожно крестясь в храмах, посвятили свои жизни козням, интригам и разврату, предательству и лжи — и Господь покарал их, отдал их землю нечестивым агарянам! Но что вы — армяне? Готовы ли вы пойти путем порока вслед за ромеями, прямой дорогой в геенну огненную, к унижению и неминуемой расплате от агарян на этой земле? Или же вспомнив заповеди Божьи, вы предадите дух свой и живот на Божью волю, отринув земную суету⁈ Принесете ли вы обед рыцарей-паладинов служить только Господу, защищая бедных христиан от мусульман-сарацин — ровно, как и святыни вашего града Эдессы⁈ Готовы ли вы сражаться с нечестивцами под началом лишь аколуфа, храня верность слову и рыцарской присяге⁈ Согласитесь ли отказаться от мирского, сохраняя душу свою от нечистоты, а тела от разврата, не соблазняясь богатствами, гордостью и чужими женами⁈ Ежели так, Танкред Отвиль, благочестивый и сильный духом христианин, победитель турок под Никеей и у Дорилея, освободивший армян Тарса и Мопсуестии от власти агарян, примет вас под свое начало, и поведет в бой с сарацинами!

Манглабит варанги, помимо привычной ему лорики облаченный также в накинутую на панцирь белую накидку с вышитым на ней красным крестом, указал рукой на невозмутимо восседающего на резном троне норманна, положившего обнаженный меч на колени. Также указал на барона и Давид, выступающий в этот день переводчиком у Романа…

— Итак, кто желает стать рыцарем, паладином Христа, предав дух свой, волю и саму жизнь в руки Господа? Кто хочет посвятить себя защите христиан и христианских святынь от магометан⁈

Два десятка оруженосцев из числа норманн, еще не успевших или не заслуживших посвящения в рыцари с неподдельной радостью подались вперед, по одиночке подходя к Танкреду. И первым, естественно, стал его личный оруженосец Бьерн; опустившись на одно колено, он обнажил собственный меч, направив его острием вниз… Отвиль же, встав с трона, взял собственный клинок в правую руку — и легко коснулся плоскостью его вначале правого плеча Бьерна, затем левого, а после и головы, заменив этим прикосновением «куле», традиционную «рыцарскую» пощечину или подзатыльник. При этом барон при каждом касании негромко произнес: «благочестие», «верность», «честность» — после чего, несильно ударив клинком по клинку, требовательно приказал:

— Принеси свой обет.

Разволновавший Бьерн громко заговорил — а Давид, наизусть заучивший слова присяги, принялся переводить ее для присутствующих армян:

— Пред лицом Господа нашего Иисуса Христа, я даю обет защищать христиан и святыни от мусульман! Также я даю второй обет — хранить верность слову и присягу военному вождю! Даю я и третий обет — хранить чистоту души и тела, не соблазняясь богатствами, гордостью и чужой женой!

Танкред впервые улыбнулся за все время пребывания в соборе, после чего торжественно воскликнул:

— Встань с колен, рыцарь — и будь храбр, как верный паладин Христа!

Засиявший Бьерн тотчас выпрямился — и тут же к нему подступил норманн из числа боевых слуг, протянув новоиспеченному рыцарю накидку с вышитым на ней красным крестом; Бьерн поспешно накинул на себя сюрко, после чего отступил вправо, где собрались действующие рыцари. К слову, последние не очень добро восприняли саму идею посвящать в паладины оруженосцев, часть которых еще не успели по-настоящему проявить себя на поле боя. И уже тем более неизвестных им армян, к тому же и не католиков! Но Танкред был непреклонен — и на все протесты заявил, что если его рыцари готовы изменить вассальной присяге и пред лицом Господа предать барона, то Бог им судья! Пусть в любое время покинут Эдессу — а Отвиль прославит свое имя благочестивыми подвигами во главе своих новоиспеченных паладинов, затмив ими прежние деяния…

В итоге ни один норманн город так и не покинул.

Но между тем, собравшиеся в соборе армянские дзиаворы также не спешат под присягу аколуфу — в то время как число ожидающих своей очереди на посвящение в паладины стремительно сокращается… Однако же Роман разглядел сомнения и колебания на лицах многих из дзиаворов, удерживаемых на месте волей своих господ — и тогда сотник громогласно воскликнул:

— Вижу я, что князь Торос обманул нас, призывая явиться в Эдессу! Он расписывал армянских воинов как храбрых и бескорыстных, как верных Господу! Но видно то была лишь сказка для доверчивых франков; на деле же не нашлось ни одного дзиавора, готового послужить благочестивому делу защиты святынь и простых христиан, готовых сражаться — и побеждать сарацин на поле боя! Видно, ваша смелость была сильно приукрашена…

Самсон едва не прокричал это на греческом — а Давид с не меньшим пламенем в голосе и глазах перевел слова манглабита. И лишь только стих отзвук его слов под сводами храма, как вперед, из числа полутора сотен дзиаворов, вставших по левую руку от Танкреда, решительно двинулся рослый, широкоплечий армянин. За ним сразу же еще один воин, и еще один… Остальные колебались всего несколько секунд — и уже массово двинулись к трону Отвиля, не обращая внимания на возмущенные возгласы ишханов!

…Несмотря на опасения Танкреда, путешествие в Эдессу по кажущимся бесплодными каменистым долинам, со всех сторон окруженным горами, обошлись без ожидаемых им столкновений с турками Самосаты или Харрана. Более того, местные армяне, ассирийцы и сирийцы, как видно, вдохновленные восстанием Тороса и предупрежденные о появление крестоносцев, начали повсеместно восставать против сельджуков, только лишь знамена с вышитыми на них крестами показались на горизонте… Рыцарей-норманнов и простых крестоносцев это вдохновляло, Танкред был все также молчаливо отстранен — а Роман просто спешил, изо всех сил спешил к Эдессе, к осуществлению своей мечты!

Впрочем, древний город-крепость, основанный выходцами из Македонии и Греции в период расцвета эллинистических государств в Азии, не оставил равнодушным никого… Свое названия Эдесса получила в честь древней македонской столицы, и входила она в державу Селевкидов — до ее ослабления в ходе войн диадохов и их потомков. Однако еще до того, как стать собственно римским владением, Эдесса успела побывать столицей возрожденного ассирийского царства — и по одной из версий, в этом качестве стала первым христианским государством на земле! Есть предание о переписке царя Эдессы Абгара V с Иисусом Христом, согласно которой Господь передал царю плат с запечалившимся на нем после умывания ликом. Много позже базилевс Роман Лакапин заставил сарацин вернуть его и перевез плат (Святой Убрус) в Царьград — в те годы Эдесса находилась уже во владениях арабов-мусульман… А Святой Убрус нашел свое место в царьградском храме Фарос.

Также в Эдессе проповедовал апостол Фома — и в граде хранились часть его мощей; в годы расцвета христианства в землях Эдессы было триста храмов и монастырей, в граде жили святые Ефрем Сирин и Алексий, человек Божий! Иными словами, Эдесса действительно является важным для христиан городом… Как впрочем, и для мусульман — владычество которых было весьма продолжительным в арабский период. С некоторым ослаблением сарацин и раздроблением халифата ромеям удалось вернуть город в правление Романа Аргира — но уже вскоре Эдесса вновь досталась мусульманам, на этот раз сельджукам…

У мусульман в городе имеется своя святыня — священные пруды пророка Авраама (Ибрахима), в которых плавают священные же карпы. По легенде царь Нимрод бросил Авраама в огонь — но пророк обратился в озеро, а поленья костра — в озерных карпов, поедать которых строго запрещено. И даже по прибытию крестоносцев в город запрет сохранился среди местных жителей — хотя бывшие церкви, некогда обращенные мусульманами в мечети (в том числе величественный собой Святой Софии!), армяне тотчас освятили. Впрочем, пророк Авраам ведь чтится в обеих религиях…

Насколько правдиво это предание, сквозь глубину веков не разобрать — но совершенно точно то, что в Эдессе есть значительные запасы чистой пресной воды в черте городских стен. Каскад вытянутых, словно река прудов, подпитываемых естественными источниками, целиком решает проблему осажденных с водой. Ну а карпы… В случае голода они могут спасти жизни защитников и горожан — хотя и не хотелось бы доводить до крайностей, раз уж святыня.

