де Бодар Альетт

Три чашки горя при свете звёзд

Альетт де Бодар

Три чашки горя при свете звёзд

Перевод: Anahitta при поддержке группы "Литературный перевод". 2018 г.

https://anahitta-n.livejournal.com/

***

Зелёный чай. Зелёный чай делают из пропаренных или слегка подсушенных чайных листьев. Заварка светлая, с приятным травяным вкусом. Перенастаивать нельзя, иначе чай становится горьким.

* * *

После похорон Куанг Ту ушел в свою каюту и сидел в одиночестве, пялясь невидящим взглядом на неторопливый балет роботов-уборщиков по крохотной комнатке − металлические стены уже сияли первозданной чистотой, все следы присутствия мамы и её многочисленных плакальщиков уже отскребли. Он отключился от общественной сети − невыносимо смотреть на краткие сводки о жизни мамы, бесконечные записи похоронной процессии, стотысячную толпу зевак на кладбище, которые собрались на прощальную церемонию, словно стервятники, пирующие на чужом горе. Они же не знали маму, их её смерть не затронула, а цена возложенным цветам та же, что и защите Парчового стража.

− Старший брат, я знаю, что ты здесь, − раздался голос за дверью. − Можно войти?

Ну конечно. Куанг Ту и не пошевелился.

− Я ведь сказал, что хочу побыть один.

Послышалось фырканье, похожее на усмешку.

− Хорошо. Если ты настаиваешь...

Его сестра, «Тигрица под баньяном» материализовалась на кухне и зависла над полированным столом с остатками утреннего чаепития. Конечно, это была не совсем она, она − Разум, заключенный в центральном отсеке космического корабля, слишком тяжелого, чтобы покинуть орбиту. Поэтому на планету она проецировала аватар − свою идеально визуализированную уменьшенную копию − изящную и четкую, с небольшим черным пятном в знак траура.

− Как это типично, − сказала она, паря в воздухе. − Нельзя просто так отгораживаться ото всех.

− Хочу и отгораживаюсь, − огрызнулся Куанг Ту, чувствуя себя так, будто ему снова восемь лет и он пытается переспорить сестру − впрочем, как всегда безуспешно. Как и другие разумные корабли, злилась она редко. То ли такими их конструировали в Императорских Цехах, то ли потому, что их жизнь исчислялась веками, а жизнь Куанг Ту (и мамы) − десятилетиями. Он решил было, что она и горевать не умеет, но что-то в ней изменилось − движения стали медленными и осторожными, словно она могла сломаться от чего угодно.

«Тигрица под баньяном» зависла над обеденным столом, глядя на роботов. Взломать их пара пустяков; в комнате нет ничего достойного защиты. Да и кто будет красть этих роботов?

Всё равно самое ценное у Куанг Ту уже забрали.

− Оставь меня в покое, − сказал он, но на самом деле этого не хотел. Не хотел сидеть в одиночестве, слушая тишину и клацанье по металлическому полу роботов, начисто лишенных человеческого тепла.

− Не желаешь поговорить об этом? − поинтересовалась «Тигрица под баньяном».

Не было нужды уточнять, о чем именно, и он не стал обижать её притворным непониманием.

− Какой в этом смысл?

− Побеседовать, − с противоестественной рассудочностью ответила она. − Это помогает. По крайней мере, мне так говорили.

В ушах Куанг Ту опять зазвучал голос Парчового стража. Неторопливый, размеренный тон, выражающий соболезнование его утрате, а затем хмурый взгляд и будто удар ножом в живот.

«Вы должны понять, что работа вашей матери была неоценимой...»

«Неординарные обстоятельства...»

Неспешная, высокопарная грамотная речь; витиеватые казенные слова, знакомые наизусть, − вот единственное извинение, которое выразило ему государство в сверхофициальных формулировках меморандумов и эдиктов.

− Она... − Куанг Ту сделал глубокий судорожный вдох − от горя или от гнева? − Я должен был получить её мем-импланты.

На сорок девятый день после похорон лаборатория извлечёт и законсервирует личность матери и её воспоминания, а потом она войдет в ряды заархивированных предков. Конечно, это будет не она, а всего лишь симуляция, призванная делиться знаниями и давать советы. Но хоть что-то. Хоть так заполнить ужасную пустоту в его жизни.

− Это было твоё право как старшего, − ответила «Тигрица под баньяном». Что-то в её тоне...

− Ты против? Хотела их себе?

Порой семьи разбивались и по менее существенным причинам.

− Разумеется, нет. − У сестры вырвался беспечный смешок. − Не говори глупости. Что мне с ними делать? Просто... − Она замялась, неуверенно раскачиваясь вправо-влево. − Тебе нужно что-то ещё. Кроме мамы.

− Ничего мне больше не нужно!

− Ты...

− Тебя тут не было, − сказал Куанг Ту.

Она улетала в рейсы, перевозила пассажиров между планетами империи Дай Вьет, прыгала из одного мира в другой, не задумываясь о прикованных к планетам людях. Она... она не видела, как из трясущихся рук мамы падает стакан и разбивается со звуком выстрела. Не переносила её каждый вечер в постель, отмечая развитие болезни по тому, как тело становится всё легче, а под туго натянутой кожей всё сильнее проступают ребра.

