Сергеи Суханов

Тень Химавата

© С. Суханов, 2020

© ИД «Городец», 2020

* * *

Посвящаю Нине Ивановне, доброй самаритянке

Чье величие породило эти горы – Химават, те, что покрыты снегом,

Море и земля чьим считаются созданием,

А стороны света – это чьи руки,

Кто тот бог, которого мы должны почтить жертвенным возлиянием?

Ригведа[1]

Пролог

Шурпарака[2], 84-й год эры Викрама, месяц маргаширша[3]

Солнце стояло в зените, когда темнокожий, почти черный человек спустился со склона хребта Сахьядри и зашел в джунгли. Сразу же яркий солнечный свет сменился сонным полумраком, а напоенный запахом палисандра воздух сделался густым и неподвижным. Казалось, зима сюда еще не добралась, хотя некоторые деревья уже сбросили листву.

Пробираясь сквозь лес, молодой гонд[4] осторожно раздвигал руками свисающие листья пальм, огибал огромные баньяны, безвольно опустившие побеги к самой земле. Ему чудилось, будто исполины замерли в притворной истоме, чтобы внезапно обвить зазевавшегося путника щупальцами, словно осьминоги.

Он старался не приближаться к деревьям с большим дуплом – вдруг там прячется якша, лесной дух. Под ногами мягко пружинил ковер из опавших листьев, стручки шелковой акации наполняли джунгли таинственным шорохом. С ветвей вечнозеленых нимов свисали гроздья маленьких желтых плодов, расточая в воздухе медвяной аромат.

Чтобы не донимал гнус, пришлось замотать голову куском ткани и закутаться в черный хлопковый рупан[5], из-под которого виднелся дхоти – доходящий до щиколоток набедренный платок. Тряпичную торбу он повесил на плечо.

Сезон дождей закончился, но от рыхлой, напитавшейся водой земли все еще поднимался теплый пар.

Наверху, в горах, природа была совсем другой. Из пожухлой травы тянулись голые шершавые стволы хардвикий. Благоухающие эфирными маслами гуггулы отчаянно цеплялись корнями за скалы.

Попробовал бы он так же запросто пересечь заросли хингуна: острые длинные колючки враз изорвут одежду, исцарапают кожу.

А еще на каменистых склонах в изобилии произрастает ладоносная босвелия – небольшое деревце с покрытым сухими чешуйками искривленным стволом и ветвистой кроной. Смола босвелии обладает не таким приятным и стойким ароматом, как смола ладанного дерева из далекого аравийского Хадрамаута, но ее добыча обходится гораздо дешевле покупки привозного олибанума[6] в портах Бхарукаччи[7] и Каллиены[8].

Гонд полгода провел в шалаше на горе Калаубал, собирая драгоценную смолу. Вообще-то он несколько лет строил и чинил в Бхарукачче торговые суда, но с приходом оккупантов морскаяторговля зачахла. Ассакены[9], захватившие недавно полуостров Саураштра, не любили море. Степняки предпочитали передвигаться на лошадях, груз перевозили в кибитках, а флот использовали только для объезда факторий и патрулирования вдоль берега.

Малабарские купцы, опасаясь грабежей, в первый же сезон дождей увели свои суда из залива вверх по Нармаде к городу Амаркут[10], куда ассакенские орды еще не добрались.

Он решил не возвращаться в Озене[11], где жила мать, а ушел на запад. В одной из брахманских[12] деревень неподалеку от Шурпараки ему предложили работу.

Сбор олибанума начался в месяце джьештхамулия[13]. Босвелии не растут рощами, поэтому поденщикам пришлось облазить склоны горы. Сначала они сделали на деревьях зарубки: на стволах – топором, на ветках кору срезали ножами до коричневой древесины.

Босвелии плакали крупными слезами, которые сливались в быстро твердеющие мутные ручейки. Под каждым деревом сборщики постелили джутовую циновку, чтобы ни одна капля драгоценной смолы не пропала.

Работали весь сезон дождей с короткими перерывами: то давали ранам затянуться, то снова пускали в ход топоры и ножи. Подсохшие крупинки зеленоватого цвета, словно присыпанные пудрой и похожие на куски тростникового сахара, отковыривали скребками, после чего ссыпали в корзины.

Босвелия дает за сезон столько олибанума, сколько весит среднее манго. Корзины сборщики обычно помещали в выкопанную рядом с шалашом яму, накрывали хворостом и пальмовыми листьями, а затем закидывали землей. Так смоле и дождь не страшен, и вор не украдет собранный урожай, пока ты обходишь свои владения.

Жили на горе, чтобы не попадаться утром брахманам на глаза: не дай бог «дваждырожденный» на рассвете увидит шудру[14]. Это считалось дурным знаком, потом никакие мантры из «Ригведы» не помогут – все, день испорчен.

В месяце картина[15], когда на Малабарском побережье прекратились затяжные ливни, сборщики приступили к сортировке добычи. Отборный олибанум – куски светлого оттенка с восковым блеском – брахманы оставили себе для воскурений в храме Вишну.

Мешки из козьей кожи, наполненные темными кусками, они погрузили на телеги и отвезли на базар в Каллиену. Такой олибанум продается в качестве противовоспалительного лекарства, а также как средство для отпугивания злых духов и снятия порчи.

Гонд пребывал в хорошем настроении. Он неплохо заработал, потому что ему удалось пометить много молодых мужских деревьев, которые дают больше всего смолы. Брахманы заплатили за работу столько, сколько обещали – десять серебряных монет, отчеканенных еще при Маурьях.

Во время коротких привалов он доставал из торбы тусклые прямоугольники, любовно поглаживал их, рассматривая клейма: солнечные диски, звездочки, фигурки птиц и зверей… Каждая монета весила не меньше каршапаны[16].

Он давно все подсчитал: две монеты отдаст матери, остальные потратит на подарок отцу своей избранницы – купит пару коров. Эти деньги не бог весть какое богатство, но пусть односельчане невесты знают, что парень он работящий, а значит, в семье будет достаток.

При мыслях о невесте – прекрасной Винате, с которой он познакомился в деревне брахманов – гонд покраснел. Увидев ее в начале лета на празднике Бхутаматр, который ежегодно устраивается в честь Матери духов, он потерял голову. Она ответила ему взаимностью. Ее милое лицо стояло перед глазами, когда он обдирал колени, ползая по скалам Калаубала, когда, свернувшись калачиком под пальмовыми листьями в шалаше, пережидал ливень.

Иногда он просыпался ночью, давая волю сладкой истоме, сжимающей сердце.

«Вината…»

Ну и пусть, что «Законы Ману» запрещают брахману отдавать дочь замуж за шудру! Когда, не выдержав разлуки с любимым, Вината прибежала на делянку, они договорились о браке гандхарва, при котором жених и невеста не спрашивают разрешения у родителей, а просто объявляют в деревне о скорой свадьбе.

Оба наивно полагали, что рано или поздно родители смирятся с выбором дочери, так как гонд исповедовал джайнизм, а вишнуитам разрешено сочетаться браком с джайнами.

Гонд перебирал в уме возможные препятствия – и не видел их. Они не являются родственниками. Ему восемнадцать – так что он старше невесты, как и положено. Не страдает ни одним из четырнадцати видов мужской слабости – еще чего! К тому же не горбатый, не коротышка, не болен чахоткой, не подвержен геморрою или падучей, на плохое пищеварение не жалуется. Среди его родственников нет больных черной или белой проказой. Увечий нет, шрам на икре, оставшийся после прижигания ранки от укуса змеи, не в счет.

Посмотрев на руки, он довольно улыбнулся: особой волосатостью, порицаемой брахманами, боги его не отметили. Так что потомство будет что надо, а это самое главное в браке.

Меньше чем через год Винате исполнится пятнадцать, и по закону она сама сможет выбрать мужа. К этому времени нужно построить собственный дом рядом с хижиной матери. Иначе где он расстелет шкуру рыжего быка, посыпав ее ритуальной травой балбаджа, чтобы усесться с молодой женой для совместного принесения жертвы отцу всех богов Праджапати.

Мысленно гонд отправился в светлое будущее.

Скоро, совсем скоро на свадебной церемонии он возьмет Винату за руку и поведет вокруг статуи бога Агни, дарующего молодоженам надежный, крепкий союз. Отец невесты намажет им лоб ладанным маслом, после чего они возьмутся за руки и взойдут на каменный жернов, покрытый горками риса. Сделают семь шажков, произнося молитву в честь бога Вишну, а жрец окропит невесту освященной водой.

Пусть обряд пройдет согласно обычаям вишнуитов, а не джайнов, ради Винаты он готов на все. Даже пойти в обучение к брахману, чтобы получить священный шнур и стать «дваждырожденным».

«Ну и что, что переросток!»

Влюбленный в запальчивости отметал одно препятствие за другим, ему казалось, что все преодолимо. Вдруг он погрустнел – никто не возьмет в ученики шудру. Что же делать? Можно стать царским слугой, например, вступить в гильдию строителей колесниц. У него будет высокое положение в обществе, но семье придется скитаться вместе с армейским обозом.

«Нет, такая жизнь не для Винаты!»

Или бродячим бардом, они тоже пользуются уважением. Так боги не наградили его ни слухом, ни сильным голосом!

Гонд взял себя в руки.

«Ай, да ладно, как-нибудь устроится», – подумал он отчаянно и снова размечтался…

Три вечера подряд после свадьбы они будут любоваться на Полярную звезду, не позволяя себе никаких вольностей, чтобы в их сердцах укрепилась взаимная верность, а демоны покинули жилище влюбленных, не причинив вреда.

Наконец на четвертую ночь супруги приступят к обряду гарбхадханы – правильного зачатия. Прежде чем возлечь с молодой женой, он капнет ей в ноздрю сок баньянового дерева и предложит миску простокваши, куда предварительно бросит пару бобов и ячменное зерно – тогда их первенцем станет мальчик. Обязательно помолится богу Пушану, чтобы извержение семени привело к зачатию. Вината умастит ему глаза благовонием, а затем…

Тут гонд очнулся от приятных мыслей и насторожился. Среди пения птиц и шелеста листвы появились посторонние звуки. О Савитар, животворная сила солнца, спаси и сохрани! Неужели я потревожил якш? По спине, несмотря на жару, пробежал холодок. Прислушавшись, он отчетливо различил скрип колес, топот ног, всхрапывания лошадей. А еще приглушенные голоса… Нет, это звуки из мира живых. Значит, где-то впереди пролегает лесная тропа.

Закинув торбу за спину, он осторожно двинулся на шум. Крадучись добрался до упавшего ствола талипата, поросшего мхом и крошечными орхидеями. Прячась за него, уставился в просвет между листьями папоротника.

По дороге друг за другом брели оборванные грязные люди с колодками на шее. Конвоиры лениво развалились в седлах: одни обмотали голову и лицо платком, чтобы защититься от мошкары, другие – в войлочных колпаках с башлыком – обмахивались ветками.

Так и есть – ассакены! Сразу видно по вооружению и доспехам: кожаные штаны, кафтан с нашитыми спереди бронзовыми бляхами, пика, за спиной маленький круглый щит, у пояса деревянный колчан.

Изнемогающие от палящего солнца кони с жадностью косились на сочную траву в шаге от тропы. Изредка то один, то другой всадник натягивал узду, тогда бронзовые псалии еле слышно позвякивали.

Внезапно раздался гортанный крик.

Рабы, успевшие за долгий путь выучить команды ассакенов, тут же с облегчением опустились на землю. Девушка, еще совсем подросток, в одной набедренной повязке и с бурдюком в руках, заспешила по тропе. На ее спине краснели рубцы от свежих ударов плетью. Испуганно косясь на конвоиров, она подходила к каждому из пленников по очереди, давая выпить несколько глотков воды. Другая рабыня – немолодая, с большой обвислой грудью – повторила путь первой, раздавая несчастным бананы.

Гонд бросился на землю, опасаясь, что его заметят воины, но потом осторожно выглянул из-за талипата. В нескольких шагах от него на земле сидел мужчина.

Раб устало свесил голову, насколько позволяли колодки, при этом черные волосы спутанными волнистыми прядями закрывали лицо. Поражала его худоба: выступающие ребра казались прутьями корзины. Он то и дело хлопал себя по плечам и бедрам, прогоняя назойливую мошкару.

Гонд вынул из котомки ячменную лепешку. Затем медленно двинулся вдоль ствола, стараясь производить как можно меньше шума.

– Эй, – тихо позвал он мужчину.

Тот вздрогнул, поднял голову и замер, не решаясь смотреть по сторонам.

– Не оборачивайся, просто протяни руку к папоротнику.

Раб не шевелился.

Гонд от досады закусил губу: что – вот так все бросить и уйти? Если не понимает язык гонди, обращаться к нему на пайшачи не имеет смысла. Он лихорадочно думал. Кожа у пленника светлая, значит, явно не наг[17]. Но точно не арий – ария рабом никто не сделает. Может, яван[18]?

Тогда он повторил по-гречески: в Бхарукачче, куда часто заходили корабли эллинов, все плотники знали этот язык.

Раб медленно провел рукой по земле в сторону зелени.

«Ага, все-таки яван!»

Отломив от лепешки кусок, гонд осторожно вложил его в протянутую ладонь. Мужчина молниеносно сунул хлеб в рот. Остальные куски съел так же быстро.

Разговаривали шепотом.

– Откуда вы идете?

– Из Шурпараки.

– Как тебя схватили?

– Я матрос с греческого корабля. Плыли из Барбарикона в Музирис[19]. В Шурпараке капитан решил запастись свежей питьевой водой. Только пришвартовались, как в порт ворвалась банда ассакенов… Откуда взялись, никто не понял. Наверное, обошли посты андхров[20] через джунгли… Не успевшие отчалить корабли они сожгли, матросов заставили погрузить мешки с бирюзой и лазуритом на телеги… Всех погнали в Бхарукаччу.

– Как тебя зовут?

– Иешуа. А тебя?

– Бхимадаса. Ты яван?

– Нет, иудей.

– Плохо дело. Бхарукачча – крупный порт, там всегда требуются гребцы… Но они долго не живут.

Сквозь листву гонд видел, как раб перестал жевать и снова понурил голову. Тогда он азартно спросил:

– Сбежать сможешь?

– Как? В колодках…

Внезапно рядом послышался злой хриплый голос. Одноглазый ассакен, заметив, что сидящий возле упавшего дерева раб что-то бормочет, решил проверить, не спятил ли тот по дороге. Подойдя вплотную к иудею, он наклонился, вглядываясь в лицо.

Пленник смотрел исподлобья. Прорычав степное ругательство, воин замахнулся камчой, но вдруг передумал и опустил руку. Он удивленно таращился на раба единственным глазом, не понимая, отчего вдруг прошла злость, а потом начал озираться по сторонам, словно ища поддержки у товарищей.

И тут заметил гонда. От буравящего волчьего взгляда Бхимадаса похолодел. Он не стал дожидаться, когда его поднимут на пики, и бросился прочь. Несколько пущенных наугад стрел с мерзким чмоканьем вонзились в деревья, мимо которых он несся, распугивая птиц, белок и бурундуков.

Бхимадаса продирался сквозь бурелом, не разбирая дороги. Какие змеи! Какие пауки и многоножки! Сзади угрожает опасность пострашнее. От укуса гадюки есть противоядие, а кому известно лекарство от пробившей легкое стрелы или удара мечом в живот.

Он остановился, прислушался. Тихо, сквозь чащу никто не ломится. Вытерев пот со лба, подождал, пока в груди замерли глухие толчки. Несколько раз глубоко вздохнул, огляделся.

На ветках деревьев суетились маленькие зеленые попугаи. С лианы на лиану резво перескакивали черные мартышки с шапкой золотисто-коричневой шерсти на голове. Пятнистая вертишейка, прыгающая по земле вокруг термитника, взъерошила перья и зашипела на него словно змея. Среди бамбуковых побегов мелькнул бурым оперением кукаль, держа в клюве ящерицу.

Лес жил обычной жизнью. Привычные звуки и запахи успокаивали гонда, вселяли уверенность, придавали сил. Вздохнув с облегчением, Бхимадаса поправил рупан, затем двинулся в сторону Нармады, думая о неожиданной встрече: «Хм… Иешуа. Странное имя».

Глава 1

Бхарукачча, Капиша, Шурпарака, 84-й год эры Викрама, месяц магха[21]

1

Когда сидящий перед Иешуа гребец тянул весло на себя, его лопатки сходились. Он приподнимал подбородок и вжимал шею в плечи, отчего под затылком собирались белые от соли морщины. А когда толкал рукоятку вперед, ребра можно было пересчитать. Казалось, еще немного, и кожа лопнет, не выдержав напряжения, словно гнилая ткань.

Жалкое зрелище, так еще и ладони обмотаны грязными тряпками, которые от засохшей крови стали похожи на куски коры.

Грязная спина товарища – вот и все, что иудей мог видеть, ворочая целыми днями весло на одномачтовой коландии[22]. Вот уже два месяца. Другие гребцы выглядели не лучше: худые, исполосованные плетью тела, гримаса страдания на лицах…

Свинцовая пластинка величиной с ладонь оставалась единственной памятью, связывавшей его с прошлой жизнью. Когда в Хайберском ущелье караван Бен-Циона попал в засаду, разбойник хотел сорвать ее. Но кожаный шнур выдержал рывок. Не желая возиться с бесполезным куском металла, бактриец плюнул и отошел в сторону.

Семь лет спустя Иешуа снова попал в плен, теперь уже к ассакенам. Один из них, осмотрев амулет, скривил губы: пусть раб носит, если хочет. Иногда он брал ее в ладонь, подносил к глазам и шевелил губами, произнося давно заученный текст…

Судну требовался ремонт. Тиковые доски скреплялись веревками из кокосового волокна. Они хоть и не впитывали соленую морскую воду, но успели размочалиться от постоянного трения, вызванного качкой. Да и бортовые швы нужно было заново промазать смесью извести и древесной смолы.

Вода просачивалась в трюм через щели в обшивке, пазы для тросов и весельные порты. Стекала ручейками под ноги, где бултыхалась вонючей теплой жижей. За день собиралось столько, что иногда гребцы сидели в ней по пояс. На стоянке, вместо того чтобы отдыхать, они полночи вычерпывали грязь кожаными ведрами. В трюме стоял смрад от шпаклевки, немытых тел и застоявшейся мочи.

Как только ассакены заняли Бхарукаччу, большая часть портовых плотников разбежалась кто куда, лишь бы не работать на варваров: шудра может заслужить благородное происхождение в следующей жизни, только прислуживая высшим варнам[23].

Оккупантам теперь приходится самим латать большие морские коландии, в чем они не особенно преуспели. А как иначе? Без флота не обойтись: андхры так и норовят увести греческие галеры и финикийские униремы у них из-под носа, стоит кораблям обогнуть полуостров Саураштра.

Пираты не давали передохнуть.

День и ночь сновали на сангарах[24] вдоль берега, высматривая добычу. Двойные лодки из обтянутых промасленными шкурами сучьев юркие и легкие. На таких не выйдешь в открытое море при волнении, но шарить по бухтам – в самый раз.

Подходит купец к мелководью, чтобы набрать пресной воды, долго и внимательно изучает берег – вроде чисто, лишь белый песок да стена зелени. Но только бросит за борт якорь, как из мангровых зарослей вылетают сангары.

Пираты вмиг облепят корабль, полетят на борт абордажные крючья, зашелестят стрелы. Саранчой полезет на палубу разъяренная толпа. Сопротивляться бесполезно – вырежут.

Купец может спасти груз лишь в одном случае: если будет начеку и сразу рванет на глубину. Где океан дышит большими бирюзовыми волнами и куда не сунутся андхры на своих утлых лодках.

Одноглазый сотник Скилур боялся открытого моря. Он не умел плавать, поэтому каждый раз, когда коландия удалялась от берега, забирался под палубный навес, чтобы в тени накачаться пойлом, которое ассакены гонят из конского молока. Затем спускался в трюм, чтобы приступить к любимому занятию – издевательствам над гребцами.

Даже сейчас, хотя корабль рассекал не морские просторы, а спокойную гладь залива, покрытого отмелями, Скилур надрался. Он скатился по лестнице на дно выдолбленного ствола, служившего килем, потеснив воина, который отбивал ритм на барабане.

Коренастая фигура заслонила скудный свет, проникающий в трюм через палубный люк, отчего сумрак сделался гуще. Единственный глаз сотника горел угрюмой ненавистью.

– Эй ты, обезьяна, сын портовой шлюхи, – заорал он на сидящего впереди Иешуа гребца, северянина из племени панчалов. – Руки нарочно себе раскровянил, хвост хорька, чтобы я тебя на берег отправил? Там тебе легче не будет, потому что заставлю бревна таскать вместо слона.

Не дождавшись ответа – как будто раб осмелится ему ответить, – он сделал несколько шагов и резко махнул камчой. Панчал скривился от боли, сдавленно застонал. Громко нельзя, иначе сотник врежет еще раз. Он родился в семье кожевенника, то есть принадлежал к касте «неприкасаемых», а значит, с детства привык к грубому обращению. Скилур знал об этом, поэтому измывался над ним больше, чем над остальными рабами.

Сотник двинулся между гребцами, хлюпая сапогами по мутной жиже. Еще одного огрел камчой, другому сунул рукояткой в лицо. Стиснув зубы, рабы терпели боль и унижение, чтобы не сбиться с ритма, иначе порке подвергнется вся команда. Хотя у каждого сердце замерло в груди, ведь не угадаешь, кого в следующий раз ударит мореход: гребцы сидят лицом к корме и не видят, что происходит у них за спиной.

Сверху раздался крик. Удары барабана замедлились, потом и вовсе прекратились. Это означало, что показалась отмель или устье реки, но в любом случае кораблю предстоит маневр. Начинается работа рулевых, теперь гребцы будут ждать команду снова браться за весла.

Рабы опустили руки, сгорбились, тяжело дыша.

Они были связаны попарно веревкой, обмотанной вокруг шеи. Коландия делала частые остановки, чтобы погрузить запасы из береговых складов: кокосовое и пальмовое волокно, слоновую кость, зерно… Каждый раз им приходилось переносить с берега на палубу тяжелые мешки и корзины, а то и чинить изгородь или оттаскивать упавшие на факторию деревья. Путы не должны сковывать движения раба во время работы, поэтому тяжелая железная цепь тут не годится.

Скилур вернулся к лестнице и неуклюже полез наверх. Между ног Иешуа пробежала крыса, затем еще одна, за ней другая – грызуны почуяли землю. Гребцы их не трогают, бывает, что и пайкой делятся. Крыса – это запас пищи. Рабов кормят фруктами: бананами, манго, яблоками джамбу, иногда они сами собирают кокосовые орехи. Но на такой еде долго не протянешь, так что им приходится самим готовить себе жаркое… из крыс.

Внезапно доски заскрипели под тяжестью бегущих людей. Кажется, ассакены, сидевшие под навесом во время плавания, разом вскочили и бросились к бортам.

И вдруг раздался стук – дробный, словно по кораблю заколотили палками. Стрелы! Рабы взволнованно переглядывались: все знали, что, если судно захватят андхры, у гребцов появится надежда на спасение.

Схватив горит[25], барабанщик бросился на палубу. Внезапно один из кожаных портов пробила обмотанная горящей паклей стрела. Сидящий ближе всех гребец начал лихорадочно брызгать на нее жижей из-под ног. Пакля погасла, но к вони стоячей воды прибавился запах дыма – зажигательные стрелы сделали свое дело.

Трюм наполнился криками ужаса. Рабы вскочили с банок. Толкаясь, ринулись к лестнице.

Сохранившее скорость судно двигалось к устью реки, обрамленному дикими зарослями. Казалось, мангры парят над поверхностью воды, едва касаясь ее серыми корнями. Лишь кое-где виднелись глиняные островки с побегами папоротника.

Иудей и панчал выбрались на палубу последними. Иешуа затравленно осмотрелся: на судне царит хаос, в дыму мечутся люди.

Ассакены яростно отстреливались. На волнах качались сангары, набитые андхрами. Одни из них яростно размахивали копьями, другие пускали стрелы. Огонь дожирал остатки паруса, подбираясь к рее. В воздухе вихрились искры, черные хлопья. Мачта походила на пылающее дерево, хотя еще держалась на штагах.

Вспыхнула груда просмоленных канатов на корме. Палубу накрыл черный дым, стало трудно дышать. Гребцы парами бросались в воду, надеясь добраться до берега.

Вот один прыгнул за борт, а второй не успел, рухнул на палубу, из бедра торчит стрела. Веревка тащит его по доскам, тело врезалось в борт, он руками схватился за петлю, хрипит. Товарищ повис над волнами, беспомощно сучит ногами. Погибли оба – от удушья.

Андхры колотили плывущих людей по головам веслами и шестами, не разбирая, кто раб, кто воин.

«Носовая мачта! – мелькнула спасительная мысль. – Она загорится в последнюю очередь».

Иешуа дернул за веревку, чтобы панчал посмотрел на него, затем бросился к носу судна, чувствуя на плече руку товарища. Вот среди дымных клубов мелькнуло косое бревно.

«Когда коландия уткнется в берег, мы спрыгнем на мелководье и спрячемся в кустах – это единственный шанс спастись», – отчаянно думал иудей.

Внезапно судно тряхнуло так, что люди повалились с ног. Ящики и корзины разметало по палубе. Над Иешуа гигантской плетью пронесся горящий обрывок каната, едва не задев голову.

Зловещий шепот стрел, пылающие снасти, клубы дыма и крики раненых – промедление в этом аду было подобно смерти.

Беглецы залезли на бревно, обхватив его руками и ногами. Дым ел глаза, черные от сажи ладони скользили по дереву, но оба медленно ползли к краю.

Вдруг сзади раздался крик. Иешуа оглянулся – из шеи панчала торчала стрела, а сам он замер с выпученными глазами, давясь кровью. Еще через секунду пальцы разжались, и он рухнул вниз, увлекая за собой иудея.

Мгновение свободного полета закончилось болезненным ударом о воду. Иешуа на миг потерял способность соображать. Сквозь мутную желтоватую пелену он отрешенно смотрел на водоросли, снующих рыб, мертвого товарища, опускавшегося вместе с ним на дно.

Пока не почувствовал, что сейчас задохнется.

Внезапно наступившая тишина быстро вернула ему самообладание. Оттолкнувшись от грунта ногами, он устремился вверх. Но едва сделал вдох, как рывок веревки заставил его уйти под воду.

Снова оказавшись на дне, Иешуа подтянул труп, толкнул его к поверхности моря и уже затем, делая маховые движения, вырвался на воздух.

Когда-то, проведя несколько дней с отцом на озере Ям-Киннерет[26], он научился плавать. Теперь тело легко вспомнило навыки, словно и не было этих двадцати лет.

Иешуа завертел головой по сторонам. Мимо проскользила стайка полосатых морских змей. Побоище продолжалось: андхры топили спрыгнувших с корабля ассакенов и гребцов. Объятая пламенем коландия наполовину затонула.

Обхватив тело панчала, иудей поплыл к берегу. Вот и спасительные мангры. Он из последних сил взобрался на кочку, вытянув за собой мертвеца. Измазанные илом смуглые тела сливались с землей.

Внезапно один из сангаров направился к берегу. Иешуа запаниковал: в кустах спрятаться не удастся, потому что затащить туда труп у него нет сил. Разрезать канат нечем… Что делать?

Он сполз в воду, перевалил мертвеца на себя и замер. Из-под руки панчала наблюдал, как сангар медленно проплывает вдоль берега.

«Лишь бы нас не почуяли крокодилы!»

Андхры свирепо вглядывались в джунгли, пытаясь уловить малейшее движение. На двух утопленников они не обратили внимания. Когда лодка скрылась из виду, Иешуа вылез на берег. Долго лежал, отдыхая, а на закате, обессиленный, заснул…

Утром он очнулся от оглушительного птичьего гомона. Сел, осмотрелся. Во все стороны брызнули лупоглазые илистые прыгуны. Искусанное москитами тело сильно чесалось.

Над панчалом роились мухи, по лицу ползали рачки. Отлив обнажил широкую полосу ила, а море теперь плескалось в десяти локтях от того места, где находился беглец.

Коландия пропала: скорее всего, она полностью сгорела. Дно было усеяно корабельным мусором, раковинами моллюсков и известковыми трубками морских червей.

В воде лицом вниз лежал ассакен с проломленной головой. Волны покачивали тело, отчего казалось, будто степняк из последних сил продолжает ползти на берег. Чтобы дотянуться до него, пришлось подтащить к себе панчала.

«Хорошая компания, – с мрачной иронией подумал Иешуа, – из троих двое – мертвецы».

За голенищем сапога нашелся нож с деревянной ручкой. Тогда иудей оттянул канат рукой и начал его пилить. Отбросив с отвращением обрезок, побрел к кустарнику.

Джунгли сомкнулись за ним непроницаемой стеной, а начавшийся вскоре прилив навсегда стер следы беглеца на мокрой глине. Прежняя рабская жизнь осталась на Малабарском побережье вместе с головешками сгоревшей коландии и телами погибших при абордаже людей.

2

Бхимадаса с удовольствием опустился на траву.

Поджав под себя ноги, потянулся к узелку с едой, в котором лежали несколько пшеничных лепешек, комок масла гхи, сильно наперченные рисовые шарики с кунжутом и рубленым чесноком, пригоршня жареной саранчи, а также спелое, источающее сладкий аромат манго.

Вместе с другими кармакарами[27] он уже неделю расчищал делянку правителя области в лесу напротив Бхарукаччи, на противоположном берегу Нармады. С помощью буйволов шестеро поденщиков валили подрубленные салы и тики, отсекали сучья, после чего оттаскивали бревна к реке. С началом дождей она разбухнет, так что можно будет сплавить заготовленный лес в порт.

Артельщики расселись вокруг котелка с чечевичной похлебкой, по очереди зачерпывая густое варево куском лепешки.

Буйволы меланхолично пряли ушами и обмахивались хвостами в тени огромного баньяна, в то время как по их спинам расхаживали желтоклювые скворцы, склевывая блох и оводов. Сквозь ветви деревьев пробивался солнечный свет.

Гонд поднял ко рту тыкву-горлянку с молочной сывороткой. Стайка макак на соседнем сале при этом движении встрепенулась. Когда падало очередное дерево, обезьяны с криками убегали в чащу, но потом возвращались, понимая, что там, где люди, всегда можно чем-нибудь поживиться. Вот и сейчас они провожали каждый кусок, который поденщики подносили ко рту, с ревнивым сожалением.

– Нам бы пара слонов точно не помешала, – прожевывая кусок курицы заметил худой как скелет старик с синей бородой.

– Размечтался, – откликнулся другой кармакара, такой же тощий, но ниже ростом и молодой. – Мы же не в царском лесу деревья валим. Да тут и слону-то не протиснуться, смотри, сколько вокруг колючих кустарников.

– Что ты про них знаешь, Видура, – назидательно проворчал синебородый, вроде бы обращаясь к молодому сотрапезнику, но не глядя на него – слишком увлекся похлебкой. – Им любые кустарники нипочем, хоть зизифус, хоть акация. Слон по лесу идет плавно, мягко, как коландия по воде. Такую мелочь, как колючки, даже не замечает. Даром, что ли, щиты слоновьей кожей обтягивают?

Видура крякнул от обиды, но промолчал: ввязываться в перепалку со знающим человеком – себе дороже, товарищи враз поднимут на смех. Все в артели знали, что Пандава раньше служил махаутом[28].

Старика было уже не остановить. Он облизал пальцы и мечтательно посмотрел вверх, вспоминая прежнюю сытую жизнь. Затем начал рассказывать спокойно, неторопливо и обстоятельно, словно брахман на проповеди.

– Все слоны, как прирученные, так и катхи[29], принадлежат махарадже[30] – наместнику Индры на земле. К примеру, Белый слон – это одна из «Семи жемчужин», которые являются символом Правителя вселенной[31]. Для содержания катхи требуется хороший лес, очищенный от спутанных зарослей, где растут высокие мощные деревья, чтобы слоны могли о них чесаться. Там обязательно должен быть водопой: озеро или река… ручей с водопадом тоже подойдет, потому что слоны любят купаться. Лесные сторожа должны знать границы заповедника, а также входы и выходы как свои пять пальцев…

Кармакары переглянулись. Не иначе сам повелитель демонов Равана дернул Видуру за язык: Пандаве дай только повод – он готов в сотый раз талдычить одно и то же про содержание слонов.

Бывший погонщик происходил из племени пулиндов, прирожденных следопытов, которые, в отличие от панчалов с равнины Ганги, чувствуют себя в лесу как дома. Вот сейчас он начнет рассказывать про то, как лично подстрелил из лука браконьера в царских владениях.

– Так вот… Однажды смотрю – следы на земле чужие, где их быть не должно, потому что в этой части леса только я хожу. Я как раз намазался слоновьим калом, чтобы меня обезьяны не почуяли, пока я примечаю места ночевок катхи, – а то шум поднимут, – пояснил он, при этом товарищи, слышавшие эту историю много раз, закатили глаза. – Ну, на всякий случай нарвал еще веток вонючей бхаллатаки[32], накрылся ими и крадусь по джунглям… Вдруг слышу мощный рев: катхи так от страха кричит. Я иду на шум, смотрю – яма, из нее хобот торчит, а рядом охотник вертится. Похоже, катхи старый, его молодой соперник из стада прогнал, вот он бродил один по лесу и попал в засаду. Охотник сжал копье двумя руками и примеривается ударить посильнее слона в глаз. Я сразу выстрелил – попал в ублюдка, но не убил. Он копье бросил, схватился за раненое бедро, а потом как припустит через заросли… Я его преследовать не стал – зачем? Мне только оставалось подождать, когда шпионы доложат, что в одной из окрестных деревень началась эпидемия бешенства. Тут ведь в чем хитрость: стрелы у меня особые – отравленные. Наконечники намазаны ядовитой смесью из толченых злаков хлопкового дерева шалмали, корней батата видари, перца и крови крысы чучундари. Раненый такой стрелой человек сходит с ума, начинает кусаться. Тот, кого он укусил, кусает других, так что за несколько дней все жители деревни превращаются в кровожадных упырей. Остается только окружить ее и всех перебить. Ничего, что страдают невинные люди, пусть их гибель послужит уроком для других, потому что уж больно соблазн велик – за бивни слона дают сорок семь медных монет.

Бхимадаса с интересом слушал старого махаута. Он впервые участвовал в лесоповале, и байки товарища по работе еще не успели ему надоесть. Другие поденщики сосредоточились на похлебке, так как прерывать Пандаву было не принято из уважения к его опыту и возрасту.

Рассказчик отвлекся от воспоминаний, чтобы сунуть лепешку в котелок.

– А с катхи что стало? – спросил Бхимадаса.

– Я позвал на помощь других сторожей, мы раскопали яму вширь, вот он и вылез наверх.

Старик заулыбался, вспоминая, как спас слона. Потом внимательно посмотрел на гонда, словно раздумывая, стоит ли продолжать дальше. Все-таки не удержался.

– Катхи меня отблагодарил.

– Как?

– Когда я сам попался. Попросил других сторожей выкопать ловушку для тигра. На краю ямы оказалась нора сумчатого барсука, которую я не заметил. Когда стал сверху ветки укладывать, провалился по колено и вдруг не удержался, рухнул вниз. Долго сидел в яме, день или два… Стенки у нее песчаные: не зацепишься, ступени не выроешь. Кричать бесполезно, потому что никто не услышит. Думал – все, конец мне настал: если не умру от жажды, так меня тигр сожрет, которого я хотел поймать… Утром проснулся, а сверху слоны смотрят. Постояли, пошевелили ушами и полезли в чащу. Немного времени прошло – треск в кустах. Над ямой снова показалась голова. И вдруг катхи из хобота прямо мне в лицо пустил струю воды. Это значит, он сходил к реке и вернулся, чтобы меня напоить. На следующий день опять пришел… Ну, я ожил. А потом меня сторожа нашли.

– Пандава, – подал голос Бхимадаса, – почему ты больше не махаут?

Поденщики перестали жевать и укоризненно уставились на гонда. Один из них ткнул его локтем в бок: мол, думай, что спрашиваешь.

– Что? – тот недоуменно переводил взгляд с одного лица на другое.

Синебородый вздохнул.

– Одного из слонов, которых я готовил для праздничного шествия, укусил в хобот радж самп[33]. А дело было так: в углу загона прели старые листья фикуса, вот там, внутри кучи, мерзкая тварь и устроила гнездо. Когда слону насыпали свежих листьев, она заползла в охапку. Слон погиб, а меня обвинили в недосмотре за питомцем. Так как слон принадлежал царю, мне присудили отдать за него пять черных быков или заплатить штраф в тысячу пана. Откуда у меня столько денег? На суде я попытался оправдаться, но судья пригрозил пыткой. Тут уж я испугался: заставили бы выпить кунжутного масла и выставили на солнцепек или связанного бросили бы на всю ночь на колючую подстилку из травы балбаджа. Я согласился на штраф, мне еще повезло – могли и на кол посадить. Теперь вот горбачусь за миску риса, отрабатываю долг.

Пандава снова вздохнул.

– Уже три года лес валю, а не выплатил еще и половины…

У костра воцарилось тяжелое молчание.

Внезапно макаки оживились, заголосили, потом, перепрыгивая с ветки на ветку, перебрались на соседнее дерево. Послышался шум продиравшегося сквозь заросли животного. Перестав есть, артельщики испуганно покосились на кусты акации. Пандава потянулся рукой к лежащему рядом топору. Остальные начали испуганно озираться, соображая, куда бежать, если на поляну вдруг выскочит тигр.

Но вот ветви кустарника раздвинулись и показался человек с длинными спутанными волосами и неряшливой бородой. Он был весь исцарапан, покрыт высохшей грязью, а на бедрах болтались обрывки каупины[34].

Сделав несколько шагов, бедняга вытянул перед собой руки, словно привлекая внимание людей, а затем рухнул на землю. Артельщики бросились к нему, подтащили к салу, прислонили спиной. Кто-то побрызгал в лицо водой.

Незнакомец открыл глаза. Увидев перед собой флягу, схватил ее и начал жадно пить.

– Ты кто, – спросил Пандава, – паривраджака?[35]

Не отрывая фляги от рта, тот отрицательно замотал головой. Артельщики выжидали: по крайней мере он их понимает, значит, сейчас заговорит.

– Гребец, – напившись, хрипло ответил тот на пайшачи. – Коландию сожгли андхры. Я один спасся… Остальные погибли – и гребцы, и ассакены.

– Где это случилось? – снова спросил Пандава.

– Там… Большая вода, – не отрываясь от фляги, незнакомец махнул рукой на запад.

Артельщики переглянулись.

– Похоже, он про залив Кхамбат говорит, – сказал Видура. – Получается, отмахал не меньше трех йоджан[36].

– Ого! – удивленно заметил один из кармакар. – Целую неделю шел. Мы как раз столько здесь и работаем.

Бхимадаса метнулся к костру. Зачерпнув загустевшую похлебку лепешкой, положил сверху рисовый шарик, после чего протянул угощение незнакомцу. Тот с жадностью принялся засовывать еду в рот руками, при этом глотал куски, почти не прожевывая. Потом улегся на траву, повернулся на бок и мгновенно уснул.

Кармакары с удивлением разглядывали спящего. Надо же, бедолага такой путь проделал через джунгли, а это не шутка: хищники, змеи, скорпионы – какой только гадости не встретишь в лесу. Ну, ладно, воду можно добыть, если знаешь как, но ведь надо еще охотиться. Без оружия или силка это безнадежное дело. А огонь? Сырое мясо есть – то еще удовольствие, можно с непривычки и сблевать. К тому же ночи прохладные, зима все-таки, а он почти без одежды.

Пандава молча показал товарищам на его руки: под грязной кожей змеятся вздутые вены, ладони покрыты трещинами и мозолями, ногти обломаны – последствия долгой изнуряющей работы на веслах.

Те закивали головами: не имеет смысла расспрашивать чужака ни про варну, ни про джати[37], все и так понятно. Ария рабом никто и никогда не сделает. Значит – млеччха[38].

Бхимадаса вглядывался в его лицо, в котором читалось что-то неуловимо знакомое.

«Да ладно, – подумал он, – не может быть, откуда мне его знать».

А все же? Гонд обладал хорошей памятью на лица.

«Определенно, я где-то видел этого человека».

К вечеру незнакомец пришел в себя. Тихо сидел в тени дерева, ожидая, пока артельщики закончат работу. На закате все снова собрались возле костра.

– Откуда ты? – на всякий случай спросил Пандава. – Ты ведь не из наших, не из пулиндов. Северянин – вагурик или панчал? А может, южанин – шабар?

– Иудей.

Поденщики удивились.

– Это что за народ?

– Я родился в Палестине, недалеко от Средиземного моря. По-нашему – Ям-Ахарон, то есть Западное море. Это далеко отсюда. Сначала нужно преодолеть Хиндукух, потом пройти всю Парфию, подняться по Прату до Эвропоса, пересечь пустыню Эш-Шам, ну а там уже рукой подать…

Артельщики ничего не поняли из объяснений чужака. Они удивленно переглядывались, словно ждали, что кто-то из них скажет: «А, ну точно, я знаю, где это».

Но все молчали.

– Как ты оказался в Бхаратаварше?[39] – спросил Пандава.

– Долгая история…

– Я тебя знаю! – неожиданно прервал иудея Бхимадаса. – Ты Иешуа. Вас зимой ассакены из Шурпараки вели в Бхарукаччу, а я домой возвращался… Еще лепешкой тебя кормил – помнишь?

– Да, – иудей радостно вскинул на него глаза. – Так они тебя не догнали!

Мужчины обнялись, хлопая друг друга по плечам.

– А потом что было? – спросил Видура.

– Посадили гребцом на коландию. Неделю назад в устье Нармады ее сожгли андхры. Думаю, что кроме меня не выжил никто.

Иудей опустил голову.

Пандава сокрушенно протянул:

– Ну дела…

Прежде чем улечься спать, артельщики решали, что делать с незваным гостем. Лишняя пара рук, конечно, не помешает, но под силу ли ему тяжелый труд? Они с сомнением косились на него – уж больно тощ и изможден.

Перед сном крестьяне провели ежевечерний ритуал. Повернувшись к юго-западу, прочитали вслух мантру «Савитри», посвященную Варуне, после чего засунули в рот веточку дерева удум бара[40], чтобы почистить зубы.

Пандава подошел к иудею.

– С завтрашнего дня начнешь нам помогать: кашеварить, отгонять с делянки змей, следить, чтобы обезьяны не воровали еду… Будем тебя кормить, а когда окрепнешь, приставим погонщиком к буйволам. Видура пойдет на рубку сучьев, так нам сподручней. Если с проверкой нагрянет раджука[41], скажу, что ты из моей деревни. Придется соврать, но ничего, потом для искупления греха проведу санскару хута[42]. Иудей ты… а может, яван – так сразу и не поймешь, шудры голову не бреют, да и бородища у тебя ого-го, сойдешь за пулинда. К нашим обрядам ты привыкнешь, а пока усвой вот что: нельзя мочиться на дорогу, в воду, на склон горы и на муравейник. Отхожее место вон у того сала. Днем мочатся, повернувшись лицом на север, ночью – на юг. Мы не брахманы, но эти правила строго соблюдаются всеми варнами. Понял?

Иешуа согласно кивнул – разве можно удивить иудея ритуалами личной гигиены.

Пандава посмотрел на него исподлобья, а потом отчеканил:

– Извини, но заплатить не сможем, самим едва хватает на прокорм семей.

Иешуа замахал руками: не надо, спасибо, что не прогнали.

3

Собаки рвали друг друга отчаянно, насмерть. Казалось, что два мохнатых дэва сцепились, катаясь по залитой кровью площадке. Азарт схватки, злобное рычание медведеподобных гигантов, оскаленные пасти никого не оставили равнодушным.

Фарсиваны[43] столпились вокруг клубка тел, при этом каждый подбадривал криками своего фаворита. С горящими глазами, сжатыми кулаками и искаженными в раже лицами они напряженно следили за боем. Часовые у входа в шатер то и дело пускали в ход тупые концы копий, чтобы зрители спинами не загораживали обзор почетным гостям.

– Дави, Урк! Хватай его за ногу! Рви, Ака!

Судя по всему, схватка достигла кульминации – оба пса устали, и вот-вот верх должен взять сильнейший.

Двое мужчин внимательно следили за происходящим из шатра, сидя на походных дифросах[44]. Между ними стоял столик с кувшином, ритонами и фруктами в гладкой обсидиановой чаше. Зрелище настолько захватило обоих, что они прервали беседу.

Один из собеседников, кушан[45], был одет в короткий стеганый куртак[46], по нижней кайме которого крались вышитые золотом грифоны. Царский войлочный кулах он сдвинул на затылок, чтобы тот не лез на глаза. Наборный пояс украшали раковины каури и золотые накладки с изображением борьбы тигра с двугорбым верблюдом, а также родовая тамга – четыре топора в круге.

Воевода напряженно подался вперед, уперев одну руку в бок, другой потирая гладковыбритый подбородок. Казалось, замени им любого из псов, он будет драться с такой же яростью.

Второй, македонянин, сидел прямо, ударяя камчой по голенищу сапога, словно ирбис, в нетерпении помахивающий кончиком хвоста перед прыжком. Пучок волос на макушке скреплялся бронзовой заколкой. Грудь офицера закрывал пластинчатый железный панцирь, изрядно помятый, хотя и с остатками позолоты.

Обоим было чуть за тридцать, но короткая курчавая борода делала македонянина старше.

– Эпирский молосс хорош, – запальчиво проговорил кушан. – Посмотри, какая тяжелая, короткая голова, широкая морда. Сила неимоверная! Ты бы на кого поставил? На него?

– Нет, Куджула… Ставлю на ханьского банхара. Эти собаки злобнее, вон как глаза горят бешенством. Он мне больше нравится.

– Сейчас молосс ему пухлые щеки порвет, – не унимался кушан. – Вот что, Гермей: десять серебряных тетрадрахм против твоей фибулы, что он победит.

– Зачем тебе фибула? Она столько не стоит, – удивился македонянин.

– Хочу полюбоваться, как ты будешь пить вино с распущенными космами.

Куджула помахал рукой перед лицом, показывая, что из-за длинных волос товарищу будет непросто поднести ритон ко рту. Но тот лишь рассмеялся.

В драке наметился перевес, действительно, эпирский исполин брал верх над ханьцем. Используя преимущество в весе, он наседал на соперника сверху, чтобы клыками разодрать мышцы на шее и добраться до позвонков. Однако это оказалось непростым делом из-за пышной, похожей на львиную гривы банхара. Тогда он схватил его зубами за мясистое ухо. Тот с ревом мотнул головой, повалился на спину. Молосс решил, что пора хватать за горло и отпустил ухо. Роковая ошибка! Неожиданно банхар вывернулся, мгновенно перекувырнулся через плечо и теперь уже сам вцепился ему в горло. Мощные челюсти сжались на шее противника с чудовищной силой, а глаза загорелись адским пламенем.

Молосс обмяк и замер. Хозяева бросились к собакам. Один, довольный, оттаскивал банхара в сторону, другой обнимал умирающего молосса.

– Давай сюда деньги, – сказал Гермей. – Видно, не все эллины непобедимые воины.

– Ага, – съязвил Куджула. – Только Искандар-Подшо[47] и ты.

Оба рассмеялись. Наполнив вином ритоны из сирийского стекла в золотой оправе, выпили.

– Честная победа, – сказал кушан, передавая другу кошель.

Тот подкинул его в руке, потом вдруг встал и вышел из палатки. Подозвав жестом хозяина банхара, передал выигрыш ему. Фарсиван радостно сунул деньги за полу халата, после чего вернулся к отдыхающей на земле собаке. Публика постепенно расходилась, так как схватка оказалась финальной и желающих выставить на бой питомца больше не нашлось.

Друзья не спешили покидать шатер. В жаровне потрескивали березовые поленья. Уютная атмосфера располагала к отдыху. Однако Куджула не собирался тратить время зря. Он специально выбрал местом встречи собачьи бои в занятой кушанами Капише[48], чтобы настроить Гермея на боевой лад. Храбрость друга и союзника сомнений не вызывала, но задача, которую он собирался перед ним поставить, требовала особенной обстановки. Речь пойдет о жестокой и бескомпромиссной борьбе за долину Синдха[49].

– Мы с тобой знакомы четырнадцать лет, – начал кушан издалека. – Когда я оказался в Бактре, там хозяйничал Гондофар. Только благодаря твоему отцу жизнь эллинов была сносной: он не душил налогами и умел договариваться с ассакенами. Поэтому они не казнили вас за малейшую провинность, как делают саки в Арии.

При упоминании отца, погибшего во время восстания против оккупантов, на лицо македонянина набежала тень. Всему, что он умел, его научил Деимах: воевать, быть справедливым к подданным, терпеть боль… Гермей скучал по нему.

– С тех пор многое изменилось, – сказал Куджула. – Эллины подняли голову и с оружием в руках вернули себе свободу. Деимаха не вернуть, но они будут долго его помнить. Так вот, к чему я это говорю…

Он снова налил себе и Гермею вина. В походах ябгу[50] пил только кушанское вино, из винограда, выращенного в долине Сурхандарьи.

Затем продолжил:

– Мы друзья. Между нами не должно быть секретов. Моему положению сейчас не позавидуешь. Я слишком увлекся походом на юг, а тем временем тохары у меня за спиной перешли Хисарский хребет и сожгли Ланьши, столицу асиев. Племенной совет ничего больше не решает. С востока движется армия Раджувулы, сатрапа Матхуры, он уже дошел до Сиркапа[51]. У меня только два пути: вернуться назад, чтобы забить землей рот сихоу[52] тохаров, или дать отпор Раджувуле, а потом продвинуться вниз по Синдху. Выбрав Синдх, я получу новые земли и подданных, но потеряю исконные территории асиев вместе с родовым поместьем отца – Халчаяном.

Внезапно побагровев, он ударил кулаком по столику. Ритоны зазвенели, а полог шатра сразу приоткрылся – внутрь заглянул обеспокоенный телохранитель.

Гермей с пониманием смотрел на друга, на его лице не дрогнул ни один мускул – он слишком хорошо знал Куджулу и понимал, что вывести того из равновесия может только действительно серьезная причина.

Справившись с яростью, кушан снова заговорил:

– Сам понимаешь, придется вернуться. Но я тебя прошу… Если есть хоть малейшая возможность закрепиться в Семиречье[53], это надо сделать. Иначе Раджувула дойдет до Капиши. У него развязаны руки после того, как он заключил мир с Гондофаром. Куда он двинется дальше, одному Фарро известно. Возможно, в Бактру…

Куджула на мгновение замолчал, глядя Гермею в глаза.

– Ты сможешь?

Тот спокойно выдержал взгляд друга. Много лет назад Куджула – тогда еще кушанский царевич – спас его от смерти на скачках. Подосланный Гондофаром фарсиван тайком подрезал подпругу седла. Кожаный ремень порвался, когда Гермей мчался во весь опор, из-за чего он едва не погиб. Куджула вовремя подоспел, схватил за хитон, остановил лошадь…

Македонянин отделался переломом стопы. Но дело даже не в том, что он обязан кушану жизнью: копыта чужих коней не должны снова топтать мостовые Бактры. За свободу полиса отдал жизнь Деимах. Сын обязан продолжить дело отца.

Он задумался.

Потом принялся рассуждать вслух:

– Со мной пришли четыре тысячи гоплитов[54] – все они свободные граждане Бактры… Сотня катафрактов – немного македонян осталось в живых после восстания… Полторы тысячи союзников, конных бактрийцев, с дротиками и луками. Еще почти полная ила[55] карийцев. Рабов я освободил, ты знаешь, поэтому половина из них ушла. Но те, что остались, будут сражаться за меня насмерть… Еще пару тысяч наемников наберу среди греков Капиши. Из них сформирую отряды пращников и туреофоров[56]. Думаю, что…

Тут он посмотрел на закусившего губу Куджулу и с нажимом сказал:

– Точно справлюсь, не сомневайся! Эллины учли ошибку, которую Эвтидем совершил в битве с Антиохом Великим на реке Арий. Мы больше не нападаем беспорядочной лавой.

– Хорошо, – с заметным облегчением сказал кушан. – Наделяю тебя правом собирать пошлины за провоз товаров в Семиречье и Бактриану. Теперь ты мой соправитель, на бактрийской земле от Амударьи до Синдха не будет никого между нами – только ты и я. Освоишься – вам, эллинам, не привыкать, потому что со времен Эвтидема власть в Бактрии всегда делили соправители.

Друзья обнялись. Выходя из палатки, Гермей на миг остановился. Обернувшись, тепло посмотрел на Куджулу.

– Я помню скачки Анахиты…

4

«Вината! Вината!» – звонкие детские голоса разносились над балкой, подхваченные прохладным северо-восточным ветром. Откинув со лба челку, девушка посмотрела на гребень, где скакала, размахивая руками, деревенская ребятня.

Освещенные солнцем фигурки отчетливо виднелись на фоне затененного дальнего кряжа. Уходящие в сторону гривы придавали ему сходство с лежащим на боку слоном. Казалось, облака подкрадываются к спящему исполину, чтобы осторожно накрыть его серым пухлым одеялом.

Что-то случилось, иначе ее не стали бы звать. Пес настороженно поднял морду, нюхая воздух. Но голоса звучали скорее радостно, чем взволнованно. Неужели?.. Драупади, старшая сестра, была на четвертом месяце беременности и уже несколько раз во время работы в огороде радостно трогала живот. Ребенок начал шевелиться, а значит, пора провести пумсавану – обряд, обеспечивающий рождение сына.

Вината пустила в ход хворостину, чтобы отогнать горбатых зебу от горного ручья. Те в испуге шарахнулись, наполняя тишину балки недовольным мычаньем и треньканьем бронзовых бубенцов. Собака с лаем носилась вдоль берега, помогая хозяйке согнать животных в кучу. Ничего, доберут корма на горных террасах, там тоже есть сочная трава, а воды они достаточно напились.

Вместе со своим маленьким стадом она выбралась из балки. От седловины уже рукой подать до деревни: тропинка змеится вниз к покрытым тростником домикам.

На полпути подскочил братишка, потрепал по загривку пса. Тощие коровы с длинными, торчащими в стороны рогами меланхолично побрели в разнотравье, не придав значения замене сторожа. Вината быстрым шагом направилась к воротам.

Во дворе родового дома уже собрались старики, старухи, а также кормящие матери с младенцами – все, как Драупади и Вината, принадлежали к брахманскому клану Лакшмидхара – «Приносящий счастье». Родственники тихо сидели под пальмой, стараясь не мешать Чакри – мужу Драупади – готовиться к ритуалу пумсаваны.

Остальные жители деревни трудились. Женщины пропалывали огород, черпали воду из пруда для полива посевов, стирали белье. Дети постарше изучали Священный закон, а также другие науки под руководством гуру. Мужчины совершали ритуальные жертвоприношения на капище, проводили занятия с учениками или принимали дары от жителей соседних деревень. Юноши охотились. Лишь Винату оторвали от работы для помощи Чакри.

Тот устроился у стены дома между кучей кизяка и охапкой свежесорванной травы сахадеви. Сидел, поджав под себя одну ногу, при этом другой ногой наступил на рукоятку железного серпа.

Перед ним стояла большая глиняная миска. Он брал пучки покрытых волосиками сердцевидных листьев и желтых цветов, после чего обеими руками с нажимом проводил по острию. Миска была до краев наполнена травяными обрезками.

Чакри и Вината прошли в спальню. Налив в таз воды, муж поставил его на колени жены, которая сидела на циновке, прислонившись спиной к стене и вытянув перед собой ноги. Саронг Драупади распахнула, чтобы показать округлившийся живот. Глаза светились тихим счастьем.

Чакри с улыбкой посмотрел на нее, потом начал проникновенно читать заклинание из «Атхарваведы»:

Мальчика, сына роди!

Вслед ему пусть родится (еще) мальчик!

Да будешь ты матерью сыновей

Рожденных и тех, кого ты (еще) родишь!..[57]

Он прервался, чтобы протянуть ей миску с травой сахадеви. Драупади взяла щепоть, положила в рот, прожевала.

Чакри продолжил чтение ведических стихов:

Растения, у кого небо – отец,

Земля – мать, (а) океан был корень,

Божественные травы да помогут

Тебе, чтобы добиться сына!..

Драупади в это время сжимала руками края таза. Вината знала, что вода символизирует жизнь и душу будущего ребенка. Наклонившись над женой, Чакри поцеловал ее в пупок, затем проговорил:

Да родится тут герой,

Сын у тебя, десятимесячный!..

Тем временем Вината налила в миску с травой сахадеви простокваши, размешала. Муж помог жене подняться, после чего она встала коленями на ветку баньяна лицом к нему. Чакри трижды зачерпнул горстью молочную смесь, а Драупади пила из его руки.

При этом он приговаривал:

– Что пьешь? Что пьешь?

А она отвечала:

– Пумсавану! Рождение мальчика!

Затем Чакри окунул безымянный палец в миску, а жена подняла подбородок вверх. Он трижды капнул ей в нос жидкость, произнося гимн Агни и Индре.

Обряд закончился словами:

– Пусть сын благополучно родится через десять месяцев.

После этого Чакри поднял с пола ветку баньяна, вымазал ее простоквашей и снова вышел наружу. Положил ветку на солнце рядом с родственниками, которые переглядывались и радостно кивали, соединив ладони в хапчанг[58]. Осталось провести последний, не менее важный обряд расчесывания волос, чтобы прогнать от будущей роженицы злые силы.

Драупади вышла из хижины во двор и присоединилась к родственникам. Те трогали ее за руки, гладили по голове. Одна из них поставила перед ней горшочек с вареным рисом и зернами сезама. Кушанье было обильно сдобрено горчичным маслом.

Жена брала рис рукой, а Чакри задавал ей ритуальные вопросы: видит ли она в горшочке будущих сыновей, скот, долгую счастливую жизнь мужа… Драупади отвечала утвердительно. Затем он вплел в ее волосы ветку баньяна со словами: «Как это дерево богато соком, так и твое лоно богато сыном».

Наступило время расчесать волосы жены. Сделав пробор, он провел по нему от лба к затылку пучком лугового мятлика, произнося священные слова. Потом сделал то же самое веткой баньяна, веретеном с намотанной на него шерстяной нитью и, наконец, пятнистой иглой дикобраза.

Церемония закончилась пожеланиями родственников доброго здоровья беременной, благополучных родов, а также счастливой совместной жизни с Чакри.

Все разошлись, но Вината осталась с сестрой. Они оживленно обсуждали только что совершенный ритуал. Драупади казалась довольной.

– Я чувствую, что будет мальчик.

– Откуда ты знаешь? – ехидно заметила Вината. – Обряды проводят для всех, но не все рожают сыновей.

Ее душила ревность: вон сестра уже беременная, а она все еще не замужем, хотя срок подошел.

– Знаю… – с таинственной улыбкой проговорила Драупади, поглаживая живот.

– А я вот буду рожать только сыновей, – упрямо продолжала Вината.

Потом смутилась.

– Хотя девочки мне тоже нравятся.

Сестра засмеялась и обняла ее. Вината решила открыться.

– У меня появился жених, – выпалила она.

– Кто? – с радостным удивлением спросила Драупади.

– Его зовут Бхимадаса, он из Озене. Мы познакомились на празднике Бхутаматр, когда он вместе с другими кармакарами спустился с Калаубала и пришел в деревню.

Вината закружилась по комнате со счастливым выражением на лице. Сестра вдруг перестала улыбаться. Мало того, что у парня имя неблагозвучное, так он еще и сборщик ладана.

– Кармакара? – тревожно переспросила она. – Он не брахман?

– Нет, – задиристо произнесла Вината, – он шудра. Ну и что?

– А то, – раздраженно выпалила Драупади, – что брахманка не может выйти замуж за шудру.

– Еще как может, – не унималась Вината. – Об этом в «Яджурведе» написано, а грихьясутры даже разрешают брак вдовы с домашним рабом. Мне Чакри рассказывал.

– Ты в своем уме? – Драупади перешла на повышенный тон. – В «Яджурведе» говорится о браке вайшийки с шудрой, а не брахманки. Бывает, что брахман женится на шудрянке по браку анулома, позволяющему мужчине снисходить до низшей варны. Ты – женщина, тебе это запрещено. Он ведь не прошел обряд упанаяны[59], который позволяет арию жениться. И никогда не пройдет. Для нас даже ученость жениха не так важна, как его варна. Ну, ладно, был бы он кшатрием или богатым вайшьей… Но шудра!

Вдруг она остановилась, словно пораженная ядовитой мыслью, подозрительно спросила:

– Он светлокожий?

– Нет, черный, – с вызовом ответила Вината.

Сестра со стоном всплеснула руками.

– Так он еще и наг! – она сорвалась на крик. – А о детях ты подумала? Они будут бесправными чандалами[60], низшими из людей. Им не позволят жить в арийских городах. Кроме собак и ослов у них никогда не будет другого имущества. Их профессия – могильщик или палач. Одежду они должны снимать с трупов, вместо украшений из золота и серебра – носить железные побрякушки, а есть из разбитой посуды. Они обречены всю жизнь скитаться. Ты этого хочешь?

Драупади схватилась за голову.

Вината в слезах выбежала из хижины. Выскочив за ворота, бросилась вверх по склону, не разбирая дороги. А Драупади в расстроенных чувствах опустилась на циновку.

«Только этого не хватало, – рассуждала она. – Если Вината сбежит из дома с шудрой, такой поступок покроет весь род Лакшмидхара несмываемым позором. Надо обо всем рассказать отцу, пусть он решает, что с ней делать…»

5

Заканчивалась вторая неделя пути из Бхарукаччи в Озене, столицу древнего государства Аванти.

По дороге Бхимадаса и Иешуа договорились, что, как только доберутся до дома, сразу приступят к возведению хижины для будущей семьи гонда. Оба коротали время, обсуждая достоинства и недостатки разных строительных материалов: из сучьев строить и легче, и быстрее, помещение лучше проветривается, зато глинобитный дом прочнее.

Иешуа убеждал друга сложить саманные стены. Дело нехитрое. Сначала нужно налепить кирпичей из смешанной с соломой грязи, высушить на солнце. Потом аккуратно уложить один на другой чуть выше роста человека и обмазать смесью глины, извести и навоза. Под конец покрыть потолочные жерди тростниковыми матами. Двух пар рук вполне хватит, так что должны управиться в срок. Тем более что родственники обязательно помогут.

Шли вдоль Нармады.

Бхимадаса специально выбрал прибрежный тракт, чтобы не продираться сквозь непроходимые леса на равнине, которые кишат ядовитыми змеями и хищниками.

Справа остался хребет Сатпура, хотя еще долго виднелась гора Астамба, служившая путникам ориентиром. Слева выросли горы Виндхья с плоскими, покрытыми джунглями террасами и округлыми лесистыми вершинами.

Дорога казалась оживленной.

Бхимадаса объяснил, что Нармада считается священной рекой, поэтому от ее истока – горы Мекала, что возле города Амаркут – паломники совершают двухлетнюю парикраму, то есть полный ритуальный обход вокруг реки. Дойдя до Западного океана[61], они отправляются в обратный путь.

Паломника узнают по бритому черепу с хохолком на затылке, потому что в древних шастрах[62] сказано, что на голове мужчины должно быть столько волос, сколько пролезет сквозь серебряное кольцо, которое он носит на пальце.

Часто навстречу друзьям брели одинаковые с виду, словно близнецы, святые нищие – садху[63]. Такого легко узнать по спутанным волосам, изможденному виду, обтянутым кожей костям и когда-то белой, а теперь пожелтевшей на солнце одежде. Обычно у него через плечо на ремнях висят лишь кувшин да чаша для подаяний.

На закате дорога пустела, потому что паломники спускались к реке, чтобы совершить ритуальное омовение. Полоска разноцветных рупанов тянулась вдоль кромки воды насколько хватало взгляда, отчего казалось, что это не люди плещутся в воде, а колышутся бутоны длинной гирлянды, которую течением прибило к берегу.

Садху после омовения обычно усаживались на возвышенности с видом на реку, чтобы углубиться в тапас – сосредоточенное размышление.

Однажды Иешуа увидел, как двое путников возятся возле выкопанной на обочине ямы. Один из них приставил к голове трупа камень, а затем что есть силы ударил по нему другим камнем. Потом они подтащили труп к могиле, скинули вниз и закидали землей.

Бхимадаса рассказал, что душа садху облагорожена соединением с Брахманом, мировой душой, так что его тело не нуждается в очистительной кремации. Но перед захоронением нужно обязательно сделать в черепе дырку, чтобы душа смогла покинуть плоть и навечно отправиться в мир Брахмы.

– Аскетов всегда так хоронят? – спросил иудей.

– Нет. Иногда труп поднимают на ветви дерева. Там он и лежит, пока дикие коты не растащат его по кусочкам. Такой обычай называется «брахмамедха».

По равнине река текла широко, неторопливо и безмятежно, уже растратив силу после мраморных теснин Джабалпура. Друзья прошли несколько буддистских деревень.

Первый раз увидев гигантское куполообразное сооружение, Иешуа спросил:

– Что это?

– А-а-а… – равнодушно бросил Бхимадаса. – Буддийская ступа[64].

– Она как-то связана с Буддой Шакьямуни?

– Точно. В ней вроде бы хранятся святые мощи – кусочки тела Будды… Вообще-то его звали Сиддхартха Гаутама, он из северного племени шакьев. Будда – это прозвище, которое означает «познавший истину».

– Он здесь похоронен?

– Нет, в Кушинаре[65]. Это там.

Гонд махнул рукой на северо-восток.

Потом продолжил:

– Ступа – символ смерти. Иногда ее ставят на каком-нибудь историческом месте, например, в роще, где проповедовал Будда. Это все равно что насыпать холм над могилой. Считается, что комья глины или кирпичи обозначают рубеж, за которым начинается смерть.

– Холмы всем насыпают?

– Нет, – Бхимадаса фыркнул, удивляясь, что ему приходится объяснять очевидные вещи. – Этот обычай очень древний, он называется «шмашана». Так отмечают могилы только духовных знаменитостей, монахов и аскетов. Теперь трупы сжигают. Кости сгребают на третий день после кремации палкой из фикуса удумбара. Буддисты называют его деревом Бодхи. Бывает, что от человека ничего не осталось… Ну, например, он полностью сгорел во время пожара или дикие звери растащили останки… Тогда родственники расстилают на земле кусок ткани, а вместо праха в урну ссыпают пыль, собранную там, где он погиб. Можно взять песок с берега ближайшей реки. Брахман обращается к прете[66] покойного с просьбой явиться в материальном обличье. Потом надо ждать: любое животное, которое после молитвы окажется на ткани – хоть насекомое или змея, – замещает его кости… Урну с костями и прахом под звуки музыкальных инструментов поливают кислым молоком, а родственники умершего обмахивают ее краями одежды.

– А если, например, он умер вдали от дома?

– Получив известие о его смерти, члены семьи должны расстелить шкуру черной антилопы, сверху положить священные сосуды, охапку травы дарбха…[67] Потом все это сжечь. При этом они поворачиваются в ту сторону, куда ушел покойный, чтобы вызвать его прету и достойно похоронить. Хотя тут не обойтись без помощи колдуна… Если он вдруг вернется домой живым и здоровым, то над ним заново совершаются все санскары, начиная от зачатия и кончая свадьбой. Иначе говоря, его символически оживляют.

– Урну хоронят? – допытывался Иешуа.

– Не обязательно. Иногда разбивают над ямой, а черепки закапывают, после чего сверху наваливают земли. Можно бросить урну в реку. Лучше всего, конечно, в одну из священных рек, например, Гангу или Нармаду.

– И все?

От обилия поминальных церемоний голова у Иешуа шла кругом.

Не заметив иронии в голосе друга, Бхимадаса объяснил:

– Душа находится в останках десять дней. Поэтому надо ежедневно приносить на реку или к могиле умершего жертву в виде риса и молока. Иначе он может обидеться, что его память недостаточно чтут, даже навредить родственникам.

– Я знаю, что на севере лежит пустыня Тар, в которой не растут деревья и нет рек. И где там взять речной песок? – спросил иудей.

Гонд досадливо пожал плечами.

– Я тебе рассказываю, как положено делать, особенно при похоронах брахмана. Но если нет ни реки, ни дров, то умершего можно и просто так оставить… На съедение диким зверям.

Иешуа кивнул. Наконец-то Бхимадаса заговорил здраво, а то сплошь подношения, ритуалы да похоронные хлопоты. Можно подумать, что крестьянам больше заняться нечем.

– Джайны возводят ступы? – спросил он после непродолжительного молчания.

– Да, но не такие. Мы не проводим массовые церемонии, поэтому строим чайтьи – храмы в пещерах. Молимся подальше от людских глаз…

Еще Иешуа узнал о поминальном обряде шантикарма для изгнания злых сил и о том, что раз в месяц в полнолуние каждая семья устраивает поминальную трапезу в честь предков.

Так они и шли день за днем по пыльной грунтовой дороге. Обгоняя стада коров и коз. Уступая дорогу караванам из верблюдов, ослов и лошадей, а также повозкам, запряженным буйволами. Обмениваясь приветствиями с одинокими коробейниками, стайками паломников, бригадами кармакар. Ночевали на обочине тракта, подложив под себя банановые листья или охапку травы.

Иногда им везло: их приглашали в повозки странствующие артисты и факиры – веселый народ. То, что Иешуа млеччха, никого не волновало. По рукам видно, что труженик, а значит – свой, ровня шудрам.

Дорога пестрела красками: цвет брахманов – коричневый или белый, кшатриев – красный, вайшьев – желтый. Вот рабы в черных дхоти несут в паланкине судью, наверное, на разбирательство спора между деревнями из-за колодца.

Важно вышагивают брахманы в хлопковых рупанах с выбритой головой и прядью волос на макушке, вокруг которой обвязана священная нить. Эти, в отличие от едва переставляющих ноги босых и лохматых аскетов, обуты в сандалии. Они подпоясаны белыми жертвенными поясами, а в руках держат посохи для защиты от злых духов из дикой яблони, смоковницы или дерева саптапарна, которое из-за ядовитого сока называют Дьявольским деревом. У некоторых на плечах шкура антилопы или коровы. Каждый спасается от солнца под зонтиком из пальмовых листьев.

Горделиво выпрямив спину, неспешно и грациозно шествуют крестьянки с корзиной, а то и с охапкой хвороста на голове. У многих на боку еще и младенец, завернутый в свивальник.

Буддийские монахи в шафрановой одежде медленно бредут по дороге, позванивая железными кольцами на посохе. Заметив в толпе женщину, они тут же опускают глаза, не желая встречаться с ней взглядом. Так с понурой головой и протягивают миску, если та подходит, чтобы подать милостыню.

Много повозок: с сеном, дровами, зерном, солью… Молочники торопятся развезти товар по окрестным селениям, пока он не скис. Повозки парфюмеров распространяют немыслимую смесь ароматов: сандала, мускуса, камфары… Продавца приправ и средств для очистки масла тоже сразу распознаешь по исходящему от телеги резкому запаху пряностей: касии, нарда, коста, комакона, киннамона…[68]

Дорога то петляла по скалам над обрывом, то уходила в глухой лес, то спускалась на широкую равнину. Однажды впереди послышался топот копыт и конское ржание. Люди начали прижиматься к обочине, освобождая путь вооруженному отряду. Иешуа и Бхимадаса с интересом уставились на процессию.

Впереди ехали кавалеристы колонной по двое. Каждый был вооружен похожим на перевернутый бутон лотоса щитом, копьем и широким мечом.

Следом катилась колесница, в которую набились пять или шесть ратиков[69]. Над кузовом реял стяг с изображением ворона, по бортам свисали разноцветные вымпелы, гирлянды и колокольчики.

Друзья торопливо сошли с тракта, встали в сторонке. Из колесницы на них злобно зыркнул возница. Так, зацепил походя взглядом, но по коже прошелся холодок, словно смертью повеяло.

Строй замыкал боевой слон, накрытый яркой попоной. Погонщик в головной повязке и дхоти сжимал в руке бамбуковый багор. Корзина ощетинилась дротиками. Сенапати[70] сверху смотрел на дорогу, подняв над головой зонтик с позолоченной ручкой и грозно топорща усы.

– Это лесные солдаты, – заметил Бхимадаса. – По призыву идут… Оставили деревню без охраны. Так куда денешься? Царский указ…

Потом, глядя вслед колеснице, завистливо воскликнул:

– Эх, кони хороши! Камбоджийские[71], хотя, может, из Сапта-Синдху[72] или Ванаю[73]. Видишь, голова вытянута, туловище короткое, а пясть и плюсна длинные. Таких только на севере разводят.

Пыль медленно оседала, покрывая головы пешеходов и спины животных серым налетом. Иешуа почувствовал во рту привкус не то муки, не то мокрой глины.

– Дай воды, – попросил он Бхимадасу.

Тот протянул тыкву-горлянку. Иешуа пожевал, сплюнул в сторону и, запрокинув голову, сделал несколько жадных глотков. Вода почти закончилась.

– Помыться бы, – обреченно протянул он.

– Скоро будет гхат[74], там и помоемся, – обнадежил гонд.

На закате седьмого дня путники подошли к Омкарешвару. От воды веяло свежестью, а из прибрежной осоки доносился глухой кашель ширококлювок. Неожиданно пахнуло горелым, словно где-то рядом жарили мясо, но порыв ветра тут же развеял странный сладковатый запах.

Весь берег Нармады был усеян паломниками, которые сидели или лежали на спускающихся к воде каменных ступенях, вокруг кострищ на склоне сопки, возле полуразвалившихся древних кумирен. Даже в лодках, связанных гроздьями на мелководье. Раздевшись до каупины, люди заходили в реку, чтобы окунуться в воду с головой. Стоя, читали молитвы, затем растирали влагу по телу руками.

– Что они делают? – спросил Иешуа.

– Как что? – удивился Бхимадаса. – Совершают ритуальное омовение.

– Ты тоже будешь?

– Нет, – Бхимадаса скривился. – У джайнов нет такого обряда. Мы признаем священные реки, но не верим в то, что ежедневные купания идут человеку на пользу. У нас говорят: если бы омовения холодной водой даровали совершенство, то лягушки, змеи и черепахи были бы самыми совершенными существами на свете. Сам подумай: раз вода смывает злые дела, она точно так же смывает и добрые… Но дважды в год, весной и осенью, во время праздника Джалаятра мы омываем в реке священное колесо сиддхачакру – символ нашей веры.

Тут он задрал дхоти и с наслаждением почесался.

– Эх, ты прав – просто помыться я не откажусь!

Друзья залезли в заросли тамариска, стянули с себя грязную одежду, после чего бросились в воду. Стая белых ибисов, испуганно захлопав крыльями, перелетела подальше в кусты.

