Бэд Кристиан

Последствия старых ошибок

Предисловие

Интересно, а ты, читающий всё это, хорошо знаешь свою историю? Основные вехи событий, повлиявших на развитие цивилизации?

Сколько на твоей планете государств? Сколько в её истории войн? Кто и зачем начал эти войны?

Можешь назвать имена хотя бы двух–трех десятков президентов ведущих держав?

Я когда–то не мог. До войны я историю галактики знал в рамках школьной программы, не более.

Знал, что было две волны заселения космоса с планеты–прародительницы, которая якобы погибла. Экзотианская волна и Имперская. Знал, что наши, «имперские», изначально не везде находили общий язык с экзотианцами. Знал, что экзотианцы — психи и мутанты… Это уже не из учебников, а так, вообще.

Первую волну заселения космоса называют Экзотианской, потому, что планеты пояса Абэсверт, с которых всё тогда и началось, называли экзопланетами. Теперь ледяные миры Абэсверта кажутся нам мало гостеприимными, тогда, похоже, иного варианта не было. Я думаю, мифическая Земля должна находиться где–то рядом с ледяным поясом. Вряд ли первые корабли были в состоянии преодолевать те расстояния, что преодолевают сейчас.

Итак, Земля якобы погибала.

Экзотианцы рискнули первыми и осели на трёх планетах ближайшего скопления звёзд. Средних планетах (по удалённости от своих солнц). Самых пригодных для жизни.

Планеты назывались Тайна, Край и Дом. Это самые старые названия, насколько мне удалось выяснить. Теперь, Край называют Грана, Тайну — Тайа и только Дом сохранил своё исконное имя.

Переселенцы «экзотианской» волны, не ждали, пока учёные проведут необходимые замеры и исследования. И экзотианцы изменились гораздо больше нас, «имперцев». Причины простые — излучение чужих звёзд, разница в силе тяжести и магнитных полях новых планет.

Экзотианцев почти всегда можно узнать «в лицо»: они тонкокостые, фенотипически более разнообразные. Я не видел имперцев с золотистыми глазами или зелёновато–рыжих. Или — с более длинными глазницами, например, до самых висков, какие встретились мне на Мах–ми. У нас любят говорить, что последствия мутаций непредсказуемы, и ещё не известно, что у среднего экзотианца с мозгами. Ученые миров Экзотики, наверное, более подкованы в этом вопросе. Но пообщаться мы не можем — пять лет назад между мирами Экзотики и Империи началась очередная война.

Теперь — о второй волне. Имперской.

Между волнами по учебнику — около 300 лет, но есть факты, позволяющие сомневаться и в этом. Те же фенотипические и языковые различия между нашими народами, например.

Считается, что мы, имперцы, ближе к землянам по внешности и психологии. И, тем не менее — нас тоже выгнали.

Это только в учебниках пишут, что Земля погибала, и люди были вынуждены покинуть её. Негласно существует совсем другое мнение. Говорят, что и первая, и вторая волны переселения в космос вызваны политическими конфликтами. Что на Земле стало мало места. И делить стало тоже нечего — все континенты давно уже находились в чьих–то руках. Видимо, как полагает лорд Джастин, один из моих покровителей, главный военный инспектор Его Императорского величества, земляне когда–то предприняли попытку колонизировать космос. Но, когда колонисты поняли, что жизнь на других планетах возможна и без помощи метрополии, начались конфликты и колонии отделились.

Лорд Джастин полагает также, что в результате этих конфликтов Земля была уничтожена, а имперская волна колонизации — остатки космической армады землян. А Дьюп, мой друг, лендслер, командующий наземными войсками южного сектора Империи, считает, что Земля уцелела, избавившись от самой агрессивной части своего населения. Он сказал как–то, что экзотианцы ушли с Земли сами, а нас, имперцев — вышвырнули.

Я не знаю, кто прав. Возможно, это знают на планетах первого заселения, Гране, Тайэ или Доме. Может быть, там даже сохранились какие–то документы. Экзотианцы легче, чем мы смотрят на нестыковки официальной и неофициальной истории.

А в Империи жизнь была структурирована таким образом, что её граждан аккуратно приучали презирать и опасаться жителей миров Экзотики. Слово «мутант» не произносилось журналистами и политиками, но явно вертелось на языках.

Однако когда я сам столкнулся с экзотианцами на Орисе, Мах–ми и Гране — ничего «нечеловеческого» в них не увидел. Они нисколько не хуже нас, а местами — даже лучше.

Экзотианцы однозначно более утончёны и чувствительны психически. Это — привлекает. С ними легче общаться, они меньше врут — потому что их эмоциональный отклик острее…

Да, я и сейчас многого не знаю об истории обитаемой части галактики. Но раньше — я знал ещё меньше. Мне вполне хватало того пропагандистского мусора, которым забиты дэпы — разновидность сетевых газет. Теперь я достаточно прочитал о себе, чтобы знать им цену.

Я — импл–капитан Гордон Пайел. Но друзья называют меня Агжей. Профессия такова, что имя пришлось сменить.

Мне 27 лет. Это смешной возраст для моего звания.

Импл — экзотианское словечко. Мы его заимствовали, как заимствовали и должность. Импл–капитан — в случае необходимости или гибели старшего по званию принимает временное руководство на себя, до ближайшего перемирия.

До моего появления в южном крыле армады у нас не было такой должности. Генерал Мерис, начав затыкать моей персоной возникающие то и дело дыры, очень удивился, узнав, что в экзотианской армии предусмотрено и такое. И, когда мы добились прекращения военных действий в нашем, южном, секторе галактики, меня или премировали, или наказали. Я — не знаю.

По образованию я пилот–стрелок. Закончил Академию Армады на Дрейфусе. Это — элитная академия пилотов.

Служить меня направили первоначально в северное крыло Армады, по сути — на другой конец галактики. И я вполне мог бы остаться пилотом там на всю мирную, а потом и военную жизнь. Но — судьба распорядилась иначе.

В наше, северное крыло, был сослан легендарный генерал спецона Колин Макловски (про себя я называю его по старой памяти Дьюпом, хотя это не самое лучшее его прозвище). Сослали его по сфабрикованному делу. Экзотианское влияние на пограничных территориях Абэсверта было тогда особенно велико. Назревала война. Правительство миров Экзотики планировало перевести под своё начало все планеты ледяного пояса. Империи принадлежали тогда: Тайэ (одна из трех планет первого заселения), полдюжины мелких планет и рукотворный гигант Аннхелл. Остальные планеты Абэсверта и так экзотианские. И, кроме воли Колина, препятствий к расширению экзотианского влияния никто не видел. Но воля для наших врагов — штука серьезная.

Казнить Колина побоялись. Устраняя из игры крупную фигуру, тем самым вводишь другую, возможно, ещё более опасную и непредсказуемую. Вот так он и попал на тот же корабль, где служил тогда я. Прошло месяцев десять пока, во время первой своей увольнительной, я, наконец, не столкнулся с ним нос к носу.

На боевом корабле класса моего тогдашнего «Аиста» — 12 пар пилотов. Дежурят по шесть пар, в разные смены. Я встречал, конечно, Колина в общем зале, но он был гораздо старше меня, а я общался в основном с первогодками. Тем более, я слышал про его тяжелый характер, а не менее тяжелые кулаки иногда наблюдал и в действии. Война тогда ещё не началась, шуток, приколов и просто драк было несоизмеримо больше, чем сейчас. Сейчас мои ребята так успевают нашутиться за день, что иногда засыпают сидя.

Близко мы сошлись с Дьюпом только на Орисе, красивейшей рукотворной планете миров Экзотики, вращающейся вокруг четырёх искусственных солнц. Система Ориса включает восемнадцать больших планет. Я побывал на главной. Мы встали тогда по соседству на профилактику, и нас стали потихоньку отпускать в увольнительные. Первые увольнительные в моей армейской жизни.

Отпускали на двое–трое суток, чтобы к возвращению бойцы успевали и напиться, и подраться, и проспаться. Но я не успел. А вытащить меня пьяного из какого–то злачного места одногодки просто не смогли. Во мне чистых два метра роста, с физподготовкой всегда было более чем нормально, а местное поило просто напичкано галлюциногенами.

В результате, именно Колину пришлось тащить меня на корабль.

Он как–то договорился с дежурными, и проснулся я не в карцере, а в его каюте. Он тогда как раз потерял напарника, жил один, хотя обычно пилоты так и живут парами.