Мама почти до самого конца оставалась сама собой − сохраняла ясность ума и полностью сознавала, что происходит. Как будто с ней ничего не стряслось, она делала пометки в отчетах своей группы и отправляла инструкции на строящуюся космическую станцию. Было ли это благословением или проклятием? Куанг Ту не знал ответа и не был уверен, что хочет знать ужасную правду, которая расстроила бы его.

− Я была здесь. − Голос «Тигрицы под баньяном» звучал мягко и задумчиво. − В самом конце.

Закрыв глаза, Куанг Ту опять ощутил в воздухе антисептики, резкий аромат болеутоляющих и кислый запах тела, которое наконец не выдержало и сломалось.

− Прости. Была. Я не хотел...

− Знаю, что не хотел. − «Тигрица под баньяном», придвинувшись, коснулась его плеча, − призрачное, почти неуловимое дуновение, которое сопровождало его всё детство. −  Но тем не менее. Заботы о маме занимали всю твою жизнь. Ты можешь говорить, что просто выполнял сыновний долг; можешь говорить, что это пустяки. Но... теперь всё, братец. Всё кончено.

«Не кончено», − хотел он сказал, но слова сестры гулким эхом звенели в ушах. Он повернулся к алтарю, к голограмме мамы над подношением − чай с рисом, которыми покойная должна подкрепиться по пути через Преисподнюю. Видеоролики сменялись один за другим. Вот мама, беременная его сестрой; движения скованные и замедленные, как у всех, кто вынашивает Разум. Вот мама с Куанг Ту и «Тигрицей в баньяне» перед алтарем предков поминает годовщину дедушкиной смерти. Вот мама получает медаль Хоанг Мина из рук тогдашнего министра научных исследований. А вот ролик, снятый перед постановкой диагноза, когда мама уже начала слабеть и худеть, − она настаивает на том, чтобы вернуться в лабораторию, к своей рабочей группе и заброшенным исследованиям.

Он опять вспомнил Парчового стража и слова, от которых сдавило горло, будто удавкой палача. Как он посмел! Как они все посмели?

− Она вернулась домой. − Он не знал, как словами выразить царившее в его душе смятение. − К нам, к своей семье. В конце концов. Это ведь что-то значит?

«Тигрица под баньяном» ответила иронично:

− Разве императрица ухаживала за мамой, когда та по ночам просыпалась и, кашляя, выплевывала легкие?

Крамолой было даже подумать такое, не то что произнести вслух, хотя Парчовая стража посмотрела бы на это сквозь пальцы, учитывая их горе и негодование, а также всю пользу, которую приносила мама на службе императрице. По правде говоря, это мало кого из стражи волновало.

− Разве императрица сидела подле неё, когда она умерла?

Мама тогда цеплялась за его руку, в ее широко распахнутых глазах виднелась сетка кровеносных сосудов, и в них стоял страх.

− Я... дитя, прошу...

Он застыл и стоял так, пока за спиной не послышался шепот «Тигрицы под баньяном»:

− Огни Сайгона красные с зелёным, а фонари Ми Тхо блестят неярко... − Старинная колыбельная с Земли. Знакомый медленный, успокаивающий ритм, и Куанг Ту невольно начал подпевать.

− Вернись домой. Ждать буду девять лун, и осень десять раз придет...

Мама расслабилась, прижавшись к нему, а они пели до тех пор, пока... Куанг Ту так и не понял, когда она умерла, когда из глаз пропал блеск, а лицо разгладилось. Когда он поднимался от её смертного ложа, песня ещё звучала в его голове, а в мире образовалась огромная брешь, которую ничем не заполнить.

Потом, когда закончилось раскидывание ритуальных банкнот и в могилу бросили последнюю горсть земли, состоялся разговор с Парчовым стражем.

Парчовый страж был юным, с детским лицом и совершенно неопытным, но в его движениях уже сквозило высокомерие избранного. Он подошел к стоящему у могилы Куанг Ту, якобы выразить соболезнования, и произнес всего пару фраз, которых хватило, чтобы выдать его истинные цели и еще раз пошатнуть мир Куанг Ту.

«...Мем-импланты вашей матери перейдут профессору Туйет Хоа, которая больше всех достойна продолжать её исследования...»

Разумеется, империи требуется пища, нужно выращивать рис в космосе, получать лучшие и более стабильные урожаи, чтобы прокормить народ. Разумеется, Куанг Ту не хочет, чтобы люди голодали. Однако...

Испокон веков мем-импланты передавались от родителей к детям. Они были семейным достоянием, возможностью получать советы предков даже после их смерти. Когда мама умирала, его утешала мысль, что он не потеряет ее. Разве что ненадолго и не по-настоящему.

− Они забрали её у нас, − сказал Куанг Ту. − Уже в который раз. Теперь, когда она наконец-то должна принадлежать только нам... Когда она должна вернуться к семье...