Они долго плескались, наслаждаясь ощущением свежести и чистоты. Иешуа лег на спину, раскинул руки и закачался на зыби. Внезапно его плеча что-то коснулось, словно теленок ткнулся мокрым носом. Иудей вяло перевернулся. И тут же с криком опустил ноги на дно, отпрянул. В воде плавало наполовину обгорелое лицо человека. Морщинистая коричневая кожа с остатками волос переходила в черное обуглившееся месиво. Желтая роговица глаза, высохшие бурые губы, покрытые сажей зубы…

Иешуа бросился к берегу, резко загребая воду руками. Сидящий на мелководье Бхимадаса удивленно на него уставился.

– Что случилось? – спросил он обеспокоенно.

– Труп плывет, вернее, кусок трупа, – с отвращением проговорил Иешуа.

– Так это останки с места кремации. Шмашаны[75] всегда устраивают рядом с гхатами. Вон дым поднимается, я думал, ты знаешь. После сожжения тела пепел отдают родственникам, а угли сбрасывают в воду. Этим занимаются чандалы… Если сожгли нищего или одинокого человека, то есть бесплатно, часто остаются обугленные куски. Кто за этим следить будет, если у костра во время ритуала нет членов семьи? Для того чтобы труп полностью сгорел, нужно много дров, а они дорого стоят.

– Сжигать обязательно? – недовольно спросил Иешуа, когда оба выбрались на берег.

Он представил себе чадящие погребальные костры в дикие времена поклонения Молоху в долине Бен-Гинном за Солнечными воротами Иерушалаима. Услышал крик приносимых в жертву детей, грохот барабанов – и внутренне содрогнулся.

Иешуа привык к тому, что в Эрец-Исраэль труп кладут в пещерную нишу или на худой конец закапывают в землю. В Парфии, где он прожил несколько лет среди огнепоклонников, трупы не кремировали и не закапывали. Укладывали на крышу дахмы – погребальной башни.

– А как же, – удивился гонд. – Душа умершего должна получить новое тело в мире Ямы. Быстро избавиться от старой плоти можно только с помощью огня. Иногда на этом же костре сжигают корову или козу, которая должна перевести душу умершего через реку в загробном мире. А бывает, что по обряду сати вместе с ним сжигают его вдову и рабов.

Выстирав одежду, друзья развесили ее сушиться. Затем обмотали вокруг бедер чистый кусок ткани, сгребли сухие листья в кучу и улеглись спать.

На рассвете они продолжили путь. Сначала переправились на остров Мандхата, где стоял один из двенадцати храмов Бхаратаварши, посвященных лингаму – мужскому символу Шивы. Потом пересекли второй рукав Нармады.

Оказавшись на правом берегу, направились мимо храма джайнов к подсвеченным утренним солнцем горам Виндхья. До Озене им оставалось еще десять дней пути.

Глава 2

Озене, Ланди-Котал, 84-й год эры Викрама, месяц пхальгуна[76]

1

Иешуа проснулся от петушиного крика. Рядом заворочался Бхимадаса, потом заплакал ребенок. Мать молча сунула младенцу грудь, и тот сразу затих, зачмокав губами. Зашевелились остальные дети, закряхтел старик, вылезая из-под шерстяного покрывала, заохали приживалки.

Послышался нестройный шепот: «Да простятся мне грешные мысли, посетившие меня ночью».

Животные в хлеву словно почувствовали, что хозяева собираются вставать: призывно заблеяла коза, озабоченно закудахтали куры.

Откинув полог, иудей выбрался из хижины. Светлеющее небо подернулось облаками. Под утро прошел проливной дождь, из-за этого джунгли парили. Прозрачные дождевые капли искрились на банановых листьях. Казалось, стрельчатые ветви финиковых пальм гнутся к земле под тяжестью напитавшей их воды. Верхушки исполинских салов и палисандров терялись в тумане.

Вдруг гроздь бананов прямо перед его лицом разлетелась – это напуганная появлением человека стайка зеленых попугаев такого же цвета, что и сами плоды, с недовольным свистом и щелканьем вспорхнула, не закончив пиршество.

В деревне джайнов начинался рабочий день.

Женщины с кувшинами в руках торопились к пруду, мужчины открывали загоны для скота, чтобы выпустить животных на водопой. Коз и коров подростки погонят на выпас, а волы будут месить глину на рисовом чеке под посадку ростков.

Позаботившись о животных, крестьяне отправились жать ячмень. Оставшиеся с матерями дети со смехом и криками гонялись за поросятами, кормили зерном цыплят.

Деревенский жрец, увешанный гирляндами из бархатцев и гибискуса, с кожаным ведром в руке деловито подошел к статуе общинного тиртханкара[77]. Черпая горстью парное молоко, тщательно вымазал ему лицо, грудь и плечи. Затем опустился на колени. Возложив цветы у его ног, замер в благоговейном молчании, словно созерцая, как душа аскета исходит из колоды.

От каждого дома кто-нибудь подходил к идолу, чтобы поставить перед ним мисочку риса, положить фрукты, сладости или свежесорванные водяные лилии.

Бхимадаса хлопнул Иешуа по плечу.

– Мы с тобой пойдем на реку лепить кирпичи.

– Ты же собирался складывать стены из сучьев.

– Передумал. Я хочу, чтобы у меня был большой и прочный дом, а не куриный насест, из которого на землю нужно спускаться по жердям.

– Как скажешь… – без особой радости протянул Иешуа.

Потом не удержался, съязвил:

– Тебе со мной повезло. Какой другой дурак согласится целый день на жаре копаться в речном иле. Того и гляди болотный крокодил схватит за ногу. Про пиявок и москитов я даже не заикаюсь…

– Как будто ты в Палестине кирпичи не лепил, – попытался оправдаться гонд.

– Зачем, у нас из камней делают – чистая работа, не для шудр, – поддел друга Иешуа.

– Шудра тоже человек, – добродушно парировал Бхимадаса, но тут же отомстил: – Презренный млеччха, помалкивал бы лучше. Вот отправлю собирать навоз, тогда лепка кирпичей покажется тебе детской забавой.

Иешуа скорчил дурашливую гримасу.

– Нет, я на все согласен, только не это…

Вечером иудей ненадолго остался в доме один. Он с удивлением прислушивался к лесным звукам. Пение цикад сменилось криками ночных птиц и утробными голосами древесных и болотных лягушек – от звона колокольчика до похожих на рев быка воплей.

Под крышей хижины бестолково металась летучая мышь, залетевшая сюда сквозь приоткрытую решетку на окне. Потом через комнату с шелестом пронесся огромный майский хрущ. С глухим стуком врезался в стену, упал на спину, завозился, пытаясь перевернуться.

Занавеска колыхалась от бабочек и летающих тараканов, а вокруг статуи домашнего святого, украшенной свежими венками, витал легкий жасминовый аромат.

Когда ночь накрыла лес, вся семья Амбапали, матери Бхимадасы, расселась на циновках вокруг жировой лампы в центре комнаты: пожилой дядя Брихадашва, несколько дальних родственниц с детьми, которые прибились к дому вследствие разных жизненных обстоятельств, и сам Бхимадаса.

Иешуа пригласили присоединиться к семейному совету.

У стены тускло отсвечивали кувшины с кунжутным и горчичным маслом, специями, медом. Со стропил свисали грозди связанных вместе глиняных горшочков. Лампа стояла на похожем на песочные часы бамбуковом столике, пол вокруг был усыпан мошкарой.

Бхимадаса рассказывал о невесте. Обстоятельно, с нежностью в голосе описывал первые встречи, свидание в горах, когда он признался ей в своих чувствах. Услышав, что девушка родом из брахманской деревни, родственники приуныли. Они многозначительно переглядывались, вздыхали и качали головами, но вслух не возмущались – щадили чувства влюбленного.

– Не знаю я, что делать, – печально заключил гонд. – У джайнов нет обряда упанаяны, значит, я не могу свататься к брахманке. Вината готова сбежать из дома, но меня совесть мучает – она ведь не сможет вернуться, если со мной что-нибудь случится. А как она примет наши обычаи? Вишнуиты смеются над джайнами, считают, будто мы ходим голыми.

– Мы не фанатичные дигамбары, «одетые пространством», которые практикуют ритуальную обнаженность, а шветамбары, «одетые в белое», поэтому носим одежду и украшения, – недовольно прервал его Брихадашва. – Разве это непонятно?

«Да, да…» – одобрительно закивали родственники.

Старик продолжил:

– Женитьба дело хорошее, но не рано ли? Великий тиртханкар Махавира, перевозчик через океан бытия, женился, когда ему исполнилось тридцать.

– Дело даже не в возрасте, – рассудительно заметила Амбапали. – Главное, что твоя жена станет вероотступницей, нарушившей свадхарму[78], а значит, лишится всех привилегий брахманов. Ее жизнь круто изменится – и не в лучшую сторону.

Бхимадаса схватился за голову. Впервые в жизни он пожалел о своем низком происхождении. В хижине повисло тягостное молчание. Мать и Брихадашва переглянулись. На лице Амбапали появилось торжественное выражение, казалось, она приняла какое-то очень важное для себя решение.

– Я должна открыть тебе семейную тайну, – ее голос дрогнул от волнения.

Родственники затаили дыхание.

– Так вот, ты – не шудра…

– А кто? – удивленно спросил Бхимадаса.

– Ты – угра, законный сын кшатрия и шудрянки. Твое настоящее имя – Бхимаварман. Я заменила «варман» на «даса», когда вернулась в родную деревню[79].

Раздались возгласы удивления. Родственники не пытались скрыть того, что это известие поразило их до глубины души.

Амбапали продолжила:

– Твоего отца звали Кансой, он принадлежал к племени махабходжей, ветви народа сатвата, из которого происходит сам бог Кришну. В то время царство Чеди напало на царство Аванти. Канса служил наякой[80] в армии захватчиков. Он женился на мне браком ракшаса[81], а его солдаты убили мою семью. Он меня изнасиловал. Для кшатрия это обычное дело…

Амбапали опустила голову. Иешуа понял, что ей неприятно вспоминать историю замужества. Наконец она справилась с чувствами.

– Канса хорошо ко мне относился, дарил украшения, и со временем я смирилась. Я жила в его семье, пока он не погиб. Тогда я решила вернуться домой. Тебе было три года, поэтому ты ничего не помнишь. Мне пришлось сказать односельчанам, что отец ребенка – шудра.

– Зачем?

Вместо ответа мать спросила:

– Ты знаешь, как Брихадашва лишился пальцев на правой руке?

Бхимадаса кивнул.

– Да, отдавило бревном на лесоповале. Ты ведь мне так говорил?

Он вопросительно посмотрел на двоюродного деда. Тот молча отвел глаза в сторону.

– Нет, их отрубил Канса, когда Брихадашва попытался защитить брата – моего отца, – гневно заявила Амбапали. – Только он один и остался в живых: потерял сознание от боли, но так как был перепачкан кровью, его сочли убитым. А когда очнулся, убежал в джунгли. Мы с ним договорились молчать о тайне твоего рождения.

– Почему?

– Мы – джайны, для нас ахимса[82] – это закон жизни. А для кшатрия закон жизни – война и насилие. Ты думаешь, откуда взялся обычай во время свадьбы догонять убегающую невесту? Из глубины столетий, потому что для ария силой взять девушку в разоренной деревне нагов всегда считалось обычным делом.

Мать нежно посмотрела на сына.

– Я боялась, что ты вырастешь грубым, жестоким… как твой отец, как многие воины. Ты не такой – смелый и горячий, но добрый.

Она погладила сына по щеке.

Затем, глядя ему в глаза, твердо проговорила:

– Я долго жила среди кшатриев и знаю, что шудра может стать кшатрием по обряду вратьястомы. Найди себе учителя, чтобы пройти обряд. Тогда ты сможешь жениться на Винате…

На этом семейный совет закончился. Все, кроме матери и сына, улеглись спать. Но они еще долго сидели, обнявшись, обсуждая прошлое, строя планы на будущее. До Иешуа доносился их взволнованный шепот.

– На двенадцатый день после твоего рождения я вынесла тебя из дома, – увлеченно рассказывала Амбапали. – Канса вместе с брахманами принес жертвы Агни и Соме. Повернув тебя лицом к солнцу, он прочитал священный гимн Сурье. Потом прошептал тебе на ухо тайное имя, посвященное созвездию, под которым ты родился.

– Ты знаешь его? – спросил Бхимадаса.

– Конечно, – с улыбкой ответила Амбапали. – Ведь я твоя мать. Но пока ты не прошел обряд вратьястомы, я не могу его сказать… А когда тебе исполнился годик, во время обряда карнаведхи[83] я держала в руке золотую иглу, как кшатрийка, а не железную, как шудрянка.

– Знаешь что, – запальчиво проговорил Бхимадаса. – Раз я теперь не шудра, то должен поменять имя. Но Бхимаварманом я не хочу быть, это кшатрийское имя в нашей деревне не приживется.

Он нахмурил брови в задумчивости, потом просветлел.

– Зачем менять! Я просто уберу из него позорное слово «даса». Теперь я – Бхима. Так меня Вината называет.

– Хорошо, – улыбнулась мать. – Бхимой звали одного из царевичей Пандавов в «Махабхарате»[84]. С таким именем ты легко найдешь себе учителя. Я буду молиться Сарасвати за тебя…

Мать и сын закончили беседу за полночь. Иешуа давно спал, утомленный дневной работой на реке. Над селением светила полная луна, окутав хижины джайнов призрачным серебряным покрывалом. Ночные джунгли наполнились шелестом листьев и писком летучих лисиц.

2

Гермей в задумчивости смотрел на кусок пергамента, где среди нарисованных черной тушью гор и рек красной извилистой линией был обозначен Хайберский проход.

Вместе с ним над картой склонились стратеги[85].

Полемарх[86] объяснял план атаки:

– Раджувула занял Пурушапуру. Оттуда до Шагайских гор рукой подать, так что он нас опередит, но не рискнет сразу двинуться к Капише. Я хорошо знаю старого лиса: не имея сведений о наших силах в долине Кубхи[87], он предпочтет дерзкой атаке глухую оборону. Его армия на две трети состоит из индийцев. Ударить в лоб мы не сможем, потому что их больше. Они займут весь проход от Джамруда до Ляваргайского перевала. Силы неравны, но мы можем победить Раджувулу хитростью. Обойдем с тыла!

Хлопнув ладонью по столу, македонянин поднял глаза на членов военного совета. Те одобрительно загудели.

Он вернулся к карте.

– От Шагайского хребта Раджувула пойдет вверх по Хайберу. За горой Асураг начинается глубокое ущелье. Сразу он туда не сунется, пошлет разведчиков узнать, свободна ли дорога. К этому времени гоплиты Зенона должны выйти на высокогорное плато Лоарди. Когда саки встретят фалангу, будет уже поздно: я закрою ущелье.

Гермей водил пальцем по пергаменту.

– Пехота ударит с фронта – вот здесь, а конница атакует с тыла.

Стратеги закивали головами.

Убедившись, что маневр понятен, македонянин продолжил:

– Мы сейчас здесь, в долине Тирах. Фаланга двинется к Ляваргайскому перевалу. Конница свернет на юг, вот сюда, перейдет хребет Морга по перевалу Цоиобикандао и остановится у горы Зир-Сар.

Он сурово посмотрел на гиппарха[88] Эрнака, бактрийца родом из Александрии Оксианской.

– Одну тарентину[89] оставишь мне. За спину остальным сядут пращники и лучники. Катафракты помочь не смогут, они и так тяжелые. Смотрите в оба – конь с двумя седоками рискует сорваться в пропасть… Но я уверен: Аполлон Гекатебол будет нас хранить.

– Справимся, – спокойно ответил гиппарх. – Принесу ему в жертву дикого козла.

– Хорошо, – сухо сказал Гермей. – Отправь охотников прямо сейчас. Лопатку и внутренности отдашь гиероскопу[90] для гадания.

Он снова склонился над картой.

– Дальше конница двинется по долине реки Хауры. От горы Гази-Сар свернет на север. Возле горы Асураг сделаем короткий привал. Потом пращники и лучники полезут на вершину, а конница поскачет к Хайберу, чтобы зайти в тыл Раджувуле.

Полемарх повернулся к командиру пращников Менелаю, греку из Капишы.

– Лучники переходят под твою команду. Займете позицию на северном склоне Асурага, там ширина ущелья не больше броска камня, а по бокам отвесные стены, так что это самое удобное место для внезапной атаки… Да ты и сам знаешь, ты ведь родом из этих мест. Ваша задача – повернуть слонов назад, когда начнется бой. Зажжешь костер, он послужит сигналом для фаланги. Лучники должны разъярить слонов, а пращники пусть ударят по корзинам. Бросайте огненные снаряды. Поражайте оголенные места – ноги, хобот, уши, глаза. В первую очередь убейте махаутов.

Затем положил руку на плечо иларха[91] Адусия, командира отряда наемников из малоазийской Карии.

– Вы должны отрезать и уничтожить заградительный отряд в хвосте колонны. Сделать это надо до атаки Менелая, иначе бегущие слоны растопчут вас. Пленных не брать, они будут только обузой. Копыта лошадей обмотать кожей… И никаких боевых кличей!

В глазах карийца зажглись недобрые огоньки: приказ полемарха не щадить пленных ему понравился.

Сделав паузу, Гермей сказал:

– Если услышите топот слонов, скорее уходите из ущелья. Хотя решать тебе.

Он поставил на карту тяжелый подсвечник.

– Я буду ждать отступающего Раджувулу вот здесь, у выхода из ущелья…

И снова обратился к бактрийцу.

– Эрнак, не отставай. Не дай сакам сомкнуться за моей спиной.

Наконец тепло посмотрел на стратега фалангистов, старого друга, вместе с которым вырос в Бактре.

– Зенон, у фаланги задача простая: смять передовые отряды копейщиков. И держаться до конца… Что делать туреофорам, перед боем объяснишь сам. Греков поставишь в переднюю и заднюю шеренги, бактрийцев – в середину. Сомкнутым строем атакуйте там, где это возможно. Перейдете на бег, когда в вас начнут бросать дротики. Главное – не оголять фланги, поэтому растянешь шеренги от края до края долины.

Глаза Зенона блеснули.

– Тактика Мильтиада при Марафоне!

– Именно! Когда подойдешь к ущелью, бей в барабаны, потому что флейты я не услышу… И еще раз – все должно пройти как по нотам.

Гермей ткнул пальцем в каждого военачальника поочередно.

– Налет Адусия, атака Зенона, удар Менелая. Тогда мы услышим самую упоительную музыку на свете: паническое бегство врага.

Он окинул взглядом стратегов.

– Все ясно?

Те ответили по-военному громко и четко.

– Хорошо, готовьтесь… Вы знаете, что даже малочисленный отряд опытных воинов в бою имеет преимущество перед толпой необученных рекрутов… К тому же мы, бактрийские эллины, выросли в суровых условиях и привыкли к трудностям, а эти… – тут он кивнул по направлению к Синдху, – хлипкие и трусливые, потому что круглый год нежатся на солнце. Вспомните, как Эвкратид с тремя сотнями телохранителей разбил шестидесятитысячное войско Деметрия, наполовину состоявшее из разного сброда.

Остаток дня Гермей разрешил ополченцам провести в праздности. Обычно дважды в день, утром и вечером, они упражнялись в искусстве рукопашного боя. Специально для этой цели обозные мулы тащили обрубки бревен и тяжелые плетеные щиты. Полемарх был уверен: только ежедневно воюя с колодой, новобранец может набить руку в приемах нападения и защиты.

С первыми лучами солнца войско Гермея выстроилось в походный порядок, после чего двинулось в сторону двух острых вершин, стерегущих Хайберский проход. Бактрийские конники показывали на них пальцем, называли псами Ямы, Адского Князя, почтительно бормотали молитвы.

Зенон приказал вестовым немедленно разжечь жертвенный костер у подножия сопок. Проходя мимо, бактрийцы упоенно вдыхали запах горящего мяса, с надеждой прислушивались к завываниям жрецов. Греки еще до начала марша принесли жертвы двенадцати олимпийским богам на походных алтарях, каждая фила – своему. Теперь они с пониманием поглядывали на боевых товарищей. Пусть вера разная, зато враг общий – саки.

У правого «пса» – горы Тангиарсар – войско разделилось. Конница поскакала к перевалу Цоиобикандао, а гоплиты вошли в узкий проход. Колонну замыкали обозные телеги и пешие рабы, каждый из которых тащил мешок со скарбом хозяина.

К вечеру о том, что здесь прошла фаланга, говорило только медленно оседавшее облако пыли да далекий гул в ущелье. Вслед уходящей армии потянулись стаи коршунов в предвкушении пиршества…

На закате, прячась в клочьях тумана, карийская ила подкралась к сопке, которая запирала Хайберский проход с юга. Спешившись, воины поднялись на вершину.

Адусий осторожно выглянул из-за скалы. Так и есть – прямо под ним, на дне теснины, расположился отряд конных лучников, не меньше пятисот всадников. Чуть дальше на восток русло Хайбера расширялось, образуя полукруглую долину, покрытую кострами, – там расположился обоз Раджувулы. Это означало, что враг занял горный проход.

По расчетам карийца, гоплиты Зенона прошли Ляваргайский перевал и сейчас пересекают плато Лоарди. Наверняка сакам стало известно, что им навстречу движется греческая фаланга. Слава Зевсу Арею! – греческие барабаны пока молчат.

Пронизывающий ветер рвал обмотанный вокруг головы платок. Фракийский шлем с коротким гребнем, узким козырьком и фигурными нащечниками иларх держал в руке. Он напряженно вглядывался в пропасть, прислушивался, принюхивался – словно волк перед охотой.

От холода немели пальцы, глаза слезились. Выругавшись вполголоса, Адусий вытер лицо рукавом туники, завертел головой. Слева белели цепи хребта Спингар. Впереди высилась гора Тартурра. Далеко справа между холмами в дымке терялась долина Хауры, за которой синели Кохатские горы.

«Русло извилистое, можно выскочить прямо из-за скал, – соображал он. – Странно, что саки не додумались сюда залезть, Хайбер отлично просматривается до Шагайского хребта».

Враги словно прочитали его мысли. Раздались грозные крики, а когда он обернулся на шум, то увидел, как воины в колпаках с башлыком перелезают через камни.

Иларх вскочил.

Ударом кописа[92] отбил брошенный дротик. Молниеносно надел шлем – и не зря: пущенная с близкого расстояния стрела гулко ударила по бронзе. От звона он на секунду опешил, но тут же овладел собой. Нашарив копье, укрылся за камнем. Осмотрелся, оценивая обстановку, – и ринулся в самую гущу схватки.

Карийцы мечами проламывали кольчуги степняков, раскраивали черепа. Среди полуразрушенных стен крепости сакам было трудно стрелять прицельно. Схватка оказалась короткой и жестокой. Нападавших разбили: одних зарезали, других столкнули с обрыва.

Разведчики потеряли пятерых товарищей, но задачу выполнили – высота осталась за ними, так что отряд Менелая сможет беспрепятственно занять северный склон Асурага.

Предстояло главное – под покровом ночи ворваться в долину и уничтожить вражескую конницу, чтобы катафракты Гермея смогли ударить по отступающей армии Раджувулы.

3

Когда Бхима построил дом, Иешуа засобирался в дорогу.

В Такшашиле[93], у подножия Химавата, живет Гатаспа – жрец Шивы, о котором он много слышал от Белшаццара, старого друга из Мицраима[94]. И которого должен обязательно отыскать. Он поможет разгадать загадку свинцовой пластины.

Когда-то очень давно – Иешуа только родился – они уже встречались. В Бет-Лехеме. Если мимолетное свидание в темноте лачуги, едва подсвеченной масляной лампой, можно назвать встречей. Иешуа тогда сосал грудь матери и не понимал того, что происходит вокруг…

Иудей двинулся на север.

Позади осталась крепость Читторгарх на склоне Арравалийского хребта. Царство Марвар он обошел стороной, избегая дороги через пустыню Тар – Землю смерти. В память слишком хорошо врезался испепеляющий зной аравийской равнины Эш-Шам.

В Дахлиз[95], древнюю столица Пандавов, которая в «Махабхарате» именуется Индрапрастхой, он заходить не стал – слишком много нищих стекалось по окрестным дорогам к большому городу.

Еда, которую ему дала с собой Амбапали, закончилась еще до Читторгарха, поэтому он пользовался любой возможностью заработать по дороге. Первым делом находил раджуку, чтобы напроситься на работу. Потом от рассвета до заката провеивал озимое зерно, копал оросительные каналы или черпал воду из колодца вместе с рабами, штрафниками и кармакарами.

Однажды ему пришлось просить милостыню на лестнице высокого ступенчатого храма, украшенного колоннами, балкончиками и нишами с цветными фигурками Шивы. Вместе с такими же дошедшими до крайности бедолагами – кожа да кости. Прочитав во взгляде млеччхи отчаяние, садху подвинулись, освобождая ему место рядом с собой.

Наконец Иешуа достиг страны Сапта-Синдху. В пригороде Лабоклы он за одну пана срубил незацветшее дерево палаша, вогнутые листья которого напоминают ложку для жертвоприношений.

Изготовив из ствола молитвенный столб, иудей еще несколько дней вырезал из стружек амулеты для долголетия. Зато каждый вечер крестьянин наливал ему целую миску густой рисовой похлебки…

И вот он в Такшашиле, городе гандхаров, когда-то столице двенадцатой, самой восточной из сатрапий империи Ахеменидов. Выяснив в храме Шивы, где находится убежище садху, он двинулся в сторону предгорий Каджнага.

Измученный долгой дорогой, Иешуа едва добрел до монастыря, где рухнул на руки монахов. Словно в тумане видел он склонившиеся над ним лица. Его куда-то несли, дали выпить горячий отвар, потом уложили на набитый сеном тюфяк, накрыв шерстяным одеялом. Иудей заснул глубоким сном человека, благополучно достигшего трудной, но заветной цели.

Он спал почти сутки.

Утром встал, вышел на веранду, откуда расположенная в долине Такшашила казалась растревоженным муравейником. Внизу поблескивала извилистая лента Дамра Налы. За спиной ввысь уходили горбатые отроги Химавата. Тень от высокой скалы черным крылом накрыла вход в чайтью. Ветер шелестел листьями магнолий и лавров, принося прохладу с гор.

Вошли двое, судя по одежде – миряне, уселись на пол. Взаимное приветствие на греческом «Мир тебе» прозвучало одновременно. Один из них, высокий и статный, доброжелательно улыбнулся, оглаживая курчавую каштановую бороду. Он казался ровесником Иешуа. Другой – моложе, низкорослый и коренастый, с коротким ежиком на голове – смотрел настороженно.

Оба откровенно разглядывали иудея. Пауза затянулась, дальнейшее молчание могло показаться невежливым. Тогда Иешуа первым начал разговор, обратившись к высокому.

– Почему говоришь на греческом?

– Привык в пути, – ответил тот. – Я пришел из Вавилонии. Везде, где нас принимали, хозяева говорили по-гречески более или менее сносно. А что касается санскрита или пайшачи, так я их понимаю, мне языки легко даются.

Иешуа постарался скрыть улыбку.

– Как твое имя?

– Аполлоний. Я из Каппадокии[96]. Родился в Тиане, которую построила ашшурская царица Шаммурамат, и предпочитаю, чтобы меня называли тианцем.

Он положил руку на плечо спутника.

– Это мой друг Дамид. Но он не будет принимать участия в разговоре.

– Почему?

– У нас так заведено. Он говорит только тогда, когда позволяю я.

«Какая же это дружба, – засомневался Иешуа, – если один подчиняется другому без видимой причины».

Решил задать нейтральный вопрос.

– Ты пересек Кавказ, наверное, видел цепи, которыми был прикован Прометей?

Тианец ухмыльнулся.

– Ты решил проверить меня… Что ж, я их не видел. Понимаю, тебе хочется узнать, равен ли я тебе в учености. Но ведь садху не дают уроки кому попало, верно?

– Хорошо, тогда расскажи о себе. – Иешуа хотелось, чтобы обстановка поскорее стала непринужденной.

Тианец пожал плечами.

Иудей решил помочь ему:

– Что заставило тебя забраться на край света?

– Эмпидокл, Демокрит и Пифагор путешествовали в Вавилонию, чтобы припасть губами к источнику мудрости магов. Я просто пошел еще дальше на Восток.

Огладив бороду, тианец широко улыбнулся, и Иешуа впервые за долгое время почувствовал, что он среди друзей.

Собеседник продолжил:

– Мама рассказывала, что перед моим рождением ей во сне явились лебеди, спутники Аполлона. Вот отсюда и имя – Аполлоний.

Тут он махнул рукой и добродушно рассмеялся.

– Про мое рождение всякие байки рассказывают… Будто бы, как только я показался из маминого чрева, в ясном небе сверкнула молния, но ударила не вниз, а вверх. Другие называют меня сыном Зевса Горкия – хранителя клятв, по воле которого из земли на окраине Тианы бьет источник Асбамей. Тиана считается эллинским городом, но в нашей семье почитали египетского бога Протея. В четырнадцать лет отец отдал меня в обучение финикийцу Эвфидему, известному ритору из Тарсоса. Он думал, что морской порт, где пересекаются торговые пути, пропитан мудростью разных народов…

Аполлоний грустно улыбнулся.

– Странный город… Благодаря торговле с Римом жители ни в чем не знали нужды. Все, к чему они прикасались, обращалось в золото. Казалось, люди пьянеют даже от выпитой воды. Но богатство развращает, и я понял, что не мудрости они ищут, а жирной пищи, роскошных одежд и плотских удовольствий. Тогда я попросил отца, чтобы он позволил мне переселиться в соседние Эги, поближе к храму Асклепия. Эги славились философскими школами. Кого здесь только не было: последователи Платона, Аристотеля, Эпикура, Хрисиппа… Но больше всего меня интересовало учение самого загадочного философа Эллады – Пифагора Самосского. Именно тогда я впервые услышал о сансаре и ахимсе. Эти сакральные знания Пифагор получил во время путешествия на Восток, а ученики бережно хранили их после его смерти… Два года меня наставлял гераклеот Евксеном, но он, к сожалению, оказался плохим учителем, потому что просто цитировал Пифагора, не умея объяснить суть изречений. Только самостоятельно изучив труды Пифагора, я понял, что Евксеном принадлежал к школе акусматиков, которых больше интересуют ритуальные заклинания, чем точные науки, такие как арифметика, геометрия и астрономия… Я ушел от него, начав жить по-пифагорейски в храме Асклепия. Отказался от вина, мяса, одежды из шерсти и обуви из кожи, облачился в льняной гиматий, отпустил длинные волосы. Моим девизом стал призыв бога врачевания: очисти желудок, чтобы исцелиться. Настал день, когда я понял, что способен исцелять других. В храм потянулись больные со всей Анатолии. Многие из тех, кого я вылечил, говорили, что их послал ко мне во сне Асклепий. Охотно в это верю, ибо я и сам часто разговаривал с ним во сне. А потом…

Тианец замялся, словно не зная, стоит ли говорить откровенно с иудеем: все-таки они только что познакомились. Но обстановка ашрамы[97] располагала к искренности.

– Однажды я понял, что вижу будущее людей.

– Как это произошло? – Иешуа в волнении подался вперед.

– Ко мне пришел один… царь Киликии, любитель мальчиков, начал меня трогать… Я ему говорю: убирайся, а он угрожает, что голову отрубит, если не покорюсь. Тут мне так тоскливо стало, сердце защемило, словно приближается что-то страшное, неотвратимое. И вдруг как будто все отодвинулось от меня, съежилось. Вижу… хотя – вот она, комната, вот царь, свет пробивается через окно —…что прямо передо мной на горной дороге спешившиеся всадники тыкают копьями в перепачканное грязью и кровью тело. Но только настоящая комната и царь слегка расплываются, словно я на них смотрю сквозь шелк… или будто их тень закрыла. А сверху наложилась картина убийства – яркая, близкая, четкая до дрожи… Так бывает, когда смотришь весной в ручей сквозь прозрачный лед. Дно видно, камешки, рыбок, веточку течением несет… Но лучше всего видишь сам лед, голубые разводы, узорчатые трещины и все, что на нем: вмерзшие листья, клочья лисьей шерсти или птичье перо… Потом все вернулось, как было. Я не мог очухаться, а он подумал, будто я испугался его угроз. Стоит, улыбается кривым ртом, глаза масленые… Мне действительно страшно стало, но не за себя – за него, смерть-то какая ужасная. Я говорю: «Тебе осталось три дня!» Он побледнел, когда понял, что не шучу. Развернулся и вышел из храма. А на третий день его убили, именно так, как я видел. Все это время я молился Асклепию, чтобы он не карал царя, а наставил на путь благоразумия и добродетели. Но, похоже, так хотели боги…

Аполлоний вздохнул.

– Потом умер отец. Я отправился в Тиану, чтобы воздать его останкам почести, и написал старшему брату доверенность на управление семейной собственностью, так как он стал моим опекуном… Еще три года жил в храме Асклепия вместе с единоверцами, пока не достиг совершеннолетия. Тогда я вернулся в Тиану, забрал свою половину имущества и раздал его родственникам, оставив себе лишь малую часть на пропитание. Хотелось жить в скромности, как жили древние философы… Поняв, что речь, лишенная мудрости, – это лишь пустая болтовня, я принял пятилетний обет молчания, но продолжал изучать труды Пифагора. С друзьями мне пришлось общаться при помощи жестов и мимики. Наступил день, когда я понял, что знаю, что они хотят сказать еще до того, как кто-нибудь из них откроет рот. Читая труды Пифагора и оттачивая практические навыки, я научился управлять людьми безмолвно. Однажды в Памфилии[98] мне удалось без единого слова обуздать голодную толпу горожан, которая собиралась сжечь архонта[99], хотя он не был виноват в задержке поставок зерна. Я с трудом сдерживался от рыданий при виде измученных голодом женщин и детей, но не нарушил данный Асклепию обет…

Иешуа внимательно смотрел на тианца, подавшись вперед.

– Гермес Трисмегист, – внезапно сказал он.

– Что? – не понял Аполлоний.

– Твои слова свидетельствуют о том, что Пифагор читал «Изумрудную скрижаль» Великого Тота.

– Да, он жил в Египте… Так ты читал труды Тота? Прошу тебя, научи меня египетской мудрости.

– Мне нечему тебя учить: если ты умеешь контролировать тело и разум, значит, ты постиг энергии высших планов. Я объясню потом…

Аполлоний продолжил:

– Когда истек срок обета, я ушел в Сирию и поселился в храме Аполлона Дафнийского. Это в Антиохии Великой.

Он вопросительно посмотрел на Иешуа.

Тот кивнул, тогда тианец снова заговорил:

– Именно там сложился ритуал, которому я с тех пор неукоснительно следую: на заре медитация, потом беседа с жрецами, после полудня разговоры с друзьями, а под конец дня, еще засветло, читаю проповедь для всех, кто приходит к храму. Вечер посвящаю уходу за телом: гимнастика, купание в холодной воде, растирания…

Аполлоний прервался, налил себе воды.

– Я много слышал о магах. Но до Сирии пока не дошел ни один из них. Тогда я решил отправиться в Мидию Атропатену. В Вавилонии с изумлением узнал, что там проживает не меньше магов, чем в самой Парфии. Шли через Ниневию, где я и познакомился с Дамидом. Теперь он един в трех лица: слуга, секретарь и переписчик.

Тианец потрепал по плечу друга, все это время тихо сидевшего рядом, что-то старательно записывая каламом[100] на навощенной деревянной табличке. Поняв, что его тоже приглашают к беседе, он поднял голову и скромно улыбнулся Иешуа.

– Откуда ты родом? – спросил иудей.

– Из Горной Киликии.

– Армянин?

– Нет, кадусий. А ты?

– Из Нацрата, но родился в Бет-Лехеме… Что ты пишешь?

– Дневник. Высказанные хозяином мысли, аргументы собеседника, обстоятельства беседы…

– Зачем?

– Чтобы сохранить истину для потомков.

Иудей удивился.

– Для чего? Разве она не существует независимо от того, записал ее кто-нибудь или нет?

Дамид задумался. Аполлоний рассмеялся.

– Ты говоришь о гносисе, а он имеет в виду конспект. Прошу тебя, не смущай неокрепший разум моего слуги учеными рассуждениями. Зато мы с тобой прекрасно понимаем друг друга. Согласен: записаны слова или нет – для Истины, или, как считают арии, Брахмана, это неважно.

– Я не только собираю мудрые высказывания, но и описываю значительные события, произошедшие в пути, – пояснил Дамид.

Заметив интерес в глазах Иешуа, он продолжил:

– Ну вот, например, такое… Однажды хозяин говорил с людьми в священной дубовой роще о взаимопомощи. Внезапно на ветке дерева, возле которого он стоял, зачирикали воробьи, потом вдруг сорвались и куда-то улетели. Он прервался, внимательно посмотрев им вслед. Затем произнес: «Этих ячменных зерен им должно хватить надолго». Раздались крики изумления, потому что слушатели решили, будто Аполлоний понимает язык птиц. Тогда он объяснил, что по дороге в рощу обратил внимание на мальчишку, разбившего кувшин с зерном. Ребенок собрал сколько мог в головной платок, но много зерен осталось на земле. Воробьи полетели как раз в ту сторону. Вот и разгадка чуда. Просто надо быть внимательным, тогда всему можно найти разумное объяснение.

– Было такое, – с улыбкой сказал тианец. – Но ты неправильно акцентируешь мораль. Я потом, если помнишь, добавил, что воробьи узнали о зерне от прилетевшего товарища, который мог воспользоваться добычей единолично, но пригласил на пиршество всю стаю. Так и люди должны поступать – заботиться друг о друге, помогать в трудную минуту… Этот пример очень кстати пришелся для предмета моей проповеди.

Дамид тем временем достал из котомки связку табличек. Он перебирал их, словно искал какой-то текст.

– Вот… Я проверил, есть в моем дневнике и лакуны. К сожалению, мне ничего не удалось записать из твоих встреч с магами, потому что ты запретил мне сопровождать тебя. Единственное, что я запомнил, – твое рассуждение о том, что маги совсем на так мудры, как о них говорит молва.

– Это не помешало мне самому стать мудрее, – с достоинством ответил Аполлоний.

«Вот оно, – подумал Иешуа, уловивший в происходящем едва заметную фальшь, которую ему не удавалось четко сформулировать, пока он не услышал эти слова, – проговорился… Если человек сам себя считает мудрецом, вряд ли он является таковым на самом деле».

– Что такое мудрость? – спросил он.

– Умение в малом находить признаки великого, – глубокомысленно изрек тианец.

Иешуа покачал головой в знак несогласия.

– Мудрость заключается в том, чтобы предвидеть последствия поступков, как своих, так и чужих. Взаимоотношения – вот что главное в жизни человека. Остальное – просто сухая ученость. Или чрезмерная осторожность и подозрительность вроде сомнительной мудрости упанишад[101], которые восхваляют уход от реальной жизни. С этим, насколько я понимаю, боролся Кришна, призывая брахманов заменить саньясу[102] лесного уединения карма-йогой[103] в быту.

Аполлоний закусил губу: ни один из его прежних собеседников не выражался так точно, просто и доходчиво. При этом показывая глубокое знание предмета, в котором он сам пока разбирается плохо. В запальчивости тианец уже готовился возразить иудею, процитировав что-нибудь подходящее из сочинений Пифагора, лишь бы не потерять лицо перед оппонентом.

Но тут на веранду пришли люди в белых рупанах.

4

Закат залил вершины красной медью.

Менелай расположил воинов среди базальтовых глыб на северном склоне Асурага. Быстро темнело, и это служило на руку стрелкам – во время атаки их будет плохо видно снизу. Зато стан Раджувулы лежал перед ними как на ладони. Горели сотни костров, вокруг которых расположились наемные пехотинцы – панчалы, саудраки и саувиры.

Над долиной стоял лагерный гул: люди сновали от костров к реке и обратно, возницы поили тягловую скотину, махауты протирали кожу слонам под попонами, кузнецы и оружейники стучали молотками, колесничие ремонтировали поврежденные на горных дорогах оси повозок…

Стратег собрал десятников.

– Смотрите, вон там, справа, элефантархия[104]. Раджувула не сможет использовать слонов на флангах, потому что места мало… Он погонит их вперед, когда наемники начнут теснить гоплитов. Тут мы и ударим сверху! Это спасет Зенона от разгрома. Начнем швырять огненные снаряды, тогда слоны повернут обратно.

Он указал на кучу перевязанных веревками шаров из пропитанного битумом сухого навоза.

Затем пояснил:

– Раненый или напуганный слон не разбирает, где свои, где чужие. В такой тесноте взбесившиеся животные сомнут задние ряды наемников. Те побегут назад, а в долине будут ждать катафракты Гермея!

– Когда начинать? – нетерпеливо спросил один из лучников.

– Торопиться будешь на чужой жене! – осадил его Менелай.

Остальные засмеялись.

– Ждем начало боя… Услышим, – уже серьезно закончил стратег.

Греки готовились к схватке: лучники проверяли натяжение луков, смазывали тетиву пчелиным воском, пращники, понимая, что одних свинцовых шариков недостаточно, искали подходящие камни. Увидев, как молодой воин зябко заворачивается в гиматий, стратег громко отчитал парня:

– Скоро тебе будет жарко без одежды. Собери побольше камней – вон их тут сколько. Кутаться будешь потом, когда спустимся в долину. Возьмешь себе любой офицерский плащ.

Остальные одобрительно зашумели в предвкушении добычи. Но ее еще надо захватить, а для этого придется побороться, и кому-то схватка будет стоить жизни…

Карийская ила пряталась за скалами, ничем не выдавая своего присутствия. Адусий заранее приказал карателям затянуть морды коней ремнями. Дозорные сидели среди камней над руслом реки, выжидая удобный момент для атаки.

Близилась полночь. Времени оставалось в обрез: вот-вот над Асурагом загорится костер Менелая. Когда из ущелья вырвутся слоны, вступать в схватку будет поздно.

Наконец раздался условленный свист. Выскочив из укрытия, карийцы галопом пересекли мелководный Хайбер, чтобы с ходу врезаться в расположившийся на берегу конный отряд саков.

Завязалась жестокая рубка.

Застигнутые врасплох степняки пытались оказать сопротивление. Они отдыхали у костров, понадеявшись, что отправленный к старой крепости дозор предупредит об опасности. Многие вскочили в седло, чтобы контратаковать нападавших. Но были и такие, кто малодушно пытался карабкаться по склону. Тут их и настигали стрелы карийцев.

Каратели расстреливали мечущихся врагов из лука, забрасывали дротиками. Вытащив из ножен кописы, рубили с плеча. Любители добивать раненых спешились: забрызганные кровью, с искаженными злобой лицами они резали глотки и вспарывали животы.

Размахивая мечом, Адусий устремился к излучине реки. Внезапно в бок коню вонзился дротик. От боли тот поднялся на задние ноги, сбросив седока. Падая, иларх сильно ударился спиной и затылком о камень. Шлем смягчил удар, но под лопаткой что-то хрустнуло, а в грудь и живот стрельнуло раскаленным железом. Последнее, что он увидел – черные от ненависти глаза сака, бросившегося к нему с ножом в руке.

В этот момент на вершине Асурага темноту ночи разорвал огонь костра…

Перейдя пологий Ляваргайский перевал, Зенон остановил войско в долине Лоарди. Он намеренно выбрал для атаки ночь, чтобы помешать сакам охватить колонну с флангов. В кромешной темноте никто не полезет на скалы – такое безрассудство равносильно самоубийству.

Слуги гоплитов весь вечер собирали хворост. Затем макали куски ткани в чаны с расплавленным битумом, оборачивали ветки и складывали готовые факелы в кучу.

Зная, что слабым местом фаланги всегда является левый край, стратег поставил туда синтагму[105] левшей. При атаке наемников она должна устоять во что бы то ни стало, иначе фалангу закрутит, и в ущелье воцарится хаос, за которым последует поражение.

Наступила полночь.

Музыкантов собрали на лысом холме. Когда они ударили в тимпаны и литавры, хилиархии[106] глубиной в шестнадцать рядов медленно двинулись по долине. Флейтисты затянули залихватскую мелодию. Гоплиты в льняных панцирях с тяжелыми круглыми щитами и кизиловыми сариссами[107] в руках шли плотным строем, плечом к плечу.

На флангах одетые в легкие хитоны пращники и аконтисты с дротиками внимательно смотрели по сторонам. Факелоносцы спешили как можно шире охватить долину, чтобы солдаты видели, куда идут.

Тарентина бактрийцев совершала короткие и быстрые броски вперед, а после доклада хилиархам снова скакала по обмелевшим протокам в глубину ущелья, разбрызгивая воду копытами лошадей.

Широкой светящейся лентой фаланга Зенона приближалась к самой узкой части Хайберского прохода.

Вскоре она вползла в теснину.

Над головами воинов встали тяжелые мрачные утесы. Шли молча, стараясь ступать в такт барабанного боя, который отчетливо доносился со стороны плато Лоарди. Звук был глухим и тревожным, будто сами горы ритмично ударяются друг о друга каменными боками в ритуальной пляске.

На этот раз бактрийцы долго не возвращались.

Внезапно впереди послышался шум схватки. Прискакавший раненый всадник сообщил, что отряд вступил в бой с конными саками. Под руководством лохагов[108] гоплиты стали перестраиваться в клин. Бойцы про себя молились Кастору и Поллуксу.

Из ущелья послышался вой раковин и рогов, а затем навстречу фаланге вывалилась мерцающая тысячами огней толпа. Наконечники копий и лезвия мечей тускло поблескивали в свете факелов. Казалось, это течет поток черной вулканической лавы, которая готова выжечь все на своем пути.

Звездное небо словно подернулось пеленой. Зенон догадался, что летят стрелы, еще до того, как услышал шелест.

– Щиты вверх! – заорал он.

Лохаги передали команду по рядам.

На гоплитов обрушился смертоносный дождь. Те, кто не успел закрыться, корчились на земле. Бойцы из задних рядов заступили на место выбитых воинов, а слуги бросились к раненым хозяевам, чтобы оттащить их в безопасное место. Фаланга упорно продвигалась вперед.

Бактрийцы отстреливались в ответ. Туреофоры и пращники полезли на склоны сопок. Словно обезьяны, подсвечивая себе дорогу факелами, они карабкались как можно выше, надеясь оказаться над неприятелем. На скалах во многих местах завязалась драка.

Фалангисты выдержали на ходу еще несколько залпов, после чего перешли на бег, опустив сариссы. Две армии сближались, оглашая долину бешеным ревом.

И вот они сошлись.

Ущелье наполнилось яростными криками, звоном оружия, ржанием лошадей. Щиты ударялись друг о друга, копья пробивали доспехи, пущенные из пращей камни выбивали бойцам глаза, зубы, ломали ключицы, разбивали головы.

Обозные рабы со склонов закидывали бхаратов осколками базальта. Туреофоры рубились мечами, кололи копьями. Аконтисты закидывали щитоносцев дротиками. А когда запас истощился, бросились в гущу схватки с двусторонними топориками и серповидными ножами.

Многие гоплиты из первых двух шеренг погибли в считаные минуты. Оба греческих фланга держали удар, но клин сравнялся, а возникшая брешь грозила разделить фалангу надвое.

Менее опытные бактрийцы в середине строя, видя смерть греков, не торопились занять их место. Тогда десятистатерники и двудольники[109] из последней шеренги, громко ругаясь, начали толкать впереди стоящих в спину, те толкали следующих, пока бактрийцев не вытеснили вперед. Чтобы не умереть на месте, они были вынуждены пустить в ход оружие.

Фаланга снова продолжила движение, врезаясь в ряды противника.

Силы оказались неравными. Атака захлебнулась. Бактрийцы, не выдержав напора бхаратов, остановились, затем попятились, перешли к обороне. Лохаги надрывали глотку, раздавая приказания, но их голоса, так же как и звуки флейт, терялись в жутком вое нападавших.

Зенон решил личным примером спасти положение: растолкав гоплитов, пробился в первые ряды фаланги. Он был уже дважды ранен – в лицо и бедро, но продолжал сражаться. Казалось, еще чуть-чуть – и греки дрогнут. Именно в этот момент сквозь заливающую глаза кровь стратег увидел огонь на вершине горы.

– Держать строй! – зарычал он. – Смотрите, костер Менелая! Боги услышали нас!..

Светало.

Сидя на коне, Гермей тревожно ждал – кто же появится из ущелья? Глубоко в горах фаланга Зенона вступила в бой с наемниками Раджувулы. Об этом рассказали слабое зарево над ущельем и далекий грохот барабанов.

Вот на Асураге зажегся огонь, значит, Менелай обстреливает слонов. Оставалось дождаться, когда в долину хлынет спасающаяся бегством вражеская армия.

Вернувшийся разведотряд сообщил, что в обозе саков тревога: лучники готовятся к обороне, а возницы спешно впрягают мулов.

Гермей подозвал Эрнака. Выслушав полемарха, тот приказал легковооруженным всадникам покинуть распадок, чтобы катафракты смогли построиться в боевой порядок. Вскоре македоняне стояли плотным строем, повернувшись лицом к ущелью. За их спиной высился хребет Сургар, поэтому все понимали: этот бой может окончиться либо победой, либо смертью – отступать некуда.

Кавалеристы в железных кольчугах сидели на покрытых тяжелыми чешуйчатыми попонами конях. Голову каждого воина дополнительно защищал кольчужный капюшон поверх беотийского шлема. Слуги заранее опустили наглазники коней, чтобы те строго подчинялись командам седока.

Узкая долина не позволяла катафрактам атаковать квадратом, а неровная местность – фессалийским ромбом, поэтому Гермей выстроил их в македонский клин. По рядам прошел приказ взять тяжелые контосы двуручным хватом для удара от пояса.

Рабы с запасным оружием, флягами воды, снадобьями и мазями держались в арьергарде, сидя на ослах и мулах. Каждый готовился вытащить раненого хозяина с поля боя. Бактрийцы Эрнака рассыпались позади клина широкой дугой, надежно прикрывая тыл.

Напряжение нарастало.

Ночь отступала неохотно, словно солнце, устыдившись бойни в ущелье, не торопилось высветить горы и раскинувшуюся за ними долину. Но вот из прохода показались первые беглецы. Сначала выехали всадники в окровавленных доспехах – те, кто спасся после атаки карийцев. Измученные ранами, они обхватили шеи коней. Но вот один, обессилев, рухнул в реку, за ним другой, третий…

Следом из ущелья повалили люди в серых дхоти и тюрбанах. Бхараты неслись сломя голову по берегу Хайбера, словно их преследовала сама богиня-воительница Дурга. Оборачиваясь назад, они в ужасе кричали. Четверо жрецов с круглыми от страха глазами тащили на носилках статую Кришны.

Увидев перед собой спасительные просторы, многие воины тут же побросали дротики, длинные луки и круглые тростниковые щиты, чтобы было легче бежать. Одни из них рассыпались по долине, стараясь затеряться на холмистой местности, другие кинулись к обозу в надежде спрятаться среди повозок.

Лишь знаменосцы, а также носильщики зонтов и камар[110] не бросали амуницию, зная, что за ее утерю грозит мучительная казнь.

Пехотинцев с трубным ревом преследовали боевые слоны. Израненные стрелами, обожженные огненными снарядами Менелая, они в ярости крушили все вокруг: поднимали на бивни людей, топтали ногами упавших, ударами головы опрокидывали повозки. Мелодичный звон колокольчиков на пурпурных попонах звучал погребальным набатом.

Один из слонов хоботом стащил с шеи махаута, бросил на землю, а затем вонзил в него покрытый железом бивень. Другой, у которого в боку торчало несколько дротиков, повалился на землю. Из корзины с трудом вылезли воины, но не успели спастись – бегущие следом слоны растоптали и корзину, и стрелков.

Гермей не трогался с места. Он ждал, когда покажутся колесницы. Как знаток катуранги, древней шахматной игры, македонянин предпочитал не уничтожение всех фигур противника, а захват главной из них – царя.

Вдруг он выпрямился в седле, напряженно вглядываясь вдаль. Показались колесницы, среди которых выделялась позолоченная квадрига. На тонком бамбуковом шесте гордо реял, звеня на ветру бубенцами, кусок парчи с вышитой золотом пальмой, словно Раджувула не спасается бегством, а наступает.

Махнув рукой, полемарх пришпорил коня. Катафракты устремились вслед за командиром. Топот копыт, тяжелое дыхание лошадей, железный лязг амуниции – звуки атаки накрыли распадок. Ощетинившийся тяжелыми пиками смертоносный клин несся в сторону ущелья.

Когда дезертиры заметили угрозу, было поздно. Закованные в броню македоняне врезались в толпу. Отдача контоса откидывала всадника назад, так что он с трудом сохранял равновесие. Вражеские лучники пытались сбить его с коня, но стрелы лишь отскакивали от кольчуги.

Тут же подлетал слуга. Прикрываясь щитом, добивал раненого пехотинца и стаскивал труп с контоса. Катафракт снова брал разгон, наметив следующую цель.

Гермей мчался к колеснице Раджувулы.

Он уже видел бледное нахмуренное лицо сака под козырьком шлема в виде слоновьей головы с поднятым хоботом. Македонянин плотнее прижал контос к боку, готовясь ударить.

Внезапно сбоку с ревом выскочил утыканный стрелами слон. Он несся по полю, не разбирая дороги. На его шее вниз головой, с болтающимися руками висел мертвый махаут. Стрелки вцепились в края корзины, бессильные остановить безумный бег раненого животного.

Конь Гермея, испугавшись слоновьего крика, резко дернулся в сторону, при этом македонянин едва не полетел на землю.

Возница Раджувулы продолжал яростно нахлестывать лошадей. Царская квадрига пронеслась мимо. Гермею оставалось только проводить ее глазами и перейти на шаг.

Когда конь остановился, он в досаде ударил контосом в землю перед собой. Чтобы успокоиться, потребовалось время. Наконец македонянин расслабился в седле, кисло усмехнулся: ну что ж, шахматная партия проиграна – он упустил царя.

Но зато победил в битве!

5

Гатаспа, жрец школы пашупатов, говорил негромким бесстрастным голосом, словно рассказывал о чем-то обыденном.

Сегодня он был одет в дхоти из некрашеной холстины. Серая от погребального пепла кожа делала его похожим на восставшего из могилы мертвеца. На макушке словно осиное гнездо сидела покосившаяся джата из пушистых прядей волос. Казалось – ткни в нее пальцем, и оттуда с мерзким зудением вырвется туча маленьких злобных тварей.

Высокий лоб аскета пересекала трипундра[111], нанесенная сандаловой пастой, а над переносицей ярко выделялась бинди – жирная красная точка, которую шиваиты называют «Третье око». Под мохнатыми бровями, в щелках глаз, прятался внимательный гипнотизирующий взгляд.

Пашупат тщательно взвешивал слова, ведь он рассказывал гостям о боге, которому посвятил всю жизнь и которого те должны постичь и полюбить. Металлические амулеты, висящие связкой на груди, поблескивали в свете массивного бронзового канделябра.

Все трое сидели в главном зале чайтьи. Дамид отсутствовал – он отпросился у хозяина в Такшашилу на все время, пока тот проходит обучение в ашраме.

– Что ты будешь там делать? – спросил Аполлоний.

– То, что умею лучше всего – писать, – с улыбкой ответил кадусий. – На другом берегу Дамра Налы расположен Сиркап, город греков, думаю, что в Такшашиле их тоже хватает, так что без работы не останусь – писец нужен всем. Надо ведь как-то зарабатывать на обратную дорогу.

– Хорошо, – согласился тианец. – Когда ты мне понадобишься, я тебя найду.

Узкий лаз вел на деревянную веранду, в то время как кельи садху располагались в глубине чайтьи, по обе стороны от алтарного зала. Здесь всегда царила темнота, чтобы во время молитвы каждый аскет чувствовал на себе дыхание бога.

Изредка садху собирались в главном зале: проводили совместную медитацию для очищения загрязненной в миру души, занимались йогой, принимали в братство новых членов, а также изгоняли злостных нарушителей монастырского устава.

Они приходили сюда только в сезон дождей – летом и ранней осенью. Все остальное время странствовали, собирая подаяние или помогая брахманам в деревнях совершать жертвоприношения. Ибо для аскета главное – непривязанность к вещам, месту, времени и своему телу. Некоторые покидали ашраму, никогда больше не возвращаясь. Сейчас она пустовала.

Гатаспа начал с того, что когда-то арии верили в ревущего бога Рудру – повелителя бурь и молний, который в окружении сыновей – могучих ветров Марутов – бродил по земле, давая волю разнузданной ярости. Он пускал стрелы, сея вокруг себя смерть.

Его обиталищем считались пустынные, ужасные места, а свитой – разбойники, воры и дикие звери. Человек мог спастись от его гнева только с помощью молитв и жертвоприношений, в том числе человеческих. Приняв дары, чудовище мирно охраняло скот, поэтому его называли «пашупати» – владыкой животных. Своих почитателей он излечивал от болезней.

Гатаспа рассказал, что, завоевав земли к востоку от Синдха, арии приняли веру местных народов в Шиву – красного бога смерти с синей шеей. Рудра стал Шивой. Прозвище «Красный» он получил из-за того, что его изображение во время ритуалов поливают кровью жертв. Считается, что настоящее имя бога нельзя произносить вслух, чтобы не вызвать его гнев.

– Так же, как иудеям нельзя произносить истинное имя Бога. Говоря «Яхве», вы на самом деле называете буквы тетраграмматона[112], – заметил пашупат, обращаясь к Иешуа. – Символами Шивы являются бык, трезубец и лингам. Лингам – это детородный орган бога, который олицетворяет космическую силу и жизненную энергию. Танцуя, Шива создает мир и сразу разрушает его, чтобы переделать, но в этом нет ничего удивительного – такова природа творения, которое представляет собой бесконечный процесс стремления к совершенству. Творец всегда мечется между противоположными полюсами: аскетической отрешенностью и страстным желанием. Первое мы называем тапасом, а второе – камой. Во время перехода от одного состояния к другому он освобождается от земных привязанностей.

Услышав слова «страстное желание», Иешуа вздрогнул: наверное, так можно описать состояние, которое охватывает его перед наложением рук на немощного. Он помнил удары сердца в висках, волнение и дрожь, потные ладони. Потом вдруг накатывала спокойная уверенность. В такие моменты его сознание подчинялось лишь одному стремлению – спасти человека.

Что он при этом чувствовал… Азарт? Нет, азартное переживание скорее охватывает зрителя во время гонок колесниц или состязания атлетов… Страсть? Тоже нет, в этом чувстве нет животной потребности. Горение? Кажется, так… Когда твое тело, сознание, ты весь устремляешься к одной единственной цели – вдохнуть искру жизни в уходящего. Потом будут усталость и боль, но потом, уже не важно…

– Шива и его жена Шакти олицетворяют каждый одну из сторон сознания, – учил Гатаспа. – Он – созерцательную, она – чувственную. Обе стороны сознания в своем взаимодействии вызывают спанда, вибрацию вселенной, и эта ритмическая дрожь создает проявленный мир, включая самого человека. Мы говорим: «Вдох и выдох Брахмы, творца сущего». Человек, умеющий слушать сердцем, внезапно ощущает в себе эту священную пульсацию, и тогда наступает пратибха, озарение присутствия бога.

Гатаспа выпучил глаза и взмахнул руками, казалось, на него только что снизошло озарение.

– Он сам становится Шивой! Он может все, даже создавать и разрушать миры, вкушая высшее наслаждение творчества. Его награда – чаматкара, восторженное изумление, ибо ему открывается истинная природа мира. Греки называют такое состояние катарсисом…

«Как я сразу не догадался, – Иешуа никак не мог отделаться от навязчивой мысли. – Именно катарсис!»

Гатаспа вдруг начал попеременно щелкать пальцами и вращать кистями – к себе и от себя: то ли отгонял якшей, то ли воздавал честь богу. Его зрачки метались из стороны в сторону, словно он прослеживал за летающими в воздухе духами.

Потом опустил руки и продолжил говорить как ни в чем не бывало.

– Каждый из вас от рождения обладает магическими способностями… Я не знаю, с какой целью боги привели вас в этот мир, но то, что она есть – определенно, иначе зачем бы им это делать. Чтобы обрести сиддхи – сверхъестественные силы, – аскеты годами изнуряют себя умерщвлением плоти и духовными упражнениями… Вам же для концентрации энергии не требуется голодать, задерживать дыхание, длительное время находиться под палящим солнцем или на холоде, отказываться от сна, практиковать неподвижные позы, отключать сознание…

Он посмотрел на Аполлония.

– Тебе противны кровавые жертвоприношения, значит, ты разделяешь принцип ахимсы, который исповедуют джайны и буддисты. Адепт Шивы считает ритуальное убийство естественным делом, но я с уважением отношусь к чужой вере.

– А к чужим богам? – спросил тианец.

Прежде чем ответить, Гатаспа потянулся к кувшину, стоявшему рядом с ним, и начал пить. Кадык на шее заходил вверх-вниз.

Жрец вытер губы и сказал:

– Арии терпимо относятся ко всем богам… Взять Тримурти: каждый из этой священной триады – Брахма, Вишну и Шива – считается одновременно создателем, хранителем и трансформатором мира. Каждый из них обладает вимарши – высшим сознанием, которое изливается в виде пракаши, всепроникающего света. Поэтому есть смысл говорить не о трех, а об одном Боге. Брахма олицетворяет его мудрость, Вишну – любовь, Шива – силу… Можно вообще говорить о едином Боге. Для всех, – Гатаспа сделал руками в воздухе круг. – Если ты принимаешь Бога только в своей вере, значит, отрицаешь Его в другой, а как можно принимать Бога и одновременно отрицать Его?

Иешуа внутренне ликовал, ведь то же самое когда-то говорил ему Мелекор.

Пашупат снова отхлебнул из кувшина.

Поднял палец вверх.

– Но! Понимание единой сущности Бога не исключает жесткого соблюдения ритуалов, посвященных кому-то одному из Тримурти. Или любому другому божеству… Человек вынужден сделать выбор, потому что так принято в общине. И если ты его сделал, то обязан сохранять верность избраннику. Это традиция.

– Джину Махавиру и Будду Шакьямуни тоже почитаете? – спросил Аполлоний.

– Нет, потому что считаем их не богами, а риши – мудрецами. Просто оказываем им уважение. Вот как вы – мне.

Аполлоний задумался.

Гатаспа обратился к нему:

– Добровольный отказ от животной пищи, одежды из кожи и меха говорит о том, что твоей индивидуальной душе – атману – потребовалось ритуальное очищение. Такое случается, когда Брахман своим дыханием пробуждает в человеке абхьюдаю, высшую духовную и нравственную силу, которую греки называют даймоном. Ты восприимчив к знаниям, все понимаешь с полуслова. Не употребляешь опьяняющих напитков… А зря!

Гатаспа хихикнул. Потом посмотрел на тианца с преувеличенной серьезностью.

– Зато умеешь врачевать… Скажи, в чем заключается метод лечения Асклепия?

Аполлоний с готовностью объяснил:

– В первую очередь я очищаю от скверны желудок, потому что именно там горит огонь, дающий телу энергию. Асклепий учил, что причиной затяжного физического недуга всегда является душевное страдание. Психические раны лечатся путем его устранения. Для этого нужно стереть печальные воспоминания и образы из памяти человека. Тогда его разум обретет утраченную гармонию, как… испорченный механизм, который оживет, если из него вынуть мусор или заменить сломанную деталь. Ночью заснувшему в святилище больному является сам Асклепий, чтобы сообщить, принимает ли он искупительную жертву… Так лечат одержимость. Для остальных недугов существуют травы, змеиный яд и нож хирурга.

– Хорошо, – Гатаспа одобрительно закивал головой, – мы тоже используем шодхана – очистительные процедуры. Приносим жертвы Шиве. Но есть еще кое-что… Во-первых, карма. Закону причинно-следственной связи подвластны даже дэвы, что уж говорить о простых людях. Бывает, что больного вылечить не удается, тогда это карма.

– Карма существует для тех, кто в нее верит, бхагаван[113], – возразил тианец.

– Допустим, а что вы говорите больному, если лечение не помогает?

– Что такова воля Асклепия.

– И он в это верит?

– Да, мы больше ничем не можем помочь бедняге.

Гатаспа помолчал. Отхлебнув из кувшина, икнул и покачнулся, стало заметно, что он пьян.

– Вот именно! Каждый во что-нибудь верит… Мудрость помогает найти решение, в то время как вера дает силы для его воплощения в жизнь. Ты веришь, будто Асклепий во сне подсказывает больному правильное лечение, а я верю в карму… Как вы очищаетесь от скверны?

– Приносим жертву.

Гатаспа ухмыльнулся.

– Ты удивишься, но пашупаты верят, что можно очиститься с помощью нечистот. Поедая экскременты людей и животных или ночуя рядом с разлагающимся трупом, аскет достигает полной свободы от всех ограничений и сам становится Шивой… Я не заставляю тебя верить в то, во что ты не хочешь верить. Просто рассказываю тебе, как устроен мир пашупатов. У нас говорят так: «В каждой голове своя мысль, в каждом колодце своя вода, в каждом племени свои нравы, в каждых устах своя речь».

Он прервался, чтобы медленно посыпать голову пеплом из ритуальной глиняной чаши.

Потом снова заговорил:

– Во-вторых, заклинания. Например, укушенного ядовитой змеей человека одними медикаментами не вылечить. Так как змей вокруг полно, нужно обязательно проводить ритуал почитания змеиных духов в дни лунных фаз. Но если тебя укусили, тут не обойтись без помощи садху: он поможет принести искупительную жертву и успокоит душу молитвами.

Пашупат повернулся к Иешуа.

Заговорил трезво и проникновенно:

– Ты не позволил канаитам[114] разграбить караван в Хамате, вырвал из рук толпы и вылечил бесноватого сирийца в Дамесеке, противостоял в пути асурам[115]. Тебя поддерживают дэвы, разговаривают с тобой с помощью высшей, запредельной речи, которую мы называем «паравак». А твоя потрясающая способность впитывать знания, словно губка! Белшаццар мне подробно рассказал о вашем совместном путешествии из Палестины в Парфию. И о том, как ты спас его от каменного обвала. Да, да – не смущайся! Когда-то мы втроем: я, он и Мелекор принесли тебе дары в Бет-Лехеме. Я хорошо помню это, словно и не прошло более тридцати лет… Как Мирьям трепетно смотрела на тебя, крошечного и беззащитного… Помню любовь в ее глазах и смятение во взгляде Иосефа, когда он узнал, что вас ищет Хордос.

Гатаспа прослезился.

Пока он говорил, Аполлоний не сводил взгляда с Иешуа. Да – иудей умен, да – умеет владеть собой, хотя под ледяной коркой внешнего безразличия чувствуется внутренний жар жизнелюбия. Но беседы с дэвами! Мгновенное осознание опасности!

Тианец начал испытывать к товарищу невольное уважение.

Внезапно жрец замолчал и вытер слезы. Казалось, он готовится сказать что-то настолько важное, что для этого требуется усилие. Посмотрев ему в глаза, Иешуа понял, что тот совершенно трезв.

Гатаспа разжал губы:

– Вы с Аполлонием оба любите людей, помогаете им… Но между вами огромная разница. Ты – мессия, ибо твое появление предсказано иудейскими пророками.

Он развел руками.

– Я пока не знаю, как это отразится на жизни остальных народов. В Ведах о тебе не сказано ровным счетом ничего[116]. Однако братство Посвященных, к которому я принадлежу, считает, что тебе предстоит изменить мир.

– Как? – казалось, иудей потрясен тем, что только что услышал.

Ему вдруг вспомнился ночной разговор с Белшаццаром в пустыне Эш-Шам, когда маг раскрыл ему секрет ментальной трансмутации. Тогда египтянин сказал, что врожденное сознание пневмы – это дар избранных. И вот ему снова говорят об исключительности. В его душе нежно и грустно, словно пение матери, зазвучала кифара.

– Для этого ты и находишься здесь, чтобы понять. Возможно, дэвы подскажут тебе, что делать дальше. Просто жди…

Гатаспа много дней разговаривал с ними. Он рассказывал о различных школах и ритуалах. Об отрицающих богов мимансаках и не желающих отвечать за свои поступки адживиках, которые пренебрегают одеждой, личной гигиеной и правилами поведения в общине. О йогах, делающих со своими телами немыслимые вещи. Об исповедующих суровый аскетизм джайнах. О признающих атман санкхьяиках и не признающих его буддистах, а также о разногласиях среди самих буддистов по поводу природы пудгалы – двойника человека.

– Помимо пашупатов есть капалики, которых мы называем шивашасанами, то есть повинующимися велениям Шивы, – сказал он. – Но вам лучше с ними не встречаться. Если мы приносим человеческие жертвы только по праздникам, то они делают это так часто, как могут. И еще… Капалики практикуют агхору, ритуальный каннибализм. Их называют пожирателями мозга. Этот обряд уходит корнями в глубокую древность.

Во время занятий Гатаспа постоянно пил тодди или арак[117], но никогда не напивался до такой степени, чтобы потерять нить разговора. То он покачивался и закрывал глаза, будто собираясь заснуть, то вдруг широко открывал их, уставившись на учеников напряженным ясным взглядом.

Каждый день приносил Аполлонию и Иешуа новые знания, давал ответы на многочисленные вопросы.

Лишь на один вопрос Гатаспа не хотел отвечать: почему время от времени чайтью сотрясают толчки, от которых с потолка сыплются каменная крошка и пыль. Казалось, они исходят из толщи земли, словно где-то очень глубоко затаилось нечто мощное и страшное, рвущееся на свободу.

Глава 3

Саураштра, Такшашила, Малва, 84-й год эры Викрама, месяц чайтра[118]

1

Армия андхров приближалась к реке Махи. Ассакены не давали решающего боя, трепали садангу[119] с флангов. Они вдруг выскакивали из джунглей, накидывали на зазевавшегося ополченца аркан, а потом с гиканьем и свистом скакали обратно в заросли, прижимаясь к бокам коней, чтобы не достали стрелы. Вслед мчался отряд конных кшатриев.

Заключив мир с Раджувулой, Гондофар окончательно распоясался: выстроил из плотов переправу через Нармаду и регулярно совершал карательные рейды на землю андхров, разоряя деревни, выжигая посевы, уводя в рабство жителей.

Война – дело дорогое, поэтому перед тем как отправить на полуостров Саураштра войско, махараджа андхров Пулумави Сатавахан попытался решить спор мирным путем.

К Гондофару были направлены послы, чтобы выяснить намерения врага. Но сразу вернулись обратно: руки и ноги отдельно, туловища, все в кровоподтеках, отдельно.

Тогда он отправил в Миннагару[120], где находилась ставка Гондофара, шпионов под видом бродячих акробатов и жонглеров, чтобы те убили царя, а если не получится, то хотя бы выведали состав войска и его оснащение. Среди них находились несколько опытных в отравлении ядами танцовщиц.

Телегу с трупами циркачей однажды ночью по мосту пригнал перепуганный крестьянин. Тела мужчин носили следы чудовищных пыток, а отрезанные головы женщин были засунуты в выпотрошенные животы. Гондофар откровенно насмехался над Пулумави: по телам убитых ползали ядовитые змеи. Удалось разведгруппе отравить кого-нибудь из военачальников или нет – так и осталось неизвестным.

Исчерпав все средства тайной борьбы, Пулумави перешел к решительным действиям. Понимая, что дойти до Миннагары ассакены ему не дадут, он намеревался хотя бы отогнать их к Бахардипуру.

Лазутчики из оставшихся верными Андхре лесных племен – бходжей, гондов и пулиндов – сообщали, что хороших кораблей у ассакенов мало, а основу армии составляет многочисленная и сильная конница.

Махараджа реорганизовал садангу: исключил из ее состава боевые колесницы, за счет освободившихся лошадей усилил кавалерию и вывел из загонов всех имеющихся слонов. Матросов с коландий он отправил к ополченцам, а гребцов – полевыми санитарами в обоз, увеличив и без того грозную армию на несколько тысяч человек.

Время поджимало: с наступлением лета пустыня Тар и сопредельные с ней районы станут непроходимыми для слонов из-за жары и безводья…

Саданга растянулась на протяжение мычания коровы[121]. По своей территории андхры шли, разделившись на рода войск: конница, слоны, пехота. Летучие отряды кшатриев делали рейды по окрестностям.

Когда требовалось навести мост, выкопать колодец или вырубить колючие кусты, мешающие продвижению войска, вперед выдвигалось подразделение саперов под охраной бхритов – наемников из соседних царств, вооруженных дротиками и тростниковыми щитами с изображением двойного креста или полумесяца с парой звезд.

В центре колонны на белом слоне ехал махасенапати – главнокомандующий войсками. Следом катились увешанные щитами колесницы советников, глав ведомств, задействованных в подготовке к войне, а также военачальников союзных царств Чеди и Аванти. Эта часть колонны пестрела разноцветными вымпелами.

За знатью тяжело топала фаланга из шестидесяти четырех слонов. Самую многочисленную часть войска составляли ополченцы, набранные по призыву в лесных деревнях не только страны Махиша, расположенной на правом берегу Нармады, но и по всему обширному плато Мадхья Деса[122].

Гонды шли в первых рядах пехоты.

Приходилось все время смотреть под ноги, чтобы не вляпаться в свежие темно-зеленые шары слоновьего навоза. Наступивший на такой ком воин в сердцах вспоминал асуров, а остальные отпускали ехидные шуточки.

Бхима вышагивал среди односельчан, ему досталось место рядом с телегой, на которой стояли глиняные горшки с ядовитыми змеями. Он недовольно косился на замотанную рогожей смертоносную утварь.

Змеи кусали его дважды.

Один раз гадюка – в раннем детстве. Это случилось прямо на огороде, поэтому мать успела высосать яд, а потом влила ему в рот кашицу из разжеванного змеиного корня. Как будто предчувствуя беду, она во время беременности специально посадила два куста возле дома.

Второй раз крайт[123], когда он подростком собирал хворост в лесу. Бхима тогда еле добрался до деревни – в полуобморочном состоянии, не чувствуя опухшую ногу. Деревенский жрец прижег рану, наложил повязку, пропитанную лимонным соком, и заставил выпить травяной отвар. Потом долго молился Шиве.

Гонд выжил, но с тех пор боялся змей.

– Слыхали? – спросил пехотинцев возница зловещей повозки. – Обещана награда за голову Гондофара: сто тысяч пана!

– Ага, сейчас, – откликнулся один из свагам[124]. – Ты чем его собираешься убить – горшком со змеями? Так тебе и дали донести его до самого царя. Хочешь разбогатеть – напихай змей себе в каупину и беги что есть мочи. Может, и добежишь, – закончил он под оглушительный хохот товарищей.

Другой многозначительно изрек:

– Если по старым расценкам, то за убийство слона полагается пять тысяч пана, а за убийство лошади – тысяча. Хорошие деньги!

– Двадцать монет за мертвого ассакена тебя не устраивают? – обратился к нему сосед. – Такие деньжищи просто так не обещают. Слона в одиночку не завалишь, а всадника еще сбить надо. Ну, так и он тебя может пикой ткнуть. Ему тоже награду посулили.