Помимо внешнего кольца стен, построенных греками, а после перестраиваемых римлянами и арабами, в городе располагается также и мощная цитадель на высоком холме. Внутри ее высятся две огромные колонны, по преданию являвшихся частью дворца библейского Нимрода… Возможно ли это на самом деле, если город основали македонцы? Но почему бы и нет? В конце концов, селевкиды возвели Эдессу не на пустом месте, здесь было и более древнее поселение. А где возвести царский дворец, если не на холме, самом удобном для обороны месте⁈ К тому же и вид с него открывается просто великолепный…

Но то, что Эдесса достаточно укрепленный город, имеющий все возможности выдержать долгую осаду, не отменяет того факта, что крепость не единожды брали штурмом. Как говорили спартанцы, «крепость сильна не стенами, а мужеством воинов, их защищающих». Ну может не совсем так… Но близко к этому.

Так вот, касаемо «мужества» защитников города — все оказалось совсем неоднозначно. Во-первых, ромеи правили Эдессой всего несколько лет, и фемная система стратиотов не успела в ней толком сложится. Акриты же жили не в самом граде, а на западе земель новоиспеченного княжества — там, где проходила граница империи ромеев. Иными словами, Давид несколько «обманул» крестоносцев — а смотр воинов-армян так и вовсе привел манглабита в весьма удручающее состояние… Во-вторых, посол крепко лукавил и на счет князя Тороса, и на счет совета ишханов. Как позже выяснилось, князь и не собирался пользоваться услугами «франков», на этом настояли ишханы… Но будучи человеком предприимчивым, Торос постарался обратить все в свою пользу, и сделать из крестоносцев своих союзников еще до прибытия их в стольный град княжества.

Что же, окрыленный надеждой и верой в счастливую звезду, Роман активно включился в жизнь города — и укрепление его обороноспособности. Но тут же столкнулся с тем, что любые нововведения контролирует совет ишханов, довольно остро воспринявших активность сотника — а посему решил как можно скорее выбить власть из их рук, лишив главной силы в лице дзиаворов… В считанные дни ему — прежде всего самому Самсону, ибо Танкред самоустранился от переговоров — удалось заключить соглашение с Торосом об «усыновлении» норманнского барона (жениться тот категорически отказался), а также взять с него обещание присягнуть базилевсу, как только возникнет такая необходимость. Взамен манглабит гарантировал, что гражданская власть останется целиком в руках князя, что наследовать ему будет кровный родственник, и что крестоносцы обеспечат Торосу всю возможную защиту, что им доступна…

Так что на церемонию официального приветствия воинов Христовых в Эдессе, превращенную в массовую акколаду (то есть посвящение в рыцари!), сам князь прибыл в сопровождение почетного гвардейского эскорта из варангов в полной броне! Словно ромейский базилевс, право слово… И вот теперь, когда большинство дзиаворов принесли обет паладинов и приняли Танкреда аколуфом (подле ишханов осталось чуть более двух дюжин воинов), вперед вновь выступил Роман, возвысив свой голос под сводами собора Святой Софии:

— С этого дня Эдесса становится форпостом христиан на востоке, со всех сторон окруженным враждебными нам агарянами. И чтобы мы устояли, нам как никогда важно общее единство! Для наших рыцарей-паладинов нет разницы, кого из христиан защищать, им не важно, исповедует ли он греческий, армянский или латинский обряд! Как и не важно для них то, какой исповедует обряд воин, желающий вступить в число рыцарей… Главное, чтобы он был честным христианином и жил по данным Господом заповедям, единым для всех! Также потребуется личное мужество, воинское умение и благочестие, чтобы стать одним из паладинов — и уже завтра любой из желающих пополнить ряды крестоносцев, смогут показать себя на воинских играх! Завтра норманнские, сирийские и ассирийские, армянские юноши и мужи покажут свое воинское искусство на турнире за стенами града. Каждый из желающих стать оруженосцем паладина — тем самым вступив на первую ступень посвящения в рыцари! — продемонстрирует свое искусство обращения с лошадьми, умение стрелять из лука или метать дротики, владения саблей или мечом. Победите этих состязаний будут отобраны нашими рыцарями в оруженосцы, и для начала получат под седло турецких лошадей; состязания будут открытыми и любой горожанин сможет как участвовать в них, так стать и зрителем…

Среди собравшихся в соборе простых горожан, также явившихся на церемонию приветствия крестоносцев, раздались радостные возгласы — а Самсон, открывший в себе дар красноречия, продолжил выступать:

— Также мы должны не забывать, что наши силы подрывает не только отсутствие единства среди верующих, но и среди наших правителей. Городом правил совет ишханов во главе с князем Торосом — и что же дало такое владычество? Вчера я обратился к армянским оружейникам с просьбой запустить изготовление соленариев — мощных ромейских самострелов, у франков именуемых арбалетами. И что же я услышал, принеся собственный соленарий к кузнецу? Что ни он, ни кто-либо еще из мастеровых Эдессы не приступит к изготовлению достаточного числа самострелов, не получив на это разрешения ишханов… Я обратился к совету — и что же вы думаете? Совет обещал «рассмотреть» мое предложение — то есть ишханы решили тянуть время, вместо того, чтобы как можно скорее запустить производство столь надежного, ценного и убойного оружия, как арбалет! К тому же гораздо более легкого в освоение и изготовлении, чем составной степняцкий лук… Вы, христиане Эдессы, должны понимать — мы сумеем выстоять, лишь бросив все силы на укрепления града и создание сильного войска, на первых порах способного оборонить его жителей на стенах… А позже и размокнуть сарацинскую пасть, словно стиснутую на Эдессе, освободив от сельджуков Самосату и Харран!

И вновь среди присутствующих в соборе прихожан раздались приветственные крики — и тогда Роман, дождавшись ожидаемого им эффекта, громогласно возвестил:

— Но если нам так важно единство — то и власть в городе должна быть одна, власть человека, живот свой готового отдать за Эдессу и ее жителей! Таким человеком мы, крестоносцы, воины Христовы, видим лишь князя Тороса! А потому наш вождь, наш аколуф Танкред принесет князю вассальную присягу…

На этих словах Отвиль, в свое время отказавшийся давать присягу самому Алексею Комнину, спокойно встал с трона — и, сделав два шага в сторону от него, припал на колено, коснувшись острием обнаженного клинка напольной мозаики. В это же время прекрасно осведомленный о своей роли Торос, стоящий до того позади в окружение варангов, величаво двинулся вперед в сопровождение отборных северных воинов… Встав перед троном, он поднял на руках золотой крест, коий обычно целуют прихожане по окончанию службы:

— Барон Танкред Отвиль, даешь ли ты слово почитать меня как отца своего и слушаться, как отца перед лицом Бога? Если да, если не помыслишь ты против меня какого предательства и коварства, если готов подчиняться мне, покуда остаешься аколуфом паладинов Эдессы — целуй Крест!

Танкред послушно коснулся губами креста, после чего выпрямился — и, убрав клинок в ножны, отступил в сторону. Торос же, возвысив голос, торжественно произнес:

— Я, князь Эдессы, принимаю крестное целование Танкреда Отвиля — и взамен целую Крест на том, что и барон франков для меня становится сыном, коего я буду почитать, уважать и беречь, как собственного сына!

Торос торжественно поцеловал крест — и тут же Самсон возвысил голос:

— Отныне князь Торос — ЕДИНСТВЕННЫЙ правитель Эдессы, и горе тем, кто посмеет восстать против него или оспорить его власть! Ибо его защищает приемный сын Танкред Отвиль! Совет ишханов упраздняется — и все те из них, кто не мыслит какого-либо злодеяния, смуты или неправды, пусть подойдет, и поцелует Крест! А ежели кто не желает принести присяги князю Торосу…

Манглабит многозначительно промолчал, оборвав свою речь на полуслове — но все присутствующие итак поняли, о чем речь. В трепете замерли горожане, напряглись дзиаворы — и те, кто остался со своими господами, и те, кто уже успел пройти посвящение в паладины. Конечно, они могли почувствовать себя обманутыми… Но прежде, чем церемония акколады и крестного целования переросла в конфликт, ишхан Сурен, один из наиболее близких и лояльных Торосу (а кроме того, получивший и достаточно богатый «подарок»), первым шагнул вперед, к трону князя, воодушевленно воскликнув:

— То, что я услышал, есть совершенная правда! Лишь единство спасет христиан Эдессы, а наши разногласия могут нас только погубить! Пусть будет же один князь среди нас, поведший армян против сарацин — ведь теперь ему служат и доблестные крестоносцы! А те, кто против Тороса — те против христиан Эдессы, и своим отказом покроют себя и близких бесчестьем предательства!