«Тигрица под баньяном» не шелохнулась, но на стене возникла видеозапись похорон, которые транслировала общественная сеть. В маленьком помещении было мало места для всех, кто пришел отдать дань памяти; множество людей в полном молчании теснились в коридорах и нишах.

− Они тоже понесли утрату.

− А ты не горюешь?

Аватар качнулся из стороны в сторону, что означало пожатие плечами.

− Не так сильно, как ты. Я её помню, а никто из них нет.

Кроме Туйет Хоа.

Он знал Туйет Хоа, из года в год она навещала их на третий день Нового года, отдавая дань уважения учителю, и превращалась из недосягаемой взрослой в женщину не намного старше Куанг Ту и «Тигрицы под баньяном», хотя её неловкость в общении с ними осталась. Несомненно, в идеальном мире Туйет Хоа у мамы не было бы детей, чтобы ничто не отвлекало от работы.

− Нужно двигаться дальше, − мягко произнесла «Тигрица под баньяном», приблизившись к брату и вместе с ним глядя на алтарь.

Роботы собрались на кухне и начали готовить свежий чай, чтобы заменить три чашки на алтаре.

− Смирись с тем, что таков порядок вещей. Ты же знаешь, тебе всё компенсируют − предложат повышение, дадут премию. Вот увидишь − твоя карьера пойдет как по маслу.

Подачки или подкуп, плата за утрату того, что не имеет цены.

− Честная сделка, − с горечью заметил Куанг Ту. Они прекрасно знали ценность того, что переходит к Туйет Хоа.

− Разумеется, − ответила «Тигрица под баньяном». − Но ты попросту загубишь здоровье и карьеру, и ты же понимаешь, что мама бы этого не хотела.

Можно подумать... Хотя нет, он несправедлив. Мама могла отдаляться, с головой погружаясь в работу, но всегда находила время для детей. Воспитывала, играла с ними, рассказывала сказки о принцессах и рыбаках, о крепостях, исчезнувших за одну ночь; а позже они с Куанг Ту подолгу гуляли по садам Лазурных Драконов, с восхищением рассматривая сосну или журавля в небе и оживленно обсуждая будущую карьеру Куанг Ту в Министерстве труда.

− Нельзя чтобы всё пошло прахом, − сказала «Тигрица под баньяном». Прямо под её аватаром появились роботы с восхитительным чаем: ароматная зеленая жидкость в чашке с селадоновой глазурью, покрытой мелкими трещинками, словно яичная скорлупа.

Куанг Ту взял чашку, вдохнул приятный травяной аромат − маме понравится, даже на том свете.

− Знаю. − Он поставил чашку на алтарь. Ложь слетела с его губ столь же легко, как и последнее дыхание мамы.

* * *

Улун. Чайные мастера тщательно готовят эти сорта чая, создавая широкий спектр вкусов и оттенков. Настой сладкий, некрепкий, при последующем заваривании появляются новые нотки.

* * *

Туйет Хоа проснулась со смутным, нарастающим чувством тревоги и страха, но потом вспомнила о процедуре.

Жива. И в здравом уме. По крайней мере...

Она сделала глубокий, судорожный вдох и поняла, что лежит дома в своей постели. Сердце бешено колотилось. Её разбудил мягкий толчок общественной сети − вспышка света, которую включили роботы в фазе быстрого сна. Это не будильник, а скорее уведомление о сообщении с пометкой «срочно».

Только не это.

Где-то в глубине сознания сигнал повлек мысль, которая не была её собственной. Напоминание, что она должна просмотреть сообщение − как новый начальник отдела она обязана уделять внимание посланиям от подчиненных.

Профессор Дуй Уен, кто же ещё.

При жизни профессор была волевым человеком, и смерть этого не изменила. Но из-за того, что она была просто начальником отдела Хоа, а не кровной родственницей, связь ощущалась как-то... неправильно. Словно Дуй Уен говорила через толстое стекло.

Хоа понимала, что ей ещё повезло − мем-импланты представителя чужой семьи могут необратимо повредить мозг, если пятнадцать незнакомцев без всякого понимания и сочувствия сражаются за контроль над твоими мыслями.  Она слышала профессора Дуй Уен, а иногда и призрачные далекие голоса предков Дуй Уен. Но так уж всё устроено. Могло быть намного хуже.

Но могло быть и намного лучше.

Она встала, игнорируя настойчивый голосок из подсознания, призывающий к исполнительности, и потопала на кухню.

Роботы уже отставили в сторону утренний чай Хоа. До процедуры у неё была привычка брать его на работу. В те дни Дуй Уен с каждым днем всё больше худела и бледнела, а затем её присутствие на работе сменила череда памяток и видеозвонков − последние отчаянные инструкции по проекту, прежде чем она выпустит его из рук. Хоа наслаждалась покоем, стараясь не думать о приближающейся кончине профессора Дуй Уен − моменте, когда они окажутся в пучине космоса без разумного корабля, несущего их вперед.

Теперь Хоа ценила иной покой. Теперь по утрам она первым делом пила чай, надеясь, что в столь ранний час у мем-имплантов не будет повода её дергать.

Но в это утро её надежды не оправдались.

