Суханов Сергей Сергеевич

Сова летит на север

Сергей Сергеевич Суханов

Знак информационной продукции 16+

© Суханов С.С., 2021

© ООО «Издательство „Вече“, 2021

Об авторе

Сергей Сергеевич Суханов родился в 1958 году в г. Потсдаме, ГДР. Впоследствии семья переехала сначала в Рязань, а затем в Ленинград, где Сергей окончил английскую школу, решив в дальнейшем связать свою жизнь с филологией. Однако с первого раза поступить на филфак Ленгосуниверситета не удалось.

Мечта сбылась после службы в рядах Советской армии и окончания подготовительных курсов при Ленгосуниверситете — Сергей был зачислен на скандинавское отделение.

Впоследствии работал гидом, переводчиком с английского и шведского языков, организовал частное предприятие. Завершил свою трудовую карьеру на посту топ-менеджера крупной шведской фирмы. Без отрыва от работы окончил экономический факультет Санкт-Петербургского госуниверситета.

После истечения срока контракта пытался найти себя в разных сферах деятельности, но удовольствие приносила только работа журналистом-фрилансером. Сергей написал около сорока статей для журнала "Тайны двадцатого века" на разнообразные темы, специализируясь на интересных исторических фактах и загадочных научных явлениях. Постепенно пришло понимание, что ему по плечу более серьезное творчество. Оставалось определиться с жанром.

В то время Сергей зачитывался книгами популярных российских писателей: Виктора Пелевина, Бориса Акунина, Владимира Сорокина. Но наиболее сильное впечатление на него произвели романы Алексея Иванова. Безупречная стилистика, удивительные по красоте метафоры, динамичный сюжет — эти несомненные достоинства книг Иванова не оставили Сергея равнодушным и помогли выбрать жанр, в котором лучше работать, — исторические приключения.

При выборе темы тоже почти не возникло колебаний, ведь Сергей давно увлекается историей Древнего мира.

Действие опубликованных романов Сергея Суханова — "За рекой Гозан" и "Тень Химавата" — разворачивается в первом веке новой эры. География произведений обширна — от хребтов Гиндукуша до берегов Индийского океана.

Новый роман "Сова летит на север" посвящен событиям середины V в. до н. э. на Боспоре (современный Керченский пролив) и это тоже не случайно, ведь Сергей, по его собственному признанию, обожает Крым: "Стрекот кузнечиков в обожженной солнцем траве, напоенный запахом моря воздух, пастелевые закаты, словно сошедшие с картин импрессионистов — этой благословенной земле, как хорошему актеру, подвластна любая роль: и дикой Таврики Геродота, и чарующей утопической Гринландии Александра Грина, и вожделенного Элизиума советского отпускника". Это восприятие Крыма в полной мере проявилось в книге…

Сергей Суханов — член Союза журналистов Санкт-Петербурга и Ленинградской области. Он отец двух замечательных дочек.

Избранная библиография:

За рекой Гозан, 2020

Тень Химавата, 2020

Сова летит на север, 2021

Посвящаю Светлане В., с благодарностью за чуткость и внимание

Пролог

Год архонта[1] Феодора[2], осень

Боспор[3], Фракия

Велуга мощно ударила хвостом, окатив водой загорелых бородатых людей. Вроде бы устала от борьбы, затихла. Так нет — решила спасти свою жизнь в последнем отчаянном броске.

Среди осетровой и севрюжьей молоди здоровенная рыбина казалась ожившим топляком. Раскрыв рот, она обреченно двигала жабрами и таращила полные паники глаза, которые с каждым мгновением теряли блеск.

Кольцо сужалось.

Вот уже в бока вонзились бронзовые багры. С гомоном, руганью трое рабов подхватили усатое чудище, выволокли на песок. Остальные сворачивали невод, подтягивали улов к мелководью.

На берегу столпились нетрезвые послы из Милета. Показывали пальцами на белугу, хлопали себя по ляжкам. Хозяин пирушки, эсимнет[4] Пантикапея, самодовольно сжав губы, вертел головой, словно хотел сказать: вот, смотрите, это моя добыча, мое море, все тут — мое.

— Хороша! — азартно воскликнул он. — Талантов[5]шесть, не меньше.

И скомандовал рабам, показывая в сторону большого плоского камня:

— Тащите туда! Да не валяйте в песке! Вон, дурень, смотри, плавником загребает…

Пока рабы разделывали тушу, гости снова расселись на войлочных коврах, подняли ритоны. Хотят еще вина! По знаку эсимнета рабыни в коротких хитонах подбежали с кувшинами и закусками. Наливая, широко улыбаются. А попробуй не улыбнись — выпорют потом на конюшне. Вон, надсмотрщик не спускает глаз, все примечает: кто отлынивал, кто губы скривил, когда схватили за ляжку. Стоит в тени боярышника, плеткой поигрывает — тут не забалуешь.

А милетянам все равно, кого из них лапать, девки-то отменные, отборные, сочные молодухи.

Так и носятся рабыни с гримасой притворного дружелюбия на лице к воде и обратно. Тащат вкопанные в мокрый песок гидрии[6] с родниковой водой, ойнохои[7] с вином, гранатовый сок в амфорах.

Босые ноги по бедра в песке и засохшей тине, но гости все равно щиплют за икры, лезут под хитон.

Большой кратер[8] опустел. Когда выпили пару амфор разбавленного вина, хозяин предложил пить по-скифски — чистое. Вот тут и началось! Скоро послы еле держались на ногах. Языки развязались, разговор пошел по душам.

Вспомнив о деле, эпитроп[9] милетян жарко задышал хозяину в ухо:

— Ты сколько медимнов[10] зерна можешь в год поставить?

— Четыреста тысяч.

— А вывозная пошлина?

— Одна тридцатая от стоимости.

— Вот! Это ж какие деньжищи… Не хочешь по две с половиной драхмы за медимн, давай по три без четверти. И это… Кизик, подумай, может, пошлину снизишь, а?

— Подумаю, — фыркнул эсимнет. — Ты первый, что ли, ко мне подкатываешь с такой просьбой? Да в Пантикапей уже очередь выстроилась! Синопа, Амис и Гераклея готовы брать зерно не торгуясь. Самосцы тоже. Того и гляди Феодор из Афин нагрянет… Ну, не сам, конечно, найдет, кого прислать.

— Знаю… — эпитроп насупился, лицо пошло белыми пятнами. — Городов много. Только Милет один. Ты, может, забыл, откуда Археанактиды[11] родом? И мы — милетяне!

Он ударил себя кулаком в грудь, громыхнул:

— Где твоя солидарность?

Этот аргумент показался Кизику надуманным. Почему-то посол напирает на милетские корни Археанактидов. Хотя времена господства Милета в Геллеспонте[12] и Пропонтиде[13]давно миновали. После разгрома персами этот когда-то великий ионийский город так и не вернул себе былую славу. Теперь правила диктуют мощные Афины. Но хорошо ли это? С тех пор как афиняне установили контроль над Фракийским Боспором и Византием[14], греческие корабли свободно выходят в Понт Эвксинский[15], торгуют как хотят и с кем хотят. Сбивают цены на зерно.

— Так и в Синопе живут милетяне, — эсимнет сделал вид, что сомневается. — Что ж зерно-то им не продать. Тем более что мы у них железо покупаем. Из Византия возим золото и медь. Не знаю… Может, вам с Херсонесом Таврическим[16]или с Феодосией договориться? Но тогда надо плыть в Гераклею Понтийскую[17]. Мы в ее дела не суемся.

Эпитроп вздохнул.

— Так-то оно так… Только пахотные земли лежат к востоку от Феодосии, поэтому больше, чем Пантикапей, зерна никто не сможет дать… — безнадежно махнул рукой. — Ну, с тобой не выйдет, поплывем в Гераклею.

— Ты погоди, не горячись, — осадил гостя Кизик. — Я своего последнего слова еще не сказал.

Ему показалось подозрительным, что эпитроп ни разу не упомянул Кепы — город по ту сторону Боспора, расположенный в устье Антикита[18]. Тоже милетская колония, хотя сейчас всем заправляют синды[19]. Не ровен час, послы отправятся в гости к Даиферну. Тогда жди беды: ударят по рукам. Придется снова ввязываться в войну, а иначе никак — синдам спуску давать нельзя. Зерна у них навалом, хотя торговый флот слабоват. Но у Милета флот есть.

От ощущения опасности эсимнет даже протрезвел.

"Так… — лихорадочно думал он, — что делать?"

Пожевав губами, примирительно заговорил:

— Хорошо, и вы, и мы — дети Аполлона. Я принесу в жертву козла, пусть Светоносный явит свою волю гиероскопам[20]. Тогда и поговорим.

Он махнул рабам, чтобы несли жаркое. От костров уже доносился аромат сдобренной соусами рыбы.

К вечеру сторговались на трех драхмах. Кизик знал, что стоимость пшеницы в Пирее[21] доходит до шести драхм за медимн. Эсимнет потирал руки: афинянам такую цену не задерешь, у них Сицилия под боком. Так еще и о поставках соленой рыбы договорились. Зря, что ли, он послов белужиной кормил!

Часть платы милетяне внесут тканями. Эпитроп обещал прислать зерновозы к началу месяца пианэпсиона[22], когда зерновые ямы боспорян будут забиты пшеницей и ячменем до отказа. Тем более что с мемактериона[23] навигация по Понту закрывается. Как они будут улаживать дела с пиратами и проходить афинские заставы Пропонтиды — не его дело. А то, что половину рыбных запасов он покупает у меотов в Танаисе[24], а половину зерновых запасов — у синдов в Фанагории[25] и Кепах, милетянам знать не полагается.

* * *

Династ одрисов[26] Ситалк хмуро смотрел на стоящего перед ним человека.

Спарадок — родной брат… Изменник и самозванец! Отцу он казался слабым, безвольным. Выездке и поединкам предпочитал книги греческих философов. На празднике весенних Дионисий стыдно было даже выпускать его на скачки.

Не в таком царе нуждались одрисы.

Переворот после смерти Тереса прошел гладко, без особой крови. Ситалк сделал свергнутого с престола брата царем дружественных бизалтов. Выходит — пожалел, понадеявшись, что тот будет жить на Стримоне[27], не вмешиваясь в дела одрисов.

Но Спарадок повел племя на восток, осел между Тирасом[28]и Гипанисом[29]. Чем там занимался — неизвестно, скорее всего, понемногу грабил скифов, понемногу — греков Ольвии.

Однажды скифские купцы хотели расплатиться с Ситалком за вино странными монетами — серебро, но не жеребчики[30], совы[31] или кизикины[32], а тетрадрахмы неизвестной чеканки. На лицевой стороне был изображен всадник, вооруженный двумя дротиками. На оборотной — знак царской власти: орел со змеей в клюве. Сказали, что продали рабов какому-то фракийцу, других денег у того не оказалось.

Брат — кто же еще!

С тех пор он потерял покой.

Пока не заполучил предателя. Скифский номарх[33] Октамасад, племянник Ситалка по матери, передал ему Спарадока на Метре[34] в обмен на своего брата — Скила. Пленников привели на остров, мир скрепили совместным распитием чаши вина. Границей между царствами по-прежнему остался Метр.

Оба войска гудели несколько дней — цари справляли успешное разрешение династических споров. Потом ушли, каждый в свою сторону. Скил к тому моменту, скорее всего, уже погиб. Но Ситалк не стал сразу убивать Спарадока. Хотел насладиться властью над ним, унизить. Тот плелся с войском пешком, как простой общинник. Ночевал в телеге, даже нужду справлял на глазах у надзирателей…

Ситалк боролся с собой. Мысленно он уже разорвал грудь брата и вытащил еще теплое сердце. Но рука почему-то не поднималась.

Ох, как трудно дается ему это решение.

— Ты исчезнешь. Я прикажу смыть следы твоих ног до самого причала. В Энос не пойдешь, сядешь на корабль здесь, в Кипселе. Завтра. Плыви, куда хочешь — хоть в Милет, хоть в Афины. Но если узнаю, что ты высадился на берегу Стри-монского залива, из-под земли достану и…

Ситалк мстительно растягивал слова.

— …сделаю посланником народа к Залмоксису.

Спарадок очень хорошо знал, что это значит. Раз в четыре года в день летнего солнцестояния жрецы перед дворцом подбрасывали на копья жертву богу Залмоксису, которую выбирали по жребию среди общинников. Душа убитого должна передать ему просьбы одрисов.

Сначала люди в черных одеяниях обходили стойбища, созывая сход стуком деревянных колотушек. Хмурые общинники стекались на толковище перед деревенским идолом, а по кибиткам и землянкам начинался вой: бабы не отпускали кормильцев.

Жрецы под звуки свирели и хоровое пение топтали босыми ногами горячие угли. Потом бросались в толпу, заставляя парней тянуть соломины из кулака. Вытянувшего короткую выталкивали в центр толковища, к идолу, чтобы повесить ему на шею венок из пшеничных колосьев.

Избранников вели в Кипселу.

Ни сами жрецы, ни их дети жребий не тянули. Тем более царская семья — Ситалк был верховным жрецом Залмоксиса. Из десяти смертников жрецы потом укажут одного. Выбор — таинство. Но если Ситалк объявит посланником брата, перечить ему никто не станет.

Бледный от унижения Спарадок вернулся в свою комнату. Он понимал: все, что с ним сейчас происходит, это расплата за беспечность. Ох, не надо было уходить за Стримон. Но би-залты опасались мощного соседа — царя Пердикки. В горах Македонии не разгуляешься, не пограбишь, кого там только нет: дерроны, ихны, дионисии… Грызутся, как голодные крысы в пифосе[35]. Совету старейшин казалось, что на понтийском берегу места хватит всем — и скифам, и грекам, и бизалтам.

Не вышло: скифы не потерпели чужаков. После длительного и кровопролитного противостояния бизалты отступили. Спарадок бежал в Ольвию. Там и попался. Глупо, досадно: возвращаясь с рыбалки, напоролся на пикет сколотов[36], которые караулили своего басилевса[37] Скила, частенько сбегавшего из стойбища в город к греческой жене. Один из номархов его узнал.

Дальше был обмен.

Теперь предстоит изгнание; что ж, это лучше, чем смерть. Нужно собираться. Время для решения, куда плыть, у него есть — ночь.

* * *

Всадники пробирались по склону, то и дело поднимая к лицу руку, чтобы защититься от веток. Низкорослые мохнатые кони с трудом преодолевали подъем — фыркали от злости, но слушались ударов пятками. Вдруг один из них повалился на бок, захрипел.

Успевший соскочить воин положил ладонь на загривок тарпана[38]. Потом резко взмахнул акинаком[39]. Жеребец дернул задними ногами и замер.

Второй тарпан ошалело покосился, всхрапнул. Пришлось слегка похлопать его по взмыленному боку, чтобы успокоился.

— Слезай, Токсис, — обратился степняк к раненому другу, — приехали. Дальше пойдем пешком, уже недалеко. Пусть конь отдохнет, попасется. Нам еще обратно возвращаться.

Помог ему спуститься на землю, обхватил рукой, а тот обнял его за шею, после чего оба медленно двинулись вверх по косогору.

— Брось меня, Орпата, не жилец я: видишь, сколько крови… Тавры нас найдут, рано или поздно. Это их горы.

Токсис дышал тяжело, сипло, каждое слово давалось ему с трудом.

Орпата настаивал на своем:

— Как сказать… У кого сила, того и горы. А капище все равно наше. Его мой отец ставил. Так что это гора сколотов. И точка!

Впереди показалась священная скала. Черной бездонной щелью зияло чрево Табити. Покрытые бурыми пятнами застарелой крови жертвенные камни окружали идола.

Ветер крепчал, над головой собирались тучи: похоже, вот-вот разразится нешуточная буря — обычное для Таврики[40] дело в это время года. Но завтра наступит день осеннего равноденствия — день смерти Колаксая, первого царя ско-лотов и супруга Великой матери, а значит, он почтит Табити даже под проливным дождем. Потомственный жрец ни при каких обстоятельствах не может пропустить этот праздник.

Уложив Токсиса под деревом, сучья которого унизывали разноцветные кусочки ткани, Орпата приступил к сооружению шалаша. Когда убежище было готово, он затащил друга внутрь.

Стрела вошла под ребра, но, кажется, не задела легкое. Пока Токсис, рыча, грыз обломок ветки, Орпата вспорол рану и вынул наконечник стрелы. Потом накрыл раненого дохой, а сам принялся готовиться к обряду: наломал буковых веток, нарезал тонких полос из коры тамариска.

Разрубив лошадиную ляжку на куски, сложил в мешок и подвесил на сук. Лошадь, конечно, — серьезная потеря, но ее смерть решала проблему с жертвенным мясом.

Из шалаша донесся стон Токсиса.

"На все ее воля, — подумал Орпата. — Табити великодушна, справедлива, всемогуща. Она любит нас, своих детей…"

Он осторожно расковырял каменистый грунт акинаком, чтобы извлечь из-под идола завернутый в промасленную тряпку арибалл[41]. В шалаше выдернул из сосуда пробку, зачерпнул густую мазь пальцами. Вдохнул резковатый, но приятный запах — ядреная! — отец сделал из трав и кореньев.

Намазав другу рану, залепил подорожником.

Вскоре Токсис заснул, задышал ровно.

Ночью разразилась гроза.

Хррр! Снаружи раздался жуткий треск, и в шалаш сквозь ветки ударил яркий свет. Орпата вскочил. На лице Табити играли отблески зарниц, отчего казалось, что она зловеще улыбается. Священная расселина дымилась, а вокруг разливалось розоватое сияние.

Он снова улегся, не спуская глаз с капища. Если богине угодно так проявлять свою мощь — пусть, жреца лишь охватывает благоговение.

На рассвете Орпата приступил к обряду.

Первым делом разжег священный костер возле идола Табити. Вскоре по склону пополз запах жареной конины. Он не боялся, что тавры заметят дым: в таком тумане его не видно. Куски мяса разложил на жертвенных валунах. Затем сунул в огонь буковые прутья. Сделав надрез на ладони, размазал кровь по лицу богини. Поцеловал холодный серый камень.

Пробормотал:

— Прости, что в этот раз без человеческой жертвы. Ты знаешь, мы еле ушли. Но я обещаю вернуться и принести то, что питает твое чрево.

Он уселся на землю. Начал наматывать кору на пальцы, бормоча вполголоса гимны. Сгибал и разгибал полоски, раскладывал их на ладонях, снова наматывал. Потом упал лицом вниз, вытянув руки перед собой.

Наконец, поднялся.

Глава 1

Год архонта Феодора, весна

Афины, Боспор

1

Первый стратег Перикл возвращался из Мунихия усталым, но довольным. Утром он объехал причалы вместе с пританами[42]: расспрашивал моряков, осматривал только что спущенные на воду триеры[43], заглянул в эмпорий[44], чтобы проверить качество закупленного для флота зерна.

Потом участвовал в открытии Антестерий — весеннего праздника цветов и винных застолий в честь Диониса. Лично возложил венок к вырубленному в скалах алтарю божества и вышиб пробку из бочки с ритуальным вином.

После освящения кораблей, конкурса хорегов в театре, а также совместной трапезы со жрецами и знатью, заметно отяжелевший политик отправился домой. Лишь пообещал эпимелетам[45] прислать горшки с вареными овощами для жертвоприношения Гермесу в последний день торжеств — день памяти мертвых.

Перикл считал, что пожилому человеку не место среди ряженых на массовой ночной пьянке. Прошли те времена, когда он не вылезал с дружеских пирушек. Теперь ему были милее тихие вечера наедине с молодой женой — милетянкой Аспасией.

Он представил себе: оба сидят в саду, слушая соловья, она обнимает его за плечи, ее ладонь в его ладони, ноги приятно обдувает теплый воздух жаровни — и улыбнулся.

"А как она читает Гомера! Ммм…"

Чтобы сократить путь, Первый стратег решил скакать вдоль Фалерской стены. Он не заглядывал на пустошь уже лет пять. Делать здесь, в общем-то, нечего. Земля за рекой Кефис арендуется владельцами эргастериев[46], поэтому среди вонючих куч из раковин морских моллюсков и выкопанных гончарами глубоких глиняных ям не так-то просто проехать.

Стена явно видала виды: кое-где кирпичи раскрошились, обнажив прорехи, по осыпям карабкались кусты красного вереска. Над заваленной черепками и глиняной крошкой землей стелилась дымка — ремесленники жгли мусор.

Впереди послышались крики: похоже, шумела разгоряченная толпа. Перикл послал вестового узнать, в чем дело.

Вернувшись, тот доложил:

— Будет драка. Перед праздниками стража Пирея прочесала Мунихий и поймала десяток беглых рабов. Эпимелеты разрешили продать их делосским работорговцам, а те, недолго думая, устроили бои без правил.

— Да? — Перикл удивился. — Едем туда, надо посмотреть.

Отряд направился сквозь едкий дым за вестовым. Возле окруженного людьми загона для овец гарью пахло меньше. Горожане бесновались в предвкушении бойни: орали, толкались, потрясали кулаками. После взаимных оскорблений вспыхивали пьяные потасовки, но делосцы умело разнимали драчунов.

Для высокого гостя освободили место, притащили клис-мос[47] и скамеечку для ног. Перикл, правда, поморщился — придется сидеть в кресле, как какой-нибудь старухе. Но ничего не сказал: делосцев и эллинами-то не назовешь, так, всякий сброд — чего перед ними стесняться. Пританы окружили Первого стратега: каждый внимательно смотрел по сторонам, держа руку на навершии меча.

Тонко запела флейта, после чего пираты вытолкали из овчарни участников схватки, на которых из одежды были лишь грязные набедренные повязки. Шею каждого сжимала колодка. Тяжелая корабельная цепь свисала до земли.

Первым шел заросший бородой гигант. Весь покрытый шерстью, как обезьяна. Судя по курчавым волосам и горбатому носу — военнопленный колх. Он рычал, бросая на зрителей свирепые взгляды: казалось, сними с него оковы — начнет рвать окружающих голыми руками.

Толпа встретила появление рабов свистом и улюлюканьем. Маклеры начали принимать ставки. Цепь со звоном упала в пыль. Бойцы сгрудились на вытоптанной площадке, потирая шеи, озираясь. Внезапно колх со всего плеча махнул рукой, и стоявший рядом с ним человек упал как подкошенный.

Моряк из-за ограждения ткнул гиганта древком копья в спину, чтобы отвлечь. Тот обернулся, схватился за жерди ограждения, затряс. Забор заходил ходуном, но опорные столбы выдержали. Толпа скандировала: "Колх! Колх!"

Рабы тянули время, драться им явно не хотелось. Тогда делосцы с бранью пустили в ход копья. Несчастные старались увернуться, зверея от боли и крови.

Первым драку начал гигант. Схватив еще одного соседа за плечи, ударил лбом в лицо. Тот рухнул на землю. Остальные отшатнулись. В загон ворвался моряк с топором. Отрубив валявшемуся в грязи рабу голову, он схватил ее за волосы и поднял над собой.

По толпе прокатился вопль восторга. И вот тогда началось! Рабы пинали друг друга ногами, ломали пальцы, душили.

Вот самосец повалил спартанца на землю, выворачивает руку. Тот орет, старается вырваться.

Македонянин бьет лежащего мегарца кулаком по лицу, превращая его в кровавое месиво.

Кариец засунул эгинцу в рот пальцы и рванул так, что тот потерял сознание от боли. Победитель с воплями скачет у него на груди.

Когда всеобщая свалка закончилась, загон был завален телами. Одни бойцы лежали без движения, другие пытались отползти к краю площадки. Только двое продолжали драться.

Худощавый жилистый раб с фракийским чубом уворачивался от колха. Вот он поднырнул сопернику под руку, запрыгнул сзади, обхватил ногами и начал пальцами давить на глаза. Взвыв, гигант повалился на спину. От удара о землю фракиец вроде бы замер, но, только колх начал подниматься, обвил его словно лиана. Тот закричал, почувствовав, как зубы соперника впились в шею. Рывок головы, еще один — и из разорванной артерии ударила ярко-алая струя.

Колх закатил зрачки, по телу прошла судорога. Он затих.

Фракиец встал: страшный, перепачканный грязью и овечьим пометом, рот в крови — словно не знающий жалости вампир ночи Эмпус.

К нему подбежал моряк.

— Сука! Зачем ты его убил? Только я решаю, кому из вас жить, а кому — нет!

Он замахнулся плетью. Удар ожег плечо. Обессилевший фракиец упал на колени, закрылся рукой.

Делосец продолжал орать:

— Ты должен мне сто драхм! Денег нет — пятьдесят ударов плетью! Тварь!

Внезапно кто-то схватил делосца за кисть.

"Что за…" — моряк резко обернулся на наглеца, но, узнав Перикла, закрыл рот.

Первый стратег не отпускал руку.

— Ударишь еще раз — и отправишься в тюрьму. Покажи разрешение демарха[48] на проведение боев. Нет? И налог не уплачен?

Заметив, что ярость в глазах работорговца сменилась страхом, Перикл отпустил его.

Приговор прозвучал жестко:

— Значит, так… Пританы проверят купчую. Если она в порядке, рабов можешь забрать. Если нет — сам получишь плетей. Сколько ты заплатил за этого?

Кивком головы он показал на фракийца.

— Сотню.

Перикл подозвал вестового.

— Выдай ему сто драхм. И возьми расписку.

Пританы оцепили загон. Зрители решили, что лучше убраться, пока целы, так что вскоре на пустыре не осталось никого, кроме делосцев и афинян. Под ногами хрустела ореховая скорлупа вперемешку с яичной. Валялись несколько пустых тыкв-горлянок, мятые виноградные листья, в которые были завернуты какие-то объедки. Одиноко лежал брошенный сандалий с оборванным ремешком.

Забрав рабов, делосцы убрались в сторону Пирея. После того как Перикл снова опустился на клисмос, пританы подвели к нему фракийца.

— Как тебя зовут?

— Спарадок, сын Тереса.

Пританы зашумели — имя царя одрисов знали многие.

Перикл не мог скрыть удивления:

— Ты парадинаст[49] одрисов?

Фракиец мрачно усмехнулся.

— Громко сказано! Вождь бизалтов. Бывший…

— Ты брат Ситалка.

— Ну и что? Терес не захотел делить царство между нами. Ситалк меня обскакал.

Перикл развел руками.

— Ты — и раб?

Уставившись на фракийца, властно приказал:

— Рассказывай!

Спарадок закусил губу.

— Плыл в Афины, но в Миртойском море попал в шторм. Корабль потерпел крушение… Выжили несколько человек. Неделю мы сидели на голой куче камней, пока нас не сняли фасосские пираты. Они не стали разбираться, кто мы и откуда, — продали перекупщикам рабов, те отвезли нас на Хиос. Потом меня купил хозяин афинского эргастерия… Я бежал. Укрылся в Пирее, хотел пробраться на корабль, который плывет в Византий или Геракл ею. Дальше вы знаете…

— Почему ты покинул Фракию?

— Долгая история.

— Ничего, у меня есть время, — Перикл недовольно дернул головой.

— Тогда начну сначала… Отец передал корону мне, но Ситалк с этим не смирился и устроил переворот. Я решил, что не буду проливать кровь одрисов. Мы заключили мир. Он отправил меня на Стримон к бизалтам, нашим союзникам… Теперь мы с ним снова враги.

— Причина?

— Ситалк не простил мне чеканку монет, решил, что я готовлю восстание… Это моя ошибка.

— А ты готовил?

На скулах Спарадока заиграли желваки.

— Сейчас это неважно.

Перикл поскреб щеку.

— В общем, так… То, что ты брат Ситалка, у тебя на лбу не написано. Я подумаю, как это проверить. Жить будешь в эргастуле[50]. Тебя будут хорошо кормить и выпускать на свежий воздух. Но если соврал — берегись…

День спустя из десяти городских ворот во все стороны разбежались скороходы. До конца месяца антестериона по дорогам Аттики к Афинам тянулись фракийцы — метеки[51], рабы, вольноотпущенники.

Демархи получили приказ без проволочек направлять всех фракийских мужчин, записанных в реестр, в афинский булевтерий[52], выдав каждому дорожное пособие.

Перикл решил не посылать гонцов на Кикладские острова и к берегам Ионии — время дорого…

2

Наступил элафеболион[53].

Когда Перикл вошел в зал заседаний булевтерия, фракийцы поднялись с мест.

— Вы меня знаете?

— Знаем! Знаем! — зашумели делегаты.

Гул голосов отражался от стен из паросского мрамора.

— У меня к вам нет претензий, — гремел с подиума Перикл. — Ваша судьба в руках демархов. Тех, кто честно трудится и платит подати, мы уважаем, им открыт путь в наше общество. Среди вас есть рабы, но таков закон: вы пошли на нас с оружием в руках и теперь за это наказаны. Но я собрал вас не для того, чтобы рассказывать то, что всем и так известно. Посмотрите внимательно на этого человека и скажите, кто он.

На подиум вышел чубатый мужчина.

Зал ахнул:

— Спарадок!

И вдруг начал скандировать:

— Залмоксис! Залмоксис!

Перикл сначала растерялся, но потом вспомнил, что это имя верховного божества фракийцев. Кажется, они называют его богом медведей. Варвары подтверждали, что назначение Спарадока царем одрисов благословил сам Залмоксис.

Внезапно Спарадок поднял руку. Зал затих. Одрис начал говорить по-фракийски. Пританы двинулись к нему, чтобы увести с подиума, но Перикл показал жестом: пусть говорит.

Речь оратора была короткой — всего несколько фраз. Когда он закончил, фракийцы вскинули сжатые кулаки и заревели — словно титаны из Тартара. Пританы не выдержали — выскочили на подиум с обнаженными мечами, окружили Перикла.

Спарадок наслаждался триумфом. Он не переставал улыбаться, даже когда пританы выводили его из булевтерия…

Вечером одрис ужинал в доме Первого стратега. Вилла располагалась на склоне холма Нимф, вдали от суеты эргастериев Мелиты. Когда сюда долетали порывы восточного ветра, со стороны улицы Изготовителей герм[54] слышался стук молотков и ослиный рев. С вершины Акрополя на агору[55] взирала бронзовая Афина Воительница.

Хозяин и гость возлежали в тени портика на кипарисовых клинэ[56]. Домашний алтарь Зевса Геркея во дворе отсвечивал позолотой. В нишах оштукатуренных стен, под карнизом из лесбийских сердечек притаились фигурки олимпийцев.

— Что ты им сказал? — спросил Перикл, когда оба, совершив тройное возлияние, приступили к трапезе. — Я такой рев слышал только в Девяти путях[57] лет сорок назад. Я как раз окончил академию, стал эфебом[58], и меня отправили на границу с Фракией. Вот под стенами крепости и наслушался.

Пообещал, что однажды вернусь в Кипселу.

Первый стратег усмехнулся.

— Ты в это веришь?

— Я верю в Залмоксиса. Все в его руках.

Перикл пристально посмотрел на гостя.

— Насчет Залмоксиса не знаю, а вот у меня на тебя есть виды. Хочу сделать тебя Первым архонтом Пантикапея.

— Боспор? — удивился Спарадок.

Перикл кивнул. Одрис не знал, что сказать.

Все-таки спросил:

— Почему я?

Пришлось начать издалека.

— Видишь ли… Жизнеобеспечением государства занимается Коллегия стратегов. Дел хватает: набор рекрутов, назначение триерархов[59], участие в военных судах, инспекция гаваней… Подвоз хлеба в Афины и снабжение армии и флота — тоже их задача. Забот по горло! Никто из них не рвется в варварские земли: у каждого семья, дети, виноградники, оливковые рощи… Сам понимаешь — мало кто готов бросить обустроенный быт в Афинах, чтобы начать жизнь заново на Боспоре… Я могу приказать, но это значит — нажить врага себе и Афинам. Высылая человека в колонию против его воли, ты обрубаешь его корни. Такой человек меняется, но ты узнаешь об этом слишком поздно — когда он начинает платить дань врагам, а корабли под чужим вымпелом чувствуют себя в гавани города как дома.

Собеседник слушал без интереса, и Первый стратег это заметил. Он знаком приказал виночерпию налить вина в ритон. Выпив, продолжил, но сменил тон. Теперь его слова звучали жестко.

— Ты — моя собственность. Мы оба понимаем, что, как раб, ты обречен на жалкое существование. Особенно после побега. К тому времени, когда ты заработаешь денег на выкуп… если я еще на него соглашусь… тебе будет уже не до царских амбиций. Я предлагаю достойную жизнь. Более того — почет и богатство. Разумеется, простой раб никогда бы не взлетел до таких высот. Но ты — сын Тереса. Так что соглашайся.

Спарадок молчал.

Поняв, что запугать фракийца не получится, Перикл заговорил мягче:

— Я мало кому доверяю в Совете пятисот, слишком много там осталось соратников Кимона. Я видел тебя в деле, оценил твою мертвую хватку. Именно такой человек нужен мне в Пантикапее. Я знаю, ты не забудешь, из какой грязи я тебя вытащил, поэтому будешь мне верен. Так?

Одрис кивнул.

— Ну? — Первый стратег закипал яростью.

Он снова готовился угрожать. Что этот раб возомнил о себе? Все еще надеется вернуть трон одрисов. Пустое дело!

Какие еще доводы ему нужны? Придется выложить последний аргумент, неожиданный и веский.

Перикл справился с собой. Сел на ложе, уперев руки в колени.

— Кстати, у тебя ведь есть сын — Севт.

— Я смотрю, ты обо мне все знаешь, — усмехнулся Спарадок.

— Собрал, что смог, — Первый стратег улыбнулся одними губами. — Должность обязывает.

— Тогда ты знаешь, где он.

— Конечно — у бизалтов. Почему они не выдали его Ситалку?

— Потому что я любил их, а они — меня.

— Как считаешь, — Перикл заговорил вкрадчиво, — Севт достоин стать царем одрисов? Лично я думаю, что — да. У Афин хватит денег, чтобы помочь ему в этом. Почему бы, например, Совету пятисот не пригласить на переговоры вождей тех племен, которые платят дань одрисам? Меландины, тринипсы и тины с берегов Понта, треры и трибаллы из долины Метра с удвоенной яростью будут бороться против наместников Ситалка, услышав звон афинского золота.

В глазах Спарадока впервые за весь разговор зажегся огонек интереса. Далекий Боспор казался ему краем земли, жалким и убогим местом, куда уползают несбывшиеся надежды, чтобы тихо растаять под холодным северным солнцем. Но после этих слов… Неужели сбудется самая сладкая мечта — о том, чтобы его потомки правили Фракией?

— Ты хочешь услышать ответ? — тихо спросил он.

— Да.

— Клянусь Залмоксисом, я — твой должник, и ты не пожалеешь о сделанном выборе.

— Отлично! — Первый стратег довольно улыбнулся. — Не знаю, как Залмоксис, но Зевс меня услышал.

После этого Перикл углубился в технические детали:

— Получишь вольную. Припишем тебя к моему дему, так я смогу выступить в качестве поручителя… Побудешь какое-то время метеком, а на первом же сходе Народного собрания сделаем тебя полноправным гражданином Афин. Это противоречит моему же закону, но я сумею объяснить Коллегии девяти архонтов, что речь идет о благополучии страны. Да и жалованье из казны тебе — как клеруху[60] — платить не надо… На заседании пританов предложу твою кандидатуру в качестве Первого архонта Пантикапея. У меня будет железный аргумент: ты долго жил в Ольвии. Царская кровь — это важно, чтобы Совет Ареопага не фыркал. Землю для ценза тебе отрежут в самой колонии… И Совет пятисот, и Народное собрание согласятся с мнением архонтов. О том, чтобы собрать кворум, я позабочусь. В конце концов, поставки зерна имеют прямое отношение к безопасности государства, а за нее отвечаю именно я. Ну да, пока никаких заслуг перед Афинами у тебя нет… Как, впрочем, и у посла Фракии Садока, сына Ситалка, но это не помешало ему получить афинское гражданство.

— Как он?

— Никак! Деньги отца пропил… Я выбил ему пенсию — четыре обола в день. Этого достаточно для скромной жизни в Афинах, столько архонт зарабатывает. Еще он сдает единственного раба внаем — за пару оболов. И все спускает в дешевых диктерионах[61]. Иногда еле доплетется на Пникский холм. Но Ситалк — наш союзник, а Садок — гражданин Афин, поэтому мы терпим… Может, он еще пригодится, если бросит пить.

Перикл снова подозвал виночерпия.

Отхлебнув вина, заметил:

— Да, еще важный момент. У тебя акцент, это ладно, бо-спорские греки сами говорят на ионийском диалекте. Даже в Элладе разговаривают на четырех диалектах. Но имя… С таким именем останешься в их глазах метеком. Пусть будет…

Он задумался.

— Спарток! Не аристократическое, но лучше, чем твое фракийское… Устраивает?

Одрис кивнул. Грек довольно потянулся к нему ритоном.

— Ну, что! Поздравляю с началом новой жизни.

По галерее разнесся звон металла.

Солнце тонуло в Сароническом заливе. Пламенеющий над Пиреем багровый закат измазал паруса кораблей кровью. Тень наползала из-за холма Нимф, накрывая вороновым крылом Ареопаг, агору и уже дотягиваясь до надгробий Керамика. Афина Воительница над стеной Акрополя медленно прикрывала веки.

Город готовился к ночи.

3

Раздвинув тяжелую портьеру, Первый архонт Феодор выскочил из парилки. Вместе с ним в зал ворвались клубы горячего влажного воздуха.

— Ты меня пересидел, — с блаженной улыбкой проговорил Перикл.

— Стареешь, стратег, — засмеялся Феодор, плюхнувшись на застеленную овечьей шкурой скамью.

— Да ладно, можно подумать, ты у нас эфеб… С брюшком!

Оба расхохотались.

Ткань снова раздвинулась — в зал скользнул тонкий юноша, обнаженный и розовый от пара. Бросив на Феодора смущенный взгляд, заторопился в кладовую. Первый архонт зажмурился — не то от усталости, не то вспомнив что-то приятное. Затем до хруста потянулся и стал внимательно разглядывать закуски на трапедзе[62].

Довольно заявил:

— Твоя парилка — это что-то! Особенно мне понравилось, когда ты плеснул пива. Кто тебя этому научил?

— Скифы. Ну, ты знаешь… Конники, которые следят за порядком на улицах. Они в парилке так иной раз чудят. Прости меня, Гестия, Дева непорочная и благостная… Представляешь, стебли конопли бросают прямо на раскаленные камни. От них пар валит, а дух такой… пряный, с кислинкой, закачаешься. Скифы орут, прыгают, в глазах безумная радость… Нет, лучше этого не видеть.

— Очень уж ты все правдоподобно описываешь, — заулыбался Феодор. — Скажи прямо: грешен, балуюсь.

Перикл усмехнулся.

— Балуюсь! Но не грешен… Такие процедуры усталость после дебатов в Совете снимают лучше, чем хиосское.

Оба выпили, закусили оливками и свежеиспеченным, еще теплым белым хлебом с коричневой хрустящей корочкой.

— Давай о деле поговорим, — Первый стратег посерьезнел. — Я хочу провести через Коллегию архонтов одного человека. Мне нужна твоя помощь.

Феодор прихлебывал холодное вино. Набирал по чуть-чуть в рот, перекатывал между щеками, глотал, причмокивая. Наслаждался. Казалось, в этот момент его не интересует ничего, кроме вкуса и аромата выдержанного виноградного напитка.

— Ты знаешь, — вдруг заметил он, — а мне нравится пить по-скифски, неразбавленное.

Перикл молчал.

— Какого? — наконец, спросил Феодор.

— Спарадока, сына Тереса.

Первый архонт удивленно вскинул брови.

— Он жив? Говорили, что его корабль потерпел крушение по пути в Афины. Где-то возле Фасоса… Зачем он тебе?

— Боспор. Там пора навести порядок. Кизик начал задирать цену на зерно. Ты знаешь: стоит опту в Пирее подняться на халк[63], как в Афинах розница подскакивает на обол. Сделаю его Первым архонтом Пантикапея.

— Подожди… — Феодору показалось, что он ослышался. — Я правильно понял? Посадить во главе полиса своего человека без всяких выборов?

Перикл фыркнул:

— А как Кизик посадил Гилона пресбевтом[64] в Нимфее без всяких выборов? Боспор не Афины, там правит сила.

Феодор с сомнением покачал головой, потом спросил:

— И что нужно?

— Афинское гражданство. Я выкупил его из рабства — теперь он метек.

Феодор изобразил на лице недоумение.

— Метека? Фета[65]? Со времен Солона феты на занимают в Афинах должностей. Так он еще и метек!

Перикл терпеливо поправил собеседника:

— Речь не об Афинах, а о Боспоре. Любого боспорянина поскобли — так он хорошо если только наполовину метек. Но афинское гражданство — обязательно! Что касается ценза, то архонты Пантикапея выделят ему приличный надел. Имея собственную землю, он быстро разбогатеет на поставках пшеницы.

Феодор хитро посмотрел на собеседника.

— Выделят?

— А куда они денутся. Я их хорошо попрошу, используя аргумент Фемистокла — триеры, набитые гоплитами[66].

Оба рассмеялись.

Первый стратег ждал ответа.

— Ну, не знаю, — процедил Феодор и плотно сжал губы.

Сделал вид, будто думает.

Тут все ясно: без его согласия архонты не пропустят на Совет пятисот бесперспективного кандидата, так что можно смело поднимать ставки в игре.

— Коллегия будет выглядеть глупо, если нарушит закон о гражданстве, — твердо сказал он. — Исключение может быть сделано только при особых заслугах кандидата перед Советом и народом. У Спарадока их нет. Прости, но эта просьба невыполнима.

Перикл нахмурился. Он ждал отказа, поэтому приготовил ответный ход. Можно, конечно, повоевать с Коллегией, но на это уйдут время и деньги, так что лучше всего ударить интригана в слабое место — сейчас, наверняка.

Глядя в упор на Феодора, сказал тихо, но веско:

— Ты у меня не первый раз. Тебе здесь нравится. И баня, и вино, и… банщики. Особенно один — Гермотим. Ты знаешь, мне он тоже нравится, потому что мягкий, услужливый, внимательный… Как женщина. Но тебе он нравится еще больше. А ты ему. Поэтому он не раз бегал к тебе по ночам. Я закрывал на это глаза. До поры…

Он хлопнул в ладоши.

Двое крепких парней ввели в зал тонкого юношу. Тот бросал испуганные взгляды то на хозяина, то на гостя. Перикл кивнул в сторону парилки.

Феодор напрягся, его лицо приняло хищное выражение.

Зло посмотрев на Перикла, процедил:

— Ты его не тронешь.

— Еще как трону. Это мой раб.

Когда за слугами закрылась портьера, Феодор обмяк и побледнел.

А когда послышался визг юноши, ненависть на его лице сменилась страхом.

— Хватит!

— Как скажешь, — усмехнулся Первый стратег. — Теперь я вижу, что мы понимаем друг друга.

— Отведите его в эргастул, — приказал он высунувшемуся из-за портьеры рабу.

Слуги проволокли мимо Феодора потерявшего сознание Гермотима, у которого тыльная сторона кисти представляла собой бордовое месиво.

Перикл приказал виночерпию наполнить ритоны.

— Предлагаю выпить, — с деланым добродушием обратился он к гостю. — Мы все-таки друзья.

Феодор справился с собой, принял обычный уверенный вид.

— Давай как-нибудь к скифам в казарму сходим вместе. А? — он подмигнул Периклу. Потом добавил: — И у меня к тебе просьба. Уступи мне Гермотима. Он прекрасный банщик. По рукам?

Первый стратег довольно улыбнулся…

В середине элафеболеона, когда отгремели Великие Дионисии, лучшие граждане Афин — слегка потрепанные, с красными лицами — собрались на заседание Совета пятисот. Черноголовые и чернобородые, в белоснежных гима-тиях, они облепили каменные ярусы булевтерия, словно каспийские чайки — береговые скалы.

Некоторые сидели на скамьях ровно, другие полулежали, не в силах побороть похмельную слабость.

Перикл держал речь.

— Двадцать лет назад Афины вмешались в восстание египтян против персов. Мы послали флот, но персы потопили его в дельте Нила, спаслась лишь незначительная часть войска… Египет перестал быть житницей Аттики. Так что из этого следует? Афины уже не те? Нет! Наше положение прочнее прежнего. Многие из вас помнят, как афинская эскадра громила войска Наксоса, Фасоса и Эвбеи. А Самос? Мятежники принесли клятву верности Афинам после того, как я срыл крепостные стены. Мирные договоры с Персией и Спартой развязали нам руки. Мы основали Брею на Халкидике, заселили колонистами Амис в Каппадокии и Неаполь на Пропонтиде…

Первый стратег сделал эффектную паузу, нахмурился, его голос загрохотал с новой силой:

— Но надолго ли это затишье? Коринф выпускает когти, надеясь на помощь Спарты. Пелопоннесский союз[67] представляет серьезную угрозу Афинам. Пришло время обратить взор на север — там, за Понтом, лежит земля, плодородная, как чрево Деметры. В течение двух столетий туда уходили сыны Эллады за лучшей долей. Благодаря Боспору мы не знаем недостатка в кожах, шерсти и соленой рыбе. Так вот, он способен заменить Египет и Сицилию в поставках зерна. Ни Спарта, ни Коринф, ни Эгина в Понт Эвксинский не сунутся, пока Геллеспонт наш. А значит, пришло время включить ионийские колонии в Делосскую симмахию[68]. Сова распустит над варварскими землями крылья, чтобы укрепить морское могущество державы. И тогда пшеница и ячмень Боспора потекут к нам, как из рога Амалфеи.

Кто-то выкрикнул:

— Сколько с квадратного плетра?[69]

— Тридцать хусов![70] — отчеканил Перикл.

По залу пронесся ропот одобрения: не Сицилия, конечно, но тоже впечатляет.

Первый стратег продолжил:

— Прошу назначить комиссию из десяти человек для снаряжения флота на Боспор. Также прошу помощи демархов в наборе экипажей. Все желающие смогут остаться эпойками[71] в Нимфее или Пантикапее. Требуются лучшие из лучших — ведь и ставка высока: господство в акватории Понта, которое сулит Афинам огромные доходы. И это еще не все… Часть эскадры во главе с Гагноном должна отбить Девять путей у фракийцев. Другая часть под командованием Ламаха двинется к Синопе, чтобы наказать зарвавшегося тирана Тимесилея. Когда власть снова перейдет к архонтам, отправим туда клерухов.

Он замолчал, прислушиваясь к чьему-то голосу, переспросил:

— Что нам нужно в Синопе? Известно что: черепица, строевой лес, рыба, сталь.

Раздались разрозненные голоса:

— Согласны!

— Не впервой!

— Кто командир?

Перикл прочистил горло.

— Стратегом поплыву я. Но потом вернусь в Афины. Первым архонтом в Пантикапее останется Спарадок, сын басилевса одрисов Тереса.

Раздался недоуменный выкрик:

— Фракиец?

С места поднялся Феодор.

— Коллегия рекомендует Совету дать Спарадоку гражданство ввиду того, что он назначается Первым архонтом в Пантикапей. Кто не знает, скажу: одрис долго жил в Ольвии и прекрасно понимает политическую обстановку на Боспоре. Лучше, чем он, не найти! Да, мы нарушим закон. Но закон — это мы. Мы решаем, что хорошо для Афин, а что — нет. Боспор — это зерно. Мы же не хотим, чтобы зерновозы плыли в Ионию, а не к нам? Придется снова посылать туда эскадры, погибнут граждане. Давайте сделаем гражданином одного, чтобы сохранить жизнь сотням других. Совет пятисот — это рупор Народного собрания, и если в этом зале принимается решение, то только на благо Афин. Народ нас поддержит!

Зал взорвался аплодисментами.

— Да!

— Согласны!

Феодор с Периклом переглянулись…

На закате опоясывающую агору веревку сняли, ворота общественных зданий, алтарей, храмов были заперты на ключ, после чего от трех холмов — Муз, Нимф и Пникса — во все стороны потянулись ручейки служилого люда. Курчавые мраморные головы строго взирали с герм времен Клисфена и Кимона на бредущих по пыльным улочкам жрецов, магистратов, писарей…

Слившись на Панафинейской дороге в многолюдный поток, горожане направлялись к Священным воротам, за которыми многих ждали двуколки, чтобы развезти по демам. Усталые, но довольные члены Совета обсуждали блестящую речь Первого стратега.

На следующий день камнерезы вкопали перед Пропилеями Акрополя столб с надписью о декрете Перикла снарядить экспедицию на Боспор и принести быка в жертву Аполлону Архагету, покровителю колонизаторов, которая заканчивалась пожеланием: "Счастливой судьбы!"

4

Эскадра Перикла продвигалась вдоль Халкидики. Слева по борту тянулся скалистый и неприветливый берег мыса Нимфейон.

Триеры выстроились в кильватерные колонны, стараясь не отрываться от тихоходных пентеконтер[72] и тяжелых грузовых гиппосов[73]. На этот раз охрана торговых лембов[74], которые изо всех сил поспевали за боевыми кораблями, в задачу моряков не входила. Но пираты при виде афинских вымпелов вытаскивали лодки на берег и бежали в горы, поэтому за купцов можно было не опасаться.

Флагман шел во главе эскадры, вспарывая тараном волны. Вестовой весь день не слезал с марса. Первый стратег лично руководил маневром — место опасное, пятьдесят пять лет назад здесь во время бури разбился флот персидского наварха[75] Мардония. Двадцать тысяч гребцов и солдат пошли на корм рыбам.

Сейчас триерам ничто не угрожало.

Море тихо колыхалось за бортом, швыряя брызги не выше планшира, так что оба кормчих обходились без положенного на вахте бурнуса из бобровых шкур. От обитой красной медью лошадиной головы разбегались буруны. Черные глаза корабля смотрели с лоснящихся от смазки скул за горизонт.

Матросы драили все, что может блестеть.

Эпибаты[76] изнывали от безделья и жажды на палубных досках. Воины сидели, разделившись на лохи[77], так же, как шли бы в атаку при высадке. Каждому подразделению полагалась гидрия с пресной водой, но оба лохага словно сговорились — спали, накрывшись плащами. А как пить без команды?

Распущенный прямоугольный парус то вяло обвисал, то с хлопаньем выгибался под порывами северо-западного скирона, при этом промасленные канаты натягивались так, что казалось: тронь — и они зазвенят. Огромная афинская сова удивленно таращилась на морской простор с холстины, повернув голову набок.

Еще в Сароническом заливе, как только триера миновала остров Эгина, команда втащила весла внутрь и привязала ремнями к шпангоутам, после чего затянула весельные порты пластырями.

Наступило время трюмной работы: одни гребцы смазывали жиром кожаные рукава, другие ремонтировали уключины, третьи в тесноте, натыкаясь друг на друга, вычерпывали застоявшуюся воду мехами, передавая их наверх. Гребцы верхнего яруса, набранные из портовых грузчиков, самые сильные и выносливые в команде, выплескивали теплую вонючую жижу за борт. Келейст[78] орал как умалишенный, угрожая лишить лентяев положенной драхмы за дневную работу…

К вечеру эскадра вышла в Стримонский залив.

Под завитком форштевня на флагманском корабле укрылся шатер из обтянутых кожей жердей, где вела беседу группа офицеров. Сидели на дифросах[79].

Двое матросов, отбив острое дно амфоры, осторожно вылили содержимое через цедилку в большой кратер. Перикл отпустил слуг: ничего, сами будем наливать, лишние уши нам ни к чему.

Сначала каждый плеснул вина в море, чтобы умилостивить Посейдона. Пили хиосское из простых керамических котил[80], по-походному. И как настоящие моряки — неразбавленное.

Перикл предложил тост за назначение Спартока главой Пантикапея.

Выпив, обратился к одрису:

— Первый шаг сделан! Но должен тебе сказать, что за власть на Боспоре еще придется побороться. Кизик так просто ее не отдаст. Мы не знаем, в каких отношениях Кизик с номархом скифов Октамасадом, поэтому сразу на Пантикапей идти нельзя. Если они союзники, нам объединенную армию наскоком не одолеть. Сначала возьмем Нимфей, выждем: может быть, удастся привлечь Октамасада на свою сторону. Скифам выгодней собирать дань, чем воевать. Да и вообще… торговать выгодно всем — и грекам, и скифам.

Кивнув в знак согласия, Спарток заметил:

— Нужно разобраться с таврами и синдами.

— Да, — подтвердил Перикл. — Тавры злые, но их мало. Боспор им не по зубам, зато кусать исподтишка они умеют… Синды не могут сами возить зерно в Афины, так что пока подчиняются Пантикапею. Но это равновесие хрупкое — как только они найдут другой рынок сбыта, сразу перестанут быть друзьями… Смотри, чтобы коринфяне их не перекупили.

Он испытующе посмотрел на одриса.

— Справишься?

— Раньше надо было спрашивать, — усмехнулся Спарток, но, заметив во взгляде Первого стратега тревогу, успокоил. — Не сомневайся! Зря я, что ли, получил афинское гражданство? Есть на кого равняться: на тебя… на Писистрата, в конце концов.

— Если позволишь, дам тебе совет, — мягко заметил Перикл. — Не старайся во всем походить на Писистрата. Бо-спор не Афины, там такой клубок противоречий, что Совету пятисот и не снился. Тирания годится до поры до времени, пока ты не построил механизм государственной власти. Потом лучше ослабить хватку, чтобы народ мог дышать… Давай крестьянам ссуды, не затягивай петлю на шее должников, уважай права бедных. К примеру, афиняне чтут Солона за отмену Драконтовских законов, снятие долгового бремени с бедных и ограничение земельных владений в одних руках… Другое дело, что не каждый магистрат способен чувствовать ситуацию на кончиках пальцев. Тут многое зависит от тебя лично.

Выпили еще, затем разговор перешел на близкую всем участникам застолья тему внутренней политики Афин. Теперь досталось самому Периклу. Но Первый стратег был спокоен: живой ум, ораторский дар и тридцатилетний опыт политической борьбы делали его опасным соперником в дискуссиях. Благодаря своим учителям — Зенону Элейскому и Анаксагору из Клазомен — он умел ухватить суть проблемы, чтобы молниеносно найти рациональное решение.

Вино и скука плавания располагали к открытости, а важная задача, поставленная перед каждым из офицеров Народным собранием, добавила речам смелости. Поэтому разговор шел начистоту.

Молодой наварх Ламах, изрядно подогретый вином, говорил запальчиво, но старался сдерживаться, соблюдая субординацию. Он только что выразил мнение Совета пятисот по поводу чрезмерной расточительности Перикла.

Первый стратег развел руками, давая оппоненту понять, что упреки необоснованны.

— Еще Фукидид обвинял меня в разбазаривании государственных денег. Хотел бы я посмотреть, сколько присяжных заседателей придут в суд, если просто воззвать к их совести. Они, между прочим, должны работать, чтобы прокормить семью. Пары оболов из казны может хватить только на скромный обед — но хоть что-то! Архонты получают в два раза больше. Слава богам! Никто не упрекает меня за расходы на флот и гарнизон. Все-таки триста триер! Если честно, я бы еще платил за участие в Народном собрании, чтобы привлечь туда как можно больше граждан. И Фукидид здесь ни при чем — все, его можно забыть! Дело в другом.

— В чем? — решил уточнить хилиарх[81] Гагнон, человек средних лет, спокойный, но решительный.

— Пусть лучше простой народ получает деньги от государства, чем от партийных вождей. Иначе кучки проплаченных громил будут резать друг друга по всей стране, и тогда наступит хаос. Мне как Первому стратегу придется железной рукой наводить порядок, а для этого потребуются куда более серьезные средства. Только с помощью пособий для бедняков и устройства клерухий за пределами Аттики государство может держать народ в подчинении. Я уже не говорю про выплату пенсий убогим, ветеранам-инвалидам и сиротам погибших в боях воинов — это прямая обязанность Совета пятисот.

— А какая польза государству от раздачи народу денег на зрелища? — Гагнон, на правах старого друга, не хотел играть с Периклом в поддавки. — Многие в Совете считают, что она служит только одной цели — твоему успеху в политической борьбе.

Первый стратег тонко усмехнулся. Но он и не думал оправдываться. Его лицо приняло надменное выражение.

— Все верно, это делается ради популярности. Я не знаю другого способа заслужить любовь простого народа в мирное время. А разве Кимон не раздавал деньги? Поэтому и считался всеобщим любимцем.

— Это не спасло его от изгнания, — заметил Ламах.

— Как друга лаконян, — парировал Перикл. — Афиняне не простили ему предательства. Не помогли даже его грандиозные строительные планы. Но он богат, а деньги открывают любые ворота. Так что если я не хочу потерять любовь народа, то должен раскошелиться. Личных богатств у меня нет, но я не вижу ничего плохого в том, чтобы пользоваться государственной казной. Мне это еще Дамон советовал.

— Ты и Фукидида отправил в изгнание.

— Не я, а Народное собрание. Не надо было обвинять меня в растрате фороса[82], — снова усмехнулся Перикл. — Я у казначеев Парфенона тоже средства брал. Как раз ими Фидию и платил за статую Афины Партенос. Все знают, что я возвращаю долги! Поэтому граждане встали на мою сторону при голосовании.

Первый стратег потянулся к виночерпалке, налил вина себе и товарищам.

Когда все выпили, Гагнон заметил:

— В Совете пятисот ходят разговоры о том, что нужно потребовать от тебя финансовый отчет. Поговаривают и о штрафе.

— Пусть! — набычился Перикл. — Четыреста шестьдесят талантов фороса — это огромные деньги. Большая часть идет на содержание армии и флота. Я могу отчитаться за каждый обол. Остаток на что хочу, на то и трачу… Да хоть на украшение Афин! Разве Новый Парфенон не великолепен? Благодаря Калликрату, Мнесиклу, Иктину и Фидию Акрополь преобразился. Что в этом плохого? Ведь хороший скульптор или архитектор дает ежедневную работу дюжине фетов — камнетесам, грузчикам, возничим, матросам… Отличная идея была у Кимона — возвести Длинные стены, но он успел только насыпать гравий, а закончил работу я. Вы знаете, что Фалерская стена себя не оправдала, поэтому мне пришлось построить Среднюю стену к Мунихию. Теперь в случае войны со Спартой мы сможем на суше ограничиться защитой этих стен, а основной удар нанесет флот. Флот — это залог будущего благополучия Эллады, так что никто не смеет упрекнуть меня в том, что я заливаю деньгами арсеналы и верфи Пирея… А праздники? Только не говорите мне, что прошлогодние Панафинеи выглядели невзрачно — я потратил на них шесть талантов. Шесть!

Перикл для убедительности показал цифры на пальцах. Он добился того, чтобы собеседники слушали, не перебивая.

— Празднества, жертвоприношения, театральные представления, состязания, бани, гимнасии, палестры… Все это символы процветания и могущества Афин не только как столицы Греции, но и как центра Делосской симмахии. Я трачу на строительство в год триста талантов и буду тратить еще больше, при этом доход государства — всего тысяча. Плюс, конечно, общественные повинности, но они бывают разорительными, особенно в военное время, так что приходится ссуживать олигархов деньгами. Построил хороший корабль — все, про долг можешь забыть. Поэтому выплачиваемый союзниками форос очень кстати.

Гагнон решил поменять тему.

— Утром моя флотилия уходит к Девяти путям. Хочу, чтобы ты дал мне напутствие.

Перикл вздернул брови — казалось, его удлиненный череп вытянулся еще больше.

— Все уже прозвучало на собрании пританов… Афины нуждаются в корабельном лесе, золоте, серебре из Фракии, поэтому господство в Пангейских горах имеет для нас стратегическое значение. Постарайся обойтись малой кровью, чтобы киконы, дерроны и бизалты не ожесточились. Объединившись, они могут помешать нашим планам, тогда придется перебрасывать сюда войска из Аттики. Зачем нам второй фронт? Не повторяй ошибку Кимона — не иди на Драбеск, пусть крепость остается сторожевым постом на границе между Македонией и Фракией. Будем ждать от тебя хороших вестей.

— Форпосту Эллады нужно новое имя. Как бы ты его назвал?

Первый стратег на мгновение задумался, наморщив лоб.

— Гора, на которой он стоит, с трех сторон окружена Стримоном, — пусть будет Амфиполь[83].

— Пойдет, — Гагнон широко улыбнулся.

— Желаю удачи! Ждем от тебя к Великим Панафинеям корову и двух овец, к осенним Элевсиниям — часть первого урожая, а к Дионисиям — ритуальный фаллос. Да поможет тебе Зевс Арей!

Поднявшись с дифросов, товарищи обнялись.

5

Кизик наблюдал за стройкой из узкой бойницы. Пришлось подняться по винтовой лестнице на башню, чтобы как следует разглядеть котлован.

Сквозь кроны деревьев пробивалась голубая гладь бухты. С высоты горы боевые корабли казались неповоротливыми: медленно ползли по воде, оставляя за собой светлые шрамы. Вдали россыпью белели постройки Мирмекия[84].

В тени было зябко, намокший от пота гиматий неприятно холодил спину. Фальшивое весеннее солнце так и не смогло за день нагреть мощный бут. Затянувшая угол проема паутина пружинила на сквозняке.

Эсимнет чувствовал себя неуютно, его не покидало тревожное чувство. Вот опять в гавань заходит лемб с изображением львиного скальпа на парусе. Карийцы не могут дать убежище всем желающим, поэтому беженцы с Самоса продолжают прибывать. После походов Дария и Ксеркса Иония перестала считаться безопасным местом. Теперь, вместо того, чтобы доставлять на Боспор ткани, оливковое масло и вино, мореходы развозят по Понту островитян Эгейского моря. Они получают за это звонкую монету, а боспорские купцы — ничего. Если дело пойдет так и дальше, склады опустеют. Гермонасса[85], Корокондама[86], Тиритака[87] уже предъявляют претензии, считая, что, как союзники Пантикапея, имеют право на бесперебойное снабжение товарами из Аттики.