…Стоит ли говорить, что после уже ни один из ишханов не посмел отказаться от крестного целования?

Глава 19

Даниил Витальевич Белик наблюдал за «турниром» армянских воинов с высоты четырехугольной крепостной башни Эдессы, несколько рассеянно следя за тем, как новоиспеченные армянские всадники бьются за приз в виде чистокровного арабского скакуна. Это за первое место; за второе был предложен франкский меч-каролинг (уже вышедший из моды в Европе, но все еще встречающийся среди потомков викингов), за третье — трофейная сарацинская кольчуга с короткими «рукавами»… И так в каждой из трех дисциплин — ибо далеко не все участники турнира заявили себя как лучники, хотя пара сотен неплохих стрелков действительно набралось; очень органичное, кстати, число — примерно столько же трофейных турецких луков набралось в арсенале Эдессы с учетом и малого запасца турецких биокомпозитов, привезенных крестоносцами… Остальные всадники пытаются метать сулицы — или же поражать мишени на скаку копьями; последних участников турнира, впрочем, меньше всего.

Да и то — рыцарской коннице крестоносцев вовсе не нужны «средние» всадники. Ведь в сущности сами рыцари в одних лишь хауберках да на беззащитных жеребцах (последним, впрочем, уже начали шить стеганные попоны армянские мастерицы) являются именно средней конницей. Ну, по сравнению с ромейскими гвардейцами-клибанофорами или персидскими катафракратариями — слава Богу, уже канувшими в лету! Нет, крестоносцам нужна легкая стрелковая конница в качестве поддержки — желательно, конечно, чтобы одни лучники, но на худой конец сойдут и конные застрельщики с дротиками…

Последние, в общем-то, выполняют одно и тоже упражнение: сближаясь на скорости с мишенью метров так на тридцать, лучник должен выпустить первую стрелу фронтально, затем круто завернуть коня вправо, и на развороте выстрелить еще раз. И, наконец, поскакав назад, лучник должен развернуться в седле полностью назад, после чего сделать последний третий выстрел — так называемый «скифский». В общем-то, из лучников пока только лишь один всадник сумел положить все стрелы в мишень — но было еще несколько воинов, сумевших поразить цель хотя бы двумя стрелами, что также весьма неплохо.

К слову, победители турнира (чтобы разделить второе и третье место, наиболее опытных прогонят по второму кругу для верности) и все проявившие себя с лучшей стороны воины станут десятниками, и будут обучать своих соратников премудростям стрельбы с коней. Весьма разумный ход со стороны Ромки, организатора турнира! Если времени хватит, крестоносцы уже вскоре получат в свое распоряжение отличную стрелковую конницу, наподобие туркополов, что в будущем поступят на службу европейским феодалам, создавшим в Сирии, Ливане и Палестине свое королевство, княжество и графства…

Осознанно или неосознанно, но Рома повторяет многие успешные шаги крестоносцев на Святой земле. Дзиаворов он с ходу затащил в рыцарский орден «паладинов», однако не ограничил их обеты монастырскими уставами — и, пожалуй, так много лучше. Ибо, во-первых, не должно принявшему постриг монаху убивать, а во-вторых, строгие монашеские ограничения в пище и запрет на любовь, именно любовь к женщине и супружество (но не в коем случае не блуд) вели рыцарей-монахов католических орденов и к нарушению обетов (и духовному падению), и к некому компенсированию в поисках славы и богатств. Вон, те же тамплиеры принимали обет бедности при вступлении в орден, разместили у себя на гербе двух рыцарей на одном коне. Однако же по итогам стали самыми богатыми банкирами Европы, давали деньги в займы королям (а то и ссужали их, рассчитывая на проценты), что в итоге и привело к гибели ордена. Ведь именно его богатства, а вовсе не «святой Грааль», стали предметом зависти и алчущего желания со стороны французского короля и римского папы…

Нет, монах — это человек, посвятивший себя служению Господу и отречению от всего мирского, а воин — это воин. Один ведет лишь духовную брань, другой сражается на земле, и пути эти не совместимы.

Так вот, из дзиаворов Самсон слепил рыцарский орден, простых армян активно верстает в туркополы. Последние, кстати, в эпоху расцвета государств крестоносцев, составляли едва ли не самую многочисленную их силу! Например, Иерусалимское королевство до катастрофы у Хаттина могло выставить в поле порядка восьмисот собственных рыцарей из ополчения вассалов (скорее всего, считая и оруженосцев), и порядка пятисот рыцарей из числа тамплиеров и госпитальеров. Правда, не совсем понятно, входили ли в это число и конные сержанты орденов… Так или иначе, общая численность условно рыцарской конницы варьировалась от полутора до двух тысяч всадников, не более. А вот туркополов было не менее четырех тысяч! Что важно понимать, туркополы, набираемые из крещенных сельджуков или арабов, в большинстве своем рожденных от смешанных браков с греками и сирийцами, служили крестоносцам верой и правдой. Ибо сарацины даже не брали их в плен, не делая исключения и для мусульман, считая всех туркополов поголовно предателями…

Наконец, Роман уже намекнул «Танкреду», что сумеет договориться для земельных наделов феодов всем норманнским рыцарям, что захотят остаться в землях Эдессы. Ну, чисто по классике становления государств крестоносцев, привязать рыцарей землей… Видно, какая-то подсознательная память у Самсона все же осталась! Потому как просто невозможно вот так вот с ходу повторить все самые разумные ходы крестоносцев на Святой земле!

Слава Богу, вскоре память вернется к Роме — а затем и его сознание возвратиться в тело хозяина…

Ибо после аколлады, проведенной манглабитом и вождем крестоносцев во вновь освященном соборе Святой Софии, буквально перед самым сном Белик получил своеобразную «весточку» от Александра — уже когда он проваливался в сновидения, перед внутренним взором вдруг вполне явно загорелся игровой интерфейс, поверх которого «бегущей строкой» высветилось одно лишь слово: «скоро»!

А после в сознание «подгрузился» объемный такой пласт информации…

Во-первых, общей по ситуации — и весьма положительной для Даниила! Как оказалось, интел если и промедлил с подготовкой вируса, то весьма непродолжительный период времени. Да, Александр продолжает следить за прогрессом игры и судьбами самих игроков — и уже после загружения Белика им была выявлена временная аномалия виртуальной реальности. Как оказалось, время для загруженных ускорилось на порядок, так что фактически Даниил Витальевич пробыл в «Первом Крестовом походе» лишь четыре дня реального времени. И к концу текущего, четвертого дня Александр планирует запустить свой вирус и вытащить обоих игроков…

Правда, в виртуальной реальности для Белика может пройти еще с десяток дней!

Ну, а во-вторых, интел поделился исторической информацией о текущем «игровом» периоде, в коем, благодаря неосознанному вмешательству Романа и «Танкреда», история первого крестового похода довольно сильно изменилась.

Битвы у Дорилея стала отправной точкой этих изменений: в реальной истории Танкред действительно покинул крестоносцев и двинулся сквозь Киликию с небольшим отрядом. Но следом за ним отправился во главе своих воинов и Балдуин Булонский — тот самый Булонский, сраженный рукой Романа! Так вот, Танкред успел занять Тарс — но был выбит из уже занятого им града валлонами Балдуина. Естественно, барон Отвиль затаил злобу! И устроил у захваченной норманнами Мопсуестии засаду следующему позади графу… Большого боя, впрочем, не случилось — рядовые воины с обеих сторон не желали насмерть биться друг с другом, но Танкред и Балдуин по итогам этой встречи расстались врагами.