Усевшись, Хоа вдохнула лёгкий ореховый аромат, нечто среднее между цветочным и сладким. Рука над чашкой дрожала − Хоа на пару драгоценных минут мысленно заблокировала профессора Дуй Уен, чтобы урвать еще несколько мгновений покоя, пока его не разобьет суровая действительность.

Затем уступила и открыла сообщение.

Оно оказалось от Луонг Йа Лан, исследовательницы, работающей над кислотным балансом. На видео из лаборатории она выглядела бледной, но хорошо держалась.

− Мадам Хоа. Сожалею, но вынуждена вам сообщить, что образцы на Четвертом рисовом чеке поразил грибок...

В глубинах мозга Хоа зашевелилась профессор Дуй Уен и начала анализировать новости по мере их поступления, загружая данные по внутренней сети станции. Хорошо ещё, что она действовала не быстрее самой Хоа и на обработку ей требовалось минут пятнадцать-двадцать. Разумеется, у профессора были свои подозрения − что-то насчет именно этого рисового штамма. Возможно, из-за внедрённых в него изменений, чтобы рис рос при звёздном свете. Изменения позаимствовали у ночных медовосонь с Шестнадцатой планеты. Возможно, причина в условиях среды на рисовом чеке...

Хоа налила себе ещё чаю и некоторое время наблюдала за роботами. Было тихо, голос Дуй Уен в голове медленно затихал. Одна. Наконец-то одна.

В прошлый раз Четвертый рисовый чек проверял Ан Ханг − студент Йа Лан. Он толковый и увлеченный юноша, но не очень аккуратный. Йа Лан следовало спросить его, смотрел ли он сам или поручил роботам, а если сам − то следовал ли инструкциям.

Она отправилась в лабораторию − в голове по-прежнему тишина. Идти было недалеко: станцию ещё строили, и на ней пока что находились только лаборатория и жилые помещения для десяти исследователей − громадные, гораздо больше тех, которые они получили бы на своих домашних станциях.

Снаружи, за металлическими стенами, усердно трудились роботы. Укрепляя конструкцию, они последовательно накладывали слои пола и стен на каркас, намеченный гранд-мастером Гармоничного Проектирования. Даже не вызывая на импланты видео, Хоа знала, что они там и тоже делают свою работу. Конечно, они не единственные заняты делом: алхимики в Императорских Цехах тщательно разрабатывают конструкцию Разума, который однажды возьмет под контроль всю станцию. Прежде чем поместить его в материнскую утробу, алхимики должны удостовериться, что в нём нет ни малейших изъянов.

Йа Лан в лаборатории занималась пострадавшим рисовым чеком и, когда вошла Хоа, бросила на неё извиняющийся взгляд.

− Вы получили моё сообщение.

Хоа поморщилась.

− Да. Вы успели провести анализ?

− Нет, − вспыхнула Йа Лан.

Хоа понимала. На анализ, если делать его как полагается, двадцати минут не хватит. И тем не менее...

− Какие-нибудь догадки уже есть?

− Возможно, из-за влажности.

− Ханг...

Йа Лан покачала головой.

− Я тоже проверила. В чек не попали никакие посторонние примеси, последний раз Ханг открывал его две недели назад.

Чеки находились под стеклянными колпаками, что облегчало контроль за средой обитания и позволяло роботам, а по случаю и учёным, наблюдать за ними.

− Грибок может находиться в скрытом состоянии более двух недель, − мрачно заметила Хоа.

Йа Лан вздохнула.

− Конечно. Но я по-прежнему считаю, что дело в среде обитания: её не так просто сформировать правильно.

Влажно и темно − на рисовых чеках превосходные условия для уймы других живых существ, а не только для культур, в которых так отчаянно нуждается Империя. Планет с собственными названиями мало, и ещё меньше таких, где можно выращивать пищу.  Профессор Дуй Уен предвосхищала создание сети космических станций, подобных этой, на которых будут рыбоводческие пруды и плантации риса, растущего прямо при звёздном свете, а не при искусственном освещении, имитирующем свет Старой Земли; продукты питания, на выращивание которых не нужно тратить уйму ресурсов.

И все они верили в эту мечту, как умирающий, увидевший проблеск реки. Сама императрица верила в это так сильно, что из-за профессора Дуй Уен нарушила заведенный порядок и передала её мем-импланты Хоа, а не сыну Дуй Уен. Хоа помнила тихого мальчика по новогодним визитам, теперь он вырос и сам стал учёным. На похоронах он был сердит, да и кто бы не злился? Мем-импланты должны были перейти ему.

− Знаю, − сказала Хоа.

Опустившись на колени, она вывела на импланты данные о рисовом чеке, и поле зрения заполнили графики температуры за последний месяц. Все небольшие понижения соответствовали проверкам, когда исследователи открывали плантацию.

− Профессор? − в замешательстве окликнула Йа Лан.

− Да? − Хоа не шелохнулась.

− За несколько месяцев это третий рисовый чек, на котором проблемы с данным сортом...

Хоа услышала непроизнесенный вопрос. Другой сорт − на чеках с Первого по Третий − тоже не всегда был в порядке, но не настолько часто.