Опытный свагама учил молодого ополченца:

– Как увидел, что ассакен на тебя скачет, не дергайся, стой… Тут многое от хвата пики зависит. Если он древко под мышкой держит, тогда замри, сделай вид, что хочешь остаться на месте. Вот морда коня прямо перед тобой, он зубами удила грызет… И тут – бросайся в другую сторону! Всадник пику не сможет перекинуть, потому что в левой руке у него щит. Даже если конь тебя собьет с ног, все лучше, чем удар пикой… Ну, а если сам успеешь в него дротик метнуть – считай, что ты герой. Самое трудное, конечно, ждать – не у каждого выдержки хватит.

– Можно упасть на землю и закрыться щитом, – наивно предположил ополченец.

– Нет, погибнешь, он тебя легко подденет, вот смотри…

И ветеран, опустив копье, поводил наконечником вверх-вниз.

– А если он держит пику хватом для броска?

– Кинь в него что-нибудь: дротик, камень, да хоть щит… Верхом пикой биться сподручней, чем мечом – можно колоть, можно конем давить. Так что он ее метнет только в крайнем случае, например, если увидит, что в него лучник целится… Уворачивайся, подныривай под лошадь, можешь ее пырнуть ножом в брюхо, если не жалко.

– А чего жалеть? Своя жизнь дороже, – заметил сосед.

Остальные одобрительно загудели.

Бхима внимательно слушал товарищей. Джайну, с детства воспитанному в духе ахимсы, этот разговор казался чудовищной дикостью.

Он уговаривал себя: «Я на войну иду. Меня никто не заставлял. Хочу жениться на Винате – значит, надо терпеть, быть как все».

Но все равно, представив, как нож входит в тело коня, содрогнулся от омерзения.

Две недели назад, узнав о начале всеобщего призыва, Бхима отправился в Бхарукаччу, но уже на полдороге встретил армию андхров, которая двигалась со стороны Пайтана, столицы царства Сатаваханов, к реке Махи.

Надзиратель за арсеналом записал его в интендантскую книгу, потом выдал обтянутый кожей щит из бамбука – длинный и узкий, с закругленным верхом, а также копье и кукри – серповидный поясной нож с костяной ручкой, прозванный в народе «Коготь Ханумана». Нож гонд завернул в тряпку и сунул за пояс. Еще он купил за сорок пана у обозного купца толстую льняную рубаху.

Скрипели колеса телег, впереди утробно кричали слоны, им вторили верблюды и мулы. Сзади мычали обозные быки, тащившие боевые механизмы и снаряды: машину Джамадагни для метания больших стрел, разномастные катапульты, огромный, утыканный железными шипами столб, прозванный «Поднятая рука», который ставился вертикально, а затем обрушивался на врагов, торсионные баллисты…

Металлический лязг амуниции, глухой топот тысяч ног, гул человеческих голосов, рев животных – звуки армии на марше заполнили пойменную низменность.

Ополченцы были одеты как попало. Те, у кого есть деньги, выделялись. Нагарики – богатые горожане – закрыли грудь и бедра длинной железной кольчугой, зажиточные крестьяне облачились в куртки из слоновьей или буйволовой кожи. Большинство бедняков, таких как Бхима, довольствовались грубой холстиной. Многие шли босиком.

Зато оружие пехотинцев отличалось разнообразием: бхиндипалы с длинной рукоятью и широким топором на верхушке, трезубцы, копья с наконечниками на обоих концах, палицы, мечи, топоры, дротики…

Лучники с гор Виндхья, вооруженные длинными, в рост человека, кармуками из пальмового дерева или бамбуковыми кодандами с пеньковой тетивой, вышагивали отдельным отрядом. Без щитов, зато у каждого имелся внушительный колчан со стрелами из бамбука, тростника, тиковых щепок.

Мало кто одел шлем – и жарко, и неудобно: свагамы закрывали голову от палящего солнца тюрбанами или головными повязками, перехваченными поперек лба веревкой…

На закате войско разбило лагерь на берегу Махи. Невдалеке догорал подожженный ассакенами мост. Утром над рекой разнесся стук топоров и визг пил – саперы валили деревья для новой переправы.

Военачальники приступили к перегруппировке армии на патти – смешанные подразделения из десятка копейщиков, одного слона с лучниками и трех всадников.

В каждую патти назначили паттипалу[125]. Объяснили задачу: пехотинцы должны в бою оберегать своего слона и лучников, всадники – противостоять кавалерии неприятеля.

Бойцы принялись знакомиться друг с другом.

В центре лагеря установили высокий шест, на котором развевалось знамя Сатаваханов – алое полотнище с изображением бога солнца Сурьи. Интенданты выдали солдатам и офицерам жалованье за прошедший месяц, а также за месяц вперед. Сотники еще раз повторили с паттипалами основы боевого построения, после чего раздали вымпелы и раковины.

Мантики[126] долго сидели у реки, наблюдая за полетом птиц и прислушиваясь к вою шакалов на другом берегу. Наконец один из них прибежал к шатру махасенапати с радостным известием: да, боги благословляют завтрашний поход.

Пурохиты[127] развернули походные алтари, чтобы воодушевить воинов на смерть во имя махараджи и богов.

В эту ночь женщинам было запрещено находиться в лагере. Слуги покинули хозяев, отправившись в обоз. Армия андхров готовилась вступить на вражескую территорию.

2

Гатаспа вел подопечных на брахмодью[128].

Когда Иешуа спросил его, в какое место они идут, тот ответил коротко: «Будубурские пещеры». Спустившись в долину, троица двинулась в противоположную от города сторону. Белоснежные дворцы, ступы и храмы остались на равнине. Вскоре путников окружил густой лес. Пашупат уверенно шел по тропинке, раздвигая висевшие над головой лианы.

Впереди показалась сильно обмелевшая Дамра Нала. Чуть выше по течению река сжималась сопками. Скалистые берега, поросшие исполинскими баньянами, обрывались на высоте в несколько луков[129].

Кручи соединял висячий мост из сплетенных корней – корявых, перекрученных, покрытых мхом и лишайником, к которому вели вырубленные в граните ступени.

Поднявшись по противоположному склону, путники вышли на обширное плато, бугрившееся валунами и горбатыми складками черного базальта. Среди кочек пушистого мятлика зеленели заросли полыни и кусты барбариса с молодыми желтоватыми побегами.

В одной из каменных морщин зияла прямоугольная ниша с дверным проемом. Иешуа внимательно рассмотрел барельеф над входом: слоны идут друг за другом, держась хоботом за хвост, над ними беснуются пляшущие обезьяны.

Иудей нырнул под козырек. Впереди замаячил свет битумного факела. Звуки шагов гулко отдавались под сферическими сводами, отражаясь от толщи стен.

Гатаспа шел уверенно, чувствовалось, что бывал здесь не раз.

– Эти пещеры вырубили адживики? – обратился к нему Иешуа, узнавший авторов барельефа по сюжету.

– Да… Давно, очень давно – лет двести назад, еще при Маурьях. Дашаратха, внук царя Ашоки, аджвиков привечал, дарил им пещеры, помогал благоустроить…

Эхо голосов заметалось в пещере словно перепуганная птица.

– Адживики – это те самые шраманы[130], которые восстали против брахманов? – спросил друга Аполлоний.

– Да, это было мирное восстание, – ответил Иешуа, знакомый с бытом адживиков не понаслышке. – Последователи Макхали Госалы протестовали против порядков, которые насаждают арии: деление общества на варны, имущественное и земельное неравенство, жестокое обращения с нагами. Они ведут странный образ жизни – не моются, справляют нужду где попало, едят только растительную пищу… Чувство стыда им неведомо. Именно у них джайны-дигамбары переняли обет наготы. Адживики – убежденные фаталисты, потому что считают, будто сансара[131] рано или поздно прекращается сама собой, без какого-либо влияния человека на свое будущее… Поэтому отрицают карму. А раз ее не существует, значит, неважно, есть у тебя пороки или нет, потакаешь ты им или борешься с ними. За это они и получили прозвище «ниятивадины», то есть «приспособленцы». Их еще Будда критиковал..

– Одобряют злодеяния? – спросил Аполлоний с осуждением в голосе.

– Только на словах, а на деле соблюдают ахимсу.

– Удобная философия: делай что хочешь, и тебе за это ничего не будет, – проворчал тианец.

Иешуа рассмеялся.

– Джайны их посрамили. Задали вопрос, на который они не смогли ответить: если все предопределено, то предопределена ли сама предопределенность? Если сказать «нет», то это исключает изначальный детерминизм. Адживики сказали «да». Тогда джайны потребовали дать развернутый ответ. Тем пришлось углубиться в бесконечность и… в общем, они не справились.

Иудей оглянулся, в свете факела блеснула белозубая улыбка.

– Откуда ты это знаешь? – удивленно спросил Аполлоний.

– Я год жил среди них. Потом как-нибудь расскажу.

Впереди послышались приглушенные голоса. Когда череда коридоров и комнат закончилась, гости вошли в просторный зал.

Иешуа огляделся. В стене по кругу были вырублены ступени, как в греческом амфитеатре. Над ними висели горящие факелы в металлических кольцах. Удивительным образом чадящий дым мгновенно уходил вверх, видимо, древние строители предусмотрели вентиляцию. Как они умудрились устроить ее в толще горы, оставалось только догадываться.

Воздух в зале казался сухим и свежим. На ступенях расположились люди в разноцветных одеждах. Гатаспа сложил ладони перед собой в приветственном жесте, после чего шепотом сказал спутникам: «Садитесь».

Присутствующие не обратили на гостей никакого внимания – настолько их увлекла горячая полемика. Старик в белом рупане стоял в центре зала с грозно поднятым вверх пальцем, остальные сидели, но в таких напряженных позах, что казалось, будто они готовы вскочить в любую секунду.

Гирлянда из лотосов у старика на шее говорила о том, что он выполняет обязанности ведущего с правом обозначить тему дискуссии. Спор был в самом разгаре.

– Атман есть! – хрипло, с нажимом заявил старик. – Вспомните аргументацию Кришны в разговоре с Арджуной в «Бхагавадгите»[132].

– Какую же? – спросил с места кто-то из риши.

– А ты не помнишь? – съязвил ведущий, потом торжественно провозгласил: – Освободиться от двойственности можно, только утвердившись в атмане. Именно так риши поднимается над тремя гунами[133].

– Что такое атман? – тихо спросил Аполлоний, повернувшись к Гатаспе.

– Духовное проявление Брахмана, первоначала бытия, в каждом человеке. Его еще называют Абсолютом, – так же тихо ответил пашупат.

Увидев, что тианец задумался, пояснил:

– Иначе говоря, душа человека.

Потом зашептал:

– Ведущий – брахман, представитель философской школы санкхья. Санкхьяики умеют во время медитации раскладывать материю на дхармы, мельчайшие неделимые частицы, которые греки называют атомосами. Их учитель – Алара Калама – был первым наставником Будды Шакьямуни… Они считают, что объекты природы созданы взаимодействием гун, то есть элементов чувственного восприятия, и пуруши – тонкой духовной субстанции… А еще они отрицают богов, считая, что для создания всего сущего боги не нужны.

Один из философов резко поднялся, очертив перед собой круг ладонями. Он давал понять, что выслушал нескольких оппонентов и теперь собирается сделать обобщение.

Указав пальцем на человека, лицо которого до самых глаз было закрыто белой повязкой, сказал:

– Уважаемый джайн хочет убедить нас в том, что дживой, иначе говоря, атманом, обладает любой объект, как живой, так и неживой – даже камень и цветок.

Затем обернулся к ведущему.

– Уважаемый санкхьяик утверждает, что атман есть только у живого существа. Может возникнуть вопрос: джива и атман – это одно и то же или нет. На мой взгляд, это несущественно. Есть ли джива у цветка? Есть ли атман у человека? Я отвечу так: какой смысл рассуждать о том, что нельзя увидеть или потрогать. Дайте мне в руки дживу или атман, чтобы я смог убедиться в их существовании.

Оглядевшись, он с победным видом подбоченился.

– Так вот! Никакой дживы нет, как нет и никакого атмана, есть лишь внутренний ветер, раздувающий или остужающий жар плоти. Последний выдох растворяется в воздухе, чтобы улететь в пространство вместе с порывом внешнего ветра. Жар уходит в землю. И человеческое тело, и цветочный стебель со временем без остатка растворятся в четырех началах мира. Каждый может наблюдать это в природе.

Оратор широко развел руками, словно приглашая окружающих согласиться с очевидным доводом. Гатаспа наклонился к Иешуа и Аполлонию, чтобы прокомментировать его слова.

– Он из школы брихаспатиев и выражает точку зрения материалистов, которые отрицают богодуховность Вед, а главной наукой считают науку управления государством. Их так и называют – настиками, то есть философами, не признающими «Веды».

Когда материалист сел, поднялся человек с повязкой на лице.

Обведя глазами присутствующих, джайн многозначительно изрек:

– Я скажу так… И человек, и цветок – оба обладают атрибутами вещества: формой, запахом, вкусом, их можно осязать. Оба состоят из мельчайших неделимых дхарм… Я утверждаю: каждый из них имеет дживу!

По примеру ведущего он поднял вверх указательный палец, словно открывая важную истину.

Потом обратился к брихаспатию:

– Да, только атман человека может достичь кевали, иначе говоря, состояния совершенства, а значит, обрести истинное познание всех вещей. Да, только он может обрести мокшу, полное освобождение от кармы. Но если ты придешь на луг на рассвете, то увидишь, как цветы поворачивают бутоны в сторону солнца, потому что они его чувствуют. А что управляет чувствами? Правильно – джива… Неважно, как называть духовное начало. Неважно, на что оно способно. Главное – что оно существует!

Гатаспа снова наклонился к ученикам.

– Под кармой джайны подразумевают материальную оболочку, которая привязывает душу человека к нечистому земному существованию. Они считают, что человек способен преодолеть эту привязанность самостоятельно, без помощи богов.

Брихаспатий чуть не задохнулся от возмущения. И снова вскочил.

– Ха! Атман! Джива!.. Чувствами управляет манас – ум, но только когда я бодрствую.

Услышав недоуменные возгласы философов, тут же пояснил:

– К примеру, я заснул в зарослях гибискуса, отнимающего у человека жизненные силы, так ведь я могу и не проснуться. Мой манас тоже спит, и, если бы атман существовал, разве позволил бы он телу умереть во время сна? Нет ни атмана, ни Брахмана, ни какой-то там дживы, есть только собственная природа любой вещи – свабхава.

Тут уже возмущенно выкрикнул джайн:

– Ты говоришь, что не можешь потрогать атман! А ты можешь потрогать свой манас?

Брихаспатий лишь отмахнулся.

– Нет, но я вижу плоды его работы.

Джайн продолжал спорить:

– Гибискус – это лишь сосуд, из которого в твое тело во время сна перелилось тончайшее вещество кармы. Джива – часть Брахмана. Так же, как глиняная фигурка является частью глины. Ее можно сравнить с огнем вот этого костра: если костер загасить, огонь в природе после этого не исчезнет, ибо каждый раз, когда ты выбиваешь искру из огнива, он возрождается, снова и снова.

Брихаспатий выкрикнул с места:

– Ты утверждаешь, что джива бессмертна?

– Да, ведь она растворена в Брахмане, а он вечен.

Картинно разведя руками, брихаспатий придал лицу выражение презрительного недоумения.

– Ха! Так это просто смешно! Разве в мире есть что-либо вечное? Если вот этот конкретный костер загасить, то огонь как раз и исчезнет на моих глазах. А другого огня я не вижу. Манас материален. Он исчезает с каждой смертью и возникает с каждым рождением. Материю порождает только материя. Крестьянин может сколько угодно представлять себе урожай, но ячмень не вырастет, пока он не закопает в землю зерна и не польет их водой. Думающий иначе – погряз в неведении.

Джайн вспыхнул от негодования.

Справившись с собой, заговорил назидательным тоном:

– Учение великого Джины Махавиры признает череду перерождений человека, за которыми по истечении восьми миллионов четырехсот тысяч махакальп последует конечное освобождение. Без индивидуального духовного начала, то есть дживы, тут не обойтись.

Санкхьяик устал от бессмысленной полемики, когда каждый уверен в своей правоте. Он обернулся к буддисту в оранжевом рупане, который сидел с отрешенным видом. Среди висящих на шее амулетов выделялась деревянная дощечка с нарисованным цветком арековой пальмы. Казалось, его не занимает происходящее.

– Но что нам скажет уважаемый гость из Матхуры?

Буддист открыл глаза и заговорил с достоинством, весомо чеканя слова, словно объяснял истину детям, ничего не понимающим в жизни:

– Человек представляет собой субстрат энергетических дхарм. Они объединены в скандхи и находятся в непрерывном колебании. Атмана нет, но индивидуальные качества человека передаются квазиперсоне, пудгале, посредством которой реализуется кармическая связь дхарм в промежутке между смертью и рождением…

Иешуа наклонился к Аполлонию, зашептал на ухо:

– Это буддист, самматий[134]. Когда-то самматии входили в школу ватсипутриев… Другие буддийские школы считают их еретиками и называют пудгалавадинами, иначе говоря, признающими доктрину пудгалы.

– Ты и это знаешь… – удивленно протянул тианец. – Откуда?

– Учился у них в Матхуре.

Санкхьяик, воспользовавшись правом ведущего собрание, прервал буддиста:

– Что есть пудгала, если не атман?

Тот на мгновение смутился, но тут же вышел из положения.

– Можно сказать, что это атман, а можно сказать, что и нет. Возможен и такой ответ: это и атман, и одновременно не атман. Но можно утверждать также, что это ни то, ни другое…

Джайн досадливо осадил его:

– Ты вертишься словно уж на сковородке! Хочешь превратить наш диспут в бессмысленную болтовню? Ты сейчас во всей красе демонстрируешь давно устаревший метод спора – локаяту, из-за которого в древности адживиков называли скользкими угрями. Не думаю, что ваш учитель, Будда Шакьямуни, оставил адептам столь бестолковое наследство.

Буддист, пытаясь сохранить лицо, заметил:

– Я лишь выражаю точку зрения своей школы. Будда был великим риши, но даже он не смог заглянуть настолько глубоко внутрь человека, чтобы среди скопления дхарм разглядеть пудгалу. Лишь великий Шарад-ватипутра узрел ее.

Санкхьяик встал. Выпрямившись и заложив руки за спину, он всем видом показывал, что пора прекращать прения.

Дождавшись, когда голоса умолкнут, сказал:

– Итак, высказались представители разных школ… Но при всем уважении к каждому из вас я не могу согласиться с приведенными аргументами и готов представить свои. Так вот, если все причинностные факторы бытия материальны, как настаивает брихаспатий, к кому тогда обращаются в молитве страждущие справедливости – к своему манасу? Как к своей руке или ноге? За каждого ручаться не могу, но мы, последователи великого Капилы, хоть нас и считают безбожниками, обращаемся к Пуруше… ну, или к Ишваре. То есть к богам. Что касается доводов уважаемого гостя из Матхуры, то прошу принять мои поздравления – они почти правильны… Почти!

Он сделал свой излюбленный жест – поднял палец.

Наконец закончил:

– Будда Шакьямуни отверг атман в качестве трансформируемой духовной субстанции. Но каким образом тогда передается кармический опыт? Самматии утверждают – с помощью пудгалы, временного носителя пяти скандх. При этом они лишили тысячеголового Пурушу его голов – индивидуальных атманов, делающих каждого человека личностью. Что неприемлемо, ибо противоречит здравому смыслу. Поэтому повторяю еще раз: атман есть! Он вечен, не имеет ни начала, ни конца. Телесная оболочка – это одежда, которая меняется от одного перерождения к другому. Жизнь подобна свету от фонаря во тьме, яркой вспышке среди бесконечной неявленности Брахмана. И работа манаса, и способность испытывать счастье или страдание – все это атман. Так что брихаспатий сам погряз в неведении. Не зря материалистов, не признающих Веды, называют пашандами, иначе говоря, нечестивцами.

Его слова потонули в хоре возмущенных голосов. Аполлоний уже ничего не понимал, столько разных точек зрения и аргументов ему еще не приходилось выслушивать во время спора. Посмотрев на Иешуа, он заметил, что тот тоже находится в замешательстве. Оба улыбнулись друг другу. Тогда иудей положил руку на плечо Гатаспы.

Все трое встали и покинули пещеру.

3

Утро началось с грохота: по бревнам, уложенным рядами на плотах, боевые подразделения андхров форсировали реку Махи. Разведка доложила, что правый берег пуст.

Оценив мощь наступающей армии, ассакены решили не вступать в открытый бой, а подождать, когда враг углубится в район обширных солончаковых болот между заливами Каччх и Кхамбат.

Они рассуждали так.

Андхров можно тревожить по ночам неожиданными налетами, обстреливать из темноты отравленными стрелами, выдергивать арканами с бивуака потерявших бдительность свагам. Велика вероятность того, что тяжелые испарения солончаков, ночные атаки и жаркий ветер со стороны пустыни Тар измотают неприятеля, заставив его отказаться от похода.

Когда андхры повернут назад, можно ударить им в тыл. Если все же не удастся остановить неприятеля в пределах полуострова Саураштра, то за озером Каччх-Ранн лежит плоскогорье, сплошь покрытое лесистыми холмами. Вот там кавалерия ассакенов развернется в полную силу.

Махасенапати андхров считал иначе.

Врага остановят только хорошо укрепленные погранзаставы между Западным океаном и озером Каччх-Ранн. Дальше на север и восток до самой реки Сатледж простирается покрытая дюнами и барханами пустыня Тар, куда ассакены не сунутся.

Холмистый рельеф местности позволяет строить укрепления на возвышенности. Леса и камня здесь достаточно, питьевая вода есть, дичи много. Зато единственный путь от Синдха к полу-острову Саураштра будет перекрыт. Если вдруг войско Гондофара двинется в страну Махиша, то гонцы из фортов всегда успеют предупредить основной гарнизон, расположенный за рекой Махи.

Боевые слоны и обоз пересекли реку по бревенчатому мосту. Конница переправилась вплавь, свагамы – на плотах, лодках или тоже вплавь, держась за полые тыквы, обтянутые кожей бамбуковые корзины и надутые воздухом бурдюки.

К новолунию армия андхров прошла болотистые солончаковые степи, после чего вступила на сухую скалистую низменность, бывшую когда-то поймой широкой и полноводной реки Сарасвати.

В песчаных ложбинах стелились побеги триантемы, среди кочек, словно огромные ежи, замерли шары солянок, а редкие акации, покрытые колючками и нежными желтыми цветками, источали сладковатый аромат.

Враг не менял тактику, его точечные удары не наносили серьезного урона, но держали андхров в напряжении, которое нарастало по мере приближения к озерам. Все понимали, что час решающей битвы близок.

Бхима понемногу набирался опыта.

Каждый вечер, стоило армии разбить лагерь, командиры проводили учения. Свагамы вкапывали в землю деревянные колоды и шесты с пучками соломы, а затем остервенело колотили по снарядам мечами, кололи копьями. Под ругань и крик командиров.

На одного орал паттипала:

– Что ты лупишь вполсилы, как баба вальком по скалке? Руби так, чтоб щепки летели!

Другой грубо поучал солдата:

– Не суй копье куда попало – целься! Сделай вид, что хочешь ударить в лицо, он щит поднимет, а ты падай на колено и бей в ноги. Неважно, что не убьешь, он от боли уже не боец. Смотри…

И показывал, что нужно делать.

Бхима вместе с другими гондами до седьмого пота делал выпады, отрабатывал приемы защиты, а потом валился на циновку в палатке. Ему снилась Вината. Невеста улыбалась, протягивая миску с нарезанным дольками манго, что-то говорила…

Просыпался он от резкого голоса паттипалы: «Стройся!»

Наконец впереди показалась ровная голубая гладь озера Каччх-Ранн. Выбрав несколько подходящих сопок, махасенапати приказал строить укрепления.

Закипела работа под руководством сотников: саперы копали рвы, каменотесы разбивали глыбы песчаника на пригодные для кладки куски, пехотинцы месили раствор. Плотники срубили все зизифусы в округе: очищенные от коры стволы пойдут на балки, а листья и костянки кашевары отправят в котлы.

Поняв, что андхры строят крепость, ассакены решились на атаку. Ранним утром, когда солнечные лучи еще не успели разогнать туман над озером, раздался барабанный грохот.

Паттипалы загудели в раковины, призывая подчиненных. Сотники выстраивали гулмы[135] квадратом. Едва проснувшиеся свагамы лихорадочно собирали амуницию и бежали в строй, бряцая оружием.

Бхима удивленно посмотрел под ноги: ему казалось, что земля дрожит. Покосившись на соседа, он увидел его искаженное от страха лицо. В воздухе отчетливо ощущался запах мочи.

Гонд лишь крепче сжал древко копья. В голове звенело, мысли пропали, он не мог думать даже о Винате. Сознание заволокло предчувствием катастрофы.

Слон впереди грозно расправил уши, а кони, стоявшие за ним, нервно переступали ногами, потряхивали хвостами, чувствуя, что вот-вот всадники пустят их в карьер.

Сбоку послышался скрип колес и лошадиное фырканье. Повернув голову, Бхима увидел знакомую повозку со змеями. Теперь ее украшал шест с дхиваджей – знаменем ганы[136] гондов: извивающимся львиным хвостом на синем поле.

Глухо и тревожно били барабаны, надсадно ревели трубы. Гул приближающейся конской лавы становился все отчетливее. Паттипалы снова загудели в раковины. Шеренги пехотинцев медленно двинулись вперед.

Бхима услышал, как идущий рядом воин бормочет гимн богам:

…О Адитья, забери себе (их) зрение!

О лучи света, гонитесь за ними!

Да вопьются петли в ноги (вражеских войск),

Когда сила уйдет из рук у них!

О вы, грозные Маруты, (происходящие) от пестрой матери,

С Индрой-союзником размозжите (наших) врагов!

Сома-царь, Варуна-царь, великий бог, а также

Смерть, Индра —

Эти войска богов, со знаменем-солнцем, в согласии, да победят

недругов наших! Свага![137]

Ассакены были совсем рядом. Бхима уже видел колышущееся море пик. По коридорам между гулмами побежали лучники. Высыпав перед строем, они упирали кармуки и коданды в землю, выпускали стрелу за стрелой.

С шипением и дымом в противника полетели агни астра – огненные снаряды, выпущенные из полых бамбуковых стволов с телег. Баллисты метали пропитанные нефтью горящие шары. В ответ степняки на всем скаку открыли беспорядочную стрельбу из луков.

Послышался глухой рев. Словно летящий на зимовку косяк журавлей на огромной высоте медленно проплыла эскадрилья виман[138]. Далеко впереди послышался грохот разрывов. Вскоре поле битвы заволокло едкими черными клубами.

Бхима держал щит над головой, как и окружающие его свагамы. Раненные стрелами солдаты с криком валились на землю. Товарищи переступали через них, стараясь держать строй.

Паттипалы надрывали глотки, отдавая команды. Махауты вонзили в шею слонов багры. Как только животные подняли хоботы, чтобы открыть клыки с бронзовыми наконечниками, кшатрии бросили коней в карьер.

И вот обе стены кавалеристов сошлись в лобовой атаке.

Барабанный бой не умолкал. Пехота перешла на бег. Бхима с удивлением посмотрел на утыканный стрелами щит. Вытаскивать их не было времени, тогда он на ходу ударил щитом о землю, чтобы поломать древки. Он видел перед собой лишь голые спины товарищей да покачивающиеся на слоновьих спинах корзины.

Но вот один из слонов заревел и опустился на передние ноги. Отчаянно вытянул хобот, пытаясь смахнуть торчащие из тела дротики, потом повалился набок. Не успевшие спрыгнуть лучники кубарем покатились из корзины на землю. Ассакены кололи их пиками.

Через мгновение Бхима оказался в гуще схватки.

Свагамы рассеялись, окружив ассакенов и пытаясь выбить их из седла. Те яростно отмахивались секирами. Одного удалось стащить с коня, андхр тут же зарезал его ножом. А вот степняк проткнул андхра пикой, но лучник выпустил в него стрелу, и тот с криком повалился на землю. Стрелка убил ударом палицы подскочивший ассакен.

Бхима метался между всадниками, с отчаянной решимостью орудуя копьем, пока оно не сломалось. Гонд понимал только одно: если будет стоять – погибнет. Прямо перед ним ассакен, сбив конем свагама, молниеносно поддел упавшего пикой. Потом посмотрел на Бхиму. Гонду показалось, что битва вдруг замерла, а степняк поворачивается неестественно медленно: он успел рассмотреть злобную гримасу, выбивающиеся из-под колпака русые космы…

Еще через секунду ассакен поскакал прямо на него.

Пика под мышкой!

«Замри, – вспомнил гонд слова ветерана, – потом прыгай в сторону».

Он смотрел на лошадь: пена у рта, ошалелые глаза…

«Сейчас!» – молнией сверкнуло в голове.

Бхима перенес тяжесть тела на левую ногу, слегка присел, а потом резко метнулся вправо. Лоснящийся от пота комок мышц – лошадиная грудь и шея – пронесся мимо его лица.

Всадник резко осадил коня.

Бхима поднырнул под круп, одной рукой схватил ассакена за сапог, а другой вытащил из-за пояса кукри. Закричав от отвращения к тому, что собирается сделать, воткнул кривой клинок в мягкое подбрюшье и изо всех сил дернул рукой. Сверху повалились окровавленные внутренности.

Конь дико заржал, зашатался, а затем рухнул на бок вместе с седоком. Не помня себя от страха и ненависти, Бхима навалился на ассакена, схватил его за шею и давил скользкими от крови руками до тех пор, пока тот не перестал сопротивляться.

Он поднялся, завертел головой. Рядом стоит все та же повозка со змеями. Возница свесился через борт, на шее зияет страшная рубленая рана. Полотнище дхиваджи трепещет на ветру, кажется, что лев нервно подергивает хвостом.

Подхватив с земли бхиндипалу, гонд забрался на телегу, чтобы осмотреться. Бойня вокруг продолжалась; кто берет верх было непонятно – сражение превратилось в свалку, где каждый рубит, колет и режет, чтобы спасти свою жизнь.

Внезапно возле телеги выросли двое конных степняков. Один показывал другому рукой на дхиваджу. Второй, в измазанной кровью позолоченной кирасе, хищно осклабился – ему явно хотелось получить почетный трофей.

Тогда первый попытался достать Бхиму мечом.

Гонд отбивался секирой, не подпуская врагов к телеге. Во время очередного выпада древко переломилось от удара палицей. Не зная, что делать дальше, он сорвал с горшка тряпку и кинул его под ноги лошади. Оттуда вывалился шипящий клубок. Конь встал на дыбы, сбросив седока прямо на змей. Тот закричал от ужаса, когда в него впились зубы ядовитых гадов, но так и не смог подняться.

Обогнув телегу, второй ассакен спешился.

Полез на нее, выставив перед собой меч. В отчаянии Бхима сунул руку в горшок, зажал несколько скользких холодных тварей в кулак, швырнул в лицо нападавшему. Ассакен завопил, спрыгнул с телеги, завертелся на месте, пытаясь стряхнуть зеленые кольца.

Бхима бросал в него змей, пока тот с распухшим, посиневшим лицом не рухнул на землю. Тут только гонд почувствовал слабость, глаза заволокло туманом, а грудь сдавила нестерпимая боль.

Потеряв сознание, он повалился на дно повозки.

4

Однажды Гатаспа сказал:

– Брахманы строго следят за соблюдением установленного «Ведами» порядка. И не брезгуют никакими средствами, чтобы искоренить беззаконие. Нарушитель свадхармы не умирает своей смертью. Брахманы совершают возмездие руками шудр и чандал. Вы оба утверждаете, что боги создали людей равными… Я разделяю ваше мнение, однако человек, который открыто это проповедует, долго не живет. Вокруг полно шпионов раджуки. Вы должны быть готовы к тому, что вас могут отравить.

От теории пашупат перешел к практике.

– Чтобы использовать правильное противоядие, нужно знать состав яда.

На большом каменном столе были разложены связки сухих трав, высились горки сморщенных серых кореньев, стояли горшки с жидкостями, миски, наполненные измельченными насекомыми, стружками и вонючими шариками.

Он зачерпнул глиняной ложкой немного порошка, после чего осторожно ссыпал его на деревянную доску.

– Вот, например, калакута. В этот яд входят кожа пестрой лягушки, человеческие испражнения, внутренности куропатки, трава куштха. Она растет высоко в горах…

Бросив в ступку несколько засушенных бутонов в виде удлиненной коробочки с фиолетовым хохолком из тонких волокон, Гатаспа тщательно растер их пестиком.

– …еще толченые насекомые-некрофаги, такие как стоножка и трупные черви, яд скорпиона, отвар из корней растения ашвагандха, молотый чеснок, смесь порошка из дровяной ящерицы и геккона, вонючие черви криканака, а также сок болотного ореха… Можно подмешать яд в еду или незаметно подбросить в костер. Но нужно сразу уходить, иначе самого зацепит.

Перечисляя вещества, он по очереди добавил каждое из них в ступку, перемешал смесь, а затем вывел учеников из чайтьи на веранду.

– Отойдите на два лука.

Ссыпав смесь в углубление на камне, пашупат вытряс из медного таза мышиный выводок. Поджег порошок и мгновенно закрыл камень тазом. Через пару секунд поднял таз, прижимая к лицу мокрую тряпку.

Мыши лежали без движения со скрюченными лапками. Обернувшись, Гатаспа многозначительно посмотрел на учеников.

Когда они вернулись в пещеру, продолжил:

– Если сделать порошок из трупных червей и черной змеи, а потом добавить отвара из травы приянгу, то получится яд, от которого жертва иссохнет, как от грудной болезни. Когда нужно убить медленно, чтобы не вызвать подозрений, применяют яд из смеси сока растений ятудхана, дхамаргава и болотного ореха. Человек проживет не дольше двух недель. А чтобы он мучился подольше, скажем, месяц, к этой смеси добавляют порошок из корней люффы, тыквы катутумби или плодов колючей яблони. Дым от плодов соланума, цветков кешара, а также стеблей дикого сахарного тростника, если их смешать с толчеными козлиными рогами и копытами, не убивает, но ослепляет.

Гатаспа рассказал ученикам о ядовитых свойствах сока калотрописа, а также бобов цезальпинии и молитвенного четочника, к которым для получения ослепляющего эффекта добавляется навар из козьего навоза.

Он подробно объяснил свойства отравы на основе сухожилий хамелеона, кожи крайта, чешуи самок карпа, помета голубей, галок, лягушек, свиней и тигров с добавлением медного купороса, горного жасмина, марены.

Иешуа и Аполлоний поражались обилию всевозможных средств, которые кажутся безобидными в повседневной жизни, но в составе различных смесей превращаются в смертельную отраву.

Временами Гатаспа делал короткие перерывы, прихлебывая из тыквы-горлянки. Потом забивал глиняный чиллум[139] смесью трав. Зажав трубку в ладонях, глубоко затягивался и выпускал изо рта клубы дыма.

– Помните, – вещал пашупат, – если нужно заставить свидетеля замолчать, достаточно добавить к толченым языковым узелкам стервятника и фараоновой мыши молоко ослицы. Такая смесь способна лишить человека слуха и речи не меньше чем на месяц. Чтобы отравить животных, нужно примешать яд к ячменной муке или жмыху, а затем незаметно добавить несколько пригоршней в корм.

Он раскрыл секрет приготовления ядов из змеиной слюны и выделений насекомых, а также растительных ядов на основе цикуты, клещевины, чемерицы, наперстянки, живокости, круглой сыти, малайского имбиря, зелья из страны Дарада, отравы из страны Калинга…

Гатаспа назидательно говорил:

– От цикуты, по-вашему, болиголова, умерли Сократ и Демосфен. Оба не мучились перед смертью, что свидетельствует о коварстве яда – он убивает незаметно, но быстро. В Риме от аконита и цикуты погибло не меньше патрициев, чем во время гражданской войны… Вкус аконита не чувствуется, если его подсыпать в вино или мед. От малых доз человек может чахнуть месяцами… При отравлении цикутой он ощущает слабость, головную боль, натыкается на предметы как слепой котенок, ему все время хочется спать… Растворенный в воде белый сандарак[140] не меняет ее окрас и не пахнет. Он вызывает расстройство кишечника, поражает кровь, слизистые оболочки и кожу: окружающие будут думать, что это холера. Поэтому сандарак применяют в том случае, когда нужно создать видимость, будто жертва поражена неизлечимой болезнью… Рвота, обильное слюноотделение и понос свидетельствуют о сильном отравлении, но не о смертельной дозе яда. Судороги – вот признак того, что Яма уже выслал за тобой своих псов.

По мнению Гатаспы, определить, какой яд дали человеку, можно по его поведению сразу после отравления: от белены жертва приходит в возбуждение, а от дурмана и мандрагоры, как и от цикуты, наоборот, впадает в сонливое состояние. Но любой яд может служить лекарством – это зависит от дозы.

Разобрав смертоносные вещества, пашупат перешел к лечению. На это ушло еще несколько дней. Иногда во время разговора он вдруг хватал барабан и начинал гулко колотить в него, распевая мантры. А то вдруг ни с того ни с сего разражался безумным смехом, глядя перед собой невидящими глазами.

Сначала это пугало учеников, но, убедившись, что каждый раз после приступа помешательства Гатаспа принимает обычный облик, они успокоились и перестали обращать внимание на его чудачества. Друзья справедливо решили, что любая школа имеет право на свой собственный, пусть даже странный с точки зрения непосвященного, способ почитания божества.

– В первую очередь нужно промыть желудок, чтобы избежать всасывания яда, – учил Гатаспа. – Для это используют теплое молоко, отвар из корней мальвы или настой льняного семени… Вызываете рвоту, пьете жидкость – и так несколько раз, пока не пройдут спазмы. После этого следует принять противоядие… Если его нет под рукой, разведите костер, а потом жуйте остывшие угли.

Он подробно остановился на митридатии и персидских териаках. Затем показал ученикам блестящий и гладкий, с зеленовато-черным отливом кругляш.

– Это безоар, сильное противоядие, которое поможет при отравлении сандараком. Его извлекают из желудка жвачных животных – оленей, коз, лошадей… Аравийцы называют его «безодар», что означает «ветер». Животное заглатывает камешек или пучок волос… любое инородное тело, но не может переварить его. Со временем оно обрастает затвердевшей желчью и превращается в голыш. Безоар нужно растереть в порошок, после чего растворить в воде.

Особого внимания, по его мнению, заслуживали народные лекарства на основе растений, часто встречающихся в природе.

– Отличным средством, чтобы снять жар и боль, вызванные укусом змеи или скорпиона, является отвар из цветов широколистной кордии, листьев дерева капиттха, корней зопника и семян горного балиоспермума. Хотя в нашей ашраме в таких случаях принимают зелье из сушеных скорпионов в горчичном масле – оно уже спасло не одного садху. Первое время после отравления лучше не есть ничего, кроме маковых лепешек.

– Так ведь в маке содержится опийон, – удивился Иешуа.

– Все верно, – согласился Гатаспа. – В малых количествах зерна снимают боль, но не омрачают сознание человека и не усыпляют его, в отличие от макового сока. В крайнем случае можно сварить кусочек загустевшей маковой смолы в розовой воде или молоке, а потом выпить этот суп.

Выбив о ладонь трубку, он поискал в пепле плоский круглый камешек. Забив ее новой порцией смеси, раскурил и продолжил:

– При растительном отравлении помогает навар из клубней борца, но нужно быть осторожным, потому что, если положить его слишком много, получится сильнейший яд со свойствами аконита. Больной просто умрет от удушья.

Гатаспа выбрал из сухой травы пучок веток с синими цветами, стручками и стрельчатыми листьями.

– Запомните, как выглядит борец: верхний бутон соцветия имеет форму кулаха.

Отложив чиллум в сторону, он вытер руки о рупан. Сделал большой глоток из тыквы.

– Лично я предпочитаю растения бала и пунарнава, потому что их много в наших горах, а значит, они всегда под рукой.

Пашупат показал на сухие веточки со сморщенными желтыми цветами и сердцевидными листьями.

– Бала означает «сила». Это растение отлично прочищает кровь. Масло бала в сочетании с кунжутным маслом заживляет раны и ожоги. Его можно принимать внутрь для восстановления сил.

Положив на ладонь пучок тонких стеблей с крошечными нежно-розовыми соцветиями, кистями круглых шишечек и мясистыми листьями, он протянул руку ученикам. Покрасневшими глазами Гатаспа шарил по их лицам, пытаясь оценить, насколько внимательно они его слушают.

– А это пунарнава. Мы делаем из нее порошок. Она спасет ваши почки и печень от воздействия яда, потому что выводит из организма шлаки, которые образуются в результате отравления. Хорошо еще добавить в раствор сандаловые щепки и кровь самки шакала… Выздоровлению очень помогает, когда играют на вине[141], натертой мазью из растений дживанти, мушкака, орхидеи ванда и фигового дерева ашваттха. Когда принимаете противоядие, нужно обязательно читать заклинания.

И он процитировал несколько молитв из Атхарваведы.

Потом добавил:

– Самое опасное отравление – мухомором и бледной поганкой. Я не знаю противоядия. Вам останется только молиться своим богам. Правда, смертельная доза – это если съесть несколько штук… Надо просто отказаться от грибного сабджи[142]. Главный признак при таком отравлении – яркие фантастические картины. Затем судороги, горловые спазмы и смерть от остановки сердца. Я видел, как умирают жрецы, недостаточно долго варившие священный напиток сому, в состав которого входят ядовитые грибы… Но если принять правильно приготовленное зелье, то человек станет похож на бесчувственную куклу. Привести его в сознание несложно. Мы знаем, как…

5

Бхима открыл глаза.

Он лежал под балдахином, по которому ползали москиты и моли, лениво перебирая крыльями. Сильно хотелось пить. На нем был мокрый от пота хлопковый рупан.

Отдернув полог, гонд свесил ноги с бамбуковой кровати. При этом поморщился от боли, а задрав край одежды, обнаружил, что запястье замотано ветошью. В нос ударил запах мази. Такая же повязка была на голени. Все еще кружилась голова, но он все-таки встал, после чего, слегка пошатываясь и опираясь на стену, двинулся к выходу.

Ветер пахнул в лицо, забрался под ворот рупана, приятно прошелся по влажной коже. Бхима посмотрел по сторонам. Перед домом раскинулся большой огород в окружении фруктовых деревьев. Зеленел ряской пруд.

Среди покрытых пунцовыми бутонами кустов ашоки высились качели, которые так и не убрали после праздника Первой вспашки. Разноцветные ленты развевались на ветру, воздух был напоен ароматами гибискуса, чампака и жасмина.

За пальмами виднелся длинный сарай под тростниковой крышей. Возле стены переминались привязанные к железным кольцам кони, лениво подбирая губами стебли осоки.

«Не таверна, иначе у входа торчал бы шест с куском ткани… Где я?» – озадаченно подумал Бхима.

Окинул взглядом дом. Добротный, каменный, двухэтажный, с балконами, под крышей деревянный фриз: женские и мужские фигурки в молитвенных позах, фрукты, листья…

«Под стать раджуке или сенапати», – решил он.

С огорода к сараю метнулась фигура, из ворот тотчас вышел человек и направился к гонду. Высокий, широкоплечий, мускулистый торс над красным дхоти. Идет спокойно, расслабленно, не торопясь. Короткая черная борода перевязана алой лентой, волосы собраны в пучок на затылке.

Бхиме эта самоуверенная походка показалась знакомой. О Рудра, яростный и беспощадный! Да ведь это же Нала, сенапати кавалеристов. Он был в гане Бхимы во время сражения, вместе с другими кшатриями защищал боевых слонов.

Нала широко улыбнулся, открыв крепкие белые зубы.

– Помнишь меня?

Бхима кивнул.

– Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо, – смущенно ответил гонд.

Вопрос «Как я оказался в этой деревне?» он пока приберег.

Мужчины сели на землю в тени банановой пальмы.

– Не удивляйся, – добродушно продолжил сенапати, – это мое родовое поместье. Мне дали отпуск после битвы, тебя я взял с собой. Это было нетрудно – ты был похож на выброшенного бурей на берег морского гада: распухший, синий и беспомощный.

Нала рассмеялся.

Поняв, что гостю не до веселья, с серьезным видом сказал:

– Чудо, что ты выжил. Мы нашли на твоем теле следы от трех змеиных укусов. К телеге с трудом подобрались – казалось, что все ползучие наги выбрались из подземной Паталы, а ты словно царь Васуки возлежишь в центре этой мерзости… Санитар разрезал раны, выдавил кровь, потом влил тебе в рот противоядие. Всю дорогу сюда ты был без сознания… Тебя раньше кусали змеи?

– Да, дважды.

– Вот поэтому ты не умер.

– Мы победили? – с надеждой в голосе спросил Бхима.

Сенапати скривился.

– Не то чтобы победили… Но и не проиграли, потому что ассакенам не удалось выбить садангу с холмов. Они отошли к Синдху… Многие из наших погибли.

Нала опустил голову, вздохнул.

– Я отделался вывихом плеча, – он показал на большое сине-желтое пятно. – Получил удар палицей от скептуха[143], но успел закрыться щитом. Щит вдребезги… Короче, ты теперь мой гость.

– Почему?

Нала с удивлением уставился на Бхиму. И вдруг сделал круглые глаза.

– Я же не сказал главное! Ты – герой. Ты спас знамя ганы и убил вражеского офицера. Пришли переговорщики, заплатили пятьдесят тысяч пана за его тело. Половина твоя! – радостно заключил он, хлопнув гонда по плечу.

Тот снова поморщился, но боль не шла ни в какое сравнение с охватившей его радостью. Враги отступили, знамя спасено, он совершил подвиг и остался жив. Теперь можно искать учителя для вратьястомы.

– Ладно, отдыхай, набирайся сил, вечером поговорим…

На закате мужчины устроились возле пруда.

Тихо потрескивал костер, который они разожгли, чтобы не донимал гнус. На поверхности воды лопались пузырьки болотного газа, разгоняя водомерок. Белые и красные цветы лотоса украдкой складывали лепестки. Павлины, не обращая внимания на людей, затеяли любовную игру. В воздух с шумом поднялась пара ибисов, которые весь день выискивали в огороде личинок и червей – птицы отправились на ночевку к озеру Тадья.

– Почему меня привезли именно сюда? – спросил гонд.

– Я не простой военачальник, а раджанья, потомственный кшатрий из древнего рода Мунда, который входит в племя малвов. Мои предки еще при Маурьях получили наследственную должность надзирателей за царскими полями от реки Орсанг до гор Париятра. Несколько тысяч карисов[144] этой земли являются собственностью Мунда. Мы одними из первых в стране начали выращивать хлопок.

Нала махнул рукой на восток, показывая направление, в котором простирались угодья Пулумави и Мунда.

– Земледельцы должны отдавать шестую часть урожая махарадже, платить другие налоги – за пользование лесом, водопоями и оросительными каналами, торговлю… Мы следим, чтобы не было недоимок, и, если не хватает рабочих рук при сборе урожая, оплачиваем труд рабов и кармакар. Когда между деревнями возникает спор, нас приглашают его решить. Среди Мунда были люди, заведовавшие царской казной, судьи, раджуки… Нам доверяют. Ну, и просят… Мы не можем отказать, потому что махараджа хорошо платит раджаньям за воинскую службу из казны, а она в основном пополняется за счет налогов. Кроме того, офицеры получают львиную доли добычи после победы над врагом.

Рабыня тем временем принесла ужин: горячие пирожки с начинкой из лука и баранины, дхал – сильно наперченный суп из разваренного голубиного гороха, нутовое пюре, обвалянные в сухарях и обжаренные в масле фасолевые шарики, зелень. Поставила два красно-черных глиняных кувшина с дорогими винами из Капиши и Харахура, миску с тамариндовым соусом. Не забыла и арак. Заботливо положила каждому еду на банановый лист, пока горячая.

Когда собеседники утолили первый голод, Нала сказал:

– Махасенапати велел узнать, какую награду за убитого ассакена ты хочешь. Деньги само собой – что еще? Он остался доволен исходом битвы и намерен поощрить всех отличившихся. Мой совет: не проси землю, он этого не любит, к тому же ты поставишь меня в неловкое положение, потому что участок придется отрезать от наделов клана Мунда.

Малв кисло улыбнулся.

– Проси рабов или денег… Хочешь женщину?

Он кивнул в сторону рабыни, по виду бактрийки или яванки – прямой нос, светлая кожа, на вид не больше двадцати.

Бхима смутился, красавица, конечно, ничего не скажешь… Но Вината!

– Нет, спасибо, мне ее не прокормить, – слукавил он, чтобы не обидеть хозяина.

– Так ты деньги получишь.

Гонд покраснел.

– Я на свадьбу коплю.

Нала рассмеялся:

– Понятно, вот о чем ты думал, когда размахивал секирой на телеге. А я-то, дурак, считал, что ты пекся о чести ганы.

– Ни о чем я не думал, – огрызнулся Бхима, – просто делал то, что должен. Я солдат, не нужны мне рабы, я сам был недавно почти как раб.

Сказав это, он тут же прикусил губу. Но слово не воробей… Нала вытаращил глаза. Рука с фасолевым шариком повисла в воздухе.

– Что ты имеешь в виду? Ты записан кшатрием, я лично проверил журнал. Ты соврал?

Лицо малва исказилось гневом. Голос зазвучал напряженно и холодно, от былого добродушия не осталось и следа. Под конец тирады он сорвался на крик.

– Ты беглый раб? Тогда моли Индру, чтобы твоя смерть была быстрой. Даже если ты вайшья или шудра, то наша совместная трапеза – это страшное оскорбление. Так ты отблагодарил меня за гостеприимство? Ты не только испортил свою карму, но заставил меня совершить грех. Приведи хоть один довод тебя не убивать!

– Дослушай меня.

Бхима старался говорить спокойно, он и так уже довел хозяина до белого каления – того и гляди схватится сейчас за нож.

– Я не раб. Я жил с матерью, она шудрянка. Отца не помню.

Малв смотрел на него волком. Бхима понял, что в этот момент решается его судьба. И Винаты.

– Так вот, перед самым походом мать открыла мне, что я угра.

Нала сидел молча, а на его лице одно за другим читались разные чувства – сначала удивление, потом сомнение и недоверие и под конец озабоченность.

– Кто твой отец?

– Его звали Кансой, он махабходж из Чеди, служил наякой.

– Если наякой – точно кшатрий, – пробормотал малв.

Он задумался.

– Как докажешь?

Бхима досадливо выдохнул.

– А как ты хочешь, чтобы я доказал? Кроме моей матери и ее дяди, никаких свидетелей не осталось, всех вырезал Канса. Мне что, послать за ними? Ты будешь ждать месяц, пока они сюда доберутся?

В отчаянье добавил:

– Ну, может, доказательством послужит то, что я не струсил на поле боя.

– Хм, – Нала посмотрел на него с одобрением, – а ведь и правда, не каждый смог бы вот так зажать змей в кулак и нахлобучить на голову врага. Я бы точно не смог… В тебе говорит кровь кшатрия.

Он облегченно засмеялся.

– Угра, говоришь… Все равно ты мне не ровня, придется дать брахманам козу и деньги, чтобы они принесли очистительную жертву. Кстати, тебе до кшатрия всего один шаг. Нужно найти ачарью – учителя, который проведет вратьястому.

– Вот об этом я и хотел тебя попросить, – сказал Бхима.

Хозяин сам помог ему: заговорил об обряде. Сложив ладони в хапчанг, гонд склонил голову.

– Учи меня, бхагаван. Пусть это будет той наградой, которую мне обещал махасенапати. Больше ничего не надо – ни земли, ни денег, ни рабов.

Нала с удивлением, в который уже раз за вечер, посмотрел на гонда.

Фыркнул:

– Стать кшатрием непросто. Придется овладеть многими боевыми искусствами. Зачем тебе это? Кшатрии редко умирают в своей постели. Смерть на поле боя может быть страшной – рубленые раны, отравление, сломанные палицей кости, расплющенная ногой слона грудь или голова… Бывает, что мы пьем воду из лужи, а вместо еды жуем листья бетеля. Кровь, пот и грязь – вот удел кшатрия.

– Вината… – только и смог выговорить Бхима, но с таким видом, что малв понял – это серьезный довод.

– Ну-ка, встань и вытяни руки вдоль туловища.

Бхима повиновался. Нала скептически осмотрел его фигуру.

– Руки ничего, длинные, – пробормотал он, потом с надеждой спросил. – А ты не левша?

Гонд отрицательно покачал головой.

– Жалко… Подними по очереди каждую ногу, чтобы я мог видеть подошву.

Бхима повиновался, а малв внимательно изучил пятки и морщины на коже в поисках божественных отметин.

– Знака лотоса нет… и продольных линий тоже. Ну ладно, опускай.

Еще раз окинул гонда скучающим взглядом. Подумал, пожевал губами.

Вдруг отчеканил:

– Хорошо! Я сделаю из тебя воина. Отличным кавалеристом ты уже не станешь, потому что выездкой кшатрий занимается с детства. Зато из тебя может получиться неплохой разведчик или ратик. Но пощады не жди – каждый вечер ты будешь валиться с ног от усталости, а ночью вскакивать и драться с невидимым врагом… Думаю, что ты еще пожалеешь о своем решении. Хотя отказаться от мучений можно в любой момент – для этого достаточно подойти к гонгу и ударить в него три раза.

Нала показал рукой в сторону столба с перекладиной, на которой висел бронзовый колокол.

Бхима молча кивнул.

Глава 4

Такшашила, Малва, Шурпарака, 84-й год эры Викрама, месяц вайшакха[145]

1

Греческое войско растянулось длинной лентой вдоль Кубхи, направляясь в сторону Сиркапа. По сравнению с горными ущельями продвигаться здесь было труднее: мешали овраги с заиленными ручьями. Гоплиты вязли в грязи по щиколотку, из-за этого фаланга едва покрывала расстояние в дневной путь[146].

Гермей представил себе, какой непроходимой топью становится долина в период дождей. Он удрученно поглядывал на широкую полноводную реку, которая казалась явно судоходной. К сожалению, времени на постройку плотов сейчас нет – нужно преследовать отступающих саков.

Справа тянулась унылая цепь холмов. Хаотичное нагромождение скал, жалкая поросль тамариска и шиповника на крутых склонах, безлесье. Дичь если и водится, то за ней придется побегать. Разведчики доложили, что дорог нет, так что нечего туда и соваться.

Горячий ветер шевелил шапки солянок, волнами пробегал по островкам полыни. Гнус словно обезумел: от заболоченных проток поднимались тучи москитов, безжалостно кусая одетых в хитоны гоплитов. Слугам приходилось еще хуже, потому что они тащили на себе тяжелые сариссы и гоплоны.

Пекло немилосердно.

А ведь никуда не спрячешься – долина ровная как стол. Хорошо хоть стратег разрешил снять шлемы, чтобы никто не пострадал от солнечного удара. Для поддержания дисциплины пришлось использовать испытанное средство: игру на флейтах и хоровое пение.

Полемарх ехал в середине колонны кавалеристов вместе с Эрнаком. Оба командира лениво перебрасывались словами, вспоминая подробности боя. Но поскольку шла вторая неделя после победы, то обсуждать особо было нечего, все ключевые ситуации уже проговорили.

Гермей ослабил завязки кожаного торакса, чтобы поменьше потеть. Этим тут же воспользовалась мошкара, полезла под нагретую солнцем защиту в самые уязвимые места. Он время от времени резко прижимал локти к бокам, а потом растирал места укусов, вполголоса ругаясь.

Обоз месил грязь, вспаханную пехотой.

Колеса вязли в жидкой глине, то одна, то другая повозка останавливалась, тогда ходячие раненые и санитары налегали на борта, хватались за оглобли, помогая буйволам и верблюдам вытягивать ее из ямы.

Последними тяжело топали несколько выживших слонов, которых бактрийцы отловили в долине Хауры после сражения.

Карийцы попросили полемарха не расформировывать илу. Гермей согласился, понимая, что уступка укрепит доверие к нему среди наемников, к тому же они были его лучшими разведчиками.

Быстрые тарентины рассыпались по балкам, прочесывая рощи и холмы, чтобы предотвратить неожиданное нападение на фалангу из засады. Время от времени новый иларх лично докладывал Гермею о положении на местности.

Вскоре армия вышла к устью Кубхи.

Равнина за Синдхом представляла собой огромное болото, на котором гнездились тысячи птиц: журавли, цапли, ибисы… Справа выросли покрытые лесом склоны хребта Сипах-гар.

Карийцы доложили, что в ущельях появились апариты[147], союзники Раджувулы. Пока их отряды малочисленны, и они избегают прямых стычек, по-видимому, хотят оценить боеспособность греческого войска.

Вечером иларх снова прискакал. За ним следовали несколько карийских всадников; у каждого через круп коня был перекинут связанный человек в шкурах.

– Апариты атаковали нас, решили проверить, на что мы годимся, – сказал он с усмешкой. – Там сухой лог был, а по бокам дубы, среди деревьев эти суки и прятались. Ну, мы тоже не тупые, шли тремя группами с интервалом… Они решили, что, кроме первой десятки, никого нет. В общем, проверили… Теперь вот пусть расскажут, что думают о храбрости карийцев.

– Потери есть? – спросил Гермей.

– Шестеро. Апариты заплатили двумя своими за каждого убитого нашего. Этих догнали и поймали арканами.

Пленников стащили с коней, развязали ноги, заставили сесть на землю в центр круга, образованного офицерами. Они жались друг к другу спинами, затравленно озираясь и бешено вращая белками глаз на измазанных сажей лицах.

– Баба! – удивленно выдохнул Зенон, показывая пальцем на апарита.

Гермей присмотрелся. Точно – двое парней прикрывают собой девушку. Так сразу и не поймешь – раскрашена, как они, такая же лохматая, мешковатая шкура скрывает фигуру, разве что ростом пониже да шея тонкая.

– Ну-ка, давай сюда, – приказал он разведчику.

Апариты лишь плотнее сомкнулись вокруг девушки. Связанные за спиной руки мешали им драться, так что кариец раскидал их точными безжалостными ударами.

Схватив пленницу за волосы, он подтащил ее к коню полемарха. Гермей спешился, вспорол кинжалом обмотанный вокруг талии апаритки матерчатый пояс, резко распахнул полы шкуры. Она инстинктивно согнулась в попытке прикрыться, но грудь было уже не спрятать. Воины ахнули, даже жара и усталость не вытравили из них тоску по женскому телу.

Иларх облизнул сухие губы.

– Что с ней делать, игемон… распять, как остальных?

– Нет. Приведите ее после заката в мой шатер. Устрою допрос с пристрастием.

Солдаты встретили ответ полемарха одобрительным гулом…

Когда ночь накрыла берег Синдха, Гермей устроился у костра вместе со стратегами. Все изрядно выпили, поэтому здесь царило то особое расслабленное веселье, которое могут себе позволить только офицеры армии, преследующей разбитого врага.

Им действительно ничто не угрожало, кроме живущего в Кохатских горах племени апаритов. Но неорганизованные вылазки горцев не могут нанести серьезный урон хорошо охраняемому лагерю.

Гермей был строг с подчиненными только во время военных действий или на марше, на отдыхе они были равными. Так всегда поступал Александр Великий.

Перед костром выросли две фигуры: вестовой привел пленницу. Компания встретила ее появление пьяными возгласами.

Гермей приказал гоплиту.

– Подожди здесь.

Не обращая внимания на ухмылки друзей, он откинул полог шатра и втолкнул апаритку внутрь. Та испуганно прижалась к парусине, подальше от треноги, на которой чадила жировая лампа. Ее руки все еще были связаны за спиной, а запахнутую шкуру стягивал кожаный ремень пращи.

Намочив в кратере с водой платок, Гермей за затылок – грубо, рывком – притянул к себе пленницу и начал протирать ей лицо. Тряпка сделалась грязно-серой от сажи, при этом апаритка как могла сопротивлялась. Когда он ее отпустил, она снова отскочила к стенке шатра, прошипев на бактрийском языке ругательство.

Гермей с интересом разглядывал апаритку. Правильный овал лица, изогнутые брови, карие глаза сверкают ненавистью, а крылья прямого носа гневно подрагивают. Смазливая.

– Приведи кого-нибудь, кто знает бактрийский, – приказал он вестовому, высунувшись из шатра.

Вскоре тот вернулся с одним из туреофоров.

– Спроси, как ее зовут.

Солдат обратился к пленнице. Она отвернулась, сохраняя злобное выражение лица.

Переводчик повторил вопрос.

– Какая тебе разница? – вдруг выкрикнула апаритка по-гречески, в упор глядя на Гермея.

Тот жестом приказал бактрийцу выйти и уселся на ложе, пытаясь скрыть удивление.

– Говорить в твоих интересах, потому что мне ничто не мешает просто отдать тебя карийцам, – сказал он намеренно равнодушным тоном. – Они из-за вас потеряли шестерых товарищей, так что им все равно, кому мстить – мужчине или женщине.

– Просто убей меня… перережь горло, – безнадежно выдохнула пленница.

– Нет, – Гермей цинично усмехнулся, – мои воины хорошо дрались, поэтому заслужили развлечение.

– А если скажу имя, зарежешь?

– Подумаю.

– Шейда, – сказала апаритка, сделав ударение на последнем слоге.

– Откуда ты знаешь греческий?

– Моя мать была гречанкой. Давно… до моего рождения Сиркапом правил греческий царь Феодам. Апариты захватили крепость. Феодама прибили к воротам, а семью вырезали. В живых осталась только девочка, которую вместе с другими пленниками пригнали в стойбище. Мой отец оставил ее себе в качестве рабыни, а когда подросла, взял в жены. Мать учила меня греческому, чтобы было с кем разговаривать на родном языке.

– С чего это простому воину жениться на царской дочери? Куда смотрел вождь апаритов?

Шейда вспыхнула.

– Отец… – начала она, но тут же осеклась.

– Продолжай, – хмыкнул Гермей. – Хотя я уже понял, что именно он и есть вождь племени.

Апаритка смотрела в сторону, закусив губу. Как же легко она дала себя провести. Непростительная глупость!

– Ты обещал меня убить, – прошипела она.

– Еще не решил, – македонянин подошел ближе, острием кинжала отодвинул край шкуры, любуясь ее шеей. – У меня давно не было женщины…

– Если изнасилуешь, мне все равно не жить. Я дала обет Анахите, что останусь верной тому мужчине, который возьмет меня первым. Или умру. У меня не будет выбора, потому что в качестве мужа ты не подходишь.

– Почему? – с притворным удивлением спросил македонянин.

– Враг! – отчеканила апаритка.

Гермей смотрел на нее отяжелевшим взглядом. Сказывалось выпитое вино: ему хотелось сорвать с пленницы шкуру, повалить на пол, а затем… Но внутренний голос говорил, что не надо этого делать. Жрецы Аполлона с детства научили его замечать знамения и прислушиваться к себе. Эта пленница не просто женщина, она дочь вождя апаритов, поэтому может стать разменной монетой в переговорах. Полководец должен уметь обуздывать страсти в нужный момент. К тому же он всегда может взять из обоза любую армейскую шлюху. Тем более что к ним присоединились свежие девки из лагеря Раджувулы.

Усилием воли он сдержал себя. Показал на кошму.

– Спать будешь здесь. Пока я тебя не трону. Завтра расскажешь, как найти отца.

Высунувшись из шатра, подозвал вестового.

– Привяжи ее к стойке шатра… И дай пить.

Когда воин ушел, Гермей рухнул на походную кровать. Сон накрыл его мгновенно.

2

День послушников проходил за сбором трав.

Оба ползали по предгорьям Каджнага до изнеможения. Иешуа знал толк в лечебных растениях, поэтому с удовольствием делился с тианцем знаниями. Тот в ответ рассказывал о рецептах Асклепия.

– Природа здесь очень похожа на природу моей родины, – говорил Аполлоний. – Такие же деревья: тополь, осина, клен, каштан… Те же кустарники в подлеске: жимолость, боярышник, барбарис, облепиха… Так что компоненты лекарств менять не надо – в горах есть все, что нужно.

Вечерами Гатаспа приглашал их в молитвенный зал. Однажды он рассказал об особенностях жертвоприношения огню.

– У каждой джати свои правила. Возжигая богам огонь в кузнице, следует положить в него кусок меда. Виноторговец должен окроплять его вином. Мастер ювелирного дела добавляет сушеный рододендрон и топленое масло. Когда хотят спалить вражеский город, приносят жертву Рудре. Для этого в кучу каменного угля подбрасывают дрова, зажженные от молнии. Во время этого ритуала сенапати произносит особые заклинания с упоминанием Царского дерева. Потом горящий уголь перекидывают баллистами через крепостную стену, и тогда пламя бушует с невиданной силой… Если огонь возжигает благочестивая женщина, то в него подкладывается цветочный венок, а если гулящая, то ей лучше использовать зерна кунжута. Когда костер разжигают в доме, где есть роженица, муж должен подлить в пламя простоквашу. Брахман подпитывает жертвенный огонь рисовыми зернами. Чандала обязательно должен кидать в свой очаг кусочки мяса, но если зажигается погребальный костер – то жертвой является сам труп… Любой огонь хорошо кормить человеческим мясом, козлиным жиром, а также лепешками. Во время жертвоприношения обязательно упоминаются боги Агни, Адити, Анумати, Сарасвати, Сурья и Сома…

На следующий день пашупат перешел к рассказу о возлияниях.

Он сидел вместе с учениками в главном зале чайтьи, разложив перед собой образцы разных растений. Сначала очень серьезно сказал, что боги Агни и Сома для любого садху – все равно что для мирянина мать и отец. Он должен заботиться о них, приносить им дары, а также совершать воскурения и возлияния.

– Именем Сомы, бога Луны, назван ритуальный напиток – сома. Его еще называют амритой, иначе говоря, нектаром бессмертия. Считается, что боги живут вечно именно потому, что его пьют… Растущая луна наполняется амритой, а в полнолуние боги приступают к пиршеству, и тогда она начинает убывать. Травы для напитка собирают ночью в горах… Согласно «Ригведе», ростки этих трав попали на землю благодаря орлу, который похитил их с вершины священной горы Мандара для жрецов Индры.

– Кто такой Индра? – спросил Аполлоний.

– Самый воинственный бог ариев, – ответил Гатаспа. – Я расскажу о нем позже.

Он обратился к Иешуа:

– Маги называют сому хаумой. Ты говорил, что жил в храме Ахурамазды. Мелекор рассказал тебе о ней?

– Да. А еще раньше Белшаццар… Единственное, что он от меня скрыл – это состав. Зато Мелекор объяснил подробно… Один раз я изготовил хауму самостоятельно – для стратега Бактры. Ох, и страху мы с лекарем натерпелись во время трепанации черепа. Если бы стратег умер, нас бы точно угробили.

Аполлоний уважительно посмотрел на иудея. Операции такого класса в храме Асклепия считались высшим мастерством.

– Сколько тебе было лет во время беседы с Белшаццаром? – спросил пашупат.

– Тринадцать.

– Тогда понятно. Белшаццар не хотел отягощать твой неокрепший разум опасными знаниями… Я расскажу вам, как делают сому в Бхаратаварше.

Гатаспа подробно изложил все, что знал про обряды шраута с применением священного напитка сома, о которых говорится в брахманах[148]. Затем описал свойства дурманящих веществ, входящих в его состав: опийона, хашеши, эфедры, красного мухомора, а также сока горных лиан. Объяснил, для чего добавляют молоко, бычий жир и ячменную муку. Оказалось, что красный мухомор растет только там, где есть березы. На склонах Химавата их много, поэтому жрецы обучили соколов находить и приносить ядовитые грибы.

– В Парфии красный мухомор редкость, – рассказывал Гатаспа, – но эфедра и мак растут в изобилии. В Гандхаре климат засушливый, так что здесь этих растений мало… Мы заменили их лианами – саркостеммой, обвойником и восковым плющом, а также листьями кукубхи.

Друзья узнали, что сома из эфедры повышает выносливость и снижает аппетит, поэтому его употребляют во время длительных праздников или в путешествии, а сома из красного мухомора или из бханга[149] расцвечивает мир яркими необычными видениями.

– Бывает, – сказал пашупат, – сома закончился, а обряд нужно продолжать – тогда пьют мочу жреца.

Еще они узнали, что когда жрец хочет очистить память от тяжелых переживаний или испытать состояние катарсиса, то пьет сому из опийона.

По словам Гатаспы, процеженный сок, чистый и светлый, подносится Индре, сома с молоком предназначен для Варуны, а возлияние Ашвинам делается сладким сомой на меду.

Он подвел учеников к жертвеннику, где лежали связки растений. Показал на горку мясистых серых лиан не толще пальца, которые скорее напоминали клубок змей.

– Это саркостемма. Ее легко узнать: у нее нет ни колючек, ни волосков, ни листьев, одни голые стебли. В природе побеги саркостеммы выглядят как мусорная куча или бурелом из сухих веток. Но даже если куст подсох, его можно пускать в дело, потому что внутри стеблей сохраняется белый липкий сок. Цветет она маленькими зонтиками бежевого или бурого цвета, а каждый цветок имеет форму звездочки. Пахнет приятно.

Потом придвинул пук растений с длинными острыми листьями и крупными, пока еще зелеными соцветиями.

– Асклепий растет даже на огороде, как конопля или рута, так что у нас под рукой всегда хороший запас. Из-за того, что в горах мак и конопля не приживаются, он нас выручает… Да еще красный мухомор.

Напоследок бережно погладил безлистные стебли с темно-фиолетовыми мохнатыми цветками – обвойник.

– Лично я добавляю обвойник к мандрагоре. Ох и забористая смесь получается!

Он шутливо передернулся.

Наконец сказал самое главное:

– Так вот. Опьянение соком саркостеммы и асклепия не вызовет видений, но человек впадет в транс, неотличимый от смерти. Он будет сознавать все, что происходит вокруг, при этом его тело потеряет чувствительность. Сердцебиение замедлится, дыхание станет таким слабым и незаметным для посторонних, что живого человека сочтут трупом… Однажды я и еще несколько садху благодаря соме спаслись от саков, которые грабили окрестности Такшашилы. Они попинали нас и ушли, решив, что мы мертвые. Ночью мы очнулись, выбрались из пещеры к Дамра Нале. Первым делом напились воды, уж больно жажда мучила после дурмана. Конечно, сразу принесли жертву Шиве…

Пашупат закончил урок словами:

– Помните, что сомой нельзя злоупотреблять. Он предназначен только для общения с богами. Жрецы, которые пьют его без надобности, кончают тем, что ползают по болотам, собирая кувшинки и лотосы для приготовления суррогата. Рано или поздно они умирают в мучениях.

Вечером Гатаспа показал, как выжимать сок.

Сначала запалил жертвенный костер, бормоча молитвы Агни и подливая в пламя жир. Время от времени бросал особые растения. Потом взял охапку саркостеммы. Долго мял между скрепленными куском кожи досками, налегая локтем, пока стебли не превратились в липкий податливый ком. При этом без устали декламировал гимны из «Ригведы».

Торжественный голос жреца гулким эхом отдавался в пещере:

В сосуде золотистые (соки) принялись за дело,

Они устремились вперед, очищаясь.

Пусть Индра первым у нас напьется его,

Небесный царь хмельного напитка из сомы![150]

После этого Гатаспа переложил заготовку в каменную ступу и принялся основательно перетирать ее тяжелым пестиком. Время от времени добавлял резаных мухоморов. Жамкал массу до тех пор, пока не получился кашеобразный замес. Тогда он добавил воды и разболтал раствор. Перелив его с помощью учеников из ступы в медный котел, устало опустился на пол.

– Мало, надо еще, – сказал пашупат. – Теперь давайте вы.

Иешуа с Аполлонием по очереди растирали и месили составные части сомы, пока котел на заполнился. Странно, но, несмотря на глубокую ночь, оба чувствовали себя бодрыми. Гатаспа долил воды, после чего несколько часов томил смесь на костре.

Наконец пашупат поставил в деревянное корыто глиняную цедилку на ножках. Затолкал в дыру свернутый воронкой кусок войлока. Ученики сняли котел с треноги и начали потихоньку переливать варево в цедилку.

Гатаспа не переставал читать мантры:

Когда зажжен огонь (и) выжат сома, о Индра,

Пусть привезут тебя буланые кони, лучше всех возящие!

С мыслью, устремленной к тебе, я громко зову:

О Индра, приди для великого нам счастья![151]

По мере того как корыто наполнялось густой красно-коричневой жидкостью, он прочищал забившийся выжимками войлок. Добавил топленое масло и мед, тщательно перемешал смесь, после чего попросил Иешуа и Аполлония перелить ее обратно в котел.

– Не надо все время стоять рядом, – предостерег пашупат перед тем, как уйти, – от испарений сомы вы можете впасть в транс и свалиться в огонь. Просто иногда подбрасывайте дров…

Всю ночь ученики по очереди поддерживали пламя, а варево булькало и дымилось ароматным паром. Гатаспа еще несколько раз возвращался в молитвенный зал, чтобы процедить сому через войлок. Один раз бросил в котел горсть шишек и несколько пучков сушеной травы. Иешуа по запаху узнал хмель.

Под утро он пришел для проверки качества сомы. Зачерпнул жижу ложкой, отхлебнул и поморщился от резкого вкуса. Добавил кислого молока. Затем приказал ученикам накрыть котел крышкой. Огонь загасили…

Через несколько дней пашупат сказал, что пора приступать к дегустации.

– Приходите ровно в полдень. Но только ничему не удивляйтесь. Я приму сому и буду разговаривать с Шивой.

Иешуа и Аполлоний переглянулись. Таким загадочным наставник еще никогда не казался.

В указанное время оба вошли в молитвенный зал.

Яркий солнечный свет сменился темнотой и прохладой подземелья. Чувствовался легкий сквозняк из разлома в толще горы, благодаря которому дым от жертвенного костра уходил наружу, а воздух в пещере сохранял свежесть.

Сучья тихо потрескивали, пламя едва освещало чайтью. Котел с сомой все так же стоял на подставке из камней. Друзья смущенно озирались, потому что не могли понять, где Гатаспа.

Они уселись на землю и стали ждать.

От котла исходил густой пряный запах зелья. Время шло, но пашупат не появлялся. Внезапно в дальнем углу пещеры Иешуа почудилось движение. Он замер. Из мрака на свет, словно беззвучно отколовшийся кусок скалы, медленно, пугающе в воздух поднималась фигура Гатаспы.

Пашупат сидел с опущенными веками в позе лотоса, сложив ладони под животом в космическую мудру[152] – одна ладонь поверх другой, большие пальцы соприкасаются. Шея была унизана бусами и амулетами, косички спадали до пояса, а вымазанное пеплом лицо поражало мертвенной бледностью.

Ученики не сводили с него глаз.