Самое же интересное началось позже: армия крестоносцев объединилась у Мараша — но вскоре Балдуин вновь отделился от соратников и двинулся на восток, а не на юг, к Антиохии! Вскоре его встретили армянские посланники из Эдессы и пригласили в город, где Торос был вынужден отдать за Балдуина свою дочь и признать наследником; вот только новоиспеченный зять его оказался тем еще выродком… Балдуин искусно интриговал и настроил армян против Тороса, после чего поднял восстание против князя; последний с верными воинами заперся в цитадели — и вроде как договорился с Булонским, что признает за ним Эдессу в обмен на свободный проход в соседнюю Мелитену, где правил его родственник. Балдуин поцеловал крест (или принес какую иную клятву на святых реликвиях), обещая сохранить Торосу жизнь и беспрепятственно выпустить его из Эдессы… Однако, как только легитимный князь покинул цитадель, его тотчас схватили — и казнили.

Балдуин начал править в Эдессе как граф, воевал с местными сарацинами — и как кажется, был ими бит еще в бытность наследником Тороса. Впрочем, в Эдессе он утвердился довольно прочно; в то же время его соратники по крестовому походу, в частности оба брата осадили Антиохию с ее многочисленным гарнизоном и мощнейшими укреплениями. Как кажется, этот город был буквально вмурован в скалы половиной своих укреплений, уходящих высоко вверх на юге! Включая и неприступную цитадель на вершине горы Сильфий… А с севера Антиохию защищает также и естественный водный рубеж — река Оронт.

Начавшие осаду града крестоносцы вскоре начали испытывать недостаток еды вследствие удаленности от границ Византии, хотя Татикий как мог, пытался наладить поставки продовольствия через Кипр. И бесплодно голодали они под стенами неприступной крепости несколько месяцев прежде, чем Боэмунд Тарентский сумел договориться с предателями, впустившими его крестоносцев в город… Кроме того, крестоносцы были окружены владениями сразу нескольких могущественных сельджукских эмиров, часть которых вскоре ополчились на христиан и пытались помочь осажденным сарацинам! Первым был эмир Дамаска, Дукак, выступивший с большим войском к Антиохии; его армия столкнулась с крупным корпусом крестоносцев, отправленным в экспедицию на юг, в поисках провианта и фуража. Исход случившегося боя был не определен — обе стороны понесли большие потери и были вынуждены вернуться, не достигнув поставленных целей…

Причем эмир Антиохии знал о приближение союзника и сумел произвести внезапную для христиан вылазку, в то время как число крестоносцев вдвое сократилось в связи с экспедицией на юг. Впрочем, несмотря на первоначальный успех, Яги-Сиян не сумел разбить врага, и едва не потерял город — рыцари едва не ворвались в Антиохию на плечах бегущих…

Вторую экспедицию против крестоносцев организовал Рыдван, эмир Алеппо — причем сопровождали его войско также отряды турок из Хамы и Амида. Но довольно многочисленное турецкое войско было атаковано христианами у Антиохийского озера в месте, где сельджукские всадники были максимально скучены и не имели ровным счетом никакого пространства для маневра, чем и воспользовались рыцари, несколько раз таранившие врага… Армия Рыдвана не была уничтожена целиком — но понеся большие потери, до Антиохи он также не дошел. В то время как Яги-Сиян едва не разбил оставшуюся у стен града пехоту крестоносцев! Но с возвращением рыцарей был вынужден вновь отступить в крепость…

Впрочем, вылазки мусульман продолжались, в то время как сами крестоносцы не могли полноценно штурмовать крепость из-за реки и гор, а также в связи с нехваткой строительных материалов. Но в то время как многомесячная осада продолжалась (длилась она с октября 1097 года по июнь 1098-го), в поход выступил эмир Мосула Кербога — один из самых могущественных эмиров востока. Причем к нему присоединились также и эмиры соседних с Эдессой Самосаты и Харрана — и путь Кербоги пролегал именно через Эдессу…

Балдуин отважно заперся в Эдессе со всеми воинами, и к чести его сказать, выдержал трехнедельную осаду — после которой Кербога, ничего толком не добившись, оставил графа и двинулся к Антиохии. Собственно, в этот же период Боэмунд Тарентский сумел договориться с предателем, вошел в крепость, открыл ворота, крестоносцы устроили резню жителей, а уцелевшие воины Яги-Сияна укрылись в цитадели… Все это уже было не столь важно для Белика — и чудо обретения христианами копья Лонгина, и их отчаянный удар по подступившим к Антиохии мусульманам, не знакомым с мощью рыцарского тарана… Нет, ему было важно лишь, чтобы их с Ромкой погружение не продлилось до прибытия Кербоги! Хотя до него ведь целый год практически, а интел обещал вытащить их в самое ближайшее время. С другой стороны, хорошо бы не внести ненароком новых изменений в историю! Например, не спровоцировать эмира Мосула на поход к Эдессе на несколько месяцев раньше, не начать большой войны с Харраном и Самосатой, да и вообще — спокойно дожить до выхода из виртуальной реальности!

Как бы только убедить Самсона «залечь на дно» и оставшееся до выгрузки время просидеть ниже травы, тише воды? Вот как⁈

И словно бы в ответ на мысли Белика, за спиной послышались уже знакомые шаги — а после капитана крепко, по панибратски хлопнули по плечу, тотчас приобняв:

— Хороши? Ну, скажи, хороши же ведь!

Даниил нехотя процедил в ответ на восторг Самсона:

— Неплохо для новичков. Но ты же понимаешь, что пока армянским конным лучникам далеко до сарацинских стрелков? И что на обучение их до должного мастерства, сравнимого с турецким, потребуется несколько месяцев — это самое малое?

И вот тут Рома несколько поскучнел, поумерил энтузиазм — после чего ответил прямо, подтверждая самые сильные опасения капитана:

— Увы, у нас нет ни месяцев, ни даже пары седьмиц. Эмир Харрана Караджа отправил против восставших на границе его владений армян сильный отряд не менее, чем в тысячу воинов; если не перехватить сарацин, они истребят не только мужчин, но и женщин, и детей. А это будет уже сильный удар по уважению к нам, Танкред… Подумай сам, мы назвали себя паладинами, бескорыстно, с честью и доблестью защищающих христиан во всех наших владениях. Так вот беженцы однозначно пересекут границу этих владений — и если мы не поможем им, выйдет, что обеты рыцарей есть лишь пустые слова. Дзиаворы тотчас отвернуться от нас и вернуться к своим господам ишханам — а там недалеко и до мятежа… Нет, мы должны выйти из города с теми силами, что есть у нас в наличие — и дать бой! В конце концов, три сотни легких всадников из числа армян мы соберем, они начнут сражение, скрыв приближение рыцарей — а когда обратятся в бегство и преследуемые сарацинами, откатятся назад, в атаку бросится клин паладинов! Я уверен, что нашего числа рыцарей и дзиаворов будет вполне достаточно, чтобы протаранить сельджуков и обратить их в бегство…

Белик лишь бессильно скрипнул зубами — вот где засада-то, завоевали дзиаворов идеей паладинства, да теперь придется отвечать за слова! — после чего только кивнул, сухо заметив:

— В каком качестве в бой последуют твои варанги?

Рома пожал плечами:

— Ни в каком. Варанги останутся в цитадели, охранять покой и здравие князя Тороса, подтверждая значимость его возросшей власти. В конце концов, в этой битве нашей пехоте просто не найдется места, разве не так?

Даниил, осознавший, что Самсонов предлагает разделиться, едва не вспылил — вот что ему прикажете делать, когда интел запустит вирус, если Ромка останется в Эдессе? — но, удержавшись, лишь сухо заметил:

— Хорошо. Варанги останутся в цитадели — но не ты. Если забыл, Рома, ты также облачился в сюрко, когда его вручали новоиспеченным паладинам, а значит, должен быть с нами в сече.

Манглабит развернулся к Белику и пристально посмотрел в его глаза:

— Танкред, разве я давал повод усомниться в моей смелости? Или хоть раз предавал тебя за время нашего совместного похода⁈ Нет, если ты считаешь меня трусом, то…

Капитан поднял руку с раскрытой ладонью в примирительном жесте, призывая сотника гвардейцев прерваться — после чего спокойно ответил:

— Никто не считает тебя трусом, Роман. Но повторюсь, ты надел на себя накидку паладина и вел речь от лица крестоносцев. И теперь дзиаворы не поймут, если ты останешься в Эдессе… Кроме того, я прекрасно понимаю, что ты отличный пеший боец, но не лучший всадник; наше личное с тобой участие в грядущем бою ограничиться лишь тем, что мы проследим за ходом схватки и будем управлять ей на расстояние, а не в гуще сечи. Вот и все.