Внутри зашевелилась профессор Дуй Уен. «Дело в температуре, − мягко, но настойчиво указала она. − Медовосони живут в очень узком диапазоне температур, и модифицированный рис, возможно, тоже».

Хоа подавила грубый ответ. Возможно, измененный рис и с изъяном, но лучшего у них нет.

Профессор Дуй Уен не согласилась. Сорт на чеках с Первого по Третий был лучше: привой жизненной формы с непронумерованной и незаселённой планеты Пи Хуонг Ван. Привоем стали люминесцентные насекомые, обитающие в воздушной среде, непригодной для дыхания человека. Они были излюбленным выбором профессора Дуй Уен.

Хоа не нравились люминесценты. Воздух Пи Хуонг Ван содержал иной баланс окислителей: он легко воспламенялся от чего угодно − огненные штормы были там ужасающе обычными, они выжигали деревья до углей, а птицы на лету превращались в обугленные скелеты. На космической станции пожар слишком опасен. Профессор Дуй Уен доказывала, что Разум, всесторонне контролирующий станцию, можно приспособить к новому балансу окислителей, можно добавить в воздушную среду воды, чтобы уменьшить вероятность возгорания на борту.

Хоа в это не верила. Модифицировать Разум очень затратно, гораздо дороже, чем регулировать температуру на рисовом чеке. Она вызвала данные с рисовых чеков, хотя прекрасно понимала, что профессор Дуй Уен до неё их уже пересматривала.

Профессор Дуй Уен была достаточно вежлива, чтобы не упрекать Хоа, хотя та чувствовала её неодобрение, как занесённое острие. Извлечение памяти странным образом изменило профессора Дуй Уен. Симуляция в голове Хоа после всех стабилизационных регулировок, сокращений лишних эмоций абсолютно, до боли отличалась от женщины, которую она знала: сохранилась вся острота ума, весь огромный багаж знаний, но не осталось ни капли сопереживания, которое сделало бы её присутствие более терпимым. Хотя, возможно, к лучшему было то, что ничего не осталось и от слабости, которая охватила Дуй Уен под конец − кожа почти не скрывала проступающих костей, глаза на бледном овале лица выделялись синяками, голос, отдающий распоряжения, дрожал...

Чеки с Первого по Третий процветали; возможно, урожай на них меньше, чем на Старой Земле, но стыдиться было нечего. На Третьем чеке обнаружили очаг инфекции, но роботы с ним справились.

Хоа немного понаблюдала за роботами, снующими по стеклянному куполу над чеком, − блестящий металл, на сочленениях ног дрожит свет. Она так и ждала, что от малейшего толчка вспыхнет пламя. Показатели температуры во всех трех чеках сильно скачут, а содержание легковоспламеняющихся газов гораздо выше уровня, который не вызывал бы у неё беспокойства.

− Профессор? − Йа Лан всё ещё ждала у Четвертого чека.

Там был только один рисовый чек с гибридом медовосонь − новый, ещё не прошедший испытания. В голове зашевелилась профессор Дуй Уен, указывая на то, что и так до боли очевидно. Сорт недостаточно стоек − империя не может позволить себе полагаться на такую хрупкую культуру. Хоа должна поступить разумно и отправить его в отходы. Следует переключиться на другой сорт, который предпочитала Дуй Уен, и неважно, что Разуму станции придется поддерживать немного другой баланс окислителей?

Вот как поступила бы профессор Дуй Уен.

Но она не Дуй Уен.

Разумы делают гармоничными. Если в один из них внести дисбаланс...последствия для станции будут серьезнее, чем просто изменения в составе атмосферы. Риск слишком высок. Она это знала так же хорошо, как и всех своих предков, которые были недостаточно богаты и влиятельны, чтобы передать ей собственные мем-импланты, и ей досталось только это бледное, ущербное подобие.

«Тупица».

Хоа закрыла глаза, закрыла мысли, заглушая голос в голове до шепота, и с небольшим усилием погрузилась вновь в утреннюю безмятежность, когда, вдыхая ореховый аромат чая, готовилась к новому дню.

Она не профессор Дуй Уен.

Когда болезнь профессора Дуй Уен усилилась, Хоа боялась остаться предоставленной сама себе. По ночам она лежала без сна, думая о том, что будет с замыслами Дуй Уен и что она будет делать без руководства.

Но теперь она знала.

− Займитесь тремя другими резервуарами, − сказала Хоа. − Посмотрим, как себя будет вести этот сорт при более жесткой регулировке температуры. И если вам попадется Ханг, попросите его обследовать привой − возможно, удастся найти хорошее решение в этом направлении.

Императрица считала Дуй Уен особо важным ресурсом и позаботилась о том, чтобы её мем-импланты перешли к Хоа − чтобы та могла пользоваться советами и знаниями, необходимыми для завершения строительства станции, в которой так отчаянно нуждалась Империя. Императрица ошиблась, и если это изменническая мысль, то кому какое дело?

Потому что ответ на смерть профессора Дуй Уен, как и на всё остальное, пронзительно прост: незаменимых нет, и они будут делать то же, что и все − каким-то образом действовать дальше.