Теперь ему казалось, будто землекопы еле шевелятся.

"Перебрал вчера — вот и видится все в черном цвете", — с досадой подумал он.

Со стороны Феодосийской дороги одна за другой тянулись повозки, груженные камнем. Снизу доносился дробный стук — это каменотесы вовсю махали молотками, придавая известняковому буту форму квадров. Пыль силилась улететь, но, едва поднявшись над головами, сгущалась и опадала, покрывая все вокруг серым налетом.

Кизик уже представлял себе, как украсит стены пританея[88]стелами из Ионии, а в нишах поставит статуи олимпийцев. Пока под вопросом оставалась кровельная черепица — ее должны были привезти из Синопы в обмен на пшеницу, но зерновоз, который он отправил в Пафлагонию прошлой осенью, затонул возле мыса Карамбис.

Эсимнет проводил взглядом процессию жрецов, следовавшую с торжественным пением через теменос[89] Аполлона Врача. Над алтарем поднимался дымок. Гиеродулы[90] сметали с закопченной столешницы золу.

"Пора снова снаряжать корабль в Синопу", — подумал Кизик.

Почетная должность синагога амфиктионии[91] Аполлона Врача на Боспоре давала ему доступ к храмовой казне. Еще дед добился в Совете ключей от опистодома[92]. Бывало, запускал в казну руку. Потом возмещал недостачу, но не всегда и так, как считал нужным.

Синекура передавалась по наследству от отца к сыну, а вместе с ней и обязанности, которые были скорее привилегиями. Например, лично подбирать подрядчика на строительство, рассчитываться с ним.

"Я-то чем хуже?" — алчно рассуждал Кизик.

Он не сомневался в своей непогрешимости, поэтому под видом строительства нового пританея возводил личный дворец. Хотя злые языки утверждали, что восстановление старого здания, разрушенного скифами при Археанакте Первом, обошлось бы куда дешевле.

Послышался шум шагов, который сопровождался ритмичным звоном: кто-то поднимался по лестнице, задевая ножнами стену. Вошедший иларх[93] похлопал себя по плечам, чтобы стряхнуть пыль, отчего боевой ход наполнился запахом сыромяти и дробленого камня.

Жесткий внимательный взгляд придавал лицу кавалериста хмурое выражение, которое усиливалось уродливым клеймом на щеке. Сову ему выжгли костоломы Перикла после подавления восстания на Самосе два года назад. Тогда многих защитников острова распяли, но он отделался изуродованным лицом. Только потому, что был аркадским наемником, а профессионалов ценят везде.

Аркадец бежал на Боспор и стал служить Совету Пантикапея. В полисе за ним прочно закрепилась кличка Саммеот[94]. Довольно скоро "пес войны" завоевал доверие Кизика и стал выполнять его личные поручения. За некоторые из них в Афинах его отправили бы на рудники, но эсимнет ценил исполнительность слуги, подкрепленную неразборчивостью в выборе средств.

— Подвал на какую глубину роешь? — спросил Кизик, едва сдерживая раздражение.

— Десять локтей.

— Давай, чтоб не меньше. Я посуду заказал в Афинах. Сколько привезут — не знаю, может, придется полки вешать… Собак под фундамент закопали?

Иларх кивнул.

Кизик не удержался, упрекнул:

— Медленно работаете, Хармид! К зиме нужно закончить.

— Люди устали после вчерашней стычки со сколотами, есть раненые…

— И что? — взорвался эсимнет. — Других землекопов у меня нет. Кто не занят севом яровых, строит Тиритакский вал. Именно для того, чтобы не было стычек. Хватит таскать послов в храм Аполлона. Там даже выпить нормально нельзя, потому что жрецы начинают шикать. Без пританея — никак! Что здесь непонятно?

В сердцах он хлопнул ладонью по холодному камню.

Иларх молчал.

— Ладно, — выпустив пар, Кизик успокоился. — Мне рабы нужны. Поплывешь в Фанагорию, купишь человек десять… Мужчин и женщин. Мужчины должны быть знакомы с плугом. Я буду степь распахивать к северу от Пантикапы, старые поля оставлю под паром… Понял?

Хармид снова кивнул.

— Сколько пахарей?

Эсимнет задумался, пожевал губами.

— Давай четырех.

— А женщин?

— Прислуга в дом… Сам решай. Ну, двух — трех… Деньги возьми у ключника.

Поклонившись, иларх спустился с башни.

Ему не хотелось плыть в Фанагорию, но приказ есть приказ. Рабов в Пантикапее стараются не продавать. Каждая пара рук на счету. Весной они нарасхват, потому что надо пахать и сеять, летом заготавливают сено, пасут скот. Осенью все горожане поголовно заняты сбором урожая. Зимой рабов гонят за хору[95] на строительство оборонительного вала к Меотиде[96], который начали возводить еще при Археанакте Первом.

Тавры рабами не торгуют, хоть и пиратствуют. Захваченных матросов и купцов приносят в жертву Деве: сначала кровью польют алтарь, потом добьют дубиной, а голову насадят на кол.

Сколоты иногда привозят военнопленных — в основном сайримов[97] и сираков[98], когда те совершают вылазки из-за Танаиса. Но только во время перемирия, если у Кизика есть деньги, чтобы заплатить дань. Как только казна иссякнет, начинаются стычки; тут уже не до мирной работорговли.

До заката Хармид находился в котловане: давал указания землекопам, иногда сам брался за лопату или лом, помогал выворачивать валуны. Закончив работу, солдаты нестройной толпой двинулись к войсковому бараку.

Позади остались акрополь, лепившиеся к горе гроздья жилых домов на террасах, кварталы ремесленников… В доках еще кипела работа — моряки будут продолжать просмолку до тех пор, пока солнце совсем не сядет, иначе смола остынет, затвердеет, а значит, завтра опять придется жечь дрова и дышать вонючим черным дымом.

Вот и берег Пантикапы. В казарме уже горят масляные лампы.

Хармид устало опустился на соломенный тюфяк. Повар сунул ему миску ячменной каши с салом, поставил на пол кружку воды. Иларх немного повалялся, с наслаждением вытянув ноги, потом принялся за еду, пока не остыла.

Взгляд упал на сваленное в кучу у стены трофейное оружие: маленькие изогнутые луки, обтянутые кожей гориты[99], тяжелые копья, похожие на гарпуны дротики с длинной втулкой и крошечным жалом.

Заметив акинак и булаву, подумал: "Ишь ты! Простые общинники такие не носят. Похоже, удалось завалить пару сотников".

Иларх вспомнил последнюю стычку. Люди номарха Октамасада сожгли одну из деревень хоры. Когда на следующий день они явились в соседнюю деревню, там их ждала фаланга из двухсот пантикапейцев.

Сколоты сидели на конях, словно влитые, будто это не люди, а кентавры. А дрались ух как настырно! Так и вились вокруг словно растревоженные осы, стреляли просто виртуозно, отпустив поводья на полном скаку.

Пантикапейцы начали обстрел из дальнобойных луков раньше, чем лава докатилась до фаланги, а когда сколоты ответили, гоплиты укрылись за щитами. Тогда всадники повернули обратно, рассыпались по пустоши. Свистели, гарцевали на безопасном расстоянии. Иногда то один, то другой скакал вдоль первой шеренги, размахивая арканом. В такого не целились из луков — ждали, когда сам напорется на копье.

Ила Хармида стояла в засаде за холмом. Товарищи горячили коней, вызывающе поглядывая на командира, но тот сидел с каменным лицом. Так и не удалось поучаствовать в драке.

Когда на обратном пути кавалеристы поравнялись с пехотинцами, которые несли на древках трупы и тяжелораненых, перешучиваться перестали, замолчали, отдавая дань погибшим.

В конце строя тащилась телега с трофеями, следом гуртовщики из местных тавров вели отловленных лошадей. Мохнатые низкорослые тарпаны дико косились на боспорских скакунов со стрижеными гривами.

Гоплиты топали по пыльной дороге, про себя вознося молитвы Диоскурам за спасение. За конем стратега волочился на аркане мертвый сколот, которого по традиции повесят вниз головой на агоре…

Отставив пустую миску, Хармид постучал ножнами по шлему, чтобы привлечь внимание.

— Завтра плыву в Фанагорию. Со мной пойдут Памфил и Каламид. Старшим остается Демей.

Названные солдаты подсели к иларху.

Инструктаж оказался кратким:

— Отправляемся с третьей стражей[100]. Щиты и дротики не брать, только мечи. Едем за рабами, так что припасите веревки. Возьмите выпить и поесть.

Он усмехнулся.

— Хотя вряд ли закуска пригодится.

Памфил и Каламид переглянулись с кислым выражением на лице. Оба поняли, что командир имеет в виду: при сильной качке еда в горло не полезет.

— Когда обратно? — спросил Каламид.

— За день управимся.

Кавалеристы отправились доигрывать в кости.

Хармид осмотрел ксифос[101], смазал лезвие жиром, проверил, чтобы ход по ножнам был свободным, а перекрестие прочно садилось в паз. Отнес меч вместе с перевязью в оружейную комнату. Потом попыхтел над навощенной табличкой, расписывая корявым почерком разнарядку на следующий день: дежурство на часах, уборка казармы, помощь повару..

Насадив дощечку на штырь возле входной двери, улегся спать.

Глава 2

Год архонта Феодора, мунихион[102]

Боспор

1

Сойдя с шатких мостков на каменный причал Фанагории, греки не торопились сесть в седло. Они пружинисто переминались с ноги на ногу, словно отвыкли от твердой земли, перешучивались.

Размявшись, направились к городу. Кони еще не пришли в себя от качки, так что их пока вели в поводу.

За спиной ветер швырял волны на базальтовый мол, но в порту мутная вода тихо плескалась у причала. Присмиревшее море, словно собака, покорно лизало обросшие илом и ракушками квадры.

В Антиките волнения не было. Река спокойно несла воды в Корокондамитское озеро[103], лишь на границе устья от берега до берега протянулась полоса мусора: ветки, топляки, щепа…

Тракт к Синдской Гавани[104] остался в стороне. Пантикапейцы проехали рыбный рынок, над которым кружились чайки, то и дело пикируя на телеги. Разбитая колесами портовая дорога круто взяла в гору. Отсюда двинулись верхом. По обочинам расположились торговцы из местных с разложенным на холстине товаром.

Синды теснились возле городских ворот, надеясь, что, пока помощники агоранома сюда доберутся, они успеют хоть что-то продать. На штраф все равно денег нет, самое страшное, что может произойти, — огребут тумаков.

Лошади осторожно ступали среди открытых мешков с зерном, глиняных горшков, амфор, наваленных кучей овечьих и козлиных шкур. Глядя на керамику, Хармид морщился: лепная, у этих варваров даже гончарного круга нет.

Со всех сторон к пантикапейцам тянулись руки, хватали за штаны, хлопали по сапогу. Всадники то и дело пускали в дело плетку — не лезь!

Возле агоры спешились. Двинулись вдоль колоннады к рынку рабов, мимо статуй и стел с благодарственными надписями. Дойдя до места, довольно огляделись: здесь есть то, что нужно.

Рабы, в отличие от снующих между торговыми рядами ремесленников, грузчиков, матросов, плотной группой сидели на вымостке в тени храма Аполлона Бесконечного. Тихо, обреченно, без сил.

Умершие ночью лежали в ряд под рогожей, над которой роились мухи.

Грязные, оборванные люди воспользовались передышкой, чтобы привести себя в порядок. Матери расчесывали детей. Девушки, поплевав на край рубахи, вытирали лицо — пусть уж поскорей кто-нибудь купит, тогда закончится этот бесконечный тоскливый путь по жаре и пыльным дорогам. Кто-то тянул руку в надежде поживиться куском хлеба, кто-то жалобным голосом просил пить. Другие пытались спать, закрыв лицо от солнца рукавом.

Конвоиры расхаживали между живым товаром, прокладывая себе путь пинками и плетью. Раба, на которого пальцем показывал покупатель, заставляли встать, выталкивали вперед.

После осмотра и торга продавец-синд получал плату, а новый хозяин тянул купленного слугу за собой на веревке словно скотину.

Увидев подъехавших греков, работорговец подошел первым: ладная сбруя коней и добротное вооружение всадников говорили о том, что гости — люди служивые.

— Кто нужен? — деловито спросил он.

— А кто есть? — пренебрежительно бросил Хармид.

Синд с готовность начал показывать.

— Вон те горбоносые — военнопленные керкеты, хорошо подойдут в охрану усадьбы. Там — тореты[105], целая команда пиратской камары[106]. Отличные гребцы… Ну?

Он вопрошающе посмотрел на грека.

Хармид недовольно скривился.

— Воины, пираты… бандиты, в общем. Кизик пританей строит, ему нужны мирные люди — строители, пахари, конюхи.

— Так бы и сказал, — спохватился работорговец. — Тогда бери язаматов[107].

По тому, как рабы, на которых указал синд, жались друг к другу, иларх догадался, что они из одного стойбища. Им явно не хотелось разлучаться.

— Это кто? — удивился он. — Я про таких не слышал.

— Сираки в Танаис целую толпу пригнали. Откуда язаматы пришли в степь — никто не знает. Только трудно им придется, потому как они не пастухи, а землепашцы. На одном месте в степи сидеть нельзя — все равно что стрелу ждать. А она точно прилетит, сираки слабости не прощают.

Хармид заинтересовался. Землепашцы — это хорошо, значит, умеют выращивать пшеницу. И мужчин как раз четверо. Дети, конечно, обуза, но, если не купить, женщины ожесточатся, для домашней рабыни это плохо.

— Сколько хочешь? — спросил он.

Синд заулыбался.

— Сто пантикапейских драхм за мужчину, восемьдесят за женщину. Двое ребятишек — по пятьдесят. Всего выходит тысяча.

Сосчитав в уме, Хармид понял, что синд сильно округлил сумму, но торговаться не стал.

— Может, совы есть? Тогда скидку дам, — не унимался работорговец.

— Не-а, — иларх цыкнул уголком рта.

Он знал, что синды ведут активную торговлю с Афинами, поэтому ценят аттические деньги.

"Еще чего, сов ему подавай, — недовольно думал он. — А куда девать серебро, которое чеканит Кизик?"

Не ожидавший такой сговорчивости продавец решил пойти покупателю навстречу.

— Вон ту девку могу заменить на кого покажешь: похоже, она больная.

Хармид уставился на тоненькую, словно тростинка, язаматку с шапкой черных волос и покрытым россыпью красных пятен лицом.

Двое верзил уже расталкивали рабов, чтобы оттащить ее в сторону. Соплеменники уперлись, не пускают — сдвинули плечи, сомкнулись вокруг девушки. Защелкали плети, послышались крики боли. Женщины завыли. Поднялся такой гвалт, что иларх махнул рукой.

— Не надо. Всех беру.

— Как скажешь, — удивленно протянул синд, — я хотел, как лучше.

Вскоре связанные попарно рабы двинулись в сторону гавани.

У причала одномачтовые лембы терлись бортами о пеньковые бухты. За молом на внешнем рейде покачивалось несколько триаконтер[108] со свернутыми парусами. Стая кричащих чаек накрыла только что пришвартовавшуюся рыбацкую лодку. От дейгмы[109] сразу же потянулись грузчики с корзинами.

Сначала в лемб завели лошадей. Затем рабы, держась за решетку, прошли цепочкой по борту и спустились на дно. Матросы растянули сверху рогозовое полотнище.

Хармид с товарищами устроились на полубаке, под жердяным навесом. Дело сделано, так что теперь можно расслабиться. По рукам пошла ойнохоя с вином. Закусывали овечьим сыром, но на еду не налегали, ведь каждому было ясно: при такой качке морская болезнь неизбежна.

Когда лемб вышел в Апатурский залив, иларх приказал привести больную язаматку.

Та настороженно смотрела из-под длинной челки.

— Развязать? — спросил Памфил.

— Не надо… — казалось, Хармид раздумывает. — Может, придется ее за борт выкинуть, пока других не заразила.

Вдруг спросил:

— В команде есть кто-нибудь, кто говорит на скифском языке?

Каламид привел гребца.

— Спроси ее, что с лицом. Болеет? — приказал иларх.

Тот перевел.

— Нет, — ответила рабыня, вскинув на грека полные тревоги глаза, — я соком сон-травы[110] натерлась по дороге, чтобы кожу испортить.

— Зачем?

Язаматка с вызовом выпалила:

— А пусть не лезут!

Воины расхохотались. Ничего себе, сообразительная девка.

— Вы пастухи или пахари? — спросил Хармид, отсмеявшись.

— Пахари.

— Что сеяли?

— Пшеницу, ячмень, просо.

Иларх довольно покачал головой — деньги не зря потрачены, не обманул работорговец.

— Как тебя зовут?

— Быстрая Рыбка.

Он вяло махнул рукой.

— Иди обратно.

Потом приказал мореходу:

— Дай им хлеба и воды… Развяжи — теперь их судьба в руках Афродиты Апатурской.

Хармид кивнул в сторону белеющего на Лысой горе храма защитницы путников.

Лемб прошел острова Фанагор и Гермонассу. Вскоре за маяком на Южной косе открылся Боспор. Когда парус упруго выгнулся, корабль пошел быстрее. Гребцы втащили весла, ссутулились, вытирая пот со лба. Мореход отложил флейту и, стараясь на ходу удержать равновесие, начал отпаивать их водой. Полупустую ойнохою отдал рабам.

Пролив пересекли к закату. Задержались в пути: пришлось побороться с сильным боковым ветром со стороны Меотиды.

Справа показался маяк Северной косы. Греки совершили возлияние в честь Ахилла Понтарха, покровителя моряков.

Сами выпили по чуть-чуть, чисто символически: их все еще мутило от болтанки.

Наконец за лесом мачт забелел акрополь.

Хармид спустился проверить рабов. Сидят, таращатся, зеленые от морской болезни. Быстрая Рыбка смотрит уже не так испуганно: похоже, разговор с новым хозяином ее успокоил.

"Что у них за имена дурацкие? Варвары…" — подумал иларх.

Он вернулся на полубак довольный: купил, доплыли, всех до одного доставил.

И вдохнул полной грудью, глядя, как Пантикапей встает над водной лазурью.

2

Эсимнет с аппетитом обгладывал баранье ребро.

Ухватив жирными пальцами ритон, пригубил холодный терпкий напиток. Он знал толк в винах и тратился на них без сожаления. Особенно любил фасосское. Поставщик из Гераклеи Понтийской по секрету сообщил ему, что фасосцы кладут в вино тесто, замешанное на меду, отчего оно приобретает особые сладость и аромат.

Кизик замечал, что сладкие вина улучшают аппетит, поэтому никогда не разбавлял их морской водой. Фасосское или хиосское, из Ариусия, как-то по-особенному задерживаются в подреберной области, усиливая слюноотделение. От книдского его пучило, а от лесбосского он часто бегал по-маленькому. Италийских вин не пил вообще. Как-то раз попробовал — не то альбанское, не то фалернское, потом сильно мучился головными болями. Тот же купец объяснил, что при слишком долгом хранении в них вырабатывается яд.

"Хороший человек, — думал эсимнет, — такому можно доверять".

И не торгуясь выкладывал по двенадцать драхм за метрет[111].

Послышался стук в дверь.

— Заходи! — крикнул Кизик.

В трапезную вошел Хармид. Молча встал перед столом в ожидании приказа.

— Вот что… Поедешь в стойбище Октамасада. На переговоры. Я решил заплатить ему дань, иначе он не даст нам спокойно работать. Хора большая, везде не поставишь гоплитов. Да и пахать кому-то надо… Пусть лучше за рукоятку плуга держатся, чем за копье. Мы в этом году в полтора раза больше должны засеять, так что дань отобьем. Возьми с собой пару человек.

Он поковырялся острием ножа в зубах.

Поцыкав и подвигав языком, прочищая десны, добавил:

— Где золото взять, знаешь, я Ламприя предупредил…

Хармид спустился в подвал. Ключник уже ждал. В кожаных переметных сумах позвякивало. Прежде чем передать ношу иларху, он налил на бечеву смолы и вдавил сверху большую общинную печать с головой Геракла…

Оставив указания Демею, Хармид вышел во двор казармы. Рывком перекинул сумы через спину коня. Тот шарахнулся, испугавшись звона, но иларх успел ухватиться за узду.

— Стоять! Тихо, тихо…

Подошли Памфил с Каламидом.

Вскоре переговорщики обогнули гору со стороны порта и выехали на дорогу в Тиритаку. Юный безбородый Дионис в хламиде со свежими потеками голубиного помета долго смотрел им вслед невидящими глазами. Пантера у его ног наслаждалась близостью к божеству. Букетик фиалок на постаменте тихо засыхал под полуденным солнцем.

Путь мимо некрополя на западном склоне был короче, но горожане старались там не ездить, чтобы не тревожить покой мертвых. Каменные дома знати сменились тростниковыми мазанками, землянками городской бедноты, загонами для скота…

Наконец шум складов и доков остался позади.

Хармид по случаю миссии облачился в помятый бронзовый панцирь с головой горгоны Медузы на груди и золоченым полумесяцем под шеей. Он надевал его редко — только когда предстояла серьезная схватка, чтобы подчеркнуть офицерскую стать. Не любил возиться с ремнями и застежками. Да и неудобно: приспичит почесаться, а не достанешь. Чаще довольствовался кожаным тораксом. Верный ксифос в медных ножнах слегка похлопывал по бедру.

Товарищи никак не украсились — еще чего, выделываться перед варварами. Кирасы[112] и кнемиды[113] им не полагались. Круглый бронзовый шлем с полями и маленький деревянный щит, обшитый кожей, — вот и вся защита.

Оба отлично знали: никакой крепкий доспех не поможет, если в степи что-то пойдет не так. Стрелой в упор достанут или дротиком. Маму вспомнить не успеешь! Так и отправились в обычных холщовых линотораксах[114].

— Дошло до Кизика, что можно всю посевную в строю простоять, — съязвил Каламид.

— Не нашего ума дело, — оборвал товарища Хармид. — Он эсимнет, ему виднее.

Потом решил поддеть:

— А что, вдруг Октамасаду не понравится дань? Как думаешь — на кол нас посадит или скальп срежет?

— Типун тебе на язык! — сплюнул Каламид.

Памфил рассмеялся, подмигнув иларху:

— Скальп вряд ли. Своих вшей, что ли, у него мало?

— Да нет уже никаких вшей! — взъярился Каламид. — Я всех повывел.

— А чего тогда голову чешешь?

— Жарко!

За Южной бухтой показался вал. Предъявив пикету пропуск, переговорщики выехали сквозь ворота на степной простор. Открылась усыпанная красными тюльпанами и сиреневыми ирисами даль.

"Эх! — думал Хармид, глядя на не тронутую плугом равнину. — Вовремя Кизик одумался. Вот где пахать и пахать…"

— Что-то скифов не видно, — заметил Памфил.

— Покажутся, вон — только курганы пройдем, — иларх указал плетью в сторону цепи холмов со срезанными верхушками.

Все греки Пантикапея знали, что под ними скрыты могилы, в которых есть и серебро, и золото, но не совались туда — себе дороже. Сколоты бдительно охраняли покой предков, и любого, кто покажется там с лопатой, сначала волокли за ноги вдоль вала, привязав к коню, потом сажали на кол. Гоплиты слышали крики товарища, но не спускались, чтобы отбить его у вражеского разъезда. Они знали: нарушен закон Совета. За разграбление скифских могил полагается публичная казнь на агоре. Уже было, что, обнаружив раскопанный курган, Октамасад сжигал целые поселения, а жителей угонял в рабство.

На востоке поднялась гряда. И вот там-то, среди валунов, греки разглядели силуэты всадников. Степняки ринулись навстречу — пригнулись, свистят, копья опустили для атаки.

— Стоим! Ждем! — приказал иларх.

Троица замерла. Памфил не выдержал, медленно потянулся к мечу.

— Не тронь, — Хармид нахмурился. — Терпи.

Сколоты окружили, но луки оставили в горитах, поняв, что обычной стычки не предвидится. Одеты в анаксариды[115], кафтаны, некоторые просто в шкурах. Из-под мягких колпаков по плечам распущены длинные волосы.

Старшина в костяном пластинчатом панцире и круглом шлеме с нащечниками спросил на ломаном греческом:

— Что надо?

— Дань везем Октамасаду, — спокойно ответил Хармид, похлопав ладонью по переметной суме.

Сколоты начали оживленно переговариваться. Старшина ткнул пальцем в двоих. Один тонкий, сухопарый, с едва отросшей бородкой, на шее связка амулетов, второй — крепкий, коренастый, волосы схвачены поперек лба лентой. Оба молодые.

Сказал грекам:

— Пойдете с ними.

Разъезд поскакал к курганам.

Греки поднялись за конвоирами на гряду, шагом двинулись по плоскому гребню. Тут особо не развернешься — кругом голый камень. Хармид догадался: скифы опасаются, что переговорщики на самом деле разведчики и за ними вот-вот покажется конница. Выжидают. Высматривают.

Ничего, торопиться некуда. Он подумал о том, что придется лезть в самое логово врага, от этой мысли спина неприятно захолодела.

— Ты кто? — обратился к нему сколот с амулетами.

Иларх не сразу понял, что спрашивают имя.

— Хармид.

— Орпата, — сколот ударил себя кулаком в грудь.

Потом показал на спутника:

— Токсис.

Иларх озлился: и чего этот обвешанный лезет с расспросами? Какая разница, как кого зовут, дружбой здесь не пахнет. Все-таки справился с чувствами, назвал товарищей.

Некоторое время ехали молча. Греки от скуки начали тихо переговариваться. Сухопарый держался на полкорпуса впереди, настороженно озираясь. Казалось, ему нет дела до парламентеров. Коренастый замыкал строй.

— Приставили каких-то недоделанных, — проворчал Памфил. — От одного воняет, будто он год не мылся, другой вырядился как баба, обвешался цацками. Ты на его штаны посмотри: зигзаги, горох, треугольники…

— Воняет кабанья шкура, а второй — жрец, — объяснил Хармид, — "энарей" по-сколотски. Они и есть бабы. Жен и детей не заводят, одеваются в бабью одежду, живут отдельно от племени. Уж не знаю, чем они там занимаются, когда никто не видит.

Внезапно Орпата обернулся. По красному от гнева лицу Хармид понял, что сколот все слышал.

— Энарей — жрец Аргимпасы! Я жрец Табити! Воин! Ты — баба! — выкрикнул он.

Хармид больше не мог сдерживаться.

— Были бы мы сейчас на равных, я бы тебе показал, какая я баба, — зло процедил он.

Сколот развернул коня, подъехал вплотную.

Рявкнул:

— Ты и я! Драться!

Затем спрыгнул на землю. Скинул кожаный пояс с пристегнутыми горитом, чашей и точильным камнем. Резко махнул рукой, подзывая к себе.

— Давай!

Хармид не нуждался в повторной просьбе. Кем этот сопляк себя возомнил? Количество убитых Саммеотом врагов — афинян, карийцев, пиратов с Кикладских островов — не поддавалось подсчету, он давно бросил эту пустую затею.

Передав Памфилу сумки с золотом, иларх спешился, скинул шлем и перебросил через голову перевязь с мечом.

— Не надо, — предостерег его Каламид.

— Тебя не спросил, — огрызнулся Хармид, яростно растирая ладонями нос и уши. — Помоги лучше снять торакс.

Вскоре он остался в кожаных штанах и рубахе.

Не говоря ни слова, соперники бросились друг на друга. Дрались азартно, ожесточенно, безжалостно. Мелькали руки, ноги, слышались глухие удары, вскрики. Бойцы расходились, снова сближались, выбрасывая то кулак, то колено, то локоть. Лицо Орпаты было в крови, которая хлестала из разбитого носа. Хармид не видел заплывшим правым глазом.

Никто не мог взять верх. Оба повалились на землю, вцепившись друг в друга: Саммеот душит, а сколот не дается. Покатились к краю обрыва, елозят по камням кладки, которой древние киммерийцы[116] укрепили склон. Ничего не замечают, еще немного — и свалятся с кручи.

Токсис с Каламидом бросились разнимать: чего доброго, и впрямь погибнут. Тогда и остальным не жить. Растащили в стороны, держат, чтоб опять не схватились. Ну и видок! Такими к Октамасаду являться нельзя.

— Вода! — Токсис махнул в сторону пологого северного склона.

Вскоре конвоиры сидели возле ручья рядом с пленниками. Драчуны умылись, Токсис вправил Орпате сломанный нос. Обстановка разрядилась, но желания общаться ни у кого не возникало. Когда отряд снова двинулся в путь, соперники поглядывали друг на друга без прежней вражды, вроде бы даже с уважением.

Вдали показалось стойбище. К отряду бежали люди и собаки.

Переговорщикам отвели кибитку, выставили охрану. Октамасад днем принес жертву Аргимпасе, после чего напился вместе с энареями. Теперь спал — какие тут гости. Встречу назначили на рассвете следующего дня.

Ни сколоты, ни греки не знали, что к Нимфею уже подходит афинская эскадра.

3

Кизик рвал и метал. Ходил по дому, словно зверь в клетке. Он только что узнал, что Перикл под Нимфеем. С ним сотня триер, не считая гиппосов и пентеконтер. Что делать? О морском бое не могло быть и речи — у Пантикапея нет сопоставимого количества военных кораблей. Тем более что флот союзника Гилона заперт в нимфейской бухте.

В голове молнией сверкнуло: "Это конец!"

Цель экспедиции ясна: сменить власть на Боспоре. Если бы Афинам были нужны деньги, Совет прислал бы аргирологов[117] на переговоры, а не эскадру с эпибатами.

Ну, провели бы, на худой конец, дознание, в исходе которого Кизик не сомневался — уж он-то умеет умасливать магистратов. Не оскудел еще Боспор царской рыбой и чернобровыми красавицами. А отчеты стряпать по отгрузке зерна — плевое дело, кто сюда потом проверять поедет, тем более что зерна тут — завались.

Еще Археанакт Первый понимал, что рано или поздно придется лечь под Афины. Но чтобы сейчас! Почему именно в его правление? Столько денег угрохано на строительство дворца, заказана посуда из Аттики, от общинной земли отрезан большой кусок земли под пашню, куплены рабы, уплачена дань сколотам…

"Все пойдет прахом… Все!"

Кизик застонал от бессильной злобы.

Он смотрел на вещи прагматично и понимал, что если афиняне возьмут Нимфей, то Перикл за деньги соберет крепкую фалангу для осады Пантикапея. С моря ударят эпибаты. Что он может противопоставить афинской эскадре? Флот? Кишка тонка! Гарнизон крепости? Да, но он не выстоит против целой армии. Стены толстые только на акрополе, даже если гарнизон закроется там, то долго не продержится: запасов храма Аполлона хватит не больше чем на месяц. При этом город будет оставлен без защиты и подвергнется разграблению.

"Так что — сдаться? — лихорадочно думал он. — Нет, только не Периклу!"

Кизик хорошо помнил рассказы Хармида о казни самосцев. Да и искореженная рожа иларха говорила лучше всяких слов.

Надежда только на Гилона.

Он лихорадочно соображал.

"Послать в Нимфей ополченцев? Можно… Время на сбор фаланги есть, вряд ли Перикл отважится на ночной штурм: триеры не смогут подойти близко к берегу, а высадка эпибатов в холодную воду в темноте и под обстрелом дело рискованное. Понт — не Эгейское море. Даже в Элладе в мунихион плавают только специально обученные рабы — ловцы жемчужных раковин. Тиран будет выжидать, оценивая обстановку, а я тем временем поищу союзников".

Решение было принято. К стратегу Архелаю срочно отправился вестовой.

После этого Кизик вызвал ключника.

— Собирай все, что можно увезти.

— Куда? — глаза Ламприя округлились.

— В Феодосию!

— Когда?

— Утром.

Теперь настала очередь Хармида, который, как всегда, возился в котловане вместе со своими кавалеристами. Вскоре, усталый и запыленный, он ввалился в зал.

— Прямо сейчас поедешь в усадьбу, заберешь рабов, — с ходу озадачил Кизик.

— До утра не терпит? — по виду хозяина иларх понял: что-то случилось, но о людях тоже надо подумать. — Мы целый день отработали…

Эсимнет сорвался на крик:

— Перикл в проливе! Ты по нему соскучился?

— Понятно… — подавленно выдавил из себя Хармид.

Кизик продолжал отдавать команды.

— Утром обоз отправится в Феодосию. Ламприй за ночь все соберет. Твоя ила будет охранять казну вместе с меотами. Архелай поведет фалангу в Нимфей. Выполняй!

Иларх хмуро вышел на улицу.

Собрал солдат, объяснил ситуацию, потом вместе с ними вернулся в казарму.

На закате ила ушла к Меотиде, где эсимнет осваивал большой надел под яровые. Поденщики из местных греков не справлялись с работой, поэтому фанагорийских рабов он отправил именно туда: мужчин — пахать, а женщин — кашеварить и присматривать за хозяйством.

Сзади громыхала запряженная волами телега. Хармид то и дело оборачивался, озадаченно поглядывал на нее. Такими темпами разъезд вернется глубокой ночью. А утром опять в дорогу.

"Что это впереди? Дым?"

Он подозвал Памфила.

— Я с половиной отряда поскачу в усадьбу. Посадим рабов за спину и вернемся. Ты остаешься за старшего.

Тарентина[118] ушла вперед.

Надел располагался в лощине, со всех сторон закрытой от ветра холмами. Западный кряж одним концом спускался в бухту. Сейчас над гребнем вился черный дымный хвост. Когда отряд вырвался из оврага, усадьба уже догорала.

— К бою! — приказал иларх. — Алале!

Греки рванули к морю. От порыва ветра чад рассеялся, и они увидели, как люди в штанах и шапках с башлыком тащат к эпактридам[119] упирающихся мужчин и женщин.

"Катиары![120]" — догадался Хармид. Именно это племя промышляло на Меотиде морским разбоем.

Пираты не церемонились. Убивать пленников они не торопились — то ли хотели отвезти в стойбище, чтобы принести в жертву Богине огня, то ли думали продать в Танаисе. Но пинков не жалели. Пожилого поденщика повалили на землю и били ногами.

Со свистом, боевыми криками греки налетели на катиаров. Пираты на бегу отстреливались. Один из нападавших повалился назад. Под другим споткнулась раненая лошадь, покатилась по земле. Хармиду в грудь ударила стрела, но спасла бронзовая кираса. Иларх конем отбросил стрелка в сторону. Еще одного рубанул ксифосом.

Израсходовав дротики, греки пустили в ход мечи. Катиары кучей отступали к лодкам. Лучники с обеих сторон охотились друг на друга, чтобы добиться перевеса в схватке. Кавалеристы спешились, стали окружать пиратов.

Хармид схватился с катиаром. Тот скалит бородатое лицо, рычит, пучит глаза — пугает. Размашисто выбрасывает перед собой топор. Поднырнув под руку противника при очередной атаке, иларх всадил меч ему в живот.

Возле эпактриды озверевший пират собрался резать глотки рабам, которые беспомощно уворачивались, ведь руки были связаны за спиной. Одного полоснул, тот лицом повалился в воду, болтается в красной мути. Катиар повернулся к девушке, схватил за плечо, хочет ударить ножом. Она сжалась — бледная, смотрит ошалело.

Дротик вошел ему точно под лопатку. Катиар осел, цепляясь за борт, а девушка, всхлипывая и дрожа, смотрела, как он беспомощно загребает воду. Хармид уже схватился с другим пиратом. Подрезал колено, опрокинул ударом ноги, добил мечом.

Катиары выкинули рабов из эпактриды и ввалились в нее сами, ожесточенно заработали веслами. Двое на берегу завыли, поняв, что товарищи бросили их.

Греки сначала убили отставших, затем выпустили несколько залпов по удаляющейся лодке. Судя по тому, как она завертелась, потеряв управление, в живых там никого не осталось.

Хармид вытирал ксифос о полу хламиды, когда почувствовал, как кто-то коснулся его плеча. Прикосновение было мягким, легким. Он резко обернулся. Девушка рухнула перед ним на колени, стала целовать руку.

— Ты что? — иларх опешил.

Рывком поставил ее на ноги. Грубо развернув к себе спиной, вспорол веревки. Снова повернул лицом.

— Не узнавать, — сказала рабыня на ломаном греческом, потирая затекшие запястья. — Фанагория.

Он присмотрелся: брови скифским луком, тонкий изящный нос, смуглая кожа. И надо же — зеленые глаза. Тогда, на лембе, не обратил на это внимания.

— Быстрая Рыбка!

Девушка улыбнулась.

— Помнить.

— А где пятна?

Рабыня сделала удивленное лицо, потом показала рукой на море.

— Смыть вода.

Увидев, что он не понял, засмеялась — тихим звоном, словно кто-то тронул цимбалы. Хармид не удержался, улыбнулся.

— Иди к своим, — сказал он. — Тяжелораненых не возьмем, прости. Остальные пусть садятся за спину. Если хочешь, садись ко мне.

Вскоре тарентина тронулась в обратный путь. Быстрая Рыбка устроилась на кожаном ленчике[121], обхватив Хармида руками и привычно сжимая бедрами бока коня. Ей было хорошо и спокойно…

Пожилой поденщик обмяк возле валуна, вытянув ноги. Взглядом, полным горя, он смотрел на обгоревшие трупы жены и детей, к которым уже подбирались любопытные чайки. Из-под прижатой к животу ладони пульсирующими толчками продолжала бить кровь.

Когда последние кони скрылись в овраге, он закрыл глаза. Голова грека бессильно упала на грудь, а душа, взлетев над лиманом, отправилась в сторону родных меотийских степей.

4

От Амиса[122] без страха махнули поперек Понта. Лоцман-грек по ночам прокладывал путь по Полярной звезде. Эскадра подошла к Нимфею шестнадцатого мунихиона, аккурат в день Артемиды Мунихийской.

Перикл лично исполнил обязанности армейского жреца, совершив возлияние на походный алтарь в честь богини. Потом зарезал козу и окропил кровью первую шеренгу выстроившихся на катастроме[123] эпибатов, где стояли лучшие воины.

Когда над круто загнутым ахтерштевнем флагмана взвился вымпел с изображением лани, эпибаты на остальных кораблях трижды прокричали приветствие, ударяя копьем в щит, отчего по проливу прокатился глухой треск.

Флагман застыл на внешнем рейде. Войти в гавань он не мог из-за того, что нимфейцы затопили между молами лемб. Над водой торчала рея, на которой мирно расселись чайки. Военный флот Нимфея — триаконтеры — так и остался на внутреннем рейде. А зачем и куда его выводить, если афинская эскадра превосходит и классом, и количеством кораблей? На верную гибель?

Триеры рассредоточились по Боспору от самой Акры[124], маневрируя на веслах, чтобы не сталкиваться друг с другом.

Как только они показались на горизонте, в проливе началась паника. Одни рыболовецкие лодки и грузовые лембы устремились в порт Нимфея, другие, пытаясь избежать толкучки, двинулись к Тиритаке, третьи — еще дальше, в Пантикапей.

Перикл и Спарток с высоты полубака смотрели на город, белеющий у подножия береговой гряды. Оба понимали, что для разборки затопленного корабля потребуется время. Нужно принимать решение, иначе город с каждым днем будет копить силы, вооружая добровольцев, эвакуируя мирное население, запасая продовольствие и воду. Кроме того, если афинские колонисты поднимут восстание, эпибаты не смогут поддержать их с моря.

Вестовой прогудел в раковину, объявляя сбор Военного совета. Вскоре на лодках прибыли эпистолевсы[125]. Приступили к обсуждению ситуации.

— Топляк снимать все равно надо, — сказал Лисандр, который еще во времена Кимона участвовал в осаде Кипра, а также отличился в битве при Саламине. — Думаю, пары триер хватит, чтобы сорвать обшивку и вырвать шпангоуты. Пошлем туда человек десять хороших пловцов и лодку с абордажными крючьями и канатами. Растащим его на куски, как крабы — падаль.

Перикл согласно кивнул, потом обратился к офицерам:

— На рассвете подойдем к берегу. Как только эпибаты окажутся в воде, начинайте обстрел стен с палубы. Зажигательными не стрелять. Попробуем взять город приступом. Остальные корабли будут дрейфовать по Боспору, ожидая команды на перестроение. В случае если Кизик сделает вылазку на триаконтерах, лембы взять в кольцо…

Разобрав тактику боя, Первый стратег отпустил офицеров. Но приказал остаться Лисандру.

— Тебе придется проникнуть в город. Найдешь ойкиста[126]афинских клерухов, потребуешь помощи.

— Афиняне? Здесь? — удивился эпистолевс.

— Десять лет назад Коллегия постановила проверить списки демов. Бывает, что метек подкупает демарха, и тот записывает его гражданином. Когда запахло жареным, многие метеки разъехались по колониям в варварских землях, чтобы сохранить гражданство, — объяснил Перикл. — Мы их простили.

— Да, командир, — по-военному четко ответил Лисандр.

Обернувшись, Первый стратег жестом подозвал рыбака, которого днем угораздило выскочить наперерез триере. Долбленка перевернулась, но бедолагу спасли, бросив ему веревку. Теперь, замерзший на ветру и жалкий, он дожидался допроса на палубе.

— Дай ему плащ, — приказал Перикл одному из эпибатов.

Рыбак укутался в шерстяную хламиду. Его колотило, хотя скорее от страха, чем от холода.

— Как зовут? — спросил Перикл.

— Клиний.

— Покажи дом ойкиста.

— А?.. Кого?.. Зопира? Так это… возле фактории… ага, он же зерном торгует, ну вот, значит, где торгует, там и живет.

Держась за планшир, рыбак всмотрелся в береговую линию. Начал тыкать пальцем.

— Вон храм Деметры, дальше храмы Аполлона Филесия и Афродиты Урании… За ними винодельня, потом кварталы гончаров, оружейников, валяльщиков… Все эмпории — на окраине. Они, понятное дело, находятся рядом с дорогой, чтобы телеги было удобнее разгружать… Там и дом Зопира. Большой такой, из зеленого мергеля — сразу увидите.

— Кто у вас пресбевт? Гилон? — допытывался Первый стратег.

— Так это… да.

— Отношения с Кизиком какие?

— Дружат.

Перикл досадливо покачал головой: его худшие опасения подтвердились. Когда-то присланный Советом пятисот в качестве ойкиста афинянин сумел забраться на вершину власти, но, как только стал пресбевтом, ввел непомерные налоги на ввозимые из Афин товары, а последние несколько лет даже не предоставлял отчеты о проделанной работе. Формально — союзник, а фактически — местный царек, плюющий на обязательства перед метрополией.

"Значит, они близки, — думал он. — Вряд ли удастся Гилона перекупить. Если бы его мучали угрызения совести, давно бы выехал встречать эскадру".

— В городе есть фракийские наемники? — неожиданно спросил Спартак.

Рыбак кивнул.

— Где казарма, знаешь?

— А то! Это слева, возле дворца Гилона. Пристройка к кузне.

— Сколько их?

— Человек пятьдесят.

— Ты что задумал? — сощурился Перикл.

— Если они перейдут на нашу сторону, возьмем Нимфей в два счета.

Первый стратег крякнул от досады. Это что же получается, он столько сил приложил, чтобы сделать одриса гражданином Афин. А главное — полезной, можно считать, незаменимой фигурой в политической игре на Боспоре. И вот теперь он хочет совершить безрассудный, опасный поступок, который может стоить ему жизни и сорвать хорошо продуманный план.

Ответ прозвучал жестко:

— Ты не для этого плывешь в Пантикапей.

Спарток не сдавался:

— При всем уважении… Мы не знаем, сколько в городе афинян и как они настроены. Ты политик, поэтому исходишь из того, что каждый клерух должен быть патриотом Афин. А ты уверен, что они готовы идти на жертвы, рисковать своей жизнью, жизнью семьи?.. Вспомни, что ты говорил мне про пританов: каждый думает в первую очередь о достатке и спокойной старости. Чем эти афиняне отличаются от тех? У них тоже промысел, дети, добро… Ты уверен, что они хотят перемен?

— Может, и не хотят, но перемены к ним уже пришли. — Перикл обвел рукой пролив, где повсюду на фоне темнеющего неба торчали мачты триер. — Ты спрашиваешь, уверен ли я. Нет, но я верю. По моим сведениям, Гилон зажимает клерухов, обложил эргастерии непомерным налогом. Все лучшие должности отдал на кормление потомкам милетян… Так что я надеюсь на их помощь.

— Хорошо, давай оценим силы противника. Гарнизон — раз. Ополченцы — два. Наемники — три. Сколько отсюда до Пантикапея?

— Около сотни стадиев[127].

— Ночной переход. Если Кизик вечером отправит гоплитов, утром они будут здесь. Тебе нужна длительная осада?

Перикл не перебивал, хотя на скулах заиграли желваки. В нем боролись негодование и здравый смысл. Два года назад он возглавил афинскую армаду во время похода на Самос. Осада длилась девять месяцев, и все-таки мятежники сдались. Но там ситуация была другой: островитяне не могли рассчитывать на стороннюю помощь. Получается, фракиец прав: если к Нимфею подойдет ополчение из Пантикапея, дело может принять нежелательный оборот.

— Не отправит, — подумав, сказал он. — Гарнизон должен остаться в городе, а фаланга не может выдвинуться мгновенно: нужно оповестить призывников, дать им время на сборы, подготовить провиант и оружие, снарядить обоз… Мы не знаем, мир сейчас у Кизика с Октамасадом или война. Разведчики доложили, что недавно произошла стычка под Пантикапеем, но обстановка на Боспоре меняется быстро. Нужно все проверить, чтобы не напороться на скифскую конницу…

— Кто пойдет к Октамасаду? — спросил Лисандр.

Перикл взял бороду в кулак.

— Я, кто же еще.

— Отправь одного из эпистолевсов. Не подвергай себя опасности.

— Нет, у варваров принято, чтобы вожди договаривались, глядя друг другу в глаза. Так?

Он вопросительно посмотрел на Спартака.

Тот кивнул, потом напомнил:

— Наемники…

Первый стратег досадливо вздохнул.

— Я ценю твое рвение, но пойми меня правильно. Ты мне нужен живым и здоровым. Сам знаешь почему.

— Знаю, — невозмутимо заметил Спартак. — Мы сюда воевать пришли. Стрела может найти в толпе любого, потому что смерть не разбирает, кто куда пришел, и зачем. Это может случиться и в Пантикапее. Так что ж теперь — всю дорогу прятаться за мачтой? Я верю в успех, точно управлюсь до рассвета.

Перикл молчал — ох как нелегко ему сейчас давалось решение.

— Хорошо. Пойдешь с Лисандром. Видите здание под красной черепичной крышей у подножия холма?

Оба кивнули.

— Это храм Деметры. В случае успеха любого из вас, неважно кого, нужно рядом с ним зажечь костер. Так я узнаю, что в городе нас ждут и поддержат при штурме. И добавьте в огонь побольше зеленых веток, чтобы шел белый дым.

Лисандр показал на массивное здание над обрывом, похожее на обычный глинобитный дом, но крупнее.

— Лучше там: с акрополя костер будет заметнее.

— Что в этом доме? — спросил Перикл рыбака.

— Храм Кабиров.

— Как туда попасть? По дороге нельзя… — заметил Спартак.

— Разберетесь на месте, — буркнул Перикл.

Потом снова обратился к рыбаку:

— Есть еще дороги, кроме Пантикапейской?

— Так это… конечно. Зерно же возят. Только вам по воде надо. К северу от Нимфея находится большая бухта, но она мелкая, корабли туда не заходят, только рыбачьи лодки. Можно пройти тихо, на веслах. Там моя деревня.

Дальше решили так. В назначенную ночь два небольших отряда под командованием Лисандра и Спартока зайдут в бухту на лодках, высадятся и двинутся по городу, стараясь не привлекать к себе внимания. Из оружия возьмут только махайры[128], чтобы не звенеть амуницией. Для защиты — наручи, под хламидой не видно. После выполнения задания оставшиеся в живых рассредоточатся по городу и будут ждать штурма.

Клиний уронил голову на грудь: понял, что домой его не отпустят.

5

Утром в степь поскакали парламентеры. Вечером они вернулись с хорошей вестью: Октамасад согласен на переговоры. На следующий день эпибаты с двух триер попрыгали в воду и поплыли к берегу. Матросы вытащили на песок один из гиппосов, после чего спустили по мосткам лошадей.

В телеге везли подарки для Октамасада — расписную посуду, ткани, серебряные и золотые украшения, амфоры с вином.

Перикл хотел ограничиться парой ритонов, но Спартак настоял: без богатых даров в степь лучше не соваться, потому что прийти с пустыми руками к номарху — это значит нанести ему оскорбление, считай, что переговоры закончились, не успев начаться.

Перед этим одрис спросил Перикла, искусно имитируя равнодушие:

— Сколоты здесь давно?

— Клиний сказал, что пришли пару лет назад… Сначала теснили траспиев и катиаров[129], потом вроде договорились по-хорошему. Те переселились к Меотиде.

— Откуда пришли?

— Из Ольвии.

По выражению лица Спартока Перикл понял: что-то не так.

— В чем дело?

Скрывать не имело смысла — рано или поздно правда будет раскрыта.

— Я знаю Октамасада.

— Откуда?

— Это он выдал меня брату.

Положив руки на плечи одриса, Перикл посмотрел ему в глаза.

Говорил тихо, дружелюбно, проникновенно:

— Понимаю: тебе хочется отомстить… Сейчас решается судьба Боспора. Когда эскадра уйдет в Афины, ты здесь останешься хозяином. Не мне тебя учить, просто прошу… как боевого товарища. Будь выше мести, будь политиком. Дружба греков и скифов — залог процветания края. А жизнь все расставит по своим местам.

Спарток кивнул, но по лицу трудно было понять, что он об этом думает.

Посольство направилось на северо-запад, к реке, где, по слухам, расположилось стойбище сколотов. Несмотря на опасность стычки с врагом, солдаты довольно пылили по дороге. Им нравился здешний климат — тепло, как в Элладе, небо ясное, чистое, никаких намеков на непогоду.

А краски! Аромат! Неказистый степной миндаль прячет корявые ветви под розовыми цветами. По склонам холмов разбросаны желтые шапки кизила и барбариса. В балках зелеными пузырями вскипает разнотравье. Низины пестрят красным, лиловым, голубым…

Кони привычно обмахивались хвостами: гнус везде кусает одинаково — что в горах Этолии, что на Фессалийской равнине, что в степях Боспора.

Не успели пройти и парасанга[130], как показались степняки. Словно из-под земли выросли: вот перед глазами голый холм — и вдруг всадники, в руках копья с волчьими хвостами. Встали цепью, осторожно присматриваются, не приближаясь.

Перикл отдал команду остановиться. С обеих сторон направились разъезды. Сколоты горячили тарпанов, гарцевали. Греки ехали шагом, держа копья строго между ушами коней, как на параде перед Ареопагом.

Вскоре вернулся лохаг, доложил:

— Спрашивают, почему отряд большой.

— Объясни, что это мой личный таксис[131]. Если не нравится, я готов оставить эпибатов здесь. Но на переговоры пойду с тарентиной. Скажи: так положено по регламенту, я все-таки Первый стратег Афин.

Эпибаты разбили лагерь, выставили часовых. Напротив уже горели костры степняков. Греки и сколоты вглядывались друг в друга, понимая, что от схватки отряды отделяет бросок дротика. У кого не выдержат нервы?

Посольство проскакало еще двадцать стадиев по руслу реки, когда за излучиной открылось стойбище. На взгляд Перикл прикинул его размер — около тысячи кибиток.

"Значит, лучников наберется на хилиархию", — от волнения он прикусил губу. Потом начал подсчитывать в уме: "Сколоты, гоплиты Кизика, да еще гарнизон Нимфея, фракийцы. Если с хоры подтянутся добровольцы, у Гилона воинов будет не меньше, чем у меня эпибатов. Чтобы добиться перевеса, придется раздать гребцам оружие. Но это в крайнем случае".

Степняки высыпали навстречу непрошеным гостям. Та-рентина шла колонной по двое сквозь толпу из стариков, женщин, детей и редких вооруженных всадников.

"Мужчин в стойбище мало, значит, большая часть общинников в засаде, — привычно оценил ситуацию Перикл. — Да вон хоть за тем холмом. Если что, выскочат неожиданно, с любой стороны, сразу и не поймешь, откуда".

Он мысленно попросил помощи у Зевса Арея, пообещав воздвигнуть ему мраморную стелу в покоренном Нимфее.

Греки вышли к большой утоптанной площадке, в центре которой высился шатер. По войлочным полосам за вышитыми золотом оленями гнались грифоны с львиными головами. Над входом свисала алая парчовая попона.

По периметру площадки плечом к плечу выстроились копейщики, оттесняя зевак ударами древка. Перед входом послов ждали лучники: стояли по обе стороны дорожки из волчьих и лисьих шкур со стрелой, вложенной в тетиву.

Всадники спешились, но держались за удила под самой мордой коня, чтобы быстро вскочить в седло по тревоге. Чубатый воин с топором за поясом показал три пальца. Гости подчинились, понимая, что придется играть по правилам хозяев. Сняв шлем и портупею, Перикл шагнул в темноту шатра. За ним последовали двое эпибатов с мешками.

В полумраке ярким пятном светилась жаровня. Октамасад сидел на медвежьей шкуре, покрывавшей мощный пень с отполированными обрубками корней. Из-под меха виднелась замысловатая резьба по дереву: орлиноголовые грифоны, гирлянды, растительный орнамент.

От курильниц-треног к дыре в потолке тянулись нити дыма. Пахло ладаном и шафраном.

Перед номархом стоял закопченый алтарный стол в виде круглого плоского камня, с одной стороны которого выступала грубо высеченная баранья голова. Среди бронзовых канфаров[132] на столешнице тускло отсвечивали золотом два килика[133]. Чернолаковый кратер был наполнен вином до краев.

Октамасад облачился в шерстяной гиматий, явно греческой работы, и остроконечный войлочный колпак с башлыком и поушниками, украшенный золотыми бляшками. Сочетание средиземноморского меандра[134] по краю одежды с диким, но величественным варварским троном вызывало удивление.

Но еще более странными выглядели фигуры двух мужчин, в длинных халатах с широкими рукавами, которые сидели на войлочном ковре, поджав под себя ноги. Коса, выпущенная из-под бабьего платка на плечо, и лохматая борода делали их облик комичным. Картину дополняли пестрые бусы.

Перикл едва сдержал улыбку: "Энареи".

Октамасад огладил висячие усы, при этом на груди звякнула гривна из золотых монет. Он казался намного моложе Перикла, но старался держаться важно.

— Мир тебе, — поздоровались послы.

Номарх ответил на греческом.

Гости выложили дары. Октамасад кивал, довольно улыбаясь. Энареи бесстрастно перебирали в руках тонкие полоски свежесодранной коры. Казалось, их ничто не волнует, кроме внутреннего диалога с Аргимпасой.

Перикл напряженно ждал, когда гостям предложат сесть, зная, что стоящий перед варваром посол не может рассчитывать на успех в переговорах. Когда слуги подставили сзади деревянную скамью, он с облегчением выдохнул.

Октамасад молча уставился на него.

— Я пришел предложить тебе мир, — сказал Перикл.

— Так мы вроде не воюем, у нас флота нет.

— Я хочу взять Нимфей. Потом — Пантикапей. Дальше посмотрим… Думаю, что, когда эти два города будут моими, остальные сдадутся сами.

Октамасад сделал вид, что удивлен, но не проронил ни слова. Пауза затянулась.

Перикл решил объясниться сразу.

— Не ходи туда! Давай договариваться, — сказал он, резко подавшись вперед.

Бросив взгляд на энареев, номарх кивнул. И снова выжидательно уставился на посла.

Первый стратег продолжил:

— Три года беспошлинного ввоза в Пантикапей овечьих шкур и зерна.

— Пять, — быстро выпалил сколот. — И свободный проход в Парфений[135].

Перикл согласился не сразу — сделал вид, что думает.

— Хорошо… Теперь объясни: я знаю, что Кизик заплатил тебе дань. Ты связан обязательствами?

Номарх пожал плечами.

— Я обещал не трогать хору. Так ведь и ты того же просишь. Не вижу противоречия.

Он откинулся на троне, хитро улыбнувшись.

— Но дружба с тобой не означает вражду с Кизиком. Мы ходили к Боспору при его прадеде, деде и отце, так что складывается традиция, а мы традиции чтим. Пойми меня правильно: нам все равно, кто правит в Пантикапее, но только глупец будет гадить в колодец, из которого пьет. Надеюсь, ты понял мою метафору?

Гость кивнул.

— И еще один вопрос, — Перикл замялся, словно ему было неудобно поднимать эту тему. — Ты номарх, а значит, подчиняешься басилевсу. Что если Ишпакай прикажет тебеатаковать Нимфей?

Октамасад нахмурился.

— Геррос[136] далеко. Но не настолько, чтобы не знать, что там происходит. Если Ишпакай соберется войной на Боспор, я об этом узнаю до того, как все номы будут здесь. И ты тоже.

Перикл поднялся, подошел к Октамасаду, протянул правую руку. Союзники сжали запястья.

— Выпьем! — рявкнул номарх, передавая послу золотой килик.

Второй взял себе. Энареям и спутникам Перикла достались бронзовые чаши.

Чубатый сколот зачерпнул вино из кратера круглым сосудом. Когда он разливал вино по кубкам, греки поняли, что это не сосуд, а позолоченный череп. Оторопело посмотрели друг на друга, не зная, что делать.

Перикл обратился к номарху:

— Ты не против, если мы окажем уважение богам?

— Вы мои гости, — Октамасад развел руками.

Послы совершили тройное возлияние: олимпийцам, героям и Зевсу Сотеру. Потом выпили за хозяина. От густого неразбавленного вина запершило в горле.

— Это кто? — спросил Перикл, показывая на череп.

— Старший брат — Скил, — спокойно ответил номарх.

— За что ты его убил?

— Отступник… Купил дом в Ольвии, завел греческую жену… Шлялся в город! В общем, не чтил обычаи предков. Народ этого не понял.

— На глазах у соплеменников? — удивился Перикл.

— Зачем… — усмехнулся Октамасад. — Он бежал к нашему дяде Ситалку во Фракию. На Метре мы с Ситалком и встретились. Я ему передал его брата — Спарадока, а он мне моего — Скила. Думаю, что у него теперь есть такая же чаша.

Номарх расхохотался.

Послы переглянулись. Дело приняло неожиданный оборот. Похоже, что Октамасад ничего не знает о судьбе беглого одриса. Как он отнесется к тому, что человек, которого он схватил по заказу Ситалка и отправил на верную смерть во Фракию, сейчас находится здесь? И более того — собирается возглавить Боспор.

Перикл не стал усложнять ситуацию. В конце концов, он выполнил свою задачу, а налаживать дипломатические связи теперь предстоит самому Спартаку. Для этого его сюда и прислали…

На закате нетрезвые и довольные греки вернулись к кораблям.

Глава 3

Год архонта Феодора, мунихион

Боспор, Таврика

1

Когда закат утонул в Корокондамитском озере, диверсанты, одетые как крестьяне — в поношенные хитоны, хламиды, мятые петасы[137], — скользнули по веревкам в трофейные лодки. Весла с тихим плеском ударили по воде.

— Да поможет вам Зевс Арей! — вполголоса сказал в темноту Перикл.

— Алале! — ответил за всех Лисандр.

Долбленки ткнулись носом в прибрежный песок, после чего эпибаты вытащили их на сушу. Перебежали песчаную полосу, спрятались среди поросших шибляком[138] кочек. Осмотрелись.

Рыбацкий поселок спал. Отсюда нимфейцы точно не ждали нападения. Словно тени, диверсанты крались мимо тростниковых мазанок и плетней. Когда залаяли собаки, почуяв чужаков, пришлось ускорить шаг. Одна бросилась под ноги, но ее сразу прирезали.

На скулеж из двери высунулся человек. Начал тревожно всматриваться в темноту.

— Кто?!

— Да я это, — ответил рыбак.

— Клиний?

— Так я же говорю — я!

— И чего тебя по ночам эринии[139] носят!

— Так это… с лова возвращаюсь. Еле проскочил между триерами.

— Что с собакой?

— Вроде того… Провалилась в кротовую нору, ногу сломала, утром приползет.

Последние слова Клиний бросил уже на ходу, торопясь выйти за околицу.

Через распаханное поле пробирались по щиколотку в жирной земле. Передохнули в винограднике, оправились, выпили воды. Один из эпибатов ругался сквозь зубы — собака все-таки тяпнула за икру.

Впереди выросла стена. Грубая, словно сложенная наспех из неотесанных кусков мергеля и известнякового лома. Какая-никакая, а попробуй перелезть, тут не меньше десяти локтей будет.

— Свободен, — прошептал Лисандр Клинию. — Лодки привяжи.

Рыбак, развернувшись, быстро пошел к деревне.

Вверх полетели абордажные крючья. Тени по очереди забрались на стену. Опустившись на корточки, присели, ждут. Тусклого лунного света хватило, чтобы разглядеть крыши сараев, землянок, изгороди загонов.

Здесь начинался город. Вдалеке над агорой разливалось тусклое зарево от сотен факелов. Шум голосов, лязг оружия, скрип телег и крики животных сливались в тревожный, щемящий душу гул.

Нимфей готовился к высадке афинского десанта.

За стеной отряд разделился: десять эпибатов под командованием Лисандра отправились окраиной к дому Зопира, другая декада[140] вместе со Спартоком двинулась к агоре.

Одрис разделил своих бойцов на тройки, приказав держаться в пределах видимости друг друга. Махайры обернули тряпками, чтобы — не приведи Аполлон Апотропей! — они не сверкнули отточенным железом. В случае опасности надлежало издать крик ворона — священной птицы Аполлона.

— Подбирайте по дороге жерди, старые корзины, мешки, — объяснял Спарток. — Если наткнетесь на пикет, говорите, что идете записываться в ополчение, а строительные материалы несете для укрепления восточной стены.