Дьюп говорит, что сам не помнит, почему оставил тогда меня. Он был несоизмеримо старше, его квалификация, как пилота, была гораздо выше моей, он имел право отказаться от моей скромной в плане навыков персоны. Но он почему–то не отказался. И я привязался к нему за те два года, что мы прослужили вместе.

Однако началась война. Друзья добились реабилитации Колина, и он улетел в южное крыло армады. На другую сторону галактики. Он не хотел брать меня с собой, справедливо предполагая, что я ещё не дорос до взрослой игры в смерть. Но я его не послушался и взлез во всё это сам.

Что–то из затеянного мной закончилось хорошо, что–то плохо.

Мы добились перемирия в южном секторе, но Влана, первая и единственная девушка, которую я любил по–настоящему, лежала сейчас в коме с обширным поражением мозга и спасти её наша, имперская медицина, скорее всего, не могла.

История первая. Последствия старых ошибок

1. Саа, столица Аннхелла. Резиденция спецона

Так получилось, что как только я вышел из резиденции спецона, что на площади Первого Колониста, я сразу столкнулся глазами с рейд–лейтенантом Лекусом.

Было ещё туманно, хотя солнце давно подпрыгнуло, оттолкнувшись от горизонта. Офисные работники уже заняли свои места, а праздношатающихся на центральной столичной площади не наблюдалось по случаю обилия патрулей, и патрульные скучали.

Наши шлюпки со спецоновскими эмблемами, и их пропустили через кордон к самому зданию.

Я хотел поздороваться с Келли, (с ним я не виделся с начала боевых действий на Аннхелле), с Гарманом (на мальчишку столько всего свалилось), а сам уставился на рейд–лейтенанта, которого попросил тоже привезти сегодня ко мне.

С Лекусом хотел поговорить Дьюп, а с Келли и Гарманом — я. Но настроение он своей унылой рожей испортил мне.

Рейд–лейтенант был бледен до зелени. Наверное, Гарман брякнул ему что–нибудь, а может — подействовал сам факт будущего разговора?

Келли, видя, что я не очень–то весел, начал вспоминать какие–то корабельные байки, но я не воспринимал почти. Эмоциональное страдание рейд–лейтенанта висело в воздухе и раздражало меня. Я не знал, как мне на него реагировать. Ведь не мальчишка же он, вроде? Он же старше меня. Нет, вру, моложе. Вот только я не помнил — насколько? Смотрел же должностную недавно… Года на два?

На Экзотике молодых людей до 40 вообще называют «мальчик». И это не пренебрежительное, а вполне обыденное обращение.

Я себя, как «мальчика», давно уже не воспринимал, но ведь было на днях желание снять форму вместе с ответственностью за этих вот лекусов!

И «мальчик», наверно, тоже навоевался. То, что с орбиты — феерверк, на земле — копоть и горелое мясо.

— Ладно, ребята, — сказал я Келли и Гарману. — Основное — потом. Поищите пока в городе место, где можно напиться. Как только освобожусь… — Я выдержал многоточие, кивнул рейд–лейтенанту, предлагая ему идти следом, и пошёл обратно в здание.

Дьюп, наверное, уже ждёт. Он раньше не любил опаздывать.

В искусственном свете лицо Лекуса позеленело ещё больше. Как аристократия наша ухитряется не загорать в космосе? Колют что–то? Или переплатили генетикам? Хэд, и как же его зовут, лейтенанта этого? Надо бы его как–то успокоить.

Но имя Лекуса вылетело из моей головы напрочь.

Наконец, дошли до кабинета. Я открыл дверь и пропустил рейд–лейтенанта вперед.

Дьюп, как я и предполагал, уже ждал нас. Он сидел за столом, но ничего не читал. Видимо, вошёл только что.

Лекус застопорился, едва перешагнув порог, и я показал ему на стоящий посреди комнаты стул.

Кабинет без окон. Одинокий стул по центру… Всё это очень напоминало допрос, и я постарался говорить максимально спокойно, чтобы самому в этом спектакле не подыгрывать. Я даже не сел за стол, встал сбоку, рядом с рейд–лейтенантом.

— Садитесь сюда, Лекус. Ни кто вас не съест. Просто хотим прояснить кое–что.

Я посмотрел на Дьюпа, и он кивнул — говори сам.

— Скажите, рейд–лейтенант, почему фон Айвин обратился именно к вам?

Пока я выстраивал эту максимально обтекаемую фразу — я на Лекуса не смотрел. Повернулся только, когда договорил. И испугался: мало этой зелени, еще и на висках выступили капли пота, и глаза стали, как у человека с высокой температурой.

Оби его зовут, вспомнил я, наконец.

— Вы не больны, Оби? Вы можете не отвечать, если вам нехорошо.

Я коснулся его плеча и понял, что зря это сделал. Плечо до этого подрагивало совершенно незаметно, или я не различал. Сейчас до меня дошло, что рейд–лейтенанта практически трясёт.

И, тем не менее, Лекус сидел очень прямо — выправка у него была превосходная. Здесь ему не мешали ни отсутствие парадной формы, ни нервное напряжение.

— У меня всё в порядке, господин капитан, — сказал он. Начал высоковато, но постепенно голос выровнялся. — И мне хорошо понятно, что я из себя представляю, чтобы фон Айвин мог видеть во мне союзника. Мы… встречались несколько раз. Он шутил над теми вещами, над которыми не шутят. Говорил, что империя — раздувшийся от самомнения шарик, который вот–вот лопнет. А я — поддакивал. Мне льстило, что человек такого ранга говорит со мной, как с равным. Я сам себе противен, господин капитан. Мне и о вас рассказывали такое, что пересказывать я не буду.

— Вы считаете, что на Аннхелл вас отправили по просьбе фон Айвина? — неожиданно спросил Дьюп. И переключил нас обоих с процесса самокопания, на те факты, которыми мы располагали.

— Нет, мой лорд, — удивился Лекус. Он не знал, кто такой Дьюп, но предположил титул по одежде и манере держать себя. И попал, в общем–то. — Я полагаю, что капитану «Прыгающего» я просто надоел, и он решил хотя бы на время от меня избавиться.

— Раньше вы выполняли просьбы фон Айвина? — продолжал Колин.

Лекус задумался, покачал головой.

— По крайней мере, я ничего особенного не помню. Может быть — неосознанно. Он знакомил меня с разными людьми. Иногда что–то просил передать. Но… — лейтенант растерялся. — Так часто бывает между знакомыми. Меня и другие об этом просили.

— Хорошо, — сказал Дьюп. — У меня больше нет к вам вопросов. — Капитан, попросите, чтобы лейтенанта проводили пока в гостевую.

Я кивнул с облегчением, вывел Лекуса, попросив дежурного отвести куда надо. Вернулся.

Встретил тяжёлый взгляд Колина и чуть не осел на этот самый « пыточный» стул в центре.

— Бил? — спросил он.

— Хорошо, хоть не повесил, — выдохнул я.

И сразу понял, что сказал что–то не то.

Лекуса мне было жалко, хоть я и скрывал это от себя.

Нет, ну, а что можно было с ним сделать в той ситуации? Догадаться, что он разведёт бардак и заранее устроить ему разнос? Да, я предполагал, что он не воспримет моих приказов всерьёз. Я и проверку начал тогда с него именно поэтому. Чувствовал, как он себя поведёт.

Посмотрел исподлобья на Дьюпа. Забыл я уже его привычку подводить тебя к самым неприятным мыслям в воспитательных целях. Сроду он мне не выговаривал. Просто заставлял выговаривать самому себе. Раньше я мог долго молча с ним «спорить» и оправдываться про себя, он не заставлял оправдываться в слух. Но пока мои мысли не выезжали на понятные ему рельсы, он удерживал внутреннее напряжение между нами.

Да, Лекус мне не понравился с первого взгляда. Да, я предполагал, что воевать он не умеет, и бардак у него будет показательный. Именно поэтому я должен был отнестись именно к нему с пониманием? Чтобы не думать потом, что я просто раздражение на нём срываю? Ну, да. Да! Что мне теперь, утопиться пойти что ли?

Дьюп молча смотрел на меня, давая мне время ещё поиздеваться над собой. Стены в кабинете были облицованы нешлифованным камнем. Будь я помоложе, то саданул бы сейчас по стене кулаком…

Какое–то время история с Лекусом казалась мне даже смешной. Пока я не присмотрелся к нему получше. Всё–таки идиот и плохо воспитанный человек — две большие разницы. Надо было, по крайней мере, самому посмотреть, что получится, раз решил его наказать. Мне ведь не было стыдно сейчас за второй «воспитательный» эпизод, потому что там я не дал ребятам над ним поиздеваться. А Дьюп всегда самую грязную работу делал сам…

Я поднял на него глаза. Хватит, может?