* * *

Тёмный чай. Листья тёмного чая оставляют годами вызревать в ходе тщательной ферментации. Процесс занимает от нескольких месяцев до столетия. Настой получается насыщенным, густым, с легкой кислинкой.

* * *

«Тигрица под баньяном» горюет не так, как люди.

Отчасти потому, что она уже нагоревалась. Потому, что разумные корабли живут не так, как люди − их строят, ставят на якорь и стабилизируют.

Куанг Ту рассказывал, как мама таяла у него на глазах и как это разбило ему сердце. А сердце «Тигрицы под баньяном» разбилось много лет назад, когда она стояла посреди новогоднего празднества. В коридорах орбитальной станции звучали хлопушки, колокольчики и гонги, все обнимались и кричали, а она вдруг осознала, что будет здесь и через сотню лет, но тогда никого из сидящих за столом − мамы, Куанг Ту, тётушек, дядюшек и кузин − не останется в живых.

Она покидает каюту Куанг Ту, где он смотрит на памятный алтарь, и перемещает сознание из аватара в своё настоящее тело, чтобы продолжить восхождение к звёздам.

Она − корабль и в те дни и месяцы, которые Куанг Ту посвящает скорби, переносит людей между планетами и орбитальными станциями − частных лиц и чиновников: и в простых белых шелках, и в богато украшенных одеяниях; группы ученых, спорящих о поэзии; солдат-отпускников с самых дальних пронумерованных планет, которые не моргнув глазом, отправляются в неизвестность глубокого космоса.

Мама умерла, но жизнь продолжается − профессор Фам Ти Дуй Уен уходит во вчерашние новости, оставаясь только в официальной биографии и видеофильмах, − и её дочь тоже продолжает жить, исполняя свои обязанности во благо Империи.

«Тигрица под баньяном» горюет не так, как люди. Отчасти потому, что помнит не так, как люди.

Она не помнит утробу и шок рождения, но в её самых ранних воспоминаниях мама рядом − в первый и единственный раз она находится в материнских руках...  А вот и сама мама с помощью мастера родов идет на нетвердых ногах, превозмогая боль и глубочайшую усталость, взывающую только об отдыхе и сне. В колыбель центрального отсека её положили мамины руки. Именно мамины руки сомкнули вокруг неё крепления, чтобы она не упала, обернули так же надежно, как это было в утробе... именно мамин голос пел колыбельную − мелодию, которую она вечно пронесёт в межзвёздных путешествиях.

«Огни Сайгона красные с зеленым, а фонари Ми Тхо блестят неярко»...

Когда «Тигрица под баньяном» пристыковалась к орбитальной станции у Пятой планеты, её окликнул корабль постарше, «Мечта о просе» − подруга, которую она часто встречала в долгих путешествиях.

− Я тебя искала.

− Да ну? − спрашивает «Тигрица под баньяном». Маршруты кораблей нетрудно отслеживать по их декларациям, но «Мечта о просе» стара и редко утруждает себя такими хлопотами − она привыкла, что другие корабли приходят к ней, а не наоборот.

− Хотела спросить, как ты. Когда я услышала, что ты вернулась на службу... − «Мечта о просе» замолкает в замешательстве и посылает по сети слабые сигналы осторожного неодобрения. − Рановато. Разве ты не должна скорбеть? Официально...

Официально сто дней слёз ещё не истекли. Но кораблей мало, и она не на государственной службе, в отличие от Куанг Ту, обязанного демонстрировать образцовое поведение.

− Я в порядке, − отвечает «Тигрица под баньяном». Она скорбит, но это не мешает ей работать, и вообще она подготовила себя к такому ещё со смерти отца. Она не ожидала, что это придёт так болезненно, так скоро, но она приготовилась к этому, скрепя сердце, так, как Куанг Ту никогда не будет готов.

«Мечта о просе» некоторое время молчит. «Тигрица под баньяном» чувствует её через пустоту − чувствует, как радиоволны бьются о корпус, быстрые уколы зондируют внутреннюю сеть и сводят воедино информацию о последних рейсах.

− Ты не в порядке, − говорит «Мечта о просе». − Ты стала медленнее и уходишь в глубокий космос дальше, чем следует, и... − Она делает паузу, в основном для эффекта. − Ты её избегаешь, разве не так?

Обе знают, о чём она говорит: о космической станции, которую строила мама, проекте, призванном стабильно и в изобилии обеспечивать Империю пищей.

− Меня туда не посылали, − отвечает «Тигрица под баньяном». Это не совсем ложь, но опасно близко к ней.  Лучше бы ей не знать о существовании станции − она не уверена, что вообще сможет её видеть. Её не волнует Туйет Хоа и мем-импланты, но станция была такой большой частью жизнь мамы, что эти напоминания могут оказаться невыносимыми.

Она разумный корабль. Её воспоминания никогда не потускнеют, не ослабнут и не исказятся. Она помнит песни и сказки, рассказанные шепотом в её коридорах; помнит, как путешествовала с мамой на Первую планету и улыбалась, когда мама показывала необычные места Императорского города: от зверинца до храма, где монахи поклоняются часовщику Чужаков. Помнит, как ослабевшая мама в последние дни, сгорбившись, шла отдохнуть в центральный отсек. Её затрудненное дыхание заполняло коридоры, пока «Тигрице под баньяном» самой не становилось трудно дышать.