Ориентиром служил храм Деметры.

Услышав топот ног, диверсанты укрывались за цоколем статуи или за колоннами, пока ночной дозор не пробежит дальше. Если находили незапертую пастаду[141], собирались в ней все вместе для обсуждения дальнейших действий. Но тихо — так, чтобы не потревожить хозяев.

Со стел и герм на них хмуро взирали боги. В окнах бились отсветы жаровен. Возле мусорных куч хрюкали свиньи, а в сараях вскрикивали разбуженные куры. Для брехливой дворняги обычно хватало камня — обиженный визг затихал за углом.

Возле первого же нимфея[142] они помыли ноги и прополоскали карбатины[143], чтобы скрыть, что шли через пашню.

Чем ближе эпибаты подбирались к центру города, тем оживленнее становились улицы. Из домов выходили горожане, направляясь к агоре. То и дело решительно проходили строем добровольцы из ремесленных коллегий. Во главе группы вышагивал старшина, держа шест, увенчанный идолом бога — покровителя профессии.

Вот и агора.

Повсюду царила тревожная суета. По вымостке громыхали повозки с амуницией, провиантом, наполненными свежей водой гидриями. В прилегающих к порту улицах таксиархи[144]выстраивали ополченцев, производили перекличку. С телег раздавали оружие: копья, дротики, мечи, а также щиты и шлемы.

Выйдя из мрака портика, Спарток увидел Гилона, стоявшего среди колонн храма Деметры в окружении членов городского Совета. Пламя подвешенных на цепях светильников металось от порывов холодного морского ветра.

Издалека было видно, как стратеги и архонты машут руками, обсуждая план обороны. То и дело с места срывались вестовые, бежали выполнять поручение пресбевта.

Возле богатого дома Спарток разглядел фракийцев: длинные кожаные плащи, мятые пилосы[145], стянутые цветными лентами сапоги до колен. У каждого в руке пельта[146], а с плеча на ремнях свисает пара дротиков. На поясе — махайра.

Он вернулся к товарищам.

— Рассредоточьтесь, но держитесь возле агоры. Я пошел…

Одрис двинулся через площадь. Наемники столпились перед кузней, ожидая команды. Старшина сидел на наковальне, расставив ноги и опираясь на щит.

— Мир вам, братья, — негромко сказал Спарток по-фракийски.

Пельтасты[147] обступили гостя.

— Ты кто? — хмуро спросил старшина.

— Свой.

— Это как посмотреть. Откуда?

— Из Афин.

Фракийцы недоумевали.

— И что ты здесь забыл? — процедил старшина. — Может, сдать тебя Гилону?

— Не сдашь.

— Почему?

Спарток молчал, обдумывая, стоит ли раскрываться. Можно соврать, что он афинский клерух, но тогда непонятно, что колонист делает здесь в такое время. Мог бы и раньше познакомиться, если живет в Нимфее. Сказать правду? Неизвестно, как они отнесутся к тому, что он династ одрисов. Фракия большая, и враждующих между собой племен в ней много.

"Так… — думал он. — Судя по акценту, эти — северяне: бизалты, мезы или геты. Если бизалты, должны были узнать…"

Тягостная пауза затянулась.

Внезапно вперед вышел верзила, зацепил ручищей треногу со светильником и поднес к лицу гостя. Вытаращив глаза, хлопнул себя по ляжке.

Взволнованно зашепелявил сквозь выбитые зубы:

— Да ведь это Спарадок! Ух ты! Бородищу отрастил, грек греком…

Он повернулся к старшине.

— Я же из Ольвии. Фракийцы там друг за друга держатся, у нас землячество… Вот… Так он с отрядом под городом три года стоял.

— Зачем? — подозрительно спросил старшина.

— Как зачем? — ольвиополит удивился. — Греки ему зерно продавали, а он его вез в Македонию. Хорошие деньги делал! Так мы это… Ходили друг к другу на праздники, ну и вообще, усы промочить… Геты друзья одрисам. Что, не так, что ли?

Последнюю фразу он произнес, обращаясь к товарищам. Те согласно закивали.

Старшина с сомнением протянул:

— Ты уверен, Брейко?

— Зуб даю, Селевк! — ольвиополит сунул грязный палец за щеку.

Наемники заржали.

— Верю, верю… — с наигранным согласием протянул старшина. — Оставь зубы себе, у тебя их и так мало.

Потом испытующе посмотрел на гостя.

— Ты Спарадок?

— Да.

— Ладно… Прости, что без церемоний, обстановка не располагает. Ну, а сюда-то как попал?

Одрис решил, что пора выложить правду.

— Пришел с Периклом. Будем брать Нимфей.

По отряду прошел глухой ропот.

— Так мы враги? — настороженно спросил Селевк.

— Нет! — отчеканил Спарадок. — Мы фракийцы. Надо помогать друг другу.

— Нам хорошо платят. С чего это вдруг мы должны переметнуться?

— Сколько?

— Четыре обола в день.

— Я дам драхму… Еще каждый из вас получит по тридцать драхм вознаграждения, если примет сторону греков… Мою сторону.

Толпа одобрительно зашумела.

— Царем ты был дома, а здесь кто? — без обиняков спросил старшина. — Полномочия?

— Декадарх[148] эпибатов. Когда возьмём Пантикапей, стану Первым архонтом.

— Да ладно, — недоверчиво хмыкнул старшина. — Фракиец — и Первый архонт?

Спарток молча сунул руку за пазуху, чтобы вытащить шнурок с двумя тессерами[149] из обожженной глины. Выбрал одну.

— Так решили Совет и народ. Это выписка из декрета Совета пятисот о присвоении мне афинского гражданства и назначении меня Первым архонтом Пантикапея, заверенная личной печатью Перикла.

Селевк обвел взглядом товарищей. Прочитав на лицах одобрение, повернулся к гостю. Он все еще обдумывал предложение.

Наконец, спросил:

— Среди эпибатов есть фракийцы?

— Только я. Про гребцов не знаю, но надеюсь, что их в бой не бросят.

Старшина удовлетворенно кивнул:

— Поклянись, что не обманешь.

На этот раз одрис показал тессеру с изображением голого человека, занесшего над головой двухлезвийный топор.

— Клянусь Залмоксисом! Это все, что у меня осталось от родины.

Селевк поднялся. Решительно сжал губы:

— Филин летит за совой.

Бронза наручей тихо звякнула, когда соратники пожали друг другу запястья.

Геты плотно обступили Спартока. Поставив задачу, он двинулся к акрополю. Время поджимало: до начала штурма оставалась одна стража.

2

Кизик со светильником в руке исчез в проеме фависсы[150], следом по каменным ступеням спустился Хармид. В нос ударил затхлый запах подземелья. Фитиль лампиона едва освещал небольшую комнату, заполненную мешками, корзинами, деревянными ларями — казной храма Аполлона Врача. Алабастроны с благовониями и винные амфоры стояли отдельно.

Эсимнет откинул крышку шкатулки, запустил руку в груду тяжелых монет: пантикапейских статеров, абдерских октадрахм, электровых кизикинов…

Казалось, он забыл о присутствии иларха — зачерпывал монеты горстью, нежно перебирал их, вслушиваясь в звон. Налюбовавшись, продел в проушины тесьму, залепил ее катышем из сырой глины, с силой вдавил перстень.

Хармид сделал неловкое движение — задел амфориск с прозрачными голубоватыми стенками. Раздалось звяканье, от которого Кизик очнулся.

— Осторожно! — рявкнул он. — Это финикийское стекло.

Снова приняв обычный хмурый вид, начал раздавать указания. Показал на сундуки:

— Здесь утварь: сосуды для возлияний, светильники, жертвенные ножи и секиры, жезлы…

Потом — на мешки:

— Вот это — ткани, мантии, тиары… Там — ладан и мирра. В общем, собственность амфиктионии. Надеюсь, тебе не надо объяснять, что это значит: посягнувшего на священное имущество Аполлона ждут вечные муки в Гадесе.

Хармид молча кивнул.

Для пущей острастки Кизик добавил:

— Отвечаешь головой за сохранность каждой вещи, так что в казну лучше не соваться. Проверю по описи.

Когда иларх поднимался в опистодом, вслед ему донеслось:

— Возьми пару рабов для грязной работы. И дай команду на погрузку.

Войдя в святилище, Хармид поклонился Аполлону Врачу. Покровитель боспорских городов стоял на постаменте в позе отдыхающего охотника: одной рукой сжимал лук, другой держал за рога убитого оленя. Из-под высокого калафа[151] по плечам разметались мраморные кудри.

На теменосе уже ждали три телеги, запряженные волами. Рядом топталась челядь. Хармид махнул рукой: "Начинайте!"

Поманил Быструю Рыбку:

— Пойдешь с обозом, будешь кашеварить. Выбери раба в помощники, кого хочешь, мне все равно.

Язаматка опешила. С одной стороны, ей нельзя разлучаться с соплеменниками. Но Саммеот уходил из города и брал ее с собой, а за ним она готова была идти хоть на край света.

Переговорив с одним из рабов, Быстрая Рыбка указала ему на повозку, в которой стояла гидрия. Потом торопливо собрала узелок, расцеловала детей, обнялась с соплеменниками.

Кизик лично руководил погрузкой. Суетливо раздавал указания, метался от телеги к телеге, проверяя, хорошо ли уложен груз. Выплатил вперед жалованье декадарху меотийских лучников, которые должны прикрывать обоз с тыла. Долго стоял, глядя вслед отряду, пока он не скрылся за поворотом…

Ночью Хармид осторожно вылез из-под бурнуса. Подошел к часовому.

— Тихо, это я. Нужно проверить печати.

Развязал один из мешков. Подсвечивая лампионом, заглянул внутрь. Боги милосердные! Чего здесь только нет: чаши для сбора жертвенной крови, ложки для воскурения ладана, кубки для хранения ритуального вина, курильницы-тиматерионы… Все предметы из серебра, золота, позолоченной бронзы, электра.

А это что? Он взял в руки черную, со смолистым блеском пиксиду[152], из гагата с ручкой в виде коня, перетянутую кожаным ремнем. Сдвинув ремень, поднял крышку. И не поверил своим глазам: в тусклом свете лампиона поблескивали отшлифованные самоцветы. Непослушными пальцами распустил тесемку на замшевом мешочке, заглянул внутрь. О, Аполлон Боэдромий! — крупные жемчужины.

Оставалось заново натянуть ремень на пиксиду, завязать мешок и залепить бечеву шматом сырой глины, чтобы сделать оттиск своим перстнем. Обескураженный иларх вернулся на место, лёг, накрылся бурнусом.

Долго не мог заснуть: блеск драгоценностей не давал ему покоя. Перед рассветом он услышал возле телеги, где спали рабы, приглушенную возню. Выругавшись, тихо двинулся на шум.

Наемник навалился на язаматку: одной рукой зажимал рот, а другой шарил под задравшимся хитоном. Хармид схватил его за шиворот, заставил подняться. Врезал коротко и мощно. Меот повалился на спину, но сразу вскочил.

— Ты чего? — спросил с обидой в голосе, размазывая кровь по лицу.

— Еще раз поймаю, самого сделаю бабой, — рявкнул иларх. — Обрежу хитон до жопы, будешь готовить жратву, а ночью делать то, что прикажут. Понял?

Подошли лучники — мрачные, недовольные. Но греки встали рядом с командиром, и меоты отступили, глухо ворча. Насильник хмуро потащился за своими. Язаматка бросилась к рабу, оглушенному ударом рукоятки кинжала.

— Живой? — спросил Хармид.

Она закивала головой, вытирая голову раненого рукавом. Потом благодарно посмотрела на иларха.

— Меня спасать. Добро помнить.

И улыбнулась так хорошо, что он замер, но тут же взял себя в руки…

День снова выдался ясным. Ветер ворошил по степи ковыль и осоку, словно приминая ладонью, от цветов рябило в глазах. В чистом небе долго метались жаворонки, пока их не разогнал сизый лунь.

Хармид наслаждался простором. Почему-то вспомнились полные дичи долины родной Аркадии. Он завертел головой — нет, не похоже, гор не хватает. Хотя и здесь кипит жизнь: низко над травой пролетит коростень, по земле пробежит суслик, из-под куста вдруг брызнет в панике заяц-русак.

Вдали то и дело пробегала встревоженная стайка антилоп или куланов. А один раз на холме выросла мрачная фигура зубра. Развернувшись, великан спустился в балку, чтобы увести стадо подальше от дороги.

В полдень путь преградили сколоты. Разъезд, как всегда, появился внезапно. Всадники вырвались из оврага и рассыпались по холмам, демонстративно натягивая луки.

Хармид остановил илу. Двинулся вперед с Памфилом и Каламидом. На полпути встретился с троицей степняков. Одного из них Хармид узнал сразу — Орпата.

Увешанный скальпами старшина спросил:

— Куда идёте?

— В Феодосию.

— Зачем?

Иларх набычился:

— Не твое дело.

Обстановка накалялась. Дело запахло дракой. Казалось, даже тарпаны сколотов с ненавистью глядят на чужаков. Внезапно Орпата тронул коня, подъехал к старшине. Хармид непонимающе переводил взгляд с одного на другого, пока они разговаривали.

Наконец старшина недовольно бросил:

— Идите. Но мы будем рядом.

Иларх пожал плечами: тут всем понятно, что сколоты в степи хозяева. Обоз тронулся, а разъезд скрылся в том же овраге, откуда вылетел.

Ночью Хармид сидел у костра, когда раздался условленный свист. Схватив меч, вскочил — к лагерю идут чужие. Но свист не повторился, значит, опасности нет. Вскоре конвоиры привели гостя. Орпата!

— Зачем пришел? — недовольно бросил иларх.

Он помнил размашистые удары сколота, острую боль от костяшек пальцев.

— Вина выпить, — откровенно признался Орпата. — Ты ведь не откажешь старому другу?

— Другу? — усмехнулся Хармид. — Волк в степи тебе друг. Но раз пришел — садись.

И указал на землю рядом с собой. Потянулся к ойнохое, потряс — на дне лишь болтается осадок.

— Эй, ты, как тебя там… Рыбешка, — крикнул он в темноту. — Принеси вина!

От телеги метнулась тень. В свете костра Орпата разглядел тонкий силуэт девушки. Изогнувшись травинкой, язаматка налила сначала иларху, потом гостю, поставила кувшин рядом. Обожгла сколота взглядом.

Сказала на степном наречии:

— Мир тебе!

— И тебе, — он проводил ее глазами.

Выпили без лишних слов и возлияний, неразбавленное, по-степному. Иларх протянул гостю лепешку с пучком зелени. Орпата смачно захрустел луком.

— Что ты сказал старшине? — поинтересовался Хармид.

— Напомнил про дань, которую ты привез в стойбище. Он решил не трогать доверенное лицо Кизика.

Иларх молча кивнул головой.

— Я чего пришел-то… — добавил Орпата, прожевывая закуску. — Вчера у нас Перикл был… Ты знаешь?

— Нет, — Хармид нахмурился, — что ему надо?

— Подарки привез и все такое… В общем, он теперь наш друг.

— А Кизик?

— Тоже друг.

— Не много ли друзей? — иларх снова усмехнулся. — Как разбираться будете, кто настоящий?

— Не скажи… Октамасад не дурак, понимает, что власть на Боспоре сегодня в одних руках, а завтра — в других. Нам от вас много не нужно: товарами обмениваться и через Бо-спор ходить к местам за данью.

— Вы от нашей дани тоже не отказываетесь.

— Ну, извини, в степи такой порядок: кто сильнее, тому и платят.

— Кто сильнее, вы?

Казалось, Хармид, сейчас снова полезет в драку. Справившись с собой, он плеснул вина в котилу. Выпил залпом.

— Ладно, может, ты и прав. Если сюда придет Ишпакай с номархами, нам мало не покажется.

Косо взглянув на сколота, проворчал:

— Сильный он…

Но протянул кувшин. Помолчали. Иларх злился на гостя за поединок, потому что тогда ему не удалось взять верх.

— Пойду я, — засобирался Орпата. — Мне еще старшине докладывать, что все спокойно. На рассвете опять в дозор, так что надо поспать.

Пружинисто поднявшись, он пошел отвязывать коня.

— И вот еще что, — сколот обернулся. — Когда пройдете дневной путь, закончится наша земля. Дальше мы с таврами бодаемся. Без особой нужды дозоры на границу не посылаем, чтобы не нарываться. Мы сразу обратно двинем. Смотри в оба!

Он ушел в ночь.

— Спасибо! — крикнул вдогонку Хармид…

Конь шел шагом. Орпата покачивался на крупе, вспоминая разговор с Саммеотом.

"Вспыльчивый… Но дерется хорошо, кулачищи как молоты… Ну и рожа у него: видать, досталось в плену. Хотя, если бы к нам попал, одним клеймом бы не отделался. Ножом по черепу — и голова как морской булыжник: круглая и гладкая. Мало кто выживает…"

Вдруг подумал о девушке: "Кто такая? Говорит понятно, хотя не сколотка. И глаза зеленые. Меотка? Сайримка? Ладная…"

Он до самого лагеря думал о ней, подставляя лицо ночному ветру и улыбаясь своим мыслям.

3

Луна роняла на город мертвенно-белый свет.

Навстречу Спартаку попадались лишь редкие прохожие, торопящиеся на агору. Внимание привлек человек, который медленно брел в ту же сторону, что и он, опираясь на глухую стену. Шел странно — словно пьяный, останавливался, чтобы передохнуть. Спартак нагнал его — тот обернулся, затравленно смотрит — не узнает.

Бледное лицо, хитон в крови.

— Лисандр!

Эпистолевс сполз на землю, оставляя на штукатурке темную полосу, обессиленно повалился на бок. Одрис обхватил его под мышками, усадил.

— Что случилось?

Лисандр тяжело дышал, говорил с трудом, было заметно: теряет последние силы.

— Шли к акрополю… напоролись на ополченцев… Решили, что мы дезертиры… Когда повели на агору… рванули…

Он закашлял, вокруг губ пузырилась кровавая мокрота.

— Все полегли… Костер!

Эпистолевс порывисто показал в сторону горы.

— Зопир с нами? — с надеждой спросил одрис.

Лисандр открыл рот, силясь ответить, но лишь сглатывал кровь. Просто кивнул. Потом закрыл глаза и затих. Спар-ток пошарил в поясе мертвеца. Найдя монету, положил ему в рот.

Извинился: "Прости, что не могу тебя обмыть, намазать маслом и похоронить по обычаю предков".

Упрямо двинулся дальше.

Показалась стена. Внезапно со скрипом поднялась катаракта[153] и из крепостных ворот вырвался отряд всадников. Оглушая топотом, помчался вниз, к порту. Одрис натянул поглубже петас, запахнул хламиду, опустился кулем на вымостку. Сгорбился будто бездомный попрошайка.

"Вот бы мне сейчас шлем Гадеса", — думал он с мрачной иронией, опустив голову на грудь.

Когда опасность миновала, одрис снова поднялся. Куда теперь? В крепость нельзя, да никто и не пустит. Стена нависает над обрывом. Сбоку темнота и силуэты кустов, свет факелов туда не достает. Спарток оценил подъем: укрепленные древними квадрами террасы, осыпи… На первый взгляд, лезть по склону ночью — это безумие. Но выхода нет!

Он долго карабкался, ломая ногти, обдирая колени об известняковые наросты. Несколько раз нога предательски срывалась с уступа, но спасали ветки скальной розы и толстые стебли асфоделины.

Порвалась карбатина, ступню пронзила острая боль. Теперь, когда он опирался на камень этой ногой, подошва словно погружалась в горячую липкую грязь. Стиснув зубы, одрис лез все выше и выше, пока не схватился за ветку кизильника, росшего на самом краю обрыва.

Заполз на ровное место, отдышался. Потом обошел бастион, собирая в кучу все, что может гореть, — хворост, сухую траву, кизяк… Мечом изрубил спасший его куст. Достал огниво и припасенный пук овечьей шерсти.

Пришлось полой хламиды закрывать огонек от ветра, пока пламя не занялось. Спарток устало опустился на землю. Он смотрел в сторону пролива, где темнели силуэты кораблей, понимая, что в этих неподвижных, безжизненных пятнах таится смертоносная мощь афинского флота. Вот именно сейчас — при виде горящего возле акрополя костра — эскадра просыпается, собирается в кулак, чтобы с рассветом ударить на врага, сломить, разрушить.

Завоевать…

Нога нуждалась в лечении. Спарток чувствовал, как в большом пальце толчками пульсирует кровь. Осмотрел подошву: ничего страшного, кожу содрал. Тогда он выдернул кустик полыни, растолок горячий уголек, смешал крошки с листьями и цветками, наложил смесь на рану. Обмотал холстиной, оторванной от хитона. Вычистив карбатину травой, надел задом наперед.

"Хорошо бы ладана или меда… Да где их взять?"

Над холмом поднимался густой белый дым. В том, что костер заметят с моря, Спарток не сомневался.

"Пора уходить, пока не нагрянула крепостная стража. Нимфейцы не дураки, сразу поймут, что дело здесь нечисто".

Обогнув акрополь, одрис вышел на Феодосийский тракт, по которому тянулись беженцы. Зрелище показалось ему диким: в лунном свете брели толпы людей — молча, сосредоточенно. Колеса телег с хрустом перемалывали гравий, овцы и козы поднимали пыль, шарахаясь от пастушьих посохов, испуганно блеяли.

Темная ночь, темные лица, темное будущее.

Он дошел до пригорка, с которого хорошо просматривалась Северная дорога, и приготовился ждать. Дорога пустовала, потому что бежать в Пантикапей дураков не нашлось. Все знали, что, если Перикл возьмет Нимфей, Пантикапею долго не продержаться.

Как только небо из фиолетового стало розовым, а над горизонтом появился край огненного шара, пролив ожил. Взору одриса открылось величественное зрелище: триеры разворачивались кормой к берегу для высадки десанта.

Гилон все еще надеялся отбиться от непрошеных гостей. Вал, окружавший город со стороны гавани, ощетинился копьями. Саперы подкатили три катапульты к заранее выкопанным гнездам. Возле рва копошились ополченцы, укрепляя засеку. Бревна грозно торчали заостренными комлями в сторону пролива.

К полудню на дороге показалась тарентина под началом трех офицеров. Всадники шли рысью, внимательно осматривая окрестности. Спарток бросился в траву, чтобы его не заметили. С вершины соседнего холма пантикапейцы осмотрели берег, затем развернулись и уже галопом помчались назад.

Вскоре из-за поворота повалила толпа. Люди несли оружие, щиты, амуницию. Кто из них гражданин, а кто — раб-помощник, на расстоянии определить было трудно.

"Гоплитов наберется с тысячу", — на глаз подсчитал Спарток.

Он бегом спустился к дороге и встал, не таясь, поджидая войско.

Тут же налетели кавалеристы.

Осадив коня, всадник в позолоченной бронзовой кирасе и шлеме с плюмажем грубо спросил:

— Что надо?

— Я парламентер Перикла, — невозмутимо ответил одрис.

— Тебя сразу на кол посадить или сначала отрубить руки? — прорычал офицер.

— Успеешь. Ты ведь Архелай, стратег?

— Да!

— Тогда ты должен знать, во что впутываешься.

— Без тебя знаю! — офицер кипятился: казалось, он теряет терпение.

Всадники окружили парламентера. Спарток вытянул шнурок с тессерами. Снова пришлось подкреплять слова афинским декретом. Злоба на лице стратега сменилась удивлением. Он не знал, что сказать.

Прочистив горло, предложил:

— Говори.

— Я одрис из царской семьи. Служу Периклу. Этой ночью был в Нимфее. Зря время не терял и сделал два важных дела. Первое: нашел наемников, они — геты, а значит, союзники одрисов. Мое предложение им понравилось, так что теперь Гилона ждет сюрприз.

— И все? Пятьдесят предателей ничего не решают. У меня за спиной тысяча гоплитов.

— Ты же не знаешь, какую задачу я им поставил, — усмехнулся Спарток.

— Какую? — Архелай насторожился.

— Узнаешь… Второе: афинские клерухи тоже на нашей стороне. Их не пятьдесят — сотни…

Архелай сжал губы. Он знал, что переселенцы из Афин составляют чуть ли не треть населения Нимфея. Теперь стратег прикидывал, можно ли верить фракийцу. Все-таки засомневался, решил проверить.

— Пустая болтовня… Докажи!

Пришлось хитрить.

— Кто, по-твоему, костер зажег на акрополе? Это сигнал эскадре, что в городе нас ждут. Меня через ворота не пропустят, а лезть на скалы — себе дороже. Клерухи помогли! Вот теперь смотри, — Спарток махнул в сторону моря, — вон он, Перикл, знает, что делает. И это еще не все…

Офицеры переглянулись, лица приняли кислое выражение. Похоже, что реальная ситуация выглядит не так, как ее преподнес Кизик. Сам-то он уже на пути в Феодосию. Крыса бежит с корабля.

Выдержав паузу, Спарток выложил козырь:

— Перикл встречался с Октамасадом, так что помощь от сколотов не придет… Кто из вас готов умереть сегодня? Только не надо высокопарных фраз про долг и честь. Я не первый раз на войне и знаю, о чем думает воин, когда из распоротого живота лезут кишки.

Архелай обвел взглядом свиту. Греки молчали, подавленно глядя на командира. Тогда он помахал в сторону ополченцев. От толпы отделились несколько человек. Спарток понял, что это таксиархи.

— Жди здесь, нам надо переговорить, — процедил стратег.

Офицеры отъехали, спешились — завязалась оживленная дискуссия. До Спартока доносились лишь обрывки фраз, но по жестикуляции и гневным голосам он понял, что мнения разделились.

Наконец стратег подъехал к одрису:

— В общем, так…. Пусть старшины сами решают. Я иду в Нимфей со своим демом. Так что лучше уйди с дороги.

— Худой мир лучше доброй ссоры, — спокойно сказал Спарток, отступая в сторону. — Я тебя предупредил.

Около сотни гоплитов со слугами прошли мимо, бросая на него косые взгляды. Остальные развернулись и двинулись обратно.

Глядя вслед удаляющимся ополченцам, одрис не мог сдержать довольной улыбки. Три победы за сутки, если не считать потерю декады Лисандра.

Вспомнив гибель товарища, он насупился, потом вздохнул и прямо по росе двинулся к холму. Уселся так, чтобы видеть все происходящее в проливе, стал ждать.

4

Обоз медленно катился по степи.

Мычали измученные жаждой волы, скрипели колеса, обитые железными полосами. Повозки покачивались на ухабах, отчего утварь в мешках жалобно бренчала.

Хора пустовала. Крестьяне давно ушли с семьями за стены Пантикапея, чтобы не попасться под горячую руку эпибатам Перикла. Хармид представил себе, какое там сейчас столпотворение. Люди — ладно, места хватит, но скот куда девать? Так его еще и кормить надо…

Он ехал шагом во главе илы, поглядывая по сторонам. Вокруг зеленели всходы диких злаков, которые летом превратятся в сплошной соломенно-желтый ковер. Дорога то и дело ныряла в дубраву или фисташник.

Фисташковые деревья уже отцвели. Хармид с сожалением смотрел на покрытые завязью ветки, понимая, что до зрелых орехов дело не дойдет — климат здесь неподходящий. Он любил орехи, но в Пантикапее приходилось покупать то, что на родине доставалось даром.

Быстрая Рыбка не могла спокойно сидеть в повозке. То и дело соскакивала, чтобы нарвать одной ей известных растений, или подбирала сухие хворостины на растопку. Иногда вместе с соплеменником бежала к ручью, а потом оба догоняли обоз, спотыкаясь и разбрызгивая воду из полной гидрии.

Один раз язаматка сплела венок из луговых цветов, водрузила себе на голову. Так и не снимала до вечера, бросая лукавые взгляды на Хармида. А тот ничего не замечал, был занят другим делом — сосредоточенно разглядывал окрестности.

На закате нашли подходящее место для ночлега — в балке, где по песку бежал еле живой ручей. Ничего — воды хватит для волов и коней, а у людей есть гидрии.

Помня о предупреждении Орпаты, иларх расположил повозки полукругом у подножия холма. Навалили камней. Люди устроились в центре лагеря. Скот согнали в гурт к ручью, поставили сторожа. Коней пустили под охраной пастись вдоль русла.

Первым делом Хармид обошел местность: осмотрел балку, потом поднялся на холм, долго изучал равнину. С одной стороны, вроде все правильно — костров из степи будет не видно. С другой — есть опасность, что тавры могут подкрасться незаметно. Придется кроме ночного караула высылать еще и дозоры.

Он вернулся в лагерь последним. В тесноте трудно было найти место, чтобы разложить бурнус, но товарищи подвинулись — командир все-таки. Только прилег, пришла Быстрая Рыбка с миской еще теплой полбяной каши.

Смущенно предложила:

— Поешь.

Тихо сидела на корточках, обхватив колени, пока он жевал.

— Как раб? — спросил иларх, возвращая миску.

— Конон.

— Что?

— Имя.

— Да мне плевать: раб, он и есть раб.

Быстрая Рыбка обожгла сердитым взглядом:

— Человек!

И убежала.

"Надо же, человек", — хмыкнул Хармид, устраиваясь поудобней. Язаматка не лезла у него из головы. Тогда он перевернулся на другой бок и постарался отделаться от глупых мыслей…

Ночью прискакал Памфил.

— Тавры идут!

Ила поднялась по тревоге. Хармид забрался на холм, чтобы осмотреться. Увидел, как темная масса разделилась, охватывая лагерь. Прямо на него во весь опор несся Каламид, пригнувшись к шее коня.

Подъехал Памфил.

— Эх, не успеет, — выдохнул он, потом наклонился к иларху: — Дай прикрою!

— Куда! Под стрелы? Скачи к табуну!

Памфил рванул вслед за товарищем.

Тавры палили из луков, не переставая. Греки похватали что придется: щиты, попоны, бурнусы — как-то прикрылись. На земле корчились от боли раненые. Меотийские лучники открыли ответную стрельбу.

Лава ворвалась в балку. Тавры сидели на конях по двое. Они с гиканьем и жуткими криками носились перед повозками, готовясь к приступу. С каждой минутой кольцо врагов сжималось.

Хармид подхватил горит убитого меота. Вскочив на телегу, начал стрелять по мечущимся теням. Какие уж тут приказы — в такой свалке, но декадархи знали свое дело и без его указаний. Тем более что задача представлялась предельно простой — защищать казну.

Греки бросали в нападавших дротики. В ответ в лагерь полетели факелы. Иларх увидел, как Быстрая Рыбка с Коно-ном тушат горящую повозку.

Подоспел табун. Греки вскочили на коней, пошли в контратаку. Но к лагерю уже бежали лохматые воины в шкурах — выставив копья, размахивая топорами и дубинами. Полезли через телеги.

Завязалась рукопашная. В темноте было не разобрать, кто свой, кто чужой. Хармид подхватил факел, завертелся на месте, выставив меч. И вовремя — на него бросился тавр с раскрашенной рожей. Увернувшись от дубины, иларх ударил его в грудь. Тот рухнул на колени, потом на бок, скрючился.

Следом полез еще один. Удар топором был такой силы, что ксифос вылетел из рук. Тавр снова размахнулся, но иларх опередил. Лезвие кинжала вошло в мягкие мышцы плеча, словно в масло. Дикарь с криком повалился на спину.

Хармид наклонился за мечом. Едва выпрямился, как с повозки на него прыгнул кто-то огромный, мохнатый. Иларх выбросил вперед руку с оружием. Эх! — не успел увернуться: страшный удар отбросил его в сторону. Копье тавра попало в щель между кирасой и поясом. Вспоров бедро, костяной наконечник сломался.

Противники упали на землю. Несмотря на ранение, Хармид обхватил нападавшего руками и ногами, взял удушающий захват. Давил изо всех сил, стиснув зубы, пока не потерял сознание…

Иларх очнулся на рассвете. Первое, что он увидел, — зеленые глаза язаматки. Быстрая Рыбка склонилась над ним, бережно обтирая лицо влажной тряпкой. Резко приподнявшись на локтях, Хармид застонал от боли, но осмотрелся.

— Тихо, тихо, — затараторила девушка, упираясь рукой ему в грудь. — Нельзя вставать. Я все сделать.

"Отбились", — он с облегчением откинулся на бурнус.

И только тут понял, что лежит голый: пропитавшаяся кровью рогожа лишь прикрывала бедра. Сидевший рядом на корточках Конон потянулся к замотанному войлоком горшку. Снял крышку и держал, пока язаматка шарила внутри рукой. Приподняв ткань на ноге раненого, она сунула под нее что-мокрое, теплое. Резь сразу утихла.

Быстрая Рыбка возилась с раной, не испытывая ни малейшего смущения от наготы иларха.

— Мужчина цел, — она улыбнулась. — Будет много женщин.

Сбоку послышалось сдержанное фырканье. Резко дернув головой, Хармид увидел, как Памфил отворачивается, но лицо довольное.

— Эй! — позвал иларх. — Какие потери?

— Шестеро наших и трое меотов. Есть раненые.

— Освободите для них телегу. Мертвых похороните.

Помедлив, проронил:

— Всех.

— Барахло куда?

— В другие телеги. Смотри там… поаккуратнее.

Памфил ушел выполнять приказание.

— Что это? — спросил Хармид, кивнув на туго забинтованное бедро.

По рогоже расплывалось желтое пятно.

— Мазь. Конон, — Быстрая Рыбка ткнула пальцем в соплеменника.

Потом состроила серьезную гримасу, но в зеленых глазах затаилась хитринка.

— Ууу! Знахарь.

Язаматы рассмеялись, глядя на удивленное лицо иларха. Он улыбнулся, а вместе с ним улыбнулась сова на щеке.

Сначала погребальную яму копали двое раненых тавров, пока греки наводили порядок в лагере. Один все время сплевывал кровь сквозь выбитые зубы, другой тихо скулил, держась за бок. Иногда он садился, но тут же неловко поднимался, получив удар древком копья. Когда Демею, которому Хармид поручил командование илой, это надоело, он приказал своим воинам закончить работу. Пленных за ненадобностью зарезали.

Трупы тавров побросали в яму, присыпали землей, а сверху уложили мертвых греков. Каждому положили под язык обол, в руку сунули амулет, если он имелся у погибшего. Кинули лепешку для Кербера[154] — одну на всех. Навалили холм.

Прощались по-быстрому, не ровен час тавры вернутся с подкреплением. Все, кто мог стоять, собрались у могилы. Демей символически заколол грубо слепленную из глины фигурку овцы. Потом от имени илы попросил у погибших товарищей прощения. Пролил на холм немного вина в честь Гермеса Психопомпа и Аида. Один из воинов втиснул в рыхлую землю миску с остатками каши. Не было ни белых саванов, ни плакальщиц, ни венков из ароматических трав, ни погребальной тризны.

Когда солнце начало припекать, поредевший, но не побежденный отряд снова двинулся в сторону Феодосии.

5

Несмотря на солнечный день, в опистодоме храма Афродиты царил полумрак. Гиеродулы заранее вымыли пол и подожгли в фимиатериях кусочки благовоний. В лампы подлили свежего масла, но фитили зажигать не стали, чтобы чад не перебивал аромат мирры.

В назначенный час собрались главы фиасов[155] Афродиты, Афины, Артемиды, Деметры и Кибелы[156]. Каждую из богинь считали ипостасью Великой матери, поэтому их алтари стояли на теменосе Кибелы, а праздники проводились совместно.

Жрицы пришли тайно, накинув на голову край скромного пеплоса. Трое в белом, лишь маленькая и сморщенная фригийка Хрисария, жрица Кибелы — в черном. Ей прощали многое, потому что среди присутствующих она была единственным эпоптом — человеком, узревшим Великую мать. Но и прошла через многое — мистерии Кибелы считались на Боспоре самыми кровавыми.

Все расселись вокруг жаровни на клисмосах. Слово взяла Филопатра, глава фиасов Афродиты Урании Апатуры[157]и Афины Сотейры.

— Сестры, я собрала вас, чтобы обсудить сложившиеся обстоятельства. Прибрежная страна[158] явилась на Боспор. Перикл осадил Нимфей. То, что он его возьмет, лично у меня не вызывает сомнений.

— Почему? — спросила жрица Деметры Хфонии. — У Нимфея есть флот.

— Какой флот! — напустилась на нее жрица Артемиды Агротеры. — Ты выйди на террасу, посмотри на море — сколько там афинских триер.

Та обиженно замолкла.

— Мне рассказали, что Кизик отвез деньги этому… как его… Октамасаду, — желчно заявила Хрисария. — Должен отработать.

Жрицы Деметры и Артемиды заспорили.

— Скифам платят не за это.

— А за что?

— Чтобы в хору не лезли.

— Пусть Гилон заплатит Окгамасаду.

— Зачем? Архелай с ополчением туда пошел.

— Почти весь отряд вернулся. Это тебе ни о чем не говорит?

— Скомкали Мунихию из-за паники в городе — вот Артемида нас и наказала.

Филопатра попыталась урезонить спорщиц:

— Тихо, дорогие мои. Нам сейчас нужно договориться, ведь именно мы, женщины, можем решить судьбу Пантикапея. У нас есть деньги и влияние. Разве не так?

— Фиасы, конечно, большая сила, но городом правит Кизик, — заметила Хрисария.

— Ты когда последний раз его видела? — взвилась жрица Артемиды. — На агоре он вообще не показывается. Про теменос Аполлона Врача я уже и не говорю. После Великих Дионисий целыми днями торчит на стройке пританея.

— Вчера от его дома обоз ушел в Феодосию. Думаю, что и он сам в городе не задержится, — высказалась жрица Деметры.

Филопатра взяла инициативу в свои руки.

— Перикл рано или поздно сюда придет. Я предлагаю, когда это случится, сдать Пантикапей, чтобы избежать кровопролития.

— Как? — удивленно спросила жрица Деметры.

— Ночью впустить разведчиков.

— Так резня начнется!

— Нет, мы напишем ему письмо от имени фиасов.

Повисло молчание. Женщины испытующе смотрели друг на друга.

— А что, — первой высказалась жрица Артемиды. — И в Аттике, и на Боспоре поклоняются одним и тем же богами. Мы даже посылаем в Афины послов на Великие Дионисии и Элевсинии. Там на агоре еще Писистрат Младший установил алтарь двенадцати олимпийских богов.

— Да! — согласилась жрица Деметры. — В святилище Деметры на акрополе хранится священная статуя быка, которого из своих рук кормила сама Афина… Перикл не безбожник, он даже поручил знаменитому архитектору Иктину восстановить разрушенный персами храм Деметры в Элевсине. Фиасам не угрожает опасность. В конце концов, речь идет просто о смене власти в городе. Какая нам разница, кто будет давать средства на ремонт алтарей или закупку жертвенных животных? Зато мы сумеем сохранить сотни жизней.

Все посмотрели на Хрисарию. В своем черном пеплосе недовольная фригийка походила на нахохлившуюся ворону.

Помолчав, она ворчливо проронила:

— Делайте что хотите.

Потом съязвила:

— Кстати, зачем зря жечь мирру, когда сирень цветет.

— В общем, так, — подвела итог Филопатра, не обращая внимания на упрек. — Знаете калитку для вылазок в восточной стене, там, где к ней примыкает теменос Посейдона? Нужно будет передать афинянам ключ. Разведчики проникнут в город и откроют ворота.

— Так ведь стражу перебьют, — ахнула жрица Деметры.

Филопатра сурово отчеканила:

— Обойдемся малой кровью.

— Тогда я не понимаю, в чем смысл, — сказала фригийка. — Если афиняне захотят, они могут легко разрушить стену с помощью осадных машин. Вы сами знаете, что она и не стена вовсе, а так… скорее вал или ограда. Бревна вперемешку с землей. Крепкая каменная стена окружает только акрополь.

— В чем смысл? — взвилась Филопатра. — Мы первыми сделаем шаг к примирению и предотвратим бойню… Этого мало?

Справившись с собой, уже спокойным тоном добавила:

— Пятьдесят лет назад скифы засыпали ров землей и хворостом, перелезли через вал, а потом сожгли Пантикапей. Я не хочу, чтобы это повторилось.

Она обвела подруг глазами.

— Согласны?

Жрицы Артемиды и Деметры закивали головами. Помедлив, Хрисария хмуро кивнула. Теперь предстояло обсудить детали…

Когда все разошлись, Филопатра обогнула храм и направилась к главному входу. На полу возле открытых дверей прихожей две девочки лет десяти вышивали цветными нитями на куске ткани сцену сражения Афины с гигантами.

Она обратилась к одной из них:

— Сходи к ключнице, скажи, что я приказала разобрать церемониальные одежды, ленты и калафы: что в стирку, что в починку… Еще пусть выбросит старые стебли лаванды…

Вторая девочка робко смотрела на жрицу, не выпуская из рук иголку с ниткой. Когда они остались одни, Филопатра опустилась рядом, доверительно взяла за руку.

— Вот что, Лира, у меня к тебе есть одно очень важное поручение. Но это — большая тайна. Ты умеешь хранить тайны?

Та кивнула.

— Ты хоть и аррефора[159], но уже взрослая… по крайней мере я могу разговаривать с тобой, как со взрослой. Пантика-пею угрожает беда. Скоро к городу подойдет армия Перикла. Архонты боятся передела земли и новых налогов, поэтому не откроют афинянам ворота. Так вот… Если Перикл начнет осаду, погибнет очень много людей. У тебя папа в ополчении?

Лира снова кивнула.

— Погибнут и твои родители, и братья… Ты ведь этого не хочешь?

Аррефора отрицательно замотала головой.

— Тогда я прошу тебя помочь. Поможешь?

— Да, — пролепетала Лира. — Только… Это не помешает нам закончить пеплос для богини? До Великих Пана-финей осталось три месяца, а подарок нужно еще доставить в Афины.

— Умница моя, конечно нет. Это всего на один вечер.

Филопатра перешла на шепот:

— Когда я тебе скажу, нужно будет выйти в степь через калитку и передать какому-нибудь офицеру из армии Перикла ключ. Я тебе потом объясню, где его взять. Еще передашь письмо. Ты сумеешь отличить офицера от простого пехотинца?

— Мой папа — таксиарх, у него шлем с гребнем, поножи, железный панцирь.

— Хорошо, — жрица погладила девочку по голове. — Помни: об этом поручении нельзя рассказывать… Никому-никому, даже маме. Иначе Афродита тебя не простит!

Последние слова она произнесла, нахмурив брови и строгим тоном.

Лира сжалась от испуга.

Поднявшись, Филопатра вышла из комнаты. Но направилась не к себе, а к флигелю, где жили элевтеры — вольноотпущенницы, посвятившие себя служению Афродите.

Вскоре она прогуливалась по усаженной розами дорожке вместе с одной из них — меоткой из Синдской Гавани.

— Тебе, Миртия, я доверяю больше, чем кому-либо. Ты единственная, кто не отходил от меня ни днем, ни ночью, когда я валялась в лихорадке на Сельских Дионисиях. Я и сейчас считаю, что мне послала тебя Афродита. Хотя ты больше не гиеродула и вольна остаться или уйти, когда захочешь.

— Матушка, к чему эти разговоры? Моя жизнь принадлежит Афродите.

— Хорошо.

Филопатра обняла меотку:

— Тогда вот тебе ее воля…

Она рассказала о тайной встрече с жрицами.

Под конец поделилась опасениями:

— Все бы ничего, но уж больно Хрисария нервничала. Я ее знаю: глаза бегают, губы плотно сжаты… Точно что-то задумала! Видишь ли, ритуалы Кибелы многих отвращают своей жестокостью. Греки молятся ей только потому, что отождествляют ее с Реей — матерью всех эллинских богов. Хрисария потратила много усилий для укрепления своего влияния среди архонтов. Наместник Афин, скорее всего, потребует избрать новых, а ей это ни к чему. В общем, мы не можем допустить, чтобы наш план провалился. Поэтому нужно сделать вот что…

Жрица наклонилась к самому лицу Миртии. Та внимательно слушала…

Вечером того же дня архонты Пантикапея заседали в булевтерии. Каждый при входе принес дары Зевсу Сотеру, при этом они ревниво старались проследить, кто сколько монет положит на блюдо из позолоченной бронзы.

В этот раз эсимнет не взошел важно на кафедру, чтобы провозгласить начало заседания. Кизик выглядел напуганным и озадаченным, хотя пытался скрыть это.

— Что делать будем? — спросил он, опускаясь на скамью рядом с архонтами. — Ополчение вернулось, кроме Архелая и людей из его дема. Это как понимать — бунт?

— Каких духов они там увидели, что у них поджилки затряслись? — спросил наследственный коневод Гиппоник, занимавший должность гимнасиарха[160].

— Мои плотники ходили туда, говорят: афинских кораблей на рейде — тьма, — мрачно бросил хозяин эргастериев Каллиад.

К Кизику повернулся работорговец Федим:

— Это правда, что ты отправил сокровищницу в Феодосию?

— Ты против? — ощерился Кизик. — Дары Аполлону — не твоя забота, мне за них перед фиасом отчитываться. Вот там с меня и спросят.

Федим отвел глаза. Остальные решили благоразумно промолчать: все знали, что особо своевольные магистраты рано или поздно пропадают. Вот вышел он из дома в коллегию — и не вернулся. Тела нигде не находили. Поговаривали, будто убийства — дело рук Саммеота Хармида и его прихвостней Памфила и Каламида.

Архонты начали вслух подсчитывать количество годных к строевой службе граждан. Выходило около четырех тысяч. Если послать в соседние полисы, то можно рассчитывать еще на пару тысяч.

Мнения разделились.

Гиппоник горячился:

— У Перикла сто триер по пятьдесят эпибатов — это пять тысяч. Пусть нас меньше, зато мы будем под защитой вала!

— Он может поставить в строй гребцов и матросов. Сколько получается? — урезонивал товарища Каллиад.

— А Октамасад? — вдруг спросил Федим. — Не придет, что ли?

— Нет, — Кизик досадливо мотнул головой, — я ему заплатил, чтобы пахать не мешал. Помощь в войне стоит дороже, но городской казны на это не хватит.

— Может, все-таки вернуть сокровищницу? — спросил молчавший до этого судовладелец Игиенонт.

— Тебя не спросил! — огрызнулся Кизик. — В Феодосии она будет в сохранности. Если не удержим Пантикапей, вот тогда и заплатим.

— Как не удержим? — ахнул Федим. — У меня все рабы разбегутся.

— Значит, будем стоять до последнего, — напыщенно подытожил Кизик. — Клянусь Аполлоном Патроосом — прародителем всех ионян, Зевсом Агораем и гробницами предков: Перикл не ступит на агору Пантикапея!

Потом обратился к архонтам:

— Нужно скупить у оружейников все, что есть. Деньги из казны я выделю, если не хватит — спрос с вас. Соберем на паноплию[161] — отлично, нет — вооружайте людей хоть молотком, хоть серпом. Не жмитесь, речь идет о нашей свободе.

— Скорее о личном имуществе, — проворчал Игиенонт.

Кизик пропустил его слова мимо ушей:

— Я иду в Коллегию стратегов для обсуждения плана обороны. Вы знаете, что делать: собирайте фалангу, готовьте амуницию, запасайте провиант… Отправьте гонцов за помощью в Тиритаку, Корокондаму и Гермонассу.

Он стремительно вышел из зала заседаний.

Архонты остались сидеть, глядя друг на друга.

— Ага, — съязвил Игиенонт, — его-то добро уже по дороге в Феодосию.

— Ладно, — уныло сказал Федим, — если дела пойдут совсем плохо — закроемся на акрополе, а там видно будет. Я рабам вольную пообещаю, пусть только защитят.

— А я матросов приведу с кораблей, — заявил Игиенонт.

— Мои мастера со вчерашнего дня в ополчении, — буркнул Каллиад.

Все посмотрели на Гиппоника.

— Сегодня пригонят табун, — торопливо сказал тот.

— Тогда пошли, что ли? — Игиенонт поднялся.

Магистраты разошлись выполнять указания Кизика…

Тем временем эсимнет шлепал по вымостке. Стоило ему дойти до агоры, как из-за колонны портика выступила Хрисария и потянула его за край гиматия. Он сначала опешил, но потом стал внимательно слушать то, что она говорит.

Глава 4

Год архонта Феодора, мунихион, таргелион[162]

Боспор, Таврика

1

С рассветом триеры направились к берегу. Удары сотен весел о воду и последующий всплеск сливались в шум, от которого над волнами катилось эхо, похожее на гул сползающей с гор лавины.

Вскоре корабли лежали кормой на песке. Немало матросов и гребцов погибли во время буксировки от стрел защитников города. Триеры гордо вытягивали к небу ахтерштевни, словно это поможет поднять боевой дух экипажей.

Обстрел оказался таким плотным, что эпибаты опасались подниматься в полный рост. Прячась за кустами и кочками, они медленно приближались к Южному валу.

"Давайте! Остался всего стадий", — с отчаянием думал Перикл, стоя на полубаке флагмана.

Он сжимал кулаки в бессильной злобе, когда кто-то из афинян опрокидывался на спину, а потом отползал в укрытие или оставался без движения на земле.

Несколько триер вошли в гавань Нимфея. По плану возглавлявшего отряд эпистолевса Каллистрата корабли должны были приблизиться к молу для высадки эпибатов. Матросы припасли доски и абордажные крючья на случай, если места для маневра окажется недостаточно.

Так и вышло.

Изрядно поломав весла, триеры прижались к брошенным как попало лембам. Эпибаты лезли через борта, перепрыгивали с кормы на корму, но здесь их уже ждали. Отчаянные юнцы неожиданно выскакивали из-под холщовых полотнищ и бросали дротики. Одного попытались поймать, тогда он спрыгнул в узкую щель между лодками. Выжил или нет — кто знает, в мутной воде не видно.

Каллистрат заметил, как в него целится лучник. Успел отшатнуться, и вовремя — стрела вонзилась в мачту возле головы. Отлетевшая щепка поцарапала щеку. Нимфеец снова натянул лук, но бегущий рядом с командиром эпибат метнул в него дротик. Лучник выронил оружие, согнулся, захлебываясь кровью.

На моле завязалась рукопашная. Толпа ополченцев ощетинилась копьями — ни обойти, ни смять атакой. Нимфейские лучники не знали, что делается впереди, а афиняне не могли ударить с фланга, поэтому силы оказались равны.

Эпибатов выручил опыт ведения боя в узком пространстве. Дротики стали бросать не в первую шеренгу, которая закрылась щитами, а поверх голов. Тех, кто стоял впереди, рубили махайрами по ногам. Налегли, начали теснить. Уцелевшие нимфейцы из первых рядов попятились. Не видя, что творится сзади, они спотыкались о трупы, падали, усиливая свалку. Другие прыгали с мола в воду.

Вот один вынырнул и уцепился за якорную цепь, но с криком отпустил руки, когда эпибат ткнул в него дротиком. Другого тяжелый бронзовый шлем сразу потянул на дно. Он барахтался, пускал пузыри, опускаясь все глубже, пока не оказался под днищем лемба. Шлем сорвать успел, но ударился головой о киль и захлебнулся.

Рубка была зверской. Плиты стали скользкими от крови. Переступая через мертвых товарищей, эпибаты упорно двигались вперед. Нимфейцы дрогнули и беспорядочно побежали назад. Афиняне бросились вдогонку, но на дейгме попали под яростный обстрел. Пришлось укрыться за брошенными телегами.

Воняло рыбой и конским навозом. Стрелы разбивали горшки, зарывались в солому, жалили тех, кто неосторожно высунет руку или ногу.

"Что делать? — лихорадочно соображал Каллистрат. — Так к валу не подберешься".

Он ухватился за оглоблю телеги.

— Давай! — приказал сидевшим на корточках рядом с ним бойцам. — Навались!

Телега медленно покатилась по направлению к воротам. Остальные повозки, как по команде, двинулись следом…

На берегу ситуация не менялась: видимо, защитники обладали приличным запасом стрел. Сейчас бы не помешали катапульты, но осадных машин у Перикла не было.

Внезапно над домами показался дым. Горела восточная часть Нимфея со стороны порта.

Первый стратег смотрел на пожар с надеждой: "Неужели Зопир?" Он просил Лисандра передать ойкисту, что очень важно поджечь продуктовые склады. Потеря запасов обречет осажденный город на голод. Даже если Гилон пошлет скороходов в соседние полисы, разъезды афинян успеют перекрыть дороги, так что ни один обоз с хлебом в Нимфей не пройдет.

Его мучила неизвестность: "Кизик отправил фалангу? Октамасад сдержит слово?"

Перикл видел, как люди Каллистрата пошли на приступ Восточных ворот. Но потом атака захлебнулась. Скорее всего, эпибаты закрепились в районе Рыбного рынка.

О том, что десант может быть вырезан нимфейцами, думать не хотелось. Все-таки он послал туда самых опытных бойцов, прошедших вместе с ним осаду Самоса, а значит, они должны выкрутиться из любого опасного положения…

Когда эпибаты приблизились к валу, прятаться за телегами стало трудно, ведь обстрел теперь шел сверху, почти вертикально. То один, то другой из афинян, вскрикнув, отпускал оглоблю и падал на землю. Медлить было нельзя.

— На торец! — скомандовал Каллистрат.

Телеги поставили стоймя и спрятались за ними, как за стеной. Одну из них потащили на плечах к воротам. Эпибаты укрылись под фронтоном.

— Зажигай!

Сначала занялась солома, которой обложили створки, а затем и само дерево. От едкого дыма резало глаза, но эпибаты внимательно следили за воротами. Внезапно обстрел прекратился.

— Готовься! — заорал эпистолевс.

Словно в подтверждение его слов, горящие створки распахнулись, и оттуда с ревом вывалилась толпа нимфейцев. Издав крик ярости, афиняне ринулись навстречу защитникам с копьями наперевес.

Лучники перестали стрелять из опасения попасть в своих. Но это оказалось только на руку эпибатам. От мола уже бежали свежие силы, не успевшие принять участие в бойне.

Афиняне смяли авангард нимфейцев, затолкали обратно в ворота. Те хотели задвинуть запор, но мешал труп, застрявший между створками. Защитники пытались его вытащить, а нападавшие не давали — тянули на себя.

Подоспевшие эпибаты начали ожесточенно тыкать копьями в щель. С каждой секундой створки раздвигались все шире. Наконец, ворота подались, и афиняне хлынули в город.

Бой шел на каждой улице, на каждом перекрестке. И тут Гилон совершил роковую ошибку: когда ему доложили о прорыве обороны в порту, он отправил туда часть лучников с Южного вала. Увидев, что обстрел берега стал не таким плотным, как раньше, десант пошел в атаку…

Гилон после начала боя не покидал храм Деметры. Сидя на дифросе, он выслушивал донесения вестовых и давал поручения. Подступы к агоре охраняли гоплиты Архелая. Когда пресбевту доложили о восстании афинских колонистов, он отправил к эмпориям наемников.

У горящих зернохранилищ гетов поджидали вооруженные клерухи. Рядом с покрытым копотью Зопиром стоял Спарток. На его руке выше локтя краснела пропитавшаяся кровью повязка. Торговая площадь была завалена мертвыми телами — ополченцев и колонистов.

Селевк подошел к одрису:

— Что делать?

— Возвращайтесь к Гилону, скажите, что пожар удалось потушить. Дальше — как договорились.

Геты бросились назад, следом шли суровые, израненные, но полные решимости афинские клерухи. За их спинами догорали эмпории. Спешно отправив семьи в Феодосию, клерухи сожгли все, что можно, даже из-под тяжелых крышек зерновых ям просачивались струйки дыма. Мужество афинян подогревал ужас от сознания того, что они только что совершили. Каково это — своими руками уничтожить зерно!

На одной из площадей путь преградили гоплиты Архелая. Выстроившись в ряд, пантикапейцы смотрели в прорези шлемов на приближающуюся толпу. По команде закрылись щитами, выставили копья. Львиные головы на мятой бронзе злобно оскалились.

Но клерухи выглядели не менее угрожающе. Они вооружились чем попало: топорами, ножами для разделки мяса, вилами, серпами… Их было значительно больше, чем гоплитов, и им было нечего терять.

Они с ревом побежали на фалангу. Первые погибли сразу, напоровшись на копья. Но бегущие за ними товарищи смогли врезаться во вражеский строй.

Вот упал гоплит, оглушенный тяжелым кузнечным молотом. Сверху уселся молодой парень — пилит шею ножом.

Пожилой мясник деловито рубил руки и ноги пантикапейцев, словно разделывал тушу коровы.

Кладовщик, тыкающий во все стороны вилами, грузно осел на землю, когда ему в горло вонзился меч.

Обе стороны несли потери, при этом гоплиты твердо стояли на занятой позиции.

Спарток искал Архелая. Он увидел, как стратег сначала сбил с ног, а затем зарезал упавшего клеруха. Одрис ринулся на него. Пантикапеец обернулся — смотрит, ждет. Сшиблись! Архелай закрылся щитом, рубанул в ответ. Удар пришелся на наруч; лезвие скользнуло по руке одриса, содрав кожу на локте. Спарток врезал махайрой под щит, но соперник поднял колено, и меч с глухим скрежетом проехал по кнемиде. Архелай бросался на одриса раз за разом, нанося мощные удары. Казалось, он неутомим.

Спартока спас кинжал: приняв удар перекрестием меча, он рванулся вперед и ткнул Архелая острием под мышку. Закричав от боли, тот выронил оружие, попятился. Одрис полоснул по ноге. Стратег рухнул на землю, шлем сполз набок. Спарток бил и бил его головой о стену, пока штукатурка не окрасилась в красный цвет.

Задыхаясь, проговорил:

— Я сказал тебе, что мир лучше войны. Ты не послушал…

Наемники беспрепятственно прошли к храму Деметры. Селевк вышел вперед, чтобы доложить о выполнении задания, но вместо этого резко ударил пресбевта в солнечное сплетение.

После короткой, но жестокой схватки Гилон и несколько архонтов были сначала связаны, потом заперты в храме.

К вечеру штурм Нимфея закончился. Армия Перикла добивала на улицах тех, кто еще оказывал сопротивление. Ночью по всему городу раздавались крики, метались отряды эпибатов, звучали отрывистые команды.

Афиняне вламывались в дома в поисках спрятавшихся ополченцев. Горожане, не успевшие бежать в Феодосию или Пантикапей, сидели в погребах, вздрагивая при каждом шорохе, а когда от удара ноги хлипкая дверь отворялась настежь, хозяин дома протягивал оккупантам все самое дорогое, что имелось у семьи, — ткани, драгоценности, статуэтки богов.

Но нимфейцы опасались зря: Перикл твердо наказал армии не трогать мирное население. Единственное исключение — вооруженное нападение на солдат.

— Помните, — сказал он эпистолевсам перед началом штурма, — Боспор должен стать нашей житницей. Нимфей нужен Элладе, а значит, нимфейцы неприкосновенны. Нарушивший приказ умрет. Это говорю я — Первый стратег Афин.

Те молча слушали, кивая головами. Большинство из них не раз брали города вместе с Периклом, и знали, что он не бросает слов на ветер. Так тому и быть!

2

Обоз медленно катился по дороге. Весеннее солнце не жалело сил на обогрев степи. Гнус ошалело вился вокруг людей и скота. Волы мотали головой, обмахивались хвостами, но продолжали обреченно тянуть оглобли.

Хармид сидел в телеге, прислонившись спиной к бортику. На соломе лежали еще трое тяжелораненых. Рядом с повозкой шла Быстрая Рыбка, то и дело посматривая на иларха.

— Ты откуда? — спросил Хармид, чтобы развеять скуку.

— Река Рангха[163], — она махнула рукой на восток. — По-вашему Ра.

Пока язаматы батрачили на усадьбе, Быстрая Рыбка набралась греческих слов, говорила все еще сумбурно, но более-менее понятно.

— Почему ушли?

— Стало трудно жить — много скота, мало пастбищ. От Рипейских гор[164] пришли другие племена.

Она стала загибать пальцы.

— Фиссагеты, иирки, аргиппеи, исседоны, аримаспы…[165]

— Как попались?

— Выставили наблюдателя, а он заснул, — отвернувшись в сторону, Быстрая Рыбка что-то мстительно сказала на скифском языке, потом продолжила по-гречески: — Сираки подкрались — они это умеют делать — и схватили всех, кто был на поле.

— Почему вы не отбились?

Язаматка посмотрела на него с укором.

— Как отобьешься под прицелом?

— Ну да, — согласился Хармид. — А наблюдатель?

— Умер первым, — она провела рукой по горлу. — Еще умер мой отец.

— Как?

— Стал меня защищать, когда сираки… ну, сам понимаешь.

— Так ты поэтому намазалась травяным соком?

Она кивнула.

Потом спросила:

— А ты откуда?

— Аркадия, — иларх махнул на запад. — Мы пастухи. Нет ни моря, ни степей… Горы.

— Ух ты! — Быстрая Рыбка искренне удивилась. — Горы — это хорошо. Горы — это лес, дичь, рыба… Почему ты здесь?

— А… — Хармид скривился: — долгая история.

Взгляд язаматки выражал молчаливую просьбу.

— Ладно, — почему-то он сдался без сопротивления, словно самому хотелось поделиться с ней тем, о чем никому раньше не рассказывал. — Моя семья жила в деревне на берегу Алфея… Короче, сосед стал воровать коз. Мы с братьями пошли разбираться. Он позвал сыновей, те похватали колья… В драке я одного из них убил. Чтобы избежать мести духа убитого односельчанина, пришлось уйти из родных мест… Добрался до Коринфа. Там на рынке наемников вступил в отряд головорезов, которые за деньги могли сделать все, что угодно. Ну, и завертелось… Думал, через год вернусь и проведу очистительный ритуал, чтобы освободиться от кровавого греха. Теперь поздно каяться: на мне мертвецов — как гирлянд на сосне Аттиса… На Самосе попал в плен. Вот здесь расписался Перикл.