Он кивнул мне — садись рядом.

— И что мы с этого разговора имеем? — спросил я, всё ещё избегая долго на него смотреть. Хоть я и знал, что больше он мне об истории с Лекусом не напомнит. Так он был устроен.

— То, что у фон Айвина нет своего человека в Бриште, раз он обратился к этому лейтенанту. Или генерису помог случай, или — ищи чужого. Агента, отозванного с другого участка, например.

— Скорее всего, агентурная сеть у Душки действительна была только в столице. Плюс — какие–то контакты с фермерами. Но в стране сейчас такая мешанина…

— Пусть мутная вода осядет. Многим так и так придется подтверждать свои права. Посмотрим, как поведёт себя агентура бывшего лендслера. Я бы предложил тебе перепоручить дела в Бриште этому лейтенанту, а самому слетать со мной. Полетишь?

— Да куда угодно, — согласился я прежде, чем вспомнил, что совсем не хотел ещё одной встречи с Лекусом сегодня. Но, если Дьюп говорит, что лейтенант справится — я перетерплю. Решение показалось мне странным, но я и сам был мастером «странных» решений.

— Пилоты у тебя под руками есть? — продолжал Колин.

— Найду.

Гарман прилетел с Дереном, Келли — с Неджелом, я мог забрать любого.

— Хорошо. А то сам я уже отвык.

Я неуверенно рассмеялся. Я тоже, конечно, отвык. Но при необходимости справился бы, куда бы делся.

Пошел, поговорил со всё ещё бледно–зелёным Лекусом. Интересно, почему всё–таки Дьюп захотел, чтобы допросами в Бриште занялся именно он, а не Гарман, например? Ему чем–то понравился цвет рейд–лейтенантовского лица?

Или…

Или он полагает, что агент Душки может принять Лекуса за «своего»?

Состояние Вланы оставалось стабильно тяжелым, я зашёл, проверил.

Потом нашёл в городе Келли и Гармана и забыл, наконец, про рейд–лейтенанта. Не то, чтобы напился, нет, просто расслабился с ребятами.

А ночью — мы улетели.

2. Открытый космос

Учитывая, что корабли Локьё патрулировали границы сектора, мы довольно сильно рисковали. Дерена я видел только на земле, потому взял на всякий случай обоих — и его, и Неджела.

Куда летим — Дьюп не сказал. Просто передал Неджелу курс, записанный на кристалл. Я знал, что на тему куда, зачем и почему — из него каждое слово нужно тянуть клещами, даже если информация не засекречена вообще. И я — не спрашивал. Летим и летим.

Я сидел рядом с ним в шлюпке, и мне сейчас этого хватало. Разве что, была бы ещё здорова Вланка. А так… Мне достаточно просто сидеть рядом с Колином. Такое вот странное удовольствие.

Я часто наблюдал, как люди стремятся обладать объектом любви или дружбы полностью и безраздельно, но сам этим не мучился. Друг был здесь. А не разговаривает — значит ему сейчас так легче. И я могу с удовольствием подремать, доверяя его мозгам и рукам Ано. Редкое дело, между прочим.

Вошли в зону Метью, пришлось просыпаться и пристёгиваться. На шлюпке прокол — дело дискомфортное, но терпимое. Если башка не разболится потом.

— Может, поспишь? — спросил Дьюп.

Я мотнул головой. Под черепом разрасталось ощущение пустоты.

Неджел убрал руки с пульта и откинулся, обвисая в кресле. Шлюпка будет двигаться в зоне Метью на автомате. А нам, раз не спим, нужно как следует расслабиться, чтобы ощущения этого странного пространства не давили на мозги.

Говорят, когда только испытывали этот способ перемещения, пилоты иногда сходили с ума просто от мыслей, что ты где–то «не здесь». Однако сейчас, кажется, уже не сходят. Хотя любой капитан старается, чтобы во время «прокола» большая часть команды спала.

Время «висело», создавая вокруг нас звенящее ощущение безвременья. Значит, шлюпка вошла в прокол. Человеку — даже думать в таком состоянии трудно. Я первое время — сам засыпал, без укола. Появлялось вот это звенящее ощущение — и засыпал.

Веки и сейчас потяжелели. Всё зависло внутри. Даже вдох задержался где–то на середине, я его потерял и… Вышли из прокола.

Интересно, где? Я попытался определиться по ближайшим звёздам. Но сектор был мне не знаком. Понял только с какой стороны мы от Абэсверта. Не с нашей стороны. Сто процентов — с Экзотианской.

Неджел, зевнув, пробежался по пульту. Я уже замечал, что его тоже укачивает.

Как всегда после прыжка — меня подташнивало, и болели мышцы.

А вот Дьюп сидел в той же позе, даже не пристегнувшись. Везёт же людям.

3. Кьясна, община эйнитов

Планета утопала в зелени. Когда мы садились — то казалось, что она вообще необитаема. Сплошное буйство растений. Когда спустились ниже, стало понятно, что даже над городами плавают на платформах подвесные сады. Здесь было слишком много воды и солнца.

Тем проще нам оказалось сесть незаметно.

Маскировка тоже не понадобилась. Эйнитский храмовый комплекс жался к лесу на самой окраине маленького городка. Лесом мы и подошли к нему.

У заднего входа, этакой калиточки в заросшей кустарником ограде, разговаривали трое парней. Одного из них я узнал сразу. По глазам. Практически чёрным, разрезом похожим на зерно айма. Такие я видел только у Дьюпа и, позже — на Тайэ.

Глаза на едва тронутом золотистым загаром лице словно бы гостили, были лишними, потому что во всём остальном их хозяин казался типичным экзотианцем — высокий, легкий, светловолосый.

Я даже не стал оборачиваться на Дьюпа, чтобы посмотреть — он понял или нет. Чего там смотреть — не догадаться было невозможно.

— Тоо, да йя ста? — Окликнул черноглазого другой парень, потому что тот — тоже уставился на нас и выпал из разговора.

— Тоо!

Похоже, Тоо — это было имя. Скорее всего — детское. Парню — что–то в районе от 25 до 30–ти. По экзотианским меркам — ещё даже не юность. В таком возрасте они относятся к своим подрастающим наиболее жестко. Считают, что нужно «держать в руках» и всё прочее.

Вот и молодёжь сразу проглотила языки, когда Дьюп поздоровался с ними.

Понимал я не всё, в общих чертах только. И потому молчал, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. Шлюпку мы спрятали, одеты были в форму без нашивок, а Дьюп говорит по–экзотиански без акцента.

Кажется, он попросил черноглазого проводить нас. Потому что тот пошёл вперёд, а мы — следом.

Храм, как и тот, в котором я побывал на Аннхелле, окружал сад. Плодовые деревья золотились круглыми шарами, размером в мой кулак. Надо попробовать, по возможности. Я почувствовал, что голоден, и меня это развеселило. Нашёл, когда.

За деревьями белели маленькие строения, разбросанные довольно далеко друг от друга, одно— или двух этажные, со смешными балкончиками, куда я мог бы запрыгнуть прямо с земли.

Мы вошли в один из домиков и лицом к лицу столкнулись с Айяной. На неё парень был тоже похож. И я её узнал. И она сразу узнала Колина. Меня словно холодной водой облили — так на неё это подействовало.

— Ты пришёл забрать у меня сына?

Я бы оторопел, если бы мне такое — вместо «здрасьте», с порога, но Дьюп только плечами пожал.

Это её успокоило лучше слов.

Она хотела отослать мальчишку, но тот ТАК уставился, что, уже подняв руку, она бросила кисть вниз, не завершив жеста.

— Ты с той стороны?

— Да.

— Принеси йилан, Тоо.

Парень с готовностью вышел. Я его понимал. Он бы козла бритого принёс, только бы не гнали.

— Твой сын? — кивнула на меня Айяна.

Дьюп чуть наклонил голову, подтверждая.

— Некровный?

— Нет.

Мне тоже стало немного не по себе. Или — это часть какого–то ритуала, или… Да нет, лучше об этом не думать. Дело, наверное, в местных обычаях. Я знал, что на Экзотике есть такое понятие «некровные дети». Но я не помнил, что это значит.

— Большой мальчик, — сказала Айяна, разглядывая меня. Потом повернулась к Колину:

— Зачем ты приехал?

— Мне нужна помощь.

Удивительно, но она не стала расспрашивать, наоборот, отвернулась к открытому окну и надолго замерла, глядя в сад. Проводящая эйи была высока ростом, худощавая, с тонкими благородными чертами лица, но очень тяжёлым взглядом таких же стальных, как и у Вланы, удлиненных глаз.