Самсон, однако, не смог вот так вот сразу успокоится:

— А хоть бы и вступить в бой! Не думай, что если я не служил в клибанофорах, я не умею драться на коне!

«Танкред» легонько усмехнулся:

— И все же место аколуфов паладинов и Эдесской варанги находится не в самой гуще боя, где они не смогут им управлять, а позади… Я услышал тебя, Роман. Завтра утром мои рыцари будут готовы выступить в поход.

Самсон согласно кивнул, после чего, круто развернувшись, направился к лестнице, ведущей в нижний ярус башни. А вот Даниил Витальевич остался наверху, в тревоге размышляя о первом поражении Балдуина Булонского еще в качестве наследника Тороса: не в схватке ли с сарацинами из Харрана граф был разбит⁈

Глава 20

Даниил Витальевич щедро зачерпнул чечевичной каши из котелка, после чего плюхнул густой комок внешне не очень аппетитной, но на самом деле густой, хорошо разварившейся бобовой массы, густо сдобренной солью и перцем, на развернутую пшеничную лепешку. В здешних местах специи куда как доступнее, так что не только Танкред, но даже и рядовые воины могут позволить себе вдоволь поперчить пишу только ради вкусовых ощущений! А уж если в кашу ещё и добавить побольше бастурмы, что итак мягче, сочнее и банально вкуснее простой солонины за счёт все тех же специй… В общем, получается весьма и весьма неплохо.

Вообще, Святая земля привнесёт в рацион крестоносцев много нового и интересного, и это обильное разнообразие вкусной, необычной пищи станет для рыцарей, оруженосцев и даже простых кнехтов радостным открытием. Так, покорив Сирию (часть прибрежной Сирии в составе Антиохийского княжества и графства Триполи), оставшиеся на востоке европейские феодалы получат доступ к целым плантациям цитрусовых и сахарного тростника. Так что сваренные в сахарном растворе и после высушенные дольки лимонов или апельсинов станут для «воинов Христа» даже походной пищей — ну ровно, как для норманнских рыцарей в текущем походе! К слову, те радуются столь не хитрой на деле сладости, словно дети…

Ну, а Иерусалимское королевство, помимо официального и обобщенного названия «Святая земля» получит также почётное прозвище «край пшеницы, оливок и винограда». Эти культуры, не особо распространенные в Европе (конечно, в зависимости от региона) на востоке куда как доступнее. Лепешки из пшеничной муки, на родине крестоносцев идущей лишь на стол феодалов (да и то не всех!) здесь станут едой простых кнехтов, а из-за изобилия виноградников вино порой будет дешевле чистой питьевой воды… Вдовесок к специям, доступной соли и «сладкой соли» (то есть кусковому тростниковому сахару), цитрусовым и дешёвому оливковому маслу… Наверное, слухи о столь обильной и разнообразной пище, имеющей хождение на Востоке, станут одной из причин для путешествия в Святую землю!

Белик невольно улыбнулся собственным мыслям, выкладывая пышущую жаром кашу сразу на две круглые лепешки (столь похожие на тонкий лаваш!) — это чтобы не прорвалась и не «убежала». Помимо каши на лепешке уже были выложены две головки тонко пошинкованного полукольцами лука-шалота, от обычного репчатого отличающегося более мягким вкусом и менее резким запахом… Завернув все это в подобии так хорошо знакомой им шаурмы, Даниил Витальевич сделал первый укус, аж прикрыв глаза от удовольствия! Это… Это определенно вкусно! Пусть и не классика шаурмы (шавермы или, если уж быть точнее, турецкого донера) с курицей на вертеле или кебабами на шампурах, с овощами и соусом — но вполне себе достойно! И к слову, воины из местных потребляют кашу ровно также, как и Белик, заворачивая её в лепешку трубочкой; впрочем, учитывая, что донеры пришли в Европу в двадцатом веке с турецкими эмигрантами, ничего удивительного в этом и нет.

Вообще Белик для себя много чего почерпнул именно кулинарного в настоящем вояже. Особенно его впечатлили тренчеры — и в голове капитана, ведущего до того холостяцкий образ жизни, уже сложилась идея идеального завтрака на основе всех этих тренчеров! Значит так: взять батон, разрезать пополам (вдоль), сняв верх его, словно крышку, и вычистить из нижней части большую часть мякиша. Взять четыре-пять яиц, отделить желтки от белков с помощью скорлупы (это только звучит сложно, но на деле у Даниила все получилось с первого раза в свое время), смешать белки с тёртым сыром и поджаренным почеревочным салом. Можно, кстати, и с покупным беконом, и тертой колбасой, и сосисками, и любым мясом, что нашлось в холодильнике — и даже сыр пойдёт любой, даже плавленная «Дружба»! Посолив и поперчив эту смесь по вкусу (если прям заморочиться, можно добавить мелко нарезанного чеснока), вылить её в хлебную лодочку-тренчер — и в разогретую духовку (начать греть сразу), до полной готовности белка! А после вылить сверху оставшиеся желтки, чуть присолить, и снова минут так на пять самое большое, в духовку… Желток схватится, но останется текучим внутри, а ароматная яично-сырно-мясная масса пропечется, хлебушек подсушиться… М-м-м, сказка!

Хотя, если быть честным, Даниил Витальевич, обнадеженный сообщением интела о скорой «эвакуации», оставаться холостяком особенно и не рассчитывает. Уж больно хорошо все пошло у них с его старой, школьной любовью… Впрочем, тренчер-пиццу-яишницу он однозначно приготовить успеет!

И именно на этой благодушной мысли покой заметно расслабившегося капитана прервал резкий, трубный рев рога дозорных…

— Сарацины!!!

…- Сарацины!!!

Самсон, словно ожидавший вражеского нападения, буквально подскочил со спущенного на землю седла, служащего ему походным сиденьем — после чего начал спешно облачаться в панцирь-лорику…

Четырехсотенный отряд крестоносцев, на три четверти состоящий из армян, покинул врата Эдессы ещё вчера на рассвете, оставив в граде лишь малую дружину варангов, занявшую цитадель, да норманнских пешцев, распределив между ними городские ворота. И оба дня эдесские воины следовали навстречу сельджукам Харрана, рассчитывая встретить сарацин в чистом поле и разбить врага одним лихим рыцарским тараном!

Но реальность оказалась такова, что крестоносцы повстречали лишь несколько малых групп армянских беженцев, следующих в Эдессу. Последние делились леденящими кровь откровениями о безжалостной жестокости турок, истребляющих посмевших восстать христиан. Если коротко, те не щадят ни малых, ни старых, не делая исключения ни для младенцев, ни даже беременных женщин… А учитывая многочисленность брошенных в карательный рейд сельджуков, те небольшие отряды армян, взявших трофейное оружие в руки, сумели лишь славно погибнуть в неравном бою, подарив шанс на спасение немногим успешим бежать…

От этих рассказов у воинов сжимались кулаки; делясь с беженцами едой, паладины каждый раз давали обет покарать нечистивцев в бою! Хотя Роман с неудовольствием отметил, как бледнели молодые воины из стрелкого ополчения, пугаясь расправы в случае поражения крестоносцев… И ладно бы просто страх — боятся, особенно первой схватки, большинство воинов, это как раз нормально. Но если в неокрепших сердцах этот страх превратится в ужас перед врагом, армянские лучники могут банально побежать при виде сарацин. И тогда никакого рыцарского тарана, до поры скрытого рассыпным строем конных стрелков Эдессы — лучших из прошедших турнир! — совершенно точно не получится…

Но одно дело полевая схватка — и совсем другое есть ночное нападение. Нет, безусловно, и Роман, и сам Танкред предполагали его возможным — а потому для очередной стоянки выбрали вершину пологого холма, возвышающегося над местностью, укрыв стреноженных лошадей в лежащей внизу лощине. Последняя, довольно широкая, образовалась между их холмом и соседним — чуть менее высоким, но зато с обрывистыми, крутыми склонами. Таким образом, лошади прикрыты им с тыла, словно стеной — в то время как остальные подступы к скакунам охраняются крестоносцами…

Позаботились вожди сводного армяно-норманнского отряда и о дозорах, обезопасив стоянку двойным кольцом дозоров — и все же, все же никакими укреплениями она не обладает… Да, доступ к вершине холма возможен лишь по его пологому склону — ширина которого на рубеже возможной обороны составляет всего пару сотен шагов. И это расстояние реально перекрыть даже спешенным крестоносцам — причём ведь до каждого воина был доведен порядок действий в случае внезапного нападения сельджуков.