Гатаспа поднимался все выше и выше, пока голова не коснулась свода пещеры. Тогда он так же медленно поплыл вниз. Иешуа не мог поверить в то, что видел.

«Как это возможно? – вспомнил он уроки Белшаццара. – Ведь земное притяжение создано разумом Всеединого. Получается, что Всеединое силой мысли нарушает законы природы, то есть свои же собственные законы. Но ведь мое мышление – часть разума Всеединого. Значит, – он боялся признаться себе в том, что знает ответ, – я способен воздействовать на физический мир и… менять его».

3

День Бхимы начинался с постижения основ шактивардханы – науки управления телом.

Под руководством Налы он сначала бегал по утоптанной дороге вдоль пшеничного поля до бамбуковых зарослей и обратно.

Через несколько дней, когда ноги ученика окрепли и по утрам уже не мучили боли в икрах, ачарья погнал его по пашне вокруг пруда. Бхима тяжело дышал, а босые ступни оставляли в жирной земле глубокие следы.

Еще через несколько дней Нала приказал ему залезть в пруд и бежать по вязкому илу. Но вместо бега получалась какая-то возня, потому что ноги гонда погружались в грязь по колено, так что он с трудом вытаскивал их. Стиснув зубы, размахивая руками и распугивая уток, Бхима преодолевал сопротивление трясины, а Нала шел рядом по берегу пруда, с ухмылкой подбадривая ученика…

Через две недели он уже бегал с ошкуренным бревном на плече. Шею ломило, колода больно натирала кожу, а едкий пот заливал глаза.

Однажды ачарья привел его в саловую рощу, где на лианах висели толстые короткие жерди. Нала велел ему встать между ними, а сам вместе с помощником начал их раскачивать. Гонду приходилось увертываться, чтобы не получить удар комлем. Он бросался из стороны в сторону, отпрыгивал, нагибался, даже падал на землю, но все чаще вскрикивал от боли, когда жердь больно била по телу.

– Танцуй! – выкрикнул Нала. – Твой танец – это жертвоприношение Шиве. Думай только о ярости Шивы. Танцуй тандаву![153]

Один из крестьян начал ритмично бить в обтянутый кожей глиняный горшок. Постепенно движения Бхимы стали упорядоченными. Он перестал замирать в ожидании удара, чтобы затем резко дернуться в сторону, а вместо этого плавно переступал на полусогнутых ногах, расслабив тело, и сразу заметил, что уворачиваться от жердей стало легче.

После полудня ачарья приводил его на площадку со снарядами для укрепления тела: деревянными колодами, валунами, перекладиной на двух столбах…

Гонд часами приседал, качал мышцы живота, подтягивался, отжимался от земли. Подняв тяжелый круглый камень, под присмотром Налы таскал его туда-сюда до тех пор, пока колени не начинали дрожать. Ачарья чередовал нагрузку на руки и ноги с неторопливыми пробежками взад-вперед, прыжками на месте, махами.

Но даже этого мучителю казалось мало – он привел слоненка. Бросив колоду, гонд удивленно уставился на животное.

– Это еще зачем?

– Давай схвати его и подними, – приказал Нала. – Мне все равно, как ты это сделаешь… Смотри, не повреди ему что-нибудь.

Он уселся рядом и начал водить смычком по двухструнному рабанастру с декой из змеиной кожи, равнодушно наблюдая, как ученик пыхтит и подлезает под слоненка…

На закате Бхима бросался в пруд, чтобы освежиться, испытывая от купания неимоверное наслаждение. После ужина падал на травяной тюфяк и мгновенно засыпал. Спал он не в доме ачарьи и даже не в бараке для кармакар и рабов, а там же, на площадке для упражнений, закутавшись с головой в рупан, чтобы не кусали москиты.

Но даже по ночам ему не было покоя. Он вдруг просыпался оттого, что Нала орал ему в лицо: «Встать!» Или его будил звон и железный лязг, когда рядом с его головой рабы начинали бешено стучать молотками по наковальне, скрежетали серпами и цепями, имитируя звуки сражения.

Иногда Нала пинал его ногой в бок и, не давая очухаться, брал на болевой или удушающий захват. Бхима хрипел и вырывался, пока ачарья в кромешной темноте стискивал его шею, выворачивал руку. Отпустив красного от напряжения, злого ученика, Нала зажигал лампу, после чего подробно объяснял, как нужно выходить из захвата…

На уроке рукопашного боя он говорил:

– Сейчас не танцуй, это тебе не калари паятт…[154] в схватке будет не до танцев. Бей в незащищенное место. Каждое движение врага открывает его уязвимые точки, хотя бы одну. Ты должен мгновенно увидеть ее – и ударить точно и сильно.

Ачарья медленно переместился.

– Смотри, у меня открылся живот… Бей ногой в солнечное сплетение со всей яростью, на какую способен. Как будто это твой первый и последний удар. Противник не должен отлететь назад, он должен согнуться пополам, как надломленный тростник. Все, он твой. Не медли, врежь кулаком в ухо, чтобы оглушить. А еще лучше в челюсть или висок. Удар в челюсть свалит с ног, а в висок может и убить. Я тебя не просто так заставляю колотить по мешку с песком…

В другой раз он говорил:

– Следи за моими глазами, перед атакой я посмотрю туда, куда целюсь. Но не жди, пока я ударю, – бей первым, на упреждение. Лучше всего врезать голенью по бедру или колену, пока у него нога напряжена. Или по ребрам, вот смотри…

Нала встал в стойку.

– Твоя задача снести противника. Представь, что тебе нужно сломать вертикально стоящую жердь. Если ты ударишь вот так… – Бхима поморщился, но выдержал удар, – жердь просто треснет. А если так…

Ачарья присел на опорную ногу, развернув стопу, и резко махнул правой ногой так, что его плечи описали полукруг, а голень впечаталась в бок Бхимы. Гонду показалось, что его огрели веслом.

Он со стоном опустился на землю.

– Это я еще вполсилы ударил, – хищно улыбаясь, сказал Нала. – Может, тебе надоело? Вон колокол висит.

Бхима выдавил из себя:

– Нет.

– Ну, смотри, тогда повторим…

Когда ученик освоил все триста двенадцать основных положений человеческого тела, а также навыки рукопашного боя, Нала привел его в оружейную комнату.

Бхима охнул от удивления.

Стену закрывал частокол из копий с деревянными древками и разнообразными наконечниками: зазубренными, которые при ударе застревают в теле, листообразными, разрезающими плоть, словно масло, трехгранными для пробивания кольчуги.

Тускло поблескивали трезубцы, массивные бхиндипалы с широким лезвием и длинной иглой на конце или крюком вместо обуха. Связки тонких бамбуковых дротиков походили на снопы злаков.

В углу стояли бамбуковые и тростниковые луки без тетивы длиной не меньше четырех локтей. Причудливо изгибались составные луки – с плечами из древесины, железа или рога.

Рубящее оружие лежало в деревянных сундуках, колющее крепилось в пазах стеллажей. Булавы удерживались кожаными петлями, кольца для метания и колчаны висели на вбитых в стену железных штырях.

А стрел-то сколько! И все с разными наконечниками: металлическими, костяными, даже деревянными – из твердого тика. А вот корзина со свернутыми в кольцо тетивами: из волокон бамбука, растения «щучий хвост», сухожилий животных, пеньки…

В бревне торчали боевые топоры.

В одном из сундуков лежали кривые тальвары, кавалерийские шамшеры, похожие на иглу дикобраза ножи пешкабз, обоюдоострые катары с поперечной рукояткой для проникающего удара, а также кинжалы «скорпионье жало» с раздвоенным лезвием.

Бхима склонился над сундуком.

Мечи в основном длинные и прямые, с рукояткой для двуручного хвата из дерева, слонового бивня или панциря черепахи. Есть и палаши нагана со змеевидным клинком, наносящие тяжелые увечья. Еще сирохи из очень прочной стали с загнутым концом – такие способны разрубить человека от макушки до пояса. Вот лежат короткие мечи с широким клинком и тяжелым навершием. В этом сундуке – серповидные мечи, а также обоюдоострые кханды, похожие на копис.

Все оружие хранилось с любовью, было заботливо обернуто рогожей, лезвия намазаны жиром. В комнате также находились наковальня, клещи, молоты и молоточки для правки зазубрин…

На уроке стрелкового боя Нала учил:

– Когда целишься, руку держи на уровне уха. К груди прижимают только ассакены, потому что стреляют на скаку. Для них главное скорость. Зато от уха выстрел точнее. И запомни: главное оружие кшатрия – лук и стрелы.

Оба стояли позади дома, в саду. Бхима держал пальмовую кармуку, уперев ее концом в землю. Он напряженно всматривался в черную шкуру козла, растянутую между двумя шелковицами на расстоянии не меньше тридцати длин коромысла[155]. Плечо ныло от усталости, ему хотелось поскорее спустить тетиву, но Нала медлил. Гонд ждал команды, стиснув зубы…

С каждым днем ачарья все больше затягивал паузу перед выстрелом. Если ученик мазал, то в наказание он заставлял его стоять с натянутым луком до тех пор, пока тому не начинало казаться, что рука сейчас отвалится.

Нала подробно объяснял, зачем при стрельбе лучник принимает разные позы: в полусогнутом положении широко расставляет ноги, встает на цыпочки в полный рост или делает упор на переднюю ногу.

Вскоре Бхима легко попадал в шкуру с пятидесяти длин. Наконец наступил день, когда стрела ударила в центр мишени на расстоянии в семьдесят длин.

Нала скептически хмыкнул:

– Сойдет.

Но гонд прекрасно видел, что ачарья доволен…

Бхима учился бросать чакры – железные кольца с острым, как лезвие бритвы, краем, вращая их на двух растопыренных пальцах. Тремя разными способами метал костяные бумеранги. Раскрутив бхушунди – пращу из кожаного ремня, – сбивал голышом тыкву-горлянку. Он остервенело тыкал обоюдоострым копьем шакти в соломенное чучело. Пытался стащить раба с лошади, орудуя длинным бамбуковым багром с крюком на конце или набрасывая на него аркан, сплетенный из тонких сыромятных полосок.

Труднее всего было защищаться от палицы.

Оружие с грохотом ударяло в бронзовый щит. Дело вроде бы нехитрое: нужно просто правильно его подставить, но ачарья раз за разом лупит так, что удар отдается во всем теле. А попробуй поменять стойку – получишь вывих плеча, и ты уже не боец.

Гонд изучал технику боя секирой, двуручным серповидным мечом, трехгранным кинжалом, отрабатывал колющие, режущие и дробящие удары триширасом – железным трезубцем. Крутился на месте, размахивая длинной и гибкой железной плетью уруми.

Единственным оружием, которое он не смог освоить, была утыканная шипами палица гада. Бхима с размаху бил тяжелой дубиной не меньше четырех локтей в длину по жерди, но удар получался недостаточно сильным, так что она даже не треснула.

– Да… – разочарованно процедил Нала. – Слона одним ударом ты гадой не повалишь… даже камень не расколешь. Думаю, что мудгару тебе брать вообще незачем, она еще тяжелее.

Зато тридцатью двумя приемами боя на мечах Бхима овладел в совершенстве. Он чувствовал, что это его оружие. Ему нравилось рассекать воздух клинком короткой кханды, вращая кистью.

Гонд делал выпады, рубил и колол, не замечая времени, с азартом и полной самоотдачей. Так что даже Нала иногда прерывал тренировочный поединок, чтобы отдышаться.

Он с одобрением поглядывал на ученика, понимая, что из того выйдет толк.

4

Деревня вишнуитов погрузилась во тьму. Собаки улеглись возле дверей, охраняя сон хозяев, и лишь изредка клацали зубами, стоило летучей лисице неосторожно прошелестеть над самой головой.

В доме Маханамы, отца Винаты и Драупади, все еще горела жировая лампа. Старик коротал век вдовцом после того, как жена умерла от болотной лихорадки. Жениться второй раз он не стал, полагаясь в хозяйстве на дочерей.

Отдав замуж старшую, брахман продолжал пользоваться заботой младшей, а также помощью своячениц и их детей. Но вот и Винате пришла пора создавать семью.

Драупади что-то говорила отцу вполголоса, тот внимательно слушал, поглаживая бороду. Когда она закончила, Маханама осуждающе покачал головой, при этом большая серьга из слоновой кости в ухе затряслась, словно от возмущения.

– Ишь чего выдумала – брак с шудрой, – досадливо процедил он. – Ты права, для нашего рода такая выходка может обернуться неприятностями. Не зря говорят: «С собакой ляжешь – с блохами встанешь».

Драупади не унималась.

– Вината его всю зиму прождала. Я с ней несколько раз говорила: и упрекала, и советовала найти себе ровню… Она и слушать не хочет – совсем стыд потеряла!

Женщина в сердцах сказала это в полный голос, потом снова перешла на шепот, наконец плаксиво загундосила:

– Раджука обещал поставить Чакри старшим на лесоповале. У нас семья скоро прибавится, так что лишние деньги не помешают. А если ему донесут, что род Лакшмидхара опозорен, он и разговаривать не станет, мало, что ли, в деревне брахманов с хорошей репутацией.

– Вот что, – решительно сказал Маханама. – Надо ее срочно выдать замуж. Не захочет по-хорошему, выйдет по моей указке… Женю ее браком брахма: подарю старосте деревни, он давно на нее заглядывается… Эх! Не об этом мы с женой мечтали. Вината у меня красавица, я бы мог отдать ее замуж по браку арша, получив взамен несколько коров. А теперь один убыток, потому что староста женат, и придется купить украшения его первой жене, чтобы она не злилась… Ну, хотя бы буду числится родственником уважаемого человека.

Вината, которая незаметно увязалась за сестрой, когда та отправилась на половину родителей, пряталась за ротанговой перегородкой. После ссоры с Драупади она испугалась, что та обязательно наябедничает отцу, поэтому с ужасом ждала его гнева.

Затаив дыхание, она прислушивалась к голосам. После слов Маханамы в панике закрыла рот руками.

«И зачем только я рассказала сестре!»

Вината лихорадочно соображала, что делать. С отцом шутки плохи: если принял решение, то не отступится от задуманного.

Она бросилась назад, улеглась на тюфяк и притворилась, что спит. Вскоре Драупади юркнула за занавеску, где посапывал Чакри. Вината полежала еще немного, чувствуя, как колотится сердце.

«Бхима!» – она думала о женихе, замирая от нежности.

Решение пришло внезапно, неотвратимо, отчаянно: «Бежать!»

Еще немного полежав, Вината поднялась.

– Ты куда? – спросила сестра.

– Что-то тошнит, мне молоко показалось несвежим.

– Молоко как молоко, – проворчала Драупади, поворачиваясь на другой бок и ласково поглаживая живот. Чакри заворочался, запыхтел спросонья, но лишь теснее прижался к жене.

Выскользнув из дома, Вината бросилась к забору, по пути раздвигая тяжелые мясистые листья банановых деревьев. Отодвинула засов, проскользнула через ворота, метнулась к откосу. Вот и балка, где она обычно пасет скот.

Брахманка торопливо спускалась по знакомой тропе, залитой лунным светом. Иногда встревоженно оборачивалась назад, чтобы посмотреть, не бежит ли кто за ней. Нет, никого, лишь громады баньянов да черные скалы на фоне сиреневого неба.

Огибая валуны, натыкаясь на стволы и хватаясь за ветки акаций, чтобы не упасть, Вината выскочила на берег реки. Танаса неспешно несла темные воды к Такмакским горам. Куда дальше? Она не задумывалась, в какую сторону бежать. Ей было все равно – лишь бы подальше от дома.

Осмотрелась.

Паромщик оставляет плот на песке, он должен быть где-то здесь. А вот и шест. Рядом раздался плеск – несколько крупных гавиалов, напуганных появлением человека, решили уйти на глубину.

Она сдвинула плот в воду. Выбравшись на стремнину, вытащила шест. Течение несло ее на запад.

Небо из сиреневого сделалось фиолетовым, потом иссиня-черным.

Вината сидела, обхватив колени руками. Она думала о том, как найти Бхиму. Ей казалось, что он где-то рядом и тоже ищет ее. А как же иначе, ведь он обещал вернуться. Путь от Озене неблизкий. Любимый наверняка уже в дороге, значит, она просто движется ему навстречу. Ее совсем не беспокоило, что на необъятных просторах плато Мадхья Деса найти друг друга будет невозможно.

Вината улыбалась, вспоминая, как Бхима брал ее лицо в свои руки, его светящиеся любовью глаза, ласковые прикосновения, горячие губы…

Танаса сильно обмелела за зиму. Плот то и дело упирался в покрытые кустарником островки, норовил заплыть в протоку. Тогда она снова бралась за шест. Тихий плеск воды убаюкивал. Вината временами проваливалась в сон, а просыпаясь, вздрагивала от осознания того, что совсем одна и находится далеко от дома.

Вскоре посвежело, тогда Вината накинула на голову край сари. По обеим сторонам реки выросли горы, при этом течение ускорилось. Отчего-то в душе росла тревога, но она пока не могла понять ее причину.

Вдруг ее обожгло страхом: «Такмакские пороги!» Пришло запоздалое раскаянье: раньше надо было подумать о гиблом месте, про которое рассказывали отец и двоюродные братья.

Вскочив, Вината заработала шестом, но плот плохо слушался. Впереди отчетливо нарастал шум воды. Она бросилась на колени и начала суматошно загребать воду обеими руками. Плот лишь вертелся, ударяясь о подводные скалы. И неумолимо приближался к обрыву.

«Мамочка!», – взвизгнула Вината, понимая, что больше ничего не может сделать.

Прижав руки к груди, она с ужасом смотрела вперед, туда, где вода, потеряв плавность течения, бурунится, чтобы рухнуть в темноту…

Рассветное солнце разогнало последние клочья тумана, когда на берег Танасы выехали вооруженные всадники.

– Смотри, Скилур, – сказал один из ассакенов, – там кто-то лежит.

Воин указал камчой в сторону покрытого засохшей тиной берега. Двое слезли с коней и неспешно подошли к утопленнику. Успокоившаяся после падения с обрыва вода доходила сюда плавными длинными волнами.

– Маруха! – удивился сотник. – Вроде не синяя. Ну-ка займись ею, – приказал он второму.

Тот наклонился над телом, послушал сердце.

– Живая, только очень холодная… Видать, замерзла, пока плыла, силенок хватило только на то, чтобы выползти.

Он потрогал воду.

– Точно, ключи бьют. Я бы коня здесь купать не стал.

Винату начали тормошить, похлопали по щекам. Когда она дернулась, закашляла, перевернули на бок, поддерживая голову. Ее вырвало серой слизью.

– И на кой она мне? – сам себе вслух задал вопрос сотник.

Брахманка долго приходила в себя. Наконец села, испуганно озираясь. Вокруг стоят вооруженные люди в странной одежде – кожаные куртаки, заправленные в сапоги штаны, кулахи. Один из них так просто урод: лицо пересекает шрам, единственный глаз смотрит зло. Разговаривают на чужом языке.

– Ничего такая, – одобрительно проронил Скилур, оглядывая Винату в облепившем тело мокром сари.

Остальные зацокали языками.

– Может, мы ее того… употребим? – с надеждой в голосе спросил один из воинов.

Скилур молча смотрел на ожившую утопленницу. В его голове зрел план.

– Нет, – уверенно заявил он и жестом показал: встань!

Затем бесцеремонно ощупал ее грудь и бедра, не обращая внимания на сопротивление. Стиснув щеки железными пальцами, заставил открыть рот и осмотрел зубы. Удовлетворенно крякнул: отличный подарок для хазарапатиша – командира тысячи всадников, в которую входит сотня Скилура. Вернуться из рейда с пленницей еще и лучше – вроде как не с пустыми руками.

Винату подсадили на коня.

Когда она поняла, что придется скакать, тесно прижавшись к всаднику, от которого разит потом и чесноком, то невольно отстранилась. Тот повернулся, жестами давая понять, что нужно обнять его руками. Воины в голос заржали.

– Уходим, – жестко приказал сотник. – Громко не разговаривать. Смотреть в оба. Не забывать, что мы в тылу врага.

Отряд ассакенских лазутчиков двинулся вдоль берега Танасы в сторону Аравийского моря. Постепенно шум водопада затих, уступив место звукам рассветного леса.

5

Гатаспа продолжал знакомить учеников с религией предков.

Как всегда, рядом с ним стояла наполненная то ли араком, то ли тодди тыква-горлянка, из которой он периодически прихлебывал. Пашупат всегда делал большие глотки, не важно, крепкий напиток или нет. Просто иногда пьянел быстрее, чем обычно. И так же быстро трезвел.

Сначала он рассказал о том, что в глубокой древности арии верили в богов «Ригведы», которые олицетворяли природные явления. Их родиной в те времена были степи у подножия Рипейских гор[156].

– Никто не знает, – сказал он, – почему они оставили насиженные места, но однажды несколько племен направили кибитки к Гирканскому морю[157], а потом еще дальше на юго-восток, к реке Балх, в предгорья Хиндукуха… Здесь арии и обосновались на долгое время, считая, что получили эту землю от степных богов. Лишь завоевав через несколько сотен лет Гандхару[158], они узнали от порабощенных народов о других богах.

По словам пашупата, арии считали, что миром управляет космический закон, за исполнением которого надзирает Варуна. Он в большей мере, чем другие боги, обладает магической энергией асу, благодаря которой существует и развивается природа. С помощью пут бог удерживает каждую вещь на своем месте во вселенной. Он наказывает зло и ложь. Ему подвластно все: от полета светил до моргания человеческого глаза.

– Наблюдая за движением солнца и луны в небе, течением рек по одному и тому же руслу, а также ежедневной работой людей, – говорил Гатаспа, – жрецы пришли к выводу, что в основе мирового порядка лежит побуждение к действию. Оно исходит от бога Савитара, которого изображают в виде человекоподобного существа на золотой повозке, запряженной двумя сияющими конями, в золотой одежде и с огромными руками. Простирая их над землей, он направляет движение в мире с помощью магической силы амати. А поскольку без солнца нет жизни на земле, то Савитара стали считать солнечным богом. Его имя упоминается во время жертвоприношений перед тем, как жрец берет в руки ритуальный предмет, например, кусок бычьего навоза, жертвенный сосуд, связку священной травы дарбха, зеркало или амулет… Хотя, по сути, он является одной из ипостасей Варуны.

«Бесконечный живой разум Всеединого!» – торжествующе подумал Иешуа, который привык на любую картину мира примерять учение Гермеса Трисмегиста.

– Одно из арийских племен поклонялось богу плодородия и плодовитости Вишну, – рассказывал Гатаспа. – Пурохиты этого племени мечтали сделать его главным богом всех ариев, чтобы получать больше даров. Вишну почитали за то, что он ради спасения человечества совершил тривикраму: тремя великими шагами обошел три мира – землю, воздух и небо. Но чтобы получить главенство среди богов, этого было недостаточно. Жрецы добились своего во время великих арийских походов, приписав ему в эпосе «Махабхарата» помощь богу войны Индре – в то время верховному арийскому божеству – в битве с демоном хаоса Вритрой.

– Как Индра победил Вритру? – поинтересовался Иешуа.

– В «Ригведе» размолотил дубиной.

Гатаспа процитировал священный текст:

Он убил Вритру, самого (страшного) врага, бесплечего,

Индра – дубиной, великим оружием.

Как ветви топором обрубленные,

Змей лежит, прильнув к земле[159].

– А в «Махабхарате»?

– Вишну вселился в ваджру, двойной трезубец, тем самым придав ему невиданную силу. Этим оружием Индра рассек змею голову… Так вот, в «Махабхарате» Вишну настолько возвысился, что Индра умоляет его поделиться с ним магической силой. Вишну появляется среди людей, принимая вид человека с птичьей, львиной или кабаньей головой… Но о нем я расскажу позже.

– Куда после смерти отправляются праведники и злодеи? – спросил Аполлоний.

– Злодеи низвергаются в подземный мир бездонного мрака, асат, где правит Вритра. Позже властителем асата стал считаться Яма – судья мертвых. Индра воцарился в сварге, верхнем царстве света для праведников, которое находится на склонах золотых гор Меру, что у берегов Молочного океана. Достойные сварги души попадают туда на крыльях священной птицы Гаруда.

Пашупат потянулся за чиллумом. Чиркнув огнивом, раскурил трубку, сделал несколько затяжек, после чего снова заговорил:

– Теперь о Яме… Первоначально он был не богом, а двуполым существом, породившим людей. Боги позволили ему основать царство вечной жизни для таких же праведников, как он сам. Яму сравнивали с Солнцем и Луной, потому что жизнь человека напоминает не только движение солнца от рассвета до заката, но также смену лунных фаз. Яма рассылает по всему миру своих слуг: Мритью, Антаку и Майтру. Железной поступью обходят они землю, собирая души, причем первыми всегда появляются вестники смерти – сова, голубь и два пса… Богом он стал после того, как разделился, чтобы принести самого себя в жертву своему двойнику в образе верховного жреца Брихаспати. За это тот сделал бхаратов бессмертными… Но Яма – никакой не злодей, а страж закона, который судит умерших, чтобы потом отвести души грешников в асат. Хотя, конечно, думать о таком боге можно только с содроганием.

Иешуа слушал Гатаспу, затаив дыхание, он был восхищен поступком Ямы. Идея о том, что собственной смертью можно подарить вечную жизнь людям, казалась ему прекрасной. Он не мог припомнить ничего похожего из Торы. Отдать жизнь ради выполнения воли Господа, за Священные книги или утварь Храма – да, это месирут нефеш, «передача души», иначе говоря, самопожертвование, на которое способны многие истинно верующие. Но умереть за людей…

Гатаспа тем временем продолжал:

– Наступило время, когда арии решили покинуть долину Балха. Одни племена пошли на запад, в сторону Загросских гор, а пять самых крупных племен двинулись через горы Хиндукух в страну Сапта-Синдху. Спокойное время оседлой жизни осталось позади, потому что им предстояло пересечь труднопроходимый высокогорный район с ледниками, бурными реками, глубокими пропастями. Населенный дикими зверями и враждебными племенами. По пути им приходилось не только выживать в условиях суровой природы, но и постоянно отражать нападения горцев… Именно тогда возникла новая религия, которая помогала ариям бороться с вритрами, то есть жизненными препятствиями, а также вдохновляла на ратные подвиги. Божества стихий отошли на второй план, при этом лидерство получил бог войны Индра.

Иешуа казалось, что он видит перед собой картины седой древности: бредущих по бездорожью мужчин, женщин и детей в кибитках… видит, как горят города, проносятся отряды всадников, как перед путниками встают неприступные горы, покрытые снежными шапками, блестят в лунном свете реки…

Когда-то его собственный народ проделал не менее трагический путь из Мицраима в Эрец-Исраэль.

Гатаспа прервался, чтобы отхлебнуть из тыквы. Затем, вытерев рот тыльной стороной ладони, снова заговорил:

– Спустя века страну Сапта-Синдху, частью которой является Гандхара, накрыла волна новых переселенцев с запада. Они были потомками тех ариев, что остались в степях возле Гирканского моря и называли себя бхаратами. Вождь бхаратов Судас мечтал о подчинении не только коренных народов Сапта-Синдху, но и арийских первопроходцев. Между двумя жреческими группировками началась нешуточная борьба за власть. Это противостояние закончилось Войной десяти махараджей, в которой победу одержали бхараты. С тех пор моя страна называется Бхаратаваршей. Пурохита бхаратов Васиштха возродил поклонение древнему божеству мирового порядка Варуне, а свою преданность ему выразил в доктрине бхакти – безграничной любви к богу, в награду за которую тот позволяет адепту во время молитвы ощутить его присутствие…

«Безграничной любви…» – подумал Иешуа.

Его поразила внезапно возникшая мысль о том, насколько важными для человека могут стать тесные, доверительные отношения между ним и богом. Как было бы здорово, если бы бог находился среди людей, делил с ними трапезу, рассуждал о добре и зле во время совместных прогулок, отвечал на вопросы, спорил и доказывал… Был таким же, как они, а не являлся в виде облака по великим праздникам избранному священнику в Святая святых Храма. Пусть даже он предстанет в простом образе – не красавца, не аристократа, а человека с грубоватой внешностью и обычной профессией, например, пахаря, рыбака или плотника, как большинство людей. Ведь именно через духовную близость человека с богом возникает любовь, связывающая обоих накрепко и навечно.

Было заметно, что Гатаспа пьян. Он обмяк, движения стали плавными и неторопливыми, речь временами замедлялась. Пашупат все чаще затягивался ароматным дымом. Тем не менее излагал мысли связно и, похоже, не собирался останавливаться.

– Однако Васиштха понимал, что существует опасность раскола жреческой варны на два лагеря, а значит, в Бхаратаварше может снова начаться братоубийственная война. Чтобы избежать этого, он провозгласил оба культа – Варуны и Индры – равнозначными по важности, просто боги поделили между собой сферы влияния. Варуну он назвал вседержителем, а Индру самодержцем. Первый отвечал за соблюдение космического закона – риты, в то время как второй продолжал помогать бхаратам в битвах. Иными словами, Варуна стал богом-правителем, а Индра богом-покорителем…

Речь старика стала невнятной, он начал что-то бубнить, прикрыв глаза, потом сгорбился и опустил голову на грудь. Иешуа с Аполлонием недоуменно переглянулись. С потешной гримасой на лице тианец покачал рукой, большим пальцем указывая в сторону пашупата.

«Ой!» – внезапно вскрикнул он и тряхнул кистью, которую словно обожгло огнем.

Подняв голову, Гатаспа посмотрел на учеников. В его глазах горели озорные огоньки.

– А нечего ерничать! Думаете, я ничего не вижу? Эх вы, птенцы желторотые.

Он снова выпрямился и сделал затяжку.

После чего продолжил так же степенно и бесстрастно:

– Со временем вера в старых богов пришла в упадок. В народе укреплялось почитание Вишну и Шивы. Например, Вишну слепили, добавив к арийскому образу черты местных божеств: Нараяны, Васудэвы, Санкаршаны, Арджуны, ну и конечно самого любимого из них – Кришны. Особенно его почитало кшатрийское племя сатватов, которое присвоило ему титул «бхагаван», то есть «милостивый» или «господин».

Гатаспа подцепил тыкву, сделал из нее приличный глоток.

И вдруг рассмеялся заразительным скрипучим смехом:

– Что мне нравится в вишнуитах, так это то, что они не дураки выпить.

Он посмотрел на улыбающихся учеников, хитро прищурился, а затем изрек что-то совсем уж непонятное:

– А как еще попасть в рот Нараяны, чтобы охватить взглядом вселенную?

Заметив на их лицах недоумение, он самодовольно хмыкнул и махнул рукой, давая понять, что последнее замечание несущественно.

Снова заговорил:

– В основе культа Вишну лежит учение о локасанграхе, а именно объединении всех благонамеренных людей ради того, чтобы сделать мир совершенным. Путем к достижению этой цели является бхакти-йога, другими словами, праведное поведение, под которым подразумевается ревностное служение богу. Вишну изображают в виде четырехрукого божества с синей кожей, которое держит чакру, лотос, жезл и раковину. Он – кумир, олицетворяющий самую понятную для народа силу – плодородие.

Внезапно опьяневший пашупат пожевал губами, потом вдруг выпалил:

– Я им не доверяю!

– Кому? – хором воскликнули ученики.

– Вишнуитам!

– Почему?

– Они считают, что цель оправдывает средства. Знаете, какие пакости Пандавы позволяли себе во время битвы на поле Курукшетра, описанной в «Махабхарате»?

Иешуа усмехнулся, а Аполлоний отрицательно покачал головой.

– Сначала Юдхиштхира, главнокомандующий Пандавов, пришел в войско Кауравов под видом переговорщика и склонил махараджу мадров Шалью к предательству. Потом переманил на свою сторону Юютсу, незаконнорожденного сына Дхритараштры, слепого махараджи Кауравов… Мало того, когда Кауравы начали одерживать верх благодаря непобедимому воину Дроне, Кришна подговорил Пандавов на подлость. Стало известно, что если Ашваттхаман, сын Дроны, погибнет в бою, то отец сложит оружие. Тогда Кришна велел Бхимасене убить слона по кличке Ашваттхаман и прокричать об этом как можно громче, чтобы все услышали. Дрона явился к Юдхиштхире за подтверждением гибели сына, а тот умудрился ответить так запутанно, что Дрона ничего не понял. Тем самым Юдхиштхира нарушил правило кшатриев – всегда говорить только правду. Дрону убили, в результате Кауравы потерпели поражение… Короче, если уж сам Кришна позволяет себе такое, то чего ждать от простых вишнуитов?

Старик стукнул кулаком по земле. Затем, чтобы успокоиться, сделал несколько глубоких затяжек.

– Итак, – подытожил он. – Индра разрушил первобытный хаос, разделив небо и землю. Яма умер ради своего потомства – человечества. Савитар движет миром. Вишну принял на себя роль спасителя людей. Шива наполняет блаженным покоем медитирующего адепта. Благодаря Варуне бхараты ревностно соблюдают закон деления общества на варны.

– Откуда произошли варны? – спросил Аполлоний.

– Согласно «Ригведе», боги принесли в жертву гигантского двуполого человека, Пурушу, расчленив его на куски. Из его рта возникли брахманы, из рук – кшатрии, из бедер – вайшьи, а из стоп – шудры. Другие куски превратились в небо, землю, а также Солнце и богов Индру и Агни. Из дыхания родился ветер, из мысли – Луна. Кстати, пашупаты до сих пор практикуют человеческие жертвоприношения, которые называются «пурушамедха».

Иешуа снова с содроганием вспомнил темный период в истории Эрец-Исраэль, когда иврим[160] поклонялись кровожадным сирийским богам.

«Не хватало еще нам с Аполлонием попасть в такую переделку, млеччхам пощады не будет, даже если яваны считаются соседями», – подумал он.

Но все-таки отмахнулся от неприятных мыслей.

Внезапно Гатаспа вскочил и с необычайной легкостью пустился в пляс. Перескакивая с одной ноги на другую, приседал, размахивал руками. Словно в трансе. Глаза казались не то пустыми, не то глядящими внутрь.

Временами он подвывал, задрав голову, или бормотал какую-то несуразицу. Друзья в недоумении смотрели на безумную пляску, пока Аполлоний не догадался: «Тандава!»

Они ждали, когда пашупат устанет. Наконец тот, тяжело дыша, опустился на кошму. Взгляд снова стал осмысленным…

– На сегодня все, – устало проговорил он. – В следующий раз речь опять пойдет о Шиве, но это будет особое занятие.

Глава 5

Такшашила, Сиркап, Чандрагупта, 84-й год эры Викрама, месяц вайшакха

1

Гермея разбудил вестовой, который принес виноград и горячие лепешки. Македонянин посмотрел туда, где лежала пленница. Та ответила угрюмым взглядом. Он молча указал на бронзовый горшок, но она возмущенно фыркнула и отвернулась.

Пришлось снова вызывать вестового.

– Отведи ее в овраг. Проследи, чтобы у нее была возможность уединиться.

Когда апаритка вернулась, Гермей поставил перед ней килик[161] с виноградом.

– Где твой отец?

– Тебе зачем? Он не примет назад опозоренную дочь.

– Ты пока что не опозорена.

– Он не поверит.

– Это мы посмотрим. Не хочешь говорить – не надо, обойдусь без твоей помощи…

Гермей решил остановиться на несколько дней у подножия хребта Сипах-гар, чтобы дать возможность войску прийти в себя после тяжелого боя и последовавшего сразу за ним изнуряющего броска к Синдху. Одного из пленных апаритов отпустили домой с условием, что он приведет вождя племени на переговоры.

К вечеру с гор спустились всадники.

Оставив лошадей в лощине, они пешком вышли к лагерю греков. Впереди вышагивал высокий жилистый старик, сжимая в руках сагарису[162]. Следом шли угрюмые воины без луков, но с маленькими круглыми щитами и длинными мечами, похожими на ксифосы греческих кавалеристов. Вождя отличала от спутников, так же, как и он, одетых в шкуры, вплетенная в бороду яркая лента да еще украшенная нефритом и лазуритом рукоять секиры.

Подойдя к шатру Гермея, переговорщики сложили оружие у входа, после чего молча встали плечом к плечу, ожидая указаний. Их пригласили в шатер.

Когда старик увидел дочь, ни один мускул не дрогнул на его лице.

Вперед вышел толмач.

– Меня зовут Хуман, – сказал старик. – Я вождь апаритов Кохатских гор.

– Почему ты напал на меня? – спросил Гермей, сидя на клисмосе[163].

Гостям он сесть не предложил.

– Потому что обещал Раджувуле.

– Зачем тебе это? Разве греки плохие друзья?

– В горах нет друзей, есть только союзники, которых принимают или отвергают в зависимости от обстоятельств.

– Тогда будь моим союзником.

Старик медлил с ответом, понимая, что от его слов сейчас зависит судьба племени и уж точно жизнь или смерть посольства. Он переглянулся со спутниками. Гермей, ожидавший от апаритов безоговорочного подчинения, понял, что по-хорошему договориться не получится.

– Какой смысл ты вкладываешь в эти слова? – осторожно спросил Хуман.

– Мне нужно спокойно дойти до Сиркапа. Я не хочу, чтобы во время осады города у меня за спиной орудовали… союзники саков.

Слово «союзники» македонянин произнес с презрением, давая понять, что не считает апаритов серьезной угрозой.

– Что я получу взамен?

– Дочь.

Хуман даже не взглянул в ее сторону.

– Она не нужна, потому что опозорена.

– С чего ты взял?

– Я бы поступил именно так. Чем ты лучше меня?

– Тогда ты плохо знаешь эллинов. В лагере ее никто пальцем не тронул. Можешь сам спросить.

Старик неожиданно резко повернулся к дочери.

– Это так?

Шейда быстро закивала головой. Хуман на мгновение закрыл глаза, а выражение его лица смягчилось. Было заметно, что чувство долга борется у него в душе с отцовской любовью. Гермей молча ждал решения.

– Хорошо, – сказал старик, – мы оставим вас в покое, но других уступок не будет. Дочь уйдет со мной.

– Нет, – македонянин усмехнулся, – никуда она не уйдет. Можешь не беспокоиться, насиловать ее я не собираюсь. Тебе придется поверить мне на слово, других доказательств я не смогу представить, потому что верну ее только тогда, когда Сиркап снова станет греческим городом. И еще… Ты должен меня понять. Военнопленных придется казнить, потому что мои воины не поймут, если я их отпущу, – все-таки на них кровь шестерых карийцев.

Старик заиграл желваками. Он рассчитывал на то, что соплеменников удастся спасти. Но сложное положение, в котором он оказался, не допускало роскоши торга.

– Раз уж мы теперь друзья, не хотите разделить со мной трапезу? – Гермей жестом пригласил переговорщиков к накрытому столу.

– Мы тебе не друзья, – вспыхнул Хуман. – Просто верни мне дочь, живой и здоровой. Больше мне от тебя ничего не надо.

Македонянин процедил сквозь зубы:

– Можешь на это рассчитывать.

Развернувшись, переговорщики покинули шатер. Гермей с трудом сдерживался, чтобы не наброситься на нахала. Ему оставалось только проводить Хумана испепеляющим взглядом. Потом он повернулся к пленнице. Казалось, полемарх готов вскочить и тут же на месте дать волю похоти, наплевав на только что заключенный договор. Шейда сжалась, приготовившись к худшему.

Клисмос от удара ногой отлетел в сторону. Македонянин порывисто вышел наружу…

Через два дня фаланга снова двинулась в путь. Гермей решил не задерживаться, чтобы гоплиты, привыкнув к спокойной лагерной жизни, не утратили боевой дух. Ежедневные купания в Синдхе, обилие дичи и рыбы укрепили солдат, а раненые получили передышку и должный уход.

Тем временем саперы вместе с легковооруженной пехотой построили наплавной мост неподалеку от лагеря, где из песка торчали черные остовы тяжелых тиковых опор, установленных еще армией Александра Великого.

Гермей решил перейти реку именно здесь, потому что ниже по течению в одном из Кохатских кряжей находилось узкое Калабагхское ущелье. Идеальное место для неожиданного нападения – слева глубокая река, справа отвесные скалы. С апаритами ему удалось договориться, но кто ж его знает, какие еще племена населяют эти горы. Не хватало попасть в такую же засаду, как та, что он устроил сакам.

Ранним утром фаланга потянулась вдоль реки по направлению к переправе. Гоплиты с нескрываемым злорадством смотрели на пять голых тел, распятых на деревьях у дороги. Некоторые плевали в их сторону и показывали неприличные жесты руками.

Апариты были еще живы, время от времени они вздрагивали и протяжно стонали. Сидящие на скалах коршуны пока не решались напасть на добычу. То один, то другой начинал заполошно махать крыльями и в нетерпении открывал клюв, словно подгоняя смерть мучеников.

Когда конь, на котором сидела Шейда, поравнялся с местом казни, она опустила голову. Лицо посерело.

– Кто они тебе? – спросил едущий рядом Гермей.

– Один из них мой брат.

– Брат? – македонянин не поверил своим ушам. – Так, значит, Хуман пожертвовал сыном… Почему ты мне не сказала?

– Заключив сделку с тобой, отец предал Раджувулу. Он не знал, что еще ты потребуешь за освобождение сына. Поэтому отказался от него ради благополучия племени.

Мужество и выдержка апарита задели македонянина за живое.

– Хорош отец! – в сердцах воскликнул он. – Беспечно отправил обоих – и сына, и дочь – на верную смерть.

– Он не знал, – губы Шейды задрожали. – Я сама упросила брата. Отец бы меня не отпустил…

Форсировать реку решили на закате, так как днем она разбухала из-за таявших снегов Химавата. К вечеру вода спала, и концевые бревна моста легли на обнажившееся дно, придав сооружению дополнительную прочность.

Среди покрытых мхом камней, водорослей и речных ракушек поблескивали лужицы воды, где трепыхались попавшие в ловушку рыбины. На расстоянии полета стрелы тянулся противоположный берег, над которым поднимались кроны исполинских деревьев.

Фаланга заходила на мост, разделившись на лохи. Первым, как всегда, шел лохаг с красной повязкой на лбу. Передвигались бегом. Несмотря на то, что бревна были перевязаны лианами, они пружинили и перекатывались, временами открывая широкие щели, так что гоплитам приходилось все время смотреть под ноги. Провалившегося тут же вытаскивали и, если он ломал ногу, укладывали на сариссы. Конница переправлялась вплавь ниже по течению. Туреофоры, пращники и аконтисты плыли на другой берег, держась за надутые бычьи пузыри или кожаные мехи.

После того, как по мосту прошла первая хилиархия, настал черед старших офицеров. Штаб во главе с полемархом вступил на бревна. Шейду Гермей ни на шаг не отпускал от себя. Аркан, которым ее каждый вечер привязывали к опоре шатра, кольцом висел у нее на плече. Она не поднимала глаз, ей было плохо. Апаритке все время чудился полный боли взгляд брата, его вывернутые из суставов руки, стекающая по бедрам кровь. Она с содроганием думала о том, что коршуны уже наверняка рвут его беззащитное тело…

Полемарх предусмотрел все, кроме одного: погонщики слонов не выполнили приказ. Они загнали животных в воду, не доходя до переправы, чтобы первыми оказаться на месте сбора фуража. Животные доплыли до середины реки, когда раздался истошный вопль дозорного. Сидящий на дереве воин, указывая рукой вверх по течению реки, орал: «Вода!»

В сгущавшихся сумерках Гермей увидел, что на обоих берегах Синдха происходит странное шевеление. Кусты и деревья вдруг резко наклонялись, словно их пригнула чья-то мощная рука. Стал слышен шум паводка.

Македонянин завертел головой. Гоплиты, только вступившие на мост, спешно разворачивались. Они толкались и кричали, чтобы задние ряды убирались с дороги. Некоторые из воинов, побросав снаряжение, прыгали в воду. Впереди мост был забит сходящими на берег фалангистами.

«Не успеть», – клинком резанула мысль.

Он быстро сорвал с Шейды аркан. Опутав один конец вокруг пояса, завязал другой узлом на ее талии.

Крикнул офицерам: «За мной!»

И бросился к середине переправы, где бревна торцами лежали на плоту, возвышаясь над поверхностью реки. Волна была невысокой, но быстро приближалась, увлекая за собой мусор: ветки деревьев, трупы животных, вырванные с корнем кусты…

Слоны еще находились в воде. Они и приняли удар паводка на себя. Подхваченных волной животных понесло на мост. Гермей увидел прямо перед собой расширенные от ужаса глаза махаута, вцепившегося в ремень попоны.

Он выхватил кинжал. Размахнувшись, со всей силы всадил в бамбуковый ствол по самую рукоятку. Офицеры последовали его примеру. Горстка людей замерла на бревнах, ожидая неизбежного.

И вот слоны врезались в мост. Он словно вздохнул – приподнялся и опал. Бревна со страшным скрипом зашевелились. Казалось, еще немного, и переправа рассыплется словно выпавшая из рук вязанка хвороста. Командир туреофоров страшно закричал – нога провалилась в щель между стволами, которые сжали ее как в тисках.

Толчок отбросил Шейду в сторону. Она упала на край моста, а волна смыла ее в реку. От рывка веревки Гермей едва не выпустил кинжал. Он уперся ногой в бревно, при этом другой рукой ухватился за лиану, которой был связан бамбук. После того, как волна схлынула, река стала успокаиваться.

Гермей за аркан подтащил Шейду к мосту, помог ей забраться на бревна. Апаритка не пострадала, хотя наглоталась воды. Ее била дрожь, она смотрела на македонянина черными от страха глазами. Мост все еще качался под ногами, но стало ясно, что он выдержал удар стихии…

До утра саперы чинили переправу. В течение следующего дня фаланга полностью перебралась на другой берег. Подсчитали потери: погибли три слона, около десятка лошадей, а также пятнадцать солдат – из тех, что плыли самостоятельно. Еще двадцать человек получили ранения разной тяжести. Командиру туреофоров пришлось ампутировать ногу, его жизнь оставалась под вопросом.

Вечером стратеги собрались у костра полемарха. Одетая в мужской гиматий Шейда попросила разрешения подсесть к огню. Офицеры обсуждали случившееся: никто не понимал, что произошло.

– Это Шайок, – сказала апаритка, – приток Синдха, он берет начало в стране Пу[164]. Зимой с гор сползает ледник Чонг-камдан, который перегораживает русло. Река замерзает, но весной вскрывается, образуя огромное озеро. Вода переливается через край, постепенно размывая плотину. Дальше происходит то, что произошло с нами вчера. Никто не может предугадать, когда именно вода прорвет ледник. Нам не повезло…

Когда Гермей привязывал ее к столбу, она сказала:

– Ты спас меня, рискуя жизнью. Почему?

– Потому что обещал Хуману вернуть тебя живой и здоровой. Македоняне держат слово.

В глазах Шейды едва заметно затеплилась надежда.

– Тебе не обязательно меня привязывать. Я не убегу. Апариты тоже не бросают слов на ветер.

Мгновение поколебавшись, Гермей отбросил веревку в сторону.

2

Гатаспа затянулся.

В полумраке чайтьи чиллум полыхнул красным огоньком, а сизое облачко дыма потянулось вверх, добавив к аромату ладана и сандалового дерева запах жженого бханга.

Глухой надтреснутый голос обволакивал и гипнотизировал. Казалось, что он проникает в самые отдаленные уголки пещеры, в каждую щель.

– Познавая себя, ты познаешь Шиву, потому что сознание – это не только деятельность мозга. Оно – часть Шивы. Тех, кто испытывает бхакти, он одаривает сверхъестественными способностями.

«Принцип аналогии, – вспомнил Иешуа «Изумрудную скрижаль», – то, что вверху, то и внизу».

Гатаспа переводил взгляд с одного ученика на другого.

– Вы уже многое умеете, например, заставить других людей выполнять свою волю. А знаете ли вы, что внушение – это опасное оружие? Оно подавляет личность больного, снимает защитные барьеры, в результате чего к физическому недугу добавляется ментальное расстройство. Доводилось ли вам лечить внушением девушек?

Аполлоний покраснел.

– Вот-вот, – усмехнулся пашупат. – Скорее всего, их преданность переходит в навязчивое поклонение. Так?

Тианец смущенно кивнул.

– Дело может доходить до обожествления. А ты заметил, что чем чаще ты применяешь внушение, тем труднее больной выходит из транса?

– Да, – ответил Аполлоний. – Бывает, что в конце лечения он погружается в беспробудный сон. Требуются усилия, чтобы привести его в чувство.

Обсудив с учениками, как лучше всего выводить больного из лечебного сна, наставник перешел к технике гипервентиляции, с помощью которой садху очищают сознание для общения с Шивой.

– Впадая в транс, человек жертвует частичку себя Шиве, – сообщил пашупат. – Если он ее принял, смело продолжайте путь магии. Для беседы с ним необходимо очистить тело. Именно поэтому я просил вас несколько дней ничего не есть. Теперь нужно заполнить мозг эфиром.

Иешуа вызвался первым пройти ритуал. Лег на кошму, расслабился и под присмотром Гатаспы начал делать ритмичные глубокие вдохи. Через некоторое время ему стало казаться, будто голова надувается словно бычий пузырь. Ощущение было приятным, но одновременно возникла мышечная боль вдоль позвоночника, а на лоб словно положили камень.

Почему-то вспомнилось детство. Мать гладит его по волосам и что-то тихо говорит. Он уткнулся лицом ей в живот, чувствуя щекой шершавую поверхность льна, вдыхая запах очищенных цитронов…

Внезапно появилось чувство тревоги. Перед внутренним взором иудея возникло видение: он идет по каменному коридору. Света едва хватает, чтобы видеть стены и пол на расстоянии вытянутой руки. Темнота подземелья настораживает, неизвестность пугает. Ему кажется, что впереди ждет что-то жуткое… Вот коридор делает поворот, за углом – мрачная пустота. Или там что-то есть? Мгновение кажется вечностью. Стиснув зубы, он делает шаг вперед, потом еще один. Сердце колотится. Трудно дышать. Иешуа занес отяжелевшую ногу…

И вдруг!

Он закашлял, его вырвало. Гатаспа быстро повернул его набок. Подождав, пока спазмы пройдут, снова уложил на спину, после чего начал попеременно растирать ему виски и грудь мазью, бормоча заклинания.

Вскоре иудей очнулся.

– Шива не принимает твою жертву, – пашупат озадаченно покачал головой.

Затем сурово сказал:

– Такое случается, если человек находится под охраной другого божества. Шива чувствует это. Ты присягал на верность?

– Да, я не подумал… это моя ошибка. В тринадцать лет я прошел обряд бар-оншин[165]. У меня только один Господь – Яхве. Со мной говорят духи, но я не считаю общение с ними чем-то особенным. Прости.

– Проси прощения у них. Мне все равно, я забочусь лишь о том, чтобы магия вас не убила.

Попытка Аполлония оказалась более удачной. Он лежал спокойно, с умиротворенным выражением лица. Когда Гатаспа начал бить его по щекам, чтобы привести в чувство, тот открыл глаза и улыбнулся. Пашупат понял, что беседа с Шивой состоялась.

– Так вот, – торжественно проговорил он, – благодаря милости Шивы человек способен не только ощущать эманации Савитара, но и посылать в мир собственные сигналы. Конечно, такое по силам не каждому, здесь нужны особые способности. Это тоже дар Шивы.

«Перемещаться по планам макрокосма!» – мгновенно среагировал Иешуа. Он снова удивился глубине знаний Гермеса Трисмегиста, который постиг природу вещей задолго до мудрецов Бхаратаварши.

Гатаспа продолжил:

– Физический мир существует благодаря органам чувств. Сколько людей, столько миров. У глухого – свой, у слепого – свой. Помните притчу о трех слепцах, которых попросили описать слона? Каждый из них потрогал лишь одну часть тела, поэтому первый сказал, что слон – это большое ухо, второй – длинный хобот, а третий – толстая нога. Картина становится полной, если ощущения сложить.

Оба ученика одновременно кивнули – тут не поспоришь. Гатаспа удовлетворенно хмыкнул.

– Физический мир поддается внушению. Лучше всего это делать в полнолуние, а также во время сезонных приливов. Самое подходящее время суток – полночь, восход или закат. Сначала риши волевым усилием перемещается в высший мир – духовный – для камлания. Потом спускается на ступень ниже – в ментальный мир, чтобы использовать творческую энергию, а оттуда возвращается в физический мир. Например, вы стоите на расстоянии йоджаны друг от друга. В небе радуга.

Он ткнул пальцем в Иешуа.

– Ты видишь радугу, а Аполлоний – нет. Так она есть или нет? Для тебя есть, потому что солнце находится сзади и твои глаза воспринимают преломление света в капельках воды, которые висят в воздухе. А у него, – он указал на Аполлония, – солнце сбоку, значит, он радугу не видит. Что он должен сделать, чтобы ее увидеть?

Гатаспа обвел учеников взглядом.

Оба молчали, тогда он продолжил:

– Либо встать рядом с тобой, либо направить солнечные лучи под другим углом. Тут без магии не обойтись.

Пашупат поднял миску с отваром мандрагоры. Сделав большой глоток, вытаращил глаза и потряс головой. Потом зажал чиллум в ладонях, глубоко затянулся. Казалось, он забыл, о чем только что говорил.

– Объясни! – нетерпеливо бросил Аполлоний.

Гатаспа молча уставился на него, словно не понимая, что тот хочет. Внезапно комната поплыла у тианца перед глазами. Как будто он медленно опрокидывается на спину. Тогда он уперся руками в пол, чтобы сохранить равновесие. Ощущение было странным: вот она – кошма – под ладонями, значит, он сидит прямо, при этом стена напротив почему-то валится назад, а потолок приближается. Аполлоний даже различил в полумраке игольчатые белесые наросты, а рядом висящих летучих мышей. Голова закружилась, к горлу подступила тошнота.

Темный свод наползает. Он уже перед самым лицом… Вроде бы снова стал отдаляться. Хотя нет, просто тело разворачивается. Аполлонию показалось, что сейчас он прижмется животом к потолку. Нет, нельзя, здесь нарост!

Руки словно прилипли к полу, он не может оторвать их, вытянуть перед собой, упереться в потолок… Острие колет живот. Мощная сила давит на спину. Сопротивляться не получается, руки дрожат. Тианец закричал…

И снова увидел перед собой лицо пашупата. Тот смотрел сочувственно и мягко.

– Что это было? – спросил Аполлоний осипшим от страха голосом.

– Магия, – ответил Гатаспа. – Мы называем ее «китьябхикара». Она может быть направлена как на физическое тело, так и на эфирное тело. Основа белой магии – воля, мантры, а также амати – светлая энергия Савитара. Во время растущей луны светлый маг гадает по зеркалу и видит вещие сны. Тело человека подчиняется мозгу. Для того, чтобы управлять собственным мозгом, нужно войти в транс. Это лучше всего делать с помощью дурманящих веществ, в первую очередь мандрагоры. Отвар из ее корня способен высвободить энергию мысли.

Он постучал ногтем по полупустой миске.

Потом заметил:

– Сознание человека связано с бесконечным сознанием Шивы энергетически. Как капля воды с океаном. Но одна капля не может изменить весь океан. Тут не обойтись без магии. Камланию помогают ритмические движения, звуки, употребление тодди, арака, сомы, использование в ритуале особых минералов и металлов… Все то, что расширяет сознание. Жрецы курят хашешу или опийон.

Лицо пашупата сделалось серьезным, когда он продолжил:

– Основа черной магии – воля колдуна и энергия ракшасов[166]. Скоро я покажу вам темную энергию. Но вы еще не готовы к этому. А пока будете ежедневно смотреть на пламя лампового фитиля – это упражнение укрепит вашу волю. Взгляд можно оторвать только тогда, когда кружка ударится о дно чана.

Он указал на стоящий рядом сосуд в форме полушария, на дне которого лежала медная кружка.

– Кружка дырявая. Когда заполнится водой, погрузится на дно. Звук удара будет слабым, так что слушайте внимательно. В этот момент попробуйте погасить пламя взглядом. С первого раза не получится, может быть, и с сотого не получится. Но вы должны пытаться и пытаться, еще и еще… И верить! Будете заниматься этим, пока я не скажу, что хватит… Смотрите – гасите, смотрите – гасите. Понятно?

За время, оставшееся до новолуния, Иешуа с Аполлонием многому научились у Гатаспы. Гадать по магическому зеркалу и колдовскому маятнику, предсказывать будущее по покрытым тайнописью палочкам, толковать вещие сны, с помощью сиддхи перемещаться в пространстве, читать мысли на расстоянии, составлять смеси для воскурений в магическом кубке для наведения любовного морока…

Один из уроков Гатаспа закончил предостережением:

– Будьте осторожны с ворожбой за деньги для привлечения любви. Вокруг полно доносчиков, которые под видом несчастных влюбленных ищут тех, кто оказывает подобные услуги, чтобы разоблачить их. Причем просят совершить таинство не где-нибудь, а на шмашане. Не успеешь разложить корешки на охапке хвороста, как появятся стражники и схватят тебя. Колдунов казнят наряду с торговцами ядами, самогонщиками и фальшивомонетчиками. Выкуп не поможет – такая деятельность строго запрещена!

Единственное, чему он не стал учить их – как оживлять мертвых.

– Это очень опасно, даже опаснее, чем вызывать ракшаса. Кроме того, ни один белый колдун не в состоянии сделать это в одиночку, потому что потребуется очень много темной энергии. Если у него не останется сил для возвращения преты в асат, мертвец все равно отправится назад, но заберет его с собой.

3

Однажды утром Нала пришел на площадку для занятий нарядно одетым. Бхима с удивлением разглядывал его пунцовый рупан, щегольской тюрбан из шелковой ткани с розовыми и голубыми полосами, расшитый золотой канителью пояс. На ногах малва красовались украшенные бисером туфли с загнутыми вверх носками.

– Сегодня нам с тобой предстоит интересная встреча. Так что переоденься в чистое.

– Может, помыться в пруду? – спросил гонд.

– Не надо, там и помоешься, – с усмешкой ответил малв…

Возле конюшни уже ждала запряженная квадрига. Оголовье скакунов украшали серебряные псалии и фалары, а над налобным ремнем по-праздничному колыхались павлиньи перья.

Ничего не понимающий Бхима занял место рядом с возницей. Залихватски свистнув, Нала хлестнул лошадей, и повозка помчалась в сторону леса.

К полудню добрались до Чандрагупты. Сначала показались огромные куполообразные баньяны на берегу Вишвамитры. Нала направлял двуколку по едва заметной тропе сквозь естественные ворота, образованные висячими корнями. Казалось, они без посторонней помощи сплелись над дорогой, чтобы пропустить путников. Бхима подивился мастерству людей, сумевших создать такую красоту, используя природные свойства деревьев.

– Кто это сделал? – спросил он.

– Девадаси[167] из храма Шакти.

«Так вот куда мы едем, – догадался гонд. – Какому искусству будет учить меня Нала на этот раз?»

Он недоумевал. Что делать ему – джайну – в шиваитском храме? Мало того, что религия древней богини нагов не имеет ничего общего с верой в тиртханкаров, так еще монахини занимаются храмовой проституцией.

Словно прочитав мысли ученика, Нала сказал:

– Тебе осталось последнее испытание перед обрядом вратьястомы. Если пройдешь его – считай, что ты кшатрий. Поверь мне, это самое легкое из того, чему ты должен был научиться… Тебе понравится.

Он подмигнул Бхиме.

Гонд разозлился.

«Не дождешься! – мстительно подумал он. – Я все бросил ради Винаты – дом, мать, ушел воевать, жизнью рисковал… Так теперь еще должен спариваться с первой попавшейся жрицей, словно животное в период весеннего гона. А ведь Вината меня ждет… Как я посмотрю ей в глаза?»

Бхима насупился, стал похож на нахохлившуюся цаплю. Нала искоса поглядывал на ученика, понимая, что сейчас происходит у того в душе, но молчал. Ему было интересно, как он поведет себя в безвыходной ситуации.

Вскоре тропинка выбежала из леса.

Впереди показалась сикхара – надстройка над храмом в виде башенок с куполообразной крышей, тесно прижавшихся друг к другу словно грибное семейство.

Мандир[168] стоял на поляне в окружении джунглей под надежной защитой высокой стены.

На рисовом болотце, завязав края саронга выше колен, копались руками в воде женщины. Услышав конский топот, они выпрямились, с интересом разглядывая гостей.

«Ух ты, – удивился Бхима, заметив на лицах ритуальную татуировку. – Так это не крестьянки. Монахини!»

Ближайшая к дороге девушка улыбнулась ему широкой открытой улыбкой. Затем грациозно убрала спустившийся на глаза огненно-рыжий локон тыльной стороной кисти. Бхима уставился на полные загорелые бедра, но ее это не смутило. Зато гонда аж в жар бросило.

«О Великий муж! – взмолился он тиртханкару Махавире. – Охрани меня от неправедного дела».

И зашептал охранную мантру Навокар.

Колесница подкатила к деревянным воротам, по бокам которых угрожающе скалили пасти базальтовые львы. Створки сразу распахнулись, как будто гостей ждали.

Соскочив с двуколки, Бхима огляделся. Широкий прямоугольный двор, длинная веранда на деревянных столбах. В глубину галереи одна за другой уходят дощатые двери. В центре двора выкопан театр, к которому с четырех сторон спускаются ступени.

«Наверное, здесь собираются для камлания. Иначе зачем установили колонну с цоколем в виде священного быка Нанди», – сообразил он.

Перед саманной сикхарой чернел приземистый деревянный храм с двускатной крышей из тиковой черепицы. С треугольного фронтона свисали бруски, глухо постукивая друг о друга на ветру. Такая же бахрома украшала капители колонн.

От храма уже спешила горбатая рабыня, маленькая, сухая и неприметная. В сером саронге. Словно серая мышь.

– Привет, Абха, – обратился к ней Нала, взяв за подбородок. – Я не забыл твою просьбу.

Вынув из дорожной сумы нитку с нанизанными кусочками халцедона и сардоникса, он вручил ее горбунье. Та просияла, прижала бусы к груди с большими черными сосками и благодарно поцеловала ему руку.

Бхима покосился на полуголую рабыню.

– Знаешь что, – он решительно повернулся к ачарье. – Я ухожу. У меня сердце не на месте… Думай что хочешь, но мне здесь делать нечего.

Казалось, Нала не удивился.

Пожал плечами.

– Иди, тебя никто не держит.

И отвернулся, давая понять, что разговор окончен. Втянув голову в плечи, гонд направился к воротам.

– Да! – обернувшись, Нала крикнул вдогонку. – И не забудь три раза ударить в гонг, когда доберешься до имения. Тебя услышат…

Бхима брел по лесу, чувствуя себя полным ничтожеством. Сколько испытаний пришлось выдержать, сколько лишений вынести… Нала многому его научил, сделал воином. И что теперь? Все впустую, он уже никогда не станет кшатрием… Вината!

Подумав о невесте, гонд резко остановился. Неужели конец? Не видать ему Винаты как своих ушей. Насупившись, долго стоял под баньяном. То решительно делал шаг вперед, то снова застывал на месте. Время от времени в сердцах ударял палкой о толстый шершавый ствол. Наконец развернулся и медленно побрел назад, к храму…

Комната Бхимы оказалась небольшой, с маленьким узким окошком под самым потолком, побеленными стенами и широкой деревянной кроватью. Никаких изысков, лишь соломенный тюфяк, кувшин для воды, медный таз, тумбочка. На кровати россыпь подушек, чистое льняное белье, полотенце. На стене изображение Шакти – супруги Шивы, искусно вырезанное по ореховой доске в образе Дэви, Богини-матери…

Перед закатом Абха отвела Бхиму в баню. Гонд залез в маленькую купальню с теплой водой, а рабыня принесла кувшин, травяную мочалку и миску с желеобразным ягодным мылом. Она тут же принялась бесцеремонно намыливать гостя, растирать мочалкой тело. Казалось, ее совсем не смущает эта работа, с таким же видом, наверное, горбунья вымыла бы корову или ребенка. Потом подала ему бритву.

– Тебе надо сбрить волосы на лице и под мышками, – сказала она безапелляционным тоном. – И там тоже.

Показала пальцем на его промежность.

Равнодушно бросила:

– Хочешь, я сделаю это за тебя?

Гонд замотал головой, стараясь не смотреть на торчащие соски. Что он, маленький, что ли?

Бхима только собрался вылезти из воды, как Абха снова явилась. На этот раз она держала в руках поднос, на котором стояли латунный кувшинчик и баночка краски.

Не обращая внимания на слабые протесты Бхимы, она вытерла его насухо хлопковой тканью, после чего намазала ладанным маслом, поливая из кувшинчика на ладонь. Потом поставила точку – в буквальном смысле слова: красную бинди на переносицу.

Гонд заметил на скамейке стопку чистой одежды, поверх которой лежали цветочные гирлянды. Оделся самостоятельно.

Оглядев гостя, Абха удовлетворенно кивнула. Подтолкнула к выходу.

– Теперь иди во двор. Тебя ждут.

Нала уже расположился на каменных ступенях театра. Он тоже был во всем чистом, благоухал жасмином и ладаном. Увитый гирляндами ачарья походил на разодетого брахмана во время праздника. Рядом с ним стояли ваза с фруктами, миска халвы и кувшин вина.

– Молодец! – довольно воскликнул он, увидев ученика.

Когда Бхима опустился рядом с ним на ступеньку, малв доверительно проговорил:

– Вот это и было твоим последним испытанием. Кшатрий никогда не действует по шаблону. Каждый раз решение принимается здесь и сейчас, в зависимости от обстоятельств. Иногда наши представления становятся обузой, камнем на шее, который может легко утянуть на дно. Главное – выполнить поставленную задачу. Именно поэтому нам доверяют охранять махараджей и вести в бой армии.

Он заговорщически придвинулся к гонду.

– Кстати, ты Абху… не того?

– Что? – Бхима не понял.

– Ну, когда она меня маслом мазать стала, я, короче, не выдержал, вдул ей.

Гонд смущенно отвернулся.

– А зря, – ачарья довольно расхохотался. – Она такое вытворяет… не хуже девадаси, даром что горбунья.

Из мандира послышалось хоровое пение.

– Что там происходит? – спросил Бхима.

– Мантры поют. Скоро танцовщицы выйдут к нам. Я заказал особенный танец.

Солнце еще не успело сесть, как из храма выпорхнули жрицы, одетые апсарами[169]. Вернее, «одетые» про них можно было сказать с большой натяжкой. Откровенный наряд девадаси состоял из усыпанного жемчугом пояса и прозрачного желтого шифона, прикрывающего нижнюю часть живота и бедра.

Зато в украшениях они себе не отказали. На голове каждой сияла золоченая тиара с островерхими башенками, украшенная самоцветами и бутонами цветов, с которой свисали немыслимые по сложности бусы и гирлянды.

Огромные золотые кольца в ушах, толстые браслеты с колокольчиками на щиколотках и запястьях, жемчужное колье на шее – девадаси просто искрились. Намасленная, посыпанная золотыми блестками на груди и бедрах кожа блестела, а подведенные тушью глаза излучали веселое лукавство.

Несколько музыкантов, по-видимому, изображающих гандхарвов[170], уселись напротив гостей, перебирая струны вин и ритмично ударяя в бубны.

Девадаси легкой поступью сбежали по ступеням, выстроились перед гостями.

Танец начался. Они медленно приседали, изгибая руки и переступая ногами, отчего воздух наполнился дивным мелодичным звоном. Вот повернулись боком, приподняли ногу, вытянув одну руку вперед, а другую назад. Бхиме казалось, что апсары парят в воздухе, настолько легко и грациозно они выполняли движения, несмотря на громоздкий головной убор.

Музыка заиграла быстрее.

Стоя к гостям лицом, девадаси поводили плечом, вращали кистями, снова приседали. Гонд завороженно наблюдал за танцем, не в силах оторвать взгляд от прекрасных тел, улыбающихся лиц, зовущих глаз. Нала хитро поглядывал на ученика, догадываясь, что тот сейчас испытывает. Сам-то он наблюдал божественный танец не в первый раз.

Вдруг одна из танцовщиц приблизилась к Бхиме. Он сразу узнал ее открытую улыбку.

«Это та самая, рыжая… на рисовом поле!»

Взяв гонда за руку, она повела его за собой. Он шел послушно, словно теленок на веревочке, и лишь у входа в келью понял, куда и зачем они идут.

В комнате девадаси ловко сняла с головы тиару, распустила волосы, затем усадила Бхиму на кровать, а сама устроилась рядом и положила руку ему на бедро. Уголки губ изогнулись в игривой улыбке.

– Как тебя зовут? – выдохнул Бхима, отстраняясь.

Последний барьер перед неминуемым грехопадением рушился на глазах.

– Канти.

– Ты не похожа на бхаратку. Скорее на сирийку…

– Это неважно, важна моя преданность Шакти.

– Ты ганика?[171] – выпалил гонд первое, что пришло ему в голову, словно он забыл, где находится.

– Нет, я храмовая танцовщица, – терпеливо объяснила Канти, совсем не обидевшись.

Она убрала руку.

– После танца я должна провести ночь с гостем в честь Шакти. Но только с тем, кто мне понравится. Мы предлагаем не просто соитие. Для девадаси важно, чтобы во время ритуала майтхуны[172] мужчина достиг озарения. А женщина должна своим искусством подготовить его к максимально яркому ощущению.

– Что ты понимаешь под озарением? – недоверчиво спросил гонд.

– Как что? – удивилась Канти. – Ты увидишь Шиву.

– Мне не нужен Шива, – заспорил Бхима. – Если должно случиться то, для чего ты пришла, пусть это будет Махавира.

– Хорошо, – легко согласилась девадаси. – Имя – это всего лишь форма. Шакти и Шива являются двумя аспектами одной неразделенной сущности, двумя сторонами сознания. Сознание и вселенная – одно и то же, иначе говоря, Брахман. Он постоянно находится в движении, которое мы называем «спанда». Через некоторое время после того, как ты войдешь в меня, наступит момент растворения наших атманов друг в друге. Два тела во время соития пульсируют в ритме вселенной. Это и есть спанда. В точке наивысшего чувственного подъема – р-раз! – Канти щелкнула пальцами. – Наше с тобой общее сознание станет сознанием Шивы. Это и есть озарение.

Заметив озадаченное выражение на лице гостя, она спохватилась.

– Ну хорошо, Махавиры, если это для тебя так важно.

Бхима не верил своим ушам. Молодая девадаси непринужденно, можно сказать, буднично разговаривает с ним о таинстве соития.

– Озарение чего? – пробормотал он.

– Иллюзорности чувственного мира, – сказала Канти с таким видом, будто ответ напрашивается сам собой, – за которым скрывается пустота. Такой путь к просветлению называется «Вама Марга»[173]. Он самый короткий. Даже Будда Шакьямуни им не брезговал.

Гонд задумался.

– Так все это только ради моего озарения? – с сомнением в голосе спросил он.

– Нет, конечно, главное не это.

– А что?

Девадаси пожала плечами.

– Главное – чтобы нива не оскудевала, скот давал приплод, а женщины благополучно рожали…

– Сколько же раз ты… пульсировала с гостем? – вдруг выпалил Бхима.

На лицо Канти набежала тень.

– Я не должна говорить об этом, иначе Шакти накажет меня равнодушием, тогда я не смогу больше сливаться с гостем в Брахмане. А ведь это настоящее блаженство.

Закусив губу, жрица придвинулась к Бхиме, снова положила руку на бедро. Гонд глубоко вздохнул, чувствуя, что больше не может сопротивляться возбуждению. Он обнял ее, и его сознание рухнуло в глубокий колодец.

Пальцы искали и находили самое потаенное, лакомое и восхитительное, а губы впились в рот Канти. Они катались по кровати, сплетая тела, словно обезумевшие от страсти змеи.

Девадаси умело вела Бхиму к пику страсти, замедлялась, иногда отстранялась… и снова ускорялась. Пока гонд не выгнул спину, дав волю чувствам.

Озарение наступило.

4

Подошло время жатвы пшеницы.

Все, кто мог держать в руках серпы, вышли на делянки. Крестьяне работали целыми семьями: взрослые срезали колосья и вязали снопы, а детвора разгоняла птиц. Поля, еще недавно зеленые, теперь желтыми прямоугольниками выделялись на фоне джунглей. Окрестности Такшашилы приобрели ухоженный, почти домашний вид.

Однако радость от хорошего урожая омрачалась сознанием опасности: тигрицы вышли на охоту. Голодные, только что окотившиеся самки прятали приплод в молодой бамбуковой поросли вокруг полей или среди тростниковых зарослей у реки. Лежали тихо, вылизывая детенышей, но при первой возможности хватали ребенка или нападали на зазевавшегося жнеца.

Гатаспа сдержал обещание.

Однажды он вошел в чайтью в белоснежном рупане. Правое запястье украшал серебряный браслет с огромным синим сапфиром, а на среднем пальце левой руки совиным глазом чернел опал. На шее, помимо обычных бус из плодов рудракши[174], амулетов и связок раковин каури, висела большая серебряная пластина с пентаграммой. В джутовом мешке что-то позвякивало.

Выглядел пашупат мрачным.

– Звезда Шломо! – ахнул Иешуа.

– Ты прав, – сказал Гатаспа. – Знак Соломона, Иштар или Шивы – какая разница? Кто из них первым научился повелевать демонами, теперь уже не помнит никто. Это самый мощный оберег из всех, какие мне известны. Я надеваю его в крайнем случае, перед проведением опасного ритуала. Такого, как сегодня.

Иешуа показалось, что старик взволнован. Он нервно теребил амулет, а когда разжигал чиллум, было заметно, что его руки дрожат.

Выпустив струю дыма, пашупат продолжил:

– Сегодня вы увидите то, что мало кто видел, постарайтесь при этом сохранить невозмутимость и спокойствие. Сначала уясните следующее: черная магия, которую мы называем «абхичара», покоится на четырех столпах. Первый – злоба, второй – железная воля, третий – вера и четвертый – тайна. Колдун, который не соблюдает эти правила, умирает, потому что темные силы не прощают ошибок.

Старик внимательно посмотрел каждому из учеников в глаза, чтобы убедиться, что его понимают.

Удовлетворенно кивнул головой.

– На злобе я не настаиваю. Вы оба избрали путь сострадания, поэтому темными колдунами не станете никогда… Однако качества, приобретенные вами во время учебы, пригодятся в любом случае. Без концентрации воли невозможно гадать по зеркалу и предсказывать будущее, а без веры не получится левитировать. Так что не жалейте о потраченном времени… Что касается тайны, то я вас предупредил.

Он прервался, чтобы сделать большой глоток из миски с мандрагорой.

Вытерев рот краем рупана, продолжил:

– Теперь второе… Темный колдун взывает к разным силам: древним богам, демонам или теням умерших, на свое усмотрение, в зависимости от цели камлания. С божествами, например, Кали, лучше не связываться, потому что она потребует присяги на верность. Откажешься – умрешь, согласишься – станешь вечным колдуном, обреченным до самой смерти на ненависть ко всему живому… Лично я предпочитаю демонов, но делаю это крайне редко, потому что каждая встреча отнимает у колдуна частицу жизни, такова расплата за помощь. Идеальное время для темного камлания – конец последней четверти луны, так как в это время высвобождается огромное количество темной энергии. Сегодня как раз такая ночь, завтра новолуние.