Иларх ткнул пальцем в щеку. Язаматка порывисто погладила щетину на его лице. И испуганно отдернула руку. Оба смотрели друг на друга, пока Быстрая Рыбка не отвела взгляд…

Два дня спустя, вечером, обоз выкатился к подножию лесистой гряды, которая тянулась от темнеющих вдали гор.

Здесь начиналась хора Феодосии. До полиса было рукой подать, но ночевать предстояло в лощине между холмами.

Небо хмурилось еще с полудня, а на закате облака плотным ватным пуком прижали солнце к горизонту. Луне не хотелось вылезать из-под этой кучи, и она лишь изредка проглядывала между темными клубящимися шарами.

Ночью дозор сообщил, что к лагерю приближается большой конный отряд тавров. Каламид, Памфил, Демей, а также сотник меотийцев собрались возле телеги Хармида.

Иларх быстро раздавал указания.

Посмотрел на Демея:

— Ты командуешь илой. Встанете заслоном на дороге.

Обратился к меоту:

— Лучники пусть займут позицию на любом возвышении. В первую очередь стреляйте в факелоносцев.

Повернулся к Памфилу с Каламидом:

— Поедете со мной, одному мне не справиться с волами. Обоз нужно уводить, иначе нас догонят.

— Кто будет возницами на телегах с имуществом Кизика? — спросил меот.

— Аполлона, — поправил Хармид. — Вот они.

Он кивнул в сторону язаматов.

— Ты им доверяешь? — удивился меот.

— Да! — рявкнул иларх. — Твои люди будут вместе с моими в заградотряде, так что больше некому. Ваша общая задача — задержать тавров. Деритесь до рассвета, потом уходите в Феодосию. Все ясно?

Сотник не согласился:

— Давай лучше меоты сядут в телеги.

— Ты слышал приказ, — мрачно процедил Хармид.

Сотник молча развернулся и отправился к костру лучников.

— А сам куда? — спросил Демей.

— Туда, — Хармид кивнул в сторону гряды. — Чем выше заберемся, тем лучше. В темноте нас не заметят. Пусть тавры думают, что я бежал в Феодосию.

— Раненые совсем плохи, — сказал Каламид. — Не довезем.

Иларх пожал плечами:

— На все воля богов.

Лучники вскочили кавалеристам за спину, и отряд ушел в ночь…

Волы натужно тянули телеги вверх по прогону Для скота. Обоз двигался только благодаря Каламиду, который шел впереди, подсказывая, куда сворачивать. Огромные буки преграждали дорогу. Ветки дубов и вязов цеплялись за одежду. То и дело повозки задевали бортами крупные валуны, а оси предательски скрипели, когда колесо наезжало на камень.

От тряски раненые начали стонать. Хармид, превозмогая боль в бедре, подсовывал под них охапки соломы. Потом лежал на спине, глядя в чернильное небо и соображая, как спастись. Иларх молился Пану — аркадскому богу лесов.

Позвал друга:

— Каламид!

Тот подошел.

— Если увидишь расселину в скале или яму, дай знать.

— Если увижу, — пробурчал грек, намекая на непроглядную темень вокруг.

Когда позади забрезжил рассвет, а утренний туман стал рассеиваться, Каламид закричал:

— Стой.

Язаматы слезли, подошли к телеге Памфила.

— Там яма возле дуба, — сказал Каламид. — Наверное, кабаны вырыли.

— Не иначе сам Геракл послал мне кормушку эриманфского вепря, — мрачно пошутил иларх.

Потом скомандовал:

— Выгружай!

— Кого? — Каламид опешил.

— Не кого, а что. Мешки. Вот с этой телеги.

Он показал на повозку, где нашел самоцветы.

— Так это же имущество фиаса, — вяло возразил друг.

— Сам знаю, — буркнул Хармид. — Тебе легче будет, если все достанется таврам? Так хоть что-то спасем.

Под одним из дубов земля была раскидана кабаньими клыками, белели обрывки корней. Сгрузив часть сокровищ в схрон, беглецы завалили его камнями. Остальное переложили к храмовой утвари. Пустую телегу бросили. Хармид, опираясь на копье, доковылял до дерева, чтобы сделать зарубку.

— Пора сворачивать к Феодосии, — сказал он.

— А ила? — спросил Каламид.

— Уже не вернется.

Обоз двинулся на юг.

Рассвело.

Каламид устроился рядом с Памфилом. Под гору волы шагали бодрее. Дубрава закончилась, началось редколесье, а затем впереди открылась балка, заросшая кустами мышиного терна и горным чаем. Почуяв воду, волы замычали.

Телега с ранеными обогнула мшистый валун и… Хармид опешил: за излучиной ручья на траве сидели воины в шкурах, рядом паслись кони. Пятеро!

Казалось, тавры ждали отряд. Схватив оружие, они прямо по воде бросились к обозу. Первый на бегу натянул лук, и Каламид упал на солому — стрела вошла ему под кадык. Лучник снова прицелился, но на него бросился Конон, повалил, зарезал.

Памфил размахивал копьем, не давая таврам подойти. Дикарь наседал на Конона, который с ножом в одной руке и камнем в другой метался у валуна. Еще один обошел Памфила, двинулся к телегам.

Хармид скрипел зубами от досады — куда ему, раненому, в бой! Он достал кинжал и сунул его в солому. Сделал вид, будто лежит без сознания. Увидев окровавленные тела, тавр злорадно улыбнулся. Иларх наблюдал за ним из-под опущенных ресниц.

Дикарь замахнулся. Как только лезвие меча вошло в грудь лежащего рядом с ним грека, Хармид резко выбросил руку вверх. Тавр захрипел, схватился за горло, упал грудью на бортик.

Наседавшие на Памфила тавры разделились. Один продолжал атаковать. Другой, увидев гибель товарища, угрожающе пошел к телеге с ранеными.

Памфил сделал неожиданный выпад. Когда дикарь отшатнулся с залитым кровью лицом, он наступил ногой на его копье. Раздался сухой треск, тогда Памфил всадил острие своего копья ему в живот.

Второй тавр поудобнее перехватил топор. С ревом бросился к Хармиду, замахнулся… И рухнул на колени — из его спины торчала стрела.

Быстрая Рыбка снова натянула лук. Сваливший Конона дикарь повернулся к ней, но тут же осел в траву, схватившись за оперенное древко. Язаматка бросилась к Конону, но, после того как задрала ему хитон, опустилась на землю и тихо сложила руки на коленях — поняла, что помочь бессильна.

Памфил осмотрел двух оставшихся раненых. Поделился выводом с Хармидом: живы, но до Феодосии вряд ли дотянут.

Быстрая Рыбка сидела возле Конона, пока Памфил закидывал ветками трупы тавров. Копать врагам могилу он категорически отказался. Для своих вырыли две ямы в песке. Хармид помогал, лежа на здоровом боку.

Первым похоронили Каламида и зарезанного в телеге грека. За неимением вина совершили возлияние водой из ручья. Сожгли на костре в честь Ареса пропитавшуюся кровью доху тавра. Хармид с Памфилом смотрели на дым, веря, что вместе с клубами к небу отлетает душа товарища.

Язаматка подняла на подошедшего Памфила полные горя глаза.

— Кто он тебе? — спросил грек.

— Брат.

— Что нужно для обряда?

— Помоги кору с дерева содрать.

Грек с язаматкой оттащили тело раба к яме, опустили на выстланное корой дно. Быстрая Рыбка положила рядом с братом нож и камень, которыми он сражался. Насыпала в ногах горку углей. Потом с надеждой посмотрела на Хармида.

— Нужен мел для ритуального очищения, еще реальгар[166]в жертву огню… Если нет, подойдет что-нибудь белое и красное — любой предмет.

Памфил отрезал кинжалом кусок хитона, а Хармид вырвал красный войлочный подшлемник.

Закидав обе могилы песком и хворостом, положили сверху камни.

— Уходим, — сказал Хармид. — Тавры наверняка заметили дым. Нам нужно спуститься на хору, туда они не сунутся.

Вскоре остатки обоза выехали на проселочную дорогу.

Работавший в поле крестьянин проводил телеги удивленным взглядом. Странно: одна полупустая, другая завалена мешками. Первой управляет человек в линотораксе, второй — девчонка.

"Да не мое это дело!"

Он снова ухватился за ручки плуга, а идущий впереди сын принялся хлестать вола прутом.

3

Перикл вызвал Зопира в храм Деметры. Встретив в прихожей, усадил на клисмос возле жаровни.

Сразу перешел к делу:

— Готов стать правителем города?

— Так ведь Народное собрание выбирает.

Перикл натянуто улыбнулся.

— Зопир, в Народном собрании у тебя нет перспектив. На твоих руках кровь нимфейцев.

Ойкист отвел взгляд и, насупившись, сказал:

— Сами виноваты — клерухам жизни не давали.

— Согласен, но ты же не собираешься горожан переубеждать? — Перикл говорил спокойно, но веско. — Все изменится со сменой власти. Давай так… Правом, данным мне Советом пятисот, я назначаю тебя Первым архонтом Нимфея. Нужно организовать Народное собрание, провести выборы. Я лично предложу твою кандидатуру, а для убедительности построю возле входа пару лохов. Эскадра никуда не уйдет, пока ты не вступишь в должность. Да и эпибатам нужно отдохнуть перед штурмом Пантикапея, зализать раны… Впереди Таргелии[167], сделай их праздником примирения: принеси богатые дары богам, наведи порядок в городе, устрой агоны[168], ну, сам знаешь… Я на Боспоре не могу задерживаться — меня в Афинах ждут дела. Как возьму Пантикапей — сразу домой. Поэтому хочу, чтобы здесь настала спокойная мирная жизнь, без мести и междоусобиц. Ты будешь правой рукой Спартока, вы с ним теперь боевые товарищи.

— А Гилон?

— Делай с ним что хочешь. Пусть живет — все-таки он был избран Народным собранием. Можешь принять его в какую-нибудь коллегию магистратов, например надзирать за торговлей зерном или следить за порядком на рынке, опыт по управлению полисом у него богатый. Землю забери, но дом оставь, пусть зарабатывает на службе Афинам. В общем, тебе решать… Согласен?

— Дураком буду, если откажусь, — честно признался Зопир.

Перикл не мог скрыть улыбку.

— Отлично! Приступай. И вот еще… Скажи своим, кто в восстании участвовал, что я прощаю задолженность по налогам.

Оба одновременно поднялись, чтобы обняться…

Вскоре Нимфей преобразился.

Эпибатов и гребцов расселили по домам горожан. Лохаги с келейстами строго следили за порядком, не допускали бесчинств, воровства и насилия. Нарушителей били палками прилюдно без всякой жалости. Матросы спали в гамаках на триерах.

Опознанных горожан похоронили на некрополе возле Северной дороги, остальных отвезли в долину Тысячи холмов, где рабы несколько дней копали братскую могилу.

Покойников засыпали землей с подобающими обрядами до восхода солнца. Но было и новшество: афиняне запретили наем плакальщиц, прилюдное царапанье лица неутешными вдовами, а также громкие стенания родственников.

Объяснили так: раз Нимфей теперь входит в Делосскую симмахию, то вы должны соблюдать афинские законы. Поэтому готовьтесь на Великие Панафинеи присылать нам корову и паноплию, а на похоронах ведите себя скромнее. И скажите спасибо, что мы вам форос назначили всего в один талант серебра.

Пропавшим без вести Зопир пообещал построить кенотаф[169] на выделенные из городской казны деньги.

Погибших эпибатов он приказал похоронить на берегу, на открытом месте, чтобы в праздник Антестерий их душам было удобно покинуть могилу, и, паря в небесах, насладиться оттуда видом дионисийских шествий.

Всем известно, что душа умершего вселяется в птицу, так что ветер с моря в это время будет отгонять сирен, принявших обличье пернатых хищников — орла, степного луня, пустельги.

Геты унесли трупы погибших товарищей в степь. Несколько дней они предавались траурному пению и ритуальным пляскам вокруг погребального костра. Потом нетрезвые, черные от злобы и копоти, вернулись в казарму.

Брошенное на улицах оружие собрали, сосчитали, после чего кузнецы развезли его на подводах по своим эргастериям для починки и заточки. Писцы суетливо бренчали связками деревянных дощечек, еле успевая записывать, кто, куда, сколько чего повез.

Город подмели, статуи подкрасили, штукатурку на алтарях обновили.

Зопир строго-настрого запретил выплескивать нечистоты на улицу до Таргелий, чтобы проветрить город. Нимфейцы удивлялись: никогда такого не было. Перед рассветом одни, ругаясь, тащили полные ночные горшки к морю, другие в темноте крались к ближайшему саду, чтобы слить помои на землю. Если кто попадался — стража вела нарушителя в суд, а тот отправлял его на принудительные работы по обустройству города.

Стоявшие перед многими домами траурные лутрофоры с красными фигурами по черному фону горожане обходили, целуя амулет на шее. А уборщики бережно передвигали сосуды, чтобы не разбить: у хозяев и так много хлопот в связи с похоронами.

Горожане судачили:

— Надо же, новая власть хочет выбелиться. Афиняне столько народа перебили во время штурма, а теперь озаботились чистотой мостовых. И этот… как его… Спарток. Ходят слухи, что он не грек. Выговор у него странный, не афинский, имя тоже подозрительное. С чего это вдруг фракийцы ему подчинились? Что такого он им в уши насвистел, что они за ним пошли покорно, как лесные звери, околдованные сирингой Пана?

Спарток жил в казарме гетов. Он отказался от отдыха на флагмане, сказав, что соскучился по родной речи. Раны оказались несмертельными, но требовали лечения.

Как только одрис почувствовал в себе силы, он попросил Зопира объявить в Народном собрании мобилизацию. Призыву подлежали все мужчины старше семнадцати лет согласно реестрам демов.

Для выживших после ночной резни ополченцев Перикл объявил амнистию. Раненым афинянин разрешил остаться дома, но потребовал оказать фаланге помощь деньгами или продуктами.

Способные держать в руках оружие собрались на агоре для экипировки. Бывших защитников было видно сразу — по мрачному виду и почерневшим, запавшим глазам. Всех по очереди подводили к алтарю Зевса Арея для клятвы в верности Афинам. Вскоре алтарь стал красным от жертвенной крови.

Несогласных уводили, и никто их больше не видел.

С хоры потянулись новички — совсем молодые парни, еще не обстрелянные. Каждый принес письмо от демарха, где сообщалось, может рекрут потратить тридцать драхм на паноплию гоплита или нет. Неимущим Зопир обещал купить снаряжение из налогов, собранных для Пантикапея до прибытия эскадры.

Перикл выступил перед ополченцами с речью:

— Граждане Нимфея! Вы виноваты перед Афинами в том, что подняли руку на афинских граждан. Но я могу вас понять — вами руководил страх за семьи и имущество. Посмотрите на меня — разве я ужасен? Ваших родных эпибаты не тронули, потому что выполняли мой приказ. Мы пришли сюда не убивать и грабить, а показать мощь Афин, решимость и бесстрашие ее армии, справедливость ее посланников — меня и Спартока.

Он положил руку на плечо стоявшего рядом одриса.

Потом продолжил:

— Я — первый человек в Афинах. Спарток — первый человек на Боспоре. С нашим приходом у вас начнется новая жизнь. Элладе нужно зерно, много зерна. Дайте нам его, и мы наполним ваши эмпории товарами — железом, тканями, утварью…

— А самосцы и милетяне? — крикнул кто-то из толпы. — Они нам то же самое обещали!

— Не сунутся! — твердо заявил Перикл. — У Самоса больше нет флота. Гераклея — наша. Синопа — наша. Если милетяне пойдут на восток — встретим. Пусть плывут на запад: в Аполлонию, Истрию, Ольвию… Им никто не мешает. Афины на Боспоре надолго. Привыкайте! А чтобы жизнь казалась слаще, я объявляю об отмене налога при обмене кизикинов и пантикапейских драхм на афинские драхмы. И еще: военный налог будет взиматься только на борьбу с пиратами.

Он сделал паузу.

Заговорил, придав голосу металла:

— Последнее… Я собираюсь брать Пантикапей! Когда — не знаю, но в ближайшее время. Так что будьте готовы выступить по моему приказу. Дезертирам пощады не будет!

Горожане расходились по домам, оживленно обсуждая слова Перикла…

Близились Таргелии.

Архонты развернули бурную деятельность по подготовке к торжеству. Зопир после инспекции погребов Гилона отобрал несколько бочек с местным вином для возлияния богам и общественного увеселения.

Пекарни получили бесплатную муку для выпечки жертвенных пирогов в виде полной Луны. Бортники разбрелись по окрестным лесам, выполняя заказ на сбор воска для свечей. Каменщики стучали молотками на теменосах, вырубая новые алтари.

Фиасы Артемиды Агротеры и Аполлона Врача собирали благотворительные взносы для закупки праздничных атрибутов: жертвенных животных, цветов, соли, меда, печенья, венков, лент, масла для светильников. Не забыли и про серебряную и бронзовую утварь в качестве призов победителям мусических, атлетических и конных состязаний. Горожане с радостью несли деньги на изготовление праздничных одежд для музыкантов.

От карьера потянулись телеги, нагруженные песком для подсыпки стадиона, на котором планировались агоны, а также орхестры[170] театра, где готовились выступить лучшие хоры, авлетисты и актеры города.

Когда до праздника оставалась неделя, Перикл созвал военный совет.

Офицеров вызвали в его дом ночью, без предупреждения.

Первый стратег разложил карту Боспора на алтаре тавров. Грубо обработанный кусок известняка с плоским верхом и едва различимыми силуэтами рыб по бокам казался предметом из глубокой древности.

Перикл был полон решимости.

— Ударим послезавтра на рассвете. Брать Пантикапей будем с суши. Пусть Кизик думает, что мы размякли после взятия Нимфея и мечтаем только о том, как бы надраться на Таргелиях. У нас есть сутки для сбора фаланги.

По его замыслу вокруг Нимфея во время похода на столицу должны стоять надежные заслоны. На Северную дорогу он послал не потерявший боевого духа отряд Каллистрата.

— Смотри в оба, чтобы к нам не лезли шпионы Кизика, — приказал Перикл. — Всех, кто идет в Пантикапей, разворачивай обратно.

На Феодосийской дороге уже дежурил пикет эпибатов, теперь им на смену отправился отряд афинских клерухов.

Наемники поступили под команду Зопира для обеспечения порядка на празднике.

Перикл обвел взглядом эпистолевсов:

— Армию поведу я сам. Ваша задача — блокировать Пантикапей с воды. Обтянете гавань цепями, затопите у выхода на внешний рейд несколько лембов. Двадцать триер должны стоять на месте высадки десанта. Остальные охраняют вход в пролив из Понта.

Он потряс кулаком:

— Чтоб ни один баклан не перелетел пролив без вашего ведома!

Настала очередь Спартока.

— Ночью тихо подойдешь к стенам, разведаешь, что и как. Если надо, возьмешь языка. К утру я должен знать все о крепости: сколько там ополченцев, сколько лошадей, какие настроения в городе… Понял?

Одрис кивнул.

— Вопросы? — рявкнул Перикл.

Эпистолевсы молчали.

Спарток спросил:

— А гадание?

— Времени нет. Ты бы еще предложил отправить послов к оракулу Аполлона в Дельфы.

Одрис досадливо повел плечами.

Перикл закончил:

— Хорошо. Тогда по местам. Да поможет нам Аполлон Боэдромий!

4

Филопатра тронула Лиру за плечо.

Говорила тихо, чтобы не разбудить вторую девочку:

— Вставай, моя хорошая, пора сделать то, о чем я тебя просила.

Аррефора с трудом разлепила глаза.

Филопатра горячо зашептала:

— Жрецы храма Кабиров в Нимфее прислали гиеродула, который сообщил, что из города вышла фаланга по направлению к Пантикапею. Утром гоплиты будут здесь.

Она показала на ойнохою.

— Зайдешь в сторожку возле храма Посейдона и предложишь охране вина. Скажешь, что тебя прислала я. Они знают, какое в храме Афродиты вкусное вино, поэтому не откажутся. Всем известно, что мы в вино добавляем мед и пряности. Я подмешала туда снотворное зелье… Как только они заснут, обшаришь помещение и найдешь ключ от калитки. Беги в сторону Нимфея. Когда встретишь гоплитов, передай офицеру ключ. Скажи, что фиасы Пантикапея не хотят резни… Справишься?

Лира кивнула.

— Умница, иди и ничего не бойся. Из акрополя тебя выпустят, я предупредила стражу.

Филопатра поцеловала аррефору в лоб. Потом повесила ей на шею испещренную буквами керамическую тессеру.

— Это письмо тоже передай офицеру.

Прижимая к себе сосуд, девочка вышла на теменос. Она внимательно смотрела под ноги, чтобы не споткнуться, поэтому не заметила, как от флигеля элевтер следом двинулась тень с такой же ойнохоей в руке.

Аррефора зашлепала сандалиями к храму Аполлона, опасливо поглядывая на колонны, за которыми сгустилась тьма. Свернула к воротам, затем спустилась к котловану. Прошмыгнула мимо огромной кучи камней, заготовленных для строительства пританея. И уже легко и радостно заторопилась по улице вниз, к морю, рассеченному надвое белой блестящей полосой.

В ночном саду заливался соловей. Луна подбородком цеплялась за верхушки кипарисов. Лицо девочки ласково трогал теплый ветер. Лира думала о том, как мама расцелует ее, узнав, что она спасла жизнь ей, папе и братьям.

Вот и храм Посейдона.

Лира сосредоточилась, понимая, что предстоит самая трудная часть задания. Внезапно от колонны отделилась фигура, двинулась наперерез. Аррефора остановилась, замерла в испуге, прижимая ойнохою к груди.

Человек быстро подошел к ней, зажал рот одной рукой и резко взмахнул другой. Лира некрасиво осела. Ойнохоя с глухим хлопком разбилась о плиту, а темная жидкость разлилась вокруг ног аррефоры.

Миртия закусила край капюшона, чтобы не закричать. Она не была готова к тому, что девочку зарежут у нее на глазах, словно жертвенную овцу.

Дождавшись, когда шаги убийцы смолкнут, меотка двинулась к сторожке, дрожащим голосом шепча молитву:

— О Небесная Афродита, Владычица Апатура, укрепи меня, твою преданную элевтеру…

Миртия поцеловала инталию на серебряном перстне, изображавшую Афродиту в окружении двух Эротов. Перед входом в сторожку глубоко вздохнула, взяла себя в руки. Распахнув ампехону[171], сдвинула фибулу на хитоне так, чтобы оголить плечо и приоткрыть грудь.

Широко улыбаясь, вошла.

— Мир вам.

Пятеро гоплитов пожирали меотку глазами. Они знали девушку — не раз видели на осенних Апатуриях[172]. Элевтер солдаты любили за то, что их ласки продавались, хотя и стоили дорого.

Купить любовь Миртии еще никому не удавалось, но кое-кто клялся, будто Кизик отвалил Филопатре большие деньги за ночь с ней. Другие убеждали: она же бывшая рабыня, неужели первый хозяин не сорвал нежный бутон. Так кто ж его знает…

— Заходи, Миртия, — воины смотрели на гостью масляным взглядом.

Еще бы: шея тонкая, белая, огромные карие глаза на узком лице под черной челкой. В полные губы так и хочется впиться. Грудь не скроешь под складками ампехоны. А талия-то осиная! Скинуть бы с нее эти тряпки — и вместе с ней в морскую пену. Афродита!

— Филопатра прислала вино, — сказала меотка, сдунув прядь с лица. — Есть куда налить?

Солдаты глупо улыбались.

Миртия поставила кувшин, подхватила канфары — немытые, липкие изнутри.

— Наливай! — махнул рукой пемпадарх…[173]

Когда последний из них уронил голову на стол, она стала искать ключ. Нашла в чашке умбона[174], над которым было нацарапано имя пемпадарха — Теокл.

Замок провернулся с металлическим щелчком. Миртия опасливо осмотрелась — никого, все тихо. Выскользнув наружу, заперла за собой калитку, бросилась в распаханную степь. Долго бежала по заросшей вьюнками меже, сжимая в руке ключ, пока не выскочила на пионовое поле.

Услышав топот копыт, она присела, чтобы не заметили. Со стороны степи к Пантикапею проскакали всадники. Меотка снова поднялась, но не успела пробежать и нескольких шагов, как кто-то метнулся под ноги, повалил.

Колено с такой силой давило в поясницу, что Миртия застонала.

— Полегче, Посий, — раздался рядом мужской голос. — Не видишь, что ли — баба.

Сильные руки перевернули ее на спину, помогли сесть. Из травы поднялись еще люди, окружили.

— Ты кто? — строго спросил тот же голос.

— Миртия, элевтера Афродиты, — сказала меотка, плотнее запахивая ампехону.

— Что ты здесь делаешь?

— Ищу афинян.

— Нашла. И что?

— Мне нужен самый главный офицер — полемарх или стратег.

— Где ж ты его найдешь — ночью, в поле… — голос стал мягче, Миртии показалось, что говоривший улыбается. — Считай, что это я.

Она протянула руку, ощупала одежду — хитон, короткая хламида.

— А где торакс?

Со всех сторон послышались сдавленные смешки.

Командир объяснил:

— Мы разведчики, это все, что тебе нужно знать. Если есть что сказать — говори. Если нет — извини, но мне придется тебя связать и до рассвета держать здесь.

Меотка протянула ключ и тессеру.

— Вот… В стене есть дверь. Стражники спят, я им снотворного дала. Мне Филопатра велела это сделать, чтобы вы без боя вошли.

— Где дверь?

— Если идти вдоль вала к проливу, то напротив гавани. Возле храма Посейдона.

Разведчики обсудили ситуацию, не обращая внимания на Миртию.

Потом Спарток повернулся к меотке.

— Кто такая Филопатра?

— Жрица Афродиты.

Ответ одриса устроил.

— Давай, Посий, одна нога здесь, другая там, — приказал он. — Гоплиты должны быть близко, на закате вышли. Скажи: пусть остановятся и не громыхают амуницией. Мне нужно человек тридцать, не больше.

Когда товарищ исчез в ночи, Спарток снова обратился к пленнице.

— Не страшно?

— Теперь нет.

Даже в темноте меотка поняла: он точно улыбается…

Отряд гоплитов пробежал гуськом по меже, затем прокрался вдоль вала к калитке, прячась в кизильнике, который пантикапейцы не додумались вырубить. Диверсанты были одеты, как простые горожане, но под гиматиями прятали оружие.

Ворвавшись в сторожку, гоплиты вырезали стражу, которая только-только начала продирать глаза. Дождались рассвета, а когда пришла утренняя смена, расправились и с ней.

Затем, разбившись на две группы, двинулись к воротам, выходившим на юг и на запад. На них никто не обращал внимания — считали ополченцами, которые торопятся к месту сбора дема…

Тем временем фаланга подошла к Пантикапею. Перикл разделил армию на две части. Одна встала напротив Нимфейских ворот, другая — напротив Феодосийских. Гоплиты выстроились в боевой порядок, наполнив степь лязгом оружия.

Первый стратег Афин готовился брать город. Матросы понесли по проходам между синтагмами[175] корабельные лестницы. В бой вступили легковооруженные воины: пельтасты метали через вал дротики, пращники закидывали защитников свинцовыми снарядами.

Пантикапейцы начали беспорядочный обстрел неприятеля из луков. Гоплиты тут же подняли гоплоны[176] с изображениями головы Геракла, жертвенного треножника Аполлона и разбегающихся от центра ног Ахилла.

Перикл выжидал.

Вскоре за воротами послышался шум. Пантикапейцы перестали стрелять, пропали с боевого хода. Створки распахнулись. В проеме показался Спарток в окровавленной одежде и с махайрой в руке. Рядом стояли трое, судя по гражданским гиматиям — магистраты. Один из них поднял руку с пучком плющевых стеблей.

Перикл выдохнул: "Все! Сдача!"

От Феодосийских ворот уже скакал вестовой с белым платком в руке — сигналом, что ворота захвачены.

Парламентеры подошли к Периклу.

Магистрат с плющом говорил за всех:

— Мы — архонты и хотим сдать тебе город. Я Каллиад.

Он показал на спутников:

— Это Игиенонт и Федим.

— А где Кизик?

— Сбежал ночью в Феодосию.

Перикл отдал команду вестовым, те поскакали вдоль строя. Вскоре над рядами гоплитов поплыли звуки авлосов. Синтагмы медленно двинулись к воротам. Двумя железными потоками афинская армия вошла в город.

Над Пантикапеем вставал новый день.

5

Народное собрание Пантикапея состоялось сразу после того, как эпибаты установили контроль над коллегиями магистратов. Они просто входили в здание, а офицер выкладывал на стол ритуальный двусторонний топорик в знак того, что берет управление в свои руки.

Архонты сами подготовили повестку, после чего разослали гонцов по демам. Демархи поклялись на домашних алтарях, что общины придут на собрание в полном составе.

Из Гермонассы, Мирмекия, Корокондамы и Тиритаки прибыли посольства с просьбой не идти на них войной, а заключить союз. Архонты этих городов явились не с пустыми руками: пригнали несколько лембов, нагруженных соленой рыбой и вяленым мясом, понимая, что провиант — лучший подарок для армии.

Собрание подтвердило полномочия старых архонтов, ввело в Совет Спартока. Одрис говорил просто и доходчиво. Обрисовал основные перспективы: поставки зерна в Афины по высоким ценам под охраной военного флота, а также приоритет в снабжении Боспора товарами из Эллады. Озвучил сумму ежегодного фороса с симмахии — десять талантов серебра, объяснив, что это еще по-божески.

Некоторые голосовали добровольно и чистосердечно, другие думали про триеры в заливе. Бородатый Аполлон перебирал струны кифары[177], стоя на мраморном пьедестале. Бог рассеянно смотрел на толпившихся людей — ему было все равно.

Замену Гиппонику подыскали быстро — Алкима, смотрителя за эргастериями. Это он прислал Спартаку коллегию кузнецов в полном составе, чтобы те приняли заказ на ремонт амуниции афинян. Сам коневод на агору не явился, поэтому пришлось отправить за ним эпибатов.

В тот же день Совет избрал одриса Первым архонтом. Магистраты единогласно постановили отправить в дар Афинам пятнадцать тысяч медимнов зерна. Разослали по камнерезным мастерским копии решения Совета с именем нового эпонима[178] — Спартока.

Каллиад, Федим и Игиенонт сохранили должности. Гиппоника эпибаты привели два дня спустя на теменос Аполлона Врача. Флигель храма одрис сделал своей резиденцией, пока не будет достроен пританей.

Он ел устриц, сидя за столом, но бывшему архонту сесть не предложил. Спросил в лоб, почему конюшни пустые. Бледный коневод мял в руках пилос и неубедительно мямлил про то, что отправил коней на выпас, но тут как раз подошла фаланга. Он специально задержал табун до прихода афинян, чтобы лишить Кизика кавалерии. Теперь — разумеется — он готов предложить дорогим гостям коней по сходной цене.

— А! — вытерев руки хлебом, Спарток сделал удивленное лицо, будто сначала сомневался в намерениях коневода, а теперь прозрел. — Так я могу на тебя рассчитывать? Хм… Ты ведь не будешь драть с меня втридорога? Скажем… по тридцать афинских драхм за голову.

Быстро прикинув в уме, сколько это будет в пантикапейских драхмах, Гиппоник схватился рукой за сердце: выходит, что конь уйдет не дороже овцы.

Спарток нахмурился.

Добавил в голос металла.

— В глаза смотри! За дурака меня держишь? Если бы ты хотел продать мне коней, пришел бы сам. Почему не сдал город вместе с архонтами?

Коневод молчал.

Одрис грохнул кулаком по столу.

— Чтоб завтра табун был здесь! Деньги получишь после праздника. Скажи спасибо, что не забираю твое добро бесплатно.

Когда Гиппоник попятился к выходу, Спарток рявкнул:

— Перстень архонта на стол!

Золотой перстень с инталией Фемиды зазвенел на мраморной столешнице.

Спарток просто разрывался. Он никогда не думал, что руководить полисом — это так хлопотно. Когда ты сидишь на царском троне, все просто: ты ставишь приказ, вассал выполняет, если не выполнил — тюрьма или ссылка, а то и казнь.

С царя спроса нет, зато гражданская служба подразумевает, что ты отвечаешь за результат, при этом должен передать часть полномочий кому-то другому, тот — еще ниже, и вот уже приказ покатился по иерархической лестнице, а в самом низу изменился до неузнаваемости. Получается, кто его отдал первым, тот и виноват. Чудно!

Поэтому одрис лез во все городские дела, распоряжался, ругался, иногда дрался, чтобы объяснить доходчиво. Наконец, плюнул и назначил на все значимые должности хили-архов. Когда он вернулся к командной системе, руководить стало проще.

В хозяйстве города воцарился порядок. Правда, злые языки утверждали, что это порядок некрополя, где все равны и никто не возмущается.

Однажды у него произошел спор с архонтами по поводу расходов на военные нужды. Спарток хотел нанять больше фракийцев, но Игиенонт настаивал, что в первую очередь нужно развивать флот, и предложил заложить на верфях Пантикапея десяток триер.

Спарток ответил, что сейчас на содержание больших кораблей нет денег. Ведь только на оплату команды из почти двухсот человек уходит не меньше шести талантов в год, не считая покупки новых снастей и расходов на ремонт триеры. А если их будет десять?

А весла? Каждый гребец должен явиться на сборный пункт со своим личным веслом, крепежным ремнем и подушкой. Кто и как будет центровать весла, если у боспорян нет опыта службы на многорядных кораблях?

Был у него и еще один аргумент: в условиях маневрирования среди многочисленных отмелей пролива большие корабли теряют скорость, а значит, преимущество в бою, зато легко могут стать удобной мишенью для обстрела.

Кроме того, одрис был глубоко убежден, что не только морские сражения решают исход войн.

— Вот смотри, — говорил он Игиенонту, — когда Ксеркс готовился напасть на Грецию, Фемистокл и Аристид тоже поспорили, что важнее в надвигающейся войне — флот или армия.

— И кто оказался прав? — спросил судовладелец.

— Фемистокл, поэтому греки победили в Саламинском проливе. А я тебе вот что скажу: и то, и другое важно, просто действовать нужно по обстоятельствам. Да, Фемистокл потопил персидский флот — и это вынудило Ксеркса убраться из Греции… Но что было потом?

Архонты недоуменно переглядывались.

Спарток торжествующе закончил:

— Через год союзная армия Спарты и Афин двинулась в Ионию. Павсаний закрепил успех в войне, разбив при Платеях зятя Дария Первого — Мардония. Точку в войне поставил удар по лагерю персов возле мыса Микале, нанесенный одновременно с моря и суши.

Решили так: казна выделит денег на десять новых триаконтер. К вопросу о строительстве триер договорились вернуться после того, как будут налажены регулярные поставки зерна в Афины.

Перикл не вмешивался в работу одриса. Сразу после Народного собрания он с частью кораблей ушел в Фанагорию. Чем там занимался и с кем вел переговоры, Спарток не знал.

Первый стратег Афин вернулся злым, почерневшим от усталости.

Вечером друзья напились.

— Варвары! — раздраженно заявил Перикл, опрокинув в рот ритон с вином. — Земли за Танаисом — это какое-то дикое поле: все друг друга режут, а выживших тащат в рабство на арканах.

Потом процедил сквозь зубы:

— Женщины у них вообще не моются.

Спарток понял, что города к востоку от Фанагории в военный союз с Пантикапеем вступать не намерены.

Наступили Таргелии.

Спарток еще на Народном собрании пообещал, что праздник пройдет с соблюдением всех ритуалов, принятых на Боспоре. Само собой, он взял на себя обязанности агонотета[179].

В первый день по городу прогнали двух голых тавров, символизирующих пороки и болезни. За валом их зарезали, при этом заполнившие боевой ход горожане радостно вопили.

Возницы угощали с украшенных лентами телег всех желающих кашей таргелос из крупы и овощей, а также неразбавленным вином. В храме Аполлона Врача прошли торжественные церемонии, сопровождавшиеся жертвоприношениями и возложением подарков к алтарю божества.

Все последующие дни город бурлил.

Храмы Пантикапея были украшены цветочными гирляндами, венками, сосновыми ветками. На теменосах устраивались состязания хоров и танцевальных трупп. Победившим считался тот коллектив, который не только слаженно пел, но еще и лучше других прославил в гимне Аполлона.

Первыми выступали мальчики, затем — юноши и девушки, под конец — мужчины. Певцы и танцоры щеголяли в ярких праздничных нарядах.

На ипподроме состоялись атлетические состязания, которые завершились конным ристалищем. Увенчанных венками победителей с призами в руках провезли по городу на колесницах сквозь толпы возбужденных поклонников, многие из которых несли букеты цветов и раскрашенные фигурки богов.

В театре ежедневно проходили агоны авлетистов и поэтов, за ними следовало драматическое представление. Ближе к вечеру победителям творческих агонов вручали приз — бронзовый треножник, а уже при свете факелов глашатаи в торжественной обстановке зачитывали почетные декреты и называли имена пантикапейцев и иностранцев, которым Совет и народ присудили высшую награду за заслуги перед городом — золотой венок.

Жрецы как всегда сидели на почетных местах первого ряда.

На шестой день праздника, в день рождения сестры Аполлона — Артемиды, состоялся забег факелоносцев с последующим вручением победителю серебряной чаши.

Горожане несли к алтарю Артемиды Агротеры подарки. Богатые — масло для светильников, амфоры с вином, печенье из лучших сортов муки, серебряные диадемы. Бедняки — домашнюю выпечку в форме животных, венки и гирлянды из цветов и ветвей.

В полдень наступило главное событие седьмого дня — помпа[180] горожан. Шествие началось в гавани, откуда нарядная толпа с пением и танцами, в сопровождении украшенных лентами колесниц, двинулась по узким улочкам к акрополю.

Музыканты рвали струны кифар, авлетисты надували щеки, стянутые кожаными ремнями. Раскрасневшиеся танцовщицы звенели кимвалами, бренчали систрами и щелкали кроталами, а парни ожесточенно били в тимпаны, не отрывая взгляда от качающихся бедер девушек.

Люди то и дело брались за руки, чтобы закружиться в хороводе.

Счастливые горожане закидывали шествие из окон лепестками цветов. Какие-то подвыпившие старички протягивали из двери кабака котилы с вином. Один неуклюже попытался ущипнуть танцовщицу, та со смехом отшатнулось, хлопнув его по голове медной тарелочкой. Он махнул рукой, при этом вино залило ему хитон, а толпа зашлась в хохоте.

Спарток возглавлял помпу на квадриге из позолоченного дуба. Управляя конями, не забывал наблюдать за происходящим. Одрис удивлялся: настолько раскрепощенных людей он видел дома только на дионисийских шествиях.

Его двуколка первой выкатилась на теменос Аполлона, где как раз закончилась подготовка к главному событию дня — театральному представлению в честь Афродиты и Геракла.

Посреди площади устроители возвели настил из досок, выстлали его шкурами, а сверху установили декорации. Чтобы не мешать шествию, Спарток направил коней прямо к сцене. Остановился перед канатом, огораживающим площадку, где рабочие снимали леса. Облокотившись на бортик, стал ждать начала.

Теменос заполнялся на глазах.

В этом году архонты решили разыграть спасение Гераклом Афродиты от титанов.

Среди бутафорских гор зияло матерчатое чрево пещеры в окружении парящих эротов. Выше других торчала белоснежная верхушка Олимпа под облаками, полумесяцем и звездами, что должно было символизировать ночной сон богов.

По бокам дыры спускались полосы из материи небесного цвета.

Первым делом горожане почтили Афродиту Уранию Апатуру. А как же — ведь богиня незримо присутствует на празднике, значит, от ее воли будет зависеть, как он пройдет. Одни резали шеи чайкам, чтобы окропить алтарь кровью. Другие выкладывали на него раковины, устриц и мидий.

Наконец тонко запели авлосы. В такт барабанных ударов из-за гор один за другим вышли чудища: двенадцать титанов и титанид, трое сторуких гекатонхейров, а также трое одноглазых киклопов.

Страшилища выстроились по обе стороны от пещеры.

Вдруг оттуда выпорхнула Афродита в полупрозрачном хитоне, расшитом золотыми бляшками с изображениями крылатой богини, свернувшейся в клубок пантеры, змеи и дельфина. На голове танцовщицы высился калаф с диадемой, за спиной подрагивали лебединые крылья.

Теменос взорвался аплодисментами и криками восторга.

Улыбнувшись, Афродита грациозно подняла руки. Танец любви начался. Руки вверх, в стороны… Ножка то вперед, то вбок… От покачиваний головы височные подвески нежно позвякивали.

Спарток не мог отвести от танцовщицы взгляда: такой красоты он еще не видел.

Вот к ней подошел титан — лохматый, с бородой до пола, в овчине. Сделал вид, что хочет обнять. Афродита в немом ужасе отшатнулась, а затем простерла руки к пещере. Оттуда показался Геракл с дубиной в руке. Герой потрясал оружием и топал ногами. Потом вдруг скрылся.

Афродита сделала вид, что покоряется злу, — жестом пригласила чудище в пещеру.

Площадь разразилась гневными выкриками и свистом.

Но возмущение толпы длилось недолго: как только титан скрылся в дыре, оттуда выкатилась его голова, следом вышла довольная Афродита.

Зрители ликовали: настоящая обманщица!

Остальных чудищ постигла та же участь. Вскоре Афродита снова закружилась в танце среди отрубленных голов. Геракла толпа встретила криками восторга. Он и в этот раз потряс дубиной — теперь уже знаменуя победу над силами тьмы.

Подойдя к одной из свисающих полос, Афродита вдела ногу в петлю. Облака над Олимпом раздвинулись, тогда она медленно поплыла вверх, вцепившись руками в ткань.

Вот она уже у самой вершины.

Сейчас небожители примут ее.

Внезапно ткань с треском разошлась.

Богиня покачнулась, но удержалась.

По площади прокатился вздох ужаса.

Ткань снова затрещала.

Спарток среагировал мгновенно. Соскочив с колесницы, бросился вперед. Он стоял внизу, а Афродита смотрела на него сверху — калаф сдвинулся набок, крылья распушились, в глазах застыл страх.

Треск! Она падает.

Он подхватил ее, и оба опрокинулись на шкуры.

Со всех сторон к ним бросились горожане.

А они просто лежали — ошеломленно глядя друг на друга…

Глава 5

Год архонта Феодора, таргелион

Боспор, Таврика

1

Спарток докладывал Периклу:

— Новая власть — новые деньги. Только Мирмекию оставлю старый чекан. Мирмекийцы за товарами едут в Пантикапей, поэтому серебро все равно будет оседать в наших карманах. Нам столько рыбы не надо, своей хватает, пусть лучше расплачиваются звонкой монетой.

— Какой номинал?

— Диобол[181], гемиобол[182] и тетартеморий[183].

— Продумал символы?

— Сильно менять не буду. Львиную голову решил сохранить, к ней привыкли. Вместо "ПА" будет "ПАН", вместо двух звезд на оборотной стороне — одна, но восьмилучевая. А вот надпись: "АПОЛ" уберу. На тетартемории пусть остается муравей. И никаких голов Аполлона, чтоб стереть память о Кизике. Правда, мирмекийцы могут не согласиться — они издавна почитают Аполлона Врача.

Первый стратег сделал удивленное лицо:

— Кто это говорит! Будущий синагог амфиктионии Аполлона!

Одрис объяснил:

— Монета — как флаг. Ты пойдешь в бой с флагом Милета? Нет. Так и Аполлон: пока он на монете, люди помнят Кизика. Не все — с плохой стороны, кто-то — и с хорошей. И зачем мне это? А как проявить себя в качестве синагога, я придумаю. Да вот… воздвигну новый алтарь Аполлона Врача в Мирмекии.

Перикл хитро посмотрел на него:

— Кое-кто у нас герой Нимфейской осады. Миндальничаешь.

Спарток усмехнулся:

— Ладно… Возьму Мирмекий — и дело с концом.

— Вот это по-мужски, — Перикл довольно огладил бороду. — А Нимфей и Фанагория?

Одрис замялся:

— Купцы там богатые… Торгуют по всему побережью Понта. Пусть чеканят сами, главное, чтобы форос платили вовремя и в полном объеме.

— Теперь вот что, — Перикл досадливо сжал губы. — В Синдской Гавани мне удалось договориться только о земле для боспорских клерухов. Задача колонистов — закрыть рынок Синдики от проныр из Милета. Мы синдам — товары из Афин, они нам — зерно. Никакого серебра! Поставь ойкистом надежного человека, он должен пресекать любые попытки синдов всучить купцам деньги за товары. Тогда и чекан им будет не нужен.

Голова у Спартока шла кругом от дел.

Нужно было продумать все: подати с населения, торговые пошлины, военную помощь соседям… Дело первостепенной важности — это, конечно, организация Боспорской симмахии для совместного отпора захватчикам, не важно откуда — с востока или запада.

День Первого архонта Пантикапея начинался с приема посетителей. Владельцы эргастериев предлагали оружие и кожи для армии. Строители разворачивали перед ним берестяные карты с чертежами общественных зданий. Купцы просили эскорт для караванов. Старосты деревенских общин требовали расширить хору под посев.

Потом объезд полиса, беседы с горожанами. Одни вопросы одрис решал сам, для решения других привлекал архонтов. Заканчивал работу за полночь. Валился на кровать и зарывался лицом в набитую сеном подушку.

Но мысли не давали заснуть:

"А ополчение? Общинники должны работать в поле, заниматься ремеслами ради благополучия семьи и процветания полиса. Война — это дело профессионалов. Наберу наемников из граничащих с Боспором стран: Фракии, Синдики, Скифии… Деньги на это найдутся, если наладить бесперебойные поставки зерна в Элладу. Боспору нужна казна не меньше чем в триста талантов…"

Перевернувшись на спину, закрывал глаза.

Нет, опять:

"Симмахия… Нимфей теперь наш, Гермонасса и Корокондама — тоже. Тиритака сама прислала посольство — не дураки, куда им против эскадры. Порфмий и Парфений тянут. Надо к ним сходить, образумить. На что надеются?"

На другой бок.

Снова мысли:

"Акра и Китей — богатые города, самостоятельные. Но их захват и присоединение к симмахии — лишь вопрос времени. Да они и сами это понимают. Всего-то защиты — ров да стена из бревен, у эпистолевсов для штурма корабельных лестниц хватит, если нет — еще нарубим… Фанагория мне пока не по зубам: от Антикита до Танаиса расстилается равнина, кишащая варварами. Перикл вернулся оттуда ни с чем…"

Разворот.

"Феодосия — вот угроза. В ее гавани свободно помещается сотня триер. Вопрос: откуда они придут — из Гераклеи или из Херсонеса? Но то, что придут, — это точно. Ударить бы с моря, раздавить, подчинить… Эх, Перикл не решается! Скоро он уйдет, а без афинского флота мне одному не справиться…"

Вскакивал. Жадно выпив воды, опять ложился.

Мысли не оставляли:

"Боспор накормит Афины. Один за другим пойдут лембы, груженные пшеницей, ячменем, просом. Вырастет мощь Пантикапея. На Понте станет тесно от боспорских парусов. Лишь бы Перикл сдержал слово…"

Думал о сыне… Выходил на террасу, дышал ночным воздухом, слушал соловья.

Вдруг вспомнил Таргелии, Миртию. Тогда, на помосте, Спарток забыл, кто он и что там делает, просто смотрел в распахнутые от удивления карие глаза элевтеры.

Когда веки тяжелели, снова бросался на тюфяк.

Наконец, засыпал…

Спарток понимал, что Боспорской симмахии нужно единое божество, поэтому решил сохранить главенство амфиктионии Аполлона Врача по примеру дельфийской или делосской. Для этого принял сан синагога.

Однако, совершая обряды в честь Аполлона, называл его странно: Залмоксисом. Эта вызвало недовольство среди жречества. Многие считали такую вольность недопустимой, но протестовать открыто не решались.

"Фракиец, — презрительно пожимали плечами одни, — какой с него спрос".

Другие отмахивались: "Меоты и синды кем только Аполлона не называют. Так что с того? Лишь бы почитали атрибуты, приносили дары и отмечали праздники как положено".

Особенно негодовала Хрисария, хотя в обществе подруг сдерживалась. Она могла позволить себе говорить откровенно только с новым сообщником — Гиппоником.

Однажды они вечеряли в храме Кибелы.

— Вот, — злобно цедила жрица, — сдали город без боя, теперь расхлебываем. Раньше деньги несли Великой матери, а Спартоку нет до нее никакого дела, бубнит про своего Залмоксиса… Стыд и срам! Мы для чего ворота открыли? Чтобы наших богов подвергли унижению? Можно было подождать, послать за подкреплением в Феодосию или Гераклею… Что же делать? Что же делать?

Она нервно мяла в руках край пеплоса…

Гиппоник жарко нашептывал:

— Ничего, сейчас он в силе, но мы-то с тобой живы, нас не так просто запугать. Можем и огрызнуться.

Хрисария побледнела. Посмотрев ему в глаза, сжала губы.

— Точно… Убить гаденыша!

— Нет, — ощерился Гиппоник, — не Спартака… Перикла! Отрубим змее голову, пока она не уползла обратно в нору. Не будет его — не будет власти Афин на Боспоре. Потом руки дойдут и до фракийца.

Сообщники обсудили план мести…

Спарток встретился с Миртией почти три недели спустя, на Каллинтерии[184].

Боспоряне справляли Каллинтерии не с таким размахом, как в Аттике или Ольвии. В Пантикапее Афину почитали только клерухи с афинскими корнями. В Нимфее и Китее, где имелись храмы Афины, устраивались праздничные шествия и торжественные службы. Пантикапейцы ограничивались жертвоприношением на алтаре, который находился на теменосе храма Афродиты, а также театрализованным зрелищем.

Когда теменос опустел, Спарток с разрешения Филопатры пригласил элевтеру прогуляться. Оба казались смущенными.

— Почему на Таргелиях разыграли сюжет про Афродиту и Геракла? — спросил он, чтобы как-то начать разговор. — Ведь это праздник Аполлона и Артемиды.

Миртия с готовностью объяснила:

— Так можно делать в последний день торжеств. Фиасы живут мирно, не ссорятся между собой, рады любому представлению, лишь бы оно получилось красочным и увлекательным. На Боспоре порядки не такие строгие, как в Элладе, из-за того, что греческие, синдские и меотийские боги здесь перемешаны. Я — меотка. Геракла мы называем Санергом, а наша Великая мать — Астара — похожа одновременно на Афродиту, Артемиду и Деметру. Поэтому кто-то из зрителей во время представления восторгался Афродитой, а кто-то в этот момент прославлял Астару. Скифы тоже поклоняются Афродите и Аполлону, только называют их иначе — Аргимпасой и Гойтосиром. Посмотри вокруг: сколько здесь алтарей…

Миртия обвела рукой теменос.

Потом продолжила:

— Таргелии — это праздник радости и весеннего возрождения природы. Природа не имеет имени, ее красота не нуждается в названии. Думаешь, почему я стала элевтерой? Потому, что восхищаюсь Астарой с детства. Она — защитница, мудрая, добрая… И прекрасная — как моя мама… Так что на Таргелиях главное — это создать праздничное настроение, а какой именно разыгрывать сюжет — неважно, для нас все боги дороги.

Элевтера смущенно посмотрела на Спартока.

— Тебе понравилось?

— После Афин мне не хватает пышности: позолоты, лент с кистями, дождя из розовых лепестков…

— Понимаю, — согласилась Миртия. — Мы, конечно, не тратим столько денег на праздники, как в Афинах на Панафинеи или Великие Дионисии… Экономим, стараемся обойтись малыми средствами.

Одрис взял ее за руку.

— Когда идет война, пояс приходится затянуть. Но так будет не всегда. Я хочу засеять степь далеко на запад. Соберем урожай, продадим в Афины… Фиас Афродиты получит богатые дары. Золотых гор не обещаю, но будет все, что нужно, — и жертвенные животные, и масло для лампионов, и благовония для фимиатериев.

Меотка покраснела, но руку не убрала.

Филопатра, наблюдавшая за парой из-за колонны, хитро улыбнулась.

2

Кизик сидел в доме Ксенократа, эсимнета Феодосии, обхватив голову руками.

Он был пьян.

— Золото! Серебро! А главное — камни! Из Египта привезли… — Кизик мутными глазами заглянул в лицо собеседника. — Ты знаешь, что такое александрийская шлифовка?

— Знаю, — буркнул Ксенократ. — Хватит ныть. Большая часть храмовой казны уцелела. Скажи спасибо, что сам живой. Сейчас бы висел на воротах.

Он высунул язык и растопырил руки, показывая позу распятого.

Потом спросил:

— Ты провел дознание?

— Хармид говорит, что тавры дышали в затылок. Телега застряла в песке на переправе, пришлось бросить. Часть мешков тавры погрузили на коней и отправили в ставку, потом на радостях напились. Люди Хармида ночью переплыли речку, вырезали разъезд и забрали то, что осталось.

— Красивая история, — усмехнулся Ксенократ. — Ты ему веришь?

— Памфил подтвердил.

— Кто еще уцелел?

— Илу разбили, все погибли.

— Меоты?

— Не вернулись. Скорее всего сбежали с поля боя.

— А язаматка?

Кизик развел руками:

— По-своему лепечет — кто ее разберет.

— Ты говорил, что с Хармидом в телеге ехали двое раненых.

— Одного не довезли, а второй валяется без сознания. Не знаю, может, очнется, может — нет…

Выпили еще, закусили копченой рыбой.

— Делать-то что теперь? — Кизик заскулил.

— Что-что! — вспылил Ксенократ. — Нищим не останешься!

— Да я не про сокровищницу… Душа болит, понимаешь? И отец, и дед, и прадед… Жизнь положили, чтоб власть за семьей сохранить. Со скифами замирились, синдов подмяли, только-только жизнь наладилась… жена сына родила… а тут — бац! — явился этот Яйцеголовый[185].

Кизик стукнул кулаком по столу.

— Потише, — урезонил друга Ксенократ.

— Ты-то не боишься? — криво улыбнувшись, Кизик посмотрел на собеседника.

Тот сохранял спокойствие.

— А чего мне бояться? Феодосия Периклу не по зубам — за нами Херсонес, которому всегда на помощь придет Гераклея.

— Не сказал бы, что Херсонес рядом.

— Ерунда… Пять дней пешего хода. Морем — день да ночь. Если что — продержаться надо будет пару недель, пока гераклейский флот подтянется.

— В Херсонесе полно афинских колонистов.

— Гераклеотов больше! — убеждал Ксенократ.

Потом наклонился к Кизику, заговорил с нажимом:

— Пока не поздно, надо послать верного человека в Херсонес. Тамошний эсимнет — мой зять. Пусть гонец объяснит ситуацию, скажет: тесть, мол, просит защиты, об уступках договоримся, так еще пантикапейский глава золота подбросит.

Кизик поднял на него глаза, но промолчал. Эх, пошла казна вразнос. Но время такое: за все надо платить.

Ксенократ продолжал:

— Только нужен очевидец, чтобы доходчиво описал зверства афинян, их жадность, бесцеремонность в политических вопросах. А главное — что зерно подчистую будет уходить в Элладу. Есть у тебя такой?

Кизик подумал:

— Хармид. Он про зверства Перикла многое может рассказать.

— Ты ему доверяешь? Смотри… Тут маху дать нельзя.

— До сих пор выручал… На нем крови много, архонты его ненавидят и боятся, так что один вернуться в Пантикапей он не сможет. Все сделает так, как я скажу, потому что без меня он просто головорез, которых вокруг — как грязи. Пусть едет…

Вызвали иларха.

— Рана беспокоит? — спросил Кизик.

— Беспокоит.

— Скакать сможешь?

— Смогу.

Ксенократ поставил задачу. Хармид хмуро выслушал, согласился, только попросил денег на дорогу и хороших лошадей: двух под узду и двух подъездков.

Вечером он снова пришел к дому Ксенократа. На тихий свист выскользнула Быстрая Рыбка.

— Мне долго нельзя, — зашептала она, — могут хватиться.

— Бежишь со мной?

— Куда?

— Еще не знаю.

Пристально посмотрев иларху в глаза, язаматка улыбнулась.

Закивала головой:

— Ага.

— Приду до рассвета…

Солнце едва высветило вершины Тавра, когда отряд выехал за городские ворота. Быстрая Рыбка сидела за спиной Хармида.

Иларх обернулся, зло посмотрел на холм, где рядом с акрополем располагались дом и сад Ксенократа. Он не жалел о принятом решении. Хватит прислуживать этим ублюдкам, быть исполнителем преступных прихотей знати, на все готовым безжалостным убийцей.

Вот и знакомая дубрава. Отвалив камни, Хармид с Памфилом вытащили мешки, взвалили на подъездка.

— Куда теперь? — спросил Памфил.

— В Херсонес. Сядем на корабль — и в Гераклею!

Он махнул рукой на юг.

— Через горы нельзя, тавры поймают, — Памфил с сомнением покачал головой.

— По воде тоже нельзя, — жестко сказал иларх. — Тавры и там сидят за каждым утесом. Не хочу, чтобы моя голова таращилась пустыми глазницами на море, пока птицы склевывают с нее мясо.

— Значит, по Херсонесскому тракту?

Хармид кивнул:

— Мы все-таки посланцы Ксенократа.

Неожиданно спросил:

— Слушай, как Медонта ранили?

— Стрелой в грудь. Живучий, другой бы давно помер, а этот держался до самой Феодосии.

— Не знаешь, выжил?

Памфил пожал плечами.

— Выжил — плохо дело, — сказал Хармид. — Костоломы Ксенократа выбьют из него правду про казну. Он в сознании был, когда мы ее прятали.

Иларх задумался. Быстрая Рыбка и Памфил смотрели на него с надеждой, понимая, что сейчас решается их общая судьба. Дубрава зашумела, словно дубы тоже мучились сомнениями.

— На тракт пока выходить не будем, — принял решение Хармид. — Заночуем в горах, чтобы долина просматривалась. Если погони нет, утром спустимся.

До вечера пробирались между глинистыми холмами по дну оврагов, где гравийные осыпи сбегали к мутным родниковым натекам. На лысые верхушки старались не взбираться, чтобы зря не маячить под ясным лазоревым небом.

Памфил подстрелил утку. Быстрая Рыбка поделилась водой из горлянки. Она то и дело поглядывала на Хармида, пытаясь понять, какие чувства тот скрывает за хмурым выражением лица.

На закате иларх пустил коня вверх по склону холма. Беглецы остановились в ложбине, со всех сторон закрытой кустами. Внизу бежевыми складками бугрились холмы. Среди редких пятен зелени серой змейкой бежала дорога.

Хармид долго не отрывал от нее взгляда. Ничего необычного: нагруженные навозом арбы, группы устало бредущих крестьян, пастухи гонят домой отары… Он уже собрался подсесть к костру, от которого доносился запах ячменной каши, как вдруг заметил облачко пыли.

Со стороны Феодосии во весь опор мчались всадники.

"Погоня", — понял он.

Позвал Памфила. Язаматка подошла сама. Беглецы уставились на дорогу.

— Что они тут забыли? — спросил Памфил.

Иларх пожал плечами:

— Вроде у Ксенократа перемирие с таврами.

— Вот именно. Раз полезли в горы, значит, кого-то ищут. Кого? — рассуждал Памфил.

Хармид молчал: что говорить, если и так понятно.

"Эх, Медонт, Медонт…"

Он лёг под камнем, накрылся бурнусом. Уставился в ночное небо, пытаясь понять, зачем судьба его сюда забросила и что ждет впереди. Одно было ясно: с прежним хаосом покончено раз и навсегда. В Гераклее он начнет новую жизнь, займется каким-нибудь ремеслом… Да хоть оружейным — в мечах и копьях он толк знает. Теперь у него есть девчонка, ладная, преданная, послушная…

Быстрая Рыбка словно прочитала его мысли. Тихо скользнула под бурнус, прижалась всем телом. Он не отстранился, сначала замер, соображая, что теперь со всем этим делать. Потом шумно вздохнул и навалился на нее…

Памфил улыбнулся в темноте. Натянув пегас поглубже, перевернулся на другой бок, чтобы не смотреть на срамоту.

3

Орпата припал к шее коня. Сполз набок, но держался в седле. Спрятался. Казалось: еще немного — и свалится. Шептал: "Тихо, тихо, не торопись…"

Спина ныла от неудобного положения, ноги устали, но другого способа подъехать на расстояние броска аркана, не спугнув диких тарпанов, он не знал. Так всегда делали родичи — дед, потом отец, братья.

Одной рукой сколот крепко держался за узду, в другой сжимал свернутый кольцами аркан.

Конь приближался к стаду с подветренной стороны — медленно, шаг за шагом. То и дело наклоняясь к земле, чтобы сорвать губами пук травы. И вдруг заржал, почуяв кобылиц. Те молчали, делая вид, будто не слышат. Жеребцы похрапывали, не спуская с него глаз. Черные злые глаза, спутанные гривы, короткие мощные ноги.

Наконец подал голос вожак — хрипло, низко, грозно.

"Давай, — уговаривал Орпата коня, — еще немного".

Внезапно вожак встал на дыбы, забил ногами. Стоявшие рядом кони отскочили в стороны. А он уже загребал землю копытом, готовясь к драке.

И вот сорвался с места, понесся на чужака. Двое молодых жеребцов метнулись следом.

Орпата резко выпрямился, переложил аркан в правую руку.

Конь под ним дрожал от возбуждения, но слушался хозяина.

Вожак шарахнулся, поняв, что это западня. Оскаленная морда в сторону. Взмах гривы. Глаза бешеные. Клубок черных мышц перекатывается в беге. Свернул, понесся прочь. Молодые тарпаны замедлили бег, но первый уже рядом.