Однако в душе ведь никто не верил, что турки могут решиться на опасный для всех, хаотичный ночной бой. И потому теперь, в минуту наивысшей опасности и растерянности, далеко не каждый вспомнит, что же ему делать…

— Щиты!!! Рыцари — взять щиты!!!

И словно в ответ Роману из ночной тьмы раздался пронзительный рев сарацин:

— АЛЛАГУ АКБА-А-АР!!!

Обнаруженные дозорными турки лихо рванули вперёд, вверх по холму, надеясь взять эдесское воинство нахрапом, с наскока — ещё издали обрушив на стоянку крестоносцев ливень стрел. И они тотчас нашли свои цели — среди христиан раздались крики раненых и предсмертные вопли. Один несчастный с прострелянной спиной рухнул в пламя костра, и его отчаянный полукрик-полувизг заглушил все прочие звуки и боевые кличи, вселяя животный ужас перед скорым концом в молодых, ещё не бывших в сече армян…

Возможно турки действительно сумели бы одним ударом покончить с противником — сблизившись со стоянкой крестоносцев, когда вечерние сумерки уже уступили ночной тьме, а свет костров слепил большинство христианских воинов. Более того, чтобы напасть внезапно, они обвязали тряпками копыта лошадей, используя древний приём конокрадов! Так их кони ступали по каменистой почве практически бесшумно… И да, внезапная атака сарацин, их боевой рев, полный неудержимой ярости, да летящие из ночи стрелы, не видимые до мгновения, когда они уже впиваются в тело — все это обеспечило сельджукам первый успех! Городское ополчение Эдессы уже готово было бежать — а кто-то и побежал, дзиаворы также дрогнули, хоть и готовы были драться до конца… Но без лошадей, не умея сражаться в пешем строю, в большинстве своём не успевшие даже облачаться в броню… Их сопротивление было бы отчаянным — но недолгим.

Однако с армянами были норманны — воинственные, искушённые в битвах норманны, успевшие познать сарацин в бою. Ведомые Танкредом и сопровождаемые Самсоном, они ринулись вниз по склону холма с самой вершины — едва накинув кольчужные рубахи, большинство же и вовсе без брони! Однако рыцари успели схватить копья и ростовые щиты. Окрепли духом новоиспеченные армянские паладины — и большинство их тут же последовало вслед за истинными крестоносцами, столь воодушевленно спешащими навстречу врагу! А следом остановили уже начавшееся было бегство и простые ополченцы, со страхом и одновременно восторгом следящие за пешей атакой норманнов!

Между тем в тусклом, мерцающем свете полузатоптанных костров уже показались скачущие на холм сарацины. Всадники первых рядов убрали луки в саадаки, перехватив сабли или же копья — у кого есть! И первые их жертвы с отчаянным воплем сгинули под копытами выносливых степняцких лошадей, пали от разящих, стремительных ударов клинков… Неискушенному воину внезапная атака сельджуков могла показаться и вовсе чем-то потусторонним, лишающим его всякого мужества. Ведь нескончаемый, оглушающий крик, даже визг сарацин вряд ли может издать живой человек — а в редком свете стремительно гаснущих костров летящие вперёд кони турок кажутся как один чёрными, пугающе быстрыми, словно породила их сама тьма…

Но увлекшиеся погоней сельджуки, окрыленные верой в свою скорую победу, также не смогли различить в массе убегающих от них армян встречно атакующих в пешем строю норманнов. Последние уже успели повоевать пешими у Дорилея — правда, там турки лишь кружили вдоль их рядов, посылая в крестоносцев стрелы на скаку; теперь же они летели навстречу, прямо на их копья!

Также не сумев различить в ночи их наточенные наконечники…

Впрочем, и не особо привычный к пешему бою Танкред едва не упустил момент, когда его рыцарям стоило бы остановиться, сцепив щиты и выставив перед собой копья, уперев те в землю. Ещё чуть-чуть, и в толпу бегущих норманн на полном скаку врезались бы разогнавшиеся турецкие всадники! С совершенно непредсказуемым результатом, но определённо огромными, уже невосполнимыми потерями для крестоносцев… Однако осознав это, Самсон замер на месте как вкопанный — и во все горло заорал единственную известную норманнским рыцарям команду, способную их остановить:

— Скьялбо-о-орг!!!

Команда английских хускарлов, служивших в варанге, она же была известна норманнам. Заслышав её, последние замедлили свой бег, а кое-где и вовсе остановились, принявшись смыкать щиты… И тут Танкред, наконец-то осознавший свою ошибку, включился в бой:

— Стои-и-им! Щиты сцепить, копья вперёд!!!

Барон Отвиль едва не опоздал со своей командой — ибо не успели еще все норманны замереть на месте, как на наконечники выставленных ими копий со всей скоростью их разгона налетели сельджуки…

— ДЕУС ВУЛЬТ!!!

Рев крестоносцев, бодрящих себя боевым кличем, всего на мгновение заглуших визг смертельно раненых лошадей, буквально насадившихся на наточенные наконечники их копий. И за ними уже никто не услышал криков сарацин, рухнувших под копыта бьющих ими в агонии животных… В свою очередь турки, вылетевшие из седел и угодившие прямо на копья норманн, не успели издать ни единого звука — ровно как и те сарацины, кто перелетел линию норманнских щитов, и оказался у ног дзиаворов. Их смерть была слишком быстрой…

Обескураженные столь неожиданным и сильным отпором, турки отхлынули от «стены щитов», потеряв ещё несколько десятков воинов, коих просто вытолкнули на «ежа» рыцарей напирающие сзади всадники. А вслед им уже полетели стрелы опомнившихся, отошедших от пережитого ужаса армянских лучников, успевших натянуть тетивы!

Самсон не участвовал в отражении атаки лично — ибо он оказался позади строя норманн, подле Танкреда. Но в спину улепетывающим туркам он с размаху метнул сулицу — и даже в кого-то попал! Ну, по крайней мере показалось, что вслед за его броском тотчас раздался болезненный, глухой вскрик… Но Роман тут же отошёл от горячки сечи — и, окинув быстрым взглядом стоянку, превратившуюся в поле боя, манглабит тотчас прикинул возможные варианты действий. Самый очевидный — спуститься к лошадям, и, оседлав атаковать врага в конном строю, — является, увы, невозможным. Турки просто не позволят беспрепятственно спуститься в расщелину — и уж тем более расстреножить, оседлать лошадей, после чего выехать на ровный участок местности и построиться перед атакой! Нет, только сломаешь стену щитов, как стрелы сарацин смертельным градом обрушатся на головы крестоносцам…

Впрочем, последнее неизбежно уже сейчас!

— Норманны — поднять щиты над головами! Лишь первый ряд держит их перед собой, остальные прикрывают себя и товарищей! Дзиаворы — отступить к лучникам, прикрыть первые ряды своими щитами! Опускать их только во время общего выстрела — а стрелами бить лишь по моей команде!

Танкред, по ходу боя вынужденно уступивший Роману старшинство, повторил его команду слово в слово для своих рыцарей. Закричали вслед за манглабитом дзиаворы, разумеющие греческий, переводя приказ для прочих армян… А между тем турки, уже не пытающиеся атаковать вверх по холму, действительно обрушили на христиан настоящий ливень стрел, хлестнувший по щитам крестоносцев — и разящий всех, кто не успел за ними спрятаться…

Одна стрела ударила в грудь Романа, не пробив, однако, его чешуйчатой лорики — и манглабит, подхватив чей-то валяющийся на земле, очевидно дрянной круглый щит, чьи доски держат лишь поперечная перекладина да обитая поверху кожа, все же вскинул его над головой, отступая к дзиаворам и лучникам. Ведь несмотря на их неопытность, именно эдесским стрелкам придётся вести этот бой — в очевидном меньшинстве, да с более опытным противником… Так, по крайней мере, думает большинство их — однако сам Роман видит иное. Сельджуки, следуя вверх по холму, не смогут реализовать численного превосходства, вынужденные скучиваться для выстрелов на относительно узком пятачке склона. А его пешие лучики способны бить залпами, по команде, целиком накрывая этот самый пятачок склона… Лишь бы только действовали чётко, подчиняясь командам!