В комнате было уютно. Окна декорированы расшитой тканью, мебель деревянная, как у нас дома. Только отец предпочитал дуб, а тут использовали светлое дерево.

Вошёл Тоо, принёс чай, сладости и эти самые круглые жёлтые шары. И улыбаясь, посмотрел на меня. Понял, о чём я думал, когда шёл через сад?

Я взял фрукт и надкусил. Сладкий какой.

Айяна, наконец, обернулась.

— Садись, ты ещё не ел в моём доме.

Дьюп отказываться не стал. Интересно, а она — тоже любила его?

Айяна резко обернулась, и её глаза полностью сковали моё восприятие. Я как в клетку попал. Пытался пошевелить ресницами и не мог.

Впрочем, замешательство моё длилось недолго. По недавней привычке я «раскрыл» её на себя, успел почувствовать удивление и… Как в колодец полетел. Аж всё закружилось.

— Ты не мог сам его научить, — покачав в недоумении головой, сказала Айяна.

— Я и не учил, — пожал плечами Дьюп.

Он медленно пил йилан, безо всякого выражения на лице.

— Оставь его здесь! — Айяна сказала это неожиданно резко. — Как он будет жить там? Среди ваших «…».

Я не понял слова. Но слово было обидное.

— Скажи, а «ваши» — этого добивались, когда инициировали его?

Дьюп голоса не повышал, но ему и не надо было этого делать. Его здесь понимали и с полуслова, и вообще — без слов.

Айяна закусила губу.

— Девочка, я не хочу лезть в ваши внутренние проблемы. Но вы избаловали нас тем, что эйниты — не вмешиваются.

— И ты пришёл, чтобы на этот раз мы вмешались?

— Да.

Стало тихо. Похоже, всё было сказано. Я искоса посмотрел на Тоо — он, судя по выражению лица, понял не больше моего.

Я кивнул ему на дверь. Он бесшумно выскользнул из–за стола. Я тоже ничего не уронил.

Нас всё равно не замечали. Каким–то неведомым аргументом в споре я уже послужил. Ну и хватит. Пусть теперь сами разбираются. Или вдруг ещё что–нибудь захочется, что бывает между мужчиной и женщиной.

— Ты на стандарте говоришь? — спросил я Тоо.

Он рассеянно кивнул. Мыслями он всё ещё был в комнате.

— Скажи, где мы?

Он вскинул на меня удивленный взгляд.

— Система Дождей, Къясна.

Ещё бы вспомнить, как у нас это называется.

— Ты здесь родился?

— На корабле…

Тоо говорил и хлопал ресницами, словно пытающаяся взлететь бабочка.

Красив он был, как бывают красивы только полукровки. Одно дело — темные глаза на смуглом лице Дьюпа, другое — такие же на золотистом.

Тоо был ростом всего пальца на три ниже меня, но, лежащее на его колене запястье, оказалось тоньше моего вполовину.

Мы уселись под деревом: тепло, тихо, какие–то насекомые стрекочут в траве. Я так отвык от всего этого. Здорово, наверное, жить вот так…

— Чужое — всегда кажется лучше, — с усмешкой сказал Тоо, отвечая на мои мысли. — Здесь скучно. Наставники считают таких, как я — лентяями и неумехами, если мы не сидим весь день за книгами или в зале для медитаций. А я почти ничего не видел, кроме сада за храмом…

Я фыркнул:

— Тебе что–нибудь страшненькое рассказать?

— Не стоит, — он зябко повёл плечами. — К тебе и прикасаться–то больно.

— Почему? — удивился я.

— Тех, кто убивает, окружают тени Ашша. Этакая энергия смерти, если по научному. Её даже как–то измеряют, я читал.

Он вздохнул и начал разглядывать свои руки. На среднем и безымянном правой руки было по кольцу, оба запястья обвивали браслеты — один плотно, второй болтался. Тоо остановился на нем глазами и снял. Браслет был в виде металлической змейки, сжимающей во рту хвост. Вместо глаз — кристаллы, похожие на синийские, что используют для записи информации.

— Возьми, — сказал он. — Носить, конечно, не будешь. Положи куда–нибудь…

— Почему — не буду? — я повертел в руках змейку. На левой у меня спецбраслет, на правой — ничего. — Если налезет…

— Он растягивается, — сказал Тоо и потянул змейку за хвост. Тельце действительно вытянулось.

Я знал принцип такой растяжки металла, но был он очень дорог.

— Она, поди, стоит Хэд знает сколько? — засомневался я.

— Что–то стоить может только память. Бери. Может, увидимся когда–то ещё. Мы же братья.

— Тоо, чтобы сразу без непонятного. Дьюп… Колин пошутил, что я его сын. Мы даже не родственники с ним.

Тоо посмотрел на меня и улыбнулся.

— Разве это вам решать?

— Как это?

— Есть связи кровные, которые определяет тело, есть связи духовные, тело их не определяет. Но они, часто, прочнее кровных… Я, кстати, и не слышал, что он про тебя говорил. Я сам вижу… Только не пойму, как тебя зовут. Путаница какая–то выходит. Обычно не трудно бывает догадаться…

— Зови Ан… — И я понял, что действительно путаница. Сослуживцы называли меня — Агжей, Дьюп — Анджей, малознакомые люди — капитан Гордон Пайел. Тут уже и сам скоро запутаешься.

Я рассмеялся.

— Ладно, сам выбирай. — Я рассказал ему немного, как у меня с именами.

Тоо слушал рассеянно.

— Не интересно? — спросил я.

— Интересно. Просто наставник меня потерял, наверное. Рассердится.

— А не пошёл бы он…

— Куда?

Я осёкся.

— Ну, это я ругаюсь, но, по сути… Может, ведь и правда больше не увидимся. А наставник тебе и так, поди, надоел. Бить же не будет?

— Бить?

У него было такое изумлённое лицо, что я рассмеялся.

— А поехали, братишка, с нами? Я тебя бойцам буду показывать. В воспитательных целях. На предмет того, что драться без повода — это не вежливо. А то завели манеру — кулаками всё решать.

Я вспомнил ребят, и мне стало вдруг тоскливо. Чего там Дьюп так долго?

И тут же — они вышли.

В доме на Айяне было тонкое, очень светлое платье, зашнурованное на груди, теперь она надела сверху что–то вроде плаща, тоже очень тонкого.

Я встал. Тоо тоже вскочил, и по лицу его пробежало, как мышь, сожаление. Так быстро, что я думал, мне померещилось.

Дьюп кивнул мне, пойдём, мол. Выходило — Айяна летит с нами.

— Парня–то возьмите, садисты! — сказал я.

— Ему ещё нельзя в «прокол».

Дьюп подошёл к нам. Постоял какое–то время, разглядывая Тоо.

Тот беспомощно оглянулся на мать, а потом вдруг опустился на колени.

Колин положил ему руку на голову.

У меня было чувство, что я присутствую при чём–то очень интимном.

История вторая. Энимэ

1. Саа, столица Аннхелла. Окрестности и госпиталь

«…Вся беда в том, что мир, когда он настоящий, — напрочь лишён какой–либо книжной логичности и стройности. Это всегда смесь необъяснимого, непередаваемого, откровенно тупого и жестокого. И этим он толкает пишущего к совершенно иному миру. Миру красивому и логичному. Грязному, но красивому, даже если речь в романе идёт о грязи.

А в жизни — иначе. Как ни бейся — всё равно будешь совершать неоднозначные поступки: хорошие для одних, плохие — для других, умные для третьих и откровенно тупые для четвёртых.

Наш мир — живой. Каждую секунду он рождается из линий эйи. Родившись — умирает. Так полагают эйниты.

Ученые полагают, что мир рождается из суммы одновременно существующих возможностей. Разница не велика, в общем–то. Квантовое многовариантное будущее переходит в четырехмерное одновариантное настоящее. Легко и просто.

Эйниты полагают, что видят варианты будущего. Мало того, они полагают, что могут влиять на выбор вариантов не поступками, а исключительно силой душевного настроя. Подтвердить или опровергнуть это трудно, но я пару раз наблюдал ситуации, просчитанные логиками казалось бы совершенно однозначно. Но Проводящий говорил — нет, будет так, и все наши выверенные расчёты летели влево.

Конечно, можно спорить, можно говорить, что рассчитывали мы не правильно. Но сомнения всё–таки остаются, когда это повторяется.