Выдохнув, Орпата выбросил руку с арканом. Петля зазмеилась в воздухе, опутала шею жеребца, натянулась. Тот остановился, замотал головой. Испуганный табун помчался прочь. Скоро в степи остались только единоборцы.

И началось.

Тарпан подскакивал на всех четырех ногах, мотал головой из стороны в сторону, пытаясь сбросить петлю. Орпата не отпускал, тянул к себе. Так и скакал за ним, не ослабляя хватки.

Под вечер жеребец остановился, опустил морду — вроде сдался.

Орпата соскочил на землю. Рывок головой — и он упал. Почувствовав слабину, тарпан помчался, волоча за собой человека. Сколот вцепился в аркан — не отпускает. Ударился плечом о камень, вскрикнул от боли — но держит.

Тарпан остановился, снова мотает головой. Орпата поднялся. Все тело ноет, содранную щеку саднит, плечо как чужое. Обвязал аркан вокруг поясницы — для верности.

"Не отпущу!"

Так продолжалось до заката. Сколот гонял жеребца по кругу. Тарпан то смирялся с участью, то пытался освободиться. Но с каждым разом все слабее, безнадежнее. Наконец, встал, тяжело дышит. В глазах тоска.

Человек приблизился, скручивая аркан кольцами.

Тарпан покосился на него, взбрыкнул в последнем рывке и затих.

Орпата положил руку на лоснящийся круп, чувствуя, как под ладонью колотится сердце. Жеребец терпит. Морда в пене.

Возвращались долго, уже под звездами. Тарпан уныло брел подьездком, безучастный ко всему, побежденный. Победитель был сам еле живой от усталости. Но довольный: все получилось.

Конь снова заржал, почуяв дом. Вот и кибитки. Навстречу с лаем бегут собаки. Узнали, завиляли хвостами. — Орпата! — позвала от костра мать. — Тебя Октамасад спрашивал.

— Что хотел?

— Не сказал. Сходил бы ты…

Орпата откинул полог шатра. Номарх сидел на ковре вместе с энареями. Пустой трон раскорячился паучьими лапами. В жаровне мерцали угли. Набеленные лица с черными кругами вокруг закатившихся глаз казались безжизненными масками.

Энареи камлали.

Он вышел, уселся на землю, наблюдая, как по небу над Меотидой скатываются светлячки.

Когда внутри шатра стихли завывания, его позвали.

Энареи смотрели осмысленно. На алтаре мрачно жмурилась отрубленная гусиная голова. Вспоротая тушка растопырила лапы, потроха расплылись склизкой кучкой по камню. Рядом закручивались спиралью полоски ивовой коры.

Орпата знал обоих: худого горбоносого Абарида и круглолицего Сенамотиса.

— Змееногая говорит: степь большая, есть куда уйти, — проскрипел Абарид.

— А то я не знаю, — удивился номарх. — Что еще она говорит?

— Пусть сова дерется со львом, сколоты должны стоять в стороне, — мрачно пояснил Сенамотис.

Октамасад вопросительно взглянул на вошедшего.

"Вот всегда так, — недовольно подумал Орпата, — сначала стравит, потом любуется на дело своих рук".

— Мне Аргимпаса не указ, — огрызнулся он. — Я слушаю Царицу скифов.

Повернулся к номарху:

— Будешь спрашивать?

— Потому и позвал.

— Что?

— Хочу помочь Афинам.

Орпата без разрешения подхватил кувшин, налил в чашу вина. Зашевелил губами, читая молитву. Затем размашисто плеснул на жаровню. Угли зашипели, расплевались искрами, окутались дымком — словно богиня ругалась.

В шатре повисло тяжелое молчание — все четверо не сводили глаз с жаровни. И вот снова заплясали язычки пламени. Орпата бросил на энареев полный торжества взгляд.

Октамасад жестом пригласил жреца сесть.

— Значит, так тому и быть!

— Чему? — злобно процедил Сенамотис.

— Будем держать сторону Перикла.

— Эскадра скоро уйдет — что ей здесь делать?

— Останется наместник Афин! — рявкнул Октамасад. — Ты что, не видел, как Табити раздула священный огонь? Может, ты хочешь с ней поспорить?

Сенамотис обиженно поджал губы, но промолчал.

Номарх разлил вино в котилы. Выпив, крякнул от удовольствия, потом вытер губы рукавом.

Обратился к Орпате:

— Завтра с Токсисом поедете в Херсонес.

Увидев удивление на его лице, пояснил:

— Перикл скупает зерно у траспиев и катиаров, чтобы поставлять в Гераклею, поэтому Феодосия для него как кость в горле. Рано или поздно Пантикапей пойдет на Феодосию войной. Но Феодосия попросит помощи у Херсонеса. За Херсонес вступится Гераклея. Начнется война за хлеб. Мы не можем остаться в стороне.

— Феодосия возит в Гераклею не меньше зерна, чем Пантикапей в Афины, — встрял Абарид. — Пусть они без нас решают, кто из них хозяин хлеба на Боспоре.

Октамасад стукнул кулаком по кошме.

Его голос зазвучал резко и зло:

— Я решаю, кто хозяин хлеба! Землепашцы платят дань мне! Кому скажу, тому и продадут.

Сенамотис подал голос:

— Какая разница?

— Большая! — рявкнул номарх. — На Феодосию мне плевать, а на Пантикапей — нет. Есть торговля с Боспо-ром — мир, нет торговли — война. Как мы зимой к Танаису будем ходить? А в Синдскую Гавань? Через Акру не пройдешь — там пролив не замерзает. Если Пантикапей закроет для нас Парфений, про налеты на сайримов и керкетов придется забыть.

Он плеснул энареям вина.

— Нравится хиосское?

Оба кивнули.

— А мальчики-керкеты?

Абарид закусил губу. Сенамотис часто заморгал глазами.

— Вот! — ухмыльнулся Октамасад. — Чтобы жить по-афински, надо дружить с Афинами.

— Нам-то что делать? — спросил Орпата.

— Ничего… Внимательно смотрите по сторонам. Все замечайте, соображайте… Слушайте пьяниц по постоялым дворам — их россказни, конечно, не надо принимать за чистую монету. Проверяйте, переспрашивайте, узнавайте… Если в гавани вдруг станет тесно от гераклейских лембов — это сигнал. Перед приходом эскадры первыми всегда появляются купцы, чтобы скупить все, что можно, а потом перепродать втридорога гоплитам и морякам. Как только что-то прояснится — сразу назад.

— Вдвоем пойдем?

— Отряд — это посольство. Мне Ксенократу нечего сказать. А двое — мало ли какие у вас могут быть дела в Херсонесе. На всякий случай дам тамгу[186] к архонтам. Но лучше избегать пикетов.

Он кивнул на груду оружия возле жаровни:

— Акинаки возьмите, послам полагаются.

Путь до Феодосии занял три дня.

В город разведчики заходить не стали, а двинулись вдоль гряды холмов. Потом поднялись на гребень. Долго ехали через буковые и вязовые рощи. Подъездки послушно шли сзади на длинных чумбурах.

Токсис вдруг остановился возле ямы под дубом.

— Ты чего? — спросил Орпата.

— Вон там, в корнях… вроде блестит что-то.

Он спешился, спрыгнул вниз. Вылез с канфаром в руке, протянул другу. Стерев с серебра грязь, Орпата разглядел гравировку: Аполлон пляшет в окружении муз. Задумчиво поглядел на яму.

— Клад, что ли, тут раскопали… Больше ничего нет?

Токсис развел руками.

Под вечер вышли к заставе. Ополченцы на часах у гермы преградили путь. Гермес довольно улыбался с верхушки столба, демонстрируя путникам задранный фаллос.

Декадарх нахлобучил шлем, потом опасливо обошел сколотов, не снимая руки с навершия махайры. Остальные вроде держатся спокойно, но копья перехватили так, чтобы было сподручней бить.

— Куда идете? — глухо спросил грек из-под шлема.

Гоплиты подозрительно рассматривали скальпы, подвешенные к ленчику Токсиса, и поясную амуницию всадников — гориты с цветными стрелами, акинаки, точила. Им было известно: сколот с акинаком — не простой общинник.

— Херсонес, — односложно ответил Орпата.

— Что там забыли?

— Поручение в Совет.

Ответ декадарха не устроил:

— Послы парами не ездят. Разворачивайтесь!

Гоплиты окружили всадников, копья держат наперевес.

— Тамга есть.

Орпата достал свернутую трубочкой бересту. Декадарх презрительно покосился на письмо: варвары, папирус, наверное, в глаза не видели. А еще считают себя послами.

— Чихать я на нее хотел! Может, вы шпионы Тура, почем я знаю… С меня потом спросят.

— Мы не к таврам едем.

— Скифу соврать, как овце нагадить.

Орпата с трудом сдержался, чтобы не врезать обидчику сапогом в лицо. Схватив в горсть амулеты на шее, зло процедил:

— Я жрец Табити. Врунов ищи среди греков.

Еще немного, и перебранка могла кончиться плохо.

— Эй! — вклинился Токсис. — Мы заплатим за проезд.

В руки декадарха упал серебряный канфар.

Грек уважительно взвесил сосуд в руке, после чего отошел в сторону:

— Давай!

Пикет остался за спиной. Перед путниками расстилалось покрытое бурыми складками плоскогорье. Из балки сбегала мутная речка. Впереди вздымались предгорья Тавра.

Сколоты направили коней к воде.

4

Ксенократу доложили о приходе гостя.

— Кто там еще?

Утро началось приятно — с ласк. Колхидская рабыня прижималась всем телом, жарко обнимала, хватала губами за мочку уха. Ему не хотелось вылезать из кровати.

Поцеловав ее во влажный рот, он решительно вскочил, сделал несколько махов руками, чтобы сбросить негу. Потом накинул гиматий, зашлепал сандалиями по мозаике из морской гальки с изображением обнаженных купальщиц возле таза с ручками: одна выжимает волосы, другая стоит, опираясь на столбик.

В андроне[187] его ждали.

Невзрачный человек в запыленной одежде протянул берестяное письмо. Ксенократ развернул, пожевал губами, читая. Нахмурился. Потом осмотрел гонца с головы до ног:

— Ты не сколот.

— Нет. Крестьянин из Нимфея.

— Зачем предаешь?

— Свои счеты с Периклом…

Поняв, что от него ждут пояснений, человек добавил:

— Братья полегли при штурме, остались вдовы и дети. Я теперь один род вытягиваю… Хочу справедливого наказания.

— Братьев не вернешь.

— Награда тоже устроит.

— Что просишь?

— Виноградник в шесть плетров.

Ксенократ кивнул: теперь все ясно. Быстро прикинул в уме — такой участок стоит не меньше трехсот драхм.

Буркнул:

— Получишь, если дело выгорит.

Отослав гостя на кухню, приказал позвать Кизика. Когда изгой пришел, оба улеглись на клинэ. Ксенократ махнул слугам рукой — давайте завтрак. Сразу перешел к делу.

— Сенамотис сообщает, что Октамасад решил принять сторону Перикла.

Кизик досадливо мотнул головой:

— Собака! Чтоб ему эринии мозг высосали!

— Дело дрянь, но поправимо.

— В смысле?

— У Перикла есть сколоты, а у нас будут тавры.

От неожиданности Кизик сел, с надеждой глядя на друга.

Ксенократ продолжил:

— Сам знаешь — они как кошка с собакой. Ссорятся из-за каждого пастбища, потому что сколоты лезут в чужие горы, будто им своих степей мало. Но нам это на руку. Так что собирайся: поедешь к Туру договариваться.

— Я?

— А кто? Ты пока ничего не сделал, чтобы вернуть власть. Только восковые куклы жжешь да ругаешься.

Увидев сомнение на лице собеседника, Ксенократ рявкнул:

— Может, тебе не надо? Так мне тоже не очень-то надо. Перикл не ко мне приплыл, а к тебе. Пока мои эмпории забиты зерном, я всегда найду покровителей.

— Не надо? — Кизик побледнел. — Я из-за него все потерял…

Он вскочил — злой, лицо перекошено.

Закричал:

— Клянусь Зевсом, Геей, Гелиосом, Девой, богами и богинями олимпийскими и героями, владеющими Пантикапеем и его хорой… Пока я жив, нет у меня хуже врага, чем Перикл. Буду мстить до конца дней своих, а когда умру, за меня отомстят дети.

— Другое дело, — спокойно заметил Ксенократ, поливая мидию уксусом. — Кстати, мне тут фракийские купцы рассказали интересную историю. Оказывается, Спарток и Октамасад родственники.

— Тогда понятно: рука руку моет, — кисло протянул Кизик, пытаясь совладать с чувствами.

— Вовсе нет, — Ксенократ усмехнулся, — Спартака на самом деле зовут Спарадоком, он — дядя Октамасада по матери. Младший брат Спарадока, Ситалк, — это нынешний басилевс одрисов. Так вот, после смерти Тереса трон одрисов перешел к Спарадоку, но Ситалк сверг его и сослал к союзникам, бизалтам. Спарадок там прижился, завел семью, потом с небольшим отрядом ушел в Ольвию. Через несколько лет Ситалк заподозрил Спарадока в подготовке переворота и сговорился с Октамасадом, чтобы тот его выдал в обмен на брата Октамасада — Скила. Октамасад своего брата казнил, а Ситалк своего — нет.

— Странная история, — Кизик слушал с интересом. — Чего проще — голову в петлю или топором по шее, и вопрос с соперником решен.

— Верно, — согласился Ксенократ. — Ситалк дважды проявил слабость. Первый раз — когда сверг брата, второй — когда заполучил его в обмен на Скила. Интересно — почему?

— Да плевать! Главное, что Октамасад и Спарток — враги. Иначе и быть не может. Подожди… — Кизик вытаращил глаза от изумления. — А Октамасад знает, что Спарток — это тот самый Спарадок… его дядя?

— Непонятно, — задумчиво процедил Ксенократ. — Сенамотис об этом не пишет.

— Теперь узнает! — довольно заключил Кизик. — От нас. Помирятся они или нет — это еще вопрос, а мы за это время организуем оборону и договоримся с Туром.

Ксенократ приказал привести нимфейца. Вскоре довольный крестьянин на нагруженной подарками повозке выехал из Феодосии…

Тур согласился встретиться только на своей территории. Кизик пошел в горы с небольшим отрядом гоплитов. Посоль-ству предстояло пересечь два хребта, а затем подняться на крутой берег моря.

Ориентиром для места встречи должна быть скала в воде, с большой дырой, которую тавры называют Оком Тагимасада. По мнению варваров, бог морей будет незримо присутствовать на встрече, чтобы оградить своих детей от неправильного решения.

Прибыв на место, Кизик опасливо огляделся. Глубоко внизу, под обрывом, шумели волны. Вокруг торчали шесты с насаженными на них головами — полусгнившими, с клоками волос и остатками провяленной на солнце кожи. Возле скалы высился каменный истукан змееногой богини с орнаментом по цоколю в виде пальметт и голов грифонов. К левой руке идола была подвешена свежеотрубленная голова. На земле белели черепа.

Кизик догадался: Тур не случайно назначил встречу в этом жутком месте — пусть у гостей сложится правильное понимание того, во что они ввязываются.

Время неумолимо бежало. Приближался вечер. Внезапно склоны холма почернели от высыпавших людей в шкурах. Тур показался из балки на арбе с огромными — в рост человека — колесами, которую тянула четверка волов.

Басилевс был облачен в накидку из человеческих скальпов. Скальпы — ладно, Кизик насмотрелся на военные трофеи варваров. Но он содрогнулся, увидев пояс хозяина Тавра: отрубленные кисти рук сжимали скрюченными пальцами кожаный ремень. На голове дикаря торчало чучело канюка с раскрытым клювом и расправленными крыльями.

Робеющий толмач вышел вперед.

— Ты кто? — вместо приветствия спросил Тур.

— Кизик, эсимнет Пантикапея.

— Там сейчас Перикл за главного. Значит, ты — никто.

Кизик возмутился:

— Я — посол Ксенократа. Он бы не прислал кого попало.

— Что надо?

— Твоя дружба. Взамен Ксенократ предлагает свою… — посол помедлил. — И я — свою.

— Зачем мне с тобой дружить? У тебя ничего нет.

— Золото! — обиженно сказал Кизик.

Он сделал гоплитам знак поднести подарки.

Тур показал воинам, что хочет спуститься. Тотчас подскочили двое, подали руки, еще один согнулся, подставляя спину. Басилевс алчно перебирал кубки, чаши и подсвечники из сокровищницы Аполлона.

Потом спросил:

— Что взамен?

— Ксенократ отдает Акру или Китей для разграбления — на твой выбор.

От удивления Тур выпучил глаза. Вместо того чтобы потребовать ответную услугу, ему предлагают еще подарок. Сделал вид, что сомневается:

— И все?

— Да!

— Степи Боспора — земля Октамасада.

— У меня есть сведения, что скоро сколоты встанут под Пантикапеем. Вся степь на дневной путь будет твоей.

Басилевс лихорадочно соображал, подозревая подвох. Думать мешал восторг от только что открывшихся перспектив.

Наконец спросил:

— Так Перикл уже в Пантикапее. Значит, Октамасад заключил с афинянами союз?

— Да.

— На севере в горах засели траспии и катиары, я туда не сунусь. К Боспору есть только один путь — через Феодосию.

— Ксенократ пропустит.

Тур подумал, буравя посла злыми глазками:

— Ну, и зачем ему это?

— Перикл взял Нимфей и Пантикапей. Пошел бы и на Феодосию, но должен вернуться в Афины. Первым архонтом в Пантикапее останется Спарток…

Кизик замолчал и заморгал, понимая, что ляпнул двусмысленность.

Пришлось подчеркнуть:

— Пока! Если сгорит какой-нибудь из боспорских полисов, ему будет не до Феодосии. Мы тем временем пошлем за помощью, укрепим город, проведем мобилизацию — в общем, подготовимся.

Тур выглядел довольным. Пограбить, пожечь — это он любил. Предложение выглядело заманчиво: налететь, ударить, а потом сбежать в горы, где его не достанет никакая армия.

— Договор надо скрепить кровью, — заявил басилевс. — Дева просто так не отпустит.

Кизик опешил:

— Чьей?

— Хорошо бы твоей, — съязвил Тур. — Но ты ведь важная птица. Так что на твой выбор.

Двое тавров подошли вплотную, нагло улыбаются.

Осмотрев свой отряд, Кизик кивнул на толмача. Несчастный затрясся от страха, попятился. К нему подскочили, выкрутили руки.

Грек орал, пока его волокли к истукану. Тур кивком головы подозвал Кизика — иди сюда, помогай. Посол брезгливо взял жертву за связанные кисти. Грек извернулся, попытался вскочить. Один из тавров врезал ему рукояткой меча, потом прижал лицом к булыжнику. Басилевс что-то прорычал, глядя на Кизика. Тот понял, что нужно держать крепче. Накатил страх: как бы самому не оказаться на месте толмача.

Окружавшие святилище дикари встали на колени.

Подняв к небу руки, Тур заунывно заорал, тавры поддержали его дружным воем. Кизик затравленно озирался, ожидая любого подвоха. Басилевсу подали топор. Размахнувшись, он рубанул по шее жертвы с такой силой, что лезвие вошло в камень. Кизик содрогнулся от омерзения, когда кровяные брызги попали ему на лицо.

Голова толмача скатилась к подножию идола. Тур бережно поднял ее и насадил на кол. Другой дикарь, собрав кровь в горшок, поставил его у цоколя. Балка огласилась криками восторга. Тавры потрясали оружием.

Тело жертвы палачи сбросили в море.

— Все. Идите, — Тур повернулся к послам спиной и полез на арбу.

Обескураженные жестокой сценой казни феодосийцы двинулись в обратный путь. Солнце садилось, но ночевать у костров рядом с кладбищем голов никто не хотел.

5

Пожилой китеец взвалил камень на ограду, отделявшую надел от земли соседа. Вытер пот рукавом хитона, устало вздохнул. Уперев локти в кладку, поглядел на сына, который бойко закладывал кусками ракушечника провал — казалось, и не устал вовсе.

Тот покосился с усмешкой:

— Давай, батя, не филонь, обедать еще рано.

Вдруг выпрямился, посмотрел вдаль. Улыбка сползла с лица:

— Глянь-ка, Сосандр торопится.

Сосед бежал тяжело, неуклюже, прямо по всходам пшеницы. Машет руками — не то зовет, не то прогоняет. Остановился, повалился на бок, замер.

Китеец бросился по полю. Земля жирная, вязкая, липнет к карбатинам. Схватил соседа за плечи, чтобы поднять, — и ахнул, увидев оперенное древко под лопаткой. Еще не веря в то, что должно произойти, поднял глаза на холм перед собой.

По склону черной саранчой рассыпались всадники — лица раскрашены, лохматые, страшные.

Он обернулся, заорал:

— Ф-а-а-а-ний! Бег-и-и-и!

Прошипела стрела — и темнота…

Вестовой доложил Спартаку, что тавры осадили Китей.

— Сколько?

— Сотни три. Конные.

Одрис ударил кулаком по столу:

— Ксенократ сволочь — его рук дело!

Подхватил со скамьи портупею. Ремни затягивал уже на ходу, отдавая приказания:

— Три илы построить за Нимфейскими воротами. Взять двойной запас стрел и дротики. Четвертую — на хору, укрепить дозор. Пятая патрулирует вал.

Ворвался к Периклу:

— Тавры в Китее!

Афинянин резко поднялся с клисмоса:

— Как прошли?

— Ксенократ пропустил.

Перикл заходил по комнате:

— Богатый город… Там корабли всегда останавливаются перед выходом в Понт. От Китея до Акры и Киммерика рукой подать. Боспор заполыхает. Нельзя допустить! Кого пошлешь?

— Сам пойду. Оставлю Селевка смотреть за архонтами.

Перикл кивнул и добавил:

— Семь парасангов. К утру доберетесь.

Соратники обнялись.

Вскоре Спарток сидел на коне перед отрядом керкетских кавалеристов.

— Больные, раненые есть?

Покинувшие строй отдали стрелы товарищам.

— Командиры тарентин — ко мне!

Всадники подъехали, чтобы выслушать приказ.

— Идем походным строем, без остановки. Разведчики впереди. Вооружить всех — поваров, конюхов, жрецов. Знаменосцам поднять афинские вымпелы. В бой вступаем с ходу. Пленных не брать. Вперед!

Илы рысью ушли в степь.

Ночное небо накрыло Боспор мерцающим покрывалом. С северо-запада повеял ветер, растревожив ковыль. Луна высвечивала курганы, пирамидки кипарисов, кудри фисташек.

Ночные разъезды Тиритаки и Нимфея, повстречав разведчиков, мчались обратно в город, чтобы сообщить о приказе Спартока: Китею нужна поддержка. По проселочным дорогам к Понту потянулись цепи всадников. Боспор собирал силы в кулак для удара по банде горцев.

Под утро степь осветилась заревом: горели деревни китейской хоры. Керкеты видели трупы мужчин, женщин, детей. Многие были изуродованы. Ошалелые собаки бросались под ноги коням, все еще защищая мертвых хозяев.

Отряд Спартока вошел в город как нож в масло — не снижая темпа и плотным строем. Рассыпавшиеся лавой тавры скакали вокруг, осыпая его стрелами. Керкеты отвечали.

За валом илы разделились на тарентины. Каждая с боем прорывалась к своему объекту: эсхарам[188] — центральной, западной и восточной, а также к храмам — Деметры и Коры, Диониса Ленея, Аполлона Врача.

Тарентина одриса пробиралась по кварталу ремесленников. Места между глухими стенами хватало только для одного коня, поэтому керкеты ехали друг за другом. Услышав шум драки, двое или трое воинов сворачивали под арку, чтобы помочь горожанам.

С крыши выстрелили — следующий за одрисом всадник вскрикнул и свалился с коня. Тавра сбили ответным залпом.

Над стеной вдруг выросла фигура, с рычаньем ткнула копьем в керкета. Ударом меча Спарток сломал копье, а в ворота уже бросились товарищи убитого — мстить.

Из пастады выскочил тавр, рубанул клевцом. Раздался треск — Спарток едва успел закрыться щитом. Тут же прыгнул на нападавшего с коня. Оба упали. Одрис оказался сверху, полоснул врага ножом по горлу.

Поредевший отряд уже свернул в проулок. Спарток вскочил в седло, завертел головой. Внезапно из-за угла вылетел всадник: черная шкура, к седлу привязана отрубленная голова. Увидев одриса, понесся прямо на него. Сшиблись! Тавр махнул мечом. Спарток увернулся, сразу ответил — тот подставил щит.

Оба соперника кружились на месте, пытаясь достать друг друга клинками.

Разъехались, снова съезжаются. Понеслись. Резко откинувшись назад, Спарток пропустил лезвие над головой и полоснул врага махайрой по бедру. Тавр со стоном обмяк. Попытался ускакать, но сил не хватило. Он закачался, выпустил меч из рук. Развернувшись, одрис добил его ударом в шею.

Из ворот дома выбежал мальчик в окровавленном хитоне. Подняв нож, заорал, побежал на Спартока.

Пришлось крикнуть на греческом:

— Я свой!

Китеец остановился, сполз по стене, плачет.

Вопли из соседнего двора. Пригнув голову, Спарток въехал в ворота. Повезло: стрела щелкнула по кладке над шлемом. Но стрелок не успел снова натянуть лук — к нему метнулась женщина и вонзила в бок вилы.

Из дома выскочил тавр. Одрис понесся на него. Тому бежать некуда — стоит у стены, ждет, выставив копье. Когда Спарток осадил коня, тавр ударил в незащищенное подбрюшье. Конь заржал от боли и рухнул набок, подмяв тавра. Одрис покатился по земле, но тут же вскочил. Тавр тщетно пытался выбраться из-под туши. Спарток подбежал к нему, зарезал.

Отдышавшись, зашел в сарай — и отвернулся, чтобы не смотреть на страшное. У порога лежал труп мужчины с серпом в руке и развороченной грудью. За ним в сене раскорячилась мертвая девушка: хитон задран, живот в крови…

Спарток поднял чужой щит, чуть дальше подхватил с земли дротик. Он шел по городу, понимая одно: нужно добраться до теменоса при храме Аполлона Врача — там керкеты.

Вокруг крики, стоны, кто-то молит о помощи…

Вот греки топят тавра в зольнике[189]: засунули по пояс в чан, один держит за ноги, другой давит сверху.

В яме для засолки рыбы среди осетров, камбалы и кефали плавают два трупа в хитонах лицом вниз. У женщины в спине торчит стрела. Мужчина безголовый.

А вот виноградный пресс, под ним тело грека. Несчастного пытали перед смертью, под конец просто раздавили голову плитой. Кровь стекает по желобу в лохань, наполняя ее вином смерти.

Женский крик совсем рядом. Спарток бросился во двор. Над трупом гречанки склонился человек в черной шкуре, рвет с шеи гривну. Повернулся — увидел бегущего одриса, подхватил с земли копье.

Спарток метнул дротик. Тавр увернулся, при этом потерял равновесие, неуклюже упал, но успел ткнуть острием — одрис почувствовал, как бедро обожгла острая боль. Спарток упал сверху, давит щитом. Попытался вытащить махайру из ножен — тавр не дает, обхватил ногами.

Боль в бедре, сознание уходит. Спарток выпустил щит, повалился на спину. Противник уселся сверху, достал нож. Еще секунда — и конец.

Одрис шарит рукой по земле. Нащупал что-то твердое. Махнул! Тавр обмяк, повалился на бок. Спарток бил его по лицу до тех пор, пока оно не превратилось в кровавое месиво. Отдышавшись, одрис отбросил пест для ручной зернотерки, с трудом поднялся.

И, хромая, побрел к теменосу.

Снова подобрал дротик, теперь для опоры. Он понимал, что еще одной схватки не выдержит, поэтому просто шел навстречу судьбе. Впереди раздался конский топот. Спарток выпрямился, обнажил махайру — готовился встретить смерть лицом к лицу.

Умереть не пришлось: улицу заполнила кавалерия с вымпелами Нимфея.

Одрис прижался к стене, пропуская тарентину. Он смотрел на греков, испытывая счастье оттого, что жив, что город спасен, а в победе есть хоть небольшая, но и его собственная заслуга…

Керкеты собрались перед храмом Аполлона Врача. Вскоре к ним присоединились тарентины из Нимфея и Тиритаки. Выжившие греки заполнили окружавшие теменос улицы. К храму подвели пленных тавров.

Спарток уселся на ступеньке. Рядом встали командиры.

— Я приказал убить всех, — сказал он.

Не упрекал, скорее пытался понять.

— Так и будет, — возразил один из керкетов. — Но у нас принято в случае победы принести благодарственную жертву богам. Иначе нельзя — это святотатство.

— Делайте что нужно, — махнул рукой Спарток.

Вскоре тавров одного за другим закололи, а тела скинули в эсхару. Сверху навалили соломы, залили маслом и подожгли. Глядя на клубы дыма, керкеты хором читали молитву. Армейский жрец при этом деловито нанизывал отрубленные кисти рук на шнур.

Санитар перевязал одрису бедро, после чего тот приступил к обсуждению плана по очистке города от трупов, а также помощи раненым и потерявшим кров горожанам.

Глава 6

Год архонта Феодора, скирофорион[190]

Таврика, Боспор

1

Такой грозы еще не было.

Молнии со всех сторон пробивали густой туман яркими вспышками. Одна за другой — беспорядочно, страшно, неожиданно. Казалось, будто злобные боги взбесились и решили зачистить вершины сопок от всего живого.

Приподняв край капюшона, Хармид посмотрел вперед: ни просвета в облаках, ни спасительного солнечного луча. Тучи навалились влажной грудью на дальний хребет, перекатывая свинцовые мускулы и недовольно порыкивая, словно хотели задушить его, освежевать, а потом выкинуть в море то, что останется.

Ливень налетел вместе с порывом ветра. Забил косыми струями, наполнив долину тревожным шелестом. И вдруг прекратился — так же внезапно, как начался.

Отряд продвигался по берегу реки, которую окружали поросшие лесом холмы с лысыми верхушками.

Хармид покосился на язаматку. Та заметила, показала рукой на вершину в форме двух острых выступов, соединенных перемычкой:

— Кот!

Улыбнулась и мяукнула.

— А эта? — спросил он, ткнув камчой в сторону бесформенного нароста, на первый взгляд не похожего ни на что.

Быстрая Рыбка заквакала.

Иларх пожал плечами.

Когда справа выросла вершина с двумя округлыми пиками, язаматка начала жевать, смешно надувая щеки, и делать волнообразные движения руками — будто верблюд идет мерной поступью.

— Верблюд, — угадал Хармид.

Она радостно закивала головой.

Чтобы найти сухое место для ночлега, нужно было выбираться из долины. Беглецы полезли вверх по склону, держа коней в поводу. Дождь прекратился, но тишину леса нарушал шелест срывающихся с листьев капель.

Когда на пути поднялись высокие сосны, Хармид дал отмашку остановиться. Показал рукой на заросшую кустами боярышника дыру в скале: лучшего места для ночлега не найти.

Зашел в пещеру первым, огляделся: судя по разбросанным повсюду костям, сюда приносит добычу хищник. Изучив отпечатки лап, понял, что это медведь.

"Ладно, — решил он, — костер зажигать не будем. Хозяин горы не сунется, учуяв людей. Если что — отобьемся, нас трое. Но коней придется сторожить".

Не успели расположиться, как ворвался Памфил:

— Тавры! Человек тридцать!

— Близко?

— Остановились у ручья.

Хармид плюнул в сердцах: по следам идут. С таким многочисленным отрядом вступать в бой бессмысленно — верная смерть.

Он зажег факел и посветил перед собой. В толщу горы уходил лаз — темный, извилистый, полузасыпанный обломками.

Повернулся к спутникам:

— Если обложат пещеру, полезем туда…

Приказал Памфилу:

— Сними попоны, коней отведи подальше и отпусти… Да, арканы забери!

Увидев сомнение на лице товарища, жестко сказал:

— Другого пути нет!

Соорудив перед входом завал из коряг и камней, беглецы замерли в тревожном ожидании.

Вскоре послышались голоса. Сквозь дыру в завале Хармид видел, как преследователи разделились: часть отряда поскакала в ту сторону, куда Памфил увел коней, оставшиеся спешились. Один из них приблизился к пещере, внимательно осмотрел землю. Другие принялись разбирать кучу.

Иларх повернулся к Памфилу:

— Дай-ка лук.

Стоило следопыту показаться в проеме, как он выстрелил.

Тавр с криком повалился на спину. Остальные отскочили под укрытие деревьев. Внезапно еловая лапа закрыла солнечный свет. Хармид понял, что дикари начали укладывать перед входом валежник.

— Плохо дело, — сказал он. — Сейчас начнут выкуривать.

Памфил зажег факел. Пламя высветило встревоженные лица спутников. Развязав один из мешков с утварью Аполлона, Хармид сунул за пазуху тяжелую пиксиду.

Распределил ношу: Памфил потащит сучья, Быстрая Рыбка — попоны. Перекинул через плечо свернутые кольцом арканы. На прощанье провел по мешкам с сокровищами рукой.

— Пошли, — он решительно кивнул в сторону лаза. — Найдем другой выход.

— А если не найдем? — спросил Памфил.

Хармид пожал плечами:

— Тогда вернемся. Тавры не будут торчать здесь вечно.

Беглецы двинулись в глубь пещеры.

Снизу потянуло холодом, но дышалось легко. Пар белым облачком вылетал изо рта, тут же растворяясь в густом влажном воздухе. Факел выхватывал из тьмы причудливые нагромождения камней, темные трещины, нависающий свод. Быстрая Рыбка накинула на плечи попону, чтобы согреться.

Сталагмиты вставали на пути белыми гладкими столбами. Острые сосульки сталактитов свисали над самой головой. Из провалов били струйки воды, с тихим плеском разбиваясь о скалы.

Хармид вытянул руку: впереди пустота. По обломкам спустились в огромный зал. Остановились, обнаружив под ногами кости животных. Некоторые казались странными — слишком большими для оленя или тарпана. Два выгнутых рога — толстые и длинные — вызывали изумление.

— Я такие видела на Рангхе, — сказала язаматка. — Река берег подмыла, так в глине целый костяк показался. Чудище сидело, выставив рога… Только они не на лбу росли, а изо рта. Энарей подходить не разрешил, сказал, что это пес Аргимпасы, и тот, кто его тронет, зачахнет от грудной болезни.

Хармид ногой пнул останки:

— Может, медведь натаскал?

— Так глубоко медведь не полезет, — заявил Памфил. — Что ему тут делать?

Хармид с факелом в руке сделал круг. Находки сгреб ногой в кучу, сел рядом, начал копаться. По очереди вынимал то каменный топор с проушиной, то костяной наконечник стрелы или иглу, то грузило из мягкого мергеля.

Потом выкатил человеческий череп.

Вывод напрашивался сам собой:

— Стойбище.

— Что это? — спросила Быстрая Рыбка, показывая рукой на стену.

Хармид поднес факел. По серой стене маленькие красные люди гнали оленей. Чуть выше другие люди окружили большое мохнатое животное с толстыми ногами и такими же рогами, как в пещере. Еще одни убегали от хищника, похожего на кошку, но с очень длинными передними клыками.

Здесь и решили заночевать. Первым делом разожгли костер из принесенного хвороста. Протянули над пламенем руки, наслаждаясь теплом.

— Утром проверим, скорее всего тавры уйдут, — обнадежил иларх, понимая, что лезть дальше в провал, который может закончиться тупиком, никому не хотелось.

Развязав узелок, язаматка выложила копченую рыбу и ячменные лепешки. Запили водой из промоины. Улеглись спиной к костру, каждый накрылся попоной.

Хармид обнимал Быструю Рыбку. Она прижималась к нему; ей было тепло и совсем не страшно. А иларх не мог заснуть: думал о том, что на месте тавров оставил бы возле пещеры пикет, чтобы дождаться, когда изголодавшиеся и замерзшие беглецы сдадутся.

Пещера казалась живой. Иларх вслушивался в голос подземелья; в гуле далеких обвалов, стуке камней и звуке падающих капель ему чудился шепот: "Харм-и-и-ид… и-и-ид… Ры-ы-ыбка… а-а-а…"

Когда они проснулись, от костра осталась лишь кучка белых холодных головешек. Памфил отправился к выходу, но сразу вернулся:

— Ждут.

Хармид кивнул: именно это он и предполагал.

Трое уселись вплотную друг к другу, не зажигая огня, — берегли растопку.

— Что будем делать? — спросил Памфил.

— Теперь только вперед, — твердо сказал иларх и почувствовал, как язаматка сунула ладошку в его ладонь.

— Я с тобой, — прошептала в ухо.

Хармид нашарил плечо друга, сжал:

— Идешь?

Тот долго дышал, прежде чем ответить:

— Да.

Путь прокладывал иларх, тыкая перед собой древком копья. Связанные арканом беглецы вытянулись цепью. Если сыромять натягивалась, идущий сзади сразу окликал товарищей.

Залы сменялись провалами, узкие лазы переходили в широкие натечные каскады. Иногда со стен срывались летучие мыши, носились вокруг, наполняя пещеру писком. Тогда приходилось садиться на пол и закрывать лицо руками, пока они не успокоятся.

В одном месте лаз раздваивался. Беглецы встали рядом, зажгли факел — смотрят, не могут решить. Быстрая Рыбка упала на колени, зашептала молитву Великой матери. Поднявшись, твердо указала: "Туда!"

Кое-где приходилось протискиваться под толщей породы. Кожаная одежда вскоре намокла и неприятно облепила тело.

Голос иларха прокатывался по пещере эхом:

— Пригнуться… Теперь ползком… Яма… Справа острый уступ… Осторожно голову…

Ударившись о камень, он разражался грубыми самосскими проклятиями.

Снова заночевали. Теперь уже все вместе — прижимались друг к другу, дрожа от холода и временами проваливаясь в мутное забытье. Исцарапанные в кровь руки саднило.

Утром упрямо продолжили путь.

Факел давно прогорел. Если дорогу преграждал завал, зажигали сухую ветку. Язычок пламени высвечивал то кораллы из мраморного песка, то щупальца сталактитов, то каменные водопады. Даже ширму из тонких хрупких иголочек.

А однажды стена перед путниками замерцала тысячами искр, словно вдруг открылось звездное небо.

Послышался хрустальный звон. Хармид чиркнул огнивом. Вокруг вздымались скалы — оранжевые, белые, зеленые… Увидев перед собой заросли из закрученных в спираль прозрачных трубочек, он вытащил ксифос. Так и прокладывал дорогу, размахивая мечом, при этом во все стороны летели осколки сталагмитового леса.

Поменялись местами, теперь первым шел Памфил. Внезапно пол стал ровным и гладким.

— Смотри, осторожно, — предупредил Хармид. — Здесь может быть подземное озеро.

Памфил не успел ответить. Раздался плеск, и он с криком полетел вниз. От рывка аркана Хармид упал, поехал вперед, но успел ухватиться за натечную пирамиду. Сзади ойкнула язаматка.

Стиснув зубы, упираясь ногами в наросты, иларх вытягивал друга. Памфил подполз, уткнулся лицом в грудь. Хармид прижал к себе его голову, ждал, пока тот перестанет безнадежно всхлипывать.

— Там каскадные плотины, — прохрипел Памфил. — Можно спускаться с одной на другую, но это путь в Гадес[191].

— Ничего, сейчас вниз, а потом наверх. Ты отдыхай, я пойду.

— Куда? — язаматка уцепилась за рукав. — Не пущу!

Хармид обнял ее, поцеловал. Подождал, пока она успокоится. Протянул горящую ветку:

— Вот… последняя.

Она отодвинула его руку:

— Забирай, тебе нужней… Мы дождемся.

Измученные, продрогшие, Памфил и Быстрая Рыбка смотрели, как маленький светлячок медленно затухает среди скал.

Хармид спускался с террасы на террасу, шлепая по холодной воде. Он понимал, что это путь в один конец, сил на обратный подъем не останется. В паху болело — рана снова кровоточила.

Иларх грустно усмехнулся — так бесславно умереть он не рассчитывал. Мысленно вознес хвалу Аполлону Боэдромию за короткую, но интересную жизнь, в которой было все, что нужно мужчине, — и упоение схваткой, и восторг победы, и любовь женщин… Лишения не в счет — без них никак, так устроили боги.

На дне впадины Хармид отдышался, осторожно достал из-за голенища сапога кусочек пакли. Замерзшими непослушными пальцами расправил на камне. Положил сверху оставшийся от ветки уголек, подул. Смотрел в последний раз на огонь, словно прощаясь с белым светом.

Внезапно язычок заколебался.

Прежде чем пламя потухло, Хармид уже знал, в какую сторону идти.

— Памфил! Рыбка! — заорал он. — Сюда! Ко мне!

Эхо прокатилось по пещере, переполошив подземных обитателей.

Когда из глубины подземелья донесся ответный крик, иларх двинулся вперед. Теперь приходилось ощупывать стены руками. Начался подъем — трудный, скользкий. Хармид съезжал, поднимался, снова карабкался по каскадам. Протиснулся в узкий лаз, пополз. Задеревеневшая одежда мешала двигаться, ладони горели, будто обсыпанные перцем и солью.

Еще немного, еще вперед, рукой, ногой… Он поднял голову и увидел впереди светлое пятно. Зарычав от злости и нетерпения, пошел на четвереньках.

Раздвинул ветки кизильника, не обращая внимания на завесу из паутины.

И зажмурился от яркого солнца.

Приоткрыв глаза, наслаждался синевой, бьющей сверху — с неба и снизу — от моря.

2

Наступили Скирофории[192].

Праздник начался торжественным шествием к алтарю Афины Сотейры. Процессию возглавляли первые люди Пантикапея: Перикл, Спарток, архонты, стратеги, главы коллегий. Жрецы и жрицы сгрудились под большим белым зонтом, символизирующим защиту посевов от солнцепека. Так и шли — веселой гурьбой, прижимаясь друг к другу и отпуская по этому поводу шутки. Следом, словно паря над землей, семенили одетые в тончайшие льняные хитоны элевтеры Афродиты Апатуры.

Девочки-аррефоры старательно вытягивали руки с зажатыми в них дарами Афине: невесомыми платками из косского шелка, полупрозрачными платьями с острова Аморгос, изысканными костяными гребнями и сосудами для благовоний.

Юные помощницы пекаря бережно несли лотки со свежевыпеченными хлебами, а взрослые девушки из лучших семей города, выполняющие роль канефор[193] Деметры, водрузили на головы ритуальные корзины.

Периклу доверили диоскодий — шкуру барана, заколотого на алтаре Зевса ради спасения урожая от божьего гнева. Первый стратег позаботился, чтобы моряки раздали горожанам статуэтки Афины Партенос, которые в большом количестве хранились в трюме флагмана.

Пантикапейцы и гости города приготовили в дар богине подарки: килики, лекифы[194] и ойнохои с ее именем, а также расписные ольпы[195], на которых изображались мифологические сюжеты. Многие украсили пальцы бронзовыми и золотыми перстнями с геммами в виде головы Афины или Горгоны Медузы — ее символа.

После торжественного жертвоприношения и возлияния под звуки спондеической музыки[196] процессия отправилась на стадион, где все было готово для проведения агонов.

Перикл со Спартоком и магистратами уселись на скамью для почетных гостей — сразу за бортиком арены. Для афинянина суета праздника была привычным делом, он насмотрелся на всенародные торжества в Элладе. Одрис с интересом вертел головой, наблюдая, как горожане, одетые в дорогие гиматии, рассаживаются на трибунах. Он сразу отметил, что среди зрителей нет женщин.

Вот два дородных грека не поделили кресло: толкаются животами и тычут в лицо друг другу тессеру, дающую право сидеть рядом с первыми лицами полиса. Один громко хвалится тем, что его пекарни кормят весь Пантикапей. Другой клянется Посейдоном, будто у него столько матросов, что если он сюда их всех приведет, то места не останется вообще ни для кого. За спиной судовладельца маячит злая физиономия раба. Он и хочет вступиться за хозяина, и не может пройти вперед — тот загородил проход телом.

Тут появился зерноторговец из Афин, прибывший вместе с эскадрой. Предъявил серебряное блюдо с декретом о предоставлении проэдрии[197] за заслуги перед Советом и народом и потребовал, чтобы ему освободили место. Недовольные спорщики пересели на следующий ряд, подальше друг от друга.

Магистраты улыбаются — понимают, что драки не будет, но внимание горожан им приятно.

Спарток готовился к выступлению: ему как главе Пантикапея предстояло прочитать декрет о награждениях.

Наконец, агонотет вызвал одриса к беме.

— Я вам так скажу, — начал тот без обиняков, — я не мастер говорить. Перикл поставил меня следить за порядком в полисе — вроде справляюсь. Выше всего на свете я ценю справедливость. Справедливость нужна всем. Во Фракии, Элладе и здесь, на Боспоре… Мы принесли вам афинскую справедливость. За то время, что я у вас Первый архонт, вы наверняка заметили, что она не отличается от той, к которой вы привыкли. Никто зря не обижен, не ограблен. Вдовы получают пенсию, раненые — должный уход, а сироты — пособие. Когда я брал боспорские города, то внимательно следил за теми, кто со мной рядом. Кто не трусил, не прятался за спины товарищей и выполнял мои приказы. Так вот, я считаю, что будет справедливо наградить каждого по заслугам.

Он зачитал список героев штурма Нимфея и Пантикапея, после чего лауреатов вызвали аплодисментами, чтобы вручить лавровый венок или бронзовый треножник. Многие из них, расчувствовавшись, посвящали только что полученные призы Афине, а также жертвовали крупные суммы на строительство алтарей.

Особо отличившимся — таким как Каллистрат и Зопир — подарили золотые венки. Селевка наградили деньгами. Ли-сандр посмертно удостоился погрудного рельефа из позолоченной бронзы на агоре Нимфея. Там же Спарток пообещал установить белокаменную стелу с именами всех погибших афинян.

Магистратов Пантикапея наградили обедом за общественный счет.

За официальной частью последовали музыкальные агоны.

Рапсоды зычными голосами читали эпические поэмы, перебирая струны барбитона[198]. Чтецов сменили хоры — сначала мальчики, потом юноши и зрелые мужчины. Кифаристы аккомпанировали кифародам[199]. Авлеты самозабвенно выдували мелодии, натянув на голову форбею[200]. Над стадионом лилась то торжественная, то веселая и озорная музыка.

Во время перерыва юноши из знатных семей исполнили под звуки авлоса воинственный танец пиррихий.

Вечер посвятили награждению победителей агонов, после чего начались народные гуляния…

Утром следующего дня горожане снова пришли на стадион.

Наступило время атлетических состязаний. Зазвучали трубы, приглашая участников построиться перед трибунами. Глашатаи прокричали имена атлетов, названия государств, из которых они прибыли, вид состязаний и очередность выступления.

Перед алтарем Афины были представлены образцы призов — серебряный диск, наполненные оливковым маслом амфоры, чернолаковые вазы, чашки, а также венки и нарядные головные повязки.

Участники один за другим прошли мимо алтаря. Каждый останавливался, чтобы совершить возлияние вином из спондетона[201] и поклясться богине вести себя достойно: не подкупать судей, не убивать соперника, не совершать нечестных поступков.

Конные ристалища обычно завершают праздник, так что стадион весь день находился в распоряжении атлетов.

Первыми в пентатлоне соревновались мальчики, затем юноши. Перед тем как на арену вышли мужчины, рабы подсыпали свежего песка, разровняв его граблями.

С трибуны знати слышался смех, восклицания, раздавались грубые шутки. Перикл и архонты оживленно обсуждали перспективы участников, не забывая при этом подкрепляться. Слуги то и дело подносили кувшины с вином, закуски, предлагали опахала, а также тазики с холодной водой для освежения ног.

Голые бегуны столпились у меты, готовясь к забегу в пять стадиев. На дальней от гостевой трибуны стороне стадиона уже бросали диск. На ближней — готовились метать копье. В центре располагался деревянный помост для прыжков в длину.

Прыгуны разобрали металлические гири с ручкой для лучшей координации прыжка. На площадке, где должен был состояться кулачный бой, соперники обматывали кулаки кожаными ремнями, свирепо поглядывая друг на друга.

Копьеметатели приступили к выбору снаряда. Один из них выбирал особенно придирчиво: искал копья с острым наконечником, а копья с железной шишкой откладывал в сторону. Наконец, остановился на двух снарядах. По очереди всунул два пальца в петлю на каждом и задумчиво покачал, проверяя, насколько хорошо сбалансировано древко.

Потом медленно направился к трибуне знати. Судья спохватился, только когда атлет приблизился на расстояние прицельного броска. Он закричал и замахал руками, но копьеметатель не обращал на него никакого внимания и вдруг перешел на бег. Наперерез метнулись охранявшие трибуну гоплиты.

Отшвырнув в сторону ритон, Перикл вскочил. Такое он уже видел раньше: перекошенное от ярости лицо, смертоносный замах… И знал, что нужно делать. Архонты замерли в немом ужасе.

Когда до трибуны оставалось не больше десяти оргий[202], атлет метнул копье. Перикл молниеносно отклонил торс в сторону. Копье пролетело на расстоянии ладони от его груди и пригвоздило к скамье сидевшего за ним афинского зерноторговца.

Повторить бросок атлету не дал гоплит: сшиб с ног ударом щита. Неудавшегося убийцу поволокли в подвал стадиона. Били долго, умело, жестоко. Потом доложили Периклу: "Гиппоник". К этому моменту закончились забеги и состоялись все пять попыток в прыжках.

На стадион вошел таксис эпибатов.

Гиппоник бросился вверх по проходу между трибунами. Ему подставили ножку — он упал. Но эпибаты так и не смогли его взять: бывший архонт поднес ко рту египетский алабастрон. Заговорщика вырвало белой пеной прямо под ноги солдатам, так что Периклу принесли уже мертвое тело.

3

Хармид подбросил сучьев в костер.

Беглецы сидели на каменной террасе над морем, обернувшись попонами. Мокрая одежда сохла на ветках деревьев. Быстрая Рыбка переводила взгляд с одного спутника на другого — и вдруг прыснула в руку.

— Что? — иларх сделал строгое лицо.

— Чудно на вас глядеть… Гроза тавров… Без штанов, — она залилась смехом.

Посмотрев на Памфила, Хармид тоже улыбнулся:

— Да уж… видок. А сама-то…

Он быстро нагнулся, откинул край попоны, при этом у нее оголились бедра.

Взвизгнув, язаматка запахнулась.

С улыбкой сказала:

— Я женщина, мне любой наряд к лицу.

Памфил перевернул ветку с нанизанными летучими мышами, затем аккуратно сорвал зубами шмат волокон на пробу. Перед тем как зажарить пещерных грызунов на вертеле, он отсек им головы, внутренности вырезал, а тушки опалил. По вкусу мясо напоминало цыпленка.

О пережитом старались не говорить. Каждый со стыдом вспоминал минуты слабости, когда от безысходности и отчаяния хотелось забиться в угол и больше не вставать. Погони они не боялись, понимая, что ни один здравомыслящий человек не полезет в этот лабиринт смерти по своей воле.

Воспользовавшись передышкой, язаматка перевязала иларха. Предварительно залепила рану паутиной.

— Куда теперь? — спросил Памфил.

Хармид кивнул в сторону моря:

— Туда.

— Я плавать не умею, — пискнула Быстрая Рыбка.

Иларх посмотрел на нее с упреком:

— Плыть по морю и тонуть в море — не одно и то же.

Потом пояснил:

— Нам в горы больше нельзя, тавры теперь будут следить за каждой долиной. Мы и дня не протянем.

— На чем плыть? — Памфил хотел полной ясности.

Иларх показал рукой на берег:

— Видишь дымок? Там деревня. Ночью тавры оставляют лодки на гальке. Подкрадемся и снимем часового. Пойдем в Херсонес на веслах. Если повезет, то под парусом.

— Что значит — "повезет"? — не унимался Памфил.

— Не все рыбачьи лодки — парусные. Отсюда до Херсонеса не меньше тридцати парасангов. Придется грести по ночам вдоль берега, а там полно скал. На паруснике могли бы сразу выйти в открытое море.

— Понятно…

Памфил расстроился, но, вспомнив ужасы пещеры, решил, что даже изнуряющая ночная гребля лучше смерти в подземелье. Он пристроился в тени фисташки, чтобы подремать.

Вытащив из попоны несколько нитей, Хармид принялся неловко латать дыры в одежде костяной иглой, которую нашел на стоянке древних людей.

— Дай мне, — предложила язаматка.

Сначала иларх смотрел, как она быстрыми движениями накладывает аккуратные стежки, потом спросил:

— Почему твое племя ушло от Рипейских гор именно на юг?

Язаматка пожала плечами:

— А куда? К северу от нас земля исседонов. Энареи пугали, будто за исседонами живут одноглазые аримаспы — люди чудовищной силы. Они могут одной рукой поднять быка и выпить зараз целый колодец. Еще дальше обитают грифоны, которые стерегут золото. Аримаспы погнали на юг исседонов, а те вытеснили нас и сираков. Только гипербореи на Молочном море[203] еще держатся. Но у них есть большие лодки: стоит аримаспам приблизиться, как они уплывают на острова, где цветут сады и бродят стада оленей… Где-то там высится гора Меру — страна богов.

— Почему аримаспы не преследуют гипербореев?

— На чем? В их земле одни голые степи, деревьев нет, не из чего лодки делать.

— Откуда энареям все это известно?

— От исседонов. Гипербореи передают им дары, завернутые в пшеничную солому, исседоны передают нам, мы — сколотам, а те отправляют дальше, пока дары не достигают острова Делос в Эгейском море.

— Кому дары? — допытывался иларх.

— Аполлону. Он ведь сын волчицы, которая пришла из страны гипербореев. Вот они и напоминают ему о себе, чтобы не забывал.

— И как долго это длится?

Оставив шитье, язаматка призадумалась:

— Сколько зим назад, не могу сказать, но первыми на Делос отправились две гиперборейки, Арга и Опис. Они были убиты, не помню, как… У делосцев даже вошло в обычай возлагать на их могилу в святилище Артемиды локоны срезанных с головы волос… Потом дары повезли другие девушки: Гипероха и Лаодика, на этот раз с пятью телохранителями. Никто не вернулся… С тех пор гипербореи просто передают дары соседям.

— И те безропотно берут? — усмехнулся Хармид.

— Ничего смешного тут нет, — нахмурилась Быстрая Рыбка. — Никто не хочет связываться с Аполлоном, которого в степи называют Гойтосиром. У нас и так жизнь трудная, не хватало еще нажить себе врага в лице бога.

Хармид удивился:

— Что за дары такие, что их никто не присваивает? Подумаешь — украсть. Что в мире мало воровства, что ли…

Язаматка пожала плечами:

— Я думаю, запеченный хлеб. Хлеб воровать — последнее дело. У степных народов это самое дорогое. А может, и зерно. Энареи дары никому не показывают…

Иларх поворошил угли:

— Поплывешь со мной в Гераклею?

Она молча кивнула.

Потом вдруг засуетилась:

— Мне помыться надо. Я мигом…

Орпата и Токсис продирались сквозь лесной бурелом, ведя коней в поводу. Лезть в чащу не хотелось, но долина кишела таврами, так что пришлось идти в обход, по горам. Если тавры собираются вооруженной толпой, тамга не поможет: они не подчиняются никому — ни сколотам, ни грекам.

"Хотя тавров тоже можно понять, — размышлял Орпата. — Мы — кочевники и гуляем по степи, как хотим. Слушаем только своего номарха. Полезли на нас с востока сираки, мы вроде как поскачем прочь, будто испугались, а потом вернемся — и как врежем! Таврам некуда бежать: все, что у них есть, — горы между морем и степью. Безнадега, вот и звереют…"

— Да что ж такое! — Токсис смахнул залепившую рот паутину и досадливо сплюнул. — Хоть в море лезь.

Обоим надоело уворачиваться от норовивших хлестнуть по лицу веток.

— Может, на лодке? — спросил Орпата.

— На коне сподручнее.

— Ясное дело, — Орпата фыркнул, — только конь — не горный козел, по скалам не скачет… Слышь, Токсис, морем еще и безопасней. Если, конечно, ночью плыть, и если буря не начнется. Ты Тагимасаду когда-нибудь жертву приносил?

— Не-а, — протянул Токсис, — нужды не было. Я и на лодке-то раньше не плавал.

Когда Орпата провалился в нору — не то барсучью, не то лисью, он решился:

— Ну, так давай, что ли, остановимся. Пока ноги не переломали! Принесем жертву Тагимасаду, потом спустимся к морю.

Посмотрел на небо:

— Вечереет.

Привязав коней, друзья выбрали место для совершения обряда.

— Надо что-нибудь морское, — Орпата огляделся. — Да хоть вот этот камень.

Он пнул ногой обломок ракушечника, сплошь состоявшего из окаменевших створок. Поднял его, очистил от прелых листьев и земли.

— Хорошо бы воды из Понта. — сказал Токсис. — Да где ж ее взять?

Опасливо посмотрел на бегущую зигзагом далеко внизу кромку прибоя:

— Не, туда я точно не полезу.

— Ладно, — согласился Орпата. — Наберу в ручье, все равно он в море впадает. Тагимасад простит — мы не виноваты, так вышло.

Сняв с коня полупустой бурдюк, он направился к оврагу. Спустился по засыпанному хвоей склону, придерживая рукой горит и внимательно глядя по сторонам. Услышав плеск воды, пошел к кустарнику. Раздвинул ветви… И обомлел.

Ручей сбегал по камням из расщелины. В прозрачном озерце по колено в воде стояла нагая девушка, выжимая стянутые в жгут волосы. Твердые соски смотрели в небо, под животом курчавился черный треугольник, а на смуглой коже серебрились капли воды.

У Орпаты перехватило дыхание: "Это же та… В лагере Хармида… Зеленоглазая".

Сколот застыл, любуясь купальщицей. Потом ему стало стыдно. Тогда он бросил в озерцо камень.

От неожиданности девушка плюхнулась в воду. Завертела по сторонам головой, сидя на корточках и прикрывая грудь рукой, — пыталась понять, откуда смотрят.

— Эй! — крикнул Орпата. — Я тебя не трону. Не бойся.

— Отвернись!

— Уже! — Орпата улыбнулся, а сам подумал: "Щас, еще чего".

Купальщица на полусогнутых ногах подбежала к одежде, быстро натянула рубашку и штаны. Потянулась к луку.

Тот же голос, но уже за спиной, строго сказал:

— Не балуй. Не успеешь.

Она отдернула руку, повернулась. Оба смотрели друг на друга. В глазах Орпаты застыло восхищение. В ее — любопытство.

— Что тебе надо? — девушка успокоилась, поэтому решила взять инициативу в свои руки.

— Ничего, просто воды хочу набрать.

— Другого места не нашел? — беззлобно проворчала она, уселась на землю и стала натягивать сапоги.

— Нет, — рассеянно ответил сколот, не отрывая взгляда от треугольного выреза ее рубашки.

И вдруг покраснел. Девушка улыбнулась уголками рта. Подошла вплотную:

— Я тебя видела в лагере. Ты кто?

— Орпата… из нома Окгамасада.

— Один?

— Нет, с Токсисом.

— И что вы здесь делаете? Это земля тавров.

— То же, что и ты, — прячемся.

— Ну, давайте, — она лукаво посмотрела на него, — прячьтесь дальше. А я пошла… Меня ждут.

— Кто? — Орпата нахмурился. — Хармид?

Язаматка не ответила, просто осуждающе посмотрела на него. Ему вдруг захотелось схватить ее, перекинуть через плечо, рвануть сквозь лес, обхватив упругие бедра, вдыхая запах тела. А потом бросить в траву и…

Стряхнув морок, спросил:

— Вы куда идете?

— В Херсонес.

Орпата заулыбался:

— Вот там и встретимся. Я тебя найду.

— Вряд ли, — насмешливо бросила язаматка, — мы там не задержимся, в Гераклею поплывем.

Орпата хотел спросить — зачем, но девушка бросилась бежать.

— Как тебя зовут? — крикнул он вдогонку.

Из чащи еле слышно донеслось:

— Быстрая Рыбка…

Возвращаясь к стоянке, он вдруг понял очевидную вещь: порученец Кизика через кишащие таврами горы, с риском для жизни пробирается в Херсонес, чтобы оттуда срочно плыть в Гераклею. Ясное дело — за военной помощью. Но зачем ему язаматка?

Чтобы узнать это, нужно взять самого Саммеота.

"Ах ты тварь, — зло подумал он, — от меня не уйдёшь".

4

В одну из прогулок одрис спросил Миртию:

— Как ты оказалась в храме Афродиты?

Элевтера закусила губу. Другому она не стала бы открываться, но Спарток…

— Мне исполнилось девять лет, когда умерла мама. Из пятерых детей я была старшей. Вскоре отец завел сожительницу — Корину. Невзлюбила она нас — сама-то не рожала. И зачем только он ее в дом привел?

Вопрос повис в воздухе.

Вздохнув, Миртия продолжила:

— Корина работала кладовщицей на чужом винограднике. А отец любил выпить. Вот она и таскала ему вино каждый день. Он как глаза зальет, ему на все плевать. Мы дома и себя, и его обслуживаем, пока он пьяный валяется. Она вечером придет, а он сюсюкает, ластится к ней, понимает, что опять принесла. Потом ее поймали на воровстве, избили, но оставили уборщицей в поместье. Корина тогда вообще перестала у нас появляться. Вина в доме ни капли. Отец ходил ошалелый, рвал и метал, мы по углам прятались… Продал все, что можно.

Она смахнула слезу краем пеплоса:

— А однажды привел жрицу Афродиты, показал на нас и говорит: "Выбирай". Та ощупала каждого, словно скотину на рынке, в рот посмотрела и забрала меня с собой. Вот так я и стала гиеродулой.

— Ясно, — на скулах Спартока заиграли желваки.

История, конечно, тяжелая, но вполне обычная.

— Как гиеродула становится элевтерой? — спросил он.