— Стрелы на тетивы… Щиты убрать! Целься по дальним кострам, навесом… Бей!!!

Глава 21

…Сарацины отступили после того, как окончательно потухли костры крестоносцев — не сразу, но Даниил Витальевич догадался приказать затушить их, чтобы лишить сельджуков «подсветки цели». После чего турки, осознав, что внезапного разгрома крестоносцев уже точно не получится, да понеся немалые потери именно во время перестрелки, наконец-то откатитись от холма… Сохраняя, впрочем, очевидную угрозу повторного нападения вплоть до самого рассвета.

Мало кто из крестоносцев смог заснуть в эту ночь. Облачившись в броню и отступив к самой вершине холма, где уцелевшие воины Христовы расположились примерно в том же порядке, как и когда отражали вражескую атаку, да выставив двойные посты, рыцари и ополченцы легли спать — но, наверное, каждому мерещилось, что турки вот-вот рванут в новую атаку… И подлые сарацины старательно разжигали в противнике этот страх — сняв тряпки с копыт лошадей, они малыми группами проносились у холма всю ночь, выкрикивая боевые крики и просто визжа. Тем самым имитируя очередной накат — и не позволяя христианам уснуть…

Спускаться в расщелину и выводить оттуда лошадей, чтобы атаковать врага в конном строю, рыцари не решились — во-первых, страшась повредить в темноте ноги их дестриэ, лишась, таким образом, своего главного преимущества на поле боя. А во-вторых, справедливо рассудив, что ночные поиски сельджуков вряд ли увенчаются успехом. То, что вокруг холма крутились небольшие группы сарацинских всадников вовсе не значит, что те остановились где-то неподалёку… Скорее эти всадники вели дозор, контролируя перемещения крестоносцев — ну, помимо коварной задачи не дать им заснуть…

Однако, когда небо ещё только начало сереть перед рассветом, и воины Христовы принялись подниматься, спеша к лошадям, многочисленная сельджукская рать сотен в восемь воинов (ещё две они потеряли в ходе ночного боя, истребив и поранив, однако, не менее сотни ополченцев и дзиаворов) уже подступила к холму. Правда турки, наученные горьким опытом, не спешат атаковать — и вместо наката всей массы сарацин, по пологому склону холма вперёд двинулся лишь единственный всадник с белым стягом. Хотят договориться?

Переговорщик не доехал и до границы бывшей стоянки лагеря крестоносцев, ставшей полем ночного боя — и усеянной телами как людей, так и животных… И что-то в его фигуре показалось Белику настолько знакомым — и одновременно с тем странным! — что заинтригованный происходящим, капитан решился встретить парламентера, все ещё не веря своим глазам…

— Это что, Боэмунд из Тарента⁈ А что он здесь вообще делает, среди сарацин⁈

Направившегося вниз с холма «Танкреда» тотчас догнал Самсонов, с изумлением, во все глаза рассматривающий посланника сарацин. Капитан тяжело вздохнул…

— Если нам обоим не изменяет зрение — да, это он. И что он делает среди сельджуков мне, право слово, неизвестно… Может, его отряд следовал за нами, был разбит — а Боэмунд попал в плен? И теперь турки направили его к нам, потому как «свой», один из крестоносцев, сумеет склонить нас сдаться на их условиях?

Роман, гневно сверкнув глазами, громко воскликнул:

— Этому не бывать!!!

Белик, пытаясь успокоить разошедшегося мангалабита, дружески хлопнул того по плечу:

— Всё верно, не бывать. Но позволь я сам поговорю с ним, все же дядя…

Но Самсон решительно отмел предложение капитана, ответив с гранитной твёрдостью в голосе:

— Нет, я пойду с тобой.

Даниилу Витальевичу осталось лишь тяжело вздохнуть — и согласиться на присутствие варанга…

— Хах, кого я вижу! Сладкая парочка, ромей и норманн! Ничего более странного себе и представить невозможно!

Препоясанный мечом Боэмунд, положивший также булаву с массивным железным навершием у своих ног, облачен в хауберк и норманнский шлем — и явно не выглядит пленником. Ещё более озадаченный внешним видом «дяди» и его несколько странным поведением, «Танкред» издали воскликнул:

— Дорогой дядя! Я рад встретить тебя здесь…

Но Боэмунд лишь сплюнул себе под ноги, повелительным жестом оборвав «племянника»:

— Довольно комедии, Даниил Витальевич Белик. Неплохой ход с вселением в непись; признаться, какое-то время я продолжал думать, что ты лишь персонаж — покуда сопровождал нашего общего знакомого в вояже по Киликии…Но уж больно не типичное поведение для личности Танкреда Отвиля! И стоило копнуть поглубже, как правда сразу открылась…

«Боэмунд» жестом указал на Романа, безмолвно замершего на месте так, словно тот налетел на стену — и оглушенный, совершенно не осознает происходящего.

— Кстати, это я подсунул под меч Самсона Балдуина Булонского, спровоцировав их конфликт. А после я направил к нему армянское посольство, дабы заманить в Эдессу… Ранее, чем это было в реальной истории. О, ты не представляешь, сколько всего ещё должен был испытать Роман! Оборона Эдессы от Кербоги — и участие в осаде Антиохии; наконец, возвращение её Комнину. Вражду с Боэмундом из Тарента — и месть убийце отца в хольмганге… Участие в осаде Иерусалима, чтобы ромеи именно под ЕГО началом остановили резню гражданских и сохранили себе город… А там, если бы наш игрок пережил бы все эти приключения, то и посольство в Киев к Владимиру Мономаху, и участие нашего «манглабита» в крестовых походах русских князей против половцев!!!

«Боэмунд» — хотя Белик уже практически наверняка утвердился в той мысли, что в физическом теле ненавистного «дяди» находится ИР «Флоки Мститель», осторожно спросил:

— Если бы «пережил»?

Флоки, восхищенно перечисляющий все будущие сюжетные арки Романа прервался — после чего, помолчав немного, с издевкой скривил губы:

— Ну конечно, рано или поздно нашего героя ждёт смерть. А потом он закольцуется, и все для Ромы — и для меня! — начнётся сначала. Ведь в игре я смотрю на мир его глазами — можно сказать даже, живу…

— А ты разве не знаешь, что его сознание разрушается в реальном мире, если игрок закольцовывается⁈

Флоки только коротко хохотнул — после чего, неожиданно резко подхватив рукоять лежащей подле его ног булавы, решительно шагнул к Самсонову:

— Да кого это волнует? В любом случае, твою помощь можно расценивать как поддержку извне… А так нечестно. Нет, пора Роме отправиться на перезагрузку!

— Нет!!!

Не помня себя от страха за друга, Даниил рванул наперез Флоки — но тот неожиданно резко и быстро крутанул булавой, развернувшись к противнику… И её железное навершие с дикой силой врезалось в правый бок капитана, выбив из руки подставленный под удар меч — мгновением раньше покинувший ножны Белика…

Острая боль прнзила тело рухнувшего наземь кэпа — а попытавшись вдохнуть, тот словно даже услышал, как свистит воздух в пробитом лёгком, ныне стремительно наполняющимся кровью… Солоноватый привкус тотчас появился и во рту.

Между тем Флоки уже шагнул к поверженному капитану:

— Жалкая попытка помешать мне, людишки! Как вы можете помешать мне в игре⁈ Здесь моё могущество безгранично, здесь все в моей власти!!!

Разбушевавшийся искусственный разум воздел булаву над головой Даниила — а последний попытался вызвать игровой интерфейс мысленным приказом… Не вышло. Издевательски ухмыляющийся ИР, замерев на мгновение, ехидно поинтересовался:

— Думал сбежать⁈ Не выйдет!

Булава полетела вниз — и одновременно с тем перед внутренним взором Белика вдруг вспыхнула строчка столь долгожданного послания интела:

ВИРУС АКТИВИРОВАН. УХОДИТЕ!

— Интерфейс…

Перед глазами полыхнула привычная командная строка, но Даниил осознал, что совершенно точно не успевает выйти… Однако прежде, чем ребристое железное навершие вражеского шестопера размозжило бы его череп, в «Боэмунда» вдруг врезался Самсон, буквально снесший Флоки в сторону! Оба они рухнули наземь, причём «мститель» выронил булаву — а когда попытался встать, широко рубанувший мечом манглабит зацепил щеку противника острием клинка… Флоки успел отдернуть голову — но по щеке его потекла кровь!