Кстати, грешат психическим воздействием на реальность не только эниты. «Ледяные лорды» — нисколько не лучше, однако — гораздо более жестоки. И в этом плане эйниты мне симпатичнее. Жестокости в мире и так хватает. Хотя она — самое нелогичное, что в нас есть.

Звери не убивают без причин. Это делают только люди. Убивают, уничтожая своих же соплеменников. Убивают, нанося вред тканям собственной души.

Я читал где–то, что душевное вырождение и было причиной массовой экспансии человека в космос. Земляне просто вытесняли тех, в ком желания разрушать было слишком много.

Но развиваются интенсивно как раз агрессивные цивилизации…

Возможно, Земля уже погибла от недостатка адреналина? Или — они нашли выход?

Почему же мы так невозможно нелогичны?

Похоже, совмещение несовместимого — вообще свойство любой жизни. Мы состоим, но не составляемся из отдельно взятых частей — и значит — мы живые…»

Да, я дочитывал дневник.

Не подумай чего, я спросил. Дьюп пожал плечами — говорил он всегда мало, и сегодня — особенно.

А я не мог уснуть. Потому что хорошего конца у сказки не получилось. Влану спасти мы не смогли.

Айяна сказала это сразу, как только увидела её.

Она склонилась над девушкой, и почти тут же выпрямилась, покачав головой.

— Нет, — начала она по–экзотиански, но я понял почти всё. — Все нити оборваны. Большая судьба — большая плата. Ей нужно было жить по–другому. Тише.

Потом она коснулась пальцами виска и добавила.

— Ребёнка я могу забрать с собой.

И я понял — она знала. Знала сразу. Потому и согласилась лететь с нами.

Возразить было нечего.

Айяна сказала, что останется до рождения ребёнка. Ненадолго, потому, что девочка родится семимесячной.

Присутствующий тут же медик потерял дар речи — он, вместе с меддиагностом, недавно озвучивал, что родится мальчик.

Мы ждали.

Потеряв Дьюпа, я пытался свернуть горы. Потеряв Вланку, я ощутил, что любое движение — бессмысленно.

Реальность останавливалась. Я мог передвигать слова и чувства, как предметы.

Они проплывали передо мной медленно и неотвратимо. И я видел уже, где было начало их движения, а где вечность обрывалась, и слова превращались в материю.

Круговорот энергии. Слово и его овеществление. Я мог сейчас сказать стул, остановить сказанное и поставить его на пол. И сесть. Но я не хотел. Можешь — только тогда, когда уже не хочешь.

Почему не я? Почему Тако должен был закрыть меня своим телом, а Влана сесть в якобы мою шлюпку?

Может, мне самостоятельно прекратить уже самого себя по–тихому, чтобы никто больше не занимал «моё» место в небытие?

Я механически отмечал, что Айяна то и дело останавливает взгляд на моём лице. Но мне было всё равно. Я делал какие–то необходимые дела. Проверял посты, конфисковывал расплодившееся оружие, ловил мародёров, ночевал у Вланки в боксе. В меня два раза пытались стрелять… Оба раза с комическим эффектом.

Первый «стрелок» старательно выцеливал меня в толпе с крыши. Потом потерял. Я долго стоял у него за спиной и смотрел, как синхронизатор прицела мечется по площади в поисках моего лица.

Второй стрелял из толпы, практически в упор. Из дефрактора. Он ожидал, что я сделаю шаг назад, но я сделал шаг вперёд, возникла завязка между доспехами и излучателем, и выстрела не получилось.

Обоих я отпустил.

Через три недели родилась девочка. Семимесячная.

Это было что–то красное, окружённое блестящей, словно бы зеркальной, сине–фиолетовой плёнкой. Из–за этой плёнки я даже не мог понять, шевелится она или нет.

— Рубашку давай, чего стоишь, — прикрикнула на меня Айяна.

Я, не отрывая взгляд от её рук, сбросил на пол китель, и стянул через голову трикотажную рубашку.

Эйнитка завернула в нее ребёнка и сунула его мне.

— Прижми к себе, чтобы не замёрзла.

Дьюп подобрал китель и накинул мне на плечи.

— А почему он такой..? — я не находил слов.

— Видишь что ли? — хмыкнула Айяна. — Все такие рождаются. Есть от тела пуповина, есть — от неба. Душа ребёнка всё ещё связана со Спящим. Выйдет плацента, мы перережем пуповину и сияние тоже угаснет.

Она ждала, пока отойдёт плацента.

Больничный хирург, попытавшийся поначалу спорить с Айяной, теперь забился в самый дальний угол. Оттуда он сигналил мне, чтобы я проверил, дышит ли девочка.

Я потрогал пальцем крошечный нос и ребёнок чихнул.

Айяна обернулась.

— Чего ты её торопишь?

Она расшнуровала платье, взяла у меня свёрток и поднесла к груди.

Медик молчал. Ещё вчера он пытался взывать к нашему разуму, объясняя, что маленькому ребёнку будет нужна специальная молочная смесь. Что здесь не специализированная клиника, и нужно срочно заказать её…

Айяна только хмыкнула. Я знал, что чувства её пластичнее, чем мои, но, тем не менее, медика прямо–таки передёрнуло.

Ребенок явно что–то глотал. Чудом для меня это не было. Если эйниты могли управлять временем зачатия, то почему бы у Айяны не появиться молоку тогда, когда ей это было нужно? Она выглядела счастливой, свечение ребенка вызывало в её лице ответный свет. Более тонкий и неуловимый.

Я отвернулся. Мне тяжело было смотреть на чужое счастье.

Если бы я мог — я бы заплакал. Но я — не мог.

– О–обессточивать будем? — жалобно спросил хирург.

— Нет, — сказал Дьюп.

Айяна согласно кивнула.

— Надежда всегда есть, — она, снова передала девочку мне и поправила шнуровку на платье. — Даже когда в будущем мы её не видим — надежда всё равно существует. — Она помедлила, глядя, как я неловко пристраиваю на руках ребенка. — А тебе лучше поехать со мной. — И повернулась к Дьюпу.— Отпусти его хотя бы на пару месяцев? Умрёт он у вас. Ты думаешь, я по его скорбной морде вижу, что он не хочет жить? Сияние усиливается…

На этой фразе заглянул Мерис, который не решился присутствовать непосредственно при родах и ждал за дверью.

— Да что это за сияние такое? — взвился он с порога, но осёкся, увидев у меня на руках ребенка. — Девочка?

— Девочка, — подтвердил Дьюп.

Я молчал. Я не чувствовал рук. Ребенок совсем ничего не весил, или это я провисал в пустоте вместе с ним?

— Объясни ему, Айяна, — сказал Дьюп. — Помещение не прослушивается, я проверил. У тебя получится лучше.

— Это почему? — спросил Мерис, разглядывая крошечное личико девочки.

— Айяна — микробиолог.

— А что, сияние видят именно микробиологи? Врожденный микроскоп в правом глазу?

Мерис кусался. Он всё ещё не мог примириться со смертью Вланы. И с чувством вины.

— Сияние эйи видеть — дело привычки. — Айяна жестом отослала хирурга и подождала, пока за ним закроется дверь.

Она никак не отреагировала на язвительность Мериса. Её манера общаться немного свысока была всё той же, что и на Къясне. И здесь она держала себя хозяйкой. И говорила словно хозяйка. Дьюп, видимо, принял её вместе с манерами, это у Мериса они вызывали раздражение.

— Вообще вся картина мира, как ты её видишь — дело привычки, не более. Но сияние эйи — ваши учёные регистрируют тоже, не правда ли? — Продолжила Айяна, убедившись, что дверь закрылась плотно.

Мерис хмыкнул. Он слушал вполуха, всё ещё разглядывая ребенка. Даже пытался потрогать крохотные пальчики, но не решился.

— Ничего мистического в сиянии нет. — Айяна уже в который раз обвела глазами комнату, в поисках окна. Но окон в боксе не было. — В любом человеческом организме живут колонии микроорганизмов. Микрофлора является самостоятельным органом, покрывающим стенки кишечника, слизистые оболочки и кожу. Оставаясь невидимым, этот «орган» весит около 2 килограммов и насчитывает порядка ста биллионов клеток микроорганизмов. Это число в 10 раз превышает число собственных клеток организма–хозяина. Микробная экология каждого человека представляет собой чрезвычайно сложную систему, на формирование которой потребовались многие миллионы лет эволюции.

— Я не на лекцию угодил? — спросил Мерис, не поворачивая головы. Он смотрел куда угодно, только не на эйнитку.

— Сияние эйи вызывает именно микрофлора, — снисходительно улыбнулась Айяна.