— Проходит обряд посвящения. Для этого устраивается мистерия[204] в большой праздник, например весной на Великие Дионисии, осенью на Великие Элевсинии или Тесмофории в честь Деметры. На празднике Апатурий пантикапейцы чествуют сразу трех богов — Афродиту, Ахилла и Великую Гилейскую Мать.

— Храмы в эти дни, наверное, ломятся от дарителей, — заметил Спарток.

Миртия улыбнулась:

— В Пантикапее мало храмов. Многие фиасы имеют только алтарь или статую бога на теменосе чужого храма. Вот к ним адепты и несут дары.

— Мистерии тоже организуете совместно?

— Нет, каждый фиас проводит обряд в свой праздник, но никто не может, например, помешать жрецам Афродиты совершить таинство во время праздника Деметры, и наоборот. Желающих стать мистами[205] столько, что фиасы используют для этого любую возможность. На Боспоре суровый климат, поэтому у нас не так много праздников, как в Элладе.

— Элевтера — это личный выбор, — настаивал одрис.

Миртия покраснела, понимая, к чему он клонит.

— Да, не каждая девушка на такое способна. И не каждая обладает необходимыми данными. В первую очередь броской внешностью.

— Для чего? — продолжал допытываться Спарток.

Он был уверен, что знает ответ, но хотел услышать его от меотки.

— Элевтера служит богине любви, продавая свою любовь.

В глазах одриса зажглось бешенство:

— Значит, слухи про тебя и Кизика — это правда?

Миртия остановилась.

Ее голос дрожал от обиды, когда она выпалила ему в лицо:

— А ты сам как думаешь?

Затем развернулась и быстрыми шагами пошла прочь.

Лишь бросила через плечо, даже не пытаясь сдержать слезы:

— Это не твое дело… И не приходи сюда больше!

Филопатра, как всегда, тайком наблюдавшая за парой из-за колонны, нахмурилась…

Спарток снимал кнемиды, когда вестовой доложил ему, что в приемной ждет важный посетитель. Филопатра вошла стремительной походкой. Несмотря на преклонный возраст, она выглядела бодрой и энергичной.

— Миртия передала мне ваш разговор, — без обиняков начала жрица. — Зачем ты ее обидел?

Спарток фыркнул:

— Я просто сказал то, что всем и так известно.

— Что именно?

— Про нее и Кизика.

— Это ложь! — выпалила Филопатра. — Да! Я получила деньги от Кизика. Но не за Миртию.

Спарток молча ждал объяснений.

— У фиаса Афродиты много земли. Нам столько не надо, потому что домохозяйки не пашут, а матросы и рыбаки бороздят совсем другие просторы. Так вот, я продала землю за Пантикапой Кизику. Об этом никто не знает, мы решили не разглашать сделку.

— Почему?

— Все, что растет на земле Афродиты, должно принадлежать фиасу Афродиты. Пшеницу потом трудно будет продать, люди у нас набожные.

Спарток посмотрел в сторону, в его глазах отразилась боль:

— Не он, так другие, какая разница.

— Элевтера — не значит шлюха! — возмутилась Филопатра.

Она подошла к нему ближе:

— Посмотри на меня, я немолода, пора искать замену. Миртия подходит для этого лучше других.

— Тебе рано думать о смерти.

— Это решать богам. Гермес Психопомп уже держал меня за руку зимой. Так вот, мать фиаса должна иметь незапятнанную репутацию. Иначе от нас отвернутся верные жены и скромные девушки. Я Миртию берегу. Так что можешь быть уверен: она — девственница. Клянусь золотой диадемой Афродиты!

Спарток с трудом скрывал радость. Филопатра тоже заулыбалась: теперь ее плану ничто не угрожало.

Хитро посмотрев на одриса, она сказала:

— Но я готова отдать Миртию в жены достойному человеку, это не помешает ее карьере.

Спарток решил поменять тему:

— Раз уж ты пришла, давай обсудим одно дело. Я сейчас нахожусь в двусмысленном положении: с одной стороны, я синагог амфиктионии Аполлона Врача, с другой стороны, не могу считаться мистом. Жрецы шепчутся за моей спиной: "Где его венок?" Мне пора подтвердить статус. Предлагаю провести единый праздник Аполлона и Афродиты.

— Зачем совмещать? Выбери для мистерии любой из праздников в честь Аполлона.

— Но Таргелии уже прошли, а Кианепсии[206] и Боэдромии[207]будут только осенью…

Заметив сомнение на лице жрицы, одрис добавил:

— Понимаешь… Я строю сильное государство, в котором есть место и для греков, и для меотов, и для сколотов… Для всех, кто принимает главенство Пантикапея. Пусть это будет по-настоящему всенародный праздник: греки будут чествовать Аполлона и Афродиту, а метеки — Гойтосира, Аргимпасу, Деву, Великую мать… Даже фракийцы поддержат торжество, чтобы восславить Гебелейзис. Тем более что есть пример: по элевсинскому ритуалу Диониса, Деметру и Афродиту чтят совместно. Что скажешь?

— Ты не хочешь дождаться Апатурий? — настаивала Филопатра.

Одрис возразил:

— Апатурии — это праздник фратрий[208]. Каждая из них справляет его по отдельности, а мне нужно единство народа. Тем более что после присоединения Китея к Боспорской симмахии пора учредить особенный праздник. Пусть он называется…

Спарток на мгновение задумался, потом выпалил:

— Боспории!

— Мы так раньше никогда не делали, — засомневалась Филопатра. — Ладно бы Гермес — он муж Афродиты, но Аполлон…

— Ничего страшного, — Спарток был уверен в своей правоте, — они сводные брат и сестра. Аполлону посвящаются каждый первый день месяца, а также середина и двадцатое число. Ты мне подскажешь благоприятную дату для праздника Афродиты. Сведем эти дни в общее торжество, организуем мистерию… Архонты выпустят правительственное распоряжение.

На лице жрицы отразилось замешательство: фракиец хочет все переделать на свой лад.

— Имей в виду, что тебе придется пройти строгий пост… И внести по сто драхм в кассу обоих храмов.

— Хорошо… Но тогда и у меня условие. В подготовке обряда будут участвовать мои люди. Если хочешь, под твоим началом. Но они должны иметь свободу передвижения.

— Кто?

— Селевк и Брейко.

— Они не жрецы. И даже не греки.

— Время такое…

— Ты чего-то опасаешься? — спросила Филопатра.

Спарток ухмыльнулся:

— Я здесь человек новый. И в руках у меня не лавровая ветвь, а меч. Поставь себя на мое место… Или нет, лучше представь, что ты — военачальник, и твое войско захватило Дельфы. Сразу после победы тебе предлагают в одиночку спуститься в подземелье храма Аполлона — как поступишь?

У Филопатры округлились глаза — такое святотатство трудно было себе даже представить.

Помедлив, она заметила:

— Таинство мистерии основано на доверии.

— Я учту, — в голосе одриса зазвучал металл. — Но играть будем по моим правилам.

На том и порешили…

Наступили Боспории.

Первый день Спарток нарек Афродисией — праздником любви. Матросы, гребцы и эпибаты получили увольнительные, после чего прямиком направились в портовые лупанарии[209].

Город наводнили гетеры — не только профессионалки, собравшиеся со всей округи, но также молодые крестьянки в надежде на быстрый и легкий заработок.

В лупанарии из-за наплыва клиентов было не так просто попасть. Ожидая своей очереди, матросня жарила мясо на кострах, играла в бабки и орлянку, опустошала мехи с вином. Охотно пускалась в пляс, стоило кому-нибудь расчехлить авлос.

На площадях Пантикапея проводились агоны певцов, актеров и поэтов, а всю последующую ночь город сотрясался от буйства и излишеств. Пьяные афиняне устраивали драки с ополченцами, громили лавки, приставали на улице к почтенным матронам.

Военным патрулям хватало работы: связанных бузотеров отводили или отвозили на телегах в заброшенный эмпорий на окраине города, где выдавали кружку и тростниковый мат. В пифосе уже мокли розги, которые специально назначенные лохаги собирались пустить в дело, как только арестанты очухаются.

Рассвет застал город в хаосе. Повсюду валялись пьяные, под ногами хрустели осколки амфор и котил. Похоронные команды тихо, чтобы не вызывать огласки, снимали с погибших в драках солдат тессеры с эмблемой лоха, а потом вывозили трупы за городской вал.

С первыми лучами солнца на улицы и площади вышли уборщики. Утреннюю тишину нарушал скрип колес — это катились телеги, на которых стояли полные до краев кратеры. Город подмели, вычистили от мусора, освежили, смыв кровь и испражнения морской водой.

Предстояло официальное торжество с праздничной процессией, возлияниями и жертвоприношениями.

5

Ранним утром толпы народа со всех концов Пантикапея потянулись к акрополю. Горожане несли корзины с морскими дарами Афродите: раковинами, устрицами и мидиями. Волы тянули арбы, нагруженные клетками, в которых кричали перепуганные чайки. Понуро брели овцы и козы, чувствуя недоброе.

Сначала шли женщины, подростки и дети. Ближе к полудню начали подтягиваться мужчины. Все утро они отдыхали после проведенных накануне во фратриях симпосиев[210]. Многие все еще были навеселе, по рукам шли мехи с вином. Музыканты-любители, окруженные такими же нетрезвыми певцами, на ходу бряцали струнами барбитонов.

Где-то зазвучала мелодия авлоса и тут же замолкла, словно музыкант нашел себе занятие поинтереснее. Зато авлос заиграл с другой стороны. А вот и стук кроталов, звон кимвалов. Вот горожане пустились в пляс. Слышались взрывы смеха. Процессия казалась живой, веселой и неутомимой.

Летнее солнце раскалило камни мостовой, залило нестерпимым светом белоснежные стены. В тени кипарисов, под свисающими шапками плюща, развесистыми кронами пиний укрылись старики и кормящие младенцев матери.

Торговцы надрывали горло, предлагая цветочные гирлянды, расписанные терракотовые фигурки Аполлона с кифарой, Афродиты с голубем на плече или сидящей на дельфине, а также свинцовые пластинки, на которых был вырезан рельеф святого семейства: Афродиты, Гермеса, их детей — Приапа и Эрота.

Гончары выставили на улицу разнообразную керамическую посуду, предлагая покупателям бесплатно нацарапать на купленном сосуде посвящение богу или богине.

Ювелиры разложили на ковриках браслеты, подвески, бусы, перстни из персидского ляджуара, согдианского сердолика, бакгрийской бирюзы… Сегодня украшения выставлялись особенные — с инталиями Аполлона и Афродиты.

По боковым улицам, чтобы не мешать процессии горожан, пастухи гнали стадо из пятидесяти быков, предназначенных в жертву Аполлону: по десять от каждого из пяти городов Боспорской симмахии — Пантикапея, Мирмекия, Тиритаки, Нимфея, Китея. Все светлого окраса и без изъянов.

За воротами акрополя толпа делилась на два потока: один направлялся в храм Аполлона Врача, другой — в святилище Афродиты Урании Апатуры. Вскоре теменос заполнился людьми, причем многие, возложив дары к одному алтарю, тут же переходили к другому.

Стены святилища Афродиты были снаружи исписаны просьбами о счастливом плавании, рисунками кораблей и датами выхода в море. Многие женщины опускались на колени, чтобы поцеловать каменную кладку. Теперь сыновья и мужья уж точно вернутся в родную гавань.

Филопатра вместе с элевтерами, одетыми в белоснежные хитоны, которые были расшиты золотыми пластинами, принимала дары возле алтаря Афродиты. Мраморная богиня сидела на корточках, сдвинув колени и протягивая вперед согнутую в локте правую руку, словно просила о чем-то. Раскрытые створки раковины за ее спиной казались крыльями огромной бабочки.

Все ждали заката, когда куча из цветов, расписной посуды, домотканых поясов и выпечки запылает в жертвенном костре.

Возле храма Аполлона толпились мужчины. Над шестью колоннами фасада возвышался фронтон, в центре которого Аполлон играл на кифаре, а вокруг в танце кружились Гермес, Артемида, нимфы.

Расположившиеся на ступенях жрецы в белых гиматиях предвкушали тавроболий[211]. Спарток повязал на лоб нарядную ленту, чтобы не совершать ритуальные действия простоволосым. Священники недовольно косились на фракийца, но сразу отводили глаза, стоило ему повернуть голову в их сторону.

Людское море на теменосе грозило захлестнуть алтарь Аполлона. Гиеродулы палками отгоняли особо ревностных адептов, которые хотели возложить приношение в обход очереди. Распорядитель надрывал голос, призывая молящихся сохранять порядок.

Быков одного за другим убили на глазах у ревущей от восторга толпы под звуки авлосов и звон тимпанов.

Сначала один из жрецов совал быку в морду пучок травы, чтобы тот нагнул голову, словно в знак согласия. Повернувшись к толпе, он кричал: "Кивнул!" Тогда другой жрец со всей силы бил быка по голове молотом. Ноги жертвы подгибались, и она валилась на плиты.

Внутренности вырезали, заворачивали в жир, а затем сжигали на алтаре, обильно поливая маслом. Несколько туш гиеродулы крюками оттащили в сторону, накрыв от мух рогожей. Остальные изрубили топорами, после чего жрецы приступили к раздаче жертвенного мяса народу.

Над теменосом поднимался черный столб, пахло кровью, горелым мясом, жженым деревом. Ни аромат благовоний, воскуряемых в уличных фимиатериях, ни дым горящих шишек и листьев не могли перебить сладковатый запах смерти.

Аполлон, едва прикрытый куском ткани, следил с выщербленного пьедестала за летящей стрелой. Казалось, происходящее вокруг совсем его не занимает. Фигура бога то исчезала в черных клубах, то появлялась вновь. Он видел то, что неподвластно взгляду человека.

На закате церемония закончилась. Толпа разошлась, музыканты зачехлили инструменты. Жрецы отправились в храм, чтобы подвести итоги дня. Дары они собрали и аккуратно сложили в опистодоме. Мясо будут делить завтра, ничего — в прохладной фависсе за ночь не испортится, тем более что гиеродулы обильно посыплют его солью.

Спарток прилег на клинэ в личных покоях.

Вскоре его позвал гиеродул:

— Хозяин, пора.

Вошли Филопатра и один из жрецов Аполлона.

Сначала неофиту[212] задали обязательные вопросы: понимает ли он греческий, не подвергался ли судебному преследованию и исполнилось ли ему девятнадцать лет. Одрис ответил утвердительно. Тогда с него взяли обещание не оборачиваться во время обряда, а также хранить в тайне все, что он увидит и услышит. Завязали глаза.

Спартаку помогли спуститься по ступеням на теменос. Шли долго. Больше не пахло горелым мясом — значит, его вели в город. Жрец слегка толкал в плечо, когда нужно было свернуть, или подхватывал под локоть, если он спотыкался.

Злое карканье ворон. Скрип железной двери, снова ступени. Шаги гулко отдавались под сводом. Спарток так и не понял, где он. Чьи-то руки быстро развязали узел на затылке, послышался топот убегающего человека.

Одрис огляделся. Глухая комната, похожая на склеп, но слишком просторная для погребальных целей. На полу чадящая масляная лампа. Закрытая дверь в соседнее помещение. Фависса? Но в каком храме? Или подвал дома?

Тихий шепот невидимого мистагога[213]:

— Иди…

Казалось, что говорят рядом, но в комнате никого нет. Открыв дверь, Спарток направился по темному коридору. Поворот, еще один… Зал, еще больше, чем первый. От фимиа-териев поднимаются тонкие струйки благовонного дыма, но запах странный — не ладан, не мирра и не шафран… Дух тяжелый, терпкий, от него кружится голова.

Внезапно масляная лампа зашипела и погасла, так что одрис остался в кромешной темноте. Он усмехнулся: "Сейчас начнется". Его предупредили, что будут происходить странные вещи.

Тихий шорох… Вот опять: кто-то зашел в комнату. Точно — шлепанье босых ног, прерывистое дыхание, вокруг него не то пляшут, не то мечутся люди, задевая одеждой.

Тот же голос торжественно провозгласил:

— Пифон умер!

"Ладно, — с иронией подумал одрис, — сейчас покажут дохлую ящерицу или змею".

И вдруг в углах комнаты полыхнуло.

К такому он не был готов.

На стене раскорячился мертвый ребенок. Мальчик, лет восьми. Глаза вытаращены, рот перекошен в застывшем крике, все тело в кровоподтеках. Руки и ноги прибиты гвоздями.

Хуже всего выглядела голова — череп раскроен, из-под слипшихся волос стекает кровь, а лоб измазан чем-то белым.

На скулах Спартока заиграли желваки. Он видел разную смерть, сам убивал, но даже ему стало не по себе. Из груди вырвалось глухое рычание: как еще совладать с собой?

Битумные факелы погасли так же неожиданно, как и зажглись. Снова тишина и темнота. Время шло, ничего не происходило. Долго еще? Опять шорохи, легкие касания…

Голос зазвучал торжественно: "Аполлон родился!"

Комната осветилась, на этот раз источник света находился сзади. Под ногами одрис с удивлением увидел тимпан, на котором лежали дольки сушеных яблок. Рядом — пара бронзовых кимвалов и ойнохоя. Он с трудом подавил желание обернуться.

Мистагог приказал:

— Пей!

Спарток медлил, не понимая, из чего пить.

Голос настаивал:

— Пей!

Подняв один из кимвалов, одрис плеснул в него вина, выпил. Странный вкус, но выбора нет, приходится пить то, что дают.

Тогда голос сказал:

— Ешь!

Он пожевал яблоки.

И вдруг на стене перед ним ожил театр теней.

Мистагог неторопливо начал рассказ о жизни бога.

Вот Латона[214] рожает Аполлона на острове Делос — комната наполнилась детским плачем, а над матерью взвились лебеди. Ребенка приняла сестра бога — Артемида, сама еще совсем кроха.

Теперь Аполлон — юноша, играющий на лире. За стеной кто-то невидимый ударил по струнам. Вот он страстно целует Серену. В воздухе закружились розовые лепестки.

Когда Аполлон с луком и стрелами погнался за Пифоном, теперь уже змеем с закрученным кольцами хвостом, Спарток вспомнил мертвого мальчика. И снова содрогнулся от омерзения и жалости. Успел успокоиться, пока Аполлон совершал очищение среди лавров в Темпейской долине.

Но вот Аполлон взял из рук Зевса кубок, наполненный амброзией, медленно осушил его. Услышав сзади прекрасное пение Муз, одрис снова чуть не обернулся.

По стене побежали волны, в комнате тут же раздалось бульканье и журчанье. С гребня на гребень запрыгал дельфин. Показался корабль — и дельфин вдруг очутился на корме. Критские пираты в ужасе упали перед богом на колени.

Стали расползаться огромные тени — страшные морды, ноги как столбы, растопыренные руки. Но Аполлон выпустил несколько стрел — чудища тут же упали, замерли. Спарток догадался, что перед ним разыграли сцену битвы бога с титанами.

Показали и другие сюжеты: Аполлон и Дафна, Аполлон и Марсий, Аполлон и Геракл… Вскоре он заскучал. Ему надоело смотреть на метание теней по белой стене, слушать бесконечное пение и громкую музыку.

Свет сзади потух, но снова зажглись битумные факелы. Чад вместе с потоком теплого воздуха поднимался к потолку, где бесследно исчезал.

Услышав приказ мистагога, одрис вышел в коридор.

Следующая комната казалась безжизненной — ни шорохов, ни теней. Свет лампы выхватывал лишь часть стены. Когда глаза привыкли к темноте, он различил ровный край ямы.

И снова команда:

— Прыгай!

Спарток замер.

"Вот оно! Западня? Я прыгну — а внизу камни или еще хуже — острые колья. Так вот что имела в виду Филопатра, когда говорила о доверии… Могу я ей доверять? Она помогла нам взять Пантикапей. Но кто я для нее… Очередной тиран. Селевк и Брейко — вот кому я точно могу доверять. Эх, была не была!"

Зажав в кулаке тессеру с Залмоксисом, он оттолкнулся от пола и полетел в бездну.

Упал на мягкое. Под ним шуршали набитые сухой травой мешки.

Одрис облегченно выдохнул: справился! Что теперь?

Снова голос:

— Следующее испытание — безмолвием. Ты будешь похоронен, чтобы возродиться для новой жизни с верой в Аполлона.

Сверху полетели еловые лапы. Спарток закрыл лицо руками, защищая глаза. Ветки все сыпались и сыпались, пока он не остался в полной тишине, наедине с самим собой. Колючая гора давила на грудь, но дыханию не мешала. Время замерло.

Так и лежал, слушая биение сердца. В голову лезли разные мысли. Воспоминания о прежней жизни в Кипселе он гнал прочь. Думал о сыне, Перикле, долге перед Афинами… А когда представил себе Миртию, ее улыбку, трогательные морщинки у глаз, плавную линию плеч и шеи, окончательно успокоился.

Под утро за ним пришли. Раскидали ветки. Помогли вылезти из ямы.

Из обоих проходов появились мужчины в хитонах и масках. Они торжественно пронесли перед ним атрибуты Аполлона. Сначала — живого лебедя, потом — лавровый венок, пальмовые ветви, кифару, серебряный лук и колчан с золотыми стрелами. Даже горшок, из которого торчал молодой кипарис. Под конец четверо протащили на руках деревянное корыто, где ворочался живой дельфин.

"Да ладно, — усмехнулся Спарток, — могли бы и не стараться, что я, дельфина не видел?"

Факелы резко погасли, будто задутые мощным северным бореем. Когда суета в комнате затихла, они снова вспыхнули. Спарток опешил: перед ним стояла статуя Аполлона, отлитая в золоте. Обнаженный мускулистый юноша держал лук и лавровый венок. Переброшенная через плечо хламида охватывала руку, мягкими складками спускалась на бедра.

Не веря своим глазам, Спарток приблизился к богу. Коснулся его головы. Вдруг Аполлон открыл глаза и, не разжимая губ, просипел: "Не трогай". Одрис отшатнулся. Снова зазвучала лира, ей вторили авлос и тимпаны. Хор за стеной грянул гимн.

Когда музыка стихла, мистагог строго спросил:

— Спарток, принимаешь ли ты Аполлона Врача как бога истинного, исцеляющего, отвращающего зло?

Вынув тессеру с изображением Залмоксиса, Спарток поцеловал ее и зашептал на фракийском:

— Прости меня за то, что я сейчас скажу, это для блага Боспора. Ты поймешь…

После этого выпалил:

— Да!

Голос торжественным голосом провозгласил:

— Спарток, Первый архонт Пантикапея, посвящен в таинство Аполлона Врача!

Человек-статуя сделал шаг вперед, чтобы с улыбкой возложить венок на голову одриса, после чего сказал:

— Тебя ждут.

В проеме забрезжил огонек, словно ему показывают дорогу. Следующий зал. Снова темнота. Шорохи, невидимое движение, касания… Мощные и в то же время лиричные звуки кифар.

Приятный женский голос прозвучал восторженно: "Афродита — вечная красота!"

Углы осветились светом треног.

Афродита сидела на троне в роскошном хитоне — живая, при этом безмолвная, торжественная и прекрасная. На ее голове сияла золотая диадема, шею охватывали золотые ожерелья, грудь была едва прикрыта лентой с крупными золотыми бусинами.

Спарток смог лишь прошептать: "Миртия…"

Снова приторный дым фимиатериев. У него кружилась голова, тело стало словно ватным.

Свет то мерк, то загорался, и перед одрисом одна за другой проходили сцены из жизни богини. Вот она плывет по голубым волнам в створке перламутровой раковины. А теперь в коротком красном хитоне с белым орнаментом пляшет среди кипарисов, кокетливо постукивая кроталами.

Теперь летит на лебеде — обнаженная, свободная, задорно хохоча. Спарток не мог оторвать глаз от ее груди, розовых плеч, умопомрачительных изгибов намасленного тела.

Вдруг она поманила его за собой. Он прочитал в ее глазах желание. С грацией дикой кошки богиня перебежала в следующий зал. Блеск треножника. Музыка. Ложе.

Не помня себя от страсти, он опрокинул Миртию в прохладный шелк…

Глава 7

Год архонта Феодора, скирофорион

Боспор, Синдика, Таврика

1

Вечер прокрался в храм Аполлона Врача вместе с порывом берегового бриза. Девять жрецов устало разлеглись на клинэ. Одни жадно пили охлажденный вишневый морс, другие продолжали прикладываться к мехам с вином. Ритоны валялись на полу — о приличиях уже никто не заботился.

Они только что грубо подсчитали доход, полученный от проведения Боспорий. Успех казался ошеломляющим. Не считая того, что храм теперь надолго обеспечен бычьим мясом, так еще и жрицы Афродиты обещали поделиться бараниной и козлятиной. А серебро! У казначея руки тряслись, когда он спустился в фависсу и зачерпнул горсть монет из кучи собранных вокруг алтаря оболов.

Про налоги и говорить нечего. Агораномы мешками уносили тетартемории, уплаченные ювелирами, гончарами и продавцами снеди за право торговать на праздничных улицах. Пусть только Совет не поделится барышом!

Вошедшая внезапно Хрисария презрительно осмотрела зал. Жрецы уставились на нее пьяными глазами. Трое остались лежать, лишь прикрыли голые бедра гиматием. Остальные все же поднялись со скамей.

Ее усадили на клисмос, предложили вино и закуску. Она вежливо отказалась.

— Поздравляю, — желчно произнесла фригийка. — Будет чем заполнить закрома. Если, конечно, Спарток не отберет.

— Кто ему отдаст! — Аполлодор, глава пантикапейского фиаса Аполлона Врача, выпятил грудь.

— Не петушись, — в голосе Хрисарии сквозила ирония. — Будто не знаешь, что ему никто не указ.

Аполлодор насупился.

Остальные бросали злобные реплики:

— Фракийский выскочка! Его сюда никто не звал! Руки коротки!

— Не сомневайтесь — отберет, — заявила фригийка, потом заговорила заговорщическим тоном. — От него надо избавляться, пока не поздно.

Она обвела собрание мрачным взглядом:

— До сегодняшнего дня у вас было преимущество — вы все потомственные жрецы и мисты. Но к утру он тоже из неофита станет мистом. Кто его сюда привел? Перикл. Эти двое — заноза в теле Боспора, от них пользы — как от болотной лихорадки.

Жрецы трезвели, сознавая важность происходящего.

— С Периклом не вышло, — сказал Аполлодор. — Гиппоник — герой, но погиб бездарно. Эпибаты вьются возле Перикла, словно навозные мухи вокруг старого ботроса[215].

— Да, — согласилась фригийка, — афинянин нам не по зубам. Умнее будет поступить по-другому.

— Как? — жрецы сгрудились вокруг нее.

— Спарток в силе, пока здесь эскадра. Надо подождать, когда она уйдет…

И она приступила к изложению своего плана…

В конце скирофориона Перикл засобирался домой. Для этого имелось несколько веских причин. Во-первых, он глава Афин. Если Спарта снова начнет войну, без него государству не обойтись. Во-вторых, основная задача выполнена: Боспор теперь — зона афинского влияния, а во главе конфедерации боспорских городов стоит Спарток, доказавший свою преданность с мечом в руке.

Кроме того, с окончанием боевых действий эпибаты расслабились. Начались пьянки и драки в лупанариях. От праздности афиняне крутили романы с горожанками. Все чаще в гавань приходили женщины, подолгу стояли на моле, переговариваясь с матросами и гребцами.

И еще… Он начал по ночам вспоминать Аспасию: ее темные карийские глаза, тонкие запястья и то место на шее, в которое — когда ты проводишь ладонью по затылку, пропуская волосы между пальцами, задевая мизинцем упругое розовое ухо, и откидываешь их бверх — так и хочется впиться зубами.

Большинство эпибатов восприняли новость с радостью — многих дома ждала семья. Те, кто по неосторожности потерял сердце в Пантикапее, просили Перикла оставить их эпойками.

— Хорошо, — сказал он. — Кто знает, возможно, мне придется прийти сюда снова. Я хочу быть уверен, что мне есть на кого положиться.

Архонты выделили из казны средства в уплату гиероскопам за гадание, а также на покупку животных для жертвоприношения Аполлону и Афродите как покровителям моряков. Просмолка триер проходила в авральном режиме — днем и ночью.

В день отплытия эскадры на молу было не протолкнуться. Казалось, весь город высыпал провожать афинян. Перикл произнес прощальную речь, стоя на перевернутой лодке, по-сле чего Спарток от имени полиса преподнес ему блюдо из позолоченной бронзы с благодарственной надписью.

Вскоре над кильватером флагмана заметались чайки. Сова на парусе с прежней строгостью смотрела перед собой, будто давала понять оставшимся на берегу, что отлучается ненадолго — и не вздумайте мне тут забаловать…

На рассвете следующего дня Аполлодор вывел коня с акрополя. Закутавшись с головой в гиматий, чтобы его не узнал какой-нибудь ранний прохожий, он поскакал в гавань. Город — мирный и разнеженный — прильнул к проливу каменными губами, словно изнемогая от жажды.

Паромщики еще спали — под шкурами прямо в привязанных к причалу лодках. Эпактриды синдов выделялись ярко-синим цветом. Пока в проливе хозяйничала афинская эскадра, многие пираты поменяли свой лихой промысел на мирный заработок гребца по найму.

Он специально искал синда: плохо говорящий по-гречески паромщик будет работать молча, да и в храм Аполлона Врача пираты не ходят. Аполлодор хотел проникнуть в Фанагорию инкогнито.

Когда лодка вышла на траверз оконечности мыса, паромщик поставил парус.

В Фанагории шпион не скрывал лица, а к вечеру уже сидел в доме главы местного фиаса Аполлона Врача. За беседой, во время которой было выпито немало фасосского вина, оба нашли общий язык.

Аполлодор узнал, что басилевс синдов Даиферн сейчас не в Синдской Гавани, а где-то за плавнями к востоку от Фанагории, в Фианнейской земле. Бодается с соседями — не то меотами, не то сираками.

Фанагориец дал ему коня, а также выделил двух крепких адептов для помощи в дороге. Утром следующего дня всадники вышли из Восточных ворот и направились в степь.

Шли вдоль главного русла Антикита. Протоки между островами пересекали по гатям, иногда по колено в воде, иногда вплавь. Заболоченные озера обходили стороной.

На твердую землю выбрались мокрые и грязные, долго сушили одежду у костра, гадая, смотрят за ними синды или нет. Убедились, что смотрят, когда в обгоревшее бревно рядом с одним из проводников вонзилась стрела.

Синды выросли словно из-под земли. Кафтаны, анаксариды, войлочные шапки, гориты — внешне они мало чем отличались от сколотов. Разве что с пояса вместо короткого акинака свисал длинный меч без перекрестия.

Аполлодор торопливо напялил на лоб вышитую золотыми лавровыми листьями и пальметтами повязку. Пока спутников обыскивали, он вытягивал перед собой статуэтку Аполлона.

Сотник спешился. Аполлодор покосился на лошадь, к ленчику которой с обеих сторон были подвешены человеческие головы.

"Свежие", — с содроганием подумал он.

Подойдя к жрецу, синд бесцеремонно сорвал с него повязку, выхватил из рук оберег, после чего на плохом греческом спросил:

— Куда?

— К Даиферну, — ответил Аполлодор, стараясь унять дрожь в коленях.

Оружие и личные вещи у них отобрали, но коней оставили.

Вскоре впереди показалось стойбище синдов. Гостей провели мимо кучи обезглавленных трупов, над которой роились мухи. Усадили в кибитку, накормили вареной бараниной, дали мех с иппакой[216] и кинули несколько набитых конским волосом подушек для отдыха.

Аполлодора пригласили в шатер под вечер. Даиферн вытирал руки о край парчового кафтана. Он молча указал пантикапейцу на место перед собой. Пододвинул миску с изюмом.

— Я тебе подарок вез… — виновато сказал Аполлодор, не решаясь обвинить дружинников басилевса в грубости.

Даиферн щелкнул пальцами. Когда раб внес вещи жреца, он сделал щедрый жест рукой:

— Забирай!

Аполлодор оценил ход: гость еще не рассказал о цели визита, а уже оказался в должниках. И протянул хозяину мошну с кизикинами.

Взвесив ее на ладони, басилевс спросил:

— С чем пришел?

— Ищу дружбы синдов.

— У нас с Пантикапеем мир, — удивился Даиферн. — Архонты хорошо платят за зерно.

— Платили, — уточнил Аполлодор. — Теперь не будут.

— Как так?

— Вернее, будут, но не деньгами. Спарток хочет закупать в Афинах еще больше товаров, чем раньше — ткани, посуду, оружие… Вы ему — зерно, а он — вам все это в обмен. Про драхмы и кизикины можешь забыть.

Он кивнул на мошну:

— Это последние.

— Что? — взревел басилевс. — А чем я буду расплачиваться в Танаисе за рабов? Греческими горшками? Мне своего серебра едва-едва на чекан двух номиналов хватает. Так синдские оболы — не кизикины, не везде принимаются.

— Вот я и говорю, — вкрадчиво заметил Аполлодор, — Спарток тебя ни во что не ставит. С каких это пор фракийцы диктуют условия синдам?

Даиферн побледнел и выругался. По тому, как раб у выхода вжался в пол, пантикапеец понял, что прозвучало страшное оскорбление.

Справившись с чувствами, басилевс сказал:

— Ты не просто так пришел. Тебе какая выгода?

— Убрать Спартока.

— Как?

— Это моя забота.

— Что хочешь от меня? — грубо перебил синд.

— Для начала взять Парфений. Убьешь сразу двух зайцев: грекам перекроешь выход в Меотиду, а сколотам — путь в Ахиллий. Вся степь за Антикитом станет твоей. Ну, и пограбишь в городе… Мы тебе мешать не будем.

— Что взамен?

— Продажа зерна фиасу Кибелы. У нас есть и деньги, и эмпории… Введем на Боспоре единый номинал для чеканов, тогда синдское серебро будет в ходу по всему Понту…

— Считай, что договорились, — решительно заявил Даиферн. — Ударю, когда соберу силы в кулак. Жди!

Аполлодор отправился в обратный путь. Следом катилась арба с подарками. На груде бобровых шкур сидела девочка-меотка — совсем ребенок, которую жрец выпросил у басилевса для личных утех.

2

Спарток и Миртия начали тайно встречаться. Она приходила после захода солнца. Легкими шагами пересекала теменос, взбегала по ступеням флигеля.

Конечно, эти посещения совершались с одобрения Фило-патры. Формально элевтера выполняла поручения фиаса Афродиты Апатуры: относила письма, на словах передавала просьбы, приглашения на ритуалы, иногда просто сопровождала гиеродула, который нёс подарки — амфору вина, пиксиду с медовыми сотами, рулон ткани…

Гиеродул возвращался, а она оставалась. Разговоры ни о чем, смех, прикосновения, ритон переходит из рук в руки. Вот они уже пьют друг у друга с губ, заливая хитоны, срывая одежду, едва успевают добежать до ложа… Поцелуи, нежные укусы, боль, радость, страсть…

Утром она покидала флигель, накинув на голову край пеплоса, не узнанная в деловой суете.

Хитрая Филопатра прекрасно видела, какими восторженными глазами одрис смотрит на Миртию.

И учила ее:

— Знаю, трудно держать себя в руках. Взгляд любимого мужчины прожигает насквозь, доставая до сердца и… еще глубже. Не позволяй потоку чувств увлекать тебя туда, где ты теряешь голову. Ты не просто влюбленная женщина, а элевтера, поэтому в первую очередь должна думать о благе храма. Отдавая — забирай. Подчиняясь — властвуй. Падая — поднимайся над ним и веди его так, чтобы он этого не замечал. Иначе станешь просто одной из многих. Игрушкой… Тогда все зря. Тебе ясно?

Миртия с пониманием кивала.

Спарток был без ума от нее, а она умело играла его чувствами. Обжигала страстью, но тут же задумчиво отворачивалась, сосредоточенно хмурилась — словно вела внутренний диалог с богиней. Он нервничал, не понимая причин смены настроения. Провожая, уже хотел, чтобы она вернулась. Часто думал о ней, ревновал к городским богачам, которые несли в храм Афродиты деньги и подарки.

Как-то раз она спросила:

— Почему брат не убил тебя? Ты дважды оказался в его руках, но остался жив.

Он чистосердечно признался:

— Из-за сестры.

Миртия распахнула глаза, заинтригованная неожиданным поворотом дела.

— Как ее зовут?

— Бессула. В детстве мы ладили — все трое. А однажды забрались на дерево, расселись на ветвях и болтаем. Вдруг мы с Ситалком поругались, уже не помню, из-за чего, стали пинаться ногами… Я чуть не свалился… А высоко сидели — точно сломал бы шею. Тогда сестра заставила нас поклясться, что ни один из нас не прольет кровь другого.

— Как ей удалось?

— Сказала, что, если это случится, она станет оборотнем и ночью покусает виновника. Мы испугались, поэтому сразу согласились. Вот с тех пор клятва держит нас за сердце.

Элевтера улыбнулась:

— Вы все еще боитесь оборотней?

Спарток смутился:

— Сейчас — нет. Бессула было старшей из нас, мы ей верили… Когда Терес отправил ее в Скифию, чтобы отдать в жены басилевсу Ариапифу, она перед отъездом потребовала подтвердить клятву. Уж так просила — со слезами на глазах. Словно чувствовала, что отцу долго не жить. Нам ее жалко стало — мы снова согласились.

Одрис отвернулся, лицо посерело.

Миртия потерлась щекой о его плечо.

— Что тебя тревожит, мой властелин?

Он процедил сквозь зубы:

— О брате думаю… Даже не знаю, готов ли я к милосердию. После всей этой крови…

В другой раз, когда оба пытались отдышаться, раскинувшись на ложе, меотка сказала, кусая губы:

— Говорят, ты женат.

— Да.

— Дети есть?

— Сын. Севт.

— Расскажи про нее… Какая она?

Он пожал плечами:

— Фракийка.

— Нет, — Миртия навалилась на него грудью, впилась взглядом, — волосы, глаза, фигура… Я хочу знать все.

Спарток отстранился:

— Неважно! Сейчас у меня есть только ты.

Еще мгновение — и он впился в ее губы…

Землю они осматривали вместе. Долго скакали по направлению к Меотиде. Пробирались по заросшим шибляком лощинам, поднимались на склоны холмов с проплешинами белого песка, миновали большое распаханное поле, на краю которого чернели обгоревшие камни.

— Поместье Кизика, — сказал Спарток, показывая на следы пожарища.

— А сейчас чьё? — игриво спросила Миртия.

— Твоё, — одрис улыбнулся.

Она со смехом ударила коня пятками.

Дальше были большие черные лужи с соляными краями, бурые пустоши, покрытые засохшей растрескавшейся грязью, словно черепками битой посуды. Потом овраг, окаймленное камышом озерцо, опять пашня, и вот за холмами открылось море.

Оба стояли рядом, держа коней под уздцы. Подставив лица теплому ветру. Далеко внизу, у кромки прибоя, суетились рыбаки, выгружая улов. Горбатый мыс грел под солнцем коричневые бока в оправе из молочных бурунов.

— Ты, знаешь, — сказал Спарток, — я давно хотел тебя спросить. Тогда, в подземелье, во время мистерии… распятый мальчик… его точно распяли?

Миртия снисходительно улыбнулась:

— Нет, конечно, он — сын одного из актеров. Ты действительно поверил?

Спарток хмыкнул. Потом обнял Миртию за талию, ощущая своим бедром тепло ее бедра. Перенес руку на живот, но не выдержал — ладонь скользнула выше, пока не уперлась в тяжелую грудь. Почувствовал, как меотка глубоко задышала. Дальше — вспышка, горячая волна, беспамятство. Он повалил ее в траву… Кони спокойно срывали губами перья ковыля, не обращая внимания на сплетающиеся рядом тела.

Обратно возвращались усталые и счастливые. Теперь Спарток мог считать себя богачом. Надел оказался настолько большим, что впору скупать в Фанагории всех рабов, способных пахать.

Посев яровой пропущен, но впереди посев озимой. Если для собранного урожая не хватит эмпориев Зопира, он построит свои — в Пантикапее, Нимфее, Китее. Теперь для него нет ничего невозможного. Он — хозяин Боспора…

Хрисария не теряла времени даром. Шпионы докладывали жрице обо всем, что происходит в храме Афродиты. Отправив Аполлодора к синдам, фригийка решила ударить в слабое место Спартака, а для этого нужно было нанести визит Филопатре.

"Если дело сладится, — мстительно думала она, — грязный фракиец или запьет от тоски, или начнет лезть в любую переделку, пока не убьют. В любом случае ему конец".

Для встречи с Хрисарией Филопатра приготовила лучшее вино — хиосское. Элевтеры напекли печенья, выставили на трапедзу миски с изюмом и ломтиками сушеных яблок.

Фригийка прибыла вечером, когда спала жара. Евнух нёс за ней складной стул, а также подарок для Филопатры: пиксиду с ее любимым лакомством — засоленной белужьей икрой.

Жрицы расположились в тени колонн опистодома, подальше от любопытных людских глаз. Поговорили сначала о погоде, настроениях в городе и новой моде из Греции — диплодии[217] на хитоне.

Потом гостья перевела разговор на тему, ради которой пришла:

— Ты знаешь, после Галаксий[218] у меня осталось двойственное ощущение. Вроде бы шествие прошло с огоньком, адепты делали щедрые пожертвования, но…

Услышав про "огонек", Миртия внутренне содрогнулась. Она не одобряла массовых самооскоплений, которые мисты Великой матери совершали во время торжества: на улицах валялись изуродованные серпами и обожженные сосновыми факелами люди. Те, кто оставался в сознании, страшно кричали, но это было частью ритуала.

— …я не очень довольна концовкой. Явился Перикл, и праздничное настроение пропало — всех волновало одно: что теперь с нами будет? Так вот, я хочу воодушевить горожан. Вселить в них, так сказать, веру в счастливое будущее. А для этого нужно провести еще одно шествие с ночными священнодействиями.

Филопатра понимающе закивала:

— Чем помочь?

— Я знаю, — фригийка доверительно взяла ее за руку, — ты всегда шла мне навстречу. Но в этот раз, помимо свечей, благовоний и посуды… в общем, всякой мелочи… я попрошу твоих элевтер для ночной оргии.

Филопатра недоуменно подняла брови:

— У тебя есть свои — храмовые диктериады, да и добровольцев всегда хватало.

— Да, конечно, — согласилась Хрисария, — но после ухода афинской эскадры осталось много эпойков. Кроме того, Спартока охраняют фракийские наемники из Нимфея, так что мужчин в Пантикапее заметно прибавилось.

— Сколько?

— Всех.

— Когда?

— Следующей ночью.

С лица Хрисарии сошло благодушное выражение. Она напряженно ждала ответа. Филопатра не знала, что сказать.

— Я подумаю.

— Да, хорошо подумай, — с нажимом произнесла фригийка. Она снова стала похожа на нахохлившуюся ворону. — Ты знаешь, что гиеродулы Кибелы готовы отдать жизнь ради богини… И взять чужую, если потребуется.

Внимательно посмотрев на Филопатру, жрица поднялась. Процедила:

— Спасибо за угощение, так приятно провести послеполуденный отдых в компании заботливой подруги.

Филопатра проводила ее задумчивым взглядом. Хрисария имела репутацию жестокой женщины. Но угрожать матери фиаса! До такого фригийка еще не опускалась.

Она сокрушенно покачала головой, представив себе, что будет твориться в городе во время праздника Кибелы. Опять толпы обезумевших адептов, забрызганные кровью калеки, трупы на улицах… Для чего все это?

И вдруг ахнула: "Так ведь Спартока сейчас нет в Пантикапее, он уехал восстанавливать Китей!"

3

Селевк сразу все понял.

Старшина знал: любовь делает мужчину уязвимым, а потеря любимой женщины способна его уничтожить, поэтому не одобрял увлечения Спартака. Смерть адептов — обычное дело на празднике Кибелы, так что лучшего места и времени для убийства элевтеры, чем священная оргия, не найти. Учитывая разнузданность фригийских ритуалов, это будет сделано с особой жестокостью.

Что потом? Селевк был уверен, что гибель меотки станет началом кровопролития, но не знал, какой именно план вынашивают враги.

Филопатра продолжала сидеть на стуле, нервно перебирая пальцами платок, пока он думал. Старшина отдал приказ вестовому. Вскоре вошел Брейко, прошамкал беззубым ртом приветствие.

Кратко изложив суть дела, старшина приказал:

— Скачи в Китей. Возьми еще двоих. И не забудьте вымпел фиаса Аполлона Врача, пусть на хоре знают, кто вы.

Перед тем как Филопатра вышла из зала, от неплотно прикрытой двери отскочила кухарка, скрылась на кухне. Потом накинула пеплос и тихо выскользнула из флигеля с корзиной овощей. Быстро направилась к храму Кибелы.

На закате трое всадников выехали из Южных ворот. Над городом собирались тучи, приближалась непогода. Морской ветер полоскал флажок на копье Брейко с изображением треножника Аполлона.

За Тиритакой начался дождь. Молнии протыкали небо золотыми иглами, словно сшивая завесу темноты грубыми стежками. Услышав грохот, геты вжимали голову в плечи. Каждый про себя молил Залмоксиса остановить занесенную руку с топором.

Ручьи разбухли от воды. Лошади скользили по размокшей глине. Осока острыми сырыми пальцами хватала за ноги. Пришлось перейти на шаг, чтобы в темноте не свалиться в овраг.

Брейко и сам не понял, зачем обернулся. В свете молнии он ясно разглядел на холме силуэты всадников.

"Кто?! Если сколоты, то пришли бы с запада, но Октамасад сейчас друг, а не враг. Тиритака вошла в Боспорскую симмахию, значит, ночной разъезд не тронет пантикапейцев".

Догадавшись, от досады хрипло выругался. Поднял руку, показывая, что нужно остановиться.

Перекрывая шум ветра и дождя, сказал:

— За нами погоня. Гиеродулы Хрисарии.

Товарищи недоумевали:

— Как узнала?

— Сколько?

— Не знаю, видел шестерых. Может, больше…

— Что будем делать?

— Скачем, пока не догонят, я могу ошибаться. Если окажется, что прав, примем бой.

По подсчетам Брейко, до Китея оставалось не больше двух парасангов. Еще немного — и цель будет достигнута. Геты нахлестывали коней. Те уже выбились из сил, когда впереди показалась бухта.

Ветер гнал по воде злые черные волны. Здесь они казались не такими высокими, как в проливе, но пуститься через бухту вплавь сейчас мог только безумец. Когда сквозь тучи на миг проглядывала луна, было видно, как бесятся буруны.

Пришлось взять вправо, чтобы обойти бухту по берегу. Посмотрев назад, Брейко увидел преследователей совсем рядом. Геты остановились, развернулись, приготовились принять уцар. До них донесся рев: "Кибела!"

— С нами Залмоксис! — заорал Брейко и воткнул копье с вымпелом в песок, словно отмечая границу, за которую нельзя отступать.

Всадники сшиблись.

Греки тыкали копьями куда попало — на голос, ржанье коня, в темное пятно перед собой. Крики ярости, вопли раненых, треск щитов и глухие удары — звуки драки перекрывали шум непогоды.

Геты сначала кидали дротики, потом выхватили махайры. Лезвия вспарывали льняные хитоны, разрубали обтянутые кожей плетенки. Блеск отточенной стали нёс боль и смерть.

Бились жестоко, безжалостно, наповал.

Упавшего топтали кони.

Вот один из гетов получил удар копьем в живот. Согнувшись, повалился на землю. Грек соскочил, хотел добить, но раненый в последнем рывке всадил в него махайру. Оба скорчились в грязи, подтянув ноги к груди.

Другой грек откинулся в седле, из рассеченного горла бьет кровь. Конь, не чувствуя узды, понесся в степь. Всадник сполз на бок, рухнул в траву, замер…

Нападавшие брали числом.

Геты отчаянно отбивались. В пылу схватки Брейко не заметил, что конь уже по колено в воде. На него налетел гиеродул, лупит мечом, он едва успевает подставлять щит. Треск — и лезвие распороло рукав кожаной рубахи, рука стала чужой. Он с криком бросился на соперника. Схватив за хитон, потянул на себя. Оба рухнули в воду. Брейко навалился сверху, не дает греку высунуть голову.

"Сука! Сдохну, но не отпущу!"

Грек затих. Брейко поднялся, вытащил из-за голенища сапога нож. Пошатываясь, пошел к берегу.

"Сейчас я увижу Залмоксиса".

Что это? Казалось, схватка только разгорается. Греки сцепились с какими-то людьми. Те теснят, наседают, поднимаются и опускаются топоры. Гет молча наблюдал за побоищем.

Вскоре все закончилось. На песке вповалку лежали мертвые гиеродулы. К Брейко шли люди. Он просто стоял в воде, ничего не понимая, безучастный к тому, что с ним будет.

Первым вышагивал парень — высокий, плечистый.

На ходу позвал:

— Иди сюда! Мы тебя не тронем.

— Ты кто? — спросил гет.

— Фаний. Пахарь.

— А они? — Брейко показал рукой на темные тени.

— Тоже пахари. Мы тут сами по себе… Вроде как свободные дружинники. Ловим всякую мразь, которой в степи делать нечего. А эти, — он кивнул в сторону мертвых гиеро-дулов, — выкрикивали имя Кибелы. У нас в общине строгие нравы, мы — греки и почитаем олимпийских богов, как учили наши отцы. Фригийским изуверам здесь не рады. Тьфу!

Он яростно сплюнул, потом спохватился:

— Ты про себя-то расскажи. У вас вымпел правильный, но твой выговор выдает метека.

Фракийца усадили, замотали рассеченную руку ветошью, протянули мех с вином. Дождь прекратился, облака разбегались в рассветном небе, словно испуганные овцы.

— Я — гет из дружины Спартока. К нему мы и шли, чтобы важную весть передать, — устало сказал Брейко. — Он сейчас в Китее. Умри, а дойди! Вот они и умерли.

Он с грустью посмотрел на тела товарищей.

— Хорошо дрались, — с уважением сказал пахарь. — Когда вернемся в деревню, заколем в их честь быка на алтаре Зевса Арея.

Крестьяне одобрительно зашумели.

Фаний продолжил:

— Спарток нам друг. Он Китей освободил. С таврами у нас свои счеты. Все, кого ты здесь видишь, от них пострадали. У кого отца убили — как у меня, у кого всю семью вырезали. Вот мы, кто живой остался, и сбились в кучу. Тавров хорошо пощипали, когда они назад катились… Так?

Он обвел глазами дружинников. Те закивали, заговорили все сразу. Пахарь накинул на плечи фракийца сухой гиматий.

— На-ка, надень, а то мокрый весь. Куда теперь?

— В Китей.

— Мы тебя проводим.

— Так вы это… давайте к Спартаку на службу. Он хорошо платит.

— Нет, — Фаний отрицательно мотнул головой, — нам чужой командир не нужен, мы свободу любим. А степь большая — всем места хватит. Да и пашня без присмотра зарастет… Правильно я говорю? — обратился он к товарищам.

Те снова согласно загудели.

Вскоре отряд двинулся к Китею. Когда с вершины холма открылась гавань, за которой виднелся мыс, покрытый белыми кубиками построек, Фаний приказал остановиться.

— Дальше сам, — сказал он Брейко.

Степные дружинники исчезли в овраге…

Спарток завтракал. Увидев товарища, удивленно вскинул брови. Брейко заговорил, и миска с ломтями козьего сыра отлетела в сторону. Тонко звякнул серебряный ритон, ударившись о блюдо с лепешками.

Одрис выскочил во двор, потребовал коня. Солнце еще вставало над морем, а ила уже мчалась в сторону Пантикапея.

"Только бы успеть! Только бы успеть!" — отчаянно думал Спарток.

4

Собачий лай стих. Наступила ночь, пора была спускаться к деревне тавров. Хармид с Памфилом ушли первыми. Язаматке отдали попоны, сунули пиксиду и велели держаться сзади. Как только лодка будет спущена на воду, ей свистнут.

Иларх протянул нож с костяной ручкой:

— На, пригодится.

Потом добавил:

— Если услышишь шум схватки, бросай все и беги.

Он понимал, что по-хорошему надо бы дождаться предрассветных сумерек, когда сон особенно крепок, но уж больно надоело сидеть в лесу. Хотелось идти вперед, что-то делать.

Спускались долго и осторожно. Прислушиваясь, стараясь не наступать на сухие ветки. Внимательно смотрели по сторонам, насколько позволял скупой лунный свет.

Вот и берег.

Море тихо лизало гальку. Возле костра ссутулился человек, тихо напевая под нос. От горшка на камнях доносился запах ухи. Вдоль кромки прибоя темнели силуэты лодок.

Хармид замер: если идти по голышам, караульщик услышит. Можно бегом, но расстояние не позволяет напасть неожиданно. Что делать? Показал рукой Памфилу: стой здесь. Двинулся дальше по подлеску, ступая словно кошка — мягко и беззвучно.

Когда до костра оставалось не больше десятка шагов, он рванул вперед. Тавр повернулся на шум, начал вставать, но клинок уже вошел под ребра. Закрыв караульщику рот пятерней, Хармид ждал, когда он замрет.

Потом прислушался — все тихо.

Шепотом позвал:

— Памфил!

Рядом выросла фигура друга. Оба бросились к долбленкам. Времени было в обрез, поэтому решили взять ту, что ближе. Начали толкать к воде. Тяжелая, зараза!

Внезапно изнутри донесся писк. Памфил с удивлением перегнулся через край: на дне копошились щенки. Он грязно выругался. Но стоило ему протянуть руку, как из темноты к лодке выскочила собака. Тишину ночи разорвал бешеный лай.

Тут же в деревне ответили десятки псов. Послышались голоса людей. Вспыхнули факелы — тавры бежали к лодкам. Хармид с Памфилом налегли: "Дава-а-ай!" Еще оставался шанс уплыть.

Сука не отставала, бросалась под ноги, хватала за штанины. Хармид махнул ксифосом, и она заскулила, отползая в сторону. Но время упущено. Не успеть!

"Уходим!" — рявкнул Хармид.

Оба бросились к кустам. Зашелестели стрелы. Памфил с криком упал. Хармид подхватил его под мышки, попытался тащить. Друг потерял сознание, обмяк. Взвалив Памфила на плечи, иларх начал продираться сквозь подлесок. Но когда впереди выросли скалы, он понял, что с такой ношей подняться на гребень не сможет.

Остановился, тяжело дыша. Потом повернулся лицом к берегу, бережно опустил друга на землю и снова вытащил ксифос. Сейчас появятся тавры, тогда он отправится к Стиксу, где его ждет угрюмый лодочник.

Факелы метались среди кустов. Раздавались разъяренные голоса, злобный собачий лай. Преследователи все ближе. Его заметили, начали окружать. Он бросился вперед. Успел ткнуть одного, рубануть другого, но сзади подкрались, ударили дубиной по голове. Вспышка, боль — и сразу темнота.

Он рухнул как подкошенный…

Хармид очнулся, когда ему в лицо плеснули воды из кувшина. Над ним склонились бородатые люди. Один из тавров что-то прорычал и врезал пленнику по скуле. Потом опять… Иларх чувствовал, что еще один удар — и он снова отключится.

Ему помогли подняться. Тыкая кулаками в спину, повели к выходу из землянки. Связанные в локтях руки пришлось вытягивать перед собой.

Лицо обдувал свежий ветер. Над головой истошно кричали чайки, словно предупреждая: "Тебе конец!" Покосившись на берег, он увидел кучу рыбьих потрохов. Улыбнулся разбитыми губами: нет, еще не конец.

Иларха вели по деревне через толпу людей — как штрафника сквозь лагерный строй. Тавры гневно кричали, бросали в него камни, а старухи плевались вслед пленнику беззубыми ртами. Из-за спин взрослых выглядывали дети — такие же оборванные и грязные. С длинных шестов таращились полусгнившие головы.

Собак конвоиры отгоняли древками копий. Отскочив после удара, те все равно бежали рядом, ожидая удобного момента, чтобы тяпнуть чужака. Хармид отбивался ногами, одна из штанин была изорвана в клочья.

Пленника втолкнули в землянку. В нос шибануло кислым. Поднимавшийся от очага дым висел под потолком густой удушливой пеленой.

Иларх закашлял. Пинком под колени его опустили на пол.

— Ты грек? — спросил большой лохматый человек с гроздью амулетов на шее.

— Да.

— Откуда?

— Из Пантикапея.

— Зачем убил сторожа?

— Лодка была нужна, — прохрипел иларх. Не дав лохматому задать следующий вопрос, перебил: — Где мой товарищ?

Удар в ухо — и он опрокинулся на бок. Звон в голове стал нестерпимым. Хармид стиснул зубы, пытаясь побороть боль. Балансируя на грани реальности и забытья, он хотел одного — тишины.

Словно издалека донесся голос:

— Спрашиваю я.

Когда зрение снова сфокусировалось, иларх улыбнулся:

— Кончайте уже, что ли.

— Нет, — спокойно и серьезно объяснил хозяин землянки, — умрете на рассвете. Ваши головы будут сторожить деревню.

"Памфил жив, — успел подумать Хармид. — Даже и не знаю, хорошо ли это".

Его рывком подняли на ноги и выволокли из землянки. Под улюлюканье толпы потащили к реке. Хармид увидел большую клетку, которая свисала с ветки дуба над водой. Тавры бросили лестницу, провели по ней пленника, швырнули на пол.

Клетка покачивалась.

Памфил!

В спине лежащего ничком друга торчал обломок стрелы. Иларх подполз к нему, осторожно тронул ногой. Тот глухо застонал, не приходя в сознание.

"Может, это и к лучшему, — решил Хармид, — умирать в беспамятстве легко".

Огляделся. Пол измазан испражнениями и кровью. Сквозь щели между жердями виднеется мутный коричневый поток. Грязь, вонь.

"Сколько же человек ждали здесь казни?"

Остаток ночи иларх просидел, привалившись спиной к стене. Смысла жить дальше он не видел. Перед глазами прошли битвы, лица друзей, редкие минуты счастья с женщинами. Кровь, ярость, лишения — вот в чем состояла его жизнь. Да — он убивал, да — жестоко, чаще по приказу, иногда с удовольствием. Но это жизнь солдата, если ты ее выбрал, ты — поставщик Харона.

И вдруг разозлился: "Я не жертвенный баран! Шею под нож подставлять не буду. Поведут на берег — оттолкну конвоира и прыгну в воду. Выплыву — хорошо, нет — умру как воин".

Помолился про себя Аполлону Боэдромию, просил достойную смерть.

Перед рассветом пришли тавры. Памфила выволокли наружу и подтащили к бревну. Сквозь прутья клетки Хармид видел, как его пинали ногами, чтобы привести в чувство.

Свет факелов освещал капище. Лохматый тавр в высокой шапке, украшенной золотыми бляшками, завывал перед деревянной статуей змееногой богини. Столпившиеся вокруг селяне подпевали нестройным хором.

Памфила убили на восходе солнца — буднично, просто отрубили голову, как курице. Только он не махал крыльями и не дергал судорожно лапами. Его тело сползло с бревна бесчувственным куском мяса. Голову насадили на шест, который воткнули перед идолом. В мертвых глазах друга застыла мука.

Глядя на казнь, иларх скрипел зубами. В нем проснулась жажда жизни. Так умереть он точно не хочет. Но бессильным гневом не убьешь врага, не разрежешь путы. Оставалось смириться с участью и приготовиться к концу. Нет — утопиться!

Плеск воды, потом шепот:

— Хармид!

Голос раздавался из-под клетки. Он увидел, как чьи-то пальцы снизу обхватили жердь. Затем из щели показался нож. Иларх подполз, начал тереть веревку о лезвие.

От капища идут люди, они уже рядом.

Вырвал нож, начал пилить веревку, которой были связаны жерди.

Здесь! Теперь здесь! Есть!

Он протиснулся в дыру. Удар о воду! Холод. Темнота. Вынырнув, услышал крики. И что есть сил, широкими саженками поплыл прочь по шумящему потоку.

Зажав костяную ручку ножа в зубах.

5

Обоих несло по течению. Хармид плыл сам, а Быстрая Рыбка цеплялась за плот из обернутых попоной веток. Когда река обмелела, разлетевшись рукавами, они выползли на песок.

Море дышало теплым ветром.

Долго лежали рядом, отдыхая. Язаматка нашла его руку, сжала. Он повернулся к ней, погладил шершавой ладонью лицо. Она поцеловала его пальцы.

Отдышавшись, иларх спросил:

— Как ты меня нашла?

— Ты сказал, чтобы я бежала, если вас поймают. Я не бежала. Язаматы умеют ходить тихо. Когда вас повели к реке, опять шла следом. Потом сделала плот.

— Хорошая моя…

Хармид смотрел на нее, не веря, что эта хрупкая девочка рисковала жизнью, чтобы спасти его. Он с трудом встал на ноги. Все тело ломило, хотя кости были целы. В ране на бедре пульсировала тупая боль, а голова словно налилась жидким свинцом.

Язаматка встала рядом, тронула за плечо:

— Прости, я не взяла пиксиду, с ней тяжело плыть.

Иларх равнодушно махнул рукой.

Весь день они прятались среди прибрежных скал, вздрагивая от собачьего лая. Язаматка молилась. Хармид молча сжимал нож, готовый броситься на любого, кто сунется в убежище. Боль в ране стихла после того, как Быстрая Рыбка залепила ее какими-то листьями. Когда стемнело, решили уходить. Снова брели по мелководью, чтобы собаки не взяли след. В лунной дорожке сверкали серебряные блики.

Сыромять коробилась и натирала ноги, поэтому сапоги пришлось скинуть. Мокрый песок упруго проседал под босыми ступнями, не хотел отпускать. Когда началась галька, идти стало еще труднее — оба мучились, но терпели.