Гатаспа сделал несколько глубоких затяжек.

– Я буду вызывать ракшаса Такшашилы, – сказал он с вызовом. – Предупреждаю сразу: после ритуала мне станет плохо. Если я потеряю сознание, возвращайтесь назад немедленно. Можете бросить меня там…

Пашупат тяжело вздохнул.

– Зачем тогда мы идем? – удивленно спросил Иешуа. – Ты же не хочешь, чтобы мы потом упрекали себя за предательство?

Он посмотрел на тианца. Тот закивал головой, соглашаясь с товарищем.

– Идти надо, – безапелляционно заявил Гатаспа. – Вы должны увидеть его, а он – вас… Даже если вы с ним никогда больше не встретитесь, он должен кому-то подчиняться. Я уже стар. Считайте, что я передаю смену, иначе ракшас останется без хозяина и отобьется от рук. Тогда Такшашиле несдобровать: начнутся мор, джут[175], землетрясения… да все что угодно.

Гатаспа прищурился.

– Интересно, кого из вас он выберет?

Потом спохватился:

– Да… я принес соль, возьмите сколько нужно. Когда придем на место, каждый должен насыпать защитный круг.

Некоторое время они беседовали. Постепенно Гатаспа вернулся к обычному состоянию – циничного мудреца, готового насмехаться над чем угодно, в том числе над жизнью и смертью. Хотя тут явно не обошлось без мандрагоры и хашеши.

Все трое направились в дальний угол пещеры, где зиял затянутый паутиной проем. Сюда Иешуа с Аполлонием никогда раньше не заглядывали, надобности не было.

Пригнувшись, они следовали за наставником. Пашупат уверенно продвигался по проходу, хотя света лампы едва хватало, чтобы осветить дорогу на шаг вперед. Иешуа с удивлением заметил, что здесь нет ничего живого: не слышно писка летучих мышей, под ногами не снуют крысы, а стены лишены даже скользкого налета плесени или шершавых пятен лишайника.

Шли долго.

Иешуа удивлялся терпению и упорству каменщиков, которые вырубили такой длинный проход в скале, потратив на это, скорее всего, всю жизнь. Наконец выбрались на площадку, от которой вниз вела винтовая лестница с неровными растрескавшимися ступенями.

Свет лампы не достигал дна. Пашупат зажег факел и осторожно начал спускаться, держась свободной рукой за стену. Внезапно послышался глухой удар – еще мощней, чем прежде, казалось, что его источник находится рядом.

Далеко внизу забрезжил тусклый свет. Спертый воздух наполнился смрадом, словно где-то рядом то ли гниют морские раковины, то ли находится яма с трупами павшего от джута скота. Гатаспа закрыл лицо краем рупана. Иешуа с Аполлонием последовали его примеру.

Вскоре перед взором друзей открылась огромная пещера, в разы больше молитвенного зала чайтьи, с провалом посередине. Из бездны то и дело вырывались снопы искр, а воздух дрожал будто над раскаленным такыром. Из-за смрада и жары было почти невозможно дышать. Аполлония вырвало. Иешуа с трудом подавлял подступившую к горлу тошноту.

Гатаспа опустился на каменный пол, разложив перед собой вынутые из мешка предметы: короткий нож с белой ручкой, костяной жезл, длинный нож с черной ручкой, медную кадильницу на трех ножках, бронзовое зеркало и серебряный кубок.

Поставил флягу.

Говорить здесь было невозможно, настолько могуче гудело подземелье. Звуки бездны одновременно напоминали грохот горного обвала и лязг чудовищной кузни, в которой кто-то невидимый раздувает жаркое пламя, а потом гигантским молотом отбивает заготовку.

Гатаспа жестами показал ученикам: устраивайтесь слева и справа от провала, подальше от края. Потом сложил пальцы в щепоть, потер друг о друга – насыпьте соль.

Взяв шнур, сплетенный из трех льняных веревок, один конец привязал к ножу с белой ручкой, а на другой положил мел. Поворачиваясь по часовой стрелке, трижды очертил круг, каждый раз меньшего диаметра. Уселся в центре так, чтобы можно было дотянуться рукой до всех разложенных предметов.

Выпустил струйки дыма из чиллума на четыре стороны света.

Затем насыпал в кадильницу углей, положил паклю и чиркнул огнивом. Когда над чашей заплясали язычки пламени, побросал в нее кусочки ладана, сандалового дерева и несколько травяных пучков.

Замер, опустив голову, но Иешуа видел, что он что-то говорит. Вот пашупат дернул головой, встрепенулся, замахал перед собой руками. Ножом с черной ручкой нацарапал на каменном полу геометрические фигуры. Вдруг поднял левую руку, а правой полоснул себя по запястью. Держа руку над кубком, смотрел, как с нее падают капли крови. При этом продолжал читать мантры.

Внезапно пещера сотряслась от мощного толчка. Грохот и лязг усилились. Из дыры вырвался такой мощный сноп искр, что Иешуа пришлось заслониться рукой. Ему казалось, будто он замотан в горячий пергамент, настолько сухим и жестким стал рупан. Он видел, что Аполлоний на другой стороне провала тоже закрывает лицо.

Вокруг серым снегом осыпался пепел. Пол содрогался от вибрации. Марево над провалом дрожало, густело. Побледневший иудей ждал, что вот-вот оттуда появится что-то жуткое и необъяснимое.

Жар стал почти невыносимым, а из дыры медленно и страшно поднималась огромная фигура, объятая языками пламени. Черная, словно ожившая мерцающая куча угля. На ее фоне Гатаспа казался маленьким и беззащитным. При этом его не смущали ни раскаленный воздух, ни пепельная пурга, ни огненные вихри. Он все также сидел с кубком в руках, бормоча заклинания.

Ракшас завис над дырой, слегка наклонившись к пашупату и беснуясь. Огненные руки-плети то взвивались, то скользили вниз по туловищу. Очертания фигуры колебались, цвет менялся от черного до темно-синего, оранжевого и бордового. Над головой демона протуберанцами вырастали и опадали рога, а в центре того, что с большой натяжкой можно было назвать лицом, виднелись три красных отверстия. Они попеременно то расширялись, то стягивались, так что было непонятно, где у него рот, а где глаза. Вместо ног в глубину провала уходил огненный хвост.

Гатаспа продолжал ворожбу. Вот он размахнулся и выплеснул кровь из кубка на ракшаса. От рева чудовища пещера содрогнулась. Послышался грохот обвала – где-то в пещере не выдержал свод.

Демон медленно повернулся к Аполлонию, подался вперед, словно рассматривая непрошенного гостя. Раздалось громовое рычание – так тигр предупреждает жертву перед атакой. Тианец сидел неподвижно, объятый ужасом.

Ракшас начал разворачиваться в сторону Иешуа.

Когда он уставился красными дырами, в которых бушевало пламя, Иешуа не почувствовал страха. Ему казалось, что он слился с чудовищем в единое целое. Между ними словно протянулась невидимая цепь, соединившая обоих на века. Они – разные, и в то же время – одно. А еще он отчетливо понял, что может управлять демоном. Тогда он мысленно велел ему убираться назад.

Ракшас снова заревел, снова по пещере прокатился гул обвала, поднявшего тучу пыли. До Иешуа даже докатились мелкие камешки, ткнулись в бедро – как ягненок боднул.

Демон начал медленно опускаться в дыру. Мерцающая масса уходила все глубже и глубже, всасывая воздух вместе с пеплом, пылью и искрами. Наконец чудовище пропало в недрах горы, оставив после себя серную вонь и почерневшие от жара камни.

Треск в пещере не затихал. Стены дрожали. Ученики подбежали к Гатаспе, который лежал без движения у края провала. Подняв его на руки, бросились к лестнице. Аполлоний двигался спиной вперед, подхватив наставника под мышки, Иешуа поддерживал ноги.

Задыхаясь от пыли и гари, они волокли Гатаспу по ступеням к спасительному выходу. Падали, поднимались, обдирая кожу на коленках и локтях, но упорно продвигались вверх.

Наверху забрезжил свет лампы. Они втащили пашупата на площадку и без сил опустились на пол, хватая ртом воздух. Иешуа посмотрел вниз. Из пещеры бил яркий свет, доносился грохот катящихся камней. Нельзя было терять ни минуты.

Снова подхватив пашупата, друзья бросились в коридор. В кромешной темноте, ударяясь о стенки то плечом, то головой, ругаясь и вскрикивая от боли, они бежали из последних сил, понимая, что промедление означает смерть.

Ввалившись в чайтью, затащили Гатаспу в ближайшую келью и упали на пол, закрыв его телами. Следом ворвался вихрь из пыли и дыма. Черные клубы заполнили пещеру, а потом с хлопком вылетели наружу. От ударной волны повалились идолы, разбилась терракотовая посуда, медную утварь разбросало и погнуло.

Когда шум стих, Иешуа поднял голову, встретившись глазами с Аполлонием. Тот представлял собой жалкое зрелище: всклокоченные, покрытые пеплом волосы, царапины и кровоподтеки на лице, гиматий в пятнах сажи.

Иешуа понял, что выглядит не лучше.

Оба рассмеялись.

«Живы», – с облегчением подумал иудей и перевернулся на спину, расслабленно раскинув руки.

5

За Синдхом открылась солончаковая степь. Саперы выбивались из сил, сооружая насыпи через пересохшие русла рек для проезда обозных телег и захваченных в Хайберском проходе катапульт.

Оросительные каналы они старались не разрушать, чтобы не лишать крестьян средств к существованию. Карийцы рыскали по окрестностям в поисках фуража и продовольствия.

Редкие деревни пустовали, потому что доведенные до отчаяния бесконечным военным положением жители предпочли угнать скот и увезти запасы зерна в горы, лишь бы не отдавать добро солдатам, неважно, кто они – саки или греки.

Посевы проса, джута и рапса только начали всходить. Хорошо хоть пшеничные и ячменные поля были завалены соломой после жатвы, так что корма лошадям хватало. Кашевары варили в котлах крупу из обоза Раджувулы. Охотники устраивали облавы на антилоп, в обилии водившихся в степи, поэтому у фалангистов были и каша, и мясо. Воду брали из многочисленных родников.

Гермей мрачно смотрел по сторонам.

Да… Не так ему хотелось пройти по греческим владениям – не как полемарху уставшей от резни армии, внушающей страх даже потомкам воинов Александра Великого. Он мечтал пройти освободителем.

Наследники магнесийского грека Эвтидема больше двухсот лет управляли Гандхарой, пока с запада не нагрянули орды степняков. Аполлодот, Антимах и Менандр укрепили власть эллинов в Семиречье, заставив считаться с мощью македонской фаланги даже Маурьев.

Менандр дошел до Паталипутры, после чего перенес столицу греческого царства из Александрии Кавказской в Сагалу[176], назвав ее Эвтидемией в честь родоначальника династии. Но после его смерти все пошло прахом.

Заил, Лисий, Поликсен… Кто сегодня помнит этих мелких эллинских царьков? Апариты покончили с Феодамом, а Раджувула – со Стратоном. Теперь он сам – потомок древнего македонского рода – вынужден восстанавливать историческую справедливость…

Армия несколько раз форсировала быстрые речки, но все обошлось благополучно. Наконец вдалеке выросли цепи Каджнага. С высоты вечных снегов Химават строго вглядывался в пришельцев, осмелившихся нарушить покой его предгорий.

Фаланга построилась в боевой порядок.

Гоплиты надевали амуницию, лучники стягивали луки тетивой, забивали стрелами колчаны, лохаги повязывали красные платки. Слуги помогали стратегам зашнуровывать тораксы и подвешивать на портупеях мечи. Щитоносцы бежали вперед, чтобы при первой опасности защитить авангард войска от легковооруженных застрельщиков противника.

Пришлось возвести еще одну переправу – на этот раз через Дамра Налу – на расстоянии йоджаны от Сиркапа, потому что мост между ним и Такшашилой саки сожгли заблаговременно.

Греческая армия железной рекой хлынула в предместья Сиркапа, чтобы затем разбиться на ручейки, обтекающие крепость со всех сторон. Втащив монанкомны[177] и палинтоны[178] на холм Джандиал, установили их рядом с храмом Зевса Полиея.

Гермей приказал разместить в храме походные алтари: пусть будет общим святилищем олимпийцев, чтобы каждый гоплит смог принести жертву богам в соответствии со своими предпочтениями.

Саманная крепостная стена вздымалась не меньше чем на двадцать локтей. Опоясав гору, она упиралась в акрополь. Квадратные башни казались неприступными.

На противоположной стороне реки возвышалась стена Такшашилы, полукруглые башни которой походили на вкопанные в землю огромные горшки. Однообразные кварталы восточного города оживлялись шпилями мандиров и куполами ступ.

Защитники Сиркапа вырубили всю растительность на подступах к крепости. К счастью, ни засек из заостренных стволов, ни рва или волчьих ям греки не обнаружили, потому что их сооружению мешали крутые откосы и каменистая почва.

Зато саки приготовили камнеметы: на склоне тут и там громоздились кучи валунов с подпорками из бревен.

Ночью город казался сверкающим жилищем Аида. В оврагах горели бесчисленные костры, а на крепостной стене метались огни факелов. До утра не смолкал стук топоров: саперы рубили лес, чтобы из стволов изготовить толено – журавлей с корзинами для подъема лучников – и самбуки – осадные лестницы.

Рабы и слуги рыли апроши там, где это было возможно. Затем вкапывали столбы, между ними укладывали охапки хвороста в рост человека, чтобы атакующие смогли подобраться к стенам во время штурма. Карийские тарентины перекрыли подъезды к городу: теперь здесь даже мышь не проскочит.

Саки тоже не сидели сложа руки: швыряли со стен зажигательные снаряды, которые, с шипением ударившись о землю, рассыпались на пылающие комки, освещая склон вокруг себя. В землекопов летели стрелы и дротики…

Утром Гермей осмотрел позиции с высоты холма, где находились метательные машины. Под стенами крепости уже стояли высокие туры из жердей; за сырыми шкурами прятались лучники.

На недосягаемом для стрел противника расстоянии плотники сколачивали винею – длинный глухой сарай с двускатной крышей, устанавливали на катки, обкладывали сверху мокрым дерном.

Артиллеристы подтаскивали к катапультам тяжелые гранитные осколки.

В Сиркапе пока не происходило ничего примечательного. За парапетом боевого хода толпились воины в кулахах. О том, что Раджувула собрал на стене все войско, говорил лес копий.

– Что скажешь, Зенон? – спросил Гермей.

Офицер зацокал языком:

– Хорошая крепость. Но неприступных крепостей не бывает.

Окружавшие полемарха стратеги зашумели, соглашаясь с товарищем. Гермей одобрительно хлопнул его по плечу.

– Точно! Саки засели в Сиркапе, потому что у них с гандхарами мирный договор, а на греков им наплевать. Зато, когда мы ворвемся в город, греки поднимут восстание и помогут нам захватить его.

Он показал рукой на место предполагаемого штурма.

– В каждом апроше поставим толено. Как только лучники начнут обстреливать саков из корзин, пускай вперед туреофоров с самбуками и крючьями. Гоплиты пойдут вторым эшелоном. К Северным воротам отправь хилиарха с бараном[179].

Затем обернулся к Менелаю.

– Пращники во время осады не понадобятся. Твоя задача – обстрел стен машинами. Монанкомны и палинтоны должны бить как молнии Зевса – точно и мощно… Ты меня понял?

Тот рявкнул, сжимая кулаки:

– Да, игемон! Я разворочу это осиное гнездо!

– Нет, – Гермей поморщился, – жилые кварталы не трогай, бей по конюшням, арсеналам и казармам. Места расположения военных объектов укажут перебежчики. Город надо сохранить… насколько это возможно.

Он посмотрел на Эрнака.

– Ты пока не показывайся. Держись в том овраге.

Полемарх ткнул пальцем в сторону подходящего, по его мнению, для засады урочища.

– Будь наготове, вступишь в бой, если саки сделают конную вылазку. Пусть думают, что у меня из кавалерии только карийская ила. Когда подведем винею с бараном к воротам, они могут выскочить из крепости, чтобы отбить ее. Атакуй не мешкая, иначе саки порубят всех, кто находится внутри. Сигнальщик подаст знак вымпелом.

– Сделаем, командир, – пробасил кавалерист.

Тогда Гермей сказал, обращаясь ко всем стратегам сразу:

– Жаль, что скат крутой – нельзя подвести гелеполь[180]. Зато нет рва, так что мы быстро поставим лестницы. А там уж все в руках Аполлона Гекатебола. Эскаладу[181] начнем завтра утром…

Чуть забрезжил рассвет, над холмами повис глухой и тревожный барабанный бой. Лучники под прикрытием фашин[182] двинулись по траншеям. Туреофоры волокли осадные самбуки. Гоплиты катили винею к воротам.

Саки выпускали залп за залпом. Со стен по канатам, словно обезьяны, быстро спустились голые люди и бросились к камнеметам. Бактрийские лучники успели подстрелить почти всех диверсантов, но нескольким из них все-таки удалось добежать до цели.

Разрубив веревки, которыми бревна были связаны между собой, они обрушили кучи камней на нападавших. Урон, причиненный обвалом, был ужасен: камни разбивали бактрийцам головы, ломали кости. Трупы лежали на склоне вперемешку с валунами и искореженными самбуками.

Из Сиркапа ударили катапульты: по склону покатились огромные горящие шары, оставляя за собой черный след и корчившихся в агонии людей. Достигнув фашин, снаряды взрывались. Апроши заволокло вонючим дымом. Нападавшие метались под стеной пылающими свечами, крича от боли.

Уцелевшие туреофоры карабкались по приставленным к стене самбукам, закидывали на парапет осадные крючья. Саки поливали их сверху горячим маслом и кипящей смолой. Ошпаренные люди с воплями летели на землю.

Бактрийские лучники обстреливали саков из апрошей, но те прятались за парапетом. Туреофорам удалось поднять только три из десяти толено. Натягивая канаты, они под градом стрел подвели корзины к самой стене. Теперь греки могли ответить стрельбой в упор.

Винея намертво встала у ворот, несмотря на то, что ее сверху облили битумом, завалили горящей паклей. Мокрые шкуры и дерн кое-как выдерживали жар, но вскоре начали тлеть.

Одни гоплиты окатывали крышу изнутри водой, чтобы выиграть время и при этом не сгореть заживо. Другие долбили дубовые ворота, раскачивая подвешенное на двух вертикальных рамах бревно. Герсу[183] уже проломили, теперь каждый надеялся, что баран вот-вот пробьет створку.

Внезапно из-под крыши повалил едкий дым. Гоплиты начали задыхаться. Когда с перекрытий закапал горячий битум, хилиарх заорал: «Давай назад!» Воины бросили бревно и вцепились в катки, чтобы сдвинуть таран с места.

И тут кровля рухнула. Хилиарх оттаскивал обожженных людей, пока стрела не пробила ему горло. Винея осталась на площадке…

Катапульты греков били неточно. Гранитные осколки дробили колонны храмов, пробивали стены домов, обрушивали черепичные крыши. Однако армии Раджувулы обстрел не причинил вреда. Несколько удачных попаданий проломили парапет, но саки тут же заложили брешь мешками с песком, после чего продолжили пускать в атакующих стрелы.

Бледный Гермей стоял в окружении стратегов на холме, молча наблюдая за ходом осады. Все понимали, что штурм провалился. Теперь кто-то должен был взять на себя смелость открыто заявить об этом.

Командиры ждали, что скажет полемарх.

Глава 6

Чандрагупта, Такшашила, Сиркап, 84-й год эры Викрама, месяц джьештхамулия

1

Бхима сидел на деревянной скамейке возле пруда. Перед ним стоял Нала, держа над головой ученика лук. Ачарья торжественно произнес:

У этого Вратьи,

Что касается его правого глаза, это то солнце.

Что касается его левого глаза – это та луна.

Что касается его правого уха – это (вот) этот огонь.

Что касается его левого уха – это (вот) этот очищающийся.

День-и-ночь – (его) ноздри.

Дити и Адити – две половины черепа; год – голова.

Днем Вратья обращен на запад, ночью – на восток – поклонение Вратье![184]

Положив лук на землю, он зачерпнул ложкой из миски синей краски, чтобы вымазать гонду живот. Потом зачерпнул красной краски, обошел Бхиму и вымазал ему спину.

Во время ритуала ачарья продолжал читать мантры:

Синим он оборачивает враждебного двоюродного брата, красным пронзает того, кто ненавидит (его) – так говорят знатоки священного[185].

Нала жестом велел гонду подняться. Вместе они поворачивались по кругу. На востоке молились Митре, на юге – Вратье и Ушас, на западе – Варуне, а встав лицом к северу – обратились к Соме.

После этого ачарья дал Бхиме отпить из деревянной чаши с сомой. Теперь настала очередь жертвы. Нала повалил на землю пятнистого битала[186] с маленькими рожками, большими висячими ушами и горбатым носом. Из перерезанного горла ударила алая струя, под которую ачарья подставил миску. Кровь пили по очереди.

Оставалось выполнить последний обряд. Обмакнув палец в баночку с золотой краской, Нала поставил ученику точку на переносице, потом помог надеть через голову красный шерстяной шнур.

Отошел на пару шагов, довольно осмотрел взволнованного Бхиму.

– Ну, давай, – подбодрил он гонда.

Тот медленно, нараспев прочитал мантру «Савитри», пока Нала стоял, возложив руку ему на голову.

Когда гонд замолк, ачарья с улыбкой сказал:

– Теперь ты кшатрий и имеешь право открыто носить оружие в любом городе. Знаки отличия кшатрия – золотая точка на лбу, посох из дерева удумбара и хлопковая одежда красного цвета. Посох должен доходить точно до лба, не ниже и не выше. Ты можешь как равный разговаривать с любым командиром вплоть до наяки. Твоя главная задача – защита махараджи, брахманов, а также священных коров, всегда и везде… Все, о чем я сейчас сказал, очень важно, так как является раджпути – традициями нашей варны. И запомни: отныне для тебя родина называется Арьявартой, а не Бхаратаваршей, потому что теперь ты дваждырожденный. Вот это название и кричи во время атаки.

Потом озабоченно спросил:

– Ты знаешь свое тайное кшатрийское имя?

– Да, мне его открыла мама, когда я отправился искать армию Пулумави. Она сказала, что на поле боя все равны, так что я имею право его знать.

– Отлично! – довольно заключил Нала. – Значит, мне не надо придумывать.

После завершения вратьястомы малв предложил новоиспеченному кшатрию разделить с ним торжественный ужин. Бхима с удовольствием опустился на циновку, окидывая восхищенным взглядом блюда и миски.

Настоящий пир!

Кусочки слегка поджаренного молодого сыра, сдобренные пастой из масла гхи, шпината и специй, издавали острый аромат. От горшков с чечевичной похлебкой и овощного сабджи в сливочно-ореховом соусе поднимался пар.

Вот белая горка риса, подрумяненные лепешки, стебли молодого чеснока. Аккуратно сложены друг на друга хрустящие рулетики из клубней таро, посыпанные кунжутом и политые йогуртом. А вон там главное блюдо – оленина, тушенная в красном вине с грибами и апельсиновой цедрой.

Не обошлось и без кокосовой стружки для добавления в соусы – по вкусу, потому что она придает блюдам сладость. Ну и конечно здесь были кувшины с араком и тодди, как же без них.

Когда друзья утолили первый голод, завязалась непринужденная беседа.

– Я думаю наведаться к жрицам Шакти, – словно невзначай уронил Нала. – Поедешь со мной?

Бхиму мгновенно бросило в краску. Он отрицательно покачал головой и, чтобы скрыть смущение, потянулся за пресной лепешкой, начал с преувеличенным вниманием заворачивать в нее жареный сыр.

– Ну ты как? – настаивал малв, пряча улыбку в усах.

– Обязательно про это говорить? – сквозь зубы бросил Бхима.

Нала хохотнул, но не стал настаивать.

И тут же съехидничал:

– Как хочешь… Я, наверное, попрошу Канти намазать меня маслом, а то опять растрачу весь пыл на эту тихоню Абху, – равнодушным тоном проговорил он, бросив полный иронии взгляд на Бхиму.

– Твое дело, – буркнул гонд.

Малв хлопнул его по плечу.

– Ладно, не обижайся. Это я по-дружески тебя поддел… Должен тебе сознаться, что поражен твоим постоянством. Хотел бы я так влюбиться! Чтобы больше ни о ком не думать. А то все девадаси да рабыни – всегда делают то, что скажешь, скукотища.

Потом внезапно поменял тему:

– Ты вообще-то кем хочешь служить?

– В смысле?

– Ну там… в охране, наякой или, может быть, диверсантом.

– Еще не решил.

– Тогда у меня к тебе предложение… Закругляйся, пошли, я тебе кое-что покажу.

Он подвел Бхиму к конюшне. Миновав стойла, друзья оказались перед закрытой дверью. Нала открыл замок ключом, распахнул створки, а затем широким жестом пригласил Бхиму войти.

Тот сделал шаг и… обомлел. В центре помещения, которое из-за обилия инструментов и листов железа напоминало кузню, стояла блестящая темно-розовая птица. В нос ударил сильный запах рапсового масла.

– Вимана! – ахнул гонд.

На боку самолета красовался нарисованный красной краской крест с загнутыми концами и четырьмя симметрично расположенными кружками – символ звука «ом».

Положив руку на медное крыло птицы, Бхима ощутил холод металла, а когда слегка постучал по нему костяшками пальцев, послышался гулкий певучий звук. Так на удар отзывается котел для кипячения воды.

– Нравится? – с гордостью в голосе спросил Нала.

Увидев радостное изумление на лице гонда, выпалил:

– Давай обучу тебя на пилота! Моего напарника тигр задрал, так что теперь, кроме меня, на ней летать некому… Представляешь, его ни разу не сбивали во время рейдов, а погиб глупо, на собственном поле… Короче, мне нужен сменщик, мало ли что может случиться.

– Даже не знаю, – с сомнением покачал головой Бхима. – Я выше верхушки нима над землей не поднимался… Да и то в детстве, когда за медом лазил.

– Мед? Как ты его ешь, он же противный на вкус, его надо тростниковым сахаром разбавлять, иначе в рот не возьмешь.

Бхима усмехнулся:

– Когда ячмень не уродится, и не такое будешь есть. Тебе не понять, ты никогда не голодал… А вообще-то мед разный, смотря с каких цветов пчелы пыльцу собирают, и какие пчелы – большие или маленькие… Нимовый мед старикам для зрения полезен.

– Ну, так что? – вернулся Нала к прерванной теме. – Может, пробный полет?

– Давай, – с радостью согласился Бхима…

Он никогда не забудет этот день.

Когда колеса машины оторвались от земли и она, плавно покачивая крыльями и натужно воя, устремилась вверх, его охватил детский восторг. Если бы не ремни, тесно охватывающие поясницу и грудь, он бы, наверное, пустился в пляс. Не помня себя от счастья, гонд затянул песню. Вцепившийся в рычаги управления Нала с улыбкой покосился на товарища…

Теперь Бхима проводил все дни в ангаре, даже ночевал здесь, подложив под голову промасленную ветошь. К запаху рапса он привык быстро, а пальцы сами находили нужную деталь в глубине машины, прежде чем он успевал подумать, где она находится.

Вечерами ачарья обучал его мантрам, посвящал в тантрические таинства, без знания которых полет невозможен, рисовал на высушенных пальмовых листьях схемы узлов. Объяснял, для чего нужны педали, зеркала, закрылки и дефлекторы, показывал, как правильно изображать янтры[187].

Малв не оставил без внимания и направления воздушных потоков, расположение и характеристики атмосферных слоев, а также особенности управления виманой при попадании в воздушный вихрь.

До конца месяца Бхима изучил все секреты управления виманой, расположение рычагов и их назначение, способы маневрирования в воздухе. Он мог легко начертить по памяти устройство любого агрегата и объяснить принцип его действия.

Еще две недели ушли на летную практику.

Гонд научился расщеплять солнечный свет на спектр линзой из горного хрусталя, чтобы, направив темную часть излучения на врага, сделать виману невидимой. С помощью зеркала на носу самолета, отражающего концентрированную энергию солнца и ветра, разрушать вражеские укрепления. Метать огненные шары из трубы, через которую прогоняются воздушные потоки. Пролетая над выкопанной в земле ямой, словно это траншея, осыпать ее ядовитым порошком, вызывающим судороги. Оглушать пехоту ревом семи акустических воздушных труб. Бросать виману во вращение, если ее окружат самолеты врага. А еще использовать магические янтры для подслушивания и подглядывания за неприятелем.

Однажды Нала сказал:

– Теперь, когда у тебя есть деньги, ты должен хорошо питаться. Худых и изможденных кшатриев не бывает… Ну, разве что после рейда в тыл врага. Обязательно ешь мясо: козлятину, курятину, баранину, а также любую дичь, добытую на охоте. Пилотам очень полезно коровье и козье молоко. Из круп выбирай пшеницу и рис. Пищу принимай пять раз в день – три раза днем и два вечером. На случай, если вдруг оказался за линией фронта… так бывает, когда тебя подбили, и ты совершил вынужденную посадку, всегда имей при себе питательные шарики травяного экстракта, в который должны входить специи и пряности. Размешал в воде – и похлебка готова… Да, обязательно держи под рукой листья бетеля, лучше свежие.

Труднее всего Бхиме давались взлет и посадка. Зато, когда машина поднималась в небо, он забывал обо всем на свете. Вокруг расстилался необъятный простор, солнце било в глаза таким ярким светом, что приходилось надевать темно-зеленые слюдяные пластины в круглой свинцовой оправе.

Машина тряслась, ее то бросало вниз, то она с веселым визгом задирала нос, подхваченная попутным ветром. Бывало, что рядом с виманой воздух рассекал хищный сип или стайка ибисов, которые изумленно косились на странную ревущую птицу.

А гонд и сам чувствовал себя птицей, удивляясь, как до сих пор жил, не зная упоения полетом.

2

Утром ученики предупредили Гатаспу, что на несколько дней уходят из ашрамы.

– Мы идем в Такшашилу, бхагаван, – сказал Иешуа.

– Зачем?

– Хотим поговорить с горожанами.

– О чем?

– Попробуем открыть им глаза на то, что рабство противоестественно и что можно жить по-другому.

Гатаспа с сомнением покачал головой.

– Рабство существует тысячи лет. Раб – это моральный урод, потомок ущербных поколений, которого так сразу не исправишь. Одной беседой тут не обойтись.

Он посмотрел на Иешуа.

– Тебе ли этого не знать? Вспомни Моше, который водил евреев по Синайской пустыне, не позволяя им войти в Ханаан до тех пор, пока не выросло поколение свободных людей.

– Это миф, – возразил Иешуа. – Ханаан тогда походил на растревоженный улей. Моше просто выжидал удобный момент… Он учил тому, что все люди равны. Почему бхараты не могут быть равны? Кто-то должен сказать им об этом.

Пашупат вздохнул.

– Я не могу вам запретить. Но на помощь садху не рассчитывайте, потому что они не одобрят ваш поступок. Вы хотите разрушить древний порядок, установленный «Ригведой». Там написано, что каждый человек должен заниматься своим делом: брахманы учить самхитам, толковать ритуалы и приносить жертвы, кшатрии защищать махараджу и его подданных, вайшьи торговать или возделывать землю, а шудры обслуживать господ. Призывы к равенству могут вызвать беспорядки. Вся ответственность за это ляжет на вас. Если хотите знать мое мнение, то я на вашей стороне, однако считаю, что общество не готово к серьезным переменам.

Он хлопнул себя по бедрам.

– Ладно, идите… Найдете мандир Шивы Пашупати, там вечером состоится ритуальное жертвоприношение в честь ежемесячного праздника Шиваратри – священной ночи Шивы. Вам будет интересно.

Гатаспа хитро посмотрел на учеников, потом добавил:

– Только не попадайтесь на глаза стражникам. И не берите с собой ничего ценного, в городе полно воров.

Спустившись к Дамра Нале, друзья направились в сторону крепостной стены. Они с опаской поглядывали на окутанный дымом Сиркап, откуда доносился грохот разрывов. Перебрались через ров по мосту, миновали каменную колонну с колесом на верхушке, символизирующую царскую власть.

В Такшашилу вошли через Южные ворота вместе с кармакарами, которые возвращались по домам после полевых работ: почти черными бородатыми людьми с мотыгами на плечах и такими же черными женщинами в рабочих саронгах. Некоторые работницы на ходу кормили грудью младенца, висящего в перекинутой через плечо тряпке.

Иешуа с Аполлонием отвыкли от больших городов.

Сразу за воротами начинались хаотичные трущобы: саманные хижины с соломенными крышами, глухие заборы, запыленные кусты.

Ближе к центру город рос вверх. Нижние этажи белоснежных высоток на бутовых цоколях, украшенных балконами, башенками, полукруглыми фронтонами, утопали в полумраке переулков, по которым, словно тени, бродили чандалы – мусорщики и метельщики.

По булыжным мостовым с водостоками маленькие ослы тянули огромные арбы. Громыхали колесницы, цокали копыта – это махаматры[188] торопились на службу в сопровождении конной охраны. Мерно покачиваясь, шествовали нагруженные тюками верблюды.

Дома знати и нагариков прятались в кольце из садов.

Прилегающий к царскому дворцу район суетой и многолюдьем напомнил Иешуа Хагматану.

Вот на ступенях лечебницы сидят изможденные люди. Из школы выбежала ватага ребятишек. Супружеская пара важно прошла в картинную галерею, при этом слуга с зонтиком остался ждать у входа.

Музыканты с инструментами в руках торопятся в сторону дворца, поддергивая края рупанов, чтобы не испачкать одежду.

Сквозь толпу пробиваются носильщики, держа на плечах украшенный резьбой паланкин. Занавеска задернута, но по благоуханию жасмина сразу понятно, что внутри женщина, возможно – гетера, раз с ней нет мужа.

А вот слуга бежит впереди носилок брахмана, оповещая прохожих о том, что едет представитель высшей варны. Тех, кто не успел освободить дорогу, он больно бьет палкой по икрам.

Каждый день на брусчатке идет борьба за выживание.

На перекрестках заклинатели змей выдувают из флейт заунывные мелодии над ротанговыми корзинами. Садху скручиваются в немыслимые позы. Калеки бросаются под ноги прохожим, заглядывая в глаза в надежде на подаяние. Отвяжешься от такого, только если кинешь ему монету.

Профессиональные нищие выставляют напоказ покрытые язвами конечности. Ростовщики надрывают горло, предлагая любые деньги под заоблачный интерес. Лоточники расхваливают товар: жареных насекомых, лепешки, фрукты, конфеты…

Коробейники разложили на ковриках дешевые латунные украшения, раковины и статуэтки из слоновой кости. Парфюмеры зазывают женщин, держа в руках коробочки с сандаловой мазью, тенями для глаз, краской для губ, а также красной смолой для нанесения на ладони и подошвы ног.

Детвора предлагает всем подряд цветочные гирлянды и свежесорванные лотосы, птиц в клетках. Выпусти птицу – и изменишь карму к лучшему! Акробаты вертятся колесом, жонглеры подкидывают вверх дротики, факиры глотают сабли…

Кого здесь только нет: крестьяне и ремесленники в видавших виды желтых дхоти, жрецы с выбритой головой и посохом в длинных белых рупанах, безбородые нагарики в цветастой шелковой одежде, покрытые пеплом голые садху с нестрижеными космами, густо накрашенные уличные проститутки, буддийские монахи с чашами для подаяния, брадобреи, воры, попрошайки и жулики всех мастей.

Вот глава гильдии диктует писцу письмо на санскрите, с макушки свисает косичка из хвоста яка. Громко выясняют отношения игроки в кости, но, завидев брахмана, предпочитают перебраться в безопасное место.

Домохозяйки при ходьбе плавно покачивают бедрами, позванивают браслетами на ногах, удерживая на голове корзину с бельем или овощами. Они не стыдятся обнажать грудь…

Когда небо окрасилось закатными цветами, оживление на улицах сменилось ленивыми приготовлениями к ночи. Иешуа удивлялся причудливой смеси запахов: от аромата ладана, молотого малабарского перца и жареных фисташек до тяжелого духа верблюжьего помета и прокисшего молока.

Возле мандира Шивы было многолюдно.

От пещеры, перед который столпились люди с цветочными гирляндами на шеях, долетал запах благовоний. Латунный бык перед входом терпеливо позволял обсыпать себя разноцветными порошками, стеблями бханга, высушенными плодами рудракши, а также бутонами кадамбы[189] и гибискуса.

Протиснувшись внутрь, друзья встали у ближайшей стены, наслаждаясь прохладой храма.

Небольшой зал освещался огнем очага. В центре находился постамент в виде йони[190] – овала с выдолбленной серединой и водостоком, вокруг которого были навалены подношения: фрукты, мешочки неочищенного риса, связки лотоса, тушки домашних птиц и ягнят.

Из йони торчал огромный каменный лингам[191].

В полумраке чадили курильницы, отсветы костра отражались на страшных ликах ганы[192]. Казалось, демоны рвутся из ниш, чтобы расправиться с теми, кто не выказывает должного почтения детородному органу божества.

Жрецы обильно смазали лингам маслом, набросали лепестки роз и блестки, отчего он весь искрился в свете очага, переливался, словно пламя вдохнуло в него жизнь, и он вот-вот явит чудо – самого Владыку бессмертия.

О том, что кумирня древняя, говорил барельеф Шивы на стене в образе покровителя скота Пашупати – рогатого человека с тремя лицами, сидящего в позе лотоса в окружении домашних животных. Тускло отсвечивали большие глиняные сосуды.

Мрачно чернел жертвенный стол из базальта.

– Для чего амфоры? – шепотом спросил Аполлоний.

– Думаю, что одна для сбора золы, другая для омовений.

Толпа заволновалась, когда из темноты склепа, словно загробные духи, явились четыре полуголых жреца. Покрытые толстым слоем краски лица казались неживыми масками. На грудь каждого свешивались бусы, связки амулетов и гирлянды из ракушек.

Хотар[193] торжественно нес в вытянутых руках чашу с белой жидкостью. Атхарваны[194] почтительно держались сзади.

Жрецы по очереди выпили сомы.

Затем хотар разложил на полке очага священную утварь: две ложки из древесины нима, решето, ковш, ступку, пестик, плоские камни для растирания зерна, а также топор. Всего десять предметов.

Жертвенник застелил шкурой черной антилопы.

Один из атхарванов подхватил амфору.

Вылив на себя ковш воды, хотар выкрикнул строки из «Ригведы»:

– Ом! Йе ясамахэ – «мы, которые жертвуем»! Да приму я обет, когда очистился тем, что очищает.

В ковш опять налили воды. Хотар намочил пучок травы дарбха и побрызгал на очаг, после чего выплеснул оставшуюся жидкость в огонь. Костер гневно зашипел, пламя свернулось, притихло, но через мгновение вспыхнуло с прежней яростью.

Жрец заголосил:

– Свага! Сожжен ракшас, сожжены злопыхатели! О Агни, держатель обетов, да примешь ты мою сатью – обет, которого придерживаются боги и который я даю богам!

– О чем это он? – удивленно проронил Аполлоний.

– Сейчас увидим, – Иешуа был озадачен не меньше, чем друг. – Могу точно сказать, что это агнихотра.

– В смысле…

– Любые действия с огнем посвящаются богу Праджапати. Он олицетворяет год, а каждый его сустав скрепляет день с ночью. Считается, что бог отдал свое тело людям, поэтому жертва огню помогает ему обрести новую плоть и подняться из праха.

Жрецы сделали по большому глотку из чаши.

– Смотри, – зашептал Иешуа в ухо Аполлонию. – Штукатурка на очаге свежая, значит, его только что сложили… Очаг – символ Праджапати, ну, или Пуруши, одно и то же, просто разные племена называют прародителя людей по-разному. То, что мы видим – обряд освящения… Но меня вот что беспокоит: чтобы бог быстрее пришел в себя после акта творения, ему приносят особую жертву – головы живых существ. Их замуровывают в стенках очага.

Хотар долго колдовал над ритуальными предметами, обращаясь к ведийским богам. Помощники, сложив руки в хапчанг, хором произносили: «Ом!»

Время от времени он прихлебывал сому. Иногда зачерпывал ложкой зерно из мешка, провеивал решетом, а оставшийся сор ссыпал под шкуру антилопы.

Жрец явно готовил присутствующих к серьезному зрелищу. Адепты с выражением глубочайшего уважения и страха на лицах взирали на священнодействие. Он окинул безумным взглядом пещеру.

И вдруг взвыл:

– Приведите козла!

Толпа расступилась, пропуская атхарвана, который тащил на веревке битала. Напуганное животное пригнуло голову, по его телу пробегала нервная дрожь.

Хотар схватил его за ноги и мгновенно повалил на пол. Атхарван, сидя на корточках, поглаживал биталу шею. Когда животное успокоилось, хотар приставил нож. Еще мгновение – и козел страшно закричал, забился, да так, что задняя часть туловища взлетела вверх. Жрец изо всех сил удерживал его за рога одной рукой, другой продолжая пилить шею. Козел в последний раз медленно провел задней ногой по воздуху и затих.

Затем привели черного барана. Хотар перерезал ему горло стоя, зажав туловище между ног.

В мандире стало темно, когда проход загородил буйвол. Гиганта завалили вчетвером. Сначала опрокинули на пол, связав ноги, а потом убили точно так же, как козла.

С конем пришлось повозиться – красавец косился на трупы первых трех жертв, испуганно храпел, пытаясь вырваться из рук атхарванов. Тогда ему спутали ноги и шею. Наконец повалили, зарезали. К этому моменту жрецы были с головы до ног измазаны кровью, а пол сделался липким и скользким.

Во время обряда атхарваны бормотали мантры. Адепты заводили хоровое пение, выкрикивая имена Шивы и Шакти. Забрызганные кровью жертв люди в экстазе размазывали ее по лицу и шее.

Каждый раз, когда из горла ударяла струя, хотар подставлял кувшин для сбора ритуальной крови, после чего водружал его на жертвенный стол.

Атхарваны уволокли туши куда-то в темноту крючьями.

– Укладываю на смерть врагу! – исступленно выкрикивал жрец, перебирая горшечные черепки и угли на алтаре, чтобы отпугнуть ракшасов.

Потом с силой закрутил ручную мельницу.

– Ты – крупа! Накорми богов!

Полученную муку он смешал с водой, маслом и взбил тесто. Действия сопровождались чтением заклинаний.

– Зерна растираются – и появляются волосы. Вот я влил воду, и выросла кожа. Замесив тесто, я сделал мясо.

Он раскатал две тонкие лепешки, налепил на боковые стенки очага. Угольки и черепки побросал в огонь.

– Пусть лепешки затвердеют, это будут кости. Савитар, сделай свою работу! Это – для Агни, а это – для Сомы!

Хотар обернулся с перекошенным от злости лицом к зрителям и взвыл:

– Пуруша готов! Давайте его сюда!

Иешуа с Аполлонием ахнули: сквозь проход, который образовали расступившиеся люди, вели человека со связанными за спиной руками.

– Не может быть, – удрученно пробормотал Иешуа. – Да ведь это пурушамедха.

Он повернулся к другу.

– Я думал, ее давно не практикуют в больших городах. «Ригведа» требует приносить в жертву представителя от каждой варны. Поэтому брахманы потихоньку свернули эту традицию, чтобы самим не подставляться… С садху в ашрамах – что возьмешь? У них там свои законы… Правда, лесные племена пурушамедхой тоже не брезгуют. Но тут трудно бороться, так как считается, что благодаря человеческому жертвоприношению почва становится плодородной и принесет хороший урожай… Мракобесие какое-то.

Один из атхарванов опустил раба на пол умелым ударом ступни под колени. Хотар подхватил с очага топор.

– Беру его руками Ашвинов, ладонями Пушана! Да не добрызнут твои капли до неба!

После этих слов он с размаху вогнал топор в шею несчастного. Атхарваны склонились над трупом. За спинами адептов Иешуа не видел, что происходит у очага, но по возне жрецов, хрусту костей и стонам болезненного наслаждения в толпе понял, что убитому рубят конечности.

Атхарваны с победоносным видом подняли отсеченные голову, руки и ноги жертвы над собой.

Под восторженный рев адептов хотар взял с очага связку травы дарбха, по очереди окунул ее в миски с кровью и резкими движениями окропил сначала изображение Пашупати, затем зрителей со словами:

– Вашат – «пусть увезет»! О Агни, убийца демонов, увези жертву к богам! О Агни, хозяин обетов, я выполнил обет!

Кровь стекала по стене красными струйками, в то время как толпа скандировала:

– Хозяину неба – свага! Хозяину земли – свага! Хозяину существ – свага!

Бледный Аполлоний смотрел на жреца полными ненависти глазами. Казалось, он готов придушить убийцу собственными руками.

– Не надо, – Иешуа положил руку ему на плечо. – Ты можешь ослепить и оглушить его, но тебе не справиться с толпой. Здесь слишком много темной энергии, а человека уже не спасти.

Подавив гнев усилием воли, тианец обмяк и устало посмотрел на друга.

– Пойдем отсюда, – мягко сказал Иешуа.

Они вышли из мандира, с трудом протиснувшись через скопище обезумевших в религиозном экстазе шиваитов, чтобы подальше уйти от страшного места.

3

Утром довольный Нала покинул храм Шакти.

Канти вместе со всеми работала в поле до ужина, потом участвовала в вечерней агнихотре. После того, как монахини разошлись по кельям, она приготовила себе напиток из опийона и мандрагоры…

Когда облака на мгновение расступились, выпуская мертвенно-бледную луну, а ночные тени и шорохи наполнили джунгли вечным страхом, в мандире погасли огни.

Выскользнув из ворот, Канти направилась в сторону холма. Слабого лунного света было достаточно для того, чтобы она видела перед собой вымощенную плоскими камнями дорожку.

Из леса доносился мерзкий смех шакалов.

Легкими шагами, едва касаясь ступнями плит, она подошла к темной пещере. Здесь когда-то находилось древнее капище, пока община не выстроила деревянный мандир. Вход в чайтью был открыт днем и ночью, потому что крестьяне до сих пор приходили сюда, чтобы принести дары вырубленному в скале изображению Великой матери.

Чиркнув огнивом по кремню, она зажгла лампу. Огонек высветил высокие колонны, ниши в стенах и горельеф в дальнем конце пещеры. Шакти сидела на корточках с широко разведенными коленями, а перед ней стоял выщербленный временем алтарь в виде лингама.

Канти подошла к маленькой двери сбоку от горельефа, толкнула ее, осторожно спустилась по лестнице в освещенный факелами зал.

Здесь ее ждали.

– Кшатрий уехал? – глухо спросил сидящий на каменной скамье старик в черном рупане.

Он буравил жрицу злыми глазами, сжимая в узловатых пальцах посох с железным втыком. Большая часть его лица была закрыта приколотым к тюрбану платком. У ног в неестественной позе раскинулся труп человека с развороченной рогом дикого буйвола грудью.

– Да, повелитель, – ответила Канти резким звенящим голосом.

Профиль жрицы заострился, а кожа посерела. Она вдруг утратила привлекательность, словно постарела на много лет, но глаза по-прежнему горели синим пламенем.

– Иудей подчинил себе демона Такшашилы! – прорычал безлицый. – Если дело пойдет так дальше, мы лишимся всех ракшасов и пишачей[195].

– Значит, пора сотворить прету, – мстительно проронила ведьма. – Мы ведь для этого сюда пришли.

– Да будет так! – по пещере прокатился рокот, порождая эхо, от которого заметались летучие мыши.

Колдун поднялся, при этом тень от его фигуры выросла до потолка. Сделал несколько шагов к замурованной в стене нише. Несколькими ударами посоха разрушил кладку, после чего выгреб из дыры прах – черепа и кости с остатками плоти в гнилой одежде.

Раскрыл мешок. Первым делом обвязал лоб черной лентой, на которой было написано заклинание на языке брахми. Потом достал остальные ритуальные предметы: черные свечи, жезл с двумя втоками – серебряным и медным, а также тяжелое серебряное кольцо с гравировкой в виде черепа.

Начертив посохом круг, затащил в него труп. Затем начал подгребать гниль. Ее было так много, что он легко завалил покойника, оставив торчать лишь ноги и голову с оскаленным ртом. Поддел за глазницу череп и водрузил на кучу.

Канти зажгла свечи, расставила по границе круга, обозначив четыре стороны света.

Старик взял в руки жезл. Сосредоточился. Наступила гробовая тишина. Держась руками за втоки, он начал нараспев читать оживляющую мантру Сандживани.

Внезапно, как по команде, летучие мыши перестали метаться по залу. Они торопливо, с жалобным писком забились в трещины свода, словно прячась от ужаса происходящего. Канти стояла рядом с колдуном, держа в руках горящую свечу.

По залу разнесся звучный замогильный голос:

– Ом! Поклоняемся трехокому господу Шиве, благоухающему, приносящему благо! Разрушающему связь между рождением и смертью! Да освободит он прах от смерти! Да восстанет тлен из небытия!

Груда гнили слегка покачнулась, словно труп зашевелился. Расширенными от страха глазами жрица смотрела на оживающие останки. Колдун понизил голос. Теперь он декламировал утробно, мощно, клокочуще.

– Поклоняемся держащему в руках кумбху с живой водой, калашу с водами пяти рек и плоды рудракши!

Череп покачнулся и скатился на пол. Из кучи резко, неожиданно высунулась рука с растопыренными пальцами. Рот трупа закрылся, снова широко открылся. Из него выползали муравьи и тысяченожки, падали на каменный пол, разбегались во все стороны. Покрытая пучками волос голова несколько раз мотнулась из стороны в сторону. По телу прошли судороги.

Колдун отбросил жезл, раскинул руки и медленно поднимал их вверх, словно удерживая ладонями неимоверную тяжесть. Рокочущий голос волнами метался по залу, порождая раскатистое эхо.

– Ом! Веди меня от смерти к бессмертию, от тьмы к свету, от частей к целому!

Прета заколотил ногами по полу. Внезапно его веки поднялись, и он вытаращил мутные, залитые гноем глаза. Сбросив с себя кости, попытался сесть, но смог оторвать от плиты только правую часть тела. Левая тянула вниз, словно он был приклеен к камню. Мертвяк завертелся по кругу с перекошенным лицом, опираясь на локоть и суча ногами.

Колдун повернулся к жрице.

– Поймай мышь, ему не хватает плоти, чтобы восстать!

Ведьма метнулась к стене, сорвала первого попавшегося грызуна, протянула безлицему. Тот мгновенно свернул ему шею и бросил прете. К звукам молитвы прибавился хруст перегрызаемых костей.

Прета поднялся. Он стоял, низко опустив голову. Руки свисали по бокам словно плети, при этом пальцы с длинными желтыми ногтями то сжимались, то разжимались. Он тяжело дышал: грудь поднималась и опускалась, а из горла со свистом вырывался воздух.

Безлицый устало опустился на скамью. Ведьма села рядом. Оба рассматривали чудовище.

– Как ты его назовешь? – спросила Канти.

– Махишасура[196], его ведь буйвол убил.

– Сколько ты дал ему жизни?

– Год. Хватит, чтобы найти иудея… Нам с тобой нельзя к нему приближаться, но в договоре ничего не сказано про прету.

Колдун издал что-то наподобие смеха: изо рта вырвались булькающие звуки, а ткань на лице заколыхалась. Преданно глядя на него, Канти растянула рот в улыбке.

– Ты меня слышишь? – обратился безлицый к прете.

Тот поднял голову и уставился красными глазами на создателя. Медленно кивнул.

– Пойдешь по следу Налы из рода Мунда, который утром уехал из храма. В его имении живет гонд по имени Бхима. Он приведет тебя к иудею. Его зовут Иешуа. Сделаешь с ним то же, что сделал с летучей мышью… Понял?

Снова кивок.

Колдун удовлетворенно откинулся на стену.

– Теперь иди.

Прета развернулся и сделал несколько неуверенных шагов, словно учился заново ходить. Потом неуклюже, косолапо, двинулся к лестнице. Колдун с ведьмой ждали, когда звук его шаркающих шагов стихнет.

Услышав скрип железной двери, Канти повернулась к безлицему. Тот молча раздвинул края ее сари, оголив полные груди, а еще через мгновение повалил жрицу на пол. Только что сотрясаемые криками камлания своды пещеры наполнились звуками грубой страсти…

Махишасура несся по джунглям в сторону реки Орсанг. То и дело останавливался, припадал к земле и принюхивался как гиена, определяя направление бега.

Ему все время хотелось есть. Поймав мышь, землеройку или змею, он тут же пожирал добычу. Шакалы и антилопы бежали от него прочь, не разбирая дороги, а обезьяны – длиннохвостые макаки и белобровые сиаманги – благоразумно забирались повыше на деревья. Они перепрыгивали с ветки на ветку, раздраженно крича и бросаясь в чудовище фекалиями.

Крестьянские поля прета обходил стороной.

Один раз он наткнулся на мальчика. Голый карапуз с измазанным соком лицом стоял среди деревьев, держа в руках очищенное манго. Ребенок смотрел на него широко раскрытыми глазами, в которых застыл страх. Неподалеку послышался встревоженный голос матери, зовущей сына. Махишасура подошел к ребенку. Его взгляд излучал холодную, беспощадную ненависть…

Вскоре, закидав истерзанное тельце травой, он продолжил бег…

Вот и имение Мундов. Сквозь листья банана прета внимательно изучил окрестности. Осмотрел поля с работающими на них кармакарами, пруд, постройки…

Из конюшни вышли двое мужчин в красных дхоти, остановились, что-то горячо обсуждая. Один из них вытирал ветошью руки. Прета заскулил, словно пес, у которого отобрали игрушку, и зацарапал скрюченными пальцами по земле.

Потом затих, приготовившись ждать.

4

Наступила ночь.

Друзья шли сами не зная куда. Жестокое зрелище в мандире Шивы отняло у обоих последние силы.

– Слушай, я больше не могу, – сказал Иешуа, озираясь, – давай здесь заночуем.

Они остановились возле платана, который рос рядом с забором буддийской ступы. Массивные столбы из бурого песчаника соединялись толстыми круглыми перекладинами, однако благодаря зазорам сооружение казалось невесомым. Место для отдыха казалось подходящим – здесь уж точно никто никого резать не будет, потому что буддисты строго соблюдают ахимсу.

Оба уселись на землю. Вскоре из-за забора выскользнул молодой монах в бордовом рупане и торопливо подошел к дереву.

– Пить хотите? – спросил он участливо по-гречески, осветив путников факелом.

– Да, – честно признались друзья.

Монах протянул тыкву с водой.

– Вы яваны? – спросил он, наблюдая, как гости по очереди делают жадные глотки.

– Он грек из Анатолии, – Иешуа указал на Аполлония, – а я иудей.

– Что вы делаете в Такшашиле?

Друзья переглянулись, они и сами не знали, что им теперь делать. Оба молча смотрели на монаха.

– Какой вы веры? – не унимался любопытный буддист.

– Никакой, – раздраженно ответил Аполлоний. – Важно, какие человек совершает поступки, а не то, во что он верит. Мы вот только что насмотрелись на истинно верующих… Кровь по всему мандиру. Сначала животных зарезали, потом раба.

Монах сочувственно покачал головой: что тут скажешь.

– Общество, построенное на жестокости, не может быть справедливым, – пробурчал тианец, который никак не мог успокоиться.

– А разве бывает другое общество? – спросил буддист.

Аполлоний прикусил губу, похоже, он недооценил парня, который оказался совсем не таким простаком, как можно было подумать.

– Ты прав… – сказал он. – Не знаю про бхаратов, но со времен Гомера, а может, еще и раньше, эллины ведут бесконечные войны. Разбой, убийство и пленение – обычное дело при захвате чужой страны. Финикийцы грабили Грецию, ахейцы – Сицилию. Этолийцы поработили Элиду. Спартанцы разоряли Арголиду и Мессению. Рабство всегда являлось частью нашей жизни, даже боги – Аполлон и Геракл – побывали в рабстве. Финал всегда один: завоеванный народ опускается от пьянства до уровня стада, а завоеватели вырождаются или гибнут во время неминуемого восстания… Порочный круг угнетения был разорван в Аттике: сначала Тесей разделил граждан на сословия по имущественному признаку, потом Солон обязал каждого трудиться… Вот ты, например, как относишься к рабству?

– Никак, – ответил буддист, то ли передразнивая тианца, то ли подражая ему в категоричности суждений. – Таково мироустройство… Будда учил Четырем благородным истинам, которые может постигнуть любой человек, неважно, свободный он или раб. Тяжелая жизнь – это лишь виток сансары, наказание за дурные поступки, совершенные в прошлых инкарнациях, другими словами – бремя кармы. Будда – никакой не чакравартин[197], управляющий Колесом времени, а великий учитель, достигший просветления, поэтому его учение призвано лишь объяснить мир, но не изменить его. Меняться должен сам человек.

Иешуа с уважением посмотрел на монаха. Впервые за многие годы после смерти Мелекора он слышал такие здравые суждения.

Спохватившись, что не знает имени собеседника, спросил:

– Как тебя зовут?

– Ашвагхоша.

– Ты из какой школы?

– Сарвастивада[198].

К платану, словно мошкара на огонь, потянулись ночные прохожие: закончившие работу кармакары, слуги, которые могут позволить себе передышку, выполняя последнее за день поручение хозяина, попрошайки.

Буддист воткнул факел в кольцо на стене, так что площадка у корней дерева оказалась хорошо освещенной.

Аполлоний решил продолжить обсуждение острой темы:

– Знать в Анатолии поощряет рабство, потому что так удобнее вести хозяйство. Однако это сплошь и рядом приводит к тому, что хозяин перестает работать сам. Все свободное время он проводит в банях и диктерионах[199], пьянствуя и занимаясь развратом. А разве у пьяницы может быть здоровое потомство? Поэтому в Анатолии так много калек с рождения и слабоумных. Лично я считаю, что к рабам надо относиться по-человечески… А лучше всего от рабства отказаться.

Вперед вышел вайшья, судя по сальному переднику – маслобой. Маленькие глазки казались на жирном лице черными бусинами, а голос зазвучал под стать внешности – тонко и гнусаво.

– Как это отказаться! Кто будет распахивать поля махараджи? Прислуживать в домах нагариков? Мне что, оставить маслобойню, чтобы выполнять работу дасы или шудры?

– Ага! – зло вставил другой ремесленник, со стружками на переднике. – Жрать хлеб из отрубей! Щас! Слава Шиве, саки нас не трогают, а для работы пригнали целую толпу черных нагов.

Он торжествующе осмотрелся. Кто-то одобрительно кивал, другие – одетые похуже и темнокожие – смотрели на него с осуждением.

Маслобой продолжил гнусавить:

– В «Артхашастре»[200] и «Законах Ману»[201] даются рекомендации, как обращаться с рабами. Например, если у него украли имущество, то на вора следует наложить штраф. Глупость какая! Или вот еще: отданную в залог рабыню нельзя поиметь, да что там – она мне даже спину не может намылить, когда я голый, иначе это будет считаться совращением… И что мне за это будет? А?

Он обвел собравшихся негодующим взглядом.

– Должник об меня вытрет ноги, вот что! Представляете? Я рабыню пальцем, значит, не могу тронуть, иначе останусь без денег… Да я лучше судью подкуплю! – хвастливо закончил он под одобрительные восклицания других ремесленников.

– Вот, – глубокомысленно изрек Аполлоний. – В Анатолии пенесты, иначе говоря, крестьяне, – свободные люди, у них есть права, даже деньги водятся… А что у вас? Богачи – брахманы, кшатрии и вайшьи – засели в городах, но стоит выйти за крепостную стену, кругом нищета и насилие… Взять, к примеру, шудру или чандала – чем они от военнопленных дасов отличаются? Ничем! Терпят унижения, вкалывают до седьмого пота, их бьют… Даже к судье не могут пойти, потому что нечем подмазать.

– Кто бы это говорил! – презрительно сказал маслобой. – Ты сам млеччха. Заступник долбаный! Что ты умника из себя строишь? Не нравится здесь – вот и катись обратно, откуда пришел.

Тут вскочил столяр.

Обращаясь к Аполлонию, подозрительно спросил:

– Ты вообще к чему клонишь? Не хватало еще, чтобы млеччха учил меня жизни! Небось, в Анатолии такого, как ты, сразу отправили бы валить лес или рыть канал.

Обстановка накалялась, разговор принимал нежелательный для друзей оборот. Им очень не хотелось сейчас оказаться в центре ссоры.

Аполлоний как можно мягче объяснил:

– Да, у нас есть метеки, то есть чужеземцы. Но они не рабы. Только во время праздника Панафиней им приходится символически выполнять обязанности слуг: мужчины носят амфоры с маслом для жертвоприношений, а женщины держат над головами чистокровных афинянок зонты от солнца. В остальное время они находятся под неусыпным надзором патрона, хотя работают только на себя. Метек становится рабом лишь при неуплате налога за проживание в полисе и занятие ремеслом.

Столяр, насупившись, молчал. Ему было все равно, что ответит чужак, потому что у него уже чесались кулаки. Иешуа внимательно смотрел на скандалиста, плотно сжав губы. Под этим взглядом тот вдруг успокоился и снова уселся на землю.

Иудей понял, что пора менять тему разговора.

– Можно от страданий избавиться? – спросил он Ашвагхошу.

– Конечно, в этом заключается суть учения Будды. Великий учитель предложил каждому Восьмеричный путь спасения, который ведет к нирване, то есть полному освобождению от сансары. Монахи «Большой колесницы» считают, что его может достичь любой человек, а не только архат[202].

Иешуа кивнул. Гатаспа тоже говорил об освобождении, называя его «мокша». При этом утверждал, что без сомы тут не обойтись.

– Ты употребляешь сому?

– Нет, – улыбнулся монах, – зачем? Вот же он, выход из сансары – только руку протяни, я его ясно вижу… Кроме того, мне обет не позволяет.

Маслобой и столяр с недовольным видом удалились. Остальные тоже начали расходиться, похоже, трудовой люд тонкостями буддизма не интересовался.

Под платаном остались Иешуа, Аполлоний и Ашвагхоша.

– Какие у буддистов обеты? – спросил Иешуа с интересом.

– Да такие же, как у вас, иудеев, – с улыбкой ответил тот. – Кроме преданности Яхве. Вы их называете заповедями. У нас ограничений намного больше, потому что они включают обеты монахов и монахинь… Видишь черную точку?

Он показал тыльную сторону руки.

– Это прижигание. Его делают монаху после того, как он принял обеты, чтобы он всегда о них помнил.

– Откуда ты знаешь о наших заповедях?

– Из «Септуагинты», перевода «Пятикнижия» на греческий язык. В нашей сангхе хорошая библиотека. Книгу привез один александрийский купец.

Он помедлил, словно не зная, стоит ли говорить то, что собирается сказать. Тем не менее решился.

– Все-таки Пратимокша[203] отличается от Декалога[204]. Заповеди иудеев призывают к выполнению божественной воли, в то время как обеты буддистов предостерегают от неверных поступков, иначе говоря, объясняют, чего делать не надо. Мы не боимся гнева богов, потому что человек сам выбирает путь и добровольно принимает последствия своих поступков. Это как сунуть руку в огонь – ты же знаешь, что обожжешься. Так и с поступками: ты знаешь, что если украдешь или соврешь, то получишь ожог, только он по-другому будет выглядеть. Про убийство я даже не говорю, всем известно, что это прямая дорога в низшее рождение… Еще мы не употребляем дурманящие сознание вещества.

Иешуа восхитился прагматизмом учения Будды, который напомнил ему практичность зороастризма: добро – это то, что полезно для человека, а зло – то, что вредно. Ничего лишнего! Причем разные народы понимают добро и зло одинаково.

– Чем твоя школа отличается от других буддийских школ?

Ашвагхоша замялся.

– Есть, конечно, различия, но я не уверен, что тебе будет интересно.

– Давай говори, я постараюсь разобраться, если что – спрошу.

– Ну, во-первых, мы считаем, что боги обязаны соблюдать брахмачарью[205].

Иешуа с трудом сдержал улыбку. Его позабавило стремление буддистов заставить богов жить по земным законам.

Ашвагхоша, к счастью, не заметил иронии в глазах иудея, поэтому продолжил:

– Все буддисты изучают «Трипитаку», собрание священных текстов, записанных со слов Будды. При этом каждая школа отдает предпочтение одной из трех книг. Главный текст сарвастивадинов – «Абхидхарма-питака». Кроме того, мы отвергаем тезис об абсолютном совершенстве архата.

– Вы признаете архатов? – заинтересованно спросил Иешуа, хорошо знакомый с буддистской иерархией.

– Да, монах становится архатом, если соблюдает ахимсу, не ворует, не врет и придерживается целомудрия даже в мыслях. Стхавиравадины[206], а также большинство махасангхиков[207] считают, что архат способен обрести нирвану уже в этой жизни. Так вот… мы считаем, что это невозможно, так как нет ничего постоянного, все меняется, и, достигнув совершенства, он сразу его теряет, а значит, вынужден снова и снова стремиться к идеалу.

– Какой-то бег на одном месте, – пробурчал Аполлоний. – Если идеал невозможно достичь, тогда зачем к нему стремиться?

Монах открыл было рот, чтобы возразить, но не успел ничего сказать, потому что к платану подошел отряд стражников, за которым поспевал маслобой.

– Вот они, этот и этот, – вайшья ткнул пальцем сначала в Иешуа, потом в Аполлония. – Осуждали государственное устройство, хотя сами – млеччхи.

Паттипала кивнул солдатам. Те окружили чужаков.

– Встали и пошли вперед! – грубо приказал командир.

Друзья были вынуждены подчиниться. На буддиста никто не обратил внимания. Иешуа успел ободряюще улыбнуться ему на прощание.

5

В большой палатке пахло уксусом и смертью.

Земляной пол армейского госпиталя сплошь покрывали тюфяки, на которых вповалку лежали раненые греки и бактрийцы.

Дощатый стол возле поддерживающего кровлю столба в свете ламп зловеще пестрил темно-розовыми разводами. Санитарки мыли его после каждой ампутации, но вывести пятна оказалось делом безнадежным.

На вбитых в столб гвоздях висели пилы и щипцы. Топор, несколько ножей и длинных игл были воткнуты прямо в бревно. Другого места для хранения хирургического арсенала здесь просто не нашлось.

В углу парил медный чан с кипятком, из которого высовывались ветки кизила. Здесь же, прямо на земле, лежали ломти коры, охапки трав для приготовления кровоостанавливающей смеси: зверобоя, тысячелистника, крапивы, полыни…

Рядом стояли горшки, наполненные топленым свиным жиром, медом и древесной смолой, а также большая каменная ступка с пестиком. С ритуального столика таращили глаза греческие и бактрийские идолы – последнее средство для совсем безнадежных.

Шейда вместе с двумя гречанками из обоза металась по палатке, переступая через тела раненых. Одних поила обезболивающим отваром, другим меняла пропитанные кизиловым настоем примочки, накладывала на открытые раны пучки трав, мазала ожоги медом и смолой.

Обе девушки, армейские диктериады, сменили на время осады Сиркапа свою древнюю профессию на такую же древнюю и не менее полезную, добровольно став санитарками.

Все трое, помимо ухода за ранеными, помогали Бассарею, армейскому эскулапу, проводить хирургические операции.

За несколько дней в госпитале апаритка научилась не бояться тяжелых увечий. Гречанкам знахарское дело было знакомо: войско Гермея редко когда не встречало сопротивления по пути из Бактры в Бхаратаваршу, так что обоз всегда был забит ранеными. Но Шейда первое время едва не теряла сознание. Стиснув зубы, сдерживая тошноту, она укладывала в корзину отрезанные конечности, выдавливала гной из ран, промывала их, а потом сводила пальцами края, пока Бассарей ловко орудовал иглой.

Она многому научилась у него. Мыть руки перед тем, как прикасаться к больному, и после перевязки. Делать перехлесты бинтами спереди и сзади головы, накладывая шапку Гиппократа. Очищать пролежни и гнойники с помощью опарышей: врач считал, что, раз есть гной, значит, у раненого остались силы и за его жизнь еще можно побороться. Промывать раны кипяченой водой, вином или слабым раствором уксуса, а кровотечение останавливать прижиганием.

Однажды, когда под рукой не оказалось заживляющей мази, он приказал принести коровьего навоза. Апаритка с удивлением смотрела, как он залепил им свежий шов.

Бассарей не спал несколько суток после штурма. Он только что зашил гоплиту рваную рану, после чего Шейда почти силой уложила его на козью шкуру прямо под операционным столом. Грек мгновенно заснул, несмотря на раздававшиеся со всех сторон крики и стоны раненых.

Три дня назад Шейда уговорила Гермея отпустить ее в госпиталь, чтобы она могла приносить хоть какую-то пользу.

– С чего это апаритка собралась лечить греков? – удивленно спросил он.

– Мне не важно, кто раненый, я их всех жалею… Я буду даже саков лечить.

– Саков? – губы полемарха скривились в презрительной гримасе. – Для чего тогда мы их убиваем, если ты собираешься ставить их на ноги… Чем больше саков сдохнет, тем лучше.

– Ты делай свое дело, а я буду делать свое, – настаивала Шейда. – Ну, хочешь, руку поцелую? – она хитро посмотрела на македонянина.

Тот с удивлением уставился на странную апаритку, но промолчал. Надо же – руку она ему поцелует. Да если он захочет, она ему что угодно расцелует, как сделала бы любая пленница на ее месте, чтобы сохранить жизнь. А эта – еще недавно просила о смерти, лишь бы избежать унижения, а сегодня рвется спасать других. Кто их разберет, этих баб!

Он отпустил ее, зная, что она не сбежит, потому что карийцы охраняют все подступы к лагерю и проверяют каждого, кто входит или выходит. Тем более что она дала слово, и он почему-то верил…

Раненых все несли и несли. Забирать людей из-под стен крепости можно было только ночью, когда саки не видят, куда стрелять. Поэтому многих приносили уже мертвыми. Трупы сложили на широкий помост из веток и жердей, после чего подожгли. Дым костра поднимался черным столбом.

Бассарей попросил Шейду приготовить мазь. Она нарубила траву, растерла вместе с жиром и медом в ступке, потом отправилась к только что прооперированному лучнику. Раненый очнулся после наркотического сна – приподнялся на локте и с удивлением осматривался, не понимая, где он.

– Тихо, тихо, милый, – апаритка мягко уложила его на спину.

Разрезав хлопковую корпию на бедре, жирно намазала мазью стянутую широкими стежками рану и наложила свежую повязку.

– Где тебя так? – спросила Шейда.

– С корзиной на землю рухнул.

– Вас на толено подняли? – ахнула она.

Шейда знала о сражении все, потому что в рассказчиках недостатка не было. Санитарки по вечерам обсуждали детали боя, а когда что-то было непонятно, спрашивали участников. Спали они в шалаше рядом с госпиталем, ночью по очереди поднимались к трудным раненым, делали перевязки, поили, убирали, если кто ходил под себя.

– Да. Сначала дело хорошо шло. Силы равные: они за зубцы прячутся, мы за прибитые к бортам щиты. Только нам сподручней, потому что корзина повисла выше парапета. Трупами саков весь боевой ход на башне завалили. Так эти сволочи что удумали! Вдруг видим – женщин тащат. Выставили в ряд на башне и прячутся за ними… Мы, ясное дело, стрелять перестали. Тогда они принялись за наших парней, которые внизу канаты держат. Их туреофоры щитами прикрывают, только от такого обстрела спасения нет, мы ведь не помогаем…

Лучник замолчал и опустил голову. Похоже, он винил себя в гибели товарищей. Шейда ласково опустила руку ему на плечо.

– Что потом было? – тихо спросила она.

– Корзина рухнула. Доски от удара треснули, меня бросило в борт, прямо на торчащую щепу… Я ее вытащил, а кровь так и хлещет. Ползти не могу, потому что сверху саки стреляют. Я к стенке прижался, лежу, не высовываюсь. Остальных перебили. Потом чувствую, что сознание теряю, стал Зевсу Агонию молиться… Хотя без толку, он же меня из-под досок не вытащит.

– Зря ты так, – строго сказала Шейда, – он тебя спас. С богами так нельзя, раз ты его просишь, должен верить. Я сейчас тебе его фигурку принесу, ты ему еще помолись, поблагодари… А я мешать не буду, мне к другим идти надо.

Апаритка поднялась, чтобы взять со столика олимпийского идола. Сунув статуэтку в руку стрелка, перешла к другому раненому. У этого воина, судя по тораксу из кожи – карийского кавалериста, все лицо закрывала пропитанная кровью примочка.

Шейда молча поманила подруг. Те присели на корточки рядом с ней.

– Вы плечи прижмите, – шепотом сказал она, – а я повязку сниму.

Потом наклонилась к уху раненого.

– Потерпи немножко, милый, тебя надо перевязать. Вот, положи руку сюда. Задрав край хитона, оголила бедро. Кариец замер, почувствовав под ладонью мягкое женское тело.

Она стала медленно отдирать присохшую ткань, промакивая ее пропитанной кунжутным маслом губкой. Раненый стонал, но руку не убирал. В какой-то момент она быстрым движением сорвала повязку. Кариец закричал от боли и сжал пальцами ее бедро.

Апаритка ахнула: лицо представляло собой месиво. Та сторона, на которую пришелся страшный удар, была синюшного цвета. С замиранием сердца Шейда смотрела на стянутые сухожильной нитью раны, распухший сломанный нос и вытекший глаз.

Обработав швы, она наложила свежую повязку, прорезала в ней дыру для рта. Потом посидела рядом с карийцем, пока его дыхание не стало ровным.

– Чем тебя?

– Палицей.

Ему было трудно говорить. Шейда не приставала с расспросами, понимая, что если он найдет в себе силы, то все расскажет сам. Просто тихо поглаживала его руку.

Вскоре снова услышала голос.

– Гоплиты бросили таран у ворот. Я их не виню… так вышло. Мы в это время стояли за холмом, ждали сигнала. Когда саки хотели затащить барана, мы выскочили из засады. Расчет был на то, что они не успеют закрыть ворота. Саки рубились хорошо… умеют они на конях. Вдруг вижу: створки сдвигаются… Это значит, они своих решили бросить. Ну я и рванул вперед. О том, что со мной будет, если проскочу внутрь, просто не думал… Пику мечом отбил, рубанул одного, другого… Вот проход, конь прямо в него летит… И тут мне палицей врезали. Удар из-за створки прилетел, я не заметил… Потом ничего не помню.

Раненый повернулся к апаритке.

– Винею спасли?