— Как это? — не понял Мерис. Он, наконец, оторвался от созерцания ребенка и столкнулся глазами с Айяной. Заморгал от неожиданности — ей трудно было смотреть в глаза без привычки, даже если она не концентрировалась на тебе.

— Молча, — констатировала Айяна с той же снисходительной улыбкой. — Мы умеем понимать явления и живой, и неживой природы. И умеем общаться с ними. Наши симбионты понимают нас лучше и защищают своих хозяев более эффективно. Это не значит, что сами микроорганизмы, населяющие наши тела — иные. Иной является глубина контакта между симбионтами. А сияние — побочный эффект.

— Подожди, — перебил Мерис. — Как же тогда может происходить «заражение»?

— Только при глубоком контакте. При лечении или инициации. Мы говорим с телом, когда лечим. И, «настраивая» психику новичка, Проводящие говорят со всем его телом. Микрофлора тоже откликается. Она становится более активной в плане защиты своего симбионта. Сияние нарастает постепенно и устанавливается на неком индивидуальном уровне.

— Вот, таи ма таата, а мы, столько лет голову ломали… — Мерис оседлал единственный стул, который мы все упорно не замечали. — Похоже, ты не врёшь, женщина… Изменений у тех, кто «заразился» действительно никаких особенных не было… — генерал включил, наконец, голову. — Только некоторое улучшение адаптации организма к агрессивным условиям, повышение иммунитета и подобная ерунда…— Он переключился на Дьюпа. — Ты знал?

— Я догадывался.

— Как?

— Больше интуитивно. Айяна, когда лечила меня, каким–то образом договаривалась с моим телом. Не с подсознанием — я не шёл на контакт, а внушаемость у меня от природы очень низкая. И, тем не менее, у неё получалось. А позже — я сделал анализы и обнаружил это самое «сияние». И предположил, что эйниты как–то воздействуют именно на некий коллективный разум микрофлоры, если допустимо так выражаться. Микроорганизмы живут колониями, значит — информацию они как–то принимают и передают… Да и «заражением» процесс передачи сияния назвать нельзя. Мы не наблюдали его при обычном контакте. Помнишь, как ты боялся заразиться от дочери? А привело это только к тому, что ты потерял, в конце концов, девочку, побоявшись держать её достаточно близко от себя.

— Да… Хорошо было бы знать заранее… — огрызнулся Мерис. Я чувствовал, насколько болезненна для него эта тема. — Как я вижу, данная информация здесь и умрёт? — Продолжал он раздражённо. — Иногда я не понимаю, а на чьей ты, собственно, стороне, Колин?

— Я уже объяснял тебе один раз, — равнодушно пожал плечами Дьюп.

— А … так это было объяснение? Ты ничего не напутал? Мне показалось, что ты тогда хотел удавить меня моими собственными кишками?

— Если бы я хотел удавить — я бы удавил, — Колин оставался таким же спокойным и непроницаемым, как горное озеро. А вот Мерис — заводился.

— А можно задать пару вопросов этой милой даме? Ты разрешишь?

— Только выражения выбирай.

— Обнадёжил. Леди, я могу прояснить у вас, куда всё–таки делись из столицы Аннхелла эйниты? — Мерис вместе со стулом развернулся к Айяне.

— А почему ты решил, солдат, что я знаю? — усмехнулась она. — Мы не подотчётны друг другу.

— Есть у меня кое–какие подозрения, — Мерис прищурился, но выдержал взгляд Айяны.

— Предполагаешь всеэйнитский заговор, солдат?

— Предполагаю, что событие достаточно важное, чтобы находиться на пересечении линий. А если так, ты можешь предвидеть, где они. Ну и где?

Интонации Мериса соскальзывали с вопросительных на допрашивающие.

Айяна однако, расслабленно улыбалась. Она смотрела и не видела. И ответила не сразу. Но ответила.

— Действительно, это достаточно ключевое событие… Но тебе не стоит знать, где они. Это ничем тебе не поможет, а время будет утрачено.

Мерис посмотрел на Дьюпа. Тот отрицательно покачал головой.

— Ладно, — сказал он. — Допустим так. Но зачем они заварили всю эту кашу — ты можешь сказать?

Айяна задумалась. Теперь она сосредоточилась гораздо глубже.

— Пусть он выйдет, — сказала она, наконец, и кивнула на меня.

Я пожал плечами и вышел прежде, чем Дьюп или Мерис успели что–то сказать.

За дверью стояли два моих бойца. Я привычно поинтересовался, давно ли они сменились. И только тут понял, заметив неуставную заинтересованность на их лицах, что вышел вместе с ребёнком. Как бы малая не замёрзла, уж больно крошечная.

Я застегнул надетый на голое тело китель, устроив ее за пазухой. Вышел на улицу.

Перед госпиталем стояло наше оцепление. Солнце садилось.

Была какая–то баллада о рождённых на закате…

Падает солнечный диск.

Тьма поднимает лицо

Взгляд изначальных разит

Через кольцо…

Я не понимал этих стихов, пока не увидел закат вот так, из–за спин стоящих с оружием. Словно бы мне действительно противостояла тьма, а через кольцо солнечного диска на меня смотрел мой Уходивший друг…

Я смотрел на солнце, пока не почувствовал, как в затылок кольнуло и перед глазами само собой всплыло лицо Айяны. Красивое лицо, несмотря на возраст.

Обернулся. С крыльца сбегал ординарец Мериса. Да, похоже — зовут.

Какой красный закат.

Я расстегнул китель и показал солнышку, что я прячу за пазухой. Это почему–то было для меня важным.

А потом я пошёл обратно в госпиталь. Хотя знал, что ничего хорошего меня там не ждёт.

История третья. Леопард против вашуга

1. Аннхелл — Прат — Грана

Я тоже поставил свои условия. Во–первых, сказал, что сначала заберу из интерната Леса и отвезу на Грану. На родной планете ему всяко–разно будет лучше. Тем более что на Гране мне нужно повидаться с Абио и Н'ьиго. Во–вторых, настоял, что полечу сам. Не надо меня никуда везти. Пусть отвезут Айяну с ребёнком. Я прилечу позже.

Айяна посмотрела на меня пристально:

— Ну, пусть погуляет ещё две недели.

— Почему — две? Я раньше успею.

Она хмыкнула.

Я хотел огрызнуться, но промолчал. Не то, чтобы рассердился. Устал. И мне было пока всё равно, чем эта история закончится. Просто хотелось выполнить взятое на себя до конца.

Леса когда–то подобрал я, я и должен, наконец, его куда–то пристроить. И должен узнать — как дела у Абио.

Посылать запрос — не в традициях Граны. Там этого не поймут. Так я и сказал обоим генералам. А дальше пусть распоряжаются мной как угодно, мне плевать.

На том, в конце концов, и порешили.

Лес, увидев меня, поначалу вроде бы обрадовался. Но, когда узнал, что я хочу отвести его на Грану, сразу как–то стих.

Подрос он совсем немного, но неожиданно раздался в плечах, что было не похоже на его породу. У экзотианцев это происходит позднее. Лесу же по моим прикидкам вряд ли больше девятнадцати.

Он, однако, не возражал. Без уговоров забрался в шлюпку. Видно приют надоел ему основательно. По грантским меркам он должен бы уже считаться взрослым, но в империи дееспособность — с 21 года.

Долетели нормально. Лес всю дорогу тихо сидел в углу. Перед проколом я встал, проверить, как он пристёгнут, и удивился, что всё у него как надо. Ничего, оказывается, не забыл.

В этот раз я уже спокойно взял Дерена. (Роса отправил к Келли, долечиваться).

Грана по неподписанному, но проговоренному с эрцогом Локьё договору, оставалась нейтральной территорией, каковой она собственно всегда и была. И сели мы спокойно. Мало того — Н'ьиго явился меня встретить, и потому из военных к нам вообще никто не подошёл.

Н'ьиго стоял прямо на посадочной площадке Крайны, почти там, где мы и расстались. Ветер пытался сорвать его черно–синий плащ. Я даже не знал, цвета какого дома он носит, но не видел его иначе, чем в чёрном и синем. И волосы у него были иссиня–чёрные.

Я спрыгнул. Следом спрыгнул Лес.

Н'ьиго поздоровался кивком и улыбнулся одними глазами. А потом молча пошёл вперед.

Лес вертел головой по сторонам. Посмотреть было на что. Грантские города поражают видимой несовместимостью сельского и индустриального пейзажа. Тем более — в старой части планеты. Мы прошли квартала два. Прошли бы больше — голова бы у Леса оторвалась.