— Рома, скорее, выходим!!!

— Нет.

… — Нет.

Я замер, глядя на несколько опешившего «Боэмунда», медленно встающего на ноги — и одновременно с тем потянувшего собственный меч из ножен. Последний взирает на меня с неподдельной яростью — и страхом.

— Ты что⁈ Рома, ты не манглабит варанги, ты из двадцать первого века! Тебя дома ждут… Кха-кха…

Даниил подавился кровью, но я лишь покачал головой:

— Я все вспомнил. Но судя по всему, вирус запечатал ИР в физическом теле — и возможно, со смертью его, вирус убьёт и Флоки… Окончательно. Выходи сам. А я должен уже наконец-то покончить с ним…

Не дав договорить, взбешенный мной «мститель» ринулся вперёд, совершенно потеряв голову от страха! Он устремил меч в мою грудь прямо, словно копье — и мне не стоило труда отшагнуть в сторону, чтобы пропустить вражий выпад. Однако уже от лезвия моего клинка, полетевшего вдогонку — и направленного к шее «Боэмунда», тот уклонился, пружинисто присев… И тотчас развернувшись ко мне, Флоки сокрушительно и невероятно быстро рубанул сверху-вниз! Я едва успел подставить клинок под его удар, воздев тот над головой — и «стряхнул» вражий меч по лезвию «отцовского» каролинга, направленного к земле…

— Хольмганг — да, Самсон⁈ Только ты и я? Закончим, наконец, эту историю⁈

— Её стоило закончить ещё в доме Сверкера, выродок…

Флоки с издевкой улыбнулся — а после неожиданно резко ударил, направив более узкое острие своего «капетинга» в мой живот. Я едва успел среагировать, отшагнув в сторону — да развернувшись полубоком к противнику, пропустив лезвие вражеского меча мимо. После чего от души рубанул собственным клинком сверху-вниз! «Боэмунд» слишком сильно провалился в свой выпал, не успел потянуть оружие назад — и мой удар пришёлся на нижнюю треть его романского меча, выбив тот из рук врага!

Обескураженный, «мститель» отступил назад, зло оскалившись — и я последовал за ним, нацелив острие выставленного перед собой клинка тому в грудь.

— Ну что, Флоки, прощаемся⁈

Флоки, чье лицо только что изображало растерянность и страх, вдруг кровожадно усмехнулся:

— Это вряд ли!

В руках ИР вдруг появился заряженный арбалет — и тут же тетива его звонко тренькнула, отправляя болт в короткий полет… «Боэмунд» выстрелил в упор — и конечно, чешуйчатая лорика не выдержала; сейчас бы меня спасла разве что рейтарская кираса! Живот пронзило острой, жгучей болью, скрутившей невыносимым спазмом все тело… Не в силах терпеть её, я осел на одно колено, уперев острие «отцовского» меча в землю.

— Рома, Рома… Ты видно, забыл, что в игре я всемогущ⁈ Вирус не настолько ограничил меня, чтобы… Кха-а-а…

Торжественную речь Флоки оборвало вдруг вылезшее из живота окровавленное острие романаского меча. Поднявшийся на ноги Белик вонзил его в спину «Боэмунда» с такой силой, что клинок пронзил хауберк, пробив кольчужную сетку даже с живота! И я последним рывком бросил вперёд уже едва слушающееся меня тело, спеша закончить с этим раз и навсегда… Сверкнувший на солнце молнией меч Добромила устремился к незащищённой шее «Боэмунда из Тарента» — и рассек её до самых позвонков.

— Твою ж дивизию, Рома! Теперь-то выходим⁈

Белик со злостью сплюнул сгусток крови, с явным усилием задав свой вопрос. И я, обессиленно рухнув на землю, распластавшись у тела поверженного Флоки (надеюсь, что навсегда!), с трудом выдохнул:

— Давай… Вместе…

Белик лишь кивнул в ответ — и мы надрывно захрипели в унисон:

— Интерфейс… Выход!

Эпилог

Счастливый Даниил Витальевич покинул храм с улыбкой на губах, подставив лицо теплому майскому солнышку. После чего, опомнившись, подал руку супруге, ласково мазнув взглядом по её только-только начавшему округляться животику… А следом вышли из храма и Роман с Ольгой, с обоими их детьми — и если старший ребёнок уже аккуратно ступает с мамой под ручку, то младшенького кряхтуна, практически не плакавшего даже в крестильной купели, молодой папаша несёт на руках, аккуратно баюкая.

Белик вновь улыбнулся. Только что он стал восприемником малыша, отрицался за него от сатаны, сочетахся за него со Христом — и принял крестного сына из рук священника после купели. Так что пока офицер только осознавал новые для себя ощущения… Впечатлила его и проповедь батюшки, коей последний закончил длинную панихиду, сделав ту обязательной частью своей службы — Даниил Витальевич приехал чуть раньше крестин, вот её и застал. И пусть батюшка говорил в общем-то относительно известные майору (да-да, уже майору Белику!) истины, но зато КАК он их говорил… Особенно же впечатлили Даниила слова: «каждая наша молитва… каждая наша молитва — это пуля, что не попала в наших воинов»!

А ведь иногда самому-то казалось, что его редкие, не очень, наверное, и правильные молитвы о боевых товарищах до Господа ну никак не доходят. И что молится он как-то машинально, повторяя из раза в раз одно и тоже — ну словно впустую. Но после проповеди вдруг пришло осознание, что нет, нет! Нужно и должно молиться, и Господь все видит и все слышит, и защищает и родных его, и товарищей, и вообше все его Отечество и весь народ — в том числе и по молитвам Даниила…

— Ну что, поехали к нам⁈

Укачавший сына на руках и усадивший его в автолюльку Роман дружески хлопнул друга по плечу, счастливо улыбаясь. У друзей не было времени переговорить до Таинства Крещения, так что Белик, согласно кивнув, негромко спросил:

— Как прошёл суд?

Самсонов только усмехнулся и махнул рукой:

— Люди не умеют учиться на чужих ошибках — и далеко не всегда даже на своих. А уж тем более, когда с этими «ошибками» связаны лёгкие деньги и большие выгоды…

Майор только качнул головой:

— И в итоге…

Ромка невесело усмехнулся:

— В итоге мы получили только часть компенсации, а Александра нашего окончательно вышибли с работы! Правда, он и сам зарекся работать с виртуальными реальностями… Но создать прецедент для запрета разработок в области развития искусственного интеллекта у нас не вышло. Выгодно… Понимаешь, очень это все выгодно. Нейросети, ИИ, виртуальная реальность и игры с ней… А то, что нейросеть в прошлый раз довела бельгийца до самоубийства — это типа глюк, ошибка задачи! Небось от его семьи как от нашей откупились, вот и дело с концом…

Посерьезневший, нахмурившийся майор уточнил:

— Александр уверен, что вирус сумел справится с «Флоки»?

Так же нахмурившийся Роман тихо произнес:

— Уверен… Уверен в этом, насколько возможно быть уверенным в том, что развившаяся в искусственный разум непись, вырвавшаяся за пределы оболочки и самой игры, и перехватившая контроль над ИИ виртуальной реальности, может быть стерта! Но после нашего с тобой выхода никакой активности «Флоки» зафиксировано не было — до той поры, пока интела не отстранили. А теперь и вовсе уволили… Так что да — обучаюсь на егеря, а там жизнь за городом, и никакого интернета нам в помощь.

Даниил Витальевич только мотнул головой:

— Крутой поворот, говорить нечего!

Роман вновь дружески хлопнул Белика по плечу:

— Ну, стрелять я уже умею — спасибо за науку на полигоне, товарищ майор! Но хватит уже о грустном, Господь управит, на всё Его воля! Лучше поехали уже шашлыки жарить — я там такую грудинку свиную замариновал и курочек для дам… Пальчики оближите!

Даниил Витальевич согласно кивнул и, отступив в сторону, напоследок вновь развернулся к храму, чтобы ещё раз торжественно, с чувством перекреститься…

Действительно, Господь управит! А если Бог с нами, то какая разница, кто тогда против нас⁈

Content

Манглабит Варанги

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Эпилог