– Лучники подобрались по апрошам, простреливают площадку перед воротами, так что сакам ее не захватить… Ты отдыхай. Ты свое дело сделал, молодец. Бассарей говорит, что они больше не высунутся. А ты обязательно поправишься…

Шейда перешла к туреофору, у него были обожжены лицо и грудь. Остатки хитона прилипли к страшным язвам на теле. Он лежал на спине, открыв рот, из которого вырывалось хриплое дыхание. Когда апаритка поднесла миску с настойкой опий – она к его губам, он судорожно задвигал кадыком, жадно глотая зелье. Но тут же застонал от боли. Потом нервно заговорил, быстро, почти скороговоркой, глотая слова:

– Хорошая ты… хоть и не нашей веры. На дочку мою похожа… та тоже чернявая… Вот что, милая, возьми это.

Грек попал ей в коленку, двинул руку выше, нашел раскрытую ладонь и что-то сунул.

– Вот, мне парень из города дал… Когда мы засели за фашинами, он камнемет подрезал. Ну, мы бросились на дно, валуны через нас перекатились, кого-то задело… но меня нет. Я маленький, щуплый… Камень поверху прошел, только колья напрочь снес…

Он на секунду прервался, отдыхая. Было заметно, что его мучает нестерпимая боль, лишь слегка приглушенная опийоном.

Потом продолжил:

– Я выглянул, смотрю – он весь стрелами утыкан, но ползет, а куда – непонятно, к нам навстречу, что ли… так мы его порубим. Я замахнулся мечом, а он лежит и глядит на меня… ждет, значит, смерть свою… Только я не смог ударить, не знаю, почему… хотя стольких убил. Он вдруг руку мне протянул, ну, вроде как я сейчас тебе, и говорит: прости, мол, меня, брат… Я не по своей воле это сделал, нас, которые на канатах спустились, саки заставили… Они наши семьи взяли в заложники и говорят: не сделаете что надо, мы их убьем – кого на кол, кого четвертуем, с кого кожу сдерем… легкой смертью ни один не умрет… А у меня, говорит, детей трое и жена четвертым на сносях, как же я, мол, такое допущу… Другие тоже так… вот мы и полезли со стены. А куда денешься…

Шейда посмотрела на ладонь: в руке лежал латунный перстень с изображением крылатого божества.

– Смертник этот… перстень спрятал в набедренной повязке… чтобы саки не нашли… – туреофор говорил с трудом, силы почти оставили его. – Передай, говорит, старшему сыну… когда город возьмете, а вы его точно возьмете… потому что иначе никак, от саков житья совсем не стало… Вот, значит, ты его найди… Его Артемием кличут… передай от меня… Я, говорит, лудильщик, ты спроси в квартале медников дом Менекрата, тебе всякий покажет…

Раненый сжал руку апаритки.

– Потом рядом жахнуло, дым, огонь… очнулся уже здесь… ты это… дочка, пере…

Он остановился, задышал еще чаще, потом вдруг успокоился, вытянулся и затих, так и не отпустив Шейду.

Апаритка, за эти дни повидавшая много крови и страдания, не смогла сдержать слез. Вытерев глаза рукавом хитона, сунула перстень за поясок, после чего снова приступила к своим обязанностям.

Глава 7

Миннагара, Такшашила, Сиркап, 84-й год эры Викрама, месяц джьештхамулия

1

В сераль вошел обрюзгший черный евнух неопределенного возраста в голубом дхоти и белом тюрбане. Прошелся вдоль стен, подсыпая в кадильницы ладан. Исподлобья, словно нехотя, осмотрел купальню, оценил обстановку, зацепил взглядом Винату. Молча вышел.

Она тихо сидела в самом углу бассейна на мраморных ступенях, погрузившись в воду по грудь. Прямо над ней веселый позолоченный крокодил выдувал струйку из разинутой пасти.

Винате казалось, что так ее никто не замечает. Мимо со смехом и оханьем сновали совсем юные девушки, озорно брызгались. Матроны степенно плавали, стараясь не намочить тюрбан.

Накупавшись, женщины опускались на ковры, засыпали, убаюканные чириканьем попугайчиков в золотых клетках. Некоторые о чем-то шептались. Казалось, в гареме царит атмосфера неги и ленивого бесцельного существования.

Наложницы Гондофара ночевали в спальнях, а день проводили за рукоделием, помогали рабыням и евнухам ухаживать за младшими детьми или выполняли мелкие поручения хозяйки гарема – престарелой сестры царя.

Лишь вечером им разрешалось некоторое время провести в праздности у бассейна. Царь любил в такие минуты подсматривать за ними через решетку окошка соседней комнаты. Выбрав себе девушку на ночь, он сообщал об этом сестре. Та присылала служанок, чтобы они подготовили ее к свиданию с господином: вымыли, убрали с тела лишние волосы, намазали благовониями, уложили прическу.

Гондофар был уже пожилым человеком, поэтому его тайные визиты к окну случались все реже. А ссоры среди наложниц вспыхивали все чаще – неудовлетворенное самолюбие искало выхода.

За то короткое время, что Вината провела в гареме, она начала разбираться в тонкостях отношений между женщинами. Зависть, злоба под маской добродушия, мелочная месть – вот те скрытые чувства, которые она научилась читать в словах и поступках подруг.

Зрелые матроны, отчаявшись привлечь внимание царя, вымещали горечь на молодых соперницах. Ущипнуть, схватить за волосы, оболгать здесь считалось обычным делом.

Один раз Винату уколола булавкой поблекшая от времени сирийка, которая уже забыла, когда царь в последний раз приглашал ее в свои покои. Бхаратка запомнила урок и тоже обзавелась длинной булавкой, чтобы в следующий раз дать отпор стерве.

Вот и сейчас сирийка прошла мимо, бросив на нее презрительный взгляд.

Вината выбралась из бассейна, подхватила лежащее на ковре сари. Взмахнула руками, чтобы обернуть ткань вокруг мокрого тела, как вдруг обо что-то ударилась локтем. Послышался звон упавшего блюда. Обернувшись, она увидела перекошенное от злости лицо сирийки.

– Эта бхаратка специально лезет под ноги, – завопила та на весь зал. – Я несла финики, а она меня толкнула. Без году неделя в гареме, а ведет себя так, будто она любимая наложница царя. Да кому ты вообще нужна! – голос тетки сорвался на визг.

Вината аж задохнулась от несправедливого упрека. Но сирийка пошла в атаку – больно ущипнула ее за предплечье. У бхаратки от обиды навернулись слезы, но сдаваться она не собиралась и толкнула истеричку в грудь. Та покачнулась, а потом с криком налетела на Винату, стараясь побольнее схватить за волосы.

Завязалась драка. Выскочивший на крики евнух бросился разнимать нарушителей спокойствия. Сирийка, даже когда он схватил ее за руку и грубо оттащил в сторону, пыталась пнуть Винату ногой.

Вскоре обе женщины сидели каждая в своем углу зала, бросая друг на друга косые взгляды.

К Винате подошли две рабыни.

Наклонившись, одна из них тихо сказала:

– Хозяйка велела приготовить тебя. Вечером за тобой придут.

Вината побледнела. Вот оно – то, что неминуемо должно было случиться. Ее отведут в царские покои. А там…

Этот разговор не остался незамеченным в гареме. Наложницы живо обсуждали известие о том, что у царя новая фаворитка.

«Дом наслаждений… – доносились до Винаты обрывки фраз. – Выскочка…»

Они недоумевали: царь вчера уже забирал к себе одну из них, персиянку. И сегодня опять? Такого не было давно.

Бхаратка знала, о каком доме они говорят: так называется флигель с залом, в котором стоит широкое ложе, верхняя часть стен открыта вечерней прохладе, а из-под крыши во время ненастья спускаются тяжелые вышитые золотом занавески – место для любовных утех. Она кусала губы: неужели придется смириться? Бхима…

На закате евнух взял ее за руку.

Они шли через анфиладу залов почти в полной тишине. Челядь попряталась, чтобы ненароком не взглянуть на фаворитку, потому что за это полагается смерть. Страх, повисший в воздухе, усиливал тоску, сердце бешено колотилось в груди, а разум пытался найти выход из положения – и не находил.

Наконец евнух оставил ее в комнате одну. Вината огляделась. Большой зал, вазы с цветами, курильницы на треногах… На краю бассейна с золотыми рыбками внушительных размеров кровать, застеленная красной парчой. Фрукты на столике. Кувшин вина, ритоны. В комнате царит полумрак, вкусно пахнет ладаном и сандалом.

Раздались шаги. Вината зажмурила глаза… А когда открыла, то ахнула от изумления. Перед ней стоял мужчина среднего возраста с грубыми чертами лица, бородой в виде толстой короткой косы и иссеченным ритуальными шрамами черепом. Он смотрел на нее откровенным взглядом, в котором читались смирение, восторг и желание.

– Ты меня не знаешь, но я очень хорошо знаю тебя, – сказал гость хриплым от волнения голосом. – Я Пакора, сын Гондофара.

Вината ждала продолжения, теребя край сари.

– Когда я тебя увидел…

Он тяжело вздохнул.

– Ты понравилась отцу, и он приказал поместить тебя в свой гарем… Я уговорил его… Знала бы ты, как нелегко мне это далось.

Пакора подошел ближе. Вината сделал шаг назад. Тогда он просто положил ладонь на ее талию. Бхаратка отшатнулась, молниеносно поднесла руку к волосам и через мгновение выставила перед собой кулачок с зажатой в нем булавкой. Крохотная мышь угрожала льву расправой.

Царевич усмехнулся.

– Ладно, я тебя не трону. Хотя… – он сделал паузу. – На твоем месте мечтала бы оказаться любая из твоих подруг по гарему.

– Они мне не подруги, – прошипела Вината.

Пакора налил себе вина, выпил. Подойдя к бассейну, стал задумчиво кидать рыбкам виноград. Те тыкались губами в фиолетовые шарики и уплывали прочь, сердито шевеля плавниками.

Казалось, царевич разговаривает сам с собой.

– Война, кровь… Друзья гибнут в этой бессмысленной бойне… Герай прислал заложника. Отлично! Так ты налаживай отношения, развивай успех… Нет! Отец решил убить обоих его сыновей. Сейчас бы получал пошлины с транзита ляджуара, бирюзы и нефрита из Бадахшана, но караваны пошли через Арию… Я говорил ему, что нельзя обращаться с греками как с рабами, в них все еще живет дух Искандера… Нет, он не слушал. Когда по недоразумению погибли несколько ассакенов, приказал повесить каждого десятого ополченца… Вот они и восстали. И чего мы добились? Вместо того, чтобы сидеть сейчас за толстыми стенами Бактры, носимся по Синдху туда и обратно. Вся казна потрачена на то, чтобы отстроить Миннагару. А где брать деньги? О том, чтобы заключить мир с Куджулой, он и говорить не хочет. А я все сделал для дружбы с кушаном – отпустил его тогда… на горе Списангак. Теперь отец решил напасть на Пулумави… Эх!

Пакора в сердцах швырнул кисть винограда в воду. Все это время Вината стояла ни жива ни мертва, ожидая, что после желчного монолога он поведет себя грубо.

Царевич обернулся. Огонь желания в его глазах потух.

– Я надеялся, хоть ты меня утешишь… Не вышло.

Он посмотрел на нее разочарованно, как на найденного в джунглях тигренка, который вопреки ожиданиям хозяина, вместо того чтобы ластиться к нему, вдруг выпускает когти.

– Наше свидание не последнее, – проронил Пакора, выходя из зала…

Несколько дней после встречи с царевичем Вината была сама не своя. Она не обращала внимания на шепот за спиной, мстительные улыбочки наложниц, которые по ее виду догадались, что в Доме наслаждений что-то пошло не так.

Перебирая в памяти подробности встречи, бхаратка понимала, что от насилия ее вряд ли спасла жалкая попытка сопротивления.

«Почему он так себя повел? – размышляла Вината. – Робость, нерешительность? Нет, он воин, все время проводит на передовой, трудно предположить такие чувства в безжалостном рубаке… Сострадание? Он же мужчина, так не бывает…»

Ее мучили сомнения. Она все чаще думала о нем с симпатией, вспоминала обжигающий взгляд, мускулистую фигуру. А поймав себя на позорных мыслях, краснела.

«Бхима…»

Однажды к бхаратке подсела Каллиопа, пожилая бактрийка, которая была в гареме единственной, кто относился к ней по-дружески, почти по-матерински.

– О чем ты все время думаешь? – спросила она, подкладывая под локоть подушку, чтобы устроиться поудобнее.

– Ни о чем.

– Да ладно, я же вижу… Да и все видят, – бактрийка приблизила лицо к Винате, заговорила, понизив голос: – Это был не Гондофар, так? Так! Глаза не врут.

Поняв, что угадала, женщина улыбнулась.

Потом задумчиво продолжила:

– Кроме Пакоры, у него нет взрослых сыновей. Вернее, были… но все погибли в сражениях. Он их не бережет – посылает на передовую офицерами, пусть набираются боевого опыта… Мне кажется, он это специально делает, чтобы наследники не дышали в затылок. Когда кто-то из них гибнет, он не особенно горюет. Гондофар любит власть, ох как любит… Поэтому Пакора до сих пор жив – не претендует на трон. С нами он обращается как с рабынями, а не как с женщинами, которые рожают ему детей. Вот и мой…

Она заморгала глазами, пытаясь скрыть набежавшие слезы. Вината в порыве чувств обняла подругу.

– У меня был сын, – доверительно заговорила Каллиопа, и ее лицо осветилось нежностью. – Умница, красавец, Савлием звали… Десять лет назад, когда кушаны перешли Амударью, ему было восемнадцать. На берегу бои страшные шли, Гондофар туда все силы бросил, потому что нельзя было пускать кушан к Бактре. Царь грекам не доверял, ненадежные они, могли переметнуться на другую сторону… Так вот, мы атаку отбили и погнали кушан по льду обратно в Тармит. Байварапатиш[208] решил на лед катапульту выкатить, чтобы отступающих кушан обстрелять. А начальником расчета поставил Савлия.

Лицо бактрийки посерело, она продолжала бесстрастным голосом, потому что переживать заново давно выстраданные воспоминания у нее не осталось сил:

– Лед не выдержал тяжести снарядов, катапульта провалилась. Вместе с ней вся обслуга… Ночь зимой быстро наступает, в темноте к полынье боялись подойти. Савлия потом так и нашли вмерзшим в лед по пояс, он пытался выбраться, но не смог, помочь-то некому…

Женщины долго сидели, обнявшись, теперь Вината гладила подругу по голове, словно дочь мать.

Через несколько дней за ней снова прислали евнуха. Но провожатый направился не в Дом наслаждений, а совсем в другую сторону. Он привел ее в большой зал с рядами скамей, расположенных ярусами, и усадил на самую верхнюю.

В центре возвышался дощатый помост с алтарем.

Сидящие ниже Винаты вельможи зашептались, удивленно разглядывая странную гостью, однако на всякий случай почтительно склонили головы. Они прекрасно понимали: если женщина занимает место на скамье наследника – это сигнал для царедворцев.

Сердце бхаратки защемило от предчувствия чего-то важного, что должно вот-вот случиться.

Заполненный гостями зал шумел. Блестели позолотой кирасы хазарапатишей, на халатах купцов и чиновников сверкали самоцветы, шелестел драгоценный ханьский шелк. В переднем ряду расположились жрецы в высоких тиарах.

Рядом с Винатой опустился Пакора.

– Что все это значит? – взволнованно спросила она.

– Ритуальная казнь пленных. Отец хочет произвести впечатление на послов. Вон они сидят, сразу за жрецами.

Царевич указал рукой на посольскую скамью.

– Вот эти, в кулахах – саки из Сиркапа. Им сейчас туго приходится, потому что армия Гермея осадила город… Говорят, что сумели выбраться из крепости через подкоп. Они приехали просить помощи. Только вряд ли получат, потому что отец занят войной с андхрами. Правда, он готов заключить мир, вот тогда и поговорим… Справа от саков – в леопардовых шкурах – послы из царства Чеди, рядом представители царства Аванти… А слева, ближе к царскому трону, андхры… Вон те, в красных кафтанах. С ними у отца будут самые важные переговоры.

– Зачем ты мне все это рассказываешь? – недоверчиво бросила Вината. – Я всего лишь рабыня, наложница царя.

Пакора снова посмотрел на нее тем самым взглядом, как тогда, в Доме наслаждений, от которого ее бросило в краску, а в висках застучало.

– Сегодня – да, а завтра – кто знает? – загадочно ответил он. – Можешь быть уверена в том, что теперь твоя жизнь изменится… В лучшую сторону. Я об этом позабочусь. Главное, чтобы ты сама была готова к переменам.

Под звуки флейт и грохот тимпанов, в окружении свиты в зал вошел Гондофар. Все встали, приветствуя царя. Он уселся на трон и махнул рукой. Зал снова зашумел, когда появилась процессия военнопленных бактрийцев в окружении стражников. Полуголых людей в цепях тычками копий вытолкали на помост, где уже стояли жрецы в белых мантиях. Один из них поднял сагарису. По залу прокатилась волна одобрительного гула.

Вината отвернулась, чтобы не смотреть на казнь. То, что сейчас должно было произойти у нее на глазах, наполняло ее ужасом. Руки дрожали, лицо побледнело.

Чтобы отвлечься, она стала рассматривать послов. Один из андхров, словно почувствовав на себе ее взгляд, обернулся. Их глаза встретились.

«Бхима!» – выдохнула Вината.

Через мгновение она без чувств рухнула на руки успевшего подхватить ее Пакоры.

2

За спиной глухо звякнул засов.

В нос ударил запах застоявшейся мочи, пота, острых специй. Друзья огляделись, насколько это было возможно в полумраке. Через дыру под самым потолком – размером с голову – проникал слабый лунный свет. Когда глаза привыкли к темноте, они различили два лежащих тела.

Пленники уселись на свободный пятачок возле стены, прямо на утрамбованном земляном полу. О сне не могло быть и речи – духота, вонь и храп сокамерников не оставляли никаких шансов.

– Что делать будем? – шепотом спросил Аполлоний.

– Что-что… Бежать надо, – так же тихо ответил Иешуа.

– Раньше надо было, – обреченно заметил тианец.

– А толку? Во-первых, много свидетелей, во-вторых, из-за военного положения в городе полно стражников, не эти, так другие схватили бы. Мы же млеччхи… Да еще этот придурок, маслобой, привязался. Он бы всю ночь за нами таскался… Ты его глаза видел? Сволочь законченная!

Иешуа решил подбодрить друга:

– Чего загрустил? Пробьемся – зря, что ли, мы у Гатаспы учились.

Тианец не отвечал, тогда иудей ткнул его в бок.

– Ну не вызывать же ракшаса.

Тот сдержанно хмыкнул.

– Да… тут такое начнется. – Потом спросил: – Ты в тюрьме раньше бывал?

– Ага… Один раз в Бактре попал в зиндан к бехдинам.

– Ну и как?

– Тяжело… Всякая блажь мерещилась. Повезло, меня друзья вытащили. Я от жажды силы потерял, еле на ногах держался…

Пленники помолчали, привыкая к неожиданной ситуации, в которой оказались по воле случая. Внезапно одна из фигур на полу зашевелилась. Человек встал на четвереньки, подполз к новеньким. Уселся рядом, оглаживая окладистую курчавую бороду.

– Вы яваны? Как сюда попали? – спросил он по-гречески с сильным акцентом.

Иешуа эти неожиданные шипящие показались знакомыми. Еще не веря в удачу, он обратился к незнакомцу на арамейском:

– Кто ты, друг?

Тот всплеснул руками.

– Эль-элион!

Единоверцы обнялись. Бородач поздоровался с Аполлонием, после чего забросал Иешуа вопросами на смеси иврита, санскрита и пайшачи.

– Я тебя не знаю, откуда ты? Что ты здесь делаешь?

Иешуа вкратце поделился с ним событиями своей жизни за последние годы.

Сокамерника звали Гурий, он рассказал, что его бросили в темницу за невыплаченный долг нагарике: озимую пшеницу поразил грибок, собрали всего по десять мешков зерна с кариса, а кредитор требовал отдать положенную ему по закону половину урожая. Гурий уперся – самим не хватает. Тогда тот пожаловался махаматре – и вот, он в тюрьме. Теперь ждет, когда община соберет деньги на выплату штрафа. Не сидеть же ему здесь десять лет, пока истечет срок давности.

Иешуа не всегда понимал язык бородача, поэтому приходилось переспрашивать.

– А этот, – указал он на спящего человека, – тоже иври?

– Нет, бхарат… Подонок, каких мало. Фанатик-душитель. Есть такая секта, которая поклоняется кровожадной богине смерти Черной Кали, или по-гандхарски Бхавани. Члены этой секты считают ритуальное убийство благом, потому что оно увеличивает заслуги убийцы перед богиней… Их называют тхагами. В качестве жертвы они выбирают людей небедных, чтобы присвоить себе их богатство. Хотя готовы задушить кого угодно… Его завтра посадят на кол.

Иешуа удивился тому, что приговоренный к смерти душегуб так безмятежно проводит свою последнюю ночь перед ужасной казнью.

– Ты сам откуда? – спросил Иешуа.

– Сейчас живу в пригороде Такшашилы, но родом из Кашмира. Там проживает племя Бней Исраэль. Мои предки пришли туда не по своей воле, а как пленники Син-аххе-эриба, царя Ашшура… Задолго до них через Синдх переправились иврим, которые бежали от его деда – Тукульти-апал-Эшарра. Эти колена ушли еще дальше на восток и обосновались в царстве Магадха… У нас есть Тора Моше, книги Пророков… Вот, смотри.

Узник достал из-за пазухи шнур, на котором висел серебряный амулет в виде семисвечника.

– Менора! – радостно воскликнул Иешуа. – А как ты оказался здесь, по другую сторону Каджнага?

– Любовь, – иври грустно улыбнулся. – Молодой был… Увидел в караване бхаратку, потерял голову и ушел за ней в Гандхару. Оставил мать и отца. Вот за это теперь и расплачиваюсь…

Потом не удержался, похвастался:

– У меня пятеро детей. Эх! Мне бы только отсюда выбраться. Моя Ануша заждалась, семью кормить надо.

Иешуа вдруг встрепенулся, вспомнив о самом важном. Протянул руку к шее, достал из-за пазухи свинцовую пластину.

– Ты понимаешь язык кхароштхи? Можешь читать?

Гурий утвердительно закивал головой.

– Вот… Смотри, здесь сказано об арон ха-эдут, Ковчеге Завета. Помоги мне расшифровать текст.

Оба поднялись и встали у окошка так, чтобы скудный лунный свет падал на пластину.

Кашмирец медленно прочитал текст, в то время как Иешуа шепотом повторял за ним давно ставшие родными слова:

В стране Бхарат,

Там, куда летит сияющая колесница надзирателя,

Запряженная двумя рыжими конями,

Где внук Брахмы осушил долину,

У ног Владыки холода

Моше покоится на горе Нево,

Охраняя слово Яхве

Под живой водой.

– Господь всемогущий! – на лице узника явно читалось благоговейное восхищение. – Откуда она у тебя?

– Нашел вместе с реликвиями Храма, – в голосе Иешуа прозвучали нотки гордости. – Они, должно быть, уже в Иерушалаиме.

Кашмирец потерял дар речи. Он смотрел на сокамерника будто на ангела Господня. Тогда Иешуа рассказал историю поиска сокровищ от начала до конца. Стоило ему дойти до описания места, в котором он с Куджулой их нашел, как узник начал вполголоса читать благодарственную молитву, раскачиваясь взад-вперед. Иешуа почтительно ждал, когда он закончит.

Снаружи усилился ветер; порывы задували в камеру клочья бурой взвеси. Похоже, разыгралась пыльная буря – обычное дело для Гандхары в это время года. Песок лез в глаза, скрипел на зубах, оседал на одежде.

Единоверцы приступили к разгадке зашифрованного текста.

– Я много думал над этим, – сказал Иешуа. – «Сияющая колесница» – это скорее всего красивое сравнение. Похоже, что здесь речь идет о солнечном боге бхаратов. Но о каком? В разное время это были Варуна, Сурья, Вишну, Савитар… Кроме того, по тексту этот бог – надзиратель. Но за кем или за чем?

Гурий сосредоточенно хмурился.

Затем начал размышлять вслух:

– Варуна считается охранителем риты – мирового порядка, истины, правильного пути… Сурья устанавливает границы явлений… Вишну следит за правильным проведением жертвоприношений. К тому же он изображается в виде птицы, а не человека, управляющего повозкой… Вот! Савитар надзирает за действиями других богов, чтобы в награду за соблюдение риты даровать им бессмертие…

Иешуа хлопнул себя по лбу.

– Конечно, Савитар, ведь его золотая колесница запряжена двумя рыжими конями, то есть золотыми. Сурья надзирает за вселенной, но его колесницу везут семь коней. Савитар облачен в золотые одежды, значит, и он, и кони, и колесница «сияют»! – довольно заключил он.

Потом продолжил:

– Колесница Савитара летит на запад, потому что он олицетворяет солнце. А что у нас на западе Бхаратаварши?

Иешуа замолчал, с прищуром глядя на сокамерника.

– Вообще-то горы Шломо, но там нет никаких долин, одни ущелья… А еще ниже – море.

– Если смотреть выше?

Гурий ахнул:

– Гандхара и Кашмир!

Иешуа радостно закивал головой. Тогда сокамерник взял у него из рук пластину. Еще раз прочитал текст – и его лицо просветлело.

– Я знаю, где это место, – уверенно заявил он. – «Владыка холода» – это прозвище Химавата, отца Умы, в теле которой возродилась Парвати, одна из жен Шивы. Он считается хозяином неприступных снежных гор, окружающих Кашмир… Когда-то Кашмирская долина была дном огромного озера. По легенде, его осушил риши Кашьяпа, проделав в хребте Каджнаг проход, через который воды озера устремились в Гандхару. Так возникла река Гидасп[209], мы ее называем «Вет».

– Точно! – воскликнул Иешуа. – Я вспомнил… Гатаспа про Кашьяпу рассказывал: он считается внуком Брахмы. – И тут же заторопил Гурия: – Давай подумай, где может находиться гора Нево.

Кашмирец оторопело посмотрел на него.

– А чего тут думать… Я родился в деревне Набудаал, что на местном наречии означает «гора Нево».

Иешуа повернулся к Аполлонию, который, отчаявшись разобраться в беседе сокамерников, погрузился в дрему. Начал трясти его за плечи.

– Эй! Нам надо отсюда выбираться. Слышишь?

Утреннюю тишину разорвал звук шагов в коридоре. К камере приближались несколько человек. Послышался скрежет ключа в замочной скважине. Душитель перестал храпеть. Узники повернули лица к двери.

3

Закончился прохладный период васанта[210], наступил сезон гришма – «время пота». Порывы горячего ветра лу из-за Химавата проносились по Гандхаре, оставляя на выгоревшей траве и кустах бурый налет. Тики сбросили листья, зато зацвели вечнозеленые кукубхи и дерево дхак.

Полуденная жара стала почти невыносимой. В подернутом желтовато-красной мглой, безоблачном небе висел тусклый солнечный диск. Песчаные бури случались каждую неделю, и тогда Сиркап накрывался мутным колпаком.

Гермей осматривал город.

Стратеги не мешали ему замечаниями, пусть делает выводы сам. Вид крепостной стены сильно изменился. Она вся была в огромных вмятинах, от которых расходились трещины, – но стояла. Артиллеристы понимали, что несколькими прямыми попаданиями ее не разрушить. Разбитый во многих местах парапет саки заложили бревнами и мешками с землей и песком.

Над Сиркапом сгущались клубы гари, однако, он не потерял былой красоты: все так же сверкали позолотой храмы, белели дворцы в окружении кипарисов, разноцветными пятнами выделялись кварталы ремесленников…

Но при этом появилась новая деталь, которая портила вид своей зловещей уродливостью. Над зубцами высились кресты с распятыми горожанами, и даже на расстоянии было видно, что перед смертью их подвергли пыткам. Саки казнили заговорщиков.

– Так не пойдет… – задумчиво процедил Гермей. – Надо что-то делать.

Он обернулся к интенданту, бактрийцу родом из Андарабской долины.

– Сколько у нас зерна?

– На неделю, мы обшарили все села вокруг Сиркапа и Такшашилы, больше там ничего нет… Потом придется варить жмых и крапиву, собирать коренья в горах.

«Надеюсь, до варки сандалий дело не дойдет», – тоскливо подумал полемарх.

Он был сильно раздосадован, хотя старался не показывать вида. Осада города шла совсем не так, как ему хотелось. Греки штурмовали Сиркап раз за разом, но безуспешно, только теряли людей.

– Игемон, – подал голос Бассарей, – у нас много раненых, госпиталь забит под завязку. Для новой атаки понадобятся бинты, мази и тюфяки. Еще санитарки…

– Да бери из обоза сколько надо… там полно шлюх, пусть поработают руками, а не… – полемарх осекся, понимая, что грубость выдаст его раздражение, так недолго и лицо потерять перед офицерами.

– И еще, – эскулап сделал паузу, словно не решаясь сказать то, что собирался, – у меня лежат двое в жару и с язвами, не раненые, я не знаю, что это… Нельзя исключать Черную смерть. Нужно проверить всю армию. Заболевших изолировать, иначе… сами знаете.

Он замолчал, потому что члены военного совета прекрасно понимали, к каким последствиям может привести мор в войске, привязанном к одному месту, без возможности помыться в бане, без лекарств и еды.

Гермей предложил стратегам высказаться. По традиции первым заговорил Зенон, правая рука полемарха.

– Игемон, мы пришли сюда, чтобы взять крепость… Мы не можем уйти, бросив братьев, – он указал рукой на стену. – Каждый труп – на нашей совести. Если длительная осада нам не по зубам, то я за решительный штурм.

Полемарх посмотрел на Менелая. Тот кивнул в сторону кучи камней.

– Здесь полно снарядов. Если надо, срою всю гору до основания, но буду стрелять столько, сколько потребуется, пока не развалю стену… Дай мне неделю, и гоплиты войдут в брешь, которую пробьют машины. Я тоже за штурм!

Настала очередь Эрнака. Тот выглядел смущенным.

– У меня мало работы… Конницей крепость не возьмешь, а выходить за ворота саки не хотят. Так что вряд ли мое слово сейчас имеет вес. По мне, так схватка в чистом поле лучше сомнительного ожидания у стены. Но я выполню любой твой приказ.

Последним взял слово кариец.

Хищно улыбнувшись, сказал:

– Наемникам хорошо платят… Где и как резать саков, нам без разницы.

– Хорошо, – зло рубанул Гермей. – Вечером я сообщу вам мое решение.

Ответы стратегов не внесли ясность в его мысли. Двое однозначно высказались за штурм, а двое предпочли спрятаться за обтекаемыми фразами. Он понял, что решение придется принимать самому…

Вернувшись в шатер, Гермей швырнул портупею в угол и в отчаянии бросился на тюфяк. Глядя в потолок, он мучительно думал о том, что до конца этой шахматной партии еще очень далеко. В Хайберском ущелье удача улыбнулась ему, но там можно было заранее построить план сражения, продумать маневры на несколько шагов вперед, использовать местность и подходящее время суток. Сейчас осада проходила в томительном ожидании ошибки врага, которую тот может и не совершить. Что тогда?

Внезапно в шатре появилась Шейда. Лишь мельком взглянув на Гермея, она отправилась за ширму, чтобы переодеться. Теперь у нее был свой отгороженный занавеской угол, где хранились личные вещи – одежда, а также зеркальце и гребень, подаренные гречанками из госпиталя. Еще фигурка Анахиты.

Вскоре она подсела к македонянину. После того, как Шейда начала работать в госпитале, ей показалось, что он стал с ней мягче, а иногда она ловила на себе его внимательный взгляд, от которого ее бросало в краску.

– Санитарки говорят, что ты провел военный совет, – вкрадчивым голосом сказала апаритка.

– Э-э-э… – раздраженно сказал Гермей. – Даже шлюхи об этом знают. Да, провел, и что толку? Каждый гнет в свою сторону, нет единства во мнениях.

Потом в сердцах выпалил:

– Эх! Был бы жив Деимах…

Устыдившись того, что показал слабость перед апариткой, он отвернулся к стене, давая понять – хочу побыть один.

– Послушай, – Шейда тронула его за плечо словно друга, а не командира вражеской армии, который держит ее в плену.

Это еще что за вольность! Гермей удивленно повернулся к ней лицом.

– Если Раджувула умрет, саки оставят город?

– Не знаю, – с сомнением протянул македонянин.

Потом принялся рассуждать:

– Сюда их привел он. Чтобы выбрать нового сатрапа, номархам придется вернуться в Матхуру, главную ставку. Захочет ли новый сатрап снова идти в Гандхару, это вопрос.

Шейда кивнула, словно ждала именно такого ответа.

– Раджувула заключил с отцом военный союз, поэтому ко мне, его дочери, он отнесется с должным почтением. Я смогу беспрепятственно попасть в крепость. Скажу, что ты меня преследовал, я еле ушла, а теперь хочу спрятаться.

– Что дальше? – Гермей не понимал, к чему она клонит.

Лицо апаритки стало строгим, а голос окреп.

– Я убью его!

Македонянин растерялся. Ни с того ни с сего апаритка вдруг превратилась в союзницу греков и врага саков.

– Зачем тебе это? – удивленно спросил он.

– Хочу остановить резню… Я раньше видела умирающих апаритов, но одно дело смерть в родном селении, когда вокруг тебя близкие, а другое дело – умереть от ран среди сотен таких же несчастных, в страданиях, не успев попрощаться с семьей, вдали от дома… Я насмотрелась в госпитале.

– Ты погибнешь!

– Это неважно, зато многие останутся жить. Новый штурм принесет лишь новые трупы и раненых.

Гермей молча смотрел на Шейду. Кто мог ожидать героизма от этого хрупкого создания? Откуда в ней такая решимость, желание пожертвовать собой ради других? Даже не соплеменников, а чужих людей – греков, бактрийцев, саков…

Он не знал, что сказать. Кто она ему? Пленница, оказавшаяся в лагере по воле случая. Если боги привели ее сюда, значит, так надо, значит, в этом ее предназначение. Она права, смерть Раджувулы изменит ход шахматной партии: шах погибнет от руки своего же ферзя…

– Я тебя не отпущу! – неожиданно выпалил он.

Чтобы не выглядеть глупо, попытался оправдаться:

– Что я скажу Хуману?

Взгляд Шейды стал ласковым.

– Спасибо, но теперь от тебя мало что зависит. Я приняла решение… Даже если ты снимешь осаду, саки продолжат издеваться над жителями города. Если не снимешь, будешь биться об стену раз за разом, то от твоей армии ничего не останется. Бассарей говорит, что скоро нам будет нечего есть, а среди гоплитов в любой момент может начаться мор… Нам надо уходить отсюда, иначе все погибнут – не от стрел саков, так от голода и болезней. А отец… Он воин, поймет.

– Ты не выйдешь из шатра!

– Я все рассказала Бассарею, он меня благословил. Завтра о моем плане узнают стратеги. Тебя не поймут, если, спасая меня, ты проиграешь войну.

Гермей разозлился. В конце концов он полемарх и в первую очередь обязан думать о том, как победить противника, сохранив свое войско. Если в тупиковой ситуации появилась хоть малейшая возможность – так тому и быть, потому что за его спиной тысячи жизней.

– Поступай как знаешь, – выдавил он из себя.

– Но ты должен отвести фалангу, иначе саки не откроют ворота.

– Хорошо, я отдам приказ.

Рывком поднявшись, Гермей вышел из шатра. Не о чем больше говорить!

Утром вновь ударили барабаны. Армия, построившись в боевой порядок, на этот раз медленно двинулась прочь от города. К полудню о том, что здесь стоял военный лагерь, говорил лишь мусор, пни срубленных деревьев да ставшие бесхозными туры и апроши.

Саки сопровождали отступление греков воплями радости со стен. Над башнями взвились разноцветные вымпелы, а воины бросали в воздух кулахи. Первым делом они затащили внутрь таран и засыпали землей апроши вокруг крепостной стены. Остаток дня посвятили празднику, во время которого, опившись иппакой[211], устроили резню: врывались в дома горожан, насиловали женщин и убивали тех, кто оказывал сопротивление. На парапете выросли новые кресты с распятыми мучениками. Оккупанты чувствовали безнаказанность, считая, что греки уже не вернутся.

Еще через несколько дней к Северным воротам приблизились всадники, размахивая в знак мирных намерений белым флагом. Прибывших провели к сатрапу, который с радостью узнал среди них дочь самого Хумана.

Ей был оказан царский прием, а просьбы выполнялись с особым вниманием. Шейда пировала и веселилась, всем видом показывая, что довольна гостеприимством Раджувулы.

Под утро он отправился спать.

4

Вината с Каллиопой сидели на корточках в чулане садовника.

Они шептались, то и дело выглядывая за приоткрытую дверь, чтобы не пропустить момент, когда появится кто-то посторонний. Подруги уединились вдали от остальных наложниц, сославшись на просьбу садовника разобрать и просушить покрывала для роз, припасенные на случай града. Старик и Каллиопа ладили, поэтому она попросила его дать ей возможность поговорить с Винатой без свидетелей.

– Я глазам своим не поверила, – взволнованно рассказывала брахманка. – Он в красной одежде, как кшатрий… Усы напомажены, кожа лоснится, словно ее намазали маслом, а между бровями золотая точка.

– Может, это не он? – недоверчиво спросила бактрийка.

Вината улыбнулась, подумав о чем-то своем, личном.

– Да нет, я его в любом наряде узнаю. Бхима…

– А рядом кто сидел?

– Тоже кшатрий. Бхима ему что-то сказал, тогда он повернулся и посмотрел на меня. Брови вздернуты, на лице недоумение… Правда, на меня все так смотрели. Я ведь грохнулась в обморок… как последняя дура.

Подруги прыснули, но тут же опомнились и зажали ладошкой рот.

– Это Ардохш о тебе заботится, Великая мать. Какая же ты счастливая! – Каллиопа любовалась раскрасневшимся от волнения лицом Винаты.

Та вдруг посерьезнела.

– А толку? Нет, я, конечно, очень рада, что он жив и здоров, иначе и быть не может. Но… – бхаратка замялась. – Я совсем запуталась. Мне теперь Пакору жалко. Он такой добрый, пальцем меня не тронул, все смотрит, словно что-то такое сказать хочет, отчего меня в сладкую дрожь бросит. Я это чувствую… Что мне делать?

На ее лицо набежала тень, в глазах появились слезы.

– Тут уж только сердце подскажет, – сказала Каллиопа, покачав головой. – Но тебе определяться нужно, потому что скоро переговоры закончатся, и послы разъедутся. Такой случай упускать нельзя… Хорошенько подумай, прежде чем принять решение.

Подруги еще немного поговорили, обсуждая дальнейшие действия, потом поднялись и приступили к работе…

В это время Бхима сидел в посольских покоях, обхватив руками подушку. С выражением отчаяния на лице прижимал ее к груди, словно это была не набитая лебединым пухом наволочка, а Вината.

Рядом полулежал малв, озадаченно подкидывая на ладони гранат. Друзья только что обсудили сложившуюся ситуацию. Гонд, еще недавно гордый тем, что Нала, отправившись на переговоры с ассакенами по приказу Пулумави, взял его с собой, утратил напускную величавость. Положение казалось ему безнадежным. Это было особенно неприятно на фоне успехов в переговорах с Гондофаром, так как царь пообещал не выдвигаться дальше Саураштры.

Из айвана[212] открывался красивый вид на тенистый тамариндовый сад. Деревья тихо шелестели листвой, склоняя к земле ветви, усыпанные изогнутыми зелеными стручками. Сад окутала вечерняя прохлада. Запоздало застрекотала цикада, но отчаянный крик тоскующего насекомого лишь добавил грусти к размышлениям гонда.

Внезапно от дерева отделилась тень. Низко согнувшись, человек метнулся к айвану. Едва слышно кашлянул, чтобы привлечь к себе внимание. Послы удивленно уставились на визитера. Старик-садовник на полусогнутых ногах с заговорщическим видом прокрался в покои.

– Что тебе нужно? – спросил Нала.

– Я пришел к господину, – ответил тот, показывая пальцем на Бхиму.

Гонд мгновенно выпрямился.

– Тебе просили передать письмо, – старик протянул ему свернутый в трубочку пальмовый лист.

Потом добавил:

– Я буду ждать ответ в саду. Позови, когда будешь готов.

И растворился в ночном сумраке. Бхима тупо уставился на послание. Тогда малв, догадавшись, что товарищ не обучен санскриту, взял лист.

– Ты не против?

Гонд кивнул.

– Угу… – Нала вчитался в текст. – Вината пишет, чтобы ты не думал ничего такого, она пленница, но с ней обращаются хорошо… пока.

Дальше бхаратка предлагала план совместного побега из дворца. Нала и Бхима задумались. Вроде бы все изложено четко и убедительно. Но по-женски легкомысленно. Оба отлично понимали, что рано или поздно их догонят.

– Я не согласен, – с мрачной решимостью заявил Бхима. – Гондофар в отместку за оскорбление может отказаться от данного слова.

– Не думаю, – резонно заметил Нала. – Вината пока еще никто… так, рабыня, на которую положил глаз царевич. Ну и что с того, из-за наложниц войны не начинаются. Скорее всего, он не будет раздувать никому не нужный пожар из крохотного огня, но поступит разумно.

– Это как?

– За нами вышлет погоню, а к Пулумави сразу же отправит посла, который подтвердит договоренность… Если поймает нас – вот тут уже оторвется по полной. А если посла спросят, где мы, тот разведет руками: мол, ничего не знаю, мы их приняли с подобающими почестями, потом они отправились домой, должно быть, задерживаются в пути… В крайнем случае Пулумави ограничится требованием штрафа, потому что ему война тоже не нужна. Ничего, Гондофар заплатит, найдет деньги. Зато избежит бесчестья.

Гонд, который воспрял было духом, снова насупился. Ему хотелось выхватить меч и броситься на женскую половину, круша все по дороге. Лишь бы увидеть любимую, а там – будь что будет.

– Эй, – словно прочитав мысли друга, малв приблизил к нему лицо и внимательно посмотрел в глаза, – смотри, не наделай глупостей, все испортишь. Тут нужно по-умному… Куда мы должны скакать?

– В сторону Саураштры, куда же еще?

– Правильно, – довольно ответил Нала. – Вот и Гондофар так подумает. Поэтому ты с Винатой поскачешь совсем в другую сторону.

– А ты? – удивленно спросил гонд.

Малв пожал плечами.

– На линию фронта. Меня Пулумави ждет с ответом.

– Так ведь ассакены по следам поймут, что мы разделились.

– Правильно… Поэтому, во-первых, бежать надо ночью, а во-вторых, нам потребуется сообщник.

Увидев сомнение на лице друга, Нала пояснил:

– Смотри… Двое – я и еще кто-то – поскачут к Саураштре на двух лошадях. А вы с Винатой уйдете на север на одной. Доберетесь до Кашмира, в горах вас никто не найдет. Или можно на юг, в Бахардипур, а там на корабль и…

Он широко махнул рукой, присвистнув, показывая, что перед влюбленными открыт весь мир.

Потом продолжил:

– Ассакены бросятся за теми, кто на двух лошадях. Особенно если это будут наши с тобой лошади, на которых мы сюда приехали. Третьего всадника вряд ли будут преследовать, потому что непонятно, кто это. Сбежавшего из дворца хватятся лишь под вечер следующего дня – мало ли чем человек занят. Вот тогда и вышлют за ним погоню. Вы тем временем успеете спрятаться в укромном месте.

– А если тебя догонят?

Повисла пауза. Друзья смотрели друг на друга.

Нала спокойно ответил:

– Я раджанья, для меня погибнуть в бою – это виргати, геройский уход из жизни. Так я выполню свою дхарму[213].

Бхима понимающе кивнул.

– Где взять четвертого?

Нала осекся. Об этом он не подумал.

– Где-где… Ладно, давай старика позовем, может, он что посоветует.

Малв помахал рукой, обернувшись к саду. Вскоре все трое обсуждали подробности плана.

Когда садовник узнал, что для побега нужен еще один участник, то с сомнением покачал головой.

– Эх! – сказал он удрученно. – Я бы с вами рванул, только куда мне, дряхлому рабу, по лесам будто зайцу бегать… Жизнь прожил, каждый день как подарок судьбы. Так что лучше еще покоптить небо в неволе, чем сразу погибнуть на свободе. Это у молодых вся жизнь впереди, есть смысл рисковать… Давайте так, если я найду добровольца, то завтра подам знак. Заберу из стойла ваших коней. И еще… понадобятся деньги. Много денег. Нужно стражу подкупить, иначе ночью вас никто из крепости не выпустит.

Нала подкинул в руке увесистый кошель.

– Серебряные тетрадрахмы Менандра. Этого хватит?

– Да…

Весь следующий день андхры провели во дворце и его окрестностях. Сначала присутствовали на поединке смертников, вооруженных ваджра-мушти – «когтями тигра», перчаткой с кривыми железными лезвиями.

По замыслу Гондофара, схватка должна была взбодрить послов, чтобы они смогли достойно провести насыщенный развлечениями день. И действительно: гости крякали от удовольствия, наблюдая, как одурманенные хашешей бойцы размашистыми ударами срывают друг с друга клочья кожи, режут до костей мясо. В конце концов оба истекли кровью на арене.

Затем все отправились на царскую охоту. Правда, андхрам она не понравилась, потому что несчастных газелей загонщики выводили прямо под выстрел охотника.

«Никакой состязательности», – пожаловался другу Нала.

Под конец вечера, когда послы уже еле двигались после обильного угощения и горячительных напитков, в пиршественный зал вбежала стайка девушек в полупрозрачной одежде. Исполнив зажигательный танец любви, красавицы уселись рядом с гостями, позволяя делать с собой все, что тем захочется.

Андхры поблагодарили Гондофара за оказанную честь и поднялись, чтобы удалиться в свои покои. Еще днем, перед тем как отправиться на охоту, они заметили на дереве напротив айвана красную ленту.

– Заберите девчонок! – пьяно воскликнул царь, увидев, что гости уходят одни.

– Спасибо, не надо, у нас будет встреча с небесными апсарами, – Нала подмигнул Гондофару, показав ему тугой мешочек.

Тот понимающе осклабился…

Вскоре появился садовник. Старик, как всегда, прокрался в айван под покровом ночи.

– Жди пока, – сказал он Нале.

Затем обратился к Бхиме:

– А ты иди со мной. Прежде чем рисковать жизнью, я хочу убедиться в том, что моя жертва не напрасна.

Он повел гонда по коридорам дворца, но не через парадную анфиладу, которую охраняла стража, а узкими глухими проходами для слуг, где дорогу приходилось освещать лампой.

Наконец распахнул дверь в комнату.

С пола поднялись две женщины. Одна из них порывисто вышла из тени на свет и замерла, словно не зная, что делать дальше. Бхима бросился к Винате. Она обняла его, спрятав голову на груди. Потом нашла губами его губы, и оба забыли обо всем на свете.

– Каллиопа бежит с нами, – с трудом оторвавшись от любимого, Вината указала на спутницу.

Бхима повернулся к бактрийке.

– Я не знаю, зачем тебе это надо, но моя благодарность безмерна.

– У меня свои счеты с Гондофаром, – мстительно ответила Каллиопа.

Казалось, плану ничто не угрожает. Взявшись за руки, влюбленные бросились к выходу. И тут…

– Стоять! – раздался резкий голос с противоположной стороны комнаты. – Не зря мать предупреждала меня, что за тобой нужно присматривать… Думаешь, я вас так просто отпущу?

Из темноты дверного проема на влюбленных смотрел Пакора. Он сделал шаг вперед и вытащил из ножен акинак.

– А ты… посол, – ассакен презрительно скривил губы. – Так ты платишь за оказанное тебе гостеприимство?

Отстранив Винату, Бхима пошел навстречу царевичу. Тот молча ждал – как удав ждет, пока загипнотизированная жертва ползет прямо к его раскрытой пасти. На его лице читалось предвкушение расправы.

– Я могу драться с тобой, даже если у тебя меч, – спокойно сказал гонд.

Пакора посмотрел на него с удивлением – жертва почему-то не хочет умирать быстро и без особых мучений.

– Ладно, давай так, – сказал он, отбросив оружие.

Клинок зазвенел, ударившись о каменный пол. Царевич молниеносно выбросил вперед ногу, рассчитывая попасть гонду в солнечное сплетение. Тот успел подставить локоть, смягчив удар. Оба кружились по комнате, отбрасывая длинные мрачные тени. В темном углу жались друг к другу бактрийка и старик, понимая, что от исхода поединка зависит их жизнь. Вината стояла на шаг впереди, подняв руки к лицу. Вздрагивая от каждого резкого звука.

Кулаки глухо врезались в плоть. Хрустели выворачиваемые суставы. Соперники бились на равных. Никто из них не кричал, не ругался, лишь тяжелое дыхание да сдавленные хрипы выдавали напряжение схватки. Кто же победит: выносливый и хорошо натренированный молодой бхарат или опытный, закаленный в боях ассакен, не раз смотревший смерти в лицо?

Вината переводила взгляд с одного на другого, одинаково переживая за обоих, не испытывая стыда за смятение чувств. Оба были ей дороги, она хотела броситься между ними, чтобы остановить это безумие. Положить каждому из них на грудь свои маленькие теплые ладошки.

Вот Бхима, пропустив мощный удар в ребра, согнулся от боли. Царевич бросился на него сверху, обхватил рукой за шею, начал душить. Раздался испуганный крик Винаты. Гонд вцепился в куртак Пакоры и изо всех сил рванул на себя, переваливая тело соперника через подставленную ногу. Оба упали на пол, при этом Пакора ударился об острый угол цоколя колонны. Он на секунду ослабил хватку, этого оказалось достаточно, чтобы Бхима высвободил шею из захвата и уселся сверху. Еще через мгновение страшный удар лбом в лицо сломал ассакену нос. Оглушенный соперник обмяк. Вскочив, гонд занес ногу для последнего удара.

– Нет! – Вината выбежала на свет. – Не убивай, прошу…

Бхима покосился на нее.

– Я чего-то не знаю? – угрожающе спросил он, в его глазах еще горела ярость схватки.

– Только благодаря ему я сейчас здесь, – с жаром сказала Вината. – Да, он хотел взять меня силой, но не стал. А я бы не смогла пережить бесчестье… Сделай это ради меня.

Ее глаза смотрели доверчиво, открыто, пронзительно.

Безумие отпустило гонда. Тяжело дыша, он отошел в сторону, глядя, как ассакен пытается встать на ноги.

Подошел садовник, протянул веревку.

– Свяжи его, иначе нам не уйти.

Вскоре в комнате остался лишь Пакора, которого Бхима усадил возле стены со связанными ногами, руками и кляпом во рту. Царевич смотрел в сторону двери, где только что скрылась Вината. Его глаза почернели от тоски.

Он опустил голову на грудь и тихо застонал.

5

Ключ со скрежетом провернулся в замке. Дверь распахнулась, после чего на пороге показался тюремщик. Еще несколько человек стояли за его спиной, скрытые темнотой коридора.

Шагнув в камеру, тюремщик рявкнул:

– Эй ты, тхаг, собирайся, пора присесть, справить нужду.

В коридоре раздался взрыв хохота.

– Я беру на себя первого, ты – второго, потом остальных… как получится, – шепнул Иешуа Аполлонию.

Бхарат не собирался подниматься. Тогда тюремщик пнул его ногой – безрезультатно. Он уже набрал в легкие побольше воздуха, чтобы заорать, как вдруг обмяк. Опустил плечи, безвольно вытянул руки вдоль туловища. Потоптавшись на месте, развернулся и не торопясь пошел к выходу. Товарищи молча посторонились, пропуская его в коридор.

– Ты чего? – удивленно сказал один из них.

Второй тюремщик с решительным видом втиснулся в проход. Он хмурился, явно хотел навести тут порядок. Но неожиданно остановился, почесал шею, зачем-то подошел к окну и посмотрел наружу, встав на цыпочки. Помахал рукой перед лицом, разгоняя пылевую взвесь. После этого тоже направился к двери.

Душитель сел, уперев руки в пол. Он не понимал, что происходит. Ему хотелось, чтобы его выволокли из камеры за ноги, потому что грубое обращение усилит его страдания, а это именно то, что нужно Бхавани. Отнимая чужую жизнь, тхаг доказывает богине свое презрение к бренности существования… Кому-то нужна его собственная жизнь? Да нате – забирайте! Только погрузившись в страдание, он обретет саттву – состояние счастья и спокойствия, а испустив дух на острие кола, станет бессмертным.

Третий тюремщик тряс товарищей по очереди за грудки. Потом ворвался в камеру, вытащив из ножен тальвару. Но тут же опустился на пол и зачем-то принялся пить затхлую воду из миски. Прямо с головой ушел в это занятие, делал маленькие глотки, жмурился от удовольствия…

Иешуа с Аполлонием устало откинулись на стену. Обоих прошиб пот, силы почти оставили их. Затем Иешуа повернулся к Гурию, который сидел с круглыми от изумления глазами. Разум кашмирца отказывался принимать происходящее за чистую монету.

– Уходим, – тихо сказал Иешуа.

Он с усилием поднялся, следом встал бледный Аполлоний. Внезапно тхаг с мстительным выражением на лице бросился к тюремщику, сомкнул на его шее пальцы и начал душить. Тот выронил миску, попытался оторвать руки убийцы – куда там… Его лицо покраснело, он выпучил глаза.

– Тварь! – Гурий пяткой врезал тхагу по голове, да так что тот отлетел в сторону, выпустив жертву из рук.

Словно затравленный зверь душитель смотрел на иудея, потирая ушибленную скулу.

– Вставай и иди за нами, – тоном, не терпящим возражений, приказал ему Иешуа.

Тот молча повиновался. Все четверо вышли из камеры в коридор. Тюремщики тем временем улеглись рядом на прелой соломе, бряцая оружием о каменный пол. Затем как по команде повернулись лицом к стене и застыли.

Во дворе беглецов ждал сюрприз – казалось, мир потерял краски. Все вокруг: стены здания, лежащий столб с заостренным концом, виселица, даже фигура, которая торопливо пересекла двор, приобрели грязно-бурый цвет, а силуэты предметов казались размытыми.

До маленькой группы никому не было дела. Беглецы цепочкой двинулись к воротам, закрывая лицо рупаном, беспрепятственно вышли из тюрьмы и растворились в густом мареве…

К полудню ветер разогнал песчаный туман, небо прояснилось, в вышине снова заметались птицы. Беглецы сидели у костра на берегу Дамра Налы. Гурий осторожно переворачивал вертел, на котором жарился горный сурок. Аполлоний ел собранные в подол гиматия фиги, с интересом слушая только что начавшийся диалог между Иешуа и тхагом.

– Ты зачем людей убиваешь? – спросил Иешуа.

Душитель уставился на иудея, не понимая, к чему тот завел этот разговор.

– А тебе не все равно? Вокруг все друг друга убивают. Вон, смотри… Там сейчас такое творится.

Он указал рукой в сторону Сиркапа. Над городом поднимались клубы черного дыма. Слышался шум сражения.

– Это не одно и то же, – возразил иудей. – Есть, конечно, на войне звери вроде тебя… Но в основном солдаты идут на смерть не по своей воле. И убивают по необходимости – каждый борется за свою жизнь. А вы убиваете исподтишка, сзади, раскрутив в воздухе скрученный жгутом платок с камнем на конце.

– Лучше говорить «приносим бескровную жертву», – деловито заметил тхаг. – Кровь проливать Бхавани не велит, чтобы из нее Вишну не смог сотворить новых людей… Румалем душить удобней, чем руками, потому что он ломает шейные позвонки. Чем больше людей убьем, тем быстрее человеческий род закончится. Люди – как сорная трава… кроме нас. На земле должны остаться только те, кто предан Змееволосой.

– Врешь ты все! Прикрываешься ее именем, а на самом деле ты просто обычный грабитель с большой дороги, душегуб. Убиваешь ради денег. Ты и тебе подобные не достойны называться людьми. Вы – хищники, циничные, безжалостные, кровожадные… Один раз преступив закон, вы уже не можете остановиться.

Тхаг поворошил палкой угли, потом спокойно ответил:

– Нет, не вру… Мы все деньги отдаем нашему учителю – гимадеру, а себе оставляем лишь одежду и серебряные украшения убитого, из которых потом отливается священный заступ для закапывания трупов… Кстати, называть меня «тхаг», что означает «вор», неправильно. Мы называем себя фансигарами – «рабами петли»… Такой, как эта.

Сняв с шеи скрученный в жгут платок, он сделал из него петлю – получился румаль.

– Сколько же вас? – спросил Иешуа.

– Много, – улыбнулся бхарат. – Больше всего учеников, которых мы называем шелами, потому что заслужить румаль непросто… Среди нас есть люгахи – могильщики, которые закапывают трупы в землю, как велела Бхавани, белхалы – те, кто подбирает подходящее место для жертвоприношения… Если ученик прошел испытательный срок, вытерпел ритуальные пытки раскаленным железом, чтобы доказать преданность богине, ему вручают румаль, и он становится фансигаром. Я – наследственный фансигар, как мои отец и дед. На счету нашего клана больше шестисот жертв.

Иешуа, пораженный тем, что фанатик так спокойно рассказывает о своих преступлениях, смотрел на него исподлобья. Аполлоний перестал есть инжир и с отвращением на лице слушал душителя. Побелевший Гурий сидел, сжимая и разжимая кулаки. Ему хотелось наброситься на тхага, чтобы сделать с ним то же, что тот сделал с сотнями людей.

Убийца продолжил:

– Мы не всех приносим в жертву… Например, нельзя задушить женщину, которая путешествует одна, без мужчины, потому что считается, что она находится под защитой Змееволосой. Не трогаем также садху, калек и уродов от рождения, которые или совсем не могут иметь детей, или порождают хилое потомство, неспособное к выживанию…

Сурок был готов. Тхаг снял вертел с огня и стал осторожно отрывать зубами горячие волокна мяса. Делал это в одиночестве, похоже, у остальных пропал аппетит. Прожевывая пищу, он не умолкал, видимо, все еще находился под влиянием внушения, которое Иешуа с Аполлонием применили для бегства из тюрьмы.

– Мы нападаем только скопом, чтобы точно завалить жертву. Втираемся путникам в доверие, даже готовы прислуживать им, а в подходящий момент по команде гимадера набрасываемся и убиваем… Двое держат руки, третий ноги, а четвертый затягивает на шее петлю. Прежде чем совершить жертвоприношение, внимательно следим за знаками, которые нам подает Бхавани… Например, ни за что не будем охотиться на человека, если перед этим стали свидетелями кошачьей драки. Хорошим знамением служит пролетающая справа налево птица или облако, имеющее очертания женской фигуры или лица…

Оторвавшись от еды, душегуб взглянул на иудея.

– В одном ты прав – кто хоть раз испытал сладость удушения румалем, услышал хрипы жертвы, увидел, как ее ноги сучат по земле в предсмертных судорогах, а глаза вылезают из орбит, не сможет дальше жить без этого счастья.

Иешуа с Аполлонием посмотрели друг на друга.

– Да что же это такое, – расстроенно проговорил тианец. – Сможешь что-нибудь сделать?

– Иначе нельзя.

Иешуа был настроен решительно. Обращаясь к тхагу, кивнул на траву рядом с собой.

– Двигайся… сядь вот сюда.

Тот без возражений подчинился. Иудей положил руку ему на голову, сосредоточился. Душитель закрыл глаза, застыл, его лицо расслабилось, морщины у губ разгладились. Через некоторое время Иешуа слегка толкнул его в лоб. Тот открыл глаза, осмотрелся. Увидев свой платок, резко поднял руку к шее.

– Кто скрутил платок в жгут? И почему он лежит в траве? Ничего не понимаю, только что был на мне.

Аполлоний с Гурием облегченно вздохнули. Иешуа лег набок и затих. Его никто не трогал…

К вечеру он зашевелился. Аполлоний собирал вещи. Увидев, что друг очнулся, спросил:

– Как ты?

– В порядке.

– Что будешь дальше делать?

– Мне надо в Кашмир… Пойдешь со мной?

– Извини, нет. Вернусь в ашраму. Надо проведать Гатаспу, привести в порядок чайтью… Да и вообще, я пока не собираюсь никуда уходить. Мне здесь хорошо.

– Ну, тогда наши дороги расходятся… Прощай. Не знаю, увидимся ли.

Тианец обнял друга, с чувством сказал:

– Береги себя,

– Ты тоже, – улыбнулся Иешуа.

Потом растолкал Гурия. Тот мгновенно вскочил, со сна не понимая, что от него требуется. Аполлоний попрощался с кашмирцем, кивнул бхарату. Закинув котомку за спину, направился в сторону сливающихся с небом горных цепей. Вскоре ушел и бывший душитель.

Двое еще долго сидели у костра. Гурий рассказывал, как найти в Кашмирской долине его родное селение, описывал местность, вспоминал ориентиры, называл имена соседей. Отправиться с Иешуа сейчас он не мог: нужно сеять джут, жать ячмень, пересаживать ростки риса… в общем, кормить семью.

Иешуа все запоминал, готовясь к следующему броску – переходу через хребет Каджнаг.

Глава 8

Сиркап, Миннагара, Такшашила, 84-й год эры Викрама, месяц ашадха[214]

1

Шейда не смогла убить Раджувулу в первую ночь, потому что рядом с ним все время находились телохранители. Он пил мало, выглядел озабоченным, как будто не очень верил в то, что греки ушли окончательно. Словно ждал подвоха.

Апаритку грызли сомнения, что ей удастся выполнить задуманное. Ведь для этого сатрап должен остаться один в комнате, быть в хорошем расположении духа и расслабленном состоянии.

О том, чтобы напасть на сатрапа во время пира, не могло быть и речи – ее остановит любой из воинов.

«Думай, – говорила она себе, – думай… Твоя задача подобраться к ублюдку как можно ближе».

Наконец выход был найден. Тяжело вздохнув, Шейда смирилась с ожидавшей ее участью.

«Что ж, в конце концов то, что должно произойти, не идет ни в какое сравнение со спасением сотен жизней».

Во время следующего застолья она постаралась быть особенно любезной с хозяином. Таинственно улыбалась, временами замирала, задумчиво и внимательно глядя на него, принимала завлекательные позы. Но стоило ему перехватить ее взгляд, как она тут же отводила глаза. Однако не настолько быстро, чтобы он не заметил в них откровенный интерес.

Шейда жила на женской половине, где, кроме нее, обитали наложницы Раджувулы. У нее была своя комната, но днем ей приходилось коротать время в большом зале вместе с остальными женщинами. К их услугам были карлики, шуты, а также цветник, где они могли гулять среди роз или кормить рыбок в бассейне.

Рабыни отнеслись к гостье настороженно, но пока ничем не выдавали свою враждебность, зная, что она дочь вождя апаритов. Одна из них – бхаратка, которую сатрап привез из Матхуры, с подозрением разглядывала Шейду. Ей не нравилось, что сатрап уделяет дочери союзника столько внимания в ущерб наложницам.

Чтобы поближе узнать важную особу, фаворитка подсела к ней с фруктовой вазой, предложив угощение – гранаты, финики и виноград.

– Расскажи, как вы оказались в степи? – спросила она, придав лицу невинное выражение.

– Пришлось уйти из Кохатских гор, – осторожно ответила Шейда, – потому что в ущельях рыскали карийские наемники.

Бхаратка надрезала изящным кривым ножиком гранат, разломила его, затем протянула собеседнице половинку. Следующий хорошо продуманный вопрос прозвучал с такой же невинной интонацией, как и первый.

– А почему поскакали именно к Сиркапу? Кохатские горы тянутся далеко на запад, вы могли бы найти убежище где угодно. Не могут же карийцы прочесать каждую пихтовую рощу, тем более что у твоего отца достаточно воинов, чтобы оказать им сопротивление.

Шейда напряглась, она не ожидала, что ее подвергнут такому тщательному допросу. Два дня назад Раджувула поверил каждому ее слову. И тому, что ей пришлось отбиваться от карийцев. И тому, как погиб ее брат. Описывая его смерть в бою от меча карателя, она разрыдалась. Сатрап бросился ее утешать, ему было невдомек, что в этот момент апаритка вспоминала перекошенное страданием лицо брата, распятого на дереве.

Нужно было что-то отвечать наложнице.

– Карийцы подожгли лес, ветер дул в нашу сторону, – ответила она. – Ты знаешь старую переправу через Синдх?

Та отрицательно покачала головой.

Шейда внутренне возликовала: «Слава Ардохш! Она не знакома с местностью».

– Это к югу от устья Кубхи, – продолжила апаритка, – там Синдх спокойный. Так вот, греки ее возвели заново. Мы подошли к берегу, а сзади уже стена огня. Других переправ поблизости нет. Карийцы наступают на пятки, они уже у моста. Так что оставалось только скакать вперед, к Сиркапу.

Наложница покивала головой, но в черных глазах затаилось сомнение. Она сменила тему разговора и вскоре просто ушла, сославшись на срочное дело.

Шейда перевела дух, понимая, что, будь на месте собеседницы бактрийка или гречанка родом из этих мест, ей не удалось бы выкрутиться с такой легкостью. Ваза с фруктами осталась стоять на ковре. Она стрельнула глазами по сторонам: никто за ней не следит. Наложница уселась возле бассейна, занялась вышиванием.

Схватив фруктовый ножик, апаритка быстро спрятала его в его складках пояса. Кажется, никто не заметил. Теперь оставалось ждать, когда Раджувула заглотит наживку…

В этот вечер за ней не пришли.

Шейда насторожилась, неужели чары не действуют на сатрапа? Ее душило отчаяние, ведь каждый потраченный впустую день стоит жизни кому-то из горожан. Но вскоре она узнала, что Раджувула проводил военный совет, после которого напился до поросячьего визга.

Весь следующий день сатрап отдыхал, не забыв прислать служанку с сообщением, что ждет гостью на ужин. Шейда грустно улыбнулась: он подарил ей платье, в котором любая женщина почувствует себя скорее голой, чем одетой. К тончайшему шелку прилагались украшения: изумительной красоты жемчужная подвеска и серьги.

Апаритка приготовилась: подвела брови сурьмой, нарумянила щеки, освежила тело ладанным маслом. Волосы помыла и уложила в красивую пирамидку, заколов брошью. Внутрь сооружения засунула тот самый фруктовый ножик. Потом покрасила кончики пальцев в оранжевый цвет, а перед выходом успела окурить прическу дымом сандалового дерева. Убранство дополнили золотые браслеты на руках и ногах.

Она позвала рабыню, которая помогла ей задрапировать сари, после чего та повела ее за собой в покои Раджувулы.

На этот раз, пропустив гостью в зал, телохранитель остался снаружи. Хозяин ждал ее, возлежа на подушках. От большого серебряного подноса исходил аромат нарезанных дольками ананасов и папайи. Покрытые мелкими капельками воды плоды физалиса, манго и гуавы манили свежестью. Курильницы источали благоухание жасминового масла.

Сатрап казался довольным. Намасленные усы торчали стрелами в стороны. Окинув апаритку цепким взглядом, он поманил ее на ковер рядом с собой. Спросил, медленно проводя пальцами по блестящей коже ее плеча:

– Правильно ли я истолковал твои томные взоры, способные растопить лед Химавата?

– Да, бхагаван, – ответила Шейда, скромно потупив глаза.

– Надеюсь, Хуман оценит то, что наш с ним устный договор ты и я скрепим более тесным союзом.

– Все, что произойдет между нами – мой выбор, отцу останется принять это как должное.

Раджувула взял ее пальцами за подбородок, повернул лицо влево, потом вправо, с трудом сдерживая желание повалить на ковер и тут же утолить похоть.

– Ты прекрасна… Как я раньше этого не замечал?

– Это потому, что тебя окружают женщины более достойные внимания, чем я, – пролепетала Шейда.

Падкий на лесть сатрап самодовольно улыбнулся. Плеснул вина в ритон, отхлебнул.

– Тогда удиви меня!

Апаритка грациозно поднялась, подлила ему еще вина.

«Пусть пьет, это облегчит задачу», – мстительно подумала она.

Затем пустилась маленькими шагами вокруг Раджувулы, делая волнообразные движения руками. Зал наполнился мелодичным звоном колец. Сатрап азартно поворачивал голову, любуясь тем, как шелк от движения натягивается на бедрах и груди апаритки, подчеркивая изгибы тела.

Вот она остановилась, подняв руки над головой и закручивая кисти. Бедра колыхались, а живот то напрягался, то расслаблялся. Вдруг вся нижняя часть туловища мелко задрожала, отчего с цветочной гирлянды на талии посыпались лепестки.

Шейда присела на одной ноге, вытянула другую в сторону и снова раскинула руки. Опустив подбородок, она показывала полную покорность своему господину. Казалось, диковинная птица замерла в благоговейном трепете у его ног.

Раджувула был в восторге.

Она наклонилась над ним, распустив волосы. Прядями мягко водила по лицу. Зачарованный ароматом и нежными прикосновениями, он не заметил, как апаритка спрятала одну руку за спину.

Шейда отстранилась.

Их глаза встретились.

«Сейчас!» – обожгла мысль…

Внезапно дверь в комнату распахнулась. На пороге стоял телохранитель с секирой в руках. Из-за его спины выглядывала бхаратка. Шейда с криком замахнулась. Но момент был упущен. Сатрап успел подставить локоть, затем ногой отшвырнул апаритку в сторону.

Подбежавшие воины заломили ей руки, повалили на ковер. Она увидела над собой перекошенное злобой лицо наложницы.

– Думаешь, ты тут самая умная? – прошипела та с ненавистью. – За тобой следили. Ножи у нас просто так не пропадают.

Шейду отволокли в какую-то комнату, швырнули на холодный каменный пол, заперли на ключ. Избитая, в порванном платье, дрожащая от страха и жалости к себе, она свернулась калачиком у стены.

Апаритка прекрасно понимала, что ее ждет, и жалела только об одном – что ее не убили прямо в покоях Раджувулы.

2

Иешуа сидел в доме Санкарсана, астролога, с которым познакомился на базаре…

Однажды в знойный полдень он остановился возле площадки, где выступали артисты. Жонглер, акробат, дрессировщик обезьян и заклинатель змей сменяли друг друга по очереди, как только удавалось собрать горстку монет.

Иешуа обратил внимание на причудливо одетого человека. Тот тоже выделил иудея из толпы зрителей, поманил пальцем.

– Иди сюда, млеччха, узнаешь много интересного.

Вызывающей внешностью астролог явно старался привлечь к себе внимание прохожих. Тюрбан, закрученный в конус, основание усыпано разноцветными шариками и полумесяцами. Булавкой приколото большое желтое солнце со змеевидными лучами, а острие тульи сверкает блестками, изображающими звезды. Жирно обведенные тушью глаза. Золотые серьги в ушах. Пальцы унизаны перстнями.

– Как ты догадался, что я иностранец? – спросил Иешуа.

– Светлокожий, но одет плохо, посоха нет, значит, не брахман. Оружия не видно – значит, не кшатрий. День в разгаре, а ты бьешь баклуши – значит, не вайшья… Вот и на пайшачи ты говоришь с акцентом.

Астролог улыбнулся белозубой улыбкой человека, знающего цену своему обаянию.

– Деньги у тебя есть? Всего за одну пана я покажу тебе узор, который боги сплетают из нитей времени. В нем ты узнаешь себя… будущего.

– Это неинтересно, – Иешуа усмехнулся. – Мое будущее – это мои поступки. Я беден, поэтому не могу позволить себе дорогостоящие грехи. Все остальное зависит от того, насколько строго я буду выполнять заповеди Всевышнего. У иудеев их немного – десять, так что быть добродетельным нетрудно… Зато мои слова принесут тебе больше пользы, чем твои – мне.

В глазах астролога зажегся интерес. Он молча ждал, что еще скажет незнакомец.

– В туши, которой ты обводишь глаза, слишком много свинца, об этом говорят покрасневшие белки. И много стибиума, вон как кожа шелушится на скулах, хоть ты и скрываешь воспаление под густым слоем румян. Смени парфюмера, иначе скоро из-за выросшего зоба будешь похож на пеликана… И еще: ты давно не был с женщиной, потому что тебе не хочется. Это стибиум.

Улыбка сползла с лица астролога. Он засуетился, быстро собрал в ящик разложенные амулеты, дощечки и горшочек с чернилами.

– Пойдем ко мне. Я угощу тебя шербетом из малины и тутовника. И расскажу об астролигии, которую мы называем «джиотиш».

Иешуа последовал за ним сквозь базарную толчею. Пока пробирались к выходу с площади, познакомились. Разговаривая по дороге, оба поняли, что могут быть полезны друг другу.

Толкнув ногой дверцу ограды, Санкарсан провел гостя через сад.

Вошли в дом. Иешуа огляделся. Большая комната, арки, ступени, занавешенные окна. Алтарь Савитара: раскрашенная деревянная колесница, пара коней, золотой лучезарный человечек. Над алтарем девять бронзовых ликов. На противоположной стене растянут большой кусок сафьяна, испещренный кружками, точками, пунктирными линиями и стрелками. Все надписи на санскрите.

Хозяин принес две миски с шербетом. Оба уселись на ковре. Санкарсан тряпкой стер краску с лица.

– Вот видишь, уже следую твоим советам.

– А это что? – Иешуа указал на лики.

– Планеты.

– Почему девять? Должно быть семь.

Астролог с готовностью объяснил.

– В джиотиш для удобства исчисления помимо планет используются две важные небесные точки. Обе нематериальны. Раху – это точка северного пересечения орбиты Луны, по которой она вращается вокруг Земли, с орбитой Земли, по которой та вращается вокруг Солнца. А Кету – точка южного пересечения. В этих точках обычно происходят солнечные и лунные затмения.

– Ну, с чего начнем? – спросил он после того, как с наслаждением отпил из миски.

И сам же предложил:

– Давай, расскажи о себе.

Иешуа замялся, но вежливость требовала уступить просьбе хозяина.

– До ухода из Эрец-Исраэль рассказывать особо не о чем… Деревушка Нацрат в горах. Внизу долина, которая простирается до самого моря Ям-Ахарон…[215] Клочок земли. Мама, сестры, братья. Отец восстанавливал царский дворец в Циппори, он строитель отменный: хоть каменщик, хоть плотник… Вот и все.

– Как ты умудрился забраться в такую даль? – казалось, астролог хочет знать о госте все. – Иудеи сюда не ходят. Думаю, что большую часть жизни ты провел в скитаниях.