Но Н'ьиго его спас. Свернул в тупичок и повёл нас в подвал одноэтажного здания.

Дом, как выяснилось, уходил вглубь, по крайней мере, ещё на два этажа. Непонятно было, жилое это помещение или офис — детали стиля и тут переплетались довольно причудливо. В комнате, куда психотехник привел нас, стоял шикарный двуспальный диван — мягкий и легкомысленный. Но тут же обитали рабочий стол, бар, карта и всё, что полагается иметь в приличном кабинете.

Лес с размаху шлёпнулся на диван. Я же продолжал стоять посреди комнаты, оглядываясь по военной привычке в поисках скрытых дверей или чего–нибудь вроде. Н'ьиго с той же еле заметной улыбкой отодвинул одну из фальшивых панелей и продемонстрировал мне вторую дверь.

А потом подошёл ко мне и коснулся пальцами моего виска. Так здоровались на Гране, я видел, но здоровались в семье, не с чужаками. Я осторожно дотронулся до синей жилки на его виске. Он ободряюще улыбнулся мне.

— Располагайся. Это — мой офис. Здесь нас никто не побеспокоит. Абио не смог тебя встретить. Он отбыл по делам. — Предупредил мой вопрос Н'ьиго. — Он здоров. Он передал для тебя кое–что перед отъездом.

Н'ьиго повернулся к столу, добывая из его недр обещанное, а я всё ещё не мог прийти в себя.

Я высадился на эту планету завоевателем, но именно здесь меня встречали теперь, как своего. Это царапало меня изнутри. Я привык, что, даже защищая какую–то территорию, ты не ограждён от претензий живущих на ней. Ты всё равно член презираемого солдатского клана, убийца.

Н'ьиго протянул мне синеватый кристалл, похоже, сапфир, в прозрачном футляре. Наверное, на нём было что–то записано.

Лес насиделся уже и затосковал. Психотехник молча показал ему на часы, потом на дверь. Поднял один палец. Лес кивнул и выскочил за дверь.

— Куда ты его?

— Отпустил на полчаса осмотреться.

— Он тебя понял?

— Детские жесты, — чуть повёл плечами Н'ьиго. — Похоже, лет до пяти или семи он действительно жил на Гране. Но кровь — пополам.

— Это не помешает тебе его взять?

— Не думаю. Но надо ещё будет спросить и у него. Как ты?

— Плохо.

Сам не ожидая этого от себя, я рассказал Н'ьиго всю историю с подставной смертью Дьюпа, которую так и не смог переварить, и настоящей смертью Вланы.

Н'ьиго слушал молча. Но, когда я выговорился, мне стало, наконец, легче.

— Война, — вот и всё, что он мне сказал. Поднялся и стал колдовать над чаем, разговаривая тихонько с водой.

Я откинулся на спинку дивана и задремал бы, но тут ввалился Лес.

— На ловца и зверь, — сказал Н'ьиго, устанавливая на специальной подставке чайник и переключаясь на мальчишку. — Иди сюда.

Лес подошёл. Угол рта у него был в шоколаде.

Н'ьиго без церемоний повертел его в разные стороны, осмотрев кожу на шее и за ушами, и недоверчиво покачал головой, не обнаружив ничего.

— А ну раздевайся.

Лес, пожав плечами, стал стаскивать с себя одежду, в которую обрядили его в шлюпке мы с Дереном. Он был здорово похож на сироту в приютских шмотках, и Дерен пожертвовал ему запасную, защитного цвета трикотажную рубашку и армейские брюки. Брюки пришлось утянуть и закатать.

Ньиго осматривал мальчишку придирчиво и внимательно, задавал какие–то малопонятные мне вопросы, но, как я понял, так ничего и не нашёл.

— Невероятно, — сказал он, глядя, как Лес не спеша одевается — своей наготы парень вообще не стеснялся. — Первый раз вижу молодого человека, который в таком хорошем возрасте не употребляет наркотиков.

— Ты уверен? — рассмеялся я. — Есть ещё курево и таблетки.

— А есть нервные реакции, — парировал он.

И тут Лес обернулся и посмотрел на меня.

И я всё понял.

Это я когда–то полубезуспешно вытряхивал из него всю эту дурь. Я заставлял его отжиматься по утрам, как он ни пытался меня бойкотировать, огрызаться или спасаться бегством. Пока я заставлял — он боролся со мной, но когда меня отправили в штрафбат, а его, спустя небольшое время, в приют…

Лес смотрел на меня, а я читал по его умоляющим глазам, что он делал всё, на чём я когда–то настаивал. Он ждал, что я рано или поздно вернусь за ним. Он верил, что своих я не бросаю.

— Хэд, — выдавил я.

Н'ьиго понимающе покачал головой.

— Ну, давайте хоть чаю попьём, — я пересел к столу. — Садись, — сказал я Лесу. — Придётся тебе, выходит, лететь со мной.

Лес несмело улыбнулся одними губами. Просить он меня не мог, я видел.

2. Открытый космос. Линкор Империи «Зигзаг» — окрестности Плайты — флагман инспектора Его Императорского величества «Факел»

— Нет, и не уговаривайте, сказал же — не возьму. Парень слишком молодой и возбудимый, — я смотрел на тонкошеего ушастого пилота–стрелка и шепотом отбивался от его капитана.

Едва мы вышли из воздушного пространства Граны, как нас окликнули с нашего же патрульного корабля и попросили сблизиться. И вот сейчас его капитан навязывал мне пилота, который якобы просится «вниз».

— Он у вас ещё в космосе настоящей войны не видел. Тем более что я сейчас не на Аннхелл…

Корабль, куда меня зазвали, в листах манёвров значился, как «Зигзаг». Но когда я выходил из шлюза — заметил старинную табличку, дореформенную ещё. То, что было там выгравировано, читалось скорее как «Визг». Однако эмблемой была ломаная линия, вроде молнии…

«Зигзаг» — один из самых старых кораблей в южном крыле, как и «Выплеск», и погибший «Пал». В северном я таких старичков вообще не встречал. А тут сохранились.

Капитан мялся и недоговаривал. Я начал подозревать, что он хочет намекнуть мне на что–то ещё, и сделал вид, что могу сдаться.

— Ладно, — сказал я, изучая стриженый затылок пилота.— Покажите мне характеристику на него. А за одно — может, и чаем напоите?

Капитан поспешно согласился.

— Что происходит? — спросил я, как только дверь закрылась, и капитан «Зигзага» выпроводил дежурного. — Не из–за этой же зелени вы меня сюда затащили?

— Правильно про вас рассказывают, — вздохнул капитан и совсем сник.

Был он очень в возрасте, видно из тех, кому операции по реомоложению оказались генетически противопоказаны. Все остальные усилия медиков не могут остановить старение. Космос старит быстро. На твёрдой на земле капитан «Зигзага» сохранился бы лучше, учитывая оснащение военной медицины. А так… Ему лет 80–90, но лорд Джастин, в свои двести с чем–то выглядит моложе…

— Обо мне много чего рассказывают, — сказал я спокойно. — Вам помочь связаться с командующим?

— Бесполезно, — сказал капитан и включил большой обзорный экран. — Он не разрешит вмешиваться. Видите вон те корабли? Это уже условно «их» территория. Мы ещё утром засняли, что они там делают.

Капитан с уверенностью пилота пробежался по пульту, вызывая нужное ему изображение.

Я понял раньше, чем он открыл рот и начал объяснять. Экзотианцы таскали по орбите какой–то средней величины планеты парные ГМ–генераторы и выжигали на ней всё живое. Картинка усилила мою чувствительность, и я ощутил эхо боли и агонии.

— Планета обитаемая? — спросил я. — Это которая?

— Плайта.

Я остолбенел. Плайта была заселена примерно, как Мах–ми, довольно плотно и равномерно.

— Мы доложили, — сказал расстроенный капитан. — Что мы можем ещё сделать? Планета не наша. Или у них там кто–то спятил, или технику испытывают… С утра так бесчинствуют. — Он снова вывел экран в пространственный обзор. — Не меньше 7 десятых процента территории уже угробили. Вон, видите, точка мерцает? А это уже с орбитального расстояния снимали. Дым, правда, сильно закрывает обзор, а ближе подойти мы не могли. Но и так ясно, что там сейчас творится.

Капитан не знал, что и предположить. И я не знал. Если бы это была наша планета — происходящее можно было бы назвать провокацией. Но планета–то не наша…

— Мне, когда доложили, что вас опознали, я понял, что судьба. Кто, кроме вас может…

Да уж, кто кроме меня…

Но мозг мой, как ни странно, не искал оправданий, которые позволили бы мне отступить с минимальными потерями гордости. Он уже крутил уже ситуацию так и этак.