Внезапно впереди заплясали огни. Хармид разглядел парусный корабль в окружении лодок, который он сначала принял за торчащую из моря скалу. Толпа на берегу размахивала факелами и радостно вопила. Тавры лезли в воду, чтобы помочь соплеменникам вытащить долбленки на песок.

Беглецы метнулись от моря в фисташковое редколесье, спрятались за узловатым стволом.

— Пираты захватили лемб, — с досадой сказал Хармид. — Команде не позавидуешь.

— Сделают рабами? — спросила Быстрая Рыбка.

Удивленно посмотрев на нее, иларх мрачно бросил:

— Перережут горло.

Тем временем с борта корабля в воду попрыгали моряки. Пираты подгоняли их ударами весел. На берегу толпа сомкнулась, и стало ясно, что команду избивают.

Закончив разгрузку лемба, тавры разделились. Одни потащили награбленное добро в деревню, другие повели пленников на голый утес со скошенной к морю вершиной. Двое остались сторожить лодки.

— Жить будут до рассвета, — мрачно изрек Хармид. — Наверху капище, там моряков приносят в жертву Деве.

Потом добавил:

— Сейчас идти нельзя, заметят.

Когда цепочка огней достигла вершины, беглецы осторожно двинулись вперед по подлеску. Песчаная полоса закончилась неожиданно, просто уперлась в гору Хармид выглянул из-за дерева. Возле костра сидели часовые.

Он прошептал:

— Должны скоро уснуть.

Вскоре послышались голоса: в темноте кто-то спускался к берегу. Тавры оживленно переговаривались, смеялись. Хармид понял, что пираты собираются праздновать захват торгового судна. Теперь оставалось ждать, когда они напьются.

Тавры угомонились под утро.

Беглецы осторожно двинулись в обход кострища. Сапоги ссохлись и стали жесткими, но босиком идти было бы еще тяжелее из-за колючек. Луна как назло вышла из облаков и теперь заливала берег бледным призрачным светом.

Временами Хармид останавливался, прислушивался. Лая нет — только море шумит и кричат чайки. Головная боль притупилась, зато подступил голод.

Под горой тянулась полоса зарослей. Пришлось продираться через бурелом, прижимаясь к каменной стене. Ветки царапали лицо. Прежде чем сделать шаг, Хармид нащупывал опору, чтобы не подвернуть ногу. Беглецы медленно, но упорно продвигались к цели.

Вот и берег.

Пикет тавров остался позади. Шипенье прибоя заглушало шаги. Быстрая Рыбка полезла в море за Хармидом. Шли на ощупь, хватаясь за мокрые, покрытые гнилой зеленью валуны.

Иногда приходилось погружаться в воду по пояс, чтобы обойти скалу, иногда — по горло. Язаматка тихо скулила, а иларх поддерживал ее за талию, помогая плыть. Она суматошно барахталась, но держалась на поверхности.

В одном из таких мест он потерял нож.

Внезапно Быстрая Рыбка вскрикнула. Обернувшись, Хармид увидел, что она замерла в испуге. Иларх обхватил ее за плечи.

— Что случилось?

— Кости! Здесь везде кости!

Осыпь белела кусками человеческих скелетов вперемешку с водорослями и ракушками. Тогда иларх взял ее за руку и повел по подводному кладбищу за собой.

И тут послышался всплеск — словно кто-то кинул в море большой камень. За ним другой, третий… Хармид понял, что тавры сбрасывают с капища обезглавленных моряков. Он прижал Быструю Рыбку к себе. Так они и стояли, пока вокруг падали мертвые тела.

Нужно было идти дальше. Раздвигая плавающие трупы, Хармид прокладывал дорогу в поисках мелководья. Бледная язаматка следовала за ним.

Оба замерзли. Спрятаться было негде: с одной стороны накатывали морские волны, с другой высилась крутая стена.

Когда совсем рассвело, беглецы выбрались на берег и без сил рухнули в песок. Хармид обнял Быструю Рыбку, а она не могла унять дрожь.

Спросила шепотом:

— Что с нами будет?

— Ничего не будет, — иларх старался говорить спокойным тоном. — Найдем укрытие, пересидим день, ночью опять пойдем. Может, лодка подвернется. Пожрать бы только…

Время поджимало, в любой момент могли появиться тавры. Хармид торопливо обошел лагуну. Вернулся, волоча за собой тяжелый, отполированный волнами кусок дерева.

Они поплыли вокруг утеса, держась за корягу.

Среди камней показалась тихая заводь, над которой косыми слоями нависала порода. Хармид погреб к берегу. Когда ноги нащупали дно, встал, осмотрелся.

Перед ними открылся большой зал с черными пятнами кострищ. В глубине грота темнел провал. Среди валунов змеилась тропинка. Повсюду валялись рыбьи кости, обрывки сетей, глиняные черепки.

Он понял, что пираты используют пещеру как стоянку. Может быть, делят здесь добычу. Решил остановиться: обоим нужен отдых, а там — будь что будет.

— Лезь туда, поспи, — сказал он, показывая на провал. — Я покараулю. Потом сменишь.

Скрывшись в темноте подземелья, язаматка затихла. Хармид уселся на пол. Он ни о чем не думал, просто потому, что устал думать. Бежать некуда, вокруг тавры, не сегодня завтра их поймают. В том, что за этим последует мучительная смерть, он не сомневался.

Внезапно послышался шум шагов.

Хармид торопливо нырнул в темную дыру, где пряталась Быстрая Рыбка. Она вскинулась спросонья. Тогда он зажал ей рот рукой. Для себя решил: пока может держать оружие, будет драться. Да хоть вот этим камнем: в руку удобно лёг кусок известняка.

В гроте расположились двое тавров. Разожгли костер. Один из них достал из пропитанного кровью мешка кусок мяса, насадил на нож. По пещере поплыл сводящий с ума аромат жаркого. Хармид еле сдерживался, чтобы не броситься на непрошеных гостей.

Пираты оживленно беседовали. Поев, принялись считать деньги. Потом попрощались, но мешок забрал покупатель. Погрузив покупку в долбленку, он отчалил. Продавец пошел по тропинке через завал.

— Сиди здесь, — прошептал Хармид. — Я за тобой вернусь.

И полез наружу.

От берега в море уходил скалистый мыс. Тропинка тянулась над водой по заросшей редкими кустами осыпи. Идти по ней незамеченным не получится, тавр мог в любой момент обернуться и увидеть преследователя.

В бессильной злобе иларх смотрел, как пират удаляется. А где лодка? Мелькнула надежда, что он причалил с другой стороны. Когда тавр скрылся за грядой, Хармид бросился вперед. Бежал, моля всех богов задержать тавра на берегу. Вот и мыс. Хармид вскарабкался наверх. Подошел к краю гребня, осторожно посмотрел вниз.

Пират сидел возле лодки и пересчитывал деньги.

Глава 8

Год архонта Феодора, скирофорион

Боспор, Таврика

1

На рассвете Пантикапей содрогнулся от диких звуков.

С портовых окраин к театру поднимались толпы горожан. Со стороны степи к валу сходились паломники, лезли в городские ворота, толкаясь и выкрикивая имя Кибелы. Многие шли в венках из укропа и веток белого тополя. Каждый припас для Великой матери подарок — расписной чернолаковый сосуд, терракотовую статуэтку, печать с ее изображением…

Одни бережно держали мешочки с горохом, чечевицей или пшеничными колосьями, предназначенными для бескровной жертвы. Другие приготовили богине горшочки с галаксией — ячменной кашей на молоке.

Обнаженные корибанты[219] — в шлеме и со щитом — дули в рог, раскорячивались в разнузданном танце. Одни жрицы с подведенными сурьмой глазами изгибались, подражая движениям змей, выкрикивали имя богини. Змеи были везде — на плечах и шеях женщин, в корзинах… Другие, опьяненные ритуальными напитками, вскидывали руки, в которых были зажаты виноградные лозы. Люди в экстазе кричали: "Алала!.."

Полыхали факелы, распространяя в воздухе смолистую гарь. Шорох кожаных подошв напоминал шум моря. Казалось, даже крики чаек — это плач по загубленной юности Аттиса, сына Кибелы.

Мрачные адепты смотрели под ноги пустыми глазами, сжимая в руке серп, нож или острый камень. Окружающие косились на такого со страхом и уважением. Но старались держаться подальше: вдруг он захочет взять с собой в Гадес соседа?

Звенели кимвалы, щелкали кроталы, грохотали тимпаны, воздух дрожал от нестройных криков, режущей слух музыки и топота тысяч ног. Тут и там люди пускались в пляс под трели авлосов.

После жертвоприношения коз и возложения подарков к алтарю Кибелы шествие направилось к театру.

Там уже готовились к главному ритуалу.

В одной из ниш проскения[220] установили каменную статую Кибелы. Голову сидящей на троне богини украшал калаф. На ее коленях лежал лев. Правой рукой Мать богов протягивала чашу, а левой обхватила большой тимпан.

В центре орхестры высилась украшенная лентами, шерстяными повязками и цветочными гирляндами сосна — ритуальное дерево Аттиса. В проходах стояли тележки с песком, чтобы было чем присыпать кровь. В подвале театра жрецы заготовили целую кучу саванов из рогожи.

Толпа теснилась перед театром, пантикапейцы рвались на обряд. Геты Селевка вместе с конными керкетами пытались поддерживать хоть какой-то порядок. Агораномы, растопырив руки, сдерживали горожан в арках. Тем, кто протягивал деньги, вручали тессеру. Нахалов хватали за рукава хитонов: куда лезешь — сперва заплати!

Когда самые дорогие места были заняты, в театр хлынули все желающие. Особенно много народа набилось под портик верхнего яруса, где обычно собиралась городская голытьба.

Жрецы Кибелы — толстые скопцы с обвисшими щеками — выстроились по кругу орхестры, после чего затянули заунывный гимн. Каждый положил перед собой ритуальное орудие — нож или серп.

Не переставая петь, они по команде Хрисарии скинули хитоны, оставшись в одних набедренных повязках. Фригийка в черном пеплосе сжалась в комок у ног статуи, словно подчеркивая свое ничтожество.

Вдруг она резко вскинула руки. Повинуясь ее жесту, жрецы начали хлестать себя бичами, полосовать серпами и колоть ножами. Делали это умело — так, чтобы выступила кровь, но при этом не нанося серьезных ран.

Вскоре они стали похожи на свиней, с которых живьем содрали шкуру. Среди зрителей нарастало воодушевление. Греки вскакивали с мест, неистово кричали, подбадривая жрецов. Женщины царапали кожу, кусали запястья.

Экстаз, истерика, исступление…

Зрителей охватило безумие.

На орхестру выскочил человек. Сорвав хитон, прошелся по кругу, демонстрируя зрителям кривой нож. Театр взорвался аплодисментами и криками одобрения.

Снова ударили тимпаны. Адепт одной рукой оттянул гениталии, а другой полоснул по ним лезвием. Он валялся на песке, воя от боли и пытаясь засунуть между ног скомканный хитон. Потом поднялся, подобрал окровавленный кусок плоти и швырнул его к подножию священной сосны.

Тут же десятки фанатиков по всему театру отсекли свои гениталии.

— Кибела! — орали тысячи глоток. — Аттис!

Вопли раненых, бьющиеся в судорогах тела, измазанный кровью пол — казалось, театр захватил враг и теперь методично казнит заложников.

Выстроившись в колонну по двое, жрецы Кибелы направились к выходу.

Оставшуюся часть дня они ходили по городу, оставляя за собой кровавые следы. Тех, кто падал, гиеродулы из храма Асклепия уносили в тень. Влив жрецу в рот смесь из вина и макового сока, давали полежать, а потом снова выталкивали на улицу.

Так эти несчастные и бродили до самого вечера, вызывая благоговейный страх у жителей Пантикапея. Люди падали перед ними на колени, целовали ноги, даже слизывали с щиколоток кровь. Угощать жрецов Кибелы едой или приглашать в дом категорически запрещалось.

Весь день то один, то другой из адептов в толпе вдруг закатывал глаза, а затем с криком оскоплял себя. Багровые краски заката сделали добровольное побоище еще более зловещим. Собаки с интересом обнюхивали трупы, но горожане прогоняли их камнями.

Спарток ворвался в город ночью.

Отряд проскакал к акрополю. Вокруг храма Кибелы сидели и лежали паломники. Кто-то бормотал молитвы, кто-то раскачивался из стороны в сторону. На заваленных сосновыми ветками ступенях истекали кровью раненые.

Одрис с двумя товарищами ворвались в святилище. Выскочившего на шум жреца Спарток повалил на пол ударом махайры.

И не поверил своим глазам.

Главный зал был заполнен копошащимися обнаженными телами. В свете масляных ламп сплетались руки и ноги, слышались стоны наслаждения, вскрики, истеричный смех. Оргиасты[221] совокуплялись, лежа на полу, стоя, сидя, целыми группами, которые напоминали клубки змей.

По залу разносились нежные звуки лир, замысловатые мелодии авлосов, тимпаны щадящими ударами задавали ритм.

Темные, белые, мускулистые, хрупкие, мужчины и женщины, мальчики и девочки, даже старухи — кого здесь только не было. Узнав в одной из девушек подругу Миртии, Спарток тихо застонал.

Метнулось черное пятно.

Хрисария схватила его за хламиду.

— Это дом Кибелы! — зашипела она. — Вон отсюда!

Спарток сгреб в кулак ткань под горлом жрицы. Легко поднял Хрисарию над полом — словно пук соломы. Та слабо отбивалась, хрипела.

Заорал:

— Где Миртия?

Она молчала, в глазах горела ненависть.

Тогда одрис обмотал вокруг ее шеи ремень портупеи и начал душить. Жрица покраснела, обмякла, но стоило ему ослабить хватку, как она плюнула ему в лицо. Спарток без сожаления затянул сыромять.

Отшвырнув труп старухи в сторону, бросился вперед. Переступая через тела, поднялся по ступеням к алтарю Кибелы, осмотрелся. Товарищи с факелами в руках прочесывали зал. Миртия словно исчезла.

Тогда он решил искать по всему храму.

Сразу за главным залом Спарток попал в небольшую комнату, где адепты проходили очищение, обтираясь смешанной с отрубями грязью. Жрецы возмущенно замахали на него руками, но, увидев, что наглец вооружен, отступили.

"Неужели ее держат в адитоне?"[222] — с изумлением подумал одрис.

Толкнув дверь, ворвался в святая святых.

Несколько голых мужчин растянули Миртию за руки и ноги на полу. Другие столпились вокруг, дергая себя за гениталии. Кибела равнодушно взирала на происходящее с пьедестала.

Миртия находилась в сознании, но на заплаканном лице отчетливо читалось отчаянье. Хитон элевтеры был разорван. Над ней стоял жрец со свечей в одной руке и сосновой веткой в другой.

Зарычав, Спарток врезался в толпу. Каждый взмах махайрой убивал. Каждый удар кинжалом вспарывал плоть или наносил рваную рану на лицо. Одрис носился по адитону, сея вокруг себя смерть. Выжившие прятались за колоннами или в ужасе выскакивали наружу.

Глубоко дыша, залитый кровью, он склонился над Миртией. Элевтера его не узнавала. Тогда он поднял ее на руки и вынес на теменос.

Так и шел до храма Афродиты. По дороге целовал, шептал имя любимой, молил богов привести ее в чувство. Филопатра выбежала навстречу, захлопотала и запричитала, не зная, чем помочь.

Гиеродулы бережно приняли элевтеру из рук Спартока, положили на клинэ. Потом принесли воды, чистую ткань. Филопатра обтирала ей лоб и щеки, пока она не очнулась. Миртия сначала испугалась, попыталась встать, но, узнав жрицу, затихла.

Спарток опустился на колени перед скамьей и взял ее за руку. Она слабо улыбнулась ему, потом заплакала.

2

Даиферн мрачно буравил глазами песчаную косу, которая протянулась от Ахиллия в глубину пролива. Далеко на горизонте виднелся размытый солнечной дымкой берег Таврики.

Мимо него воины тащили на веревках бревна.

Басилевс был в плохом настроении, его не покидала мысль о том, что он слишком рано выдвигается в поход на греков. Вроде бы все рассчитал — и политическую обстановку на Боспоре, и тактику удара, но под сердцем затаилось сомнение.

"Так, еще раз, — беспокойно думал он. — До берега двадцать стадиев. Пока кавалерия будет переправляться на плотах, триаконтеры перевезут пехоту и припасы. Гарнизон в Парфении небольшой, значит, я возьму город с налета. Главный вопрос в том, как поведет себя Спарток. Он уже распустил фалангу, значит, в его распоряжении только наемники. На новую мобилизацию потребуется время… Сколоты? Нет, Ишпакай в Герросе, а Октамасад и Спарток, со слов Аполлодора, — давние враги. Даже если Спарток, приведет сюда ополчение из Мирмекия и Пантикапея, я успею разграбить Парфений… Отступить никогда не поздно — плоты будут ждать меня на Северной косе под охраной триаконтер".

Несколькими днями раньше, на военном совете, мнения номархов разделились.

— Спарток соберет под стенами Парфения всех, кто может держать оружие, — увещевал один.

Другой не соглашался:

— Дел у него по горло. Отбил у тавров Китей, теперь надо отстраивать заново. Феодосия угрожает с запада, поэтому гарнизон он не будет выводить. Возьмем Парфений — ну и что, прямой угрозы для Пантикапея нет. Ячмень пора убирать, сейчас грекам не до мобилизации.

Третий говорил, что лучше не лезть на рожон. Нужно укреплять Фанагорию каменными стенами, пока Спарток не явился в Синдику с войском.

Даиферн молча слушал выступавших, не перебивал, но думал о своем. Запали ему в душу слова Аполлодора о едином боспорском чекане, мерещились набитые деньгами сундуки, сотни новых пахарей.

Под конец принял решение: "Выступаем!" Объяснил тем, что для решительной победы главное — неожиданно напасть. Если ждать зимы, Спарток узнает о подготовке к войне.

"Ударить надо сейчас и там, где нас не ждут, — подытожил он. — Зимой будем закреплять успех".

Тем номархам, что согласятся пойти с ним сейчас, он пообещал двойную долю добычи. Остальные должны до зимы замириться с соседями, собрать и подготовить армию для похода на Боспор.

С рассветом Даиферн отправил эпактриды патрулировать пролив, чтобы пантикапейские рыбаки не разнюхали про плоты и не донесли Спартаку. К утру следующего дня синды должны быть у городского рва. Разведчики донесли, что возле города есть фисташковая роща, значит, можно завалить ров ветками.

Сначала он взял Ахиллий.

Вернее, просто ворвался с конницей и повесил архонтов. Полис маленький, не раз битый и сколотами, и синдами. Ремесленникам оккупанты велели не высовываться из мастерских, а крестьян выводили на хору под конвоем.

Всю следующую ночь стучали топоры, слышались команды сотников. Со стороны Ахиллия подходили подводы с тростником, смолой, пенькой. Бревна связывали просмоленными веревками. Сверху закрывали травяными матами, чтобы лошади не проваливались в щели. Прибивали уключины для весел. Над косой удушливым черным облаком висела копоть.

Отчаливать Даиферн решил именно отсюда: сильное течение из Меотиды в Понт должно прибить плоты прямо к Парфению.

Сидя у костров, воины с сожалением смотрели на восточную сторону косы, где к Корокондамитскому озеру уходили длинные плоские отмели. Вот бы такие были к западу, говорили они, тогда и плоты не нужны. Между банками и приплесками можно плыть, ничего, кони приучены.

Под утро над косой разнеслась команда: "Стройся!"

Тридцать плотов ожидали погрузки.

На каждый поместился десяток кавалеристов с конями. Гребцы налегли на весла. От Ахиллия наползали темные махины. Носовые лампадионы триаконтер светлячками блестели в темноте. Армада синдов неотвратимо приближалась к Таврике, чтобы жечь, грабить и убивать…

Стоило задиристому херсонесскому петуху продрать горло, как Тибий проснулся — словно тот его клюнул. Рядом заворочались братья и сестры, отец встревоженно всхрапнул. Мать приподнялась, беспокойно окинула взглядом свое большое семейство, потом снова уронила голову.

Мальчик осторожно спустил ноги с соломенного тюфяка и зашлепал босыми ногами к двери. Улыбнулся: теперь он легко выиграет спор. Вечер закончился ссорой с одним из братьев. Тот дразнился соней и со смехом говорил, что Тибий ни за что не проснется с первым петухом, чтобы вывести коз на пастбище.

"Молодец херсонесит, — думал, позевывая, Тибий, — не подвел".

Лицо обдало ночной свежестью. От сарая бросился большой лохматый пес, облизал, повизгивая и приседая от радости. Козы в загоне не спали. Заблеяли, сунулись теплыми носами в шею, словно торопили. Стоило ему отодвинуть створку ворот, как стадо, теснясь и толкаясь, полезло наружу. Первым как всегда норовил выйти Таврик — вожак.

Мальчик заспешил к валу, мимо таких же сырцовых хижин, жердяных загонов и поленниц, по ссохшейся грязи улицы. От дома до ворот всего-то бросок камня. Или полет стрелы — но это смотря кто стреляет. Если он, Тибий, то, наверное, все-таки два полета, ему как следует лук еще не натянуть.

Часовой с улыбкой снял запорную балку:

— Ты сегодня рано, Тибий.

За Меотидой небо подсвечивалось розовым.

Он побежал к берегу по росе, подпрыгивая козленком. Пес тоже подпрыгивал, норовя лизнуть в лицо. Стадо послушно семенило сзади. Вон за теми яблонями начинается пашня. К проливу можно спуститься по дороге вдоль межевого вала. Если взять левее, то тропинка выведет к лиманам, где самая вкусная молодая осока.

Вдруг пес покатился по земле, скуля и вгрызаясь в бок. Тибий подбежал, наклонился. Стрела! Он отпрянул, завертел головой. От яблонь крались люди с оружием. Странные — в остроконечных шапках, лица раскрашены. Он хотел убежать, но ноги не слушались. Так и стоял, пока к нему не подошли.

Брезгливо глянув на мокрую штанину мальчика, воин поднес руку к поясу. Глаза смотрели холодно и безжалостно. И вот тут Тибий закричал.

Козы шарахнулись, но, отбежав в сторону, опять остановились. В нетерпении принялись жевать траву. Только Таврик косился на чужака. В его желтом глазу черная тень подняла нож…

Спарток собрал архонтов в булевтерий.

Сухо объявил:

— В Парфении синды.

Архонты опешили. Когда шок прошел, наперебой заговорили:

— Даиферн наш союзник!

— Как посмел!

— Поставки зерна в Афины будут сорваны!

— Не о зерне сейчас надо думать, — резко сказал Спарток. — Там греки умирают!

Пристыженные отцы города замолкли.

Одрис продолжил:

— Мобилизацию я объявить не могу. На Боспоре только-только воцарился мир, люди устали от войны. Да и уборка ячменя в разгаре.

— Пошлем наемников, — предложил Федим.

— Фракийцев нельзя! — возразил Каллиад. — Кто будет мои эргастерии охранять?

Поймав пристальный взгляд Первого архонта, он замолчал.

— Тогда меотов и керкетов, — сказал Игиенонт. — Они враждуют с синдами.

— Хорошо, — согласился одрис, — но одних наемников мало. В проливе десять триаконтер, не считая плотов и эпактрид. По моим подсчетам, синдов около двух тысяч.

Федим схватил его за рукав:

— Сколоты?

Спарток сжал губы. Не будет же он рассказывать архонтам про семейные дрязги фракийских династов и предательство племянника. Но другого выхода нет, придется идти на поклон к Октамасаду.

Архонты закивали, загалдели.

Все хвалили Федима:

— Точно! Молодец! Ну, ты голова!

— Чем платить будем? — в голосе Спартока звучало сомнение. — Сокровищница Аполлона в Феодосии. Все, что было в казне, мы отдали китейцам. Афины рассчитаются за зерно только осенью.

— Соберем по фиасам, — заявил Каллиад. — Деньги на помпу они находят, пусть теперь раскошелятся ради симмахии.

Спарток усмехнулся:

— Ну, вот ты и иди к Филопатре.

— И пойду! — хорохорился Каллиад.

— А я поговорю с Аполлодором, — решительно сказал одрис.

Распустив собрание, он вернулся в свой флигель. Миртия обвила шею любимого руками:

— Устал? Иди поешь.

Спарток поцеловал ее в губы:

— Накрой для двоих. У меня будет серьезный разговор.

Послал за Аполлодором вестового.

Когда жрец вошел, Спарток ел по-фракийски — сидя на стуле за столом. Одрис так и не приучился возлежать во время приема пищи на клинэ.

Жестом предложил гостю место напротив.

Аполлодор поставил на стол ойнохою.

— Вот! — заявил он с наигранным радушием. — Не побрезгуй. Это тебе от фиаса.

Спарток налил вина в канфар, собрался пригубить, но внезапно почувствовал, как на плечо легла ладонь Миртии. Меотка покачала головой из стороны в стороны.

Одрис перевел взгляд на Аполлодора и отчетливо увидел в глазах грека страх.

Тогда он протянул ему канфар:

— Пей!

Жрец отшатнулся, вскочил, столовое серебро зазвенело.

Метнулся было в арку, но стоящий снаружи гет втолкнул его обратно.

Глаза Спартока сверкнули бешенством. Он обхватил пальцами шею жреца, а другой рукой поднес канфар к его рту. Вжал в губы так, что выступила кровь:

— Пей!

Отравитель замотал головой.

Спарток ударил его коленом в пах. От боли Аполлодор шумно вдохнул. Одрис насильно влил ему вино в рот. Жрец захрипел, схватился за горло и через несколько мгновений синий, страшный, с вытаращенными глазами валялся мертвым на полу.

3

Наспех собранный отряд приближался к Парфению. Меотийские лучники замыкали строй. Они служили за деньги, поэтому не торопились подставляться под вражеские стрелы.

Когда конвой бросил обоз Кизика и вернулся в Пантикапей, Спарток не знал, что с ним делать. С одной стороны, наемники отказались помогать беглому архонту, с другой — нарушили договор, предали человека, который им заплатил, пусть он и сволочь.

Одрис решил дать меотам шанс в бою, а уже потом делать выводы.

Над хорой стелился дым, горели деревни и неубранная солома на полях. В обычное время оставшиеся после обмолота стебли тоже жгли, чтобы удобрить почву, но сейчас гарь казалась зловещей.

Боспорян встречали старики с потерянными глазами. Осиротевшая ребятня сидела возле свеженасыпанных могил — грязная, заплаканная. Шальные собаки грызли по обочинам трупы.

Синды пленных не брали — на плотах и триаконтерах и так мало места. Мужчин убивали всех без разбору. Женщин сначала насиловали, потом срывали украшения, а перед уходом хладнокровно резали. Дети разбегались, кто успевал…

Спарток знал, что ему не удастся собрать большую армию для решительной победы. Но сразу после Народного собрания Пантикапея, на котором он объявил военное положение, в боспорские города отправились гонцы с просьбой: дайте гоплитов, сколько можете.

Жители Мирмекия сами обратились за помощью, понимая, что станут следующими: от них до Парфения рукой подать. Правда, акрополь полиса окружала прочная каменная стена, за которой можно переждать осаду. Но до этого лучше не доводить.

Греки толпились перед храмами, глядя на поднимающийся за лиманом черный дым, и с тревогой думали о том, что вот-вот покажется орава перепившихся, озверевших от безнаказанности степняков, которая закидает город горящими стрелами, а потом — с гиканьем и свистом — пронесется по улицам, сея смерть.

Крестьяне с хоры Мирмекия потянулись в город. Погрузив пожитки на арбы, они целыми семьями подолгу стояли у ворот, ожидая своей очереди. Другие погнали стада к Меотиде, подальше от Парфения.

Архонты Пантикапея открыли арсеналы, бесплатно раздавали паноплию. Демархи оказались молодцами — организовали круглосуточную запись в ополчение. Крестьяне сами пригнали скот в обоз. Фиасы раскошелились, но денег не хватало, поэтому провиант для армии собирали в долг.

Спарток готовил отряд три дня, потом выступил в поход.

Десять триаконтер стояли на внешнем рейде Пантикапея, не приближаясь к кораблям синдов. Узкая полоска воды между западным берегом и Северной косой кишела пиратскими эпактридами. Для морского боя силы были равны, но задача Игиенонта заключалась в том, чтобы показать Даиферну решимость флота оборонять полис со стороны пролива.

Понимая, что одному не справиться, одрис все чаще поглядывал в сторону степи…

Спарток раздвинул парчовый занавес.

Следом двое гетов внесли дары. На первый взгляд, небогатые: амфору вина и пиксиду из колхидского самшита. Одрис решил, что если разговора не получится, то дарами дело не исправишь. А в благоприятном исходе встречи он сильно сомневался.

Октамасад смотрел на него настороженно и недружелюбно. Отполированные корни трона хищно стелились по земле. Казалось, они сейчас схватят нежеланного гостя, обовьют, задушат.

— Мир тебе, племянник, — сказал Спарток, лишь слегка склонив голову.

— И тебе, дядя, — процедил номарх. — С чем пришел?

— Просить помощи.

Октамасад изобразил изумление.

— Ты — у меня?

— Да! — отчеканил одрис.

Номарх слез с пня, подошел ближе.

— С чего это вдруг? Разве мы друзья? Я тебя поймал, отвез Ситалку. Ты должен был умереть… Такое не прощают.

— Как видишь, не умер.

Октамасад обошел гостя, с трудом скрывая удивление. Он не мог понять, что тот делает в его шатре. Случить такое с ним самим, его дети и дети детей будут убивать родственников предателя. Кровную месть в степи никто не отменял.

Спарток посмотрел племяннику в глаза:

— Я здесь не для того, чтобы выяснять отношения. Пусть твой поступок оценят Семеро богов и, если надо — накажут. А я тебя прощаю. В знак примирения прими этот дар.

— Ну, тогда… давай, что ли, выпьем, — Октамасад жестом пригласил гостя сесть на ковер. — Попробуем твое. Откуда вино?

— Хиосское.

— О!

Номарх знал толк в винах. Но подождал, пока пригубит гость.

Выпив, поднял крышку пиксиды. Заблестело золото. Он вынул несколько тяжелых колец и височных подвесок, с интересом принялся разглядывать.

— Греческая работа… Золото хорошее, лидийское… Из Сард?

— Да, — горько бросил одрис. — Очень хорошее. Разведчики поймали дезертиров из армии Даиферна. После захвата Парфения его войско перепилось. Эти сбежали, чтобы начать новую жизнь в Феодосии, но напоролись на моих людей… У них нашли пиксиду. Как думаешь, они снимали золото с живых или мертвых?

Октамасад насупился:

— Какая разница!

— Для тебя никакой, — Спарток с трудом сдерживался, чтобы не нагрубить собеседнику. — А для мужей и отцов убитых женщин разница есть.

— Тебе-то что? — номарх вспылил, ему не нравилась тема разговора. — Ты фракиец.

— Я Первый архонт Пантикапея и отвечаю за каждого из жителей Боспора.

Глаза Октамасада налились злобой. Ему хотелось выгнать непрошеного гостя.

— Что хочешь от меня?

— Выбей Даиферна из Парфения.

— Я привык грабить города.

— Не дам! — твердо заявил Спарток. — Но о форосе договоримся.

Номарх осклабился:

— Боевые трофеи лучше любой дани. На закате жизни воин будет вспоминать то золото, что добыл мечом, а не доставшиеся даром женские цацки.

Спарток побледнел:

— Мне больше нечего предложить.

— Тогда и говорить не о чем!

Октамасад поднялся, давая понять, что не намерен продолжать беседу.

Спарток молча вышел из шатра.

С женской половины, сквозь щель в занавеси его проводил внимательный взгляд Сенамотиса…

Пантикапейцы безуспешно атаковали Парфений. Сначала завалили часть рва ветками под покровом темноты. Днем гоплиты попытались прорваться сквозь засеку, но гибли под градом стрел.

Спарток решил ее сжечь. Добровольцы подползли к бревнам и запалили паклю. Не успело пламя затухнуть, как синды вывели из ворот связанных горожан, копьями согнали к бреши.

Пантикапейцы пошли в атаку. Тогда синды просто перебили пленников. Гоплиты лезли по трупам, но были отличной мишенью для лучников противеника. Брешь оказалась заваленной телами. С военной точки зрения она перестала представлять ценность.

Спарток решил прорываться с севера, где холмистая местность позволяла обстреливать вал. Меоты заняли позицию, но синды вывели на вал пращников, которые под прикрытием щитов начали метать в лучников свинцовые шарики, нанося серьезный урон. Когда гоплиты пошли в атаку, меоты заявили, что закончился запас стрел, и покинули холм.

Взбешенный Спарток приказал наемникам построиться, после чего зарезал командира у них на глазах. Стрелы сразу нашлись. Пантикапейцы понимали, что осаду затягивать нельзя, ведь к синдам в любой момент может подойти подкрепление из Фанагории. Необходим решительный штурм.

Спарток поджег засеку в нескольких местах. Синды бездействовали, не понимая, с какой стороны он ударит.

Наконец одрису доставили корабельную мачту с обитым бронзой комлем. Пантикапейцам удалось расчистить подход к Западным воротам. Подкатили винею[223] под двускатной крышей. Штурмовики раскачивали таран, методично ударяя в створки, в то время как меотийские лучники снимали с вала защитников.

Неожиданно створки распахнулись, и из ворот хлынула конница Даиферна. Синды порубили гоплитов под крышей винеи, подожгли таран, после чего ринулись сквозь брешь в засеке на греческую пехоту.

Спарток во главе илы керкетов поскакал навстречу синдам. Всадники сшиблись, пустив в ход копья. С обеих сторон полетели дротики. Все смешалось на поле боя — озверевшие от крови гоплиты сражались рядом с неистовыми кавалеристами.

Керкеты секли врагов ксифосами. Синды закрывались плетенками и наотмашь рубили боевыми топорами, которые крошили любую защиту. Строй пантикапейцев редел. Забрызганный кровью, без шлема, в порезанном во многих местах кожаном тораксе, Спарток отбивался махайрой.

Синды наседали. Вот рядом с одрисом погиб товарищ, затем еще один. Он понимал, что вряд ли выберется живым из этой свалки, но продолжал отчаянно драться.

Заколов соперника, Спарток опустил меч и приготовился умереть. Сил не осталось. Набежала косая тень: опираясь облаками на землю, Залмоксис поднимал свой грозный лик, чтобы выбрать тех, кого заберет с собой…

"Пра-а-а! Пра-а-а!"

Боевой клич сколотов донесся издалека, словно шум накатившего прибоя. Конница Октамасада врезалась в ряды противника, смяла их, а затем ворвалась в Парфений.

Когда все закончилось, номарх подъехал к Спартоку.

— Ну у тебя и видок, — с притворным презрением сказал он.

— На себя посмотри, — ответил одрис, широко улыбаясь.

Дядя с племянником обнялись.

— Я не надеялся, что вы придете, — честно признался Спарток.

— А еще родственником называешься, — сказал с усмешкой Октамасад. — Ты плохо знаешь сколотов. Кроме того, должен же я как-то загладить свою вину перед тобой.

— Погоди… — одрис удивленно смотрел на номарха. — Ты получил согласие энареев на штурм Парфения?

— Посмертное. — Октамасад снова усмехнулся. — Эти два ублюдка были против, пугали гневом Аргимпасы. Пришлось обвинить их в ложном предсказании и сжечь заживо. У нас это обычное дело…

Оба, не торопясь, въехали в распахнутые ворота.

4

Сосчитав деньги, пират затянул мошну. Сейчас он уплывет. Нельзя терять ни минуты.

Хармид ринулся вниз по откосу.

На шум тавр поднял голову. Метнулся к долбленке, которая покачивалась между берегом и торчащей из воды скалой. С разворота махнул топором.

Иларх отскочил.

Подхватил с земли булыжник.

Тавр снова атаковал. Закрутил такой замысловатый замах, что Хармид едва успел отшатнуться. Лезвие топора распороло кожаную рубаху, оставив на груди красную полосу. Пират сделал шаг вперед, но оступился на голыше, потерял равновесие. Иларх опустил голову и с рычаньем бросился вперед.

От удара в живот тавр опрокинулся. Хармид при падении больно ударился коленкой о камень, но не ослабил хватку. Снова и снова бил соперника по голове булыжником, пока тот не обмяк.

Иларх огляделся — никого. Лодка привязана веревкой к валуну. Мачты нет, зато есть весло. На дне бултыхается вода, но немного, значит, можно вычерпать по дороге. И теперь есть топор!

Оттолкнувшись от скалы, он поудобней перехватил весло.

Высадился в знакомой заводи.

У входа в грот позвал:

— Рыбешка!

Язаматка ойкнула, увидев кровь. Хотела отогнуть ему ворот рубахи, чтобы осмотреть рану, но иларх остановил ее руку.

Недовольно поморщился:

— Заживет… Я пригнал лодку.

— Что теперь?

— Ждем заката.

— А если приплывут тавры?

Он молча показал топор.

Казалось, день никогда не закончится. Время тянулось медленно, изматывая беглецов неизвестностью. Зато они не испытывали недостатка в пресной воде: в глубине грота протекал ручей.

Обшарив долбленку, иларх нашел несколько залежалых рыбьих голов. Засунул их в тлеющие угли, а когда они прожарились, с жадностью сгрыз. Быстрая Рыбка есть отказалась.

Обе раны, и старую, и свежую, залепил жеваной золой — невесть какое лекарство, но лучше, чем ничего.

Они почти не разговаривали, просто сидели в прохладном убежище, прислушиваясь к звукам снаружи. Хармид то и дело вылезал, внимательно осматривал море, потом возвращался.

На закате тронул задремавшую язаматку за руку:

— Пора.

Но иларх направил лодку не в открытое море, а к мысу. Причалил недалеко от того места, где валялся труп пирата.

Когда оба вскарабкались на гребень, он сказал:

— Пойду на охоту. Ты сиди здесь, смотри по сторонам. Если заметишь тавров, прячься в лесу. Я тебя найду.

И скрылся в шибляке.

Вскоре кустарник сменился можжевеловой рощей. Хармид внимательно смотрел под ноги. Сумерки сгущались, поэтому с каждой минутой искать следы становилось все труднее. Увидев олений помет, он довольно улыбнулся: здесь проходит звериная тропа.

Когда иларх наткнулся на сброшенные рога, он залез на дерево. Уперев ноги в сук, приготовился ждать. Лезвие топора приятно холодило ладонь. Ветер колыхал перед лицом пахнущие смолой зеленые метелки.

Показалось небольшое стадо самок с детенышами. Олени осторожно продвигались по тропе, принюхиваясь и озираясь. Убедившись, что опасности нет, принялись срывать губами древесный подрост.

Хармид вжался в ствол. Ноги затекли, но он знал: стоит ему шевельнуться, как стадо сорвется с места. Время замерло. Самки медленно подходили к дереву.

Одна из них носом подтолкнула олененка вперед. Тот смешно подпрыгивал, устав от скучной кормежки. Кого бить — мать или детеныша? Когда животные оказались прямо под ним, он принял решение.

Подняв топор над головой, Хармид спрыгнул вниз. Прежде чем его ноги коснулись земли, лезвие с хрустом вошло в шею оленихи. Малыш в испуге шарахнулся в сторону. Остальные олени помчались прочь.

Самка забилась на земле. Быстро поднявшись, иларх добил ее.

"Теперь у нас есть мясо, — удовлетворенно подумал он. — До Херсонеса хватит. Лишь бы не протухло".

Хармид жадно прильнул к ране, высасывая кровь жертвы. Потом отвалился, некоторое время отдыхал, ощущая приятное чувство сытости. Нужно было возвращаться, тогда он разрубил тушу. Взял только два задних окорока, остальную часть бросил у дерева.

Стемнело, поэтому спуск оказался непростой задачей — под сапогами предательски осыпался гравий. Иларх помогал себе, хватаясь за кусты свободной рукой. Выронив добычу в очередной раз, не ко времени помянул Гадес.

Вот и мыс.

Гребень уходил в море, сливаясь с потемневшим небом. На нем — никого! Хармид уронил мясо, вытащил топор из-за пояса. Бросился к краю — лодки тоже нет! Он начал озираться. Далеко на западе, там, где темно-синяя полоса становилась малиновой, маячил черный силуэт.

Некоторое время иларх сидел, с ненавистью глядя на море, потом решительно встал и снова направился в горы. В том, что Быструю Рыбку похитили именно тавры, он не сомневался. Зачем ей уплывать самой? Кто ее защитит?

Хармид вспоминал полные любви глаза язаматки, жаркие объятья и от досады скрипел зубами…

Он шел всю ночь. Сначала пробрался через лес, где убил олениху, поднялся на гору, откуда спустился в изгибающуюся полумесяцем лагуну. Потом снова гора, дальше новая лагуна, вторая, третья…

Холмы вставали мрачными громадами, один за другим. Крутые склоны отделяла от моря лишь узкая полоса песка или гальки. Когда он видел впереди завал, то сворачивал в сторону от воды, карабкался по скалам.

Временами приходилось перебираться вброд через мелкие, но быстрые речки. Каждый раз, выходя к руслу, иларх ожидал встречи с таврами. Огни обходил стороной.

В одном месте пришлось снова продираться через кустарник, чтобы обогнуть костер на берегу. Он подобрался поближе. Возле вытащенной на песок долбленки сидели тавры. Язаматки среди них не было.

И вдруг прямо перед собой он увидел пса. Тот зарычал на чужака, но стоило Хармиду поднять топор, как пес замолчал и исчез в ночи. Один из тавров швырнул в тальник камень, решив, что там прячутся хорек или ласка.

В одной из лагун Иларх увидел деревню. Над землянками стелился дым, вокруг царила тишина. Идти в обход значило потерять время, а пробираться через жилье — все равно что дразнить собак. Тогда он решил плыть.

Хармид разделся, свернутую в узел одежду положил на корягу. Топор вонзил в дерево. Потом медленно спустил плот на воду. Так и плыл, бесшумно загребая руками, подталкивая перед собой топляк и не сводя глаз с берега. На боль в бедре старался не обращать внимания. Лишь молился, чтобы его не заметили, когда будет пересекать лунную дорожку.

Под утро иларх все так же брел по берегу, еле живой от усталости. Снова подступил голод, выпитой оленьей крови хватило ненадолго. Он даже не знал, сможет ли биться в полную силу, если придется освобождать язаматку.

Впереди показался огонь.

Хармид опять полез в кусты. Убедившись, что у пиратов нет собаки, подобрался ближе. У костра — трое. Один лежит, другой хлопочет над котелком. Быстрая Рыбка сидит, согнувшись кулем, — не то плачет, не то дремлет. До нее не больше десяти шагов.

Тавр толкнул ее в плечо, сунул миску с похлебкой.

Закончив есть, пират сел напротив язаматки спиной к иларху. Протянул руку, потрепал ее по щеке. Она в испуге отстранилась. Тавр что-то недовольно пробурчал и полез в котомку.

Хармид выпрямился. Нет, не видит. Тогда он помахал руками, привлекая внимание пленницы. Язаматка заметила, радостно вскинула голову. Он показал жестами: опрокинь котелок.

Через мгновение кипящее варево с шипением залило костер. Лежавший тавр завопил, схватившись за обваренную ногу. Второй отшатнулся, но тут же выругался и ударил язаматку кулаком в голову. Этого времени Хармиду хватило, чтобы добежать до огня.

Ошпаренный тавр был занят ожогом и не успел вовремя среагировать на топот ног за спиной, поэтому убить такого оказалось легко. Второй бросился на иларха с ножом в руке. Быстрая Рыбка молниеносно обхватила мучителя за колени. Тавр упал, но тут же перевернулся и пнул ее сапогом, чтобы освободиться.

Вложив в удар всю свою ненависть, Хармид разрубил его лицо почти пополам. Потом без сил опустился на гальку — сказывались бессонная ночь и голод.

Выдавил из себя:

— Что случилось?

— Я их не видела, — язаматка насупилась. — Смотрела в море, а они подкрались со спины.

— Ладно… Все кончено.

Иларх пошарил в трофейной котомке, вытащил несколько вяленых пеламид и лепешку. Долго с наслаждением грыз рыбу. Раны присыпал пеплом из кострища. Потом собрал оружие: лук с колчаном и длинный меч. Подцепил мечом котелок — тоже пригодится.

Процедил:

— Иди к лодке…

Обогнув мыс, Хармид сбросил в воду привязанный к веревке камень. Оба повалились на дно долбленки и мгновенно уснули. Ветер гнал по морю тихую рябь.

До утра их точно не найдут.

5

Услышав знакомый гул, Орпата поднял голову. На высоте в два человеческих роста в стволе липы зияло дупло, окруженное шевелящейся массой. Дикие пчелы ползали по коре, деловито жужжа.

— Надо будет к борти[224] наведаться, — заявил Токсис, когда друзья остановились на ночевку.

Костер они разожги возле поваленной бурей сосны, спрятавшись за разлапистым корневищем, как за стеной.

— Утром и сходишь, — согласился Орпата. — Позавтракаем медом.

Завернувшись в бурнус, сколот смотрел на пламя. Разговаривать не хотелось, ведь из головы не шла девушка возле ручья. Он так и не узнал, кто она: меотка или сайримка.

"Да какая разница! — с раздражением подумал Орпата. — Где я ее теперь искать буду?"

Потом все-таки спросил друга:

— Слышь, в Херсонесе кто живет?

— Греки, кто ж еще, — буркнул тот. — В основном ге-раклеоты. Ну, еще саммеоты, которые туда сбежали от Перикла. Но они тоже греки. Правда, Сенамотис говорил, что им через год разрешили вернуться на свой остров, так что теперь не знаю…

— Греки в Афинах живут, а эти другие.

— Что значит "другие"? — удивился Токсис. — Раз по-гречески разговаривают — греки.

Орпата хмыкнул, тогда Токсис решил поспорить:

— Ну, смотри, первый человек в степи, Таргитай, произошел от богов — Папая и Апи. У него было три сына…

Он начал загибать пальцы:

— Старший, Липоксай, породил авхатов. Средний, Арпоксай, породил траспиев и катиаров, а младший, Колаксай, — наше с тобой племя паралатов. И все вместе мы — сколоты. Понимаем друг друга, хотя некоторые слова и отличаются. Так и греки — разница в языке у них есть, но они тоже друг друга понимают.

— Выходит, что и пантикапейцы, и нимфейцы, и китейцы… тоже греки?

— Ага, — согласился Токсис.

— Чудно… Греки везде, их, наверное, в мире больше всех… Как с ними бороться-то?

Вопрос повис в воздухе.

Орпату сморил сон.

Когда он на рассвете проснулся, то увидел, что друга нет, только бурнус валяется. Ждал долго, уже вода в котелке закипела. Потеряв терпение, решил вернуться к борти, чтобы помочь другу нести соты.

Вот и липа.

Токсис лежал на камнях под деревом: руки раскинуты в стороны, одна нога неестественно вывернута. Увидев над собой озабоченное лицо Орпаты, он виновато улыбнулся.

— Что случилось?

— Сорвался… Сук обломился… Ничего не чувствую.

— Так? — Орпата осторожно выпрямил сломанную ногу друга.

— Нет.

— А так?

Взяв Токсиса за плечи, он попытался его посадить. Руки сколота висели, словно плети.

— Тоже нет.

Орпата опустился на камень. Оба долго молчали. Первым заговорил Токсис:

— Ты это… Иди один. Меня здесь оставь… Дядька мой, Эминак — помнишь? С коня упал, тоже вот так лежал, только помер от голода, потому что глотать не мог… Я вроде могу, а толку? Кто меня кормить будет?

— Я! — Орпата горячился, не веря, что друга придется бросить.

— Нет, тебе в Херсонес надо, как Октамасад велел. Иди…

— Сам решу! — огрызнулся Орпата. — Ты на капище Табити тоже ныл: "Не жилец я, не жилец…" Еще какой жилец оказался.

Сломанную ногу Токсиса он стиснул двумя толстыми палками. Обмотал их арканом. Взвалив друга на плечи, двинулся к костру.

Тяжело нести, так далеко не уйдешь… Тогда он наломал веток, уложил на них Токсиса, после чего соорудил петлю из второго аркана, впрягся. По буковому лесу тащить ворох оказалось несложно: Орпата легко сминал подрост, обходил толстые корневища, отпихивал ногой в сторону сухие ветки.

А вот в ельнике намучился. Лапы хлестали по лицу, под ногами мешалась густая поросль. Он спотыкался о наполовину вросшие в землю, покрытые мхом камни.

На стоянке покормил Токсиса. Тот ел, но в глазах застыло отчаянье, а по щекам пробежали две светлые дорожки. Собрав вещи в котомку, Орпата снова двинулся в путь. О том, чтобы идти дальше по горам, не могло быть и речи. Теперь он спускался к морю. Ветки с лежащим на них другом тащил конь, а Орпата вел обоих тарпанов под уздцы.

Когда впереди показалась синяя гладь, сколот сделал привал. Достал из котомки амулеты, повесил на шею. Встречи с таврами не миновать, так что нужно подготовиться.

Возле озерца, где он остановился, чтобы напиться, их взяли. Орпата с наслаждением зачерпывал ладонями воду, плескал на лицо и шею, как вдруг почувствовал укол в спину.

Он резко повернулся.

Человек в шкуре, злобно ощерившись, угрожал копьем, сзади подбирались еще трое.

— Ты кто? — спросил тавр на едва понятном языке.

— Сколот.

Подняться мешало острие у самого лица.

Тавр рявкнул:

— Что тут делаешь?

Подошедшие товарищи церемониться не собирались. Один из них замахнулся топором. Орпата поднял руку, защищаясь от удара.

Выкрикнул:

— Я жрец Табити!

Запустил руку в связку бус, орлиных когтей и глиняных идолов. Достал электровую пластину, на которой были изображены богиня на троне, алтарь с пылающим огнем и человек, держащий в руках ритуальный сосуд.

Двое тавров подошли ближе, чтобы рассмотреть амулет. Остальные держались на расстоянии.

— Ваша Табити — как наша Дева, — сказал тавр с копьем. — Мы уважаем жрецов.

Потом посмотрел на Токсиса:

— Этот не жрец.

Надежда еще оставалась.

— Он со мной, — сказал Орпата.

Тавр отрицательно замотал головой:

— Если он не жрец, мы не можем его отпустить. Дева не велит… Ты должен знать.

Наступила минута тягостного молчания. Орпата понимал, что Токсис обречен.

— Лодку дайте. Мне нужно в Херсонес.

— Хорошо, — согласился вожак.

Второй тавр повернулся к Токсису, поудобней перехватил рукоятку топора.

— Подожди! Я сам, — остановил его Орпата.

Вожак кивком головы велел товарищу отойти. Потом снова обратился к Орпате:

— До захода солнца ты должен уплыть. Днем сиди на берегу и не высовывайся, иначе тебя опять поймают. Как с тобой поступят в другом стойбище, я не знаю.

Показал на Токсиса:

— Этот останется здесь.

Тавры отобрали у Орпаты оружие, оставив только нож. Коней увели с собой. Когда они ушли, сколот опустился на землю рядом с другом. Токсис смотрел на него спокойно, даже ободряюще улыбнулся. Тогда Орпата оттащил его к берегу, уложил недалеко от воды. Так они и сидели до вечера, разговаривая. Вспоминали детство и юность, родных, друзей. Под крики чаек и шум прибоя.

Когда показалась лодка, Орпата достал нож:

— Прости.

— Давай.

Токсис закрыл глаза. Орпата поднес руку к его шее, резко полоснул лезвием под ухом. Пираты ждали, пока он совершал над телом поминальный обряд. Тихо стояли рядом, сочувствуя горю воина. Потом вожак молча передал ему весло…

Сколот греб, не оборачиваясь, — не хотел видеть, как тавры заберут тело Токсиса. Он знал, что они отнесут мертвого врага на святилище Девы, чтобы отрубить ему голову.

Беглец уплыл недалеко. Обогнув мыс, вытащил долбленку на берег и спрятал между камнями. Потом забрался повыше, уселся на бурнусе. Береговой бриз пах тиной. Луна ныряла в облаках, то появляясь, то исчезая.

Он ждал недолго. Когда раздался всплеск, полез в море. Выволок обезглавленное тело на песок. Выкопал с помощью ножа могилу. Потом долго молился над холмиком, желая другу легкого пути к Полярной звезде, в царство Апи и Папая.

Сон не шел, мерещились улыбка Токсиса, его спокойное лицо перед смертью. Орпата долго ворочался на щебне, обдумывая положение, в котором оказался. Пытался понять, как теперь выполнить поручение Октамасада.

"Ладно, — решил он, — доберусь до Херсонеса, а там будет видно. Две пары глаз лучше, чем одна. Но даже одна — лучше, чем ничего".

День он потратил на охоту. Поймал с помощью волосяной петли несколько землероек. Выпотрошив, содрал шкурку, зажарил. Срезанных ножом со скалы мидий сварил в котелке. От палящего солнца прятался в тени валуна. Днем даже удалось поспать.

Всю следующую ночь он то греб, то вылезал на берег, если замечал костер. Убедившись, что тавры спят, плыл дальше. На глубину не пошел, опасаясь волн. В одном месте слишком поздно увидел едва заметное мерцание и бросился на дно лодки, моля Табити, чтобы пираты его не заметили.

Долбленка тихо дрейфовала по лагуне. Но берег казался пустым, тогда он выгреб на мелководье.

Возле догорающего костра лежали два трупа. Оба со страшными рублеными ранами. Орпата недоумевал: прибрежные горы — это земля тавров, сюда ни сколоты, ни греки не сунутся, потому как место глухое. Что здесь произошло?

Под утро он увидел речку. Причалив к берегу, залез на пригорок в поисках подходящей ямы, где можно было бы укрыться от посторонних глаз и дневной жары. Брел среди колючек и высохших пучков травы, пока не вышел к оврагу, поросшему кустами ивняка.

Орпата спустился по осыпи и замер: расставив ноги, в него целился из лука Хармид.

Глава 9

Год архонта Феодора, скирофорион

Боспор, Таврика

1

Подкрепление так и не пришло.

Синды с боем покидали Парфений. Пристать к берегу под шквальными залпами сколотов было невозможно, поэтому триаконтеры, развернувшись, поплыли назад. Эпактриды исчезли из вида, как только пираты узнали о поражении Даиферна.

Отступающие каратели полезли в воду. Одни плыли с помощью надутых бурдюков из бараньих шкур, другие цеплялись за все, что может держаться на плаву: коряги, бревна, вязанки сучьев… На берегу беспомощно топтались брошенные всадниками кони.

Были и такие, кто надеялся без подручных средств добраться до узкой полоски земли, которая виднелась вдали. Обманутые ее кажущейся близостью, они бросались в пролив, но, потеряв силы, шли на дно. Утопленники упирались ногами в песок Северной косы, словно хотели строем выйти на берег.

Пока Даиферн вместе с номархами садились на плоты, пехота в задних рядах гибла от стрел. Глядя на разгром своей армии, басилевс в бессильном отчаяньи сжимал кулаки: стратегическая дерзость обернулась позорным и хаотичным бегством.

Гоплиты по приказу Спартака взяли под охрану общественные здания: булевтерий, пританей, дикастерий[225], а также агору и храмы. Сколоты с гиканьем носились по улицам города, отлавливая синдов. Октамасад повел себя великодушно — его воины не трогали мирных жителей, не грабили дома.

Одрис стоял на агоре, оценивая вместе со старейшинами масштабы разрушений, когда к нему подошел один из так-сиархов:

— Разъезд заметил на хоре отряд без вымпелов. Человек пятнадцать. Ввязываться в бой мы не стали, но одного сшибли стрелой. Чужаки раненого бросили и ушли к Меотиде. Мы его взяли.

— Приведи.

Приволокли пленника.

— Ты чей? — спросил одрис.

— Дружинник Кизика.

Спарток не мог скрыть удивления:

— Он здесь?

— Был, пока вы не пришли. У него договор с Даиферном о взаимопомощи. Кизик конницу привел из Феодосии.

— Значит, эта сволочь с синдами заодно, — обратился Спарток к старейшинам. — Думаю, что его голова украсит агору Парфения. Вы не против, если я притащу Кизика сюда — живым или мертвым?

Пританы одобрительно зашумели.

Один из них пробасил:

— Трупов в городе и так хватает. Просто брось, где убьешь.

Показав на пленного грека, Спарток приказал:

— Этого в подвал.

Он лично возглавил тарентину керкетов. Скакали во весь опор по дороге между каменными стенами межи. На земле отчетливо виднелись следы копыт. Беглецы явно направлялись в сторону моря.

Межа уперлась в гряду, с которой открывался вид на Меотиду. Между холмами и берегом пролегала широкая долина с прилегающим лиманом. В голубой дымке белел парус триаконтеры.

Спарток заметил всадников.

— Давай вниз! — приказал он. — Накроем их в бухте!

Спустившись к берегу, отряд рванул вдоль крутого откоса. Когда гряда закончилась, одрис увидел, что дружина Кизика огибает лиман. Беглецам оставалось совсем немного до моря. От триаконтеры к берегу уже скользила лодка.

Тарентина бросилась наперерез. Заметив преследователей, всадники остановились. Даже на расстоянии было видно, как они в замешательстве мечутся взад-вперед, оживленно жестикулируя.

Вдруг один из них — в шлеме с красным плюмажем — повернул назад. Спарток понял: взбунтовавшиеся дружинники прогнали хозяина в надежде, что без него появится хоть какой-то шанс на спасение.

— Всех перебить! — крикнул одрис, разворачивая коня. — Я за Кизиком!

Спарток поскакал к холмам.

Бывший архонт мчался как сумасшедший. На такой скорости он мог легко скрыться в балке и затеряться среди фисташника. Тогда одрис вытащил лук из горита. Первая стрела пролетела мимо цели. Беглец не отстреливался, лишь бешено колотил коня пятками по бокам. За спиной развевалась парчовая хламида, мелькая алой подкладкой.

Вторая попала коню в шею. Конь споткнулся и полетел на землю. Кизик покатился кувырком. Вскочил. Прихрамывая и оглядываясь, бросился вперед. Шлем с плюмажем остался валяться в пыли.

Спарток перешел на шаг. Медленно ехал за беглецом, раздумывая, как лучше его убить. Потом обогнал, остановился, перекрывая путь к балке. Зарычав от досады, Кизик повернул назад, к лиману.

Спарток слез с коня и пешком двинулся за ним, словно охотник за раненой дичью. Убрал лук в горит, пояс сбросил на землю: зачем стрелять, когда есть меч? Да можно и просто голыми руками.

Вокруг расстилалась бурая низина с темными пятнами растрескавшейся глины. В свинцовых лужах булькала грязь. Тут и там из земли вспучивались круглые холмики, рядом торчали серые, словно присыпанные пеплом конусы. В воздухе пахло гнилью.

Кизик остановился, вынул ксифос. Тяжело дыша, ждал, когда подойдет Спарток.

— Фракийский ублюдок! — зарычал он, с ненавистью глядя на одриса. — На, возьми меня!

И первым бросился в драку.

Зазвенела сталь.

Кизик бился отчаянно, словно в последний раз. Наседал, размахивая длинным мечом, теснил одриса. Спарток оборонялся махайрой, пятился к луже.

Он стоял по щиколотку в жидкой глине, когда грек с ревом рванулся вперед.

Бойцы сшиблись — грудь в грудь. Кизик давил своим мечом, а Спарток — своим. Неожиданно грек выхватил свободной рукой кинжал и вонзил одрису в бедро. Тот упал, неловко взмахнув руками.

Кизик склонился над упавшим. И тут Спарток швырнул ему в лицо горсть грязи. Грек опустил меч, отшатнулся, вытирая лицо. Тогда одрис в отчаянном броске полоснул его махайрой под колено.

Кизик с криком рухнул в вонючую жижу. Оба поднялись — грязные, страшные. Снова сцепились, но теперь уже одрис теснил грека, который не мог ступить на подрезанную ногу.

Спарток и сам от потери крови почти терял сознание. Вот он махнул мечом, лезвие промелькнуло у самого горла соперника. Тот увернулся, шагнул назад. Снова атака, еще шаг.

И вдруг Кизик потерял равновесие, опрокинулся на спину. Вокруг лопались пузыри. Он барахтался в вязкой грязи, которая засасывала его все глубже и глубже. Вот уже над поверхностью лужи торчит только голова со слипшимися волосами. Он хватает воздух раскрытым ртом. В глазах ужас.

Спарток молча смотрел на гибель некогда великого эсимнета Пантикапея. Жизнь грека была сытой и богатой, но смерть оказалась мучительной, страшной.

Когда грязь сомкнулась над Кизиком, Спарток из последних сил выполз на сухую землю. Он лежал, с каждым мгновением теряя силы, пока не услышал топот копыт.

Тогда одрис выпустил меч и погрузился в темноту…

Открыв глаза, Спарток увидел над собой лицо Миртии. Элевтера сидела на краю кровати с миской в одной руке и ветошью в другой. По комнате разносился запах лаванды.

Она наклонилась над ним, поцеловала в лоб. Одрис хотел встать, но по ноге резануло болью. Он упал на тюфяк, рукой нащупал повязку на бедре.

— Лежи, герой, — с нежным упреком сказала Миртия.

Спарток все-таки приподнялся на локте, несмотря на протестующий жест элевтеры.

Увидев возле двери Брейко, попросил:

— Позови Селевка.

Вскоре старшина вошел.

— Где дружинник Кизика? — спросил Спарток.

— Как ты велел — в подвале.

Одрис посмотрел на Миртию.

Взяв ее за руку, мягко сказал:

— Иди. Я тебя позову.

Когда элевтера вышла, он обратился к Селевку:

— Допросили?

Тот кивнул:

— Пока ничего важного.

— Помоги встать.

Одрис взял у Брейко копье и, опираясь на древко, вместе с Селевком вышел из комнаты.

Грек сидел на соломенной подстилке с прикованными к стене руками. Лицо настолько опухло от побоев, что глаза превратились в узкие щелочки. Поясница была обмотана окровавленной тряпкой.