– Ты прав… Мне было тринадцать, когда я с караваном моего друга Бен-Циона ушел из Иерушалаима. Сперва мы пересекли Сирию, затем долго шли по Прату. В Селевкии-на-Тигре караванщик продал товар и решил двинуться в Парфию. Я пошел с ним… Прожил пять лет в Хагматане, шесть лет в Бактрии. Однажды… семь лет назад, дело было весной, Бен-Цион предложил отправиться в Бхаратаваршу… За Капишей на нас напали бактрийцы. Бен-Цион погиб, погонщиков взяли в плен и продали купцу из Такшашилы. Тот отправил нас на плотах в Бахардипур, чтобы выгодно перепродать в порту… Он два плота нагрузил: один рабами, другой мешками с вялеными хвостами яков. Меня посадили на второй, я должен был следить, чтобы мешки не свалились в Синдх… Плот зацепился за кусты на затопленном острове. Река разлилась, течение сильное, к острову не подобраться. Рулевой спрыгнул в воду, но его затянуло в водоворот, погиб… Тогда купец махнул рукой и на товар, и на меня. Я долго сидел на мешках: пил воду из реки, жевал хвосты, все ждал, может, кто проплывать мимо будет… Куду там – в паводок сплавщиков мало. Потом решил выбираться сам. Выбился из сил, еле доплыл до берега… Очнулся оттого, что меня кто-то тормошит. Смотрю, а вокруг голые люди с волосами до пояса, худющие… Оказалось – адживики. Я у них год прожил… Надоело все, хотелось тишины и покоя.

Иешуа усмехнулся, вспоминая незатейливый быт последователей Аджиты Гесакамбалы, потомков тех шраманов, что вышли в чем мать родила с венками в руках встречать Александра Македонского – как посланца судьбы.

Даже одобряющих публичную наготу греков ошеломила детская непосредственность аборигенов. Те, не стесняясь, справляли нужду там, где приспичит, словно животные. Завоеватели назвали их гимнософистами, то есть «нагими мудрецами».

Адживики научили Иешуа обходиться малым: собирать орехи и фрукты, выкапывать съедобные корни, заговаривать пчел, чтобы те подпустили к сотам… А еще видеть над головами людей свечение, которое у всех разное в зависимости от того, насколько человек добрый или злой.

Он продолжил:

– Тихо жил, но недолго, потому что деревню сожгли саки. Аскеты, кто выжил, разбежались. Я тоже уцелел. Потом отправился путешествовать по стране…

– Куда ходил? – полюбопытствовал Санкарсан.

– Несколько лет прожил в Матхуре: учился у санкхьяиков, потом у йогов из школы Патанджали – изучал «Махабхашью», комментарий к сутрам великого грамматиста Панини. Конечно, сами сутры тоже, упанишады, дхармашастры[216], – Иешуа разгибал пальцы. – «Веды», «Законы Ману», «Артхашастру», «Махабхарату»… Да много чего!

Он махнул рукой.

Рассказывать было легко: и сам дом, и уважительное внимание хозяина располагали к беседе.

– В школе буддистов-самматиев учился создавать пудгалу… Ты знаешь, из всех сверхсил, по-вашему, «сиддхи», о которых я узнал в Бхаратаварше, эта – самая удивительная. Представь себе, что перед тобой стоит твой двойник. Бестелесный, нечеткий, но словно живой. Он смотрит на тебя, так же, как ты, улыбается… немного с задержкой, как будто тебя копирует. А протяни руку – и она пройдет сквозь него… К такому не сразу привыкаешь.

Санкарсан смотрел на нового знакомца с выражением удивления и восхищения. Даже для опытного астролога магия была искусством невозможного.

Справившись с чувствами, он спросил:

– Что было потом?

– Решил искать единоверцев.

– Нашел?

– Нет, – Иешуа вздохнул, – доплыл по Ганге до Паталипутры. Еще в Бактриане я узнал, что где-то на Карамандельском побережье обосновались потомки колена Бней Менашше. Но никто не знает, где именно, все, кого я спрашивал, просто показывали рукой на юг или на восток. В общем, я отчаялся…

Почувствовав голод, Иешуа забросил в рот горсть изюма, потом снова заговорил:

– Тогда я решил отправиться в Кералу. Хотя сильно опасался: по слухам, на юге живут совсем дикие племена, черные, с курчавыми волосами. Они людоеды, а любой млеччха для них – бесплатный обед. Бр-р-р…

Шутливо передернувшись, словно ирония поможет примириться с ужасными обычаями древнего народа, он поднял миску, отхлебнул остывшего шербета.

– Самый короткий путь туда – морем… В общем, я вернулся к Синдху, вступил в артель сплавщиков. Пригнал плот в Бахардипур. Там нанялся матросом на греческий келет, который шел в Музирис… Но доплыл только до Шурпараки, потому что в порту корабль захватили ассакены, и я снова стал рабом. Нас отвели в Бхарукаччу: кого на красильни продали, кого на рудники, а меня посадили гребцом на коландию… Однажды в устье Нармады на корабль напали андхры, но мне удалось бежать. Что ж такое, думаю, куда ни сунусь, все кончается тем, что какая-то сволочь на меня надевает колодки. Почему? Чем я хуже других? Что за полоса такая беспросветная! Когда вышел к лесоповалу, встретил порядочных людей, с одним даже подружился. Вроде жизнь наладилась… А недавно узнал, что иврим проживают в Кашмире. Собираюсь туда идти. Вот как-то так, вкратце…

Посидели еще, поговорили.

– Оставайся у меня, – предложил Санкарсан. – Предлагаю обменяться знаниями. Я научу тебя джиотиш, а ты меня учи, чему сам хочешь. Я вижу, что ты человек непростой.

Иудей не возражал. Он много лет ждал встречи с единоверцами, подождет еще.

3

Гермей рассматривал подростка, которого разведчики отловили на берегу Дамра Налы.

Для начала его накормили. Грек с жадностью запихивал в рот куски лепешки, запивая водой. Потом с сожалением посмотрел на пустую миску, выгреб крошки.

– Отдай ему мой ужин, – приказал Гермей вестовому.

Увидев, что тот колеблется, недовольно поторопил.

– Давай, давай неси…

Когда пленник наелся, полемарх приступил к допросу.

– Как тебя зовут?

– Мирон.

– Куда ты направлялся?

– Хотел реку переплыть, спрятаться в Такшашиле.

– А чего не переплыл?

– Сил нет… Искал подходящий топляк, когда меня взяли. Думал, что брошусь в воду, а там корягу куда-нибудь прибьет течением.

Македонянин с сочувствием смотрел на него: худющий, хитон в грязи, спутанные космы на голове. Если в городе все такие – еле душа в теле держится, то плохи дела. Он задал главный вопрос:

– Как ты выбрался из города?

Грек торопливо, сбивчиво заговорил:

– По подземному ходу. Его выкопали во время осады… Саки через ворота не выпускают, боятся, что мы снова вас позовем. Да еще расскажем про их вооружение и запасы… А нам ведь коз пасти надо… Пшеницу так и не сжали. Эх! – он махнул рукой. – Пропал урожай. Джут тоже не посеяли… Не знаю, на что жить будем.

– Не пропал, – заметил Гермей. – Мы собрали все что можно, чтобы армию прокормить… Извини, но война есть война. Джут и просо посеете, когда я город возьму.

Мирон обреченно кивнул, потом продолжил:

– Они каменщиков согнали, человек двадцать, и говорят: «Долбите!» Отца тоже забрали… Домой не отпускали. Я ему поесть носил, когда было что. Мать-то с младшими сидела… Потом еда закончилась, коза сдохла, а он так и не вернулся домой… Никто из тех, кто копал, не вернулся.

Грек заморгал, зашмыгал носом, а его кадык заходил под бледной, почти прозрачной кожей.

– Если ты город не возьмешь… Саки что хотят, то и делают. Озверели! Всю еду забрали, грабят, убивают… Показательные казни устраивают… Мы съели всех домашних животных, ловим крыс и мышей, варим кожаную обувь… Хотели восстание поднять, только не вышло, кто-то из своих предал… Они зачинщиков на крепостной стене распяли… Да и вообще хватают любого по малейшему подозрению.

Гермей в волнении поднялся. Описанная юношей картина выглядела вполне правдоподобно. Казни он наблюдал ежедневно, а в бесчинства саков легко поверить. О жестокости и дикости степных орд рассказывали беженцы из тех городов, которые пали под их ударами еще раньше – Матхуры, Дахлиза, Ракхигархи, Митатхала, Локхота…

Сердце защемило от тоски, он подумал о том, что уже три недели, как Шейда отправилась в Сиркап, но с тех пор о ней ничего не известно.

– Ты не знаешь, на Раджувулу было покушение?

Мирон закивал головой.

– Да, было. Говорят, какая-то апаритка. Он ее не убил, держит в тюрьме. Вроде как хочет отцу передать, но ждет, когда вы совсем уйдете.

– Не дождется, – процедил сквозь зубы Гермей.

У него отлегло от сердца. Жива! Значит, еще не все потеряно.

Греческая армия стояла в йоджане от Сиркапа на берегу реки Харо под прикрытием цепи холмов, протянувшейся с запада на восток. На полномасштабный штурм полемарх пока не решался.

Из Пурушапуры пришел обоз с продовольствием, так что фаланга отдыхала после осады города и набиралась сил. По всей Западной Гандхаре были разосланы конные отряды, чтобы держать территорию под контролем. Пока что главная задача – захват Сиркапа – оставалась невыполненной. Но теперь, когда появилась надежда, что Шейда жива…

– Как ты подобрался к подкопу?

– Саки напились, я ночью прополз мимо пикета.

Гермей резко подошел к Мирону, спросил, глядя в глаза:

– Покажешь?

Тот опешил. Заколебался, потом с сомнением протянул:

– Покажу, но там армия не пройдет… Он узкий, идти цепочкой нужно. Согнувшись, в одном месте я еле пролез, потому что стенка обвалилась… Зачем тебе это?

– Слушай, – доверительно заговорил Гермей, – я хочу диверсантов послать под видом горожан. К тебе вопрос: остались в городе мужчины, способные поднять восстание?

Мирон на секунду задумался, затем утвердительно закивал головой.

– Да, есть, но с оружием плохо.

– Тебе придется пойти с нами… Ты готов?

Грек поднял на него провалившиеся пасмурные глаза.

– Если дадите меч, пойду. Эти мрази мою сестру… – он замолчал, сжав губы.

Гермей положил руку ему на плечо.

– Ладно, отдыхай пока. Помойся и смени одежду. Тебя позовут…

Вечером полемарх устроил военный совет, на котором единогласно было принято решение взять город хитростью. Он рвался лично возглавить диверсионный отряд, но стратеги были категорически против.

Выбор пал на Зенона. Гермей попросил друга: если Шейда жива, вывести ее из города, если нет – найти могилу, выкопать останки и принести в лагерь, чтобы передать Хуману.

Через день тридцать отборных кинжальщиков невысокого роста, но крепких и искусных в рукопашном бою были готовы к вылазке.

Гермей поставил задачу: доставить оружие горожанам, освободить Шейду и самое главное – снять охрану Северных ворот. Все это надо сделать за одну ночь, потому что утром саки придут менять пикет возле лаза, а когда обнаружат, что он вырезан, поднимут тревогу.

Восстание должно начаться до рассвета. Конница Эрнака ворвется в город через открытые ворота. Выполнение задачи облегчалось тем, что саки опасаются выходить за пределы города.

К лазу подобрались глубокой ночью. На западной стороне города лес начинался прямо от берега и доходил до стены. Склон здесь был особенно крутым, а значит, с военной точки зрения, бесперспективным для штурма.

Отодвинув закрывающие ход ветки, Мирон первым нырнул в темную дыру. Карийская тарентина с обмотанными кожей копытами и завязанными мордами коней охраняла берег.

Продвигались по шахте ощупью, без света, чтобы дым факелов не попал в глаза и рот. Не дай бог кого-то пробьет на кашель – все, можно ставить точку.

Мирон шел первым. Зенон и остальные бойцы тащили мешки с оружием – кописами и ножами, связки дротиков. Луки не взяли, потому что в условиях ближнего боя среди тесных городских кварталов от них пользы мало. Чтобы оружие не бренчало, обмотали его тряпками.

В одном месте стена обвалилась. Проход делал поворот, обходя скалу, так что пришлось повозиться, чтобы хоть немного его расширить и укрепить. На это ушло время.

Чуть дальше отряд наткнулся на трупы, выложенные в ряд вдоль стены. Гоплиты закрыли лицо рукавом, чтобы защититься от смрада. Мирон засопел, зная, что один из убитых – отец. Но Зенон слегка подтолкнул его вперед, мол, давай иди, не время сейчас раскисать, потом отца похоронишь как положено.

Когда подобрались к выходу, до рассвета оставалось несколько часов.

Мирон осторожно высунул голову наружу, прислушался. Вроде тихо. Шагах в десяти у костра клюет носом часовой. Рядом лежат несколько спящих саков, накрывшись бурнусами. Надо вылезать.

Одно неуклюжее движение – и он задел плечом торчащий из земли корень. Посыпался щебень. Мирон бросился на землю, замер.

Сак у костра дернулся, настороженно осмотрелся.

– Гребаные псы! – он с бранью запустил в лаз камень. – Я думал, их греки съели. Еще и скулит, сука…

– Ты чего? – заворочался один из воинов.

– Спи давай, – огрызнулся часовой, – скоро твоя смена.

Тот повернулся на другой бок и затих. Мирон вытер рукавом кровь с разбитого лица. Он изо всех сил сдерживался, чтобы не стонать. Пришлось ждать, когда часовой снова опустит голову на грудь, тяжело засопит.

Диверсанты крадучись выскочили из шахты. Несколько взмахов – и часовые, не успев оказать сопротивление, отправились в загробное царство Папая и Апи, где выстроились у тронов божественной пары вместе с их сыном Таргитаем и тремя внуками.

– Все, расходимся, – шепотом приказал Зенон, вытирая нож о хитон.

Потом обратился к Мирону:

– Поднимай своих.

Отряд разделился на три десятки. Первая растаяла в ночи, бросившись по направлению к Северным воротам. Вторая во главе с Зеноном отправилась к агоре, где затаилась в саду перед дворцом Раджувулы.

Третья, нагруженная оружием, последовала за Мироном. Воины крались по ночному городу, следуя указаниям подростка. Застывали в подворотнях, заслышав стук копыт ночного дозора, ныряли в узкие улочки под защиту глинобитных заборов, заходили в пастады[217], стучались в дома.

Хозяева испуганно выглядывали наружу, но выслушав Мирона, тут же распахивали двери. Вскоре дом наполнялся жизнью, а из двора выбегал кто-то из сыновей со свертком в руках, чтобы сообщить надежным людям о начале восстания.

У Северных ворот разгорелась жаркая схватка.

Здесь саки не спали, поэтому напасть неожиданно не получилось. Заметив крадущихся людей, они подняли тревогу. Тогда греки, уже не таясь, выхватили оружие и бросились на врага.

Часовой размахнулся, чтобы рубануть акинаком подбежавшего диверсанта. Тот резко присел, пропустив меч над головой, а потом ткнул его кинжалом в живот.

Другой сак хладнокровно поднял подскочившего с мечом грека на копье, но тут же получил режущий удар под колено и с криком повалился на бок. Его прикончили выверенным уколом в шею.

Еще один дрался как сумасшедший, похоже оказался опытным воином. Уже двое греков корчились на земле, получив смертельные раны. Но вот в воздухе промелькнул нож, и сак, издав сдавленный хрип, рухнул лицом в грязь.

Диверсанты с трудом подняли балку, запирающую массивные створки. Те нехотя, со скрипом, разошлись в стороны. Один из греков упал, получив стрелу в спину. Товарищ выхватил факел из кольца, выскочил наружу.

Карийцы увидели, что у Северных ворот заплясал язычок пламени – условленный сигнал. Тогда они запалили сложенный у воды костер и поскакали к крепости. А вслед за ними к переправе уже мчалась конница Эрнака.

Город проснулся. Повсюду загорались огни. К агоре сбегались вооруженные чем попало греки. Многие сжимали в руке полученный от диверсантов меч.

В переулках и на площадях завязалась рукопашная схватка. Мужчины облепляли всадников словно мухи, стаскивали с лошадей, а женщины добивали их на земле лопатами и мотыгами. Дети подбирались к раненым сакам, наваливались гурьбой, тыкая в гада всем, что было под рукой – ножом, шилом, гвоздем…

Обезумевшие от ненависти, истерзанные и опозоренные жители Сиркапа жаждали одного – мести.

4

Утром следующего дня, когда они снова уселись на ковре, Санкарсан спросил:

– Что главное в астрологии?

– Звезды, потому что в переводе с греческого это слово означает «наука о звездах».

– Точнее.

Иешуа задумался.

– Звездный свет.

– Верно, – довольно заключил астролог. – А также солнечный свет, отраженный грахами, то есть планетами. Ты ведь заметил, что Луна меняет цвет?

– Еще как! Иногда она голубоватая, иногда с красноватым оттенком… Бывает даже серая, словно ее присыпали дешевой мукой.

– На самом деле свойства света, а значит, и окрас Луны зависят от невидимых глазом колебаний космоса.

– Вибрация Всеединого! – ахнул Иешуа. – Ты говоришь о том, что я когда-то узнал от Белшаццара, жреца бога Тота.

– Хорошо, – Санкарсан не мог скрыть радости, все указывало на то, что он имеет дело со знающим человеком. – Подготовленному человеку легче объяснить принципы джиотиш.

Он тщательно растер кисти рук, словно собираясь играть на струнном инструменте.

– Итак, свет любого небесного тела – маленькой Луны или огромного Солнца, близкого к нам Марса или далекого Сатурна – оказывает влияние на всех людей, на каждого человека в отдельности, а также на окружающую нас природу, в том числе и неживые объекты.

Иешуа вставил:

– Иначе говоря, одновременно на три плана вселенной: материю, мышление и дух, которые взаимодействуют согласно принципу Соответствия. Так учил великий Тот, которого греки назвали Гермесом Трисмегистом.

– Точно! – воскликнул астролог. – Мы понимаем друг друга. Вся ведическая религия построена на единстве реальности. Далее… Перемещаясь по небу, грахи пересекают условные прямые линии, соединяющие далекие звезды и Землю, при этом они оказываются внутри того или иного раши, или, по-гречески, «созвездия». Граха отражает свет звезд так же, как атман отражает свет Брахмана.

Иешуа улыбнулся, закивал головой, восхищаясь точностью и красотой сравнения.

Санкарсан продолжил:

– Суммарный свет, который попадает на Землю в каждой точке ее траектории, влияет на жизнь людей. За многие века существования джиотиш астрологи составили таблицу расположения грах в раши. Свет вечен, а значит, комбинации повторяются. По этой таблице можно предсказать будущее. Например, мы знаем, что, когда Шани входит в Рохини, а греки сказали бы «Сатурн входит в Тельца», велика вероятность засухи. Ведь так уже было! Поэтому заранее запасаемся зерном и другим провиантом. Естественно, предсказание содержит долю погрешности, ведь не бывает ничего абсолютно схожего.

Иешуа смутился.

– В Эрец-Исраэль гадание считается волхованием, то есть колдовством, за него полагается казнь камнями.

– Ты в Бхаратаварше, здесь можно, – мягко возразил Санкарсан. – Мы все так живем… Брахманы перед свадьбой заказывают джанма-кундали, то есть личный гороскоп жениха и невесты, чтобы понять, будут они счастливы вместе или нет… Да и вообще по гороскопу жить намного легче: простолюдин заранее знает, в какой день хорошо зачать ребенка или приступить к строительству нового дома, а махараджа ждет особого расположения грах для объявления войны соседнему царству.

Санкарсан пододвинул к ученику поднос с финиками: голод обостряет чувства, но притупляет мышление.

Он не умолкал.

– Каждый орган человеческого тела лечится с помощью растений и минералов. Астролог знает, какие именно снадобья, в каких пропорциях и в какой день лучше всего подходят для противодействия дурному свету грах. Риши – или «Видящие свет» – помогут выбрать мантру и узнать подходящий момент для жертвоприношения…

Время неумолимо бежало. Свежее утро сменилось душным, ленивым полднем. Но даже обедая, друзья не прекращали беседу.

– Посвятивший себя садхане, другими словами, духовному пути, выбирает себе гуру из числа риши. Твой гуру – это я. Кстати, неплохой выбор, – Санкарсан подмигнул Иешуа. – А чем хороший гуру отличается от плохого?

Иудей ответил улыбкой.

Астролог довольно заявил:

– Тем, что не перегружает память ученика заумными рассуждениями и цифрами. Лучший способ запомнить науку – это миф или легенда.

И он рассказал историю о том, как Солнце вместе с Луной раздавали планетам дома для управления. Солнцу хотелось показать великодушие и щедрость, а Луна из зависти к его могуществу во всем ему подражала. Поэтому каждая планета получила по два созвездия.

Первым к ним обратился Меркурий, как планета интеллекта и общительности, его примеру последовали остальные. Сатурн – самая удаленная от Солнца планета – получил свой дом последним.

Солнцу и Луне осталось всего по одному дому.

Затем Санкарсан объяснил, что главным светилом в джиотиш считается Солнце. Оно управляет созвездием Льва. Каждая планета руководит частью человеческого сознания. Солнце – это дух. Луна отвечает за эмоции человека. Меркурий – за мышление. Венера порождает желания, которые реализуются Марсом. Юпитер преобразует действия в мудрость. Сатурн порождает самоограничение и сдержанность.

Так они и жили, день за днем обсуждая тонкости астрологии. Бхарат учил иудея шести видам джиотиш – от умения наблюдать за Солнцем, Луной и планетами до искусства делать правильные выводы на основе этих наблюдений, а также производить точные расчеты.

За время, проведенное в доме Санкарсана, Иешуа узнал, что работа астролога заключается не только в изучении планет и совершении необходимых для составления гороскопа вычислений. Риши должен всегда находиться рядом с заказчиком, чтобы подсказать ему правильный момент для принятия решения. Очень важно уметь интерпретировать полет птиц, знамения, форму и цвет пламени лампового фитиля, любые явления на ночном небе. Да много чего… Особую роль играет интуиция.

Санкарсан рассказал, что каждый вайшья внимательно отслеживает, в какой из двадцати семи накшатр[218] – символических «невест» Луны – она находится в данный момент. Например, уважающий себя хиромант приносит жертву богине Панчангули, только когда Луна пребывает в накшатре Хаста, то есть «Рука».

Он подтвердил то, что Иешуа уже знал: положение Луны в том или ином созвездии во время рождения человека влияет на его будущий характер и способности.

Затем гуру посвятил ученика в тайны нумерологии. Объяснил, о чем может рассказать дата рождения. Научил определять склонности человека по форме ушей, читать судьбу по линиям на ладони, судить по длине пальцев на ноге о том, будет ли жизнь в браке счастливой…

Однажды он сказал:

– Мы говорим, что настоящий мастер «считывает предсказания с губ Брахмы». Ведь именно этот бог когда-то передал людям искусство джиотиш.

Потом вдруг нахмурился.

– Десять раз проверь, прежде чем отдавать гороскоп заказчику. Ошибка в гороскопе приравнивается к убийству брахмана. Астролог отвечает за предсказание головой, так что будь осторожен: джиотиш – опасная наука…

В другой раз он поразил ученика откровением:

– Астролог должен не только уметь предсказывать будущее, но и исправлять последствия дурных поступков, совершенных в прошлом.

– Изменять карму? – поразился Иешуа.

– Именно, – ответил Санкарсан.

Потом выпрямился, повел плечами, смахивая усталость.

– Дай-ка правую руку.

Он уставился на раскрытую ладонь иудея. Начал водить по ней пальцем. Внезапно удивленно поднял брови.

– Я вижу необычное соединение грах при твоем рождении. Тебе что-нибудь об этом известно?

– Белшаццар открыл мне, что я родился в год соединения Юпитера и Сатурна в созвездии Рыб, – ответил Иешуа.

Гуру повернулся к стене и наморщил лоб, вглядываясь в звездную карту.

– Последний раз такое случилось… В пятьдесят первом году эры Викрама. По моим расчетам грахи вновь соединятся только через шестьсот лет… Тебе сейчас тридцать два, так?

– Тридцать три стукнет осенью.

– Линии говорят, что ты – вайдья, умеешь снимать боль.

– Да, с детства. Я многих вылечил…

Гуру поднял на иудея глаза, в которых читалось восхищение.

– Твои волевые качества… Поразительно! Я чувствую умение внушать людям мысли, способность управлять толпой и мощную, запредельную по силе энергетику.

Он натянуто усмехнулся.

– Даже не знаю, кто кого тут должен учить.

Потом спохватился:

– Подожди, дай левую руку.

Склонился над ладонью, пригляделся – и вдруг отшатнулся. Его лицо обескровилось, губы сжались в щелочку, а глаза словно выцвели, застыли, затуманились… Словно он увидел то, чего лучше бы не видеть. Будто нырнул во временной провал, оказавшись на мгновение там, где вокруг лишь несчастье, страдание и скорбь…

– Что? – озабоченно спросил Иешуа.

– Нет… не могу. Есть вещи, о которых мы не имеем права говорить никому, чтобы не вызвать гнев Брахмы. Хочу только предупредить, что тебе предстоит серьезное испытание, и довольно скоро. И еще, ты – необычный человек… Дело здесь даже не в способностях, а в предназначении. Слишком много знаков… Но я бессилен изменить твою судьбу.

Гуру в отчаянии покачал головой. Затем словно в трансе, бледный, обмакнул палец в шербет и начертил на каменном полу три слова по-арамейски: «Иехошуа Назара Машиах»[219].

Оба молча смотрели на написанное.

5

В ночи гулко стучали копыта коня, уносившего беглецов на север. Вината прижималась к спине Бхимы, замирая от счастья. Миннагара, долго смотревшая в затылок тысячами огненных глаз, к утру напоминала о себе лишь слабым свечением неба на юге.

Слева все так же темнел хребет Киртар, за которым простиралось унылое безлесное нагорье Джараван. Теплый ветер приятно шевелил волосы, смахивая остатки страха, сомнений в правильности выбора, тяжелые воспоминания обстоятельств побега…

Бхима лишь мельком подумал о том, что можно уйти на запад, за Брагуйские горы, хоть в парфянскую Гедросию, хоть в бактрийскую Арахосию. Выбирай любой из двадцати одного перевала! Но что они там будут делать, в чужой стране, где говорят на чужих языках и верят в чужих богов? А главное – он теперь кшатрий и должен быть верен данной присяге. Значит, его место здесь, в Арьяварте.

Гонд тряхнул головой, отгоняя предательские мысли.

Время от времени заросли акации расступались, тогда справа вспыхивало светлое пятно, неотступно следующее за беглецами – это луна роняла отражение в черную воду Синдха.

Чтобы поберечь коня, Бхима все чаще пускал его шагом. По всей реке горели лагерные костры: купцы набирались сил перед последним броском к Аравийскому морю. Ночную тишину время от времени разрывали крики ослов и ворчание верблюдов. Сразу за столицей ассакенов, в дельте Синдха, располагался Барбарикон – торговый центр провинции, куда и направлялась большая часть караванов из Гандхары.

Он сознательно избегал торговый тракт, чтобы не попадаться на глаза купцам – так спокойнее, не надо никому ничего объяснять. На всякий случай выдумал историю. Вы кто такие? Кто-кто… молодожены из горной деревушки, нас родственники отпустили в свадебное путешествие. Иначе как объяснишь шифоновое сари Винаты и свой посольский кафтан. Бхараты на его внушительный арсенал посмотрят с уважением – кшатрию положено, но ассакены потребуют разоружиться.

Беглецы то пробирались сквозь пальмовые рощи, то огибали непроходимые заросли бамбука. На рассвете впереди заблестела гладь озера Кинджхар. Опасное место: узкий перешеек между озером и рекой отлично подходит для заставы, туда лучше не соваться.

Бхима направил коня в противоположную от Синдха сторону, прямо через поле дикого хлопчатника. Конь зарывал морду в мокрые листья и, почувствовав на губах свежесть росы, фыркал от удовольствия.

Если была возможность идти по гребню сопок, Бхима забирался выше, чтобы иметь хоть какой-то обзор. Когда показалась река Калу, пришлось спуститься к переправе. Как назло, лес закончился, вокруг расстилалась высушенная солнцем пойменная равнина.

Погонщики бесцеремонно разглядывали странную пару в дорогой одежде, но, заметив у мужчины на лбу золотой кружок, отводили глаза в сторону. Тем более что тот был увешан оружием: колчан со стрелами, лук, палица, кханда в украшенных самоцветами ножнах.

Оглянувшись назад в очередной раз, он увидел облачко пыли. Неужели погоня? Предстояла еще одна переправа – через Баран Наи, вон река извивается впереди серебряной лентой. Брод занят стадом буйволов, не успеть! Бхима резко взял влево, направившись в сторону хребта. Вината прижалась еще теснее, он спиной чувствовал, как бьется сердце любимой.

«Нет, – с мрачной отвагой думал гонд, – не возьмете… Буду рубить и резать, а если останусь без оружия, порву голыми руками».

Уставший конь из последних сил взбирался по каменистому откосу. С высоты седловины Бхима осмотрел речную долину. Так и есть: шесть всадников цепью скачут к хребту по красной глине, оставляя за собой клубящийся бурый хвост. Гонд спешился, повел коня через фисташковую рощу, внимательно глядя по сторонам.

Вот и подходящая пещера. Раздвинув ветки, он завел коня под низкий свод, помог Винате соскочить на землю.

Постарался успокоить как мог:

– Все будет хорошо.

– Оставь мне кинжал.

В глазах любимой читалась решимость идти до конца.

Оба стояли, слившись в поцелуе, пока Бхима мягко не отстранил Винату. Сняв тюрбан, кафтан и нижнюю рубашку, он остался в холщовых штанах. За пояс заткнул булаву. Любимое оружие – кханду – примотал к правой ноге оторванным рукавом кафтана. Надев колчан, перекинул его за спину. В левой руке зажал лук.

Затем вышел из пещеры.

– Еще посмотрим, кто кого, – процедил он сквозь зубы, окидывая лес цепким взглядом.

До Бхимы донесся еле слышный, отдаленный клекот. Подняв голову, он разглядел высоко в небе парящего беркута. Красивая черная птица раскинула крылья, скользя во встречных потоках воздуха.

«Спасибо. Я знаю, что они рядом, – прошептал гонд. – Удачной тебе охоты. Ты ведь тоже кшатрий».

Словно услышав его слова, беркут снова прокричал, качнул крыльями и начал плавно спускаться к долине…

Наконец Бхима их увидел. Всадники настороженно поднимались по склону, раздвигая ветки фисташек. Первого он убил выстрелом из лука. Остальные как по команде ударили пятками коней, рванули навстречу. Прячутся за щитами.

Он отбросил лук, выскочил из-за дерева. Ближайший к нему ассакен нацелил пику. Прямо перед собой Бхима увидел оскаленное бородатое лицо с вытаращенными злыми глазами. Блеснув в воздухе, чакра пробила ассакену кадык и застряла в горле. Тот не успел понять, что его убило, повалился набок, но пика по инерции пролетела вперед. Разорвав гонду ухо, с глухим стуком вонзилась в ствол.

Бхима не стал ждать, пока его окружат, поднял с земли лук, бросился в заросли. Вокруг защелкало – стрелы впивались в деревья. Тогда он выстрелил наугад, на шум. Раненая лошадь заржала и, ломая кустарник, повалилась на бок.

Он вел их к трещине в скале, которую наскоро забросал ветками. Выскочил на открытое место, заорал, раскинув руки. Трое всадников опустили луки, поскакали на него в надежде взять живьем. Передняя лошадь с хрустом провалилась в ловушку. Ассакен покатился по земле, но тут же вскочил на ноги. Потянулся за щитом, но не успел подхватить – стрела Бхимы воткнулась ему в бедро. Гонд молниеносно выпустил еще одну, добивая врага, и бросился за валун. Ответная стрела с мерзким визгом чиркнула по граниту у самого лица.

Двое соскочили с коней, полезли за ним по склону. Бхима толкнул ногой камень. Первый ассакен отпрыгнул, но споткнулся и упал, выронив пику. Тогда гонд бросился в бой. Успел булавой выбить лук из рук второго. Теперь он отбивался от двоих сразу. Сталь звенела о сталь. Ассакены хрипло рычали, что-то выкрикивали на степном языке.

«Танцуй тандаву!» – молнией сверкнуло в памяти.

Он так и делал: уворачивался от ударов, словно в ритме танца, исполняя пляску жизни и смерти.

«Боли нет, – словно услышал он слова Налы, – есть только цель и ярость».

Взмах палицей – удар одному по колену, сразу выпад кхандой другому в лицо, чтобы отскочил. Ногу обожгло, штанина намокла, он понял, что ранен. Вот тот, что наседает справа, на миг открылся – отступил на шаг и легкомысленно опустил акинак, пытаясь отдышаться. Бхима резко пнул левого сапогом в грудь, да так что тот отлетел к скале. А затем, не разворачиваясь, бросил тело головой назад, распластавшись в воздухе и вытянув перед собой руку с кхандой.

Острие вошло ассакену в живот. Тот осел на землю, удивленно таращась на торчащее из-под куртака железо, забулькал горлом. Бхима больно ударился спиной о камень, но поднялся. Рывком вытащил меч. С отчаянной яростью, понимая, что силы на исходе, налетел на хромого.

Удар шестопером по щиту. Еще один кхандой. А теперь голенью по раненому колену – изо всей силы, как в последний раз. Ассакен заревел от боли, поджав искалеченную ногу. Щит дернулся вниз, так что шея открылась. Даже не думая, Бхима всадил меч между ухом и челюстью.

Он привалился к дереву, тяжело дыша. Неужели все? Выпрямился, побрел к пещере, с каждым шагом теряя силы. Вон знакомый валун, покрытый красным лишайником, заросли барбариса…

Внезапно из кустов с криком выскочил ассакен с обломком пики в руках. Искаженное яростью лицо, единственный глаз налит злобой, а лицо пересекает уродливый шрам.

Бхима успел подставить руку, но острие, распоров мышцу на предплечье, вошло под ребра. Он осел, схватившись за древко, потом упал на бок. Ассакен навалился сверху, вцепился в горло, душит…

Прежде чем сознание покинуло Бхиму, он увидел, как Вината занесла над степняком изогнутый кинжал кукри. Ее рука резко опустилась, потом еще раз, еще…

Гонд закрыл глаза и погрузился в темноту…

Когда Нала понял, что им не уйти, он махнул рукой в сторону ближайшей песчаной гряды. Каллиопа беспрекословно подчинилась. Бросив лошадей у подножия дюны, оба вскарабкались на вершину.

Малв осмотрелся, оценивая место предстоящей драки. Вокруг был лишь песок да жалкие кустики джузгуна, между которыми тут и там корчились кривые стволы саксаула.

«Придется побегать, сбрасывая ассакенов с гребня, – хладнокровно подумал он. – Жить буду ровно столько, сколько времени у них уйдет, чтобы подобраться сбоку».

Прошуршали шаги Каллиопы. Она держала в руках тыкву с льняным маслом.

– Я все поняла… Подожгу себя, как только они поднимутся наверх, и пусть чад моего тела питает твое сердце мужеством. Я буду кричать, но ты не должен обращать на это внимания, иначе все зря.

Нала уважительно склонил голову. По дороге бактрийка сообщила, что готова к смерти. Если настигнет погоня, у нее один путь – сати, древний обряд самосожжения.

Малву не надо было объяснять, что это такое. Проводив мужей на последний жертвенный бой шака и оставив детей на попечение одной из старух, жены собирались в самом большом доме. Его поджигал тот из защитников крепости, на кого падал жребий. Увидев черный столб дыма, воины понимали, что все кончено. И никто не мог превзойти их в храбрости, потому что каждый мечтал только об одном – пусть его душа побыстрее улетит к этому дыму, сольется с ним, устремится к звездам, где уже ждет верная жена…

Каллиопа деловито приступила к ритуалу. Наломала саксауловых сучьев, сложила костер, чиркнула огнивом. Потом уселась на землю, выложив перед собой фигурки Имры и Дизани, ласково погладила их руками.

Чтобы костер не затух, она то и дело подкладывала в него сухую траву. Помолившись, равномерно облила маслом одежду, после чего выплеснула остатки на голову. Замерла в ожидании…

Нала долго отстреливался из лука. Исчерпав запас стрел, зажал в одной руке тальвару, в другой катар. Он носился по дюне, сбивая карабкающихся на гребень воинов.

Если ассакен закрывался, в ход шел катар, который пробивал щит вместе с кольчугой. Нала рубил и колол, думая только о том, чтобы унести с собой в могилу как можно больше врагов. А за спиной страшно визжала горящая женщина.

Когда крики смолкли, он оглянулся на ее останки, похожие на черную дымящуюся корягу, и спрыгнул на склон. Орудуя тальварой, малв сеял вокруг себя смерть. Бег карающего демона остановил лишь акинак ассакена, проткнувший ему бок.

Степняк изо всех сил старался вытащить клинок, но Нала не давал – сжимал лезвие окровавленными руками, с ненавистью глядя на врага. Пока его глаза не затуманились, а душа не взлетела к гребню, смешавшись с дымом, который поднимался над телом сгоревшей бактрийки.

Глава 9

Такшашила, Сиркап, Миннагара, 84-й год эры Викрама, месяц шравана[220]

1

Иешуа шел по берегу ручья на север.

Впереди, в предгорьях Каджнага, где Нилан Нала сливается с Харо, лежит деревушка его друга Гурия. Там он отдохнет, а потом двинется еще выше, к Кашмиру. Путь предстоит непростой, потому что близится сезон дождей. Тучи уже навалились грудью на хребты, только и ждут повеления Варуны, чтобы яростно исхлестать холодными струями седловины, напитать реки грязной, мутной водой, завалить караваны оползнями на горных тропинках…

К ручью жались раскидистые ивы, каштаны словно скатились шарами со склонов в долину да так и застыли, в тени дубрав радовали взгляд розовыми соцветиями гортензии и рододендроны.

Иудей вошел в светлый кленовый лес, разбавленный магнолиями, который вдруг сменился сумрачным ельником, а вскоре тропинка и вовсе затерялась на мягком ковре из опавшей хвои среди высоченных гималайских кедров с уродливыми обломанными сучьями.

Иешуа радовался терпкому древесному духу – густому, смоляному, плотному, хоть нарезай ножом и складывай в котомку. А там места сколько хочешь: лишь стопка тонких пшеничных лепешек – Санкарсан сам напек, горсть фиников да верная подруга – тыква, наполненная сомой.

«Вот ушлый еретик, – думал Иешуа, с улыбкой вспоминая астролога, – читает не «Веды», а карту звездного неба. При этом в доме имеется все, что нужно для приготовления секретного напитка брахманов. Риши, он и есть риши: с кем и по каким лесам набирался опыта, кто ж его знает. Из него слова не вытянешь о прошлом, все грахи да раши…»

Запахло дымом. Кедры расступились. Иешуа увидел деревеньку, окруженную черными клетками пашни и зелеными островками ярового ячменя. Заметив чужака, крестьяне бросили плуг, молча стоят, смотрят на него.

Его окрикнули на непонятном языке, Иешуа показалось, что это персидский диалект. Он вскинул руку в приветствии. Крестьяне продолжали пялиться на путника без намека на радушие, исподлобья.

Иешуа подошел ближе, с дружелюбной улыбкой поприветствовал: «Нама Шивайя!»

Один поднял с земли мотыгу, вроде бы идет мимо, на него не смотрит. Иешуа открыл рот, чтобы спросить дорогу, как вдруг страшный удар по голове сбоку повалил его на землю…

Он очнулся вечером.

Конечности были связаны веревкой, но пальцы шевелились, значит, отек несильный, иначе – прощайте кисти и ступни. Левая часть лица горела, а в лобной кости над виском пульсировала ноющая боль.

Иешуа проморгался, подождал, пока слезы очистят глаза от запекшейся крови. Повертел головой, осмотрелся: жердяной сарай без окон, утрамбованный земляной пол, рядом пустые колодки, тряпки, выдолбленная из чурки миска.

Скупой свет проникал сквозь щели в стене. Вверху слышался писк – птенцы ласточки тревожно верещали в гнезде под стропилом. Голоса, еще утром тихим шепотом предупреждавшие об опасности, молчали. Иешуа показалось, что на него из густой тени смотрит кто-то невидимый, укоризненно качает головой, сложив за спиной крылья.

Никогда прежде его не встречали так враждебно: без разговора, сразу – хрясь! по башке. Так ведут себя только с рабами. Хотя, нет… с жертвой тоже, чего ее жалеть, все равно под нож. Неужели…

Что это? То ли ветер шевелит сушняк на крыше, то ли голоса в отдалении. Иешуа перекатился к стене, неуклюже заворочался на полу, словно личинка, которую выковыряли из трухи. Прильнув к щели, попытался сфокусировать взгляд. Где у них жертвенный столб?

И ахнул от изумления.

Перед сараем высился дуб, кривые ветки которого были унизаны человеческими головами: черными, сморщенными, уродливыми… Одну насадили шеей на толстый сук, другую небрежно зацепили ртом за ветку. Третья прижалась затылком к дереву, висит, словно перезревший плод манго. А вот с этой вообще не церемонились – просто проткнули веткой обе щеки, как на вертел нанизали.

Есть и совсем маленькие, детские. Дуб покрыт черными шарами, будто вороньими гнездами. Или нет, скорее он похож на хлебное дерево. Дикость какая!

Иешуа вспомнил рассказ Гатаспы о племени капаликов, охотников за головами, адептов Кали. По легенде, Черная богиня вышла из лба Дурги, жены Шивы, в тот момент, когда та почернела от гнева.

Пашупат с презрением говорил, что им все равно, чья голова – хоть врага, хоть женщины, а то и невинного ребенка. Напав на деревню, они вырезают всех, потому что чем больше амулетов, тем лучше… Душегубы думают, будто богиня дарует им за это здоровое потомство, уважение соплеменников и богатый урожай. Они мертвые головы потом еще и рисовым пивом угощают.

«Ублюдки, – ворчал Гатаспа. – Детишек-то за что?»

Иешуа застонал от досады, стиснув зубы: так глупо попасться. Ведь должна была насторожить встреча с тхагом, он должен был понять, что в Гандхаре властвует Черная богиня.

Ему вспомнились слова душителя: «Вокруг все друг друга убивают».

Пульсирующая боль вспыхнула пожаром, словно кто-то сверлит череп изнутри. Так кто же знал, что обычные с виду крестьяне окажутся безжалостными убийцами…

Община собралась вокруг шеста с вырубленной из дерева фигурой слона на верхушке. Толпа была большой, похоже, пришли все жители деревни.

С хобота свисал голый связанный человек. Дергался, что-то выкрикивал. Старики и старухи, поддерживаемые под руки родственниками, грозили жертве кулачками, шамкали беззубыми ртами.

Черная богиня сидела под дубом в кресле. Плечи были покрыты шкурой пантеры, талию стягивал пояс из отрубленных рук, а шею украшали нанизанные на шнурок черепа.

Четыре растопыренные руки Кали держали жертвенный нож, трезубец, чашу и мертвую голову. Вытаращенные глаза злобно взирали на происходящее, лицо перекосилось в хищной белозубой улыбке, изо рта свисал красный язык…

Иешуа передернуло – что за мерзкая тварь!

К шесту приблизился жрец, украшенный павлиньими перьями. Обратился к толпе, сначала медленно и тихо. Постепенно его голос становился громче, тоньше. Он начал выкрикивать: «Кали! Кали!» Потом завизжал, затрясся, а толпа подалась вперед с глухим гомоном.

Вдруг жрец выхватил нож, подскочил к подвешенному человеку и срезал кусок мяса с его бедра. Кровь потекла по ноге несчастного. Он заорал от боли и ужаса, но крестьяне лишь радостно загудели.

Палач бросил ошметок в толпу, тотчас протянулись десятки рук, началась свалка. Победитель понесся к окраине деревни: мясо надо закопать в поле, пока кровь еще сочится, иначе желтая ржавчина поразит ячмень или ростки риса засохнут.

«Сбежать не получится, – напряженно думал Иешуа, – здесь их сотни. Кто-нибудь не утихомирится, пырнет ножом… Да и куда я рвану, вокруг джунгли, сразу догонят, сил не хватит…»

Внезапно дверь сарая распахнулась. Солнце ударило по глазам. В потоке света показался черный силуэт. Человек приблизился, присел на корточки, подергал веревки на ногах, проверяя крепость пут.

– Друг, – обратился к нему Иешуа, не теряя надежды, что ошибается в намерениях селян, – зачем я вам нужен?

Тот удивленно уставился. Затем улыбнулся неожиданно доброй и открытой улыбкой. Провел ладонью по шее.

– Ты следующий, – ответил он на ломаном пайшачи. – Кали просит свежей крови.

Иешуа пришлось резко подвинуться в сторону, чтобы солнце не слепило. Снова голову пронзила острая боль. Нужно смотреть в глаза, только так произойдет контакт. Поймав взглядом зрачки парня, он сосредоточился.

Начал мысленно посылать команды: «Тыква в мешке… принеси сюда… никому ничего не говори…»

Улыбка сошла с лица крестьянина. Он встал, молча вышел из сарая.

Иешуа снова прильнул к щели. Тем временем жрец натянул привязанную к хоботу веревку и пошел по кругу. Слон начал медленно, с противным скрипом вращаться. Подвешенный человек корчился и вопил.

Казалось, крики лишь возбуждают крестьян. Они подскакивали к нему, чтобы отхватить ножом или серпом кусочек плоти. Большой кусок нельзя, иначе жертва сразу умрет.

Мучения несчастного закончились судорогами, сердце не выдержало пытки. Тогда жрец повернулся в сторону сарая и махнул рукой. Иешуа показалось, что он смотрит прямо на него.

Толпа деловито двинулась за новой жертвой.

Нестройный топот босых ног, возбужденные лица, смерть в глазах, дети улыбаются, для них это игра.

Иешуа запаниковал.

Неужели все так бездарно закончится? Крестьяне уже рядом, вот сейчас они войдут в сарай…

Дверь распахнулась. На пороге стоял парень с тыквой в руке.

«Подойди…» – про себя взмолился Иешуа.

Тот приблизился, разрезал ножом веревку.

Иешуа сунулся к тыкве кистью, скрюченной в птичью лапку.

Затекшие пальцы не слушаются. Ногтями цепляет деревянную пробку, никак не вытащить. Свет померк – дверной проем заполнили люди. Иешуа с утробным стоном укусил затычку, тянет зубами. Выплюнул. Жадно глотает теплую белую жидкость. Все. Темнота, беспамятство…

Он очнулся через два дня. Долго не мог открыть глаза, веки налились свинцом, хотя сознание вернулось – словно медленно, с трудом задвигались шестеренки ржавого механизма.

Чуть раздвинув веки, впустил свет сквозь ресницы. Одновременно включились слух и обоняние. Накрыла жуткая вонь. Тяжелое, нудное жужжание.

Он открыл глаза и сразу закрыл, содрогнувшись от того, что увидел: гниющую голову. Раззявленный в немом крике рот, мухи копошатся в глазах, верхняя часть черепа срезана, оттуда выползают многоножки.

Собравшись с духом, Иешуа поднялся на локте.

Он лежал внизу кучи из искромсанных человеческих тел, лишенных плоти, словно обглоданных. Некоторые гнили давно, их почти не было видно под роем мух и слепней. Кости с остатками мяса торчали из коричневой копошащейся жижи.

Грифы рвали клювами останки. Напуганная ожившим мертвецом птица отпрянула, бешено уставилась, раскрыв клюв с высунутым языком.

Иешуа вскочил, сделал, пошатываясь, несколько шагов, ноги вязли в гное. Не слыша себя – кажется, он стонет от омерзения, – начал карабкаться по трупам наверх, хватаясь за все, что попадет под руку.

Подтянулся на черном пучке волос, вырвал, снова упал в вязкое липкое месиво. Грифы расправили крылья, недовольно клекочут. Тяжело взлетев, уселись в двух шагах от живого человека, смотрят с ненавистью.

И вот он наверху.

Ошалев от страха, Иешуа рванул в чащу. Ветки били по лицу, он спотыкался о корни – плевать! На ходу рвал листья, обтирался. Иудей был готов бежать куда угодно – лишь бы подальше от зловещего оврага. Зеленая стена сомкнулась за спиной.

Впереди снова притаилась неизвестность.

2

Небо порозовело.

Трудно было сказать, что это – восход солнца или зарево пожара. Зенон напряженно всматривался в царящий на агоре хаос сквозь ветки шиповника.

Во время правления Раджувулы садом никто не занимался, поэтому он зарос кустарником. Диверсанты скрывались среди груш и апельсиновых деревьев. По шуму из соседних кварталов стратег понял, что восстание началось.

Со всех сторон к площади стекались саки, конные и пешие. Многие были ранены, кто-то шел сам, кого-то несли товарищи. Македонянин понимал, что сейчас в логово Раджувулы соваться нельзя – силы неравны, их передушат как слепых котят.

И ждал атаки Эрнака.

На краю агоры мрачно возвышалась виселица с трупами. Одни были свежие: хитоны грязные, но целые, лица не исклеваны птицами, кожа серая. Другие – полуистлевшие, в обрывках одежды – таращились пустыми глазницами на сад, уродливо свесив набок голову и распахнув черные дыры ртов.

Зенон облегченно вздохнул, не увидев среди них Шейду. Рядом с виселицей топтался привязанный цепью к столбу слон.

Все-таки наступал рассвет.

Двое саков выволокли на площадь грека со связанными за спиной руками, подтащили к колоде и уложили головой на торец. Надавили на плечи, чтобы он не смог встать на колени. Погонщик взобрался на слона. Услышав команду, тот вздыбился, держа согнутую в колене переднюю ногу над головой жертвы, потом резко опустился на землю. Череп несчастного треснул словно спелый арбуз, а по колоде потекла красная жижа.

Со всех сторон к агоре приближались толпы горожан.

Саки вытаскивали из дворца мебель, сооружали баррикады. За завалами из сундуков, шкафов и кроватей засели лучники, непрерывно стреляя в нападавших. Со стороны улиц на площадь залетали редкие стрелы.

Зато по крышам подкрадывались пращники. Они подходили к краю кровли, метали камень, а затем, пригнувшись, бежали назад. Саки были отменными стрелками, поэтому то один из смельчаков, то другой замирал на черепице или с криком падал на землю.

Из окон домов полетели горшки с кипящим маслом и горячим битумом. Над брусчаткой поплыли клубы дыма, а воздух наполнился запахом гари. Сорвавшиеся с привязи лошади, напуганные кровью и трупами, носились по агоре, шарахаясь от мебельных куч.

Мимо островка зелени, где прятались гоплиты, то и дело пробегали отряды воинов. Отрывисто звучали команды.

Зенон посмотрел на товарищей. Их лица говорили о многом: плотно сжатые рты, нахмуренные брови. Они рвались в бой. Македонянин медленно покачал головой, давая понять, что выходить из укрытия рано.

«Не сейчас», – сказал он одними губами.

Горожане не могли предпринять решительный штурм дворца, так как улицы простреливались саками. Но чем дольше длилась оборона цитадели, тем гуще становилась толпа вокруг агоры.

Саки защищались отчаянно, зло, понимая, что вряд ли уйдут отсюда живыми. Слишком много крови пролито в Сиркапе, слишком жестокой была власть степных орд. Они еще не знали, что крепостные ворота открыты, что в город уже ворвались илы Эрнака и теперь во весь опор мчатся к дворцу по центральной улице.

Десять всадников выехали с хозяйственного двора и понеслись к восточной части города, рубя налево и направо мечами. Троих горожане сшибли с коней, остальным удалось прорваться. Без знаков различия и царских штандартов, закутанные в темные накидки по самые глаза, они нахлестывали лошадей, торопясь покинуть город. Бросив войска, Раджувула позорно бежал из Сиркапа…

Слон наступил в лужу горячего масла. От боли и бешенства он порвал цепь, после чего с ревом понесся прямо на сад и вломился в густую зелень, пытаясь укрыться среди деревьев.

Диверсанты едва успели отскочить в сторону. Сидящий невдалеке на коне сак проследил глазами за бегом обезумевшего животного. И вдруг заорал во всю глотку, показывая камчой в сторону зарослей. Греки поняли, что их обнаружили. Оставалось одно: с боем прорываться к дворцу.

Не мешкая, они выскочили из убежища. Центр агоры оказался пустым, потому что саки держали оборону на баррикадах. Возле портика сгрудились раненые и обожженные.

Гоплиты бросились вперед, перескакивая через трупы. Навстречу уже неслись степняки. Зенон подхватил с земли щит, закрылся. Несколько стрел с хрустом пробили плетенку, но застряли в толстой слоновьей коже.

Бегущий рядом с ним гоплит внезапно споткнулся, рухнул на брусчатку, из шеи торчит стрела. Сак на бегу метнул копье – еще один грек скорчился на камнях.

Наконец сшиблись.

На Зенона наседал коренастый бородач, размахивая боевым топором. Стратег едва успевал уворачиваться, стараясь достать противника мечом. Вот он метнулся вправо – топор с визгом ударил по брусчатке, выбив из камня искры. Сак, не разгибаясь, махнул рукой в надежде полоснуть македонянина лезвием по животу, но того спасла кольчуга под гиматием.

Еще один мощный удар, и щит треснул.

Отбросив ненужную защиту, Зенон вытащил кинжал. Сак рубанул снова, да так мощно что стратег едва успел подставить крестовину меча, при этом вывернутую кисть обожгло болью. Когда бородач развернулся для замаха, он рванулся вперед и вонзил кинжал в незащищенное бедро.

Тот заорал, а Зенон полоснул его мечом по шее.

Нападавшие давили числом.

Гоплиты рубились яростно, но теперь их оставалось только четверо. Упорно пробиваясь к парадной лестнице, они не видели, как илы Эрнака рассыпались по прилегающим к агоре улицам. Из-за спины кавалеристов спрыгнули лучники, бросились к завалам, на бегу пуская стрелы.

Горожане пошли в атаку.

Они смяли защитников баррикад и устремилась к дворцу. Саков сшибали с ног, разбивали головы кирками. Оставшиеся в живых степняки бежали сквозь колоннаду портика. Им в спины стреляли. Тех, кто падал, добивали.

Саки с грохотом закрыли за собой массивную дверь. Горожане ликовали. Диверсанты разделяли чувства восставших, но сейчас им было не до торжества.

– Давай во двор! – крикнул Зенон.

Он сообразил, что вряд ли Шейду будут держать в царских покоях. Дворцовая тюрьма с ее грязью, вонью и криками истязаемых узников должна находиться там, где живут те, для кого она предназначена – рабы.

Обогнув флигель, гоплиты оказались на задворках. Навстречу в панике бежали слуги. Перепуганные люди выскакивали из дверей, лезли через окна, лишь бы не оставаться в запертом дворце вместе с отчаявшимися, озверевшими саками.

Македонянин увидел раскрытое окно цокольного этажа. Подпрыгнув, ухватился за мраморный подоконник. Товарищи подтолкнули снизу, потом вскарабкались сами.

Осмотрелись: полутемная комната, судя по стоящим вплотную друг к другу амфорам – зернохранилище. Осторожно выглянули за дверь – никого. В глубине дворца слышались крики и ругань, треск, шум передвигаемой мебели.

Прошли по коридору. В одной из комнат нашли старуху, мирно сидевшую за рукоделием. Чтобы та поняла, что они хотят, пришлось кричать в ухо. Пошамкав беззубым ртом, гречанка махнула рукой в нужную сторону.

Впереди топот ног, чужая речь.

Диверсанты юркнули в чулан, притаились, сжимая оружие. Стоило саку поравняться со входом, как Зенон с силой толкнул дверь ногой. Оглушенный воин повалился на пол. Гоплиты выскочили, набросились на остальных.

Со стороны портика доносились глухие удары тарана.

Часть восставших решила проникнуть во дворец через парадный вход, остальные последовали примеру гоплитов. Вскоре здание наполнилось звоном оружия, воплями раненых и победными криками.

Диверсанты вместе с горожанами продвигались к тюрьме, прочесывая зал за залом. Приходилось драться в каждом коридоре, в каждой комнате. Зарезанных саков выносили на агору, сваливали в кучу.

Вскоре все было кончено.

Гоплиты услышали рев торжествующей толпы.

В одном из залов они все-таки нарвались на засаду. С высоких пьедесталов на схватку равнодушно взирали греческие философы.

Зенон сцепился с полуголым, покрытым татуировками степняком. Он сделал выпад, но сак увернулся, а копис македонянина сломался, попав в щель между мраморным бюстом и постаментом.

Обхватив стратега, сак повалил его на пол, взял на удушающий захват. Тот старался вырваться, но силач крепко держал его. Комната поплыла перед глазами македонянина, еще секунда и…

Внезапно степняк отпустил его, повалился набок. Боевой товарищ помог Зенону встать. Кровь с бронзового канделябра в его руке капала на мраморный пол.

Тюрьма располагалась сразу за кухней.

Отодвинув засов, диверсанты вошли в сырое помещение с низким потолком. В нос ударил резкий запах грязных тел и нечистот. Когда глаза привыкли к темноте, они различили фигуры. Одни узники были прикованы цепью к кольцам в стене, другие сидели или лежали с колодками на ногах.

Поняв, что вошедшие люди не саки, люди зашевелились. Протягивали руки, что-то шептали…

Шейду нашли в углу лежащей без сознания на гнилой соломенной подстилке. Разворотив замок цепи топором, Зенон подхватил ее и вынес на свет.

Апаритку трудно было узнать: исхудалая, все тело в кровоподтеках, один глаз заплыл, сломанные пальцы на правой руке опухли, а вместо ногтей кровавое месиво.

Ком подкатил к горлу стратега. Он бережно понес ее к выходу из дворца. Мимо проходили возбужденные греки, потрясали оружием, оглашая залы радостными криками. Зенон не слышал и не видел их.

Он всматривался в лицо Шейды, пытаясь уловить признаки жизни.

3

Добравшись до дома Гурия, Иешуа несколько дней приходил в себя.

Жуткая деревня капаликов не шла у него из головы. Первой же ночью ему приснился парень из сарая. Добрая улыбка делалась все шире, потом кожа вокруг рта съежилась, провалилась, обнажив зубы. И вдруг вырос крючковатый клюв свинцового цвета, а шея обросла коричневым пухом. Гриф смотрел на него немигающим черным глазом, слегка повернув голову. Потом она начала расти, стала огромной. Птица резко наклонилась над ним и открыла клюв. Из горла вместе с волной смрада вырвался жуткий клекот…

Иешуа резко сел на тюфяке, задохнувшись от накатившего страха. Когда понял, где он, успокоился, снова лег между спавшими вповалку членами большой семьи Гурия.

Кошмар продолжал мучить его каждую ночь. О походе в Кашмир не могло быть и речи: ему нужно восстановиться после приема сомы, ведь он несколько дней балансировал между жизнью и смертью.

После того, как Иешуа выпил зелье, самые важные ритмы организма – дыхание и сердцебиение – замедлились настолько, что еще живого иудея сочли трупом.

Сначала его все-таки за ноги приволокли к дубу. Чтобы привести в чувство, стали бить. Кожа Иешуа, почти лишенная кровотока, за несколько минут побледнела, потеряла чувствительность, а черты лица осунулись. Жрец недоуменно приложил ухо к его груди. Потом встал и со злостью пнул неподвижное тело ногой: племени не нужен мертвый млеччха.

Тогда схватили парня, который принес тыкву. Тот лишь озирался по сторонам, не понимая, что вызвало гнев соплеменников. Несмотря на мольбы жены и детей, его раздели и привязали к слону. Беднягу постигла та же участь, что и предыдущую жертву.

Иудея оттащили на свалку в овраге, куда племя сбрасывало останки убитых во время ритуалов людей…

Солнце и горный воздух сделали свое дело – Иешуа быстро поправлялся. Он не хотел быть обузой для Гурия, поэтому как мог помогал по хозяйству: водил биталов на выпас, плотничал, вместе с детьми и женщинами месил глину для кирпичей, вечерами мастерил игрушки для самых маленьких.

А потом начались дожди. Стоя в дверном проеме, иудей смотрел в сторону посеревших от ливня гор, понимая, что туда сейчас не сунешься. Под кожей небритых щек играли желваки.

Однажды случилось чудо: в дом вошли Бхима и Вината.

Друзья радостно обнялись, после чего Бхима представил Иешуа свою невесту. Иудей не узнавал друга: тот стал суше, взгляд цепкий, даже двигается как-то иначе – резче, энергичнее…

Когда Ануша уложила детей, взрослые смогли выпить немного тодди и поговорить. Разговор затянулся за полночь. Наконец Бхима дошел до схватки с ассакенами в горах.

– Я тогда с жизнью попрощался… Пятерых завалил, а шестого упустил из виду. Думал, его лошадью придавило. Надо было сразу проверить. Если бы не Вината… – он с нежностью посмотрел на невесту и взял ее за руку. Вината покраснела, опустила глаза. – …Так бы там и остался. Она рану зашила, собрала трав, стала меня лечить. Несколько ночей согревала теплом своего тела. На коня взвалить не смогла, тогда нарубила веток, уложила меня сверху и стащила с горы… Долго волокла до брода, где нас подобрал караван. В хурджунах ассакенов нашлась кое-какая одежда и деньги. Вината купцам заплатила, чтобы те лишних вопросов не задавали… Вот так и добрались до Такшашилы.

Ануша шикнула на детей, которые только делали вид, будто спят, а сами жадно слушали рассказ кшатрия, высунув любопытные мордашки из-под одеяла.

– Как ты меня нашел? – не удержался Иешуа.

– Ты ведь Гатаспу искал. Я расспросил садху в Такшашиле, те показали дорогу к ашраме. Там познакомился с Аполлонием, а он рассказал про Гурия и побег из тюрьмы… Ну, вот мы и здесь.

– Как Гатаспа? – с волнением в голосе спросил Иешуа.

– Да все хорошо, жив-здоров, тебя вспоминает, – улыбнулся Бхима.

Иешуа довольно хлопнул друга по плечу.

– Я так рад тебя видеть! Куда теперь?

Гонд переглянулся с невестой.

– Пока не знаем. В Миннагаре ассакены, поэтому путь в Андхру закрыт… Думали отсидеться в Такшашиле, но у вас здесь тоже неспокойно. По дороге часто встречались греческие разъезды.

– Да. В Сиркапе такое творилось… Раджувула успел удрать перед тем, как горожане захватили дворец. Потом несколько дней пленных саков выводили через Северные ворота. Страшное дело – обожженные, в крови, друг на друга опираются… Повели к переправе, наверное, погнали в сторону Хиндукуха, потому что мы их больше не видели.

– Ну, а ты куда? – спросил Бхима.

Иешуа вздохнул.

– Мне в Кашмир надо… Я попал в переделку, из-за этого время упустил. Теперь знаю, где искать Ковчег Завета, – он досадливо всплеснул руками. – Так наступил сезон дождей! В горах сейчас не пройти – не дорога, а мучение: караванные тропы размыты, сели… в общем, грязь одна.

Бхима задумался. И вдруг хитро посмотрел на друга.

– Может, слетаем?

Иешуа не понял, даже обиделся.

– Я что – птица?

– Ты – нет, а я – да, – гонд улыбнулся, наслаждаясь недоумением на лице друга.

Потом рассмеялся.

– Ты, наверное, думаешь, что я спятил.

Иешуа поднял брови, тактично промолчав.

Тем временем Винату сморило. Она почти не принимала участия в разговоре, а сейчас и вовсе притихла. Пусть мужчины сами решают, что делать дальше. Когда она свернулась рядом с ним клубочком, Бхима принялся рассказывать другу о виманах.

Сначала Иешуа слушал недоверчиво, потом внимательно, под конец с интересом. Гонд говорил увлеченно, страстно, подробно рассказывал об устройстве железной птицы, размахивал руками, показывая маневры. Вскоре Иешуа слушал, затаив дыхание.

И вдруг выпалил:

– Как мы ее построим?

– Вот! – довольно заключил Бхима. – Давай теперь вместе думать.

– А чего тут думать – из прутьев свяжем, – предложил Иешуа. – На берегу Харо ивняка полно.

– Не годится, – гонд мотнул головой. – По равнине бы еще ничего. Но мы в горах полетим, там ветер сильный, измочалит виману… упадем. Надо из металла.

Повисла пауза.

Друзья долго думали, перебирая в уме варианты. С каждой секундой их энтузиазм съеживался словно брошенный в огонь кусок пергамента. Оба прекрасно понимали, что литье металла – дело непростое.

Медь можно купить в Такшашиле, но ее потребуется много, и найденных у ассакенов денег явно не хватит. Бронза? Так помимо меди нужно еще и олово. Оловянных копей в Бхаратаварше вообще нет, его везут с далеких Касситерских островов[221], что в Атлантическом море[222]. Пока доставят, пройдет не один месяц, проще дождаться окончания сезона дождей и идти в Кашмир по перевалам. Но Иешуа заявил, что больше ждать не может, душа изболелась, вот же реликвия, рядом, а не ухватишь.

Внезапно иудей хлопнул себя по лбу.

– Гермей в Сиркапе!

Посмотрел на друга, который сидел с озадаченным видом.

– Это полемарх греческой армии. Я его давно знаю, еще по Бактре.

– И что?

– Так он же город взял. Там полно брошенного снаряжения. Нам всего-то щитов сто нужно, не больше. Из армейской бронзы можно?

– Конечно, – Бхима воодушевился. – Построим горн, расплавим щиты, отольем листы и полосы, выгнем до нужной формы.

– Отлично! – воскликнул Иешуа. – Отсюда до Сиркапа не больше йоджаны. За два дня обернусь.

Потом смущенно улыбнулся.

– Ну, за три. Я с ним много лет не виделся. Отметим, наверное… я думаю.

Друзья ударили по рукам.

Через три дня иудей, как и обещал, вернулся в деревню. Он ехал на осле впереди обоза из нескольких телег, запряженных быками. Обоз сопровождал отряд греков, опытных в кузнечном деле.

Откинув рогожу с первой телеги, Бхима деловито осмотрел сваленные в кучу щиты, шлемы, наручи и поножи. Удовлетворенно крякнул, потирая ладони.

И закипела работа.

Общинники помогали гостям, не жалея сил. Сначала выкопали яму, заложили доверху дровами, подожгли, потом накидали сверху дерна. Установили навес из пальмовых листьев для защиты от дождя. Тем временем сложили у скалы горн из камней, обмазали глиной, прокалили изнутри. В стенке оставили отверстие, чтобы ветер разгонял пламя. Приладили мехи для поддува воздуха.

Все это время Бхима сидел в хижине Гурия, обложившись кусками пергамента. Он чертил детали и узлы двигателя, топливной системы, таблицы аэродинамических нагрузок. Злился, когда не получалось, мало ел, зато постоянно жевал листья бетеля. Вината старалась не мешать, хотя ей приходилось почти насильно кормить его и укладывать спать, как маленького.

Гонд осунулся, глаза запали от бессонницы, но он упрямо продолжал рисовать запутанные схемы и фигуры. То и дело звал деревенского кузнеца, советовался с ним, спорил. Когда тот приносил готовую форму для литья, Бхима, как правило, разбивал ее, требуя добавить еще кварцевого песка.

Кузнец сердился, ему было жалко потраченного времени. Каждый горячо доказывал свою правоту, доходило до ссор, но Иешуа умудрялся примирить обоих, после чего работа над чертежами продолжалась.

Каменщики притащили две канджуровых[223] плиты, плотно пригнали их с помощью зубил. Потом выдолбили внутри каждой плиты форму для листа, оставив две дырки – литник и воздуховод.

Неделю спустя приступили к литью.

Ранним утром в горн засыпали древесный уголь, прогрели, затем прокалили формы. К полудню заложили щиты. Дети Гурия натаскали с пруда грязи для замазки швов. Трое греков непрерывно качали мехи. Еще двое подбрасывали угли, ворошили их ломами.

Кузнец хмуро отдавал приказания, ругался, если подмастерья медлили. Видно было, что переживает за результат.

Потом приказал: «Ковш давайте! Остальным отойти!»

Надев перчатки из кожи носорога, вытащил заглушку. В тигель полилась расплавленная бронза. Присмотревшись к огненному ручейку, он удовлетворенно кивнул и повернулся к Бхиме:

– Хорошо.

– Что «хорошо»?

– Присадки в меру, я по густоте вижу. Присадка – дело тонкое. При литье бронзы нужно знать, сколько олова добавлять в медь.

– Зачем?

– Смотря для чего лить… Много олова добавляют при изготовлении сложных изделий, например, скульптур. Или колоколов. Олово увеличивает текучесть расплавленной массы. Это, конечно, удобно, потому что работать легче. Но такая бронза будет хрупкой, поэтому ее ни гнуть, ни ковать нельзя… Здесь в самый раз.

Еще неделю собирали двигатель.

Наконец подвесили его, протянули трубы, установили агрегаты, подсоединили рычаги и педали. После этого приступили к обшивке фюзеляжа. Листы бронзы закрепили на жердяном каркасе, сшивая их штифтами и заклепками. Рапсовое масло залили в бочку в последнюю очередь.

Бхима принес ведерко с белой краской и нарисовал на носу виманы букву: палка с перекладиной, сбоку кружок.

– «В», – произнесла Вината. – Что это значит?

– А ты догадайся, – гонд подхватил невесту на руки и закружился вместе с ней на месте.

Счастливый смех Винаты звенел серебряным колокольчиком.

Под вечер вся деревня собралась возле дома Гурия и Ануши. Намечался праздник. Любой желающий мог потрогать виману, на которой поблескивали капли дождя.

Старики недоверчиво стучали по корпусу птицы костлявыми пальцами, а Иешуа подсаживал детвору. Бхима охрипшим голосом раз за разом объяснял принцип действия двигателя. Селяне мало что понимали из его рассказа, поэтому продолжали задавать одни и те же вопросы. В конце концов терпение гонда лопнуло, тогда он махнул рукой и ушел в дом…

Махишасура наблюдал за торжеством со скалы, жадно втягивая носом воздух. Маленькие фигурки внизу сходились и расходились, сливались в толпу. Вот ведут парня с девушкой к костру. На ней цветное покрывало, на нем красный рупан. Вот они остановились, взялись за руки. Теперь обходят костер слева направо. Бросают что-то в огонь.

Порыв ветра донес до него хоровое пение…

Прете пришлось преследовать Бхиму и Винату до самой Такшашилы, не отставая от каравана, который их подобрал. Он набрался опыта, перестал охотиться на всякую мелочь. Куда проще подкараулить ночью одинокого путника и перегрызть ему горло, а потом медленно, с наслаждением выпить кровь. Куски трупа он обычно запихивал в мешок. Это был его паек, который помогал поддерживать силы во время долгого бега.

Махишасура пытался в темноте пробраться к дому Гурия, но каждый раз натыкался на пружинящую прозрачную стену. Один раз, когда он в бессильной злобе рыскал вокруг деревни, ему удалось подслушать разговор общинников, из которого стало ясно, что жертва собирается лететь в Кашмир…

До поздней ночи в деревне не утихала праздничная музыка, селяне танцевали, из рук в руки переходили кувшины с тодди и араком. Многие выступали с поздравлением новобрачных, дарили подарки.

Прета то глухо рычал, то тихо повизгивал от нетерпения. Нет, сейчас он не может напасть на иудея: деревня находится под защитой Вишну, хранителя мироздания, вон торчит его украшенный гирляндами жертвенный столб. Выкрашенная синей краской четырехрукая фигурка едва виднеется из-под груды подношений и цветов.

Стемнело, внизу уже нельзя было ничего рассмотреть. От досады прета рубанул рукой по стволу арчи, оставив когтями на коре глубокие рваные борозды. Потом посмотрел в сторону реки. Скривился в хищном оскале: отсюда в Кашмир есть только один путь.

Он развернулся и начал карабкаться по кручам, все дальше углубляясь в ущелье Харо.

4

Машина тяжело оторвалась от земли.

Дома и деревья вдруг побежали назад, стали маленькими. Рев работающего двигателя бил по ушам, корпус виманы сотрясался. Когда она заложила вираж в сторону ущелья, Иешуа упал на колени, уперев ладони в пол.

Он не мог поверить, что лишь тонкий слой бронзы отделяет его от земной тверди, стремительно уходящей из-под ног. Потом поднялся, схватившись за ремень рукой, выглянул наружу. Ветер ударил в лицо, мощной мягкой ладонью отбросил назад волосы.

Иешуа во все глаза смотрел на открывшийся перед ним простор. На серебряную ленту Харо, петляющую среди скал. На превратившийся в обманчивое зеленое покрывало сосновый лес: будто и нет под кронами головокружительной высоты до самой земли. На заросшие арчовым редколесьем вершины сопок, которые кажутся перевернутым отражением облаков.

Такого восторга он не испытывал с детства. Ему было то ли пять, то ли шесть лет, когда старший брат привел его на террасу, с которой открывался вид на бескрайнюю равнину Эмек Изреель.

– Смотри, – Яаков вытянул руку перед собой. – Это гора Гилбоа. Правда, она похожа на морское чудище? Вот морда, а вот хвост.

– Да, – согласился Иешуа. – А что такое «морское чудище»?

Рассмеявшись, брат потрепал его по голове.

– Ну, это такие большие животные, которые живут в море Ям-Ахарон, – сказал он, потом смущенно добавил: – Я других морей не знаю.

– Больше соседской коровы? – у мальчика округлились глаза.

– Еще как! – воскликнул Яаков.

Он махнул вправо, где в солнечном мареве терялись очертания хребта.

– А вон там гора Хар-ха-Кармел. От нее до моря рукой подать.

Чем дольше Иешуа слушал брата, тем сильнее ему хотелось раскинуть руки и взлететь над равниной. Птицей пронестись над ручьем Эйн-Харод, рассмотреть поближе теряющийся в желтых песках город Енганним, окунуться в синеву над пропахшей морем долиной Эмек Кишон.

Иешуа зажмурился, ощущая в ладошке теплую руку брата, и замер от счастья…

Бхима согнулся над рычагами словно нахохлившаяся птица. Сквозь вой ветра и гул машины, иудей различил человеческий голос. Показалось? Нет, точно – друг поет! Иногда тот оборачивался: слюдяные пластины в пол-лица, встречный поток полощет черные пряди.

Горы становились все выше.

Вскоре ущелье Харо осталось позади, а вимана свернула на восток. Она плавно огибала вершины, натужно воя, взбиралась к седловинам. Пролетала над перевалами, едва не задевая верхушки сосен.

Олени удивленно всматривались в небо, срывались с места и неслись сломя голову впереди крестообразной тени, пока вожак не догадывался метнуться в сторону.

За одним из хребтов виману поджидала туча.

Бхима уверенно направил самолет в черные недра, понимая, что проще пробиться сквозь непогоду на малой высоте, чем уходить резко вверх. Мгновенно надвинулась стена дождя. Вокруг сверкали молнии, виману швыряло из стороны в сторону.

Когда выглянуло солнце, самолет ворвался в чистое небо сквозь прореху в тучах. Ветер гнал тонкие дождевые струйки по бронзовым бокам.

Но вскоре облака снова сгустились, закрыли косогоры черной тенью. Раззявленной пастью надвигалось узкое ущелье. Слева выросли отвесные кручи, справа горы были чуть ниже, совсем внизу темной, неприветливой лентой змеился Гидасп.