Она помнит о маме всё, но космическая станция − место, где мама работала вдали от детей; проект, о котором она почти не говорила, чтобы не нарушить секретность, − вечно выпадала из её воспоминаний, вечно была обезличенной и далёкой.

− Понимаю, − говорит «Мечта о просе». Опять легкое неодобрение и ещё одно чувство, которое «Тигрица под баньяном» не может определить. Сомнение? Опасение нарушить приличия? − Дитя, ты не можешь так жить.

«Оставь меня в покое», − хочет сказать «Тигрица под баньяном», но, конечно, не может, не такому старому кораблю, как «Мечта о просе».

− Это пройдет, − отвечает она. − А я пока буду заниматься тем, чему меня учили. Меня не в чем упрекнуть.

Она умышленно отвечает на грани дерзости.

− Не в чем, − соглашается «Мечта о просе». − Я и не упрекаю. Не мне тебя учить, как справиться с горем. − Она издает короткий смешок. − Ты знаешь, есть люди, которые ей поклоняются? Я видела храм на Пятьдесят второй планете.

Более лёгкая и радостная тема для разговора.

− Я тоже видела, − отвечает «Тигрица под баньяном». − На Тридцатой планете.

Там стоит статуя мамы. Она улыбается безмятежно, как бодхисаттва, а люди возжигают благовония, прося у неё помощи.

− Ей бы понравилось.

Не слава и поклонение, просто её бы это от души позабавило.

− Хммм. Несомненно. − «Мечта о просе» начинает удаляться, связь с ней немного ухудшается. − Ещё свидимся. Помни, что я сказала.

«Тигрица под баньяном» запомнит, но без удовольствия. И ей не нравится тон, с которым её покидает старый корабль. Кажется, «Мечта о просе» что-то задумала − что-то типичное для стариков, что не оставит «Тигрице под баньяном» другого выбора, кроме как уступить тому, что «Мечта о просе» считает необходимым.

Что ж, ничего не поделаешь. Отправляясь с орбитальной станции в следующий рейс, «Тигрица под баньяном» устанавливает слежку за «Мечтой о просе» и время от времени мониторит сигналы. Похоже, другой корабль не делает ничего неожиданного или подозрительного, и некоторое время спустя «Тигрица под баньяном» перестает следить.

Прокладывая путь между звёздами, она вспоминает.

За неделю до смерти мама пришла на борт и бродила между стен с их бесконечными бегущими текстами. Это всё стихи, которым она учила «Тигрицу под баньяном» в детстве. Благодаря низкой гравитации мама двигается без особого труда, в очередной раз шагая по кораблю к центральному отсеку. Она садится, держа на коленях чашку тёмного чая − по её словам, ей нужен крепкий, чтобы перебить привкус лекарств, которыми её пичкают. Центральный отсек наполняется ароматом свежевскопанной земли, пока «Тигрица под баньяном» не начинает ощущать вкус чая, который не может пить.

− Дитя? − позвала мама.

− Да?

− Мы можем улететь ненадолго?

Разумеется, это не положено, она разумный корабль, все её перемещения четко ограничены и закреплены предписаниями. Но она согласилась. Предупредив космическую станцию, направилась в глубокий космос.

Мама ничего не говорила. Глядя перед собой, прислушивалась к странным звукам, к эху собственного дыхания, смотрела на маслянистые разводы на стенах, а «Тигрица под баньяном» придерживалась курса, напрягаясь и скрипя, её тянуло во все стороны, будто она плыла по стремнине. Мама что-то бормотала под нос. «Тигрица под баньяном» не сразу поняла, что это слова песни, и как аккомпанемент включила музыку по громкой связи.

− Вернись домой. Ждать буду девять лун, и осень десять раз придет...

Она вспоминает мамину улыбку, абсолютную безмятежность на её лице; то, как она встает после их возвращения в обычное пространство, − плавно и невероятно грациозно, словно в этот самый момент отбросила всю боль и слабость, поглощенная музыкой или путешествием, или и тем, и другим. Она вспоминает тихие слова мамы, когда та покидала центральный отсек.

− Спасибо, дитя. Ты молодец.

− Пустяки, − ответила она, а мама улыбнулась и сошла с корабля, но «Тигрица под баньяном» услышала слова, которые та не произнесла. Конечно, это был не пустяк. Конечно, это кое-что значило − побыть вдали от всего, даже на короткий миг, повисеть, не испытывая никакого груза или ответственности, в бесконечности космоса. Конечно.

Черед сто три дня после маминой смерти из Императорского дворца пришло послание. Ей предписывалось забрать Парчового стража с Первой планеты и перевезти на...

Будь у неё сердце, оно бы остановилось в этот миг.

Парчовый страж летит на космическую станцию мамы. Неважно зачем и надолго ли − только «Тигрица под баньяном» должна отправиться с ним. А она не может. Это выше её сил...