Спарток склонился над ним.

— Кизик знал о том, что Даиферн собирается брать Парфений. Кто ему донес? Ни один синд не пройдет через заставы на хоре без разрешения архонтов. Тем более в сторону Феодосии. Значит, предатель из местных.

Дружинник лишь мрачно таращился.

Едва сдерживая ярость, Спарток процедил:

— Знаешь, что выдаст синда?

Грек молчал.

— Выговор! Перебежчик — не синд!

Не дождавшись реакции, одрис рявкнул:

— С кем встречался Кизик?

Потом повернулся к Селевку.

— Продолжай, пока не развяжешь ему язык.

И захромал из подвала.

Вечером старшина зашел в комнату Спартока, коротко доложил:

— Аполлодор.

2

Жесткий взгляд Хармида не обещал ничего хорошего.

Не сводя глаз с Орпаты, он приказал Быстрой Рыбке:

— Отбери у него нож и свяжи руки.

Язаматка метнулась к сколоту, вытащила у него из-за пояса оружие, потом стянула кисти за спиной веревкой. Опустив лук, Иларх подошел к пленнику. Ударом ноги под колени опустил на землю.

— Полегче! — прорычал Орпата.

— Поговори мне! — огрызнулся Хармид.

Иларх с язаматкой уселись возле закопченных камней, на которых стоял котелок. Дымок от костра развеивался, не успев подняться над кустами. Вкусно пахло вареной полбой.

Оба принялись по очереди зачерпывать кашу лепешкой.

— Ты как здесь оказался? — спросил Хармид, дуя на горячую жижу.

— Долго рассказывать.

— Так ты не стесняйся, нам тут до вечера сидеть.

— Потом что?

— Дальше поплывем… А тебя прирежу.

— Тогда чего зря трепаться, — буркнул Орпата и уставился в сторону.

— Ну, как знаешь…

Быстрая Рыбка не сводила с пленника глаз, в которых читалась жалость. Хороший взгляд, теплый. И зеленый — словно не зрачки в глазах, а комочки водорослей. Она что-то тихо сказала иларху, тот кивнул. Тогда она взяла мех с водой, подошла к Орпате.

Хармид ненадолго уходил. Когда возвращался, всегда что-нибудь приносил: мидий, сухие ветки, подстреленную утку… Все время, пока он шарил по окрестностям, язаматка хлопотала возле кострища и тихо напевала.

Днем иларх улегся спать, а она сидела в кустах: смотрела то на речку, то на морской берег, чтобы не прозевать тавров, если те вдруг появятся. Когда он проснулся, Орпата попросил развязать путы и отвести его облегчиться. Хармид накинул ему на шею петлю. Так и держал, словно пойманного тарпана, пока сколот снимал и надевал штаны.

Вечерело. Погода испортилась, с моря задул сильный ветер.

Иларх опять куда-то ушел.

Разделывая птицу, Быстрая Рыбка спросила Орпату:

— Ты женат?

— Не-а.

— Что так?

— Я восьминогий… В смысле есть только пара волов. Жена денег стоит.

— Ты жрец, я по амулетам вижу — значит, должен быть богатым.

— Ну и что? — вскинулся сколот. — Жрец Табити не принимает подарков. Это энареи требуют себе долю добычи, хотя лук с детства не натягивали, а во время налетов едут в обозе вместе с женщинами и детьми. Я — воин, такой же, как все мужчины племени.

Потом спросил:

— Ты из какого племени?

— Язаматка.

Все-таки решился, с вызовом сказал:

— Выходи за меня!

И добавил:

— Меня в племени уважают. Со мной не пропадешь.

Она грустно улыбнулась:

— Я рабыня.

— Мне плевать.

Улыбка сошла с ее лица. Твердость ответа должна была скрыть сомнение в мыслях.

— Я женщина Хармида!

Быстрая Рыбка отвернулась и сделала вид, что занята пересыпкой солью тонких ломтей мяса. Но по лицу было видно: взволнована. Вдруг она вытерла руки о штаны и порывисто подошла к Орпате. Сняв с шеи амулет, надела на него.

— Это Апи. Пусть богиня хранит тебя, ты хороший человек.

Появился иларх.

Опустил на землю мех с речной водой, строго приказал:

— Заканчивай, Рыбешка. Пока не начался шторм, надо успеть хоть сколько-нибудь проплыть. Так мы никогда до Херсонеса не доберемся.

Поужинали утренней полбой. Орпате тоже досталась пара кусков слипшейся теплой каши. Язаматка кормила его с ладони, ведь руки у него оставались связанными.

Когда сборы закончились, Быстрая Рыбка с Хармидом отошли в сторону. Она что-то горячо зашептала, иларх возражал. Она настаивала, тогда он пристально посмотрел на пленника и вздохнул. Вернувшись, пнул его ногой, но не больно, потом полез из оврага.

Проходя мимо Орпаты, Быстрая Рыбка как бы случайно обронила в песок нож. Сколот сел на него, чтобы Хармид не заметил.

Он выждал немного, затем перерезал веревки. Выглянув из кустов, увидел, как язаматка с илархом отгребают от берега. Это оказалось непростым делом: утлая долбленка качалась на волнах, задирая нос.

Когда они удалились на приличное расстояние, Орпата тоже вылез из оврага и направился к тому месту, где спрятал лодку. Слава Семи богам, она оказалась на месте. С трудом выгреб на глубину.

Решил отплыть подальше, чтобы не разбиться о прибрежные скалы. Если суждено утонуть, что ж, на все воля Табити. Подумал так — и рассердился на себя: почему-то именно сейчас ему очень хотелось жить.

По небу летели серые клочья. Закат яркими пятнами прорывался сквозь бреши в облаках. Быстро темнело. Орпата ожесточенно работал веслом, стараясь, чтобы лодку не сносило к берегу.

Ветер все время менял направление: то с суши дул, как и положено ночью, теплый сухой бриз, то вдруг со стороны моря налетал сильный влажный волногон.

Когда выглянула луна, сколот увидел силуэт гребца. Он понял, что Хармид тоже решил плыть в открытом море. Скорее всего, иларх заметил преследователя, но курс не менял.

"Ну-ну, — Орпата вспоминал проведенный в овраге день. — Отпустил — теперь, наверное, жалеешь. От меня такого не дождешься".

Подумать-то подумал, а злости нет.

Так они и плыли всю ночь, при этом расстояние между лодками постепенно увеличивалось: когда иларх уставал, за весло бралась Быстрая Рыбка, а она гребла хуже. Приходилось бороться с волнами, и под утро гребцы почти выбились из сил.

На рассвете небо затянуло тучами. Ветер усилился — начинался шторм. С гребней волн срывалась водяная пыль. Орпата промок, замерз, но продолжал упорно грести.

Впереди ударила молния. Вспышка осветила высокий утес и рядом с ним остроконечную, похожую на скошенный парус скалу. Человек с веслом отчаянно загребал, пытаясь отвести лодку в сторону. Но высокие волны неумолимо бросали ее назад. Казалось, гибель неизбежна.

Сердце рухнуло: "Рыбешка! Вытащу!"

Орпата начал разворачиваться.

Набравшая воды долбленка отяжелела, стала неповоротливой. Еще один вал — и сколот от толчка полетел в воду. Лодка перевернулась, теперь она то погружалась в темносинюю бездну, то всплывала вверх днищем.

Орпата поплыл к берегу. Вокруг вскипали белые буруны. Он взлетал к гребню, потом скользил вниз, где его накрывало с головой. Раз за разом, словно череда набегающих валов никогда не закончится. Под водой удалось стянуть сапоги.

Сколот обессилел, наглотался воды, намокшая одежда мешала плыть. Но каждый раз, оказавшись на гребне, Орпата видел мыс все ближе и ближе.

Волны относили его в лагуну. О том, чтобы спасать язаматку, не могло быть и речи. За это время она и иларх либо выбрались на берег, либо утонули. Сейчас он боролся за свою жизнь.

Наконец босые ноги нащупали дно. Море не отпускало — швыряло на камни с такой силой, что он кричал от боли. Последним приветом от разбушевавшейся стихии стал удар булыжником по голове, после которого сколот едва не лишился чувств. Выбравшись из воды, он рухнул без сил на ракушечную крошку.

Отлежался, хватая ртом воздух. С тоской посмотрел туда, где из воды торчал каменный парус. Еле встал, но заставил себя подняться выше по склону, потом лёг на сухую землю и мгновенно заснул.

Орпата очнулся, когда солнце нагрело затылок. Море стихло, лишь накатывало на берег длинными бирюзовыми волнами. В небе кричали чайки, не то приветствуя затишье, не то оплакивая тех, кто не пережил шторм.

Скалы запирали лагуну с обеих сторон. Чтобы выбраться из нее, пришлось бы долго карабкаться по крутому склону на гребень. Или идти в обход мыса по воде среди валунов.

Орпата выбрал короткий путь. Снова лезть в море не хотелось, но ему казалось, что это лучше, чем рисковать жизнью на круче. Может быть, за горой его ждет устье реки или пологий овраг.

Он зашел по горло в воду. Теплая грязная муть колыхалась у самого лица, под ногами перекатывалась галька, а ладони натыкались то на мягкие нити водорослей, то на острые края раковин. Скала, о которую разбилась долбленка Хармида, торчала из воды в десяти локтях.

За мысом Орпата увидел лагуну. Дальним концом она упиралась в другой мыс, еще круче, чем тот, который обогнул сколот. От берега отходила балка — на дне лишь камни да кусты, а по бокам отвесные стены, изрезанные трещинами. Подняться по ним, конечно, можно, но лучше этого не делать.

Он уже собрался возвращаться, как вдруг заметил под деревом Хармида и Быструю Рыбку. Язаматка хлопотала возле лежащего на спине иларха. Похоже, крушение лодки не прошло для него без последствий.

Орпата задохнулся от радости: "Жива!"

Рванулся вперед, разгребая воду руками.

Быстрая Рыбка увидела его, когда он вышел на песок. Хармид поднял голову, сел, держась за бедро. Язаматка помогла ему встать на ноги. Оба смотрели на приближающегося сколота.

Орпата вытянул вверх руку с ножом.

"Посмотрим, как ты поведешь себя, когда у меня преимущество, — мстительно подумал он. — Давай, найди что-нибудь… Хоть камень или палку".

Но Хармид развернулся и двинулся вверх по балке. Быстрая Рыбка сначала застыла, словно не зная, что делать, потом побрела следом.

3

Ранним утром Первый архонт Пантикапея созвал Совет.

Начал без обиняков:

— Парфений отбит благодаря Октамасаду. Но Фанагория восстала против Боспорской симмахии. Нельзя допустить, чтобы зерно из Синдики уходило в Коринф или Спарту.

— Мы понесли серьезные потери при осаде Парфения, — заявил Каллиад. — На подготовку новой фаланги потребуются время и деньги…

— Вот и займись этим! — оборвал его Спарток. — Отправь гонцов в Гермонассу и Корокондаму с требованием предоставить ополчение. Там архонты еще подчиняются Пантикапею. И организуй сбор средств на паноплию.

Потом выдал задание остальным членам Совета.

— Федим, отзови из Китея строителей и гарнизон. Пообещай жителям, что мы скоро вернемся. Игиенонт, подготовь флот для атаки на Фанагорию с моря.

Работорговец кивнул, а судовладелец с сомнением заметил:

— Мало судов.

— В боспорских гаванях стоят лембы из Афин, Милета, Синопы… В общем, со всей ойкумены. Караваны прибыли под охраной сторожевых кораблей. Так вот, Пантикапей забирает триаконтеры и триеры для нужд симмахии. Потери возместим из захваченной в Фанагории добычи. Декрет я подготовил.

Игиенонт с сомнением покачал головой:

— Купцы будут возмущаться.

Одрис сказал, как отрубил:

— Перикл поймет, а мнение остальных меня не интересует. Сейчас на Боспоре идет война, так что торговые партнеры должны нам помогать, нравится им это или нет. Если команды окажут сопротивление, ты знаешь, что делать.

Спарток передал судовладельцу свинцовую пластину с текстом декрета.

Напоследок приказал архонтам до вечера продумать план действий и доложить ему.

Распустив собрание, вызвал гетов. Отряд двинулся к храму Аполлона. Четверо наемников несли под удивленными взглядами прохожих пустой деревянный ящик. Спарток хромал сзади, отказавшись от помощи товарищей.

Жрецы, которых пельтасты вытащили из-за стола или из теплой постели, столпились в опистодоме. Сейчас они боялись, что их постигнет участь Аполлодора.

Сидя на клисмосе, одрис угрюмо смотрел на кучку людей в белых гиматиях. Молчал, нагнетая напряжение. Рана на бедре ныла, из-за этого он находился в плохом настроении. Армейский писец стоял в сторонке, держа в руке мешок с остраконами[226].

Спарток разжал губы:

— Аполлодор оказался предателем. Из-за него погибли ни в чем не повинные граждане Парфения. Ваши братья и сестры! Старики! Женщины! Дети!

Его глаза налились яростью: казалось, он с трудом сдерживается, чтобы не устроить в храме резню. Бледные от страха жрецы отводили взгляд, нервно теребили края одежды.

Одрис продолжил:

— Аполлодор поплатился жизнью за то, что сделал. Собаке — собачья смерть. Вы не могли не знать о его планах, а значит, вы все, — он возвысил голос, — соучастники заговора против Боспора!

Выдержав паузу, рявкнул:

— За такое убивают!

На плечо каждого жреца легла тяжелая рука стоявшего за спиной наемника.

Послышались голоса:

— Мы не хотели! Он нас заставил! Мы патриоты!

— Патриоты? — Спарток хищно улыбнулся. — Хорошо, но я должен в этом убедиться. Вы можете выкупить свою жизнь, пополнив городскую казну из средств фиаса.

Жрецы зароптали:

— Сокровищница Аполлона в Феодосии… Фависса пустая… Нет денег даже на масло для ламп…

— Тихо! — прикрикнул Спарток. — Я знаю про сокровищницу. Еще я знаю, что среди жрецов фиаса Аполлона бедных людей нет. Думаю, придется раскошелиться ради Бо-спора. А чтобы облегчить вам задачу, я устрою ингумацию[227]. Пока театральную, но для кого-то она может стать настоящей.

По его знаку геты подтащили к клисмосу гроб.

— Помните историю про Полипемона, прозванного Прокрустом? — спросил он. — Расскажу, если кто не знает. Разбойник Прокруст укладывал пойманных путников на одно из двух лож — короткое или длинное. Если из короткого ложа торчали ноги, он их отрубал. А если кому-то длинное ложе было велико, он растягивал тело пленника с помощью молотка. Мы обойдемся одним ложем.

Жрецы в ужасе уставились на ящик.

Одрис объяснял дальше:

— Так вот. Обязательный взнос — двадцать мин[228] серебром. Я выяснил: у каждого из вас земли не меньше, чем на сорок квадратных плетров[229]. Можете продать землю, можете сдать в аренду, это ваше дело… Думаю, что жизнь стоит дороже. Согласны?

Жрецы закивали головами. Спарток удовлетворенно хмыкнул.

— Но эта сумма будет взыскана с семьи трупа. Хотите жить — предлагайте больше. Надеюсь, вы понимаете: чем "путник" выше ростом, тем больше он должен предложить, иначе я укорочу его сильнее, чем других.

Жрецы смотрели друг на друга, не зная, что сказать. Одно они усвоили точно: не развяжешь мошну — не выйдешь отсюда живым. И вздыхали, смирившись с участью.

Первым в гроб забрался толстяк с красным лицом, выполнявший обязанности отца фиаса после смерти Аполлодора. Ноги вылезли наружу на ширину ладони. Он решил схитрить и назвал сумму в двадцать одну мину. Спарток, не говоря ни слова, подошел к гробу, поднял махайру.

— Нет! Нет! — замахал руками краснолицый. — Двадцать пять мин!

Спарток молча рубанул его по ноге. Ступня отлетела в сторону, забрызгав кровью стоящих рядом жрецов. Толстяк заорал от шока, при этом одрис разобрал в его воплях слово "тридцать".

Дав жрецам время оказать несчастному первую помощь, он продолжил экзекуцию.

Следующим в гроб уложили худого длинного грека. Тот сразу предложил пятьдесят мин, поэтому Спарток отпустил его. Вскоре на полу перед одрисом лежала горка черепков с расписками на сумму почти в семь талантов серебра.

Он вспомнил рассказ Перикла о том, что, когда остров Лемнос вошел в Делосскую симмахию, его города Гефестиэя и Мирина сообща стали платить Афинам форос в размере девяти талантов.

"Вот это да! — довольно думал Спарток. — Отличный метод".

— Ничего, — сказал он, выпроваживая жрецов из храма, — какое-то время поживете без симпосиев, музыкантов и танцовщиц. Я временно вступлю в должность отца фиаса, так что ждите моих указаний…

Остаток дня Первый архонт Пантикапея провел в булевтерии, выслушивая отчеты магистратов города.

Новый архонт, Горгий, назначенный гимнасиархом вместо Гиппоника, рассказал о военной подготовке эфебов. Кроме обычных упражнений по метанию дротика, бегу и борьбе, он ввел обязательную подготовку по рукопашному бою с мечом.

Игиенонт доложил о шагах, которые пришлось предпринять, чтобы увеличить флот Боспора. Гонцы разосланы по гаваням, из доков Пантикапея выведены все способные держаться на плаву лембы, чтобы освободить место для ремонта боевых кораблей. Из Акры везут пеньку и смолу, из Порфмия — строевой лес.

Каллиад объявил добровольный сбор средств на паноплию. Он рассказывал долго, а Спарток с удовольствием слушал его. По словам архонта, землевладельцы и скотоводы уже начали приносить деньги. Их жены снимают с себя украшения. Даже простые поденщики и пастухи отдают, кто сколько может. Каменщики в его эргастериях приступили к изготовлению стел с декретами Совета о награждении особенно щедрых жертвователей золотыми и серебряными венками, погрудными портретами или рельефами, а также ценными подарками.

Федим провел переговоры с рабовладельцами, после чего те объявили об освобождении всех, кто готов участвовать в походе на Фанагорию. К агоре потянулись военнопленные сколоты, сираки, меоты, керкеты, чтобы записаться в ополчение.

Спарток уже слышал о том, что девушки Пантикапея торжественно клялись перед храмом Афродиты выйти замуж за героев похода. Украшенные венками и гирляндами из цветов, они совершали возлияния на алтаре богини.

Знал он и про мальчишек, которые бегали по городу, размахивая деревянными мечами и выкрикивая: "Смерть Даиферну!"

Вечером пришел отец Гиппоника. Плакал, жаловался, что предательство сына легло темным пятном на весь род. Потом попросил в знак примирения принять в дар сотню тарпанов.

Одрис не удержался — обнял старика.

После ужина он сидел на складном дифросе под священным лавром Аполлона, который когда-то привезли из Милета и посадили на теменосе отцы-основатели города. Дерево тихо шелестело листьями, расточая приятный эфирный запах.

Миртия расположилась у его ног с пяльцами.

Он думал о том, что Боспор стал его второй родиной. Ему нравилось море, то обнимающее теплым влажным ветром, то беснующееся и яростно бросающее в лицо брызги пены. То свинцовое, то нежно-бирюзовое. Нравился запах степи — пряный, сухой, мужской. А эти закаты — тихие, пламенеющие, ясные, заставляющие просто сидеть, ни о чем не думая. И рассветы — солнечные, задорные, когда хочется расправить плечи, когда душа поет…

Спарток наклонился и поцеловал Миртию.

4

Орпата едва успел добраться до середины лагуны, как беглецы скрылись среди деревьев. Разбитые о подводные камни пальцы ног болели. Ссадины на локтях и коленях щипало после соленой воды. Зато по твердой земле идти стало легче.

Сколот вздыхал: "Сейчас бы отцовский арибалл с мазью!"

Вскоре он догнал их. Хармид стоял возле каштана с бледным лицом, опираясь на сучковатую палку. Увидев Орпату, иларх снова пошел вперед, но теперь зачем-то повернул в сторону мыса. Во время ходьбы он заметно хромал, при этом одной рукой держался за бок.

"Похоже, ранен, — понял Орпата. — Отлично, пусть идет, пока есть силы, а я посмотрю, насколько его хватит".

И не торопясь двинулся следом.

Быстрая Рыбка временами оборачивалась, смотрела с укоризной.

Один раз крикнула:

— Уходи!

Сколот лишь усмехнулся. Тогда она кинула в него камнем.

Беглецы продирались сквозь фисташковые заросли.

"Зачем Хармид лезет на мыс?" — удивлялся Орпата.

Иларх все сильнее опирался на палку, но упорно карабкался по косогору, как будто боги вели его к спасению. Когда он останавливался, чтобы отдышаться, Орпата терпеливо ждал, не приближаясь.

Наконец заросли расступились. Беглецы вышли на заваленную кусками известняка вершину утеса. Казалось, Зевс метнул в него молнию, но не смог расколоть до конца. С одной стороны к морю уходила глубокая расселина. С другой утес обрывался отвесной стеной.

Половинки вершины соединялись узким перехватом, по которому едва прошел бы один человек. Хармид остановился, закрывая спиной язаматку. Он был зол на сколота за то, что тот никак не отвяжется.

— Отпусти Рыбешку, — сказал Орпата. — Ей не надо видеть то, что здесь произойдет.

Несогласно покачав головой, иларх взял палку обеими руками. Он явно не собирался сдаваться, а тем более идти под нож, словно жертвенный баран.

Хармид пятился, и вместе с ним пятилась Быстрая Рыбка. Чтобы не упасть в пропасть, ей пришлось ступить на камни перехвата. Орпата нахмурился: иларх вел себя как сумасшедший. Неужели он хочет, чтобы язаматка сорвалась?

— Эй! — голос сколота прозвучал озабоченно. — Ты куда?

Быстрая Рыбка со страхом смотрела вниз, но у нее оставался только один путь — назад. Она уцепилась за рукав иларха. Из-под ноги посыпались камешки.

— Чего лезешь к нам? — прорычал Хармид.

— Мне нужен только ты.

— Зачем?

— Я знаю, для чего ты идешь в Херсонес.

— И что?

— Не пущу.

— Твое какое дело?

— Сколоты — союзники Спартока, — Орпата облизнул растрескавшиеся от морской воды губы. — Мы с тобой враги, хотя мне это не нравится. Я тебя уважаю, потому что ты — боец. Но язаматка здесь ни при чем, отпусти ее, а я выполню свой долг. Тебе все равно не уйти: ты ранен и без оружия.

— Поцелуй меня в зад!

Орпата не знал, что делать: похоже, уговаривать иларха было бесполезно. Внезапно он положил нож на землю и показал пустые ладони. Не иначе сама Табити подсказала решение.

— Смотри, ты ушел от Кизика, я ушел от Октамасада. Мы оба можем не возвращаться. Давай вместе двинем в Херсонес и начнем новую жизнь. Ты — отличный воин, а наемникам хорошо платят… Жрецу тоже всегда дело найдется. Язаматка пусть выберет одного из нас.

Хармид опустил голову, словно задумался.

Но вдруг резко дернул подбородком и выкрикнул:

— Она уже выбрала! Проваливай!

Кровь ударила Орпате в голову.

— Сам напросился…

Быстро подняв нож, он бросился вперед. Хармид махнул палкой, но тут же застонал и согнулся. Орпата полоснул его ножом по плечу. Иларх неловко отшатнулся, при этом толкнул Быструю Рыбку.

Она покачнулась, а затем с криком полетела в пропасть.

Оба застыли, страшась поверить в случившееся.

Не обращая внимания на Орпату, Хармид склонился над обрывом и посмотрел вниз, туда, где буруны разбивались о камни. По воде расходились круги. Со скал взлетели привлеченные всплеском чайки, закружились над волнами.

* * *

Быстрая Рыбка махнула хвостиком, радуясь синеве, белым пятнам песка среди донной зелени, солнечным стрелам в воде. Зашевелив плавниками, бодро двинулась вперед. Вдруг увидела среди стеблей морской травы стайку мальков. Заволновалась: где же ваша мама, негоже одним плавать без присмотра. Двигает жабрами, открывает рот — словно выговаривает малышам. Те проворно подплыли, пристроились сзади. Ну, вот и хорошо, теперь будем вместе. Вы меня держитесь, я вас в обиду не дам. Они заскользили над колышущимися зарослями в глубь моря и вскоре затерялись в его толще…

* * *

Орпата с Хармидом сидели у обрыва рядом, молча. Опустошенные. Каждый понимал, что вместе со смертью язаматки безвозвратно потерял в себе что-то хорошее, чистое. Надежду на счастливую мирную жизнь, пусть и призрачную, но такую близкую. Каждый вспоминал ее улыбку, манящую зелень глаз, смешной говор. Но им не оставалось ничего другого, как снова вернуться в жестокий мир.

Иларх тяжело дышал, было заметно, что он теряет силы.

— Почему ты отказался? — спросил Орпата.

— Навоевался, хватит.

Сколот поднялся:

— Пошли.

— Куда?

Орпата махнул рукой в сторону берега.

— Зачем? — задавая вопрос, иларх уже знал ответ.

— Ты — добыча Табити.

Хармид буркнул:

— Не пойду, кончай здесь.

Орпата немного подумал, затем отложил нож, вынул из-за пазухи амулеты. Сняв с шеи один из шнурков, поставил глиняную фигурку на камень. Согнулся в поклоне.

Заговорил с богиней:

— Помнишь, в последний раз… на капище… я не принес в жертву человека. Сегодня дам тебе крови, сколько хочешь… Пламенная… Царица…

Он простерся перед идолом, бормоча молитву. Хармид сидел с безучастным лицом. Просто смотрел на море и встающее на горизонте солнце. Казалось, его не волнует происходящее.

Но стоило Орпате выпрямиться, как иларх бросился ему в ноги.

Удар головой о камень едва не лишил сколота сознания. Чугунный звон медленно затихал. А Хармид уже прижал палку к горлу. Орпата захрипел, лицо покраснело, он судорожно шарил рукой по земле. Нащупав камень, врезал иларху в раненое бедро. Тот закричал от боли, ослабил хватку.

Орпата оттолкнул его.

Хармид поднялся первым. Держа перед собой палку, снова бросился на соперника. Тогда Орпата изо всех сил пнул его обеими ногами в живот. С шорохом посыпался гравий. Иларх замахал руками, чтобы сохранить равновесие.

И рухнул спиной в пустоту.

Орпата сел. Поморщившись, приложил ладонь к липкому затылку. Потом на четвереньках подполз к краю пропасти. Море все так же вгрызалось в скалы, все так же над водой метались птицы. Два маленьких тела внизу качались на волнах. Рядом…

Пора было уходить.

Сколот осмотрелся. Слева, насколько хватало взгляда, лагуны сменялись скалистыми мысами. Облака грязно-белой шапкой закрывали вершины. Далеко на горизонте каменная громада приникла к морю, словно опустившийся на лапы медведь.

Справа картина повторялась, с одной только разницей — небо светилось прозрачной чистотой.

Нет, к морю он больше не сунется. Хватит с него и песка, и соленой воды, и кишащего таврами берега. Пусть их в горах не меньше, но там он найдет кров, пищу, всегда сможет спрятаться, неожиданно напасть. Да и идти можно днем.

Оборванный, грязный, Орпата двое суток брел по горам. Ночевал, накрывшись еловыми ветками, или забирался в дупло. Несколько раз пришлось прятаться от охотников. Ел что придется: собирал личинки, выкапывал съедобные корни, бил самодельной острогой в ручьях форель…

Наконец вышел в широкую, покрытую буковыми рощами яйлу[230]. Нападать на отары он опасался из-за собак, зато ночью выкупался в речке и выстирал одежду. Потом залез в пустой шалаш, где нашел кремень с кресалом. Теперь у него был огонь.

Горную долину пришлось обходить лесом, чтобы не напороться на тавров.

Еще через двое суток он сидел на склоне гряды, откуда хорошо просматривались море и городские постройки на дальнем берегу извилистой бухты. Белые паруса кораблей с разноцветными флажками на мачтах придавали гавани праздничный вид.

Орпата достал амулет, который ему подарила Быстрая Рыбка. Погладил пальцами вырезанное по кости изображение: богиня в халате с длинными рукавами и остроконечном колпаке в одной руке держит растение, а другую поднесла ко рту. На кол насажен лошадиный череп.

Что ждет его в Херсонесе?.. Когда теперь он увидит мать, родные степи, и увидит ли? Сможет ли простить себя за то, что не спас тогда язаматку, дав волю гневу? Простит ли его богиня, он ведь так и не принес ей человеческую жертву.

Орпата пробормотал: "На все воля Табити… Апи".

Затем начал спускаться к виноградникам.

5

В конце скирофориона, после того как объединенные войска боспорских полисов заняли Фанагорию, Спарток предложил Миртии выйти за него замуж. Конечно, элевтера согласилась. Она просто не чувствовала под собой ног от счастья.

Оба знали, что у одриса во Фракии остались жена и сын, но Спарток не захотел это обсуждать, сказав лишь, что женился по фракийским обычаям, которые не приняты на Боспоре.

Филопатра ходила довольная и умиротворенная: все-таки ее замысел удался, так что теперь о будущем фиаса Афродиты можно не беспокоиться. Лучше бы, конечно, дождаться гамелиона[231], когда на Боспоре принято справлять свадьбы, но народная мудрость гласит, что железо надо ковать, пока горячо.

После смерти подлой Хрисарии лидерство среди религиозной общественности Пантикапея перешло к Филопатре. Разумеется, фиас Аполлона Врача занимал в городе главенствующее положение, все-таки его отец — Спарток — носил тиару синагога самой мощной и влиятельной амфиктионии на Боспоре.

Но он был мужчиной, а она — женщиной, к тому же мудрой и опытной, то есть непревзойденным творцом и исполнителем изощренных политических комбинаций.

Из экономии, чтобы не украшать город дважды, Спарток решил совместить свадьбу с Малыми Панафинеями[232]. Филопатра согласилась, понимая, что деньги лучше потратить на восстановление разоренных городов — Фанагории, Китея и Парфения. Тем более что эти дни как раз приходятся на полнолуние, поэтому будут благоприятными для свадебной церемонии.

До праздника оставался всего месяц. За это время предстояло закупить все необходимое, а также подготовиться к атлетическим и музыкальным агонам. С хоры потянулись повозки с зерном, в гавань заходили лембы, груженные маслом для светильников, ритуальной утварью, благовониями. Отары овец и стада комолых[233] боспорских быков поднимали на дорогах пыль, направляясь в Пантикапей.

Простые люди запасали дары по средствам: вязанки дров из белого тополя, миниатюрные глиняные алтарики, домотканые коврики. Женщины ссыпали из амфор в жернова хранимую до особого случая пшеницу лучшего сорта, чтобы намолоть муки для печенья.

Зажиточные горожане заказывали у ремесленников бронзовые изображения бычьего черепа, парадное оружие, покупали у ювелиров серебряные статуэтки Афины, чаши и треножники с выбитыми на них именами дарителей, золотые венки, ожерелья, пояса…

Каменщики нарубили плит из гранита, песчаника, ракушечника, даже из привозного мрамора, и теперь не знали, как отбиться от желающих заказать стелу с дарственной надписью Афине или посвятительным рельефом. Статуи богини ждали в пастадах скульпторов своих покупателей.

Гончары сбились с ног, таская из ям глину для изготовления ваз и сосудов для возлияний. Один такой праздник мог прокормить семью в течение нескольких месяцев, поэтому работали все, включая стариков и детей.

Наступил день рождения Афины.

Снова с окраин города потянулись к акрополю толпы горожан. Снова звучали музыка, гимны, сотни людей отплясывали на вымостке. В толпе были даже всадники и конные колесницы.

Адепты Диониса исполняли под звуки тимпанов разнузданные танцы. Менады и фиады в коротких хитонах высоко выбрасывали ноги, сладострастно оголяли грудь и бедра. Откровенные позы и жесты жриц вызывали восторг у мужчин, но искреннее негодование у женщин.

От них не отставали почитательницы Деметры и Артемиды. Одни кружились с корзинками ранних персиков. Другие водрузили на головы замысловатые калафы с вплетенными в них колосьями. То и дело шествие останавливалось из-за стихийно возникающих хороводов.

Центр процессии украшал деревянный корабль, на колесах и под парусом, на котором были изображены сцены борьбы олимпийцев с гигантами.

Делегации боспорских полисов по очереди возложили к алтарю Афины полную паноплию гоплита как знак военнополитической связи с Пантикапеем.

После жертвоприношения скота и возлияния вина жрецы приступили к сжиганию даров, предназначенных для наслаждения богини: домашней выпечки, напитков, мяса, плодов…

Матери и отцы фиасов в сопровождении помощников собирали оставленные дарителями на ступенях храмов украшения, изящные сосуды для возлияний, оружие, чтобы разложить у пьедестала статуи или повесить на стены святилища.

Над акрополем разносился аромат благовоний.

Во второй половине дня в театре прошли состязания музыкантов — кифародов, авлетов, затем выступления хоров и рапсодов, исполнявших произведения Гомера.

Вечер Спарток и архонты посвятили приему послов в булевтерии. После официального торжества семейные горожане разошлись по домам, чтобы насладиться застольем в кругу родственников и друзей. Холостые мужчины отправились на симпосии, где надеялись прилично выпить, а затем забыться в объятиях флейтисток.

Второй день прошел в гераклическом воодушевлении. Он начался с забега факелоносцев, причем атлеты пробежали очень трудную эстафету вверх по горе из порта до акрополя. Факелы они зажгли от огня на алтаре Ахилла Понтарха.

В гимнасии состоялся пентатлон, а на стадионе прошли конные состязания и торжественный проезд квадриг, во время которого свое искусство показали наездники-акробаты на колеснице.

Перед закатом в театре горожане с удовольствием наблюдали за исполнением зажигательного пиррихия, после чего агонотеты вручили победителям соревнований призы и ценные подарки.

Фиас Афродиты вечером собрался в храме.

Филопатра произнесла перед элевтерами, гиеродулами и знатными донаторами речь, в которой поблагодарила их за беззаветную любовь к богине. Мать фиаса закончила выступление обращением к Миртии, назвав ее своей преемницей. После этого передала меотке массивный золотой перстень с геммой в виде бюста Афродиты и золотую чашу для возлияний.

Элевтеры украсили голову Миртии диадемой из золотых миртовых листьев, поднесли букеты роз, а затем открыли клетки с голубями. Меотка рыдала от счастья, не стесняясь слез.

Филопатра плакала вместе с ней, но не из-за торжественности момента, а скорее от тоски по утраченной молодости. В ответной речи один из наиболее богатых и уважаемых адептов попросил жрицу принять в знак признания ее заслуг перед фиасом сумму денег, которая обеспечит ей безбедное существование на годы вперед.

И вот наступило главное для Спартока и Миртии событие — день свадьбы. Домашние рабы празднично убрали флигель ветками можжевельника и цветочными гирляндами.

Ранним утром две праздничные процессии — одна из храма, другая со стороны флигеля — двинулись к нимфею Диониса, в котором друзья символически омыли жениха и невесту.

В качестве ближайшей подруги Миртии выступала одна из элевтер, своим другом Спарток выбрал Селевка. Поскольку свадьба проходила без присутствия родственников, зачерпывать воду в бассейне поручили юной аррефоре, причем Селевк ей помогал. Положенную для такой церемонии расписную гидрию взяли в сокровищнице Афродиты.

После омовения молодые вместе с гостями вернулись в храм. Миртия торжественно возложила к статуе богини свой девичий пояс, локон отрезанных волос и терракотовую фигурку Афродиты Пандемос.

Затем невеста ненадолго удалилась. Во время ее отсутствия из опистодома до присутствующих доносилось пение элевтер, оплакивающих уходящую юность подруги. Когда она вернулась в сопровождении нимфетрии[234], роль которой выполняла Филопатра, на ней уже были длинный свадебный хитон и фата.

Специально назначенные представители невесты из числа гостей совершили жертвенные возлияния на алтарях Зевса, Артемиды, Геры, после чего гостей пригласили к накрытым во флигеле столам и клинэ. Мужчины расположились слева от входа, женщины — справа.

Миртия первым делом прикоснулась к очагу, затем совершила жертвоприношение богам домашнего алтаря Спартока, а он окропил ее священной водой. Закончив совместную молитву, супруги разломили пшеничную лепешку в знак того, что обязуются делить вместе радости и невзгоды семейной жизни.

День пролетел незаметно.

Гости веселились, пели, танцевали под аккомпанемент кифар и авлосов. То и дело звучали призывы к Гименею даровать молодой семье здоровое потомство.

Тех, кому становилось плохо от слишком большого количества съеденного угощения или выпитого вина, рабы уводили в уборное помещение, где сначала давали возможность уединиться, а потом приводили в чувство, окатив водой из кувшина.

Праздничные проводы в спальню решили не устраивать, так как молодоженам достаточно было подняться по лестнице прямо из пиршественного зала. Когда Филопатра и элевтеры подготовили невесту к брачной ночи, вошел Спарток.

Они остались одни.

Миртия лежала на кровати, усыпанной розовыми лепестками. От фимиатериев поднимался аромат ладана. Спарток несколько мгновений с восторгом смотрел на жену, затем скинул гиматий и раздвинул шелк балдахина…

Ночью, утомленные ласками, супруги лежали в обнимку на скомканной простыне.

— Погоди, — сказала Миртия, целуя Спартока, — я тебе еще сыновей нарожаю. И будут твои потомки править триста лет, а на афинском Акрополе установят стелы в их честь.

— Откуда ты знаешь? — удивился одрис.

Миртия улыбнулась:

— Ну, не меньше чем триста, точно… Я же теперь мать фиаса, значит, могу делать предсказания.

Потом спросила, кусая губы:

— Скажи… а твой сын от фракийской жены… ты ведь его не бросишь?

— Конечно нет, — Спарток нахмурился, — он мне дорог. Но я ничего не могу для него сделать, пока нахожусь здесь, а это надолго. Хотя я говорил о нем с Периклом, и он обещал помочь. В любом случае, будущее Севта не на Боспоре. Его ждет корона одрисов. Я не перестаю просить об этом Залмоксиса.

Миртия слушала мужа, и в ее глазах теплилась надежда.

На рассвете оба заснули счастливые…

Послесловие

Пророчество Миртии сбылось. Однако Спарток правил всего семь лет. После его смерти власть ненадолго перешла к фракийцу Селевку, затем — к малолетнему сыну Спартока, родившемуся на Боспоре, — Сатиру.

Боспор, покорившийся тиранической власти одриса, принял воцарение мальчика как должное. Старшина гетов Селевк долгое время оставался его соправителем, а когда мальчик вырос, вошел в круг приближенных друзей.

Сатир Первый сохранил тесные отношения с Афинами и за свои заслуги добился афинского гражданства, как и отец. Он подчинил Пантикапею еще несколько боспорских городов, а также продолжил войну с меотами. Желая укрепить свое положение в Синдике, Сатир выдал дочь за царя синдов Гекатея. Умер он бесславно — от отчаяния при осаде Феодосии, узнав о позорном бегстве своего войска.

Власть досталась его сыновьям, Левкону и Горгиппу. Левкон оставил себе европейскую частью Боспора, где располагался Пантикапей, а брата отправил править в Синдику. С востока наседали меоты, поэтому новому правителю Азиатского Боспора приходилось откупаться от них богатыми дарами.

Затем Левкон вступил в военный союз со скифами, чьи интересы простирались далеко за Меотиду. Меоты потерпели сокрушительное поражение от греко-скифского войска, возглавляемого Горгиппом, после чего Синдская Гавань в честь победителя была переименована в Горгиппию.

Феодосия подчинилась Пантикапею в обмен на ряд торговых привилегий, что значительно изменило политическую обстановку в Таврике. Левкои и Горгипп присвоили себе титул "архонт", который еще со времен их деда — Спартока — означал "верховный правитель".

Земля меотов стала частью Боспора. Братья не только включили в свои личные владения обширную территорию, но и получили контроль над поставками зерна с равнин Танаиса.

Торговля хлебом с Афинами приняла поистине циклопические для того времени масштабы — почти семнадцать тысяч тонн зерна в год. Боспорские эмпории ломились от товаров, а купеческие корабли из Пантикапея и Феодосии доходили до Сиракуз.

Сыновья Левкона тоже правили совместно. Спарток и Аполлоний ничем не проявили себя в качестве архонтов, зато Перисад развернул бурную деятельность на Азиатском Боспоре и стал именоваться царем синдов и всех меотов.

Но Перисад столкнулся на Танаисе с новой силой — сираками, одним из сарматских племен. Этот кусок оказался ему не по зубам, поэтому он не смог продвинуться дальше на восток.

Тем не менее государство развивалось и богатело. Цвели сады, к земле клонились тяжелые виноградные кисти, засолочные ямы были полны рыбы, а в степях паслись тучные стада домашнего скота.

На Боспоре начали чеканить золотые монеты с изображением хлебного колоса, плуга и осетра. Жизнь казалась настолько благодатной, что подчиненные признали Перисада богом. Даже построили в Пантикапее храм в его честь.

Все изменилось, когда в борьбу за власть вступили дети Перисада — Притан, Сатир Второй и Эвмел. Между ними началась кровопролитная братоубийственная война. Союзниками Сатира были скифы, а Эвмела — сираки. Притан пока отсиживался, не проявляя инициативу.

Вскоре Сатир умер от раны копьем в руку. Притан возглавил войско брата, но потерпел поражение от Эвмела. Он бежал в Кепы, где его убили заговорщики.

Эвмел отметил начало правления гнусностью — вырезал семьи братьев. Хотя потом повел себя как мудрый и умелый царь, заслужив уважение подданных: очистил Таврику от пиратов, расширил связи с полисами по всему понтийскому побережью, разгромил мешавших торговле тавров. Погиб глупо: ехал в квадриге, лошади понесли, и, чтобы не свалиться в пропасть, он выпрыгнул из повозки, но попал под колеса.

С этого момента начинается закат Боспора. Афины стали покупать более дешевый хлеб в Египте. Пантикапей пытался спасти хиреющий экспорт за счет торговли рыбой, вином, скотом и искал новых торговых партнеров среди варваров. Однако скифские и сарматские племена предпочитали не покупать товары, а забирать их силой.

Экономические кризисы на Боспоре следовали один за другим. Продолжалась чехарда в борьбе за трон, брат убивал брата, жена — мужа. Правители цеплялись за власть, называя себя царями и выпуская именные деньги.

Перисад Пятый, опасаясь, что после взятия Херсонеса Таврического скифы нападут на Боспор, начал переговоры с Диофантом, полководцем понтийского царя Митридата Шестого Евпатора. Разбив объединенное войско скифов и роксоланов под Херсонесом, Диофант двинулся к Пантикапею.

Восстание скифской знати под руководством Савмака положило конец трехсотлетней власти Спартокидов. Дальнейшие события развивались стремительно: Перисад был убит Савмаком, Диофант подавил восстание скифов, после чего Боспорское царство вошло в Понтийскую державу Митридата.

Заканчивался второй век до нашей эры.

Но это уже совсем другая история.

Санкт-Петербург

Февраль 2020 г.

Литературно-художественное издание

Выпускающий редактор С. С. Лыжина

Художник Н.А. Васильев

Корректор Т.А. Калинина

Верстка И.В. Резникова

Художественное оформление и дизайн обложки Е.А. Забелина

ООО "Издательство "Вече"

Адрес фактического местонахождения: 127566, г. Москва, Алтуфьевское шоссе, дом 48, корпус 1.

Тел.: (499) 940-48-70 (факс: доп. 2213), (499) 940-48-71.

Почтовый адрес: 129337, г. Москва, а/я 63.

Юридический адрес: 129110, г. Москва, ул. Гиляровского, дом 47, строение 5.

E-mail: veche@veche.ru http://www.veche.ru

Подписано в печать 27.10.2020. Формат 84 х Ю8 */г. Гарнитура "Times". Печать офсетная. Бумага типографская.

Печ. л. 10. Тираж 1500 экз. Заказ № 5340.

Отпечатано в Акционерном обществе "Рыбинский Дом печати" 152901, г. Рыбинск, ул. Чкалова, 8. e-mail: printing@r-d-p.ru р-д-п. рф

Примечания

1

Архонт — букв, "начальник, правитель", высшее должностное лицо в Древней Греции и древнегреческих колониях.

2

Год архонта Феодора — год правления в Афинах архонта-эпонима Феодора, т. е. с середины 438-го по середину 437 г. до н. э. Здесь и далее автор пользуется афинским календарем.

3

Боспор — Боспор Киммерийский, совр. Керченский пролив и прилегающая к нему территория, а также краткое название Боспорского царства со столицей в Пантикапее (совр. город Керчь).

4

Эсимнет — согласно Аристотелю, выборный тиран.

5

Талант — весовой талант до Александра Македонского равнялся 36 кг; талант как денежная единица составлял 6000 серебряных драхм или 60 мин.

6

Гидрия — керамический сосуд для воды.

7

Ойнохоя — одноручный кувшин яйцеобразной формы для разливания вина.

8

Кратер — сосуд для смешивания вина с водой.

9

Эпитроп — 1) посол, глава делегации, агент полиса с правом налаживать торговые отношения; 2) управляющий, смотритель, опекун.

10

Медимн — древнегреческая мера объема сыпучих и жидких тел, около 39 литров.

11

Археанактиды — династия правителей Боспорского царства в первой половине V в. до н. э., названная по имени основателя династии — Археа-накта.

12

Геллеспонт — совр. пролив Дарданеллы.

13

Пропонтида — совр. Мраморное море.

14

Византий — колония мегарцев, совр. Стамбул.

15

Понт Эвксинский — букв, "гостеприимное море", совр. Черное море.

16

Херсонес Таврический — колония гераклеитов, совр. Севастополь.

17

Гераклея Понтийская — колония мегарцев, совр. г. Карадениз Эрегли в Турции.

18

Антикит — совр. р. Кубань, которая когда-то впадала в Таманский залив.

19

Синды — кавказоязычная народность, заселявшая в древности территорию Таманского полуострова и Краснодарского края.

20

Гиероскоп — лат. гаруспик, гадатель по внутренностям животного.

21

Пирей — порт в Греции в составе Больших Афин.

22

Пианэпсион — месяц древнегреческого календаря, соответствует октябрю — ноябрю.

23

Мемактерион — ноябрь-декабрь.

24

Танаис — город меотов в дельте реки Танаис (совр. река Дон).

25

Фанагория — колония теосцев на южном берегу Таманского залива, недалеко от Кеп.

26

Одрисы — фракийское племя.

27

Стримон — совр. река Струма.

28

Тирас — совр. река Днестр

29

Гипанис — здесь совр. река Южный Буг.

30

Жеребчики — коринфские статеры с изображением Пегаса на реверсе.

31

Совы — афинские тетрадрахмы и драхмы с изображением совы на реверсе.

32

Кизикины — электровые монеты города Кизик, в описываемое время широко использовавшиеся в международной торговле.

33

Номарх — глава нома, т. е. округа или провинции в Скифии.

34

Метр — совр. река Дунай.

35

Пифос — большой кувшин для хранения продуктов.

36

Сколоты — по Геродоту самоназвание скифов, которое, возможно, произошло от имени Колаксая, младшего сына первочеловека Таргитая.

37

Басилевс — правитель крупной территории у древних греков, скифов, также верховный правитель у других древних народов.

38

Тарпан — дикая степная лошадь.

39

Акинак — короткий скифский меч.

40

Таврика — совр. Крымский полуостров.

41

Арибалл — небольшой круглый сосуд для ароматических масел.

42

Пританы — члены одного из десяти комитетов афинского Совета пятисот, решающих поочередно в течение года текущие государственные вопросы.

43

Триера — лат. трирема, боевой трехрядный весельный корабль.

44

Эмпорий — торговый склад.

45

Эпимелет — надзиратель за гаванью.

46

Эргастерий — мастерская, в которой трудились рабы.

47

Клисмос — стул со спинкой и изогнутыми задними ножками.

48

Демарх — управляющий демом, самой мелкой административной единицей в Древней Аттике.

49

Парадинаст — соправитель.

50

Эргастул — частная тюрьма для рабов.

51

Метек — иностранец, являющийся свободным человеком, но не обладающий правами гражданина.

52

Булевтерий — место заседания Совета пятисот (буле) в Афинах.

53

1 Герма — верстовой столб.

54

Герма — верстовой столб.

55

Агора — центральная площадь полиса, где собирались граждане для решения вопросов управления.

56

Клинэ — деревянная скамья или ложе со спинкой.

57

Девять путей — Эннеа-Годой, Амфиполь, древнегреческая крепость в устье реки Стримон (совр. река Струма), совр. город Амфиполис.

58

Эфеб — юноша, достигший совершеннолетия, т. е. восемнадцати лет.

59

Триерарх — спонсор и командир военного корабля.

60

Клерух — житель колонии-клерухии, который сохранял права афинского гражданина, но пользовался участком земли — клером — на правах арендатора.

61

Диктерион — публичный дом, где работали диктериады — проститутки.

62

Трапедза — стол для угощения.

63

Халк — одна драхма равнялась шести оболам, один обол — восьми халкам, один халк — двум лептам.

64

Пресбевт — царский наместник.

65

Феты — беднейшее сословие афинских граждан.

66

Гоплит — древнегреческий пехотинец.

67

Пелопоннесский союз — объединение древнегреческих полисов Пелопоннеса во главе со Спартой в VI в. до н. э.

68

Делосская симмахия — Первый афинский морской союз, военный федеративный союз, созданный в V в. до н. э. с целью борьбы с персами.

69

Плетр квадратный — древнегреческая мера площади, около девятисот пятидесяти кв. метров.

70

Хус — древнегреческая мера веса сыпучих тел, около трех литров.

71

Эпойк — переселенец, который получал гражданство колонии и землю, но при этом был обязан защищать интересы метрополии с оружием в руках.

72

Пентеконтера — пятидесятивесельное однорядное или двухрядное парусно-гребное судно.

73

Гиппос — гиппа, гиппогагос, средиземноморский широкий грузовой корабль с палубой, на котором в основном перевозили лошадей.

74

Лемб — древнегреческое одномачтовое торговое судно.

75

Наварх — адмирал.

76

Эпибаты — морские пехотинцы.

77

Лох — подразделение фаланги или самостоятельный боевой отряд, которым управлял лохаг; автор выбрал средний размер лоха — двадцать пять эпибатов.

78

Келейст — боцман, надсмотрщик над гребцами на древнегреческом корабле.

79

Дифрос — складной табурет.

80

Котила — широкодонная чаша для питья с двумя горизонтальными ручками.

81

Хилиарх — командир хилиархии, отряда гоплитов в тысячу человек.

82

Форос — дань, например, регулярные взносы, которые полисы, являвшиеся членами Афинского морского союза (Делосской симмахии), вносили в общесоюзную казну на покрытие военных расходов.

83

Амфиполь — букв, "окруженный (кольцом) город".

84

Мирмекий — полис на северном берегу Керченской бухты.

85

Гермонасса — полис на южном берегу Таманского залива, совр. Тамань.

86

Корокондама — полис на южном берегу Таманского залива возле Тузлинского мыса.

87

Тиритака — полис на западном берегу Керченского пролива, к югу от Керчи, совр. поселок Аршинцево.

88

Пританей — общественное здание, в котором устраивались обеды за государственный счет для магистратов, а также разного рода собрания.

89

Теменос — священный участок перед храмом.

90

Гиеродул — храмовый раб.

91

Амфиктиония — крупный религиозный союз с общим святилищем и казной.

92

Опистодом — закрытое хозяйственное помещение в западной части храма, часто служившее для хранения казны.

93

Иларх — командир илы, конного отряда из 64 всадников.

94

Саммеоты — меотийские самосцы, бежавшие на Боспор после захвата Самоса Периклом.

95

Хора — сельскохозяйственная территория вокруг полиса.

96

Меотида — совр. Азовское море.

97

Сайримы — савроматское племя.

98

Сираки — савроматское племя.

99

Горит — скифский колчан для лука и стрел.

100

Стража — древние греки делили сутки на восемь страж, начиная с полуночи, каждая длилась три часа.

101

Ксифос — двухлезвийный кавалерийский меч.

102

Мунихион — апрель — май.

103

Корокондамитское озеро — совр. Таманский залив.

104

Синдская Гавань — столица Синдики, располагавшаяся недалеко от совр. города Анапы.

105

Тореты и керкеты — племена, населявшие в описываемый период территорию совр. Черноморского побережья Кавказа.

106

Камара — длинная и узкая военная лодка древних кавказцев.

107

Язаматы — яксаматы, савроматское племя.

108

1 Триаконтера — тридцативесельное однорядное парусно-гребное судно.

109

Дейгма — место разгрузки товаров.

110

Сон-трава — здесь имеется в виду растение прострел из семейства лютиковых, лат. Pulsatilla.

111

Метрет — древнегреческая мера жидких тел, равная приблизительно тридцати девяти литрам.

112

Кираса — металлический торакс, панцирь.

113

Кнемиды — поножи.

114

Линоторакс — плотный льняной панцирь.

115

Анаксариды — кожаные или войлочные штаны ираноязычных народов.

116

Киммерийцы — ираноязычный народ, населявший Северное Причерноморье в VIII–VII вв. до н. э., вытесненный впоследствии скифами в Переднюю Азию.

117

Аргирологи — чиновники, взимающие дань с союзников Афин.

118

Тарентина — отряд из тридцати двух всадников, подразделение илы.

119

Эпактрида — пиратская лодка.

120

Катиары — одно из скифских племен по Геродоту.

121

Ленчик — мягкое седло, состоящее из двух соединенных подушек, которые набивались соломой или шерстью.

122

Амис — совр. г. Самсун в Турции.

123

Катастрома — платформа над палубой триеры для перевозки гоплитов.

124

Акра — полис на западном берегу Керченского пролива в районе совр. мыса Такиль.

125

Эпистолевс — вице-адмирал.

126

Ойкист — глава общины колонистов.

127

Стадий — древнегреческая мера длины, примерно сто восемьдесят пять метров.

128

Махайра — копие, однолезвийный изогнутый меч гоплита, имеющий фракийское происхождение.

129

Траспии и катиары — по Геродоту два из четырех племен сколотов.

130

Парасанг — перс, фарсах, мера длины на Древнем Востоке и в Древней Греции, около шести км.

131

Таксис — отряд из четырех лохов, сто человек (в описываемый период таксис мог составлять любую боевую единицу, превышающую лох).

132

Канфар — чаша для питья в форме кубка с двумя вертикальными ручками.

133

Килик — сосуд для питья плоской формы на короткой ножке.

134

Меандр — геометрический узор, состоящий из изломов прямой линии под прямым углом.

135

Парфений — полис в восточной части совр. Керчи, откуда в древности скифы переправлялись по льду через Боспор и Северную косу до города Ахиллий на Таманском полуострове.

136

Геррос — столица скифов до III в. до н. э., которая располагалась в районе совр. Никополя.

137

Пегас — круглая войлочная шляпа с широкими полями.

138

Шибляк — листопадный кустарник.

139

Эринии — древнегреческие богини мести, которых римляне назвали фуриями.

140

Декада — отряд из десяти воинов.

141

Пастада — внутренний двор древнегреческого жилого дома.

142

Нимфей — архитектурно оформленный источник воды.

143

Карбатины — грубая крестьянская обувь из куска недубленой воловьей шкуры, который крепился к щиколотке ремешками.

144

Таксиарх — командир таксиса.

145

Пилос — колпак без полей из кожи или фетра.

146

Пельта — щит с боковой выемкой, по форме напоминающий полумесяц.

147

Пельтаст — воин, вооруженный пельтой и дротиками.

148

Декадарх — командир декады, десятник.

149

Тессера — дощечка, глиняная табличка или металлический жетон.

150

1 Калаф — церемониальный головной убор цилиндрической формы.

151

Калаф — церемониальный головной убор цилиндрической формы.

152

Пиксида — шкатулка, коробочка для хранения украшений, пряностей или косметики.

153

Катаракта — герса, решетка, закрывающая ворота крепости.

154

Кербер — Цербер, многоголовый пес — страж Аида.

155

Фиас — религиозный союз.

156

Кибела — Великая мать, фригийская богиня плодородия.

157

Апатура — обманщица.

158

Прибрежная страна — древнее название Аттики.

159

Аррефоры — девочки из знатных семей в возрасте от четырех до одиннадцати лет, которых избирали на год, чтобы они помогали ткачихам в изготовлении пеплоса для символической фигурки Афины Полиады.

160

Гимнасиарх — руководитель гимнасия.

161

Паноплия — комплект воинского вооружения.

162

Таргелион — май — июнь.

163

Рангха — греч. Ра, совр. река Волга.

164

Рипейские горы — Уральские горы.

165

Племена, которые, согласно Геродоту, обитали к востоку от реки Та-наис (совр. Дон).

166

Реальгар — минерал красного или оранжевого цвета, содержащий мышьяк.

167

Таргелии — праздник, посвященный Аполлону и Артемиде.

168

Агон — состязание.

169

Кенотаф — символическая могила.

170

Орхестра — сцена.

171

Ампехона — женская верхняя одежда, аналог мужского гиматия.

172

Апатурии — трехдневный праздник родового и племенного единства, когда имена детей вносили в списки фратрий.

173

Пемпадарх — командир пемпы, отряда из пяти воинов.

174

Умбон — полая накладка из бронзы или железа в центре щита, которая иногда была сквозной и крепилась к щиту с внутренней стороны. В чашке умбона солдаты прятали деньги и ценные вещи.

175

Синтагма — подразделение фаланги, состоявшее из шестнадцати лохов.

176

Гоплон — круглый щит гоплита.

177

Кифара — более массивная разновидность лиры, на которой играли стоя и которая считалась профессиональным инструментом.

178

Эпоним — должностное лицо, именем которого назывался год.

179

Агонотет — устроитель агонов, обычно избиравшийся из числа знатных горожан.

180

Помпа — торжественное шествие.

181

Диобол — двойной обол.

182

Гемиобол — половина обола.

183

Тетартеморий — четверть обола.

184

Каллинтерии — праздник в честь Афины, во время которого убирали и украшали Эрехтейон — храм Афины и Посейдона Эрехтея на Акрополе.

185

Яйцеголовый — прозвище Перикла, которое он получил из-за непомерно большой головы.

186

Тамга — 1) родовой знак; 2) верительная грамота с печатью.

187

Андрон — комната в древнегреческом доме, предназначенная только для мужчин и их гостей.

188

Эсхара — алтарь в виде ямы с золой от сожженных жертвоприношений.

189

Зольник — резервуар для золения шкур, который заполняли раствором извести и золы.

190

Скирофорион — июнь — июль.

191

Гадес — Аид, древнегреческий бог подземного царства, также само подземное царство.

192

Скирофории — праздник в честь Афины Скирады, получившей этот эпитет по местечку Скирон между Афинами и Элевсином.

193

Канефора — девушка, несущая во время религиозного шествия на голове корзину с дарами или плодами.

194

Лекиф — сосуд с узким горлышком для хранения жидких продуктов, который также использовался в ритуальных целях.

195

Ольпа — кувшин для благовонных масел или вина.

196

Спондеическая музыка — религиозная музыка, исполняемая на авлосе.

197

Проэдрия — право занимать почетное место в первом ряду в театре.

198

Барбитон — инструмент, похожий на лиру, стойки которого загибались внутрь, а перекладина с колками располагалась выше стоек.

199

Кифарод — кифаред, певец под аккомпанемент кифары.

200

Форбея — повязка из кожаных ремней, которую авлеты надевали на лицо во время игры на свежем воздухе, когда им приходилось особенно сильно надувать щеки.

201

Спондетон — чаша для ритуальных возлияний.

202

Оргия — гексапод, древнегреческая мера длины, около двух метров.

203

Молочное море — совр. Баренцево море или совр. Карское море.

204

Мистерия — посвящение адепта в таинства культа божества.

205

Мист — посвященный, участник мистерии.

206

Кианепсии — праздник в честь ежегодного ухода Аполлона в страну гипербореев.

207

Боэдромии — праздник в честь Аполлона Боэдромия, защитника в битвах.

208

Фратрия — братство, совокупность нескольких родов.

209

Лупанарии — публичный дом.

210

Симпосий — мужская пирушка.

211

Тавроболий — жертвоприношение быков.

212

Неофит — адепт, готовящийся к посвящению в мисты.

213

1 Латона — богиня ночи; матерью Аполлона также считалась титанида Лето.

214

Латона — богиня ночи; матерью Аполлона также считалась титанида Лето.

215

Ботрос — культовая яма возле храма, куда скидывалось то, что осталось после жертвоприношений.

216

Иппака — слабоалкогольный напиток кочевников из скисшего кобыльего молока.

217

Диплодий — отворот хитона, ниспадающий складками до груди, талии или бедер.

218

Галаксии — весенний праздник в честь Кибелы.

219

Корибанты — мифические спутники Кибелы.

220

Проскений — фасад скены, стены за орхестрой, которая находилась с противоположной от зрительских мест стороны театра.

221

Оргиаст — участник оргии.

222

Адитон — священное помещение храма, куда имели право входить только жрецы.

223

Винея — осадное орудие в виде сарая на катках под крышей, внутри которого находился подвешенный к балке таран.

224

Борть — улей в дупле.

225

Дикастерий — здание суда.

226

Остраконы — керамические черепки, которые использовались для записей.

227

Ингумация — трупоположение, захоронение умершего.

228

Мина — денежная единица, составляющая одну шестидесятую часть таланта.

229

Квадратный плетр — мера площади, равная приблизительно тысяче кв. м.

230

Яйла — высокогорное летнее пастбище в Крыму.

231

Гамелион — январь — февраль.

232

Малые Панафинеи — ежегодный праздник в честь Афины.

233

Комолый — безрогий.

234

Нимфетрия — пожилая помощница невесты на свадебной церемонии.

Content

Суханов Сергей Сергеевич Сова летит на север

Об авторе

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Послесловие

Примечания