Вимана неслась по пропасти рядом со стеной. Кажется, протяни руку – и смахнешь кривой ствол арчи или схватишь за рога испуганного архара. Вдали уже расступились горы, показалась Кашмирская долина.

Глухой удар по корпусу виманы! Мерзкий скрежет по обшивке! Иешуа от толчка полетел на пол.

Вимана вильнула в сторону, чуть не зацепив крылом за скалу, ушла в пике. Иудей покатился по днищу вместе с мешками и всякой мелочью: промасленной ветошью в корзинах, горшками со смазкой, такелажными ремнями…

Топливная бочка едва не оторвалась, но сыромять креплений выдержала. Иешуа впечатался плечом в переборку. Больно-то как! А от хвоста что-то ползет по крыше.

Бхима повис на рычаге.

Уф! Выровнял птицу над самой водой. Машина со стоном вскинула нос и снова стала набирать высоту.

Иешуа смотрит на люк, ждет. И вдруг просунулась черная когтистая лапа, шарит в воздухе. Следом явилась жуткая морда с глазами, в которых пляшет бешенство.

Шум двигателя не дает прислушаться к отчаянным крикам в душе: голоса молят, предостерегают, совсем сорвались с катушек.

Махишасура тяжело спрыгнул. Трупный смрад заполнил грузовой отсек.

Урод лезет прямо на Иешуа, тот ползет спиной назад, бросая в него все, что попадется под руку. Вот мертвяк махнул лапой у самых глаз, Иешуа отпрянул. Прета старается сохранить равновесие на широко расставленных ногах.

Бхима обернулся, мгновенно оценил обстановку: «Держись!»

Иешуа схватился руками за ремень – вовремя.

Машина вошла в такой крутой вираж, что его подбросило, а ноги заболтались в воздухе. Махишасуру отшвырнуло в сторону, он неуклюже цеплялся за обшивку, царапая ее когтями.

Вимана перевернулась.

Хлопок! Ремни креплений лопнули. Разбрызгивая масло, бочка всей массой рухнула на люк, в котором застрял прета.

От удара машину снова бросило в пике.

Все завертелось перед глазами иудея. Несколько секунд свободного полета, потом треск, боль, темнота…

Когда Иешуа очнулся, солнце садилось.

Остатки света едва пробивались в ущелье из-за вершин сопок. Он лежал на речной отмели, ногами в воде. Все тело ломило, руки были перепачканы кровью, мокрая одежда неприятно липла к телу.

Приподнявшись на локте, иудей увидел виману выше по течению: искореженная кабина наполовину затоплена, чуть дальше дымится хвост. Вода переливается через разбросанные по мелководью корзины и горшки. Кладбищенского урода нигде не видно.

Бхима! Иешуа завертел головой в надежде найти друга. Потом со стоном поднялся, побрел к самолету.

Сквозь черные клубы дыма он разглядел опутанное ремнями тело. В грузовом отсеке горели остатки масла. Слава Всевышнему! – основная часть топлива вылилась из бочки во время падения.

Закусив губу, срывая ногти, он развязал узлы, вытащил гонда из кабины и отволок к берегу.

Бхима умирал.

Обломок рычага вошел под ребра и вылез из спины, разворотив лопатку. Рана казалась страшной.

«Не вытяну», – с тоской подумал Иешуа.

Он положил руку на лоб друга, замер, сосредоточился. Вполголоса начал читать молитву. Бхима приоткрыл глаза, застонал. Потом разлепил покрытые запекшейся кровью губы, силясь что-то сказать.

Иешуа приник ухом, разобрал слово: «Гандхарва»[224].

Гонд тяжело дышал, было заметно, что боль невыносима. Сделав над собой усилие, он снова прошептал:

– Сын, – и улыбнулся.

– Вината беременна? – оторопело спросил Иешуа.

Бхима кивнул головой.

Потом выдохнул:

– Еще в караване… Сута…[225]

Из его горла вырвался хрип, он некрасиво заелозил ногой. Наконец обмяк и вытянулся. Черные глаза мертвого пилота неподвижно смотрели в фиолетовое закатное небо.

Иешуа похоронил друга на берегу, разрыв песок куском обшивки. Вместо памятника водрузил на холмик приборную панель с какими-то вращающимися стрелками и знаками.

Зашил раны иглой из аптечки. Нарвал листьев и ягод кизила, пожевал. Кашицу наложил на швы, замотал ветошью, помогая себе зубами. Вытащил из воды намокший мешок с пшеницей, съел несколько горстей разбухших зерен.

Нашел тыкву с сомой. Спать улегся тут же, на берегу, развесив мокрую одежду на ветках куста. Голоса молчали, тогда он закрыл глаза и мгновенно заснул…

Иудей долго брел под палящим солнцем по гальке. Речка монотонно ворчала, облизывая крупные валуны потерявшим силу языком. Коряги, оставленные в русле недавним селем, топорщили острые сучья.

Наткнувшись на завал из топляков, глины и камней, он поднялся по склону, где к своему удивлению обнаружил хорошо утрамбованную тропу.

Внезапно в горах послышался леденящий кровь рык.

«Нет, это не барс… и не горный лев», – прислушавшись, с тревогой подумал Иешуа.

Постоял в замешательстве, глядя то назад, то вперед.

«Засветло до Кашмирской долины мне не дойти, а ночью легко стать добычей преты. Выход один…»

Он заспешил дальше, внимательно осматривая склоны. Кажется, вон там, в зарослях жимолости, виднеется темная дыра. Иудей вскарабкался по осыпающему косогору. Раздвинув ветки кустарника, вошел под низкий свод.

Когда глаза привыкли к темноте, осмотрелся. Чисто: ни кострищ, ни костей, ни помета. Все верно, Кашмирская долина рядом, так что путникам незачем здесь задерживаться, а дикие звери никогда не устроят лежку там, где пахнет человеком.

Тогда он наломал веток, вымел убежище. Затем уселся прямо на землю и замер, взяв сознание под контроль…

На закате иудей спустился на тропу и уверенно направился к выходу из ущелья. Немного погодя из пещеры вышел… Иешуа. Немного задумчивый, медлительный, полупрозрачный. Изредка его тело подергивалось рябью, словно распадаясь на цветовые пятна, квадратики и полоски, после чего фигура мгновенно собиралась обратно в устойчивый образ.

Пудгала посидел возле пещеры, окидывая взглядом горы, потом не торопясь заскользил по гравию. Оказавшись на тропе, тоже двинулся в сторону Кашмирской долины…

Темнело.

Ущелье быстро теряло краски в надвигающейся ночи. По речной долине прокатился тревожный вздох, сотканный из плеска воды, шума ветра и шелеста листвы.

Пудгала спокойно вышагивал по тропе. Внезапно он остановился, обернулся, словно прислушиваясь. Среди ставших привычными звуков отчетливо послышался топот ног. Тогда он полез по осыпи к вершине сопки. Сзади раздались шорох гравия и тяжелое дыхание карабкающегося преты.

Махишасура помогал себе одной рукой. Вторую оторвало при аварии виманы. Бочка раскроила ему череп, сплющила голову, лишила глаза. Из трещины, в которой копошились белые личинки, по шее стекал густой коричневый гной.

Он повизгивал от нетерпения, понимая, что иудею не уйти. Но тот карабкался на удивление быстро и неутомимо, казалось, жертва совсем не устала. Зато мертвяк надрывно сипел, высунув черный язык.

Вот и седловина.

Силуэт впереди перешел на бег, направляясь по гребню в противоположную от Кашмира сторону. Две фигуры, одна бледная и размытая, другая черная и страшная, неслись по гребню горы друг за другом.

Пудгала ринулся вниз по склону, прета за ним.

В пылу погони он не замечал, что жертва не пылит, не издает звуков. Что гравий, по которому она спускается, не осыпается под ее ногами. Он думал только об одном: вот сейчас он схватит ее за руку и вонзит зубы в шею. Как той летучей мыши в пещере.

Пудгала выбежал на берег ручья.

Вскочил на лежащее поперек русла бревно, идет по нему. Махишасура бросился следом, балансирует, чтобы не упасть в мутный поток. Вот он совсем рядом с жертвой. Махнул лапой, но то ли не достал, то ли промахнулся… потерял равновесие, соскользнул. Все-таки успел схватиться за сук в последний момент, повис над водой. Кое-как вскарабкался на бревно, снова балансирует. А жертва уже спрыгнула на противоположный берег. Но ничего, впереди скалы, наверх не забраться. Вон в той расщелине я его и возьму. Не уйдет!

Ворвавшись в узкий провал, прета различил силуэт сидящего человека. Он остановился, улыбнулся кладбищенским оскалом. Наслаждаясь моментом, облизнул губы. И с рычанием бросился на жертву. Его лапа пронзила пустоту: иудей все так же сидел на камне, лишь легкая рябь пробежала по телу. Прета замер в недоумении, затем поднял вверх вонючую пасть.

По ущелью прокатился жуткий, нечеловеческий вопль.

5

Под утро горы расступились.

Небо снова затянуло тучами: мрачное серое одеяло повисло над самой землей. Гидасп резко вильнул к востоку, разделившись на рукава. Иешуа обогнул сопку, и перед ним раскрылась равнина с зубцами хребтов – где-то далеко, в глубине бледной хмари. Белый ободок отделял силуэты черных вершин от облаков.

Пихтовые и сосновые леса остались позади. Берега многочисленных проток заросли магнолиями и пальмами. Среди фруктовых рощ пестрели, словно припорошенные снегом, посевы хлопчатника. Неподалеку раскинулась деревня. Над домиками из наломанного известняка вились струйки дыма.

Иешуа брел по колесной дороге среди зеленого раздолья. Раны давали о себе знать, он часто останавливался, затем усилием воли поднимался. Скривившись от боли, снова топтал пыль. Потому что понимал: медлить нельзя. Прета не упустит след, и рано или поздно из-за спины пахнет его гнилостным дыханием.

Иудей мысленно благодарил самматиев из Матхуры, научивших его создавать пудгалу: только благодаря энергетическому двойнику, который связывает душу с кармическим воплощением, он все еще жив.

Людей в поле беглец сторонился. Цель – гора Нево, по приметам он ее и так найдет. Однако Гурий предупреждал, что в долине живут не только иврим. Как бы снова не нарваться на неприятности.

Иешуа не удержался: свернув в хлопковое раздолье, любовно сжал пальцами пушистые белые комочки. Не все коробочки раскрылись, так что сбор урожая начнется лишь через несколько недель.

Спустя какое-то время он все-таки решился зайти в деревню. Только потому, что увидел плоские крыши с оградкой. Сердце забилось в радостном предчувствии – так строят по законам Моше.

Вдоль высокого забора раскинули кроны плодовые деревья: груши, персики, абрикосы… За садом колосилась дурра.

Рощица фисташек. Чуть поодаль заросший осокой ручей. Вот и арка, ворота не заперты.

Во дворе он обомлел, увидев на дверном косяке мезузу[226]. Эльэлион! – это точно жилище иврим.

Взволнованно огляделся.

Маленький огород: белеют зонтики лечебного аниса, тянет к солнцу длинные острые листья благовонный тростник. Чернуху ни с чем не спутаешь – у нее голубоватые разводы на крупных белых лепестках, а листочки длинные и тонкие. Вот островок мяты: среди хаотично переплетенных стеблей с остроконечными листьями торчат пирамидки фиолетовых венчиков. Душистая рута распушила желтые соцветия.

Овощей немного – огурцы, дыни… Еще лук, чеснок, бобы. По стене взбирается виноградная лоза.

Все как в Эрец-Исраэль.

Он толкнул невысокую узкую дверь – никого. На полу разбросаны циновки, стоит глиняный светильник с носиком. Лук и набитый стрелами колчан висят на гвозде. Один угол занят глиняным таннуром. К стене грузно привалились мехи, полки забиты кувшинами и посудой. Вход на женскую половину закрыт занавеской.

Кашлянув для приличия, Иешуа раздвинул ткань. Маленькое окошко под крышей. Застеленный покрывалом мишкаб[227], рядом горка одежды.

Девочка лет восьми, сидевшая возле корзины с младенцем, настороженно смотрела на вошедшего.

Иешуа поднял руки в знак добрых намерений и торопливо произнес на арамейском:

– Господь с тобой.

– Мир тебе, – ответила та вполголоса, чтобы не разбудить ребенка.

Обессилевший иудей опустился на циновку. Голова кружилась, в горле пересохло. Иудейка сорвалась с места, плеснула из кувшина воды в миску, подала гостю. Иешуа вздрогнул от прикосновения, когда она осторожно погладила израненную руку…

Вскоре он вышел из дома. Короткая передышка придала ему сил, раны болели меньше, после того как маленькая хозяйка смазала их мазью. Ждать возвращения взрослых с поля у него нет времени, прета дышит в затылок, нужно торопиться.

Зелень речной долины сменилась безжизненной бурой поверхностью солончаков. Впереди показалось озеро Вулар. Среди пятен ряски и зарослей лотоса сновали низкобортные лодки. Целая флотилия была пришвартована к вбитым у самого берега жердям. Рыбаки, связав края рупана выше колен, шастали по мутной прибрежной жиже туда и обратно: переносили корзины, сети, вычищали лодки от грязи.

Черно-белые утки с желтыми клювами деловито копались в тине…

Прочь, прочь отсюда, дальше в горы, увести за собой прету. Иначе он будет безжалостно убивать, не щадя никого, просто из дьявольской ненависти ко всему живому.

Вот и перевал через гряду, уткнувшуюся острым мысом в песок. Берег вьется тонкой белой полоской. Гривы спускаются к озеру со всех сторон, будто прильнувшие к воде и внезапно окаменевшие слоны…

День клонился к вечеру.

Иешуа брел на ватных ногах, думая только об одном: «Вперед!»

Он внимательно рассматривал горы. На этой торчит голова человека – нос, брови, высокий лоб… а эта похожа на барана с витыми рогами. Вон та – лысая, а сопка напротив поросла осинами и карликовыми березами по самую макушку. Все, как рассказывал Гурий.

Обогнув озеро, иудей вышел к устью горной реки. Химават отбрасывал на долину холодную, угрюмую тень. Справа высился хребет, который бхараты называют Тришулой Шивы: высокий пик с белым пятном снега на макушке, по бокам две вершины пониже.

«Седина Моше», – с благоговейным восторгом подумал Иешуа, затем прошептал:

– Охраняя слово Яхве под живой водой…

Вот и ручей: вода струится между мшистыми валунами по заваленному корягами ложу, перебирает тонкими струйками гравий, журчит, срываясь с плоских ступенек.

Иешуа начал карабкаться по склону, цепляясь руками за кусты. Вскоре он услышал шум водопада.

Перед ним открылась терраса со стеной из желтого песчаника. Сверху срывались белые полосы, бились о зеркальную гладь.

Озерцо неглубокое, по колено, вода ледяная.

Иешуа поднял голову.

Покрытая мхом скала. Жимолость и барбарис спустили ветви над обрывом, словно закрывая верхушку от посторонних взглядов. Он уселся, скрестив ноги, на сухом валуне. Багровое солнце разорвало на миг облака, выплюнув раскаленные сгустки на землю.

Что теперь?

Внезапно иудей вскочил, озаренный догадкой. Разбрызгивая воду, подбежал к колеблющейся прозрачной стене. Пробил ее телом, примерился, полез наверх.

Он карабкался по круче из последних сил, цепляясь пальцами за края трещин, опираясь голыми ступнями на выступы, не обращая внимания на боль. Несколько раз чуть не сорвался, обманутый мягкой податливостью мха.

Вот! В скале темнеет дыра, незаметная снизу.

Иешуа подтянулся на руках и ввалился в пещеру, ободрав колено. Перед ним была стена из уложенных плотными рядами осколков известняка – как будто это не завал, а межевая ограда в Эрец-Исраэль. Места хватило только на то, чтобы выпрямиться.

«Ирмеяху все сделал правильно, – подумал Иешуа, любовно оглаживая камни. – Воздух свежий, потому что есть щели, но птицы сюда не пролезут. А раз нет гнезд, значит, нет помета».

Он начал по одному выковыривать и сбрасывать камни. Это оказалось непростым делом. Расшатав обломок, вытаскивал его, затем брался за соседний. Сдирая ногти, царапая кожу на руках.

Наконец расчистил лаз, протиснулся.

Скудный свет едва освещал стены. Он пошел вперед наощупь, не помня себя от волнения. Мелкий песок холодил ступни. В душе разливались нежные звуки кифары.

Когда глаза привыкли к темноте, он различил в дальнем конце грота бледное мерцание. На дрожащих ногах Иешуа приблизился к Ковчегу Завета и упал на колени, шепча благодарственную молитву.

Он не мог наглядеться на священную реликвию.

Большой позолоченный ларец упирал изогнутые ножки в плоский камень. Херувимы на тяжелой крышке спокойно и торжественно глядели друг на друга, расправив крылья. По краю ковчега вилась резьба, кольца свисали в ожидании крепких рук левитов.

Рядом с ларцом стояли два украшенных золотом шеста и деревянные подпорки мишкана[228]. Полосы из красной бараньей кожи были аккуратно сложены стопкой.

Ни пятнышка плесени, никаких следов тлена, словно их положили здесь вчера. А это что? Почему камни навалены кучей?

Озарение молнией ударило в самое сердце: «Господь всемогущий! – да ведь это могила Моше».

Иешуа молился долго, пока голоса в душе не подняли тревогу. Тогда он выглянул наружу. В озерце, задрав искореженную голову, стоял прета.

Беглец колебался лишь мгновение: бесчисленные поколения иврим – и мертвых, и живых – не простят ему надругательства над священными реликвиями.

Выбравшись из грота, он полез на гору. Не обращая внимания на холод и пронизывающий ветер. Наконец опустился в изнеможении на землю, зачерпнул горстью рыхлый подтаявший снег, забросил в рот.

Сосредоточился…

Склон задрожал. Из недр поднималась страшная, разрушительная сила, подвластная лишь заклинаниям Иешуа. Ударили струи пара, птицы сорвались с деревьев и понеслись в долину, оглашая окрестности тревожными криками. Семейство кабанов с треском промчалось сквозь заросли. Белки понеслись прочь, делая отчаянные прыжки с ветки на ветку.

Грохот усилился. С вершины, сдвинутые глубинными толчками, покатились камни.

Внезапно гора разверзлась. В клубах дыма над огненной трещиной показалась ужасающая личина ракшаса. Словно выполняя приказ иудея, демон выпростал огненную руку и с ревом впечатал ее туда, где только что струился водопад.

От мощного удара во все стороны полетели скальные обломки, вырванные с корнем осины, а мгновенно испарившаяся вода вспорхнула белым облачком.

Склон медленно оседал, погребая под собой пещеру с Ковчегом Завета, Скинией и могилой пророка.

Ракшас начал погружаться, земля над ним сдвинулась, и вскоре лишь обугленные стволы да измазанные сажей валуны на выжженной земле напоминали о катастрофе…

Когда Иешуа очнулся, то увидел, что сидит в грязи. Расплавленный жаром снег продолжал обтекать его ручьями, устремляясь в свежий провал. Иудея трясло, даже не столько от сырости и холода, сколько от пережитого потрясения.

Прислушался – голоса молчат. Тогда он заполз на сухой пригорок, лег на бок и провалился в глубокий сон…

Ночью Иешуа закоченевшими пальцами развязал узел на котомке, достал тыкву. Несколько глотков сомы сотворили чудо: внутри разлилось приятное тепло, по спине волной пробежала дрожь, лоб сделался горячим.

Он энергично поднялся, озираясь по сторонам. Внизу сгустилась чернота, а над головой в темно-синем небе светились голубые пятна снега. Вечность смотрела на него из облаков прозрачным глазом с большим серым зрачком.

Вот и конец пути.

Или только начало?

Тени друзей окружают его, встают плечом к плечу. Теламон прячет в уголках рта добрую улыбку. Мелекор серьезно кивает, соглашаясь с выбором ученика. Во взгляде Аглаи таится нежность. Бхима притворно хмурится, сжал губы, приосанился. Вдруг ударил себя кулаком в грудь, потом указал на Иешуа пальцем, словно говоря: «Для кшатрия нет ничего невозможного! А ты чем хуже?» Приблизился старый Ицхак, рядом с ним Лаван и Иона с Шаддаем, остановились, смотрят с пониманием…

Погодите, а где Бен-Цион? Почему его нет среди вас… Неужели? Иешуа усилием воли стряхнул морок, понимая, что живой не может видеть мертвых.

Вдали забрезжил рассвет, окрашивая край неба в розоватые тона надежды.

Он снова сел на землю. Нет, рано уходить, утро ему придется провести здесь, пока действие сомы не закончится. Есть время подвести итоги, собраться с мыслями. То, что он задумал, требует напряжения всех сил и уверенности в себе. Если нельзя сделать живущих счастливыми, надо подарить им мечту о счастье после смерти.

Переливы кифары в душе подтверждают – да, ты все делаешь так, как и было предначертано. Твои страдания, боль, раны, весь накопленный за долгие годы странствий опыт – это всего лишь подготовка к самому важному событию в твоей жизни.

Которое впереди…

Он встал, поправил котомку. Из-за вершин Химавата били солнечные лучи – мощно, жизнеутверждающе. Теперь хозяин холода не казался ему таким уж грозным. Иудей повернулся к нему спиной и начал спускаться с горы.

Пора домой.

Эпилог

Тохары все-таки решились на захват власти в Кушаншахре. Дым горящих селений застилал долину Сырдарьи. Сначала асии нанесли поражение согдийцам, союзникам тохаров, в битве при Гуйшани[229]. Затем захватили Эрши[230]. Решающее сражение произошло у города Фаргона[231].

Ударную лаву тохаров подпирали согдийские пехотинцы. До последнего момента Куджула не был уверен в победе. Исход боя решили колесницы. Асии притворно отступили к горам, якобы намереваясь уйти по Шахимарданскому проходу в долину Красной реки[232].

На этот раз он поставил во главе тяжеловооруженной сотни надежного друга, хазарапатиша, который первым поддержал род Кадфисов на офицерском собрании после его возвращения.

Когда легкая тохарская конница, уже предвкушая расправу над противником, приблизилась к узкому ущелью, оттуда вдруг выкатились боевые повозки с закрепленными на осях серпами. Лучники начали шквальный обстрел со скал.

Лава разделилась на два потока и ушла в стороны, оголив пехоту.

Бойня была ужасной.

Колесницы врезались в ряды согдийских копьеносцев, разбивая в щепы щиты, подрубая ноги и вспарывая животы. Воины из кузова закидывали пехотинцев дротиками. Некоторые асии балансировали на дышле, показывая врагу свое бесстрашие. Другие соскакивали с повозок, чтобы добить раненых мечами.

Согдийцы в панике бросились назад, но тут из засады выскочила свежая сотня катафрактов. Впереди мчался сам Куджула. Рассеяв пехоту, закованные в броню всадники преследовали кавалерию тохаров. Вражеская атака захлебнулась, превратившись в хаотичное отступление. Куджула погнал предателей дальше на запад.

С Фанских гор спустились союзники асиев – маргианцы. Они не давали тохарам передохнуть в полных дичи предгорьях, отгоняя их в голую безводную степь.

Рыбаки с левобережья Сырдарьи ночью на веслах подкрались к броду и запалили сухую траву на пути отступающей армии. Тохарам пришлось форсировать холодную реку на глубине, из-за чего не умеющие плавать степняки тонули, а лошади вязли в прибрежных болотах.

Три других кушанских племени – ятии, пасианы и сакаравлы – безоговорочно признали верховенство асиев. Ставки друзей войско Куджулы прошло без задержки, не причинив вреда мирному населению. Племенному совету оставалось лишь закрепить союз договором.

Куджула преследовал тохаров до ставки Сидунь у подножия Нуратинского хребта. Город он сжег, после чего остатки враждебного племени рассеялись по пустыне Кызылкум. Затем асии повернули на юго-запад. Несколько дней спустя остановились лагерем на плоскогорье, с которого отлично просматривалась долина Зарафшана…

Быстро темнело.

Ябгу сидел на холме, наблюдая, как солнце садится за вершинами Зирабулакских гор. По всему лагерю в сгустившейся темноте мерцали костры, словно разбросанные по берегу угольки. Горит с луком и стрелами, а также неразлучный акинак лежали рядом, на расстоянии вытянутой руки. Еще отец учил его, что воин не должен расставаться с оружием, где бы ни находился. Война закрепила привычку.

Из стойбища доносились вполне мирные звуки: перезвон кузнечных молоточков, бьющих то резко, то с оттягом, смех и азартные крики, похоже, что молодежь боролась. Зазвучала песня под аккомпанемент трехструнного танбура. Музыкант, подлец, всю душу вытягивал тоскливой проникновенной мелодией.

Внезапно он различил женский визг. Резко выпрямившись, вгляделся в лагерную суету. Вестовой уже ждал приказания, согнувшись в полупоклоне.

– Узнай, как в лагере оказалась женщина. Ее в обоз, виновника ко мне, – жестко приказал Куджула.

Вскоре телохранители привели упирающегося пехотинца. Следом, взбираясь по склону, пыхтел сатапатиш[233]. Вестовой наклонился к уху ябгу, доверительно зашептал:

– Сотник в кости играл, а этот напился настойки из мухоморов… Когда успел? Пока командир не видел, он вроде как за водой к реке пошел, а сам в обоз рванул, схватил там первую попавшуюся рабыню, под угрозой ножа загнал в лагерь. Возницы лопухи… проморгали. Чем только занимаются? Свои бы ему не дали снасильничать, так он ее в шатер с припасами потащил…

– Откуда девка? – обратился Куджула к дебоширу.

Он заметил, что лицо у того красное, а взгляд мутный и дикий.

– Так из Сидуня… пленных можно брать.

– Я приказал всех держать в обозе, без разницы, старая или молодая. Или я тебе не указ?

– Так это… Я что, плохо дрался?

Сатапатиш тихо застонал, закусив шапку: парень сам себе подписал смертный приговор. Ябгу потянулся было к акинаку, но сжал пальцы в кулак. Нет, не сейчас… завтра, перед строем, чтобы все видели.

Когда пехотинца увели, он долго смотрел на огонь. Наконец успокоился. Только так! Только железная дисциплина! Не удержит в повиновении армию, значит, не удержит всю огромную империю, которая протянулась от Хвайрезима[234] до Синдха и от Памира до Парфии. Новую столицу он построит здесь – вот на этой самой излучине Зарафшана. Не в центре империи, а на Каттакурганской равнине, где предки разбили первые стойбища больше ста лет назад. Тахмурес бы одобрил.

Вспомнив старшего брата, который так и не вернулся из далекого Рима, Куджула вздохнул, затем поднялся и откинул полог шатра.

* * *

Уложив сына спать вместе с другими детьми, Вината смахнула со ступеньки муравьев и устало опустилась на порог. Вскоре подошла Амбапали, молча села рядом, взяла за руку. Сухая ладонь шудрянки казалась на ощупь шершавым огуречным листом.

Женщины с улыбкой переглянулись.

– Устала? – участливо спросила Амбапали.

– Ага, – честно подтвердила Вината. – Не привыкла я… Мы дома рис не выращиваем, только пшеницу. Ее жать тоже тяжело, но можно хотя бы на колени встать, когда стебли серпом срезаешь… Ой! – она с легким стоном выпрямила спину. – Ну просто не разогнуться.

– Ты не стесняйся, говори, если что. Мы-то с детства на чеке, привыкли… Сначала на раджуку работаем, потом на себя. Но ты молодец, стараешься не отставать, – шудрянка участливо взглянула на Винату. – По дому не скучаешь?

Вината опустила голову, потом задумчиво посмотрела перед собой. Высокий лоб вороновым крылом накрыла тень, а глаза почернели.

Вздохнула.

– Ты знаешь, когда я услышала, как отец с сестрой уговариваются отдать меня старосте деревни… внутри будто что-то оборвалось. Не могу их простить.

Она улыбнулась, посмотрев на Амбапали.

– Так что нет у меня теперь никого, кроме тебя. Да еще Бхима, сынок… желанный.

– На отца похож, – с нежностью проговорила шудрянка.

Затем в порыве чувств обняла брахманку за плечи.

– Ты мне тоже как родная. Уж и не думала, что на старости лет обзаведусь дочкой.

– Почему не вышла замуж? – наивно спросила Вината.

Ворон печали слетел с одного лица и закрыл крыльями другое.

– Видно, не судьба мне таиться до самой смерти… Тебе откроюсь, – смахнув слезу, шудрянка продолжила, – правду только Брихадашва знает, потому что он меня и выкупил.

– Как выкупил? – изумленно прошептала Вината.

Голос Амбапали звучал глухо, словно она говорит с усилием: воспоминания, давно запрятанные в недрах памяти, теперь всплывали в сознании, причиняя острую боль.

– До рождения Бхимы все было более или менее терпимо. Канса меня бил, конечно, но не зверски, бывало, даже жалел. Когда сыночку исполнился год, Канса ушел на войну. Вернулся с любовницей… Его как подменили: на меня не смотрит, все время уделяет новой рабыне.

– Как рабыне? – снова удивилась Вината. – Ты же… жена…

Амбапали грустно покачала головой.

– Нет, не было никакой свадьбы. А без обряда виваха[235] дваждырожденный свободен от обязательств перед сожительницей.

Она вытерла глаза краем платка, потом продолжила, вперив остановившийся взгляд в выщербленные ступени.

– Так вот… Он меня просто отдал офицерам. Те пользовались мной, когда и сколько хотели. А когда наскучило, швырнули пехотинцам.

Губы женщины задрожали, она с трудом справлялась с охватившим ее волнением.

– Солдаты, которые прошли войну, – это звери, в них не осталось ничего человеческого… Даже не знаю, как я выжила. Потом, словно в тумане, помню лицо Брихадашвы. Оказывается, он все это время был рядом с армией Чеди, шел за обозом, зная, что я там… Зарос бородой по самые глаза, почернел от горя и злости, так что его трудно было узнать. Однажды он привез провиант на продажу… И увидел меня – я больная, избитая валялась в лагере. Он меня выкупил за гроши и выходил, потом мы вместе вернулись домой…

Лицо Амбапали исказилось страданием.

– Но детей с тех пор я не могу иметь.

– Так, значит, Бхима не угра?

Шудрянка покачала головой.

– Нет… Теперь это неважно. Он умер кшатрием, и это главное.

Потом с вызовом посмотрела на Винату.

– А как бы ты поступила на моем месте?

Та смутилась. Подумала, теребя край сари, виновато покосилась на Амбапали.

– Пусть Сарасвати решает, я тебе не судья.

Подчиняясь нахлынувшим чувствам, она горячо обняла шудрянку, прижалась к ее лицу щекой. Обе молча сидели, не в силах стряхнуть охватившую их тоску.

Вдруг из дома послышался плач маленького Бхимы. Вината кинулась в комнату, что-то зашептала, успокаивая мальчика. Вскоре донеслось ее тихое пение, прокатилось по лестнице нежными звуками и растворилось в шелесте ночного леса.

* * *

Фаланга приближалась к Пурушапуре.

Оставив в Сиркапе тяжелораненых, саперов, а также часть конницы, Гермей отправился с войском в долину Кубхи. Пурушапура являлась важным стратегическим пунктом, где пересекались торговые дороги Паропамиса, северного Хиндустана и царства Шулэ[236].

Лучшего места для долгой стоянки армии не найти. Тем более что город находится в нескольких днях пути[237] от Синдха, так что основные силы греков всегда смогут прийти на помощь гарнизону Сиркапа, если Раджувула задумает вернуться.

Оставался один дневной переход до Кохатских гор. Колонну замыкали обозные повозки, в одной из которых сидела Шейда. Она еще не оправилась от ран, но благодаря искусству Бассарея за ее жизнь можно было не опасаться.

На бледном лице все таким же непокорным светом горели карие глаза. Апаритка бережно поддерживала кисть, обернутую пропитанной мазью корпией, и морщилась, когда телега подпрыгивала на ухабах.

На закате с обозом поравнялся Гермей. Он несколько раз предлагал Шейде переночевать в его шатре, но она отвечала отказом, предпочитая общество санитарок, которые помогали менять повязку.

Полемарх давно перестал считать ее пленницей, позволял делать все, что та захочет. Он участливо посмотрел на апаритку. Его взгляд говорил лучше всяких слов: Шейда прочитала в нем заботу, нежность, тревогу, и ее сердце неожиданно ответило, забилось сильнее.

– Я смогу вечером помыться в твоем шатре? – спросила она, густо покраснев. – Не хочу в таком виде предстать перед отцом.

– Конечно, – македонянин с готовностью согласился, даже не пытаясь скрыть радость. – Отгорожу тебе угол, как раньше, прикажу налить в бочку теплой воды.

– Тогда я приду, – смущенно проговорила апаритка…

Сбросив хитон, Шейда выглянула из-за занавески. В шатре никого не было. Над курильницей, в которой потрескивали сандаловые щепки, поднимался легкий ароматный дым. Тогда она скользнула к бочке. Улыбнулась, увидев, что на поверхности воды плавают цветы жасмина. Нежно погладила бутоны. Потом с наслаждением уселась в приготовленную ванну, стараясь не замочить повязку на больной руке. Закрыла глаза от наслаждения.

Намазавшись смесью древесной золы, жира и воска, потерла тело мочалкой из иссопа.

Наконец потянулась за куском льняной ткани, чтобы вытереться. И резко села обратно, разбрызгивая воду.

Раздвинув полог, в шатер вошел Гермей. Шейда замерла. Ей одновременно хотелось, чтобы он ушел… и остался. Македонянин подошел к бочке, остановился в нерешительности. Вдруг она почувствовала на лице нежное легкое прикосновение. Не отдавая себе отчета в том, что делает, Шейда потерлась щекой о его ладонь. Тогда он нашел ее руку и потянул к себе, предлагая встать.

Она медленно поднялась, а он окутал ее тело тканью. Шейда повернулась к нему лицом, внимательно посмотрела в глаза. Еще через мгновение оба слились в поцелуе…

Лагерь разбили на прежнем месте.

Вместо деревьев, на которых весной распяли апаритов, из земли торчали безобразные обрубки. Вскоре разведка доложила, что с гор спустился Хуман с горсткой воинов. Он снова шел среди расступившихся гоплитов, держа в руках секиру.

Войдя в шатер, вождь уставился тяжелым взглядом на сидящую перед ним пару. Ему хватило нескольких секунд, чтобы оценить ситуацию. Шейда смотрела на отца с отчаянной надеждой, не снимая ладонь с колена Гермея. Раненую руку она задрапировала шелковым шарфом.

– Ты забрал у меня сына, теперь хочешь забрать дочь, – хрипло процедил вождь, сжав секиру так, что побелели костяшки пальцев.

Когда Шейда перевела, Гермей поднялся с клисмоса, спокойно сказал:

– Я сдержал слово, насилия не было. Она в любой момент может уйти, потому что больше не пленница. Пусть сама сделает выбор.

Оба посмотрели на Шейду.

– Отец, прости, я остаюсь, – твердо сказала та.

Хуман тяжело вздохнул. Затем поднял налитые ненавистью глаза на македонянина.

– Не думай, что вместе с моей дочерью ты получил всех апаритов.

– И не думал. Эллины никому не навязываются в друзья. Но от нашей дружбы мало кто отказывается. Пока гоплиты не начнут гибнуть от стрел апаритов, вход в мой шатер для тебя открыт. Так что не торопись делать выводы, взвесь все за и против. Лучше рубить стволы для хижин, чем для засеки. Если хочешь, уходи…

Ссутулившись, Хуман покинул шатер. Гермей проводил его хмурым взглядом, потом повернулся к апаритке.

– Он вернется, – сказала она.

Встала, положила ладонь ему на плечо.

– Я его знаю, если сразу не сказал «нет», значит, будет думать.

Гермей молча погладил ее щеку, как тогда, возле купели. Она ответила взглядом, полным тепла и доверия. Тонкое пламя светильника подрагивало, бросая трепетные отблески на натянутую холстину шатра.

* * *

Хан[238] в Капише был похож на сотни таких же постоялых дворов, разбросанных по Бактриане.

Выгульная площадка оглашалась криками ослов и верблюдов, призывным ржаньем лошадей. Лаяли собаки, охраняя отары от чужаков, погонщики переговаривались на смеси диалектов.

Постояльцы хана прекрасно понимали друг друга, ведь во всех языках есть слова, обозначающие главные атрибуты похода, и они известны каждому. К тому же купцы-бхараты, хоть и говорят на разных наречиях, но почти все знают санскрит, а любой парфянин говорит на пехлеви. Торговцам из далекой Сирии или Армении приходится труднее, потому что за Ктесифоном по-арамейски говорит только знать, даром что персы и бактрийцы пишут арамейскими буквами. Выручает греческий, официальный язык Бактрианы.

Иешуа сидел на камне, отдыхая после длинного перегона между Пурушапурой и Капишей. Он с сожалением рассматривал вконец изношенные сандалии: ремни стерлись, держатся на честном слове, того и гляди порвутся.

Иудей нанялся погонщиком к бхарату, который вез в Бактру хлопковые ткани и пряности. Тот не поскупился и оплатил место в большом караване под охраной конных кшатриев из Малвы.

Внезапно послышался резкий заунывный звук. Шофар? Иешуа в недоумении обернулся к воротам. На постоялый двор, взбивая ногами пыль, заходили бактрианы, нагруженные связками слоновьих бивней. Сидящий на осле погонщик предупреждал хозяина хана о прибытии каравана сигналом бараньего рога.

Впереди процессии вышагивал невысокий мужчина в запыленном халате и головной повязке с агалом, ведя верблюда за недоуздок. Что-то в его облике показалось Иешуа знакомым – хромота, что ли. Да нет, не может быть…

Он в волнении вскочил, пристально вглядываясь в гостя. Потом бросился к нему, не обращая внимания на оторвавшуюся от резкого движения подошву сандалии.

Купец обжег иудея до боли знакомым взглядом: ироничным, умным, внимательным.

– Бен-Цион! – только и смог проговорить Иешуа, прижимая друга к груди.

Отстранившись, с любовь всмотрелся в его лицо. Борода с проседью, морщины, лоб и щеку пересекает уродливый шрам, но глаза все те же – веселые, с огоньком…

Вечером они сидели в айване сохара[239], оживленно вспоминая прошедшие годы. Оба кутались в платки – после захода солнца холодная осенняя ночь вступила в свои права. Иешуа все никак не мог наглядеться на товарища, которого давно считал погибшим.

– Что, постарел? – улыбнулся Бен-Цион, затем ткнул пальцем в кривую борозду. – Шрамы украшают мужчину.

– Как ты… – Иешуа ничего не понимал. – Ты на моих глазах рухнул в пропасть, получив удар кинжалом в лицо!

– Зацепился за куст арчи, повис на ветках, потом выполз наверх. Хвала Всевышнему, глаза были целы… Вернулся в Бактру, эксиларх пристроил меня в караван, который шел в Селевкию-на-Тигре. Ну, а дальше ты знаешь: Эвропос, Тадмор, Дамесек, Иерушалаим…

Рассказывая, караван-баши рубил воздух рукой, словно отмечая торговые остановки.

– Как там Сона? – в нетерпении спросил Иешуа.

Его интересовало все, что было связано с прежней жизнью.

– У нас двое сыновей, – гордо заявил Бен-Цион. – Когда уходил, она опять на сносях была. Так что, наверное, третий уже ждет папку. А может, и дочка. Но я не домосед, не могу без…

Он замялся, подыскивая подходящие слова.

– Шекелей[240], – съязвил Иешуа.

Оба рассмеялись.

– Еще бы! – караванщик подыграл другу. – Я не философ. Истина освещает путь, а греют только деньги.

– Ладно, будто я тебя не знаю, – примирительно сказал Иешуа. – Ты честно зарабатываешь свой хлеб и никогда не поклонялся золотому тельцу, а то бы давно загнулся, как Кефеус.

Друзья посерьезнели, у каждого перед глазами стояла ужасная кончина финикийца.

– А помнишь, как мы с тобой вот так же сидели в Бактре? Погоди-ка… – Иешуа задумался. – Восемь лет назад.

– Конечно, – караван-баши подался вперед. – Так что с Ковчегом Завета?

Иешуа опустил голову, досадливо сжал губы. Потом вкратце рассказал другу о поисках реликвии и бегстве от преты.

– Не раскаивайся, ты поступил верно, – утешил друга Бен-Цион. – Пусть иврим верят в то, что рано или поздно он отыщется. Это лучше, чем если бы он попал в дурные руки… И потом – его ведь просто завалило, так?

Иешуа кивнул.

Друг подытожил:

– Когда-нибудь его откопают достойные люди…

Утром Бен-Цион заплатил бхарату, чтобы он нанял другого погонщика взамен Иешуа.

Вскоре иудейский караван затерялся в предгорьях Хиндукуха, оставив после себя лишь красноватую пелену мелкой песчаной взвеси.

* * *

Двадцать лет спустя, зимним месяцем магха, двое пожилых мужчин грели руки у огня в тесном айване постоялого двора на окраине Такшашилы. Грубая джутовая завеса колыхалась, впуская в комнату холодный ночной воздух.

Один из них поежился, еще плотнее закутываясь в бордовый льняной рупан. Тогда другой поднялся и прижал край ткани тяжелой каменной ступкой, чтобы не дуло. Усевшись обратно, подоткнул под себя полы видавшего виды халлука из верблюжьей шерсти.

– Так ты, Тома, говоришь, что он тебя продал за двадцать сиклей? – буддийский монах засмеялся скрипучим смехом, который перешел в кашель.

– Ага, – иудей грустно улыбнулся. – Дешевле, чем Иехуда иш-Крайот его самого.

– Хороший каменщик стоит больше.

– Так что ты хочешь, Ашвагхоша, он же простой работяга из провинции, торговаться не умеет. А этот столичный подлец не то что учителя – мать родную продал бы и не продешевил.

Тома с серьезным видом продолжил:

– Я не обижаюсь, иначе бы точно остался в Иерушалаиме. Это ж надо – в Индию топать! Я даже не знал, в какую сторону посмотреть, чтобы определить направление. А он говорит: тебе и не надо знать, иди в Эцион-Гавер[241], там корабль до новолуния будет стоять, пока его сдомской[242] солью загружают. Я сначала колебался, хотел деньги купцу тому – Хаббану – отдать на корабле и вернуться к учителю. Но потом думаю: что я ему скажу, какой я после этого апостол?

Ашвагхоша удивленно вздернул брови.

– Хаббан вот так сразу поверил, что ты и впрямь строитель?

– А как не поверить? – Тома хохотнул. – Ему-то?

– Получается, Иешуа слукавил, – вздохнул монах, бросив на него внимательный взгляд из-под мохнатых бровей.

– Это с какой стороны посмотреть, – апостол бросился на защиту учителя с юношеской горячностью. – Я – строитель! Веру тоже строить надо по камешку… Храм Божий в человеческом сердце, знаешь ли, воздвигнуть иногда посложнее будет, чем хоромы сатрапу. Ибо сказано: «Царствие внутри вас и вне вас»[243]. Да и награда несоизмеримо больше: каменщик просто денег заработает, а проповеднику уготовано бессмертие.

Ашвагхоша кивнул головой.

Потом спросил:

– Так как же ты дворец строил?

– Да никак… До тишрея[244] ходил по Гандхаре, с людьми разговаривал, убеждал уверовать в Царствие Божие… А Гондофару сказал, что хочу найти карьер с правильным камнем.

– Тебе верили?

– Конечно, как не поверить, ведь учитель все понятно объяснил: вот оно, Царствие, просто протяни руку, и оно откроется, было бы желание.

– А деньги?

– Бедным раздал.

Монах всплеснул руками: он просто потерял дар речи.

Тома нахмурился.

– Я не ждал пощады, но молился, как велел учитель. И Бог меня услышал… Внезапно заболел брат царя, метался в бреду, думали, что не выживет. Вдруг он поправился и говорит Гондофару: отпусти ты этого иудея. Тот – как, почему? А он ему: я на небесах твой дворец видел, так что не бери грех на душу, прости ему растрату… Я потом обоих покрестил.

Ашвагхоша забормотал благодарственную мантру, сложив руки в хапчанг.

Закончив, обратился к апостолу:

– Помнится, ты рассказывал, что Иешуа спросил Симона Петра, Матфея и тебя: «С кем сравните, кому уподобите меня?» А ты ответил: «Учитель, даже не могу сказать, на кого ты похож».

Тома просветлел.

– Да, мой ответ ему понравился, и он назвал меня человеком, опьяневшим от ключевой воды. Я тогда подивился – странно как-то…

– Мне кажется, я знаю, что он имел в виду, его слова нельзя понимать буквально, – задумчиво сказал Ашвагхоша. – Он говорил об источнике мудрости, из которого ты напился… подразумевая свое учение. Потом ты сказал, будто он отвел тебя в сторону и что-то прошептал на ухо.

– Было такое.

– Ты запомнил?

Тома выдержал паузу, сейчас он решался открыть другу самое сокровенное.

Потом медленно и четко произнес:

– Бога – нет, потому что ты сам – Бог. Но и тебя – тоже нет. Бог – это Бог, ты – это ты.

Опустив веки, Ашвагхоша шевелил губами, словно повторяя за апостолом и при этом осмысливая услышанное. Внезапно он широко открыл глаза, казалось, его изумлению нет предела.

– Это полный круг дхьяны![245] На нем конечная точка просветления совпадает с начальной.

– Вот! – торжественно заключил Тома. – И нам он говорил: «Разве нашли вы начало, чтобы искать конец? Ибо где начало, там же будет и конец».

Апостол трижды осенил себя крестным знамением. Ашвагхоша сделал три полных простирания.

Затем буддист объяснил другу понятия формы и пустоты, а также этапы их трансформации.

Наконец спросил:

– Где Иешуа сейчас?

– Никто этого не знает, хотя я думаю, он живет вместе с Мирьям где-то здесь, в Гандхаре, потому что тосковал по этой стране. А Эрец-Исраэль его отверг. Он сказал, что мы теперь знаем, где и как искать Царствие Божие. Сказал, что мы сами справимся, без его помощи. Только просил помнить о том, что ни пост, ни молитва, ни подаяние не помогут, так как это ложный путь.

Иудей потянулся за котомкой, достал из нее сверток.

– Будешь?

Ашвагхоша оживился.

– Еда?

– Вяленое мясо панголина. По-вашему, «банроху»[246]. Купил по дороге у крестьянина, половину съел, но остался кусок – тебе и мне хватит. Другой пищи у меня не было со вчерашнего дня.

Монах посмотрел на апостола с прищуром.

– Он хоть и с чешуей, но не рыба. Иудеям разве разрешено питаться такими тварями? Тем более с кровью…

– Я тебе вот что скажу, – ответил Тома, – я, конечно, иудей, но с некоторых пор живу только по заповедям учителя, а он говорил так: «Ибо то, что входит в уста ваши, не осквернит вас, но то, что выходит из уст ваших, может вас осквернить». Кстати, ты ведь буддист, так что подумай хорошенько, прежде чем есть мертвую плоть. Что об этом говорил Будда Шакьямуни?

Ашвагхоша махнул рукой.

– «Не привязывайтесь ни к чему», – вот его слова. Но чего он точно не говорил, так это то, что монах должен морить себя голодом… Многие крестьяне едят все подряд, потом остатки кладут монахам в чашу для подаяний. Они это делают из лучших побуждений, другой пищи у них просто нет. И попробуй не съешь! Здесь важно не нарушение запрета, а мое внутреннее состояние. Я голоден, поэтому будем считать, что у меня нет выбора.

– Очень верное замечание… – рассеянно заметил Тома.

Казалось, он что-то вспоминает, глядя на пламя очага.

– Иешуа тоже часто повторял: «Будьте прохожими».

Друзья принялись с аппетитом жевать мясо, продолжая обсуждение волнующих их вопросов.

Влажный северо-восточный муссон за стенами жилища трепал кроны старых тополей, гневно шелестел в ветках осин, срывая засохшие листья, тяжелыми волнами пробегал по священной траве дарбха. По мере усиления ветра голоса собеседников за завесой звучали все тише и неразличимей, пока их совсем не заглушил внезапно хлынувший проливной дождь.

Ноябрь 2018

Санкт-Петербург

Примечания

1

«Ригведа» – одна из книг «Вед», сборника древнеиндийских гимнов, песнопений и заклинаний.

2

Шурпарака – греч. Суппара, древний морской порт на побережье Аравийского моря, совр. индийский город Нала Сопара

3

Эра Викрама – система летоисчисления, связанная с именем легендарного древнеиндийского правителя Викрама (Викрамадитьи), которая начинается с 57 г. до н. э., поэтому 84-й год эры Викрама соответствует 27-му году н. э.; маргаширша – месяц древнеиндийского календаря, соответствует ноябрю-декабрю.

4

Гонды – группа древних дравидийских народов Индии, которые говорили на языке гонди.

5

Рупан – верхняя мужская накидка-плащ, напоминающая греческий гиматий.

6

Олибанум – латинское название ладана (от греч. либанос).

7

Бхарукачча – древний морской порт в устье реки Нармада в районе совр. города Бхаруч, который римляне называли «Баригаза».

8

Каллиена – древний речной порт на реке Ульхас, совр. город Кальян на западном побережье Индии.

9

Ассакены – скифское племя, которое наряду с другими племенами ираноязычных кочевников Центральной Азии – саками, дахами, а также частично сарматами – в конце первого тысячелетия до нашей эры вторглось на территорию совр. Ирана, Афганистана и Индии.

10

Амаркут – совр. Амаркантак.

11

Озене – неизвестный автор «Перипла Эритрейского моря» так называет совр. город Удджайн в штате Мадхья-Прадеш.

12

Брахманы – 1) сословие жрецов; 2) древние прозаические тексты, в которых трактуются ритуалы, в том числе система жертвоприношений.

13

Джьештхамулия – месяц древнеиндийского календаря, соответствует маю-июню.

14

Шудры – одна из четырех варн, или сословий, в Индии. Брахманы, происходившие от ариев, принадлежали к высшей варне господ, а шудры, к которым в том числе причислялось угнетаемое автохтонное население Индии, – к низшей варне слуг.

15

Картина – месяц древнеиндийского календаря, соответствует октябрю-ноябрю.

16

Каршапана – 1) древнеиндийская мера веса в 3,3 грамма; 2) пана, маленькая индийская медная монета, равная по ценности 80 раковинам каури.

17

Нагами, то есть змеями, захватившие Индию арии называли коренных жителей, которые разговаривали на языке пайшачи.

18

Яванами индийцы называли греко-бактрийцев.

19

Барбарикон – Бхарукачча, древний морской порт, который находился в устье Инда в районе современного города Карачи; Музирис – главный порт Лимирики, региона, расположенного в юго-западной части Деканского плоскогорья. Точная локализация обоих портов до сих пор не установлена.

20

Андхры – жители царства Андхра, занимавшего в первом веке нашей эры значительную часть плоскогорья Декан, в котором правила династия Сатаваханов.

21

Магха – месяц древнеиндийского календаря, который соответствует январю-февралю, считался межсезоньем, то есть временем таяния снегов и ночных заморозков.

22

Коландия – древнеиндийский весельный корабль с килем из выдолбленного бревна, к которому крепились доски обшивки. Судно могло также ходить под парусами, для этого на палубе устанавливалась одна или несколько мачт.

23

Варны – четыре основных сословия в Древней Индии, из которых три считаются благородными: брахманы, кшатрии и вайшьи, а четвертое – шудры – низким.

24

Сангар – катамаран.

25

Горит – скифский деревянный колчан прямоугольной формы для хранения лука. Стрелы находились в специальном отделении на боковой стороне горита.

26

Ям-Киннерет – озеро Киннерет, Галилейское море, Геннисаретское озеро, современное Тивериадское озеро в Израиле.

27

Кармакара – поденщик, наемный работник.

28

Махаут – член касты погонщиков слонов, которые выполняли различные обязанности, связанные с содержанием слонов, в том числе работали лесными сторожами.

29

Катхи – дикий слон.

30

Махараджа – верховный правитель, царь.

31

Правитель вселенной – почетный титул махараджи.

32

Бхаллатака – болотный орех.

33

Радж самп – королевская кобра.

34

Каупина – короткая набедренная повязка.

35

Паривраджака – представитель одной из трех высших варн, который стал бродячим аскетом раньше положенного по традиции срока, то есть не достигнув пожилого возраста и не вырастив детей.

36

Йоджана – древнеиндийская мера длины, приблизительно равная 15 км.

37

Джати – каста, группа людей, связанных единством наследственной профессии.

38

Млеччха – букв. «варвар», чужестранец, так арии называли не только чужеземцев, но и всех местных жителей-неариев.

39

Бхаратаварша – страна Бхарат, одно из древних названий Индии, сохранившееся в Конституции страны.

40

Удумбара – лат. Ficus glomerata, или Ficus religiosa, Фикус священный, дерево бодхи, вечнозеленое дерево семейства тутовых, произрастающее в т. ч. в Индии, под которым, по буддийской легенде, Будда Шакьямуни обрел просветление.

41

Раджука – правитель области.

42

Санскара – таинство, религиозная церемония, которая проводилась с целью ритуального очищения; хута – ритуал, во время которого жертвоприношения бросают в огонь.

43

Фарсиван – на языке дари «крестьянин», персоязычный житель Афганистана.

44

Дифрос – стул.

45

Кушаны – кит. юэчжи, скифское племя, которое обитало в восточной части Кашгарской равнины, но было вытеснено оттуда племенами хунну (сюнну). В конце 2 в. до н. э. они двинулись из южного Казахстана в Ферганскую долину, впоследствии завоевав всю Бактрию.

46

Куртак – персидский короткий распашной кафтан.

47

Искандар-Подшо – так жители Бактрии называли Александра Македонского, присвоив ему титул «падишаха».

48

Капиша – древний город в районе современного Кабула.

49

Синдх – Синдху, одно из древних названий реки Инд (его нижнего течения).

50

Ябгу – титул верховного правителя кушан.

51

Сиркап – полис, построенный потомками солдат Александра Македонского рядом с Такшашилой (греч. Таксилой) на правом берегу реки Дамра Нала. В начале 1 в. н. э. Сиркап являлся столицей царства Гандхара.

52

Сихоу – титул главы одного из кушанских племен, который формально подчинялся ябгу.

53

Семиречье – район, включавший реки совр. Пенджаба: Джелам, Ченаб, Рави, Беас, Сатледж, Инд, а также древнюю реку Сарасвати.

54

Гоплит – греческий воин, вооруженный мечом, копьем и большим круглым щитом – гоплоном.

55

Ила – отряд конницы, который в эллинистический период составлял примерно двести всадников.

56

Туреофор – греческий пехотинец, вооруженный копьем, мечом и большим овальным щитом – туреосом. Размер щита позволял экономить деньги на экипировку, поэтому в туреофоры набирались рекруты из бедных слоев населения.

57

Здесь и далее строки из «Атхарваведы», перевод Т. Я. Елизаренковой.

58

Хапчанг – сложенные перед собой ладони пальцами вверх – жест, имеющий в Индии ритуальное значение.

59

Упанаяна – обряд посвящения в ученики, который рассматривался как второе рождение, поэтому представителей трех первых варн называли «дваждырожденными». Только прошедший обучение человек считался полноценным арием и имел доступ к священной ведической литературе.

60

Чандалы – неприкасаемые, потомки древних дравидийских народов, которые были самым презираемым и угнетенным сословием в Древней Индии. Чандалами в том числе становились дети, рожденные в неравном браке.

61

Западный океан – Аравийский залив, Аравийское море.

62

Шастры – научные трактаты.

63

Садху – монах, ведущий аскетический образ жизни.

64

Ступа – священный монумент, где хранится буддийская реликвия.

65

Кушинар – совр. индийский город Кушинагар.

66

Прета – букв, «ушедший», «недавно ушедший», в широком смысле – душа покойного. В индийской магии «претой» считается мертвяк, зомби, то есть человек, покинувший мир живых, но еще не вошедший в мир мертвых из-за того, что над его телом не была проведена погребальная церемония.

67

Дарбха – куша, бархис, луговой мятлик, трава из рода осоковых, которая в Древней Индии употреблялась в ритуальных целях.

68

Названия индийских специй, которые упоминаются в «Перипле Эритрейского моря» неизвестного автора эпохи Плиния Старшего.

69

Ратик – воин, сражающийся с колесницы.

70

Сенапати – сотник, командир гулмы.

71

Камбоджа – древнее царство на северо-востоке современного Афганистана.

72

Сапта-Синдху – Ведическое Семиречье.

73

Ванаю – царство, которое предположительно находилось в западной Индии.

74

Гхат – ступень, спуск к воде в виде лестницы, имеющий сакральное значение.

75

Шмашана – 1) погребение; 2) погребальный костер.

76

Пхальгуна – месяц древнеиндийского календаря, соответствующий февралю-марту, также считался межсезоньем.

77

Тиртханкар – джина, святой, вероучитель, который указывает джайну путь к спасению.

78

Свадхарма – кодекс поведения варны.

79

Имена кшатриев могли включать компонент «варман» – «защищающий», а имена шудр – «даса», что означает «враг», «чужой», однако со временем это слово стало обозначать раба или слугу.

80

Наяка – командир тысячи лучников.

81

Ракшаса – брак по принуждению.

82

Ахимса – жизненное правило непричинения вреда всему живому.

83

Карнаведха – обряд прокалывания ушей ребенка для защиты от болезней.

84

«Махабхарата» – древнеиндийское эпическое произведение, состоящее из новелл, басен, притч и легенд. Время написания эпоса в разных научных источниках варьируется от нескольких тысячелетий до н. э. до 4–5 вв. н. э.

85

Стратег – 1) командующий родом войск; 2) главный городской военачальник.

86

Полемарх – главный военачальник армии, у которого в подчинении находились стратеги.

87

Кубха – древнеиндийское название реки Кабул, протекающей по территории Афганистана и Пакистана, в античных источниках – река Кофен.

88

Гиппарх – командир конницы.

89

Тарентина – отряд из тридцати всадников, часть илы.

90

Гиероскоп – жрец, гадающий по внутренностям животного.

91

Иларх – командир илы.

92

Копис – махайра, короткий изогнутый меч с односторонней заточкой, предназначался для рубящего удара.

93

Такшашила – современный город Таксила в Пакистане.

94

Мицраим – Египет.

95

Дахлиз – современный город Дели.

96

Каппадокия – историческая область на востоке Малой Азии, возле границы с Арменией и Ираном.

97

Ашрама – монастырь, место уединения мудрецов, аскетов или отшельников.

98

Памфилия – историческая прибрежная область на юге Малой Азии.

99

Архонт – высший сановник в древнегреческом полисе.

100

Калам – тростниковая палочка с заточенным концом, которую на Востоке использовали для письма.

101

Упанишады – раздел ведийской литературы, около двухсот философских текстов, написанных в виде диалога между учителем и учеником, которые, как считалось, выражают истинную суть Вед.

102

Саньяса – четвертый, заключительный этап жизни ария, во время которого он покидает семью и предается созерцательному размышлению в уединении или среди таких же, как он, отшельников.

103

Карма-йога – учение о благотворных действиях.

104

Элефантархия – шестнадцать боевых слонов.

105

Синтагма – подразделение фаланги из шестнадцати лохов (каждый по шестнадцать бойцов), то есть двести пятьдесят шесть гоплитов.

106

Хилиархия – подразделение фаланги в тысячу гоплитов, во главе которой стоял хилиарх.

107

Сарисса – копье гоплита, длина которого, согласно античным авторам, составляла от трех до шести с половиной метров.

108

Лохаг – первый воин лоха, то есть ряда фаланги глубиной в шестнадцать гоплитов.

109

Десятистатерники и двудольники – опытные гоплиты-греки из среднего офицерского состава, которые замыкали лох. Название произошло от суммы месячной оплаты – десять статеров, то есть сорок драхм, и двойной доли солдатского жалованья, то есть шестьдесят драхм.

110

Камара – церемониальное опахало из ячьих хвостов.

111

Трипундра – три горизонтальные белые полосы, знак Шивы.

112

Тетраграмматон – акроним, аббревиатура, то есть слово, образованное, например, из начальных букв других слов.

113

Бхагаван – санскр. господин, уважительное обращение к учителю.

114

Канаиты – от арам. канаим, в переводе с греческого – «ревнители», зелоты, радикальная фарисейская секта борцов за освобождение Иудеи от римских оккупантов. Зелоты-боевики назывались «сикариями», или «кинжальщиками».

115

Асуры – демоны.

116

«Бхавишья-пурана» приводит разговор в Индии царя Шаливаханы с Ишой Масихой (Иисусом Мессией). Пураны являются сборниками древнеиндийских мифов, при этом историки относят их создание к первым векам н. э.

117

Тодди – перебродивший сок финиковой пальмы, основной алкогольный напиток в Древней Индии. Индийцы также употребляли арак, пальмовую водку.

118

Чайтра – первый весенний месяц древнеиндийского календаря, соответствует марту-апрелю.

119

Саданга – шестичастное деление армии, при котором к традиционным подразделениям пехоты, кавалерии, слонов и колесниц добавлялось интендантство и адмиралтейство.

120

Миннагара – столица ассакенов, завладевших к 1 в. н. э. дельтой Инда, предположительно находилась недалеко от Барбарикона (Бахардипура).

121

Протяжение мычания коровы – древняя единица измерения расстояния, около четырех километров.

122

Матхья Деса – букв. «средняя область», северная часть Деканского плоскогорья.

123

Крайт – ядовитая змея из семейства аспидов.

124

Свагама – пехотинец в индийской армии.

125

Паттипала – младший офицер, командир патти.

126

Мантики – гадатели.

127

Пурохиты – армейские священники.

128

Брахмодья – диспут ученых мужей.

129

Лук – данда, дханус, мера длины, равная длине лука, или четырем локтям, то есть около ста восьмидесяти сантиметров.

130

Шраман – странствующий индийский монах, аскет в первом тысячелетии до н. э.

131

Сансара – цепь реинкарнаций, повторных рождений в индуизме и буддизме.

132

«Бхагавадгита» – букв. «божественная песнь», часть «Махабхараты», которая состоит из философской беседы Кришны с Арджуной, одним из братьев Пандавов.

133

Гуны – свойства души, раскрывающие перспективу ее развития.

134

Самматия – букв. «живущие в согласии», школа раннего буддизма, распространенная на севере Индии в новозаветный период.

135

Гулма – сотня боевых единиц в древнеиндийской армии, состоящая из слонов, всадников и пехотинцев.

136

Гана – букв. «толпа», «множество», в древнеиндийской армии подразделение, состоящее из трех гулм.

137

Гимн «К боевому барабану», «Атхарваведа», под ред. Г. М. Бонгард-Левина, перевод Т.Я. Елизаренковой.

138

Вимана – самолет, мифический летательный аппарат, описанный в древнеиндийской литературе. В «Махабхарате» не только боги и демоны, но даже люди летают на колесницах, за которыми впоследствии закрепилось название «вимана». В битвах они являлись грозным оружием, изрыгающим пламя. Считается, что в качестве материалов при изготовлении виман использовались металлы, дерево и даже ртуть. Принцип действия самолетов и их вооружение описываются в литературном произведении «Виманика-шастра», опубликованном в прошлом веке. К сожалению, этот труд является не более чем вымыслом его автора.

139

Чиллум – трубка для курения конопли.

140

Сандарак – реальгар, арсеникон, древние названия мышьяка.

141

Вина – старинный десятиструнный музыкальный инструмент, похожий на арфу, который со временем принял грушевидную форму лютни. Богиня Сарасвати часто изображается играющей на такой модифицированной вине.

142

Сабджи – овощное или грибное рагу.

143

Скептух – букв. «скипетроносец», скифский дворянин.

144

Карис – древнеиндийская мера площади, равная 0,25 га, что соответствует одному римскому югеру.

145

Вайшакха – второй весенний месяц древнеиндийского календаря, соответствует апрелю-маю.

146

Дневной путь – расстояние, которое путники проходят рядом с повозкой в течение 6–10 часов, то есть 20–40 км в зависимости от рельефа местности. Геродот определял его в двести стадиев, что составляет около тридцати пяти километров. Армия с обозом, скорее всего, проходила в день не больше тридцати километров.

147

Апариты – одно из бактрийских племен, известное также как «афридии», которое в древности населяло Хайберскую область Гиндукуша к югу от хребта Сафед-Кох, а также Кохатские горы.

148

Брахманы – здесь ведические мифы, предания и описания ритуалов, созданные в 6–8 вв. до н. э.

149

Бханг – индийская конопля.

150

«Ригведа», мандала VI, гимн 37 «К Индре», перевод Т.Я. Елизаренковой.

151

«Ригведа», мандала VI, гимн 40 «К Индре», перевод Т.Я. Елизаренковой.

152

Мудра – позиция рук во время ритуала, имеющая магический смысл.

153

Тандава – циклический танец Шивы, во время которого он сначала создает, а потом разрушает вселенную.

154

Калари паятт – древнеиндийская разновидность боевых единоборств, принявшая на севере страны форму военного танца.

155

Длина коромысла – древнеиндийская мера длины, около ста семидесяти сантиметров.

156

Рипейские горы – Рифейские горы, древние Гиперборейские горы, которые с натяжкой можно считать Уральскими.

157

Гирканское море – Каспийское море, название произошло от области, прилегавшей к морю с юга – Гиркании.

158

Гандхара – историческая область на северо-западе Пакистана.

159

«Ригведа», мандала 1, гимн 32, пер. Т.Я. Елизаренковой.

160

Иврим – ивр. евреи, ед. ч. иври.

161

Килик – древнегреческая ваза для фруктов.

162

Сагариса – персидская обоюдоострая секира.

163

Клисмос – древнегреческий стул с жесткой спинкой.

164

Пу – современная область Ладакх на севере Индии.

165

Бар-оншин – букв. «сын наказания», в наше время – бар-мицва, древний иудейский обряд. Так называли мальчика, которому исполнилось тринадцать лет и один день. С этого возраста совершеннолетний из катана, ребенка, становится гадолом, взрослым, и наступает ответственность за поступки перед Богом и иудейским законом. На церемонии бар-оншин новоиспеченный гадол получал подарки от родственников и друзей.

166

Ракшас – демон-людоед.

167

Девадаси – жрицы, для которых проституция считалась служением божеству.

168

Мандир – индуистский храм.

169

Апсары – небесные нимфы, танцовщицы царства Индры.

170

Гандхарвы – духи, супруги апсар.

171

Ганика – сельская проститутка, незамужняя женщина, оказывающая за деньги сексуальные услуги любому члену общины.

172

Майтхуна – любовный акт.

173

«Вама Марга» – санскр. «Путь левой руки», трактат, посвященный мистической женской силе, олицетворенной в Шакти, Дэви или Дурге, а также система религиозно-духовных практик и сексуальных ритуалов.

174

Рудракша – вечнозеленое широколиственное дерево, из высушенных плодов которого в Индии изготавливают четки и бусы.

175

Джут – 1) массовый падеж скота из-за бескормицы; 2) травянистое южное растение, волокна которого используются для изготовления грубых тканей.

176

Сагала – совр. город Сиалкот в Пакистане.

177

Монанкомн – лат. онагр, катапульта, метательная машина в виде горизонтальной рамы, к которой крепился жгут из жил животных или человеческих волос со вставленным в него рычагом в виде ложки; использовался для навесной стрельбы камнями.

178

Палинтон – лат. баллиста, метательная машина, в которой жгуты крепились вертикально, а вставленные в них рычаги соединялись тетивой; метал стрелы или камни.

179

Баран – таран, бронзовый или железный наконечник тарана в виде бараньей головы.

180

Гелеполь – букв. «покоритель городов», многоэтажная деревянная башня для штурма крепостной стены.

181

Эскалада – штурм крепости при помощи лестниц.

182

Фашины – пуки хвороста, перевязанные в нескольких местах вицами, проволокой или веревкой, которые применялись для укрепления насыпей, защиты брустверов, сооружения плотин и т. д.

183

Герса – подъемная решетка, защищающая въездную арку крепости.

184

«Атхарваведа», кн. 15, парьяя 18, перевод Т.Я. Елизаренковой.

185

«Атхарваведа», кн. 15, парьяя 1, перевод Т.Я. Елизаренковой.

186

Биталы – индийская порода коз.

187

Янтра – магический рисунок, состоящий из геометрических символов.

188

Махаматра – чиновник высокого ранга.

189

Кадамба – вечнозеленое тропическое дерево, красные или оранжевые бутоны которого имеют шарообразную форму.

190

Йони – олицетворение женского принимающего начала Шакти. Изображался в виде женских гениталий.

191

Лингам – фаллос Шивы, символ физического мира и активного начала. По одной из легенд Шива отсек себе детородный орган после того, как узнал, что в его отсутствие природа была сотворена Брахмой.

192

Гана – свита Шивы, состоящая из божеств и демонов.

193

Хотар – старший жрец.

194

Атхарваны – помощники хотара.

195

Пишачи – существа-упыри, самые низкие и зловредные духи индуизма, души преступников и сумасшедших, которые подчиняются Шиве, а живут на кладбищах и в местах казни.

196

Махишасура – «махиша» означает «буйвол», «асура» – демон.

197

Чакравартин – царь-миродержец, «запускающий» новый временной цикл.

198

Сарвастивада – одна из школ раннего буддизма Северной Индии, предположительно относящаяся к буддизму Махаяны, букв. «Большой колесницы».

199

Диктерион – публичный дом на эллинистическом Востоке, в котором работали диктериады – проститутки.

200

«Артхашастра» – древнеиндийский политический трактат, предположительно написанный Каутильей, государственным деятелем 4 в. до н. э.

201

«Законы Ману» – древнеиндийский сборник религиозно-этических правил, выражающих догматы брахманизма, в частности, варновое устройство общества. Составление сборника приписывалось мифическому прародителю людей Ману.

202

Архат – в буддизме тхеравады («Малой колесницы») высшее звание монаха, которое достигается неукоснительным соблюдением нравственных правил.

203

Пратимокша – свод правил поведения для буддийских монахов, состоящий из 227 обетов.

204

Декалог – десятисловие, фрагмент Торы, в котором перечислены заповеди.

205

Брахмачарья – в узком смысле обет безбрачия, в широком – самодисциплина.

206

Стхавиравадины – последователи стхавиравады, или тхеравады, старейшей школы буддизма.

207

Махасангхики – последователи махасангхики, букв. «Великого собрания», одного из направлений в буддизме.

208

Байварапатиш – командир байварабама, отряда в десять тысяч воинов.

209

Гидасп – совр. Джелам (Джелум), река в Индии и Пакистане, на которой состоялась битва между войсками Александра Македонского и махараджи Пора.

210

Васанта – общее название весенних месяцев в Индии.

211

Иппака – слабоалкогольный напиток кочевников из скисшего кобыльего молока.

212

Айван – сводчатое помещение в восточной архитектуре, терраса или навес с одной открытой стеной, часто с приподнятым полом (лееваном) и колоннами, поддерживающими свод.

213

Дхарма – емкое религиозное понятие: закон, учение, добродетель. Применительно к профессиональному воину это слово обозначает предназначение, обязанность, религиозный и воинский долг.

214

Ашадха – месяц древнеиндийского календаря, соответствует июню-июлю.

215

Ям-Ахарон – Западное море, Средиземное море.

216

Сутры – в брахманизме сборники текстов, содержащих знания в той или иной области, в буддизме – сборники высказываний Будды; дхармашастры – букв. «наставление в дхарме», религиозно-правовые трактаты, регламентирующие личную жизнь человека, хотя они и не имели обязательную силу.

217

Пастада – античный двор с одной открытой стороной, не имеющий сквозного прохода.

218

Накшатра – созвездие, через которое проходит Луна.

219

Апокрифическое Евангелие от Филиппа трактует слово «назара», то есть «назарянин», как «истина», а «Машиах», или «Мессия», как семитское соответствие греческому имени «Христос».

220

Шравана – месяц древнеиндийского календаря, соответствующий июлю-августу.

221

Касситерские острова – Оловянные острова, Британские острова, где находились оловянные рудники Древнего мира.

222

«Атлантическим морем», или просто «Океаном», Страбон называет Атлантический океан.

223

Канджур – известняк, добываемый на севере Индии.

224

Гандхарва – форма брака, когда невеста и жених добровольно вступают в союз. Согласно «Законам Ману» кшатрию следовало жениться либо браком гандхарва, либо браком ракшаса.

225

Сута – сын брахманки и кшатрия, имевший право на членство в приличной касте: он мог стать возницей и ухаживать за лошадьми, а также претендовать на должность повара махараджи или даже его советника.

226

Мезуза – в еврейском доме на косяк входной двери прикреплялся кусок пергамента с текстом молитвы, который служил оберегом. В новозаветное время ее изготавливали из разных материалов, в том числе из камня, вешали на косяк или ставили рядом с дверью.

227

Мишкаб – ивр. кровать.

228

Мишкан – Скиния, шатер, походный храм евреев во время скитаний по Синаю, в котором находился Ковчег Завета.

229

Гуйшань – совр. киргизский город Ош.

230

Эрши – совр. узбекский город Коканд.

231

Фаргона – букв. «город ангелов», совр. узбекский город Фергана.

232

Красная река – совр. река Кызылсу, приток Вахша.

233

Сатапатиш – перс. сотник, командир сотни воинов.

234

Хвайрезим – древнее название Хорезма, впоследствии ставшего Хивинским ханством.

235

Виваха – свадебная церемония, которая сопровождалась различными ритуалами, в т. ч. жертвоприношением, так как брак являлся религиозной обязанностью каждого ария.

236

Шулэ – древнее царство, располагавшееся на месте современного Кашгара в западной части Таримской долины.

237

День пути – античная мера длины, равная приблизительно тридцати километрам.

238

Хан – перс. постоялый двор, караван-сарай.

239

Сохар – ед. число от сохарим, так в древней Палестине называли купцов, которые ходили за иноземными товарами в далекие страны, например, Таршиш (Испанию), Офир (Индию) или Синим (Китай).

240

Шекель – мера веса, а также денежная единица на Древнем Востоке, в т. ч. в Эрец-Исраэль, равная по ценности одному древнегреческому статиру (тетрадрахме) или четырем римским денариям.

241

Эцион-Гавер – совр. город Эйлат в Израиле.

242

Сдомская соль – соль, добываемая на побережье Мертвого моря.

243

Здесь и далее цитаты из апокрифического Евангелия от Фомы, обнаруженного в египетском селении Наг-Хаммади в 1945 г.

244

Тишрей – седьмой месяц в еврейском календаре, соответствует примерно сентябрю-октябрю. В этом месяце празднуются Суккот – Праздник кущей, а также Рош ха-Шана – Новый год.

245

Дхьяна – санскр. размышления, кит. чань, яп. дзэн, метод буддийского созерцания, основанный на угасании мышления, благодаря которому адепт постигает истину. В дзэн-буддизме этот путь графически изображается в виде круга, где отмечены этапы озарения.

246

Панголин, или банроху, – индийский чешуйчатый ящер, который живет преимущественно в воде, поэтому индийцы считают его рыбой.

Content

Сергеи Суханов
Тень Химавата

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Эпилог

Примечания