Под приказом приписка, и «Тигрица под баньяном» знает, что в ней окажется. Что сначала для этой миссии предназначалась «Мечта о просе», которая, не в состоянии выполнить задание, рекомендовала вместо себя «Тигрицу под баньяном».

Прародители...

Как она посмела?

«Тигрица под баньяном» не может отказаться от приказа или передать его кому-то другому. Не может и отругать более старый корабль − но если бы она могла, прародители, если бы могла...

Это неважно. Станция − просто место, пусть немного значимое для неё, но ничего такого, чего бы она не выдержала. Она побывала во многих местах по всей Империи, это всего лишь ещё одно.

Всего лишь ещё одно.

Парчовый страж молод, неопытен и ему не чужда доброта. Как и предписано, он восходит на её борт на Первой планете, и она так поглощена стараниями успокоиться, что забывает его поприветствовать, но, похоже, он этого не замечает.

Она встречала его раньше, на похоронах. Это он приносил соболезнования Куанг Ту и известил о том, что тот не получит мамины мем-импланты.

Конечно.

«Тигрица под баньяном» находит лазейку в протоколе: она не обязана беседовать с пассажирами, особенно с высокопоставленными, выполняющими служебные поручения. Они могут счесть обращение бесцеремонностью. Поэтому она не разговаривает, а он сидит в своей каюте: читает отчеты, смотрит видео, как и другие пассажиры.

Перед самым выходом из глубокого космоса она медлит, как будто это что-то изменит − как будто там её ждет демон или, возможно, нечто более древнее и ужасное; нечто, что разобьет её самообладание безо всякой надежды на восстановление.

«Чего ты боишься?» − спрашивает внутренний голос, и она не уверена − мамин или «Мечты о просе», как не уверена в своём ответе.

Станция выглядит не так, как она ожидала. Это каркас, работа в самом разгаре: масса кабелей и металлических балок, на которых ползают роботы, и в центре жилые отсеки, такие маленькие посреди недоделанного сооружения. Обманчиво обыденный вид, тем не менее станция так много значила для мамы. Это её предвосхищение будущего Империи, и ни Куанг Ту, ни «Тигрице под баньяном» нет здесь места.

И всё же... всё же станция имеет вес. Она имеет значение − как незаконченный рисунок, оборванное на середине строфы стихотворение; копье, остановившееся в дюйме от сердца. Она умоляет − требует − чтобы её достроили.

Парчовый страж заговорил:

− У меня есть дела на борту. Подождешь меня?

Спросив, он проявил любезность, поскольку она ждала бы в любом случае. Но он удивил её, когда оглянулся, сходя с неё.

− Корабль?

− Да?

− Соболезную твоей утрате. − Его голос был невыразительным.

− Не стоит, − отвечает «Тигрица под баньяном».

Он едва заметно улыбается.

− Я мог бы сказать банальность насчет того, что твоя мать жила работой, если бы думал, что это что-то изменило бы для неё.

«Тигрица под баньяном» некоторое время молчит. Она смотрит на станцию внизу, слушает едва различимые радиопереговоры − учёные вызывают друг друга, докладывают об успехах, неудачах и десяти тысячах маленьких существ, составляющих проект такой величины. Мамино предвосхищение, мамина работа − люди называют это делом её жизни, но, конечно, «Тигрица под баньяном» и Куанг Ту тоже дело её жизни, только в другом смысле. И тогда она понимает, почему «Мечта о просе» прислала её сюда.

− Станция что-то значила для неё, − наконец говорит она. − Не думаю, что она была бы недовольна её завершением.

Он медлит. Возвращается на корабль и смотрит вверх, прямо туда, где находится центральный отсек. Затем опускает взгляд под влиянием эмоции, которую «Тигрица под баньяном» не может определить:

− Станцию закончат. Новый сорт риса, который они вывели... Окружающую среду придется строго контролировать, чтобы рис не погиб от холода, но... − Он делает глубокий дрожащий вдох. − Подобные станции будут по всей Империи − и всё благодаря твоей матери.

− Конечно, − соглашается «Тигрица под баньяном». И единственные слова, что приходят ей на ум, − те же, которые когда-то произнесла мама: − Спасибо, дитя. Ты молодец.

Она смотрит, как он уходит, и думает о маминой улыбке. О маминой работе и о том, что было между работой: песни, улыбки и похищенные мгновения − всё это выстроилось у неё внутри с ясностью и стойкостью алмаза. Она думает о воспоминаниях, которые несет в себе − и пронесет сквозь века.

Парчовый страж пытался извиниться за мем-импланты, за наследие, которое никогда не достанется ни ей, ни Куанг Ту. В конце концов, это того стоило − сказать ей, что их жертва не напрасна.

Но, если честно, это не имеет значения. Имеет значение для Куанг Ту, но она не её брат. Она не связана гневом или обидой, и она не горюет так, как он.

Вот что имеет значение: она хранит все воспоминания о маме, и мама теперь здесь, с ней − вечно неизменная, вечно прекрасная и неутомимая, вечно летящая среди звёзд.

Content

де Бодар Альетт Три чашки горя при свете звёзд

Альетт де Бодар Три чашки горя при свете звёзд

***