Экзотианцы решили медленно истребить собственных людей вместе с почвой? Неважно — зачем. Может, и впрямь кто–то сбрендил. Что я могу сделать, имея в своём распоряжении голову, стандартную «двойку», двух пилотов и Леса, как балласт? Да ничего! Или… могу всё–таки… ГМ–генератор — штука опасная, он создает нестабильное гравитационное завихрение, накапливающее и направляющее светочастотный сигнал…

— Капитан, — сказал я спокойно. — Мы с вами сегодня не разговаривали. Обменялись паролями и разошлись. Только просьба у меня к вам будет. У меня на борту пассажир, передержите его пока у себя? Если не смогу забрать — отправите на «Ворон».

И я быстро пошёл к шлюзу.

Тут главное было всё правильно рассчитать. Будь экзотианские корабли дальше от планеты, идея с созданием левых гравитационных завихрений — вообще бы не прошла. Но они достаточно близко.

ГМ–генераторы создают поле, которое накапливает светочастотный импульс батарей корабля. Установлены генераторы на двух КК, которые движутся параллельным курсом. Разряд, перемещение кораблей и новое накопление заряда. Так педантично они и выжигают участок за участком. Остановятся, видимо тогда, когда по их расчетам, планета уже не сможет сохранять стабильность биосферы, и экологическая катастрофа успешно довершит начатое. А, может, это и впрямь какое–то зверское испытание?

Вот и мы сейчас тоже кое–что на них испытаем.

Шлюпка легко создаст небольшое гравитационное завихрение, если сумеет проскочить между кораблями. Нужно только правильно рассчитать время. Второго шанса нам не дадут…

Мы сближались.

И, чем ближе, тем отчётливее я ощущал, что планета просто визжит от ужаса.

Полюса уже затянуло дымом. Я чувствовал и лихорадочное биение ноосферы, и человеческий страх.

— Дерен, передай управление, давай с тобой посчитаем.

Я обрисовал ему задачу.

Пилот покачал головой:

— Без вариантов. Уходим через две единицы в прокол, выходим из него на максимальной скорости, делаем «восьмёрку», проскакиваем, если не изжаримся, между кораблями и опять в прокол. 8–9 ge на выходе будет. А сколько на входе — от скорости зависит. Значит — из третьего прокола можем вообще не выйти, если скорость не сумеем сбросить.

Говорил Дерен отстранённо. Лицо его не дрогнуло: не побледнел, не свёл брови.

— Сам что считаешь? — спросил я у него.

— Я? — растерялся пилот.

— Ты. Сам бы стал рисковать?

Вот тут он действительно задумался.

— А какие гарантии, что они не пришлют ещё два корабля и не продолжат? — спросил он сдержанно, но злость я уловил.

— Не до того будет. Займутся отрыванием моей головы, если мы выживем, конечно. Так или иначе — «не вмешиваться» наши уже не смогут. А там — посмотрим.

— А если — опять война?

— А ты справочник открой. Мы за три года столько людей не перевели, сколько они за 6 часов.

— Надо пульт в аварийный режим перевести, — констатировал Дерен. — Чтобы он сам на автоматику переключился в случае чего.

— Объясни второму пилоту, — сказал я. — Если что, я сам могу за пульт сесть. А его можно на пол уложить. На «пену». Всё–таки шансов будет больше.

— Адам, посмотри, я там вроде антипреант в сейфе видел?

— А что ты хо…

— Обколоть его нейролептиками, как ты предлагал сделать с Дайего.

— Но…

— Анджей крепче, он выдержит.

Лорд Джастин пожал плечами и полез в чужой сейф. Сейф был гостеприимно приоткрыт. Видимо эти двое уже что–то в нём искали.

Капитан «Зигзага» не возражал. И вообще он больше всего походил на выброшенную на берег старую лодку: куда–то смотрел, но определить, куда именно, без специальных приборов не представлялось возможным.

Дьюп вытряхнул меня из кителя, как котёнка. За всё это время мне не дали и рта раскрыть. Да и времени с момента моего появления в капитанской прошло секунд сорок.

До этого я спал.

Из прокола мы вышли на автомате и, пока я приходил в себя, нас подтянули к «Зигзагу» и отправили всех троих в медблок.

Медик разбудил только что. В капитанской уже ждали Колин и лорд Джастин. Я ещё не отошёл от искусственного сна, и не понимал, чего они от меня хотят: спорили, крутили туда–сюда, как куклу.

Иголка вонзилась под лопатку, и я зашипел:

— Что происходит, мне может кто–нибудь…

Второй укол я получил в плечо, потому что попытался вывернуться.

— Быстро в шлюпку! В инспекторскую!

Дьюп швырнул мне в спину китель.

— Бегом! — И сам двинулся следом за мной, параллельно сгребая со стола какие–то бумаги.

Инспекторская шлюпка оказалась гораздо удобнее стандартной. Особенно в плане кресел. Это было кстати. Четвертый «прокол» за сутки. С ума ж сойти можно…

Дьюп проверил крепления моих ремней.

Сознание медленно, но верно затягивало туманом… Чем он меня? Зачем? И получилось ли у нас что–нибудь? Впрочем, видимо получилось.

— Сбили хоть один? — спросил я его.

— Оба сбили, — сказал Дьюп. — Идиоты.

Голос не был особенно сердитым.

Я улыбнулся, губы сами разъехались. Сбить два корабля шлюпкой — это надо…

— Посмотри, он ещё и улыбается, — сказал лорд Джастин.

— Это не он улыбается, — бросил Дьюп. — Это антипреант за него улыбается.

Ну и пусть. Зато мне было безмерно хорошо и спокойно. Я был счастлив. Меня сейчас можно было ругать, бить, я бы всё равно улыбался.

Когда шлюпка подошла к инспекторскому «Факелу», мне стало ещё веселее — «прокол» на шлюпке или на корабле — всё–таки две большие разницы, можно будет поспать. Я сладко зевнул.

Однако поспать Колин не дал. Лорд Джастин ушел к себе, он плохо переносил проколы, а Дьюп лёг в кресло рядом со мной и начал рассказывать в деталях, что именно я сегодня уже проспал.

Выходило, что затея наша удалась на все двести. Правда, что там точно произошло — никто теперь рассказать не сможет, потому что взрыв вышел отменный. Он сожрал и оба корабля, и вертевшиеся вокруг технические модули. Видимо, помеху мы экзотианцам создали не такую уж большую, и они какое–то время пытались стабилизировать поле генераторов. Иначе бы такой солидный разряд не успел накопиться. Мы–то проскочили в самом начале цикла, а то изжарились бы.

Да… Соображать кому–то надо было быстрее и отключать всё к Рогатому.

Наше, Имперское, руководство, возможно, и не врубилось бы никогда, в то, что произошло. Но эрцог Локьё человек настолько же умный, настолько и владеющий техникой провидения и ментальных реконструкций.

Примерно через стандартный час после случившегося, он связался с лордом Джастином и потребовал предъявить, наконец, меня. Иначе…

— Ну и что? — сказал я, беспечно улыбаясь. — Никаких доказательств нет. Даже если велась запись с какой–то из орбитальных станций, шлюпка — настолько мелкий объект, что никто не докажет, что это именно мы там всё устроили. Гравитационная помеха — ерундовая была просто. Ну, не повезло им. Случайный метеорит прошил генератор…

— Вот–вот, — сказал Дьюп. — Оно и выходит, что ты у нас единственный, кто этот метеорит видел, не считая твоих пилотов. — Я что сейчас должен? Убрать свидетеля?

— Ну, это бы я хоть понял… — Я фыркнул. — А вот зачем ты меня колол? Чтобы я смеялся в ответ на любую твою фразу?

— Больше ничего уже не успевали… Пока вытрясли из этого дурака, что вы и где вы…

— Кто — дурак?

— Капитан. Тоже мне, защитник…

— Капитан «Зигзага»? — уточнил я весело. — Хороший мужик.

— Хороший… Из–за него столько времени потеряли.

— Колин, он же не знал, что мы с тобой — друзья. Что он ещё должен был делать, если не спасать меня от разъяренного начальства? — тут сознание моё отправилось в заплыв, но гораздо мягче обычного. Я почти мог соображать. — А хорошая штука, в общем–то, этот твой анти–забыл. Надо будет потом…

— Оптимист, таниа ма акара. — Колин потёр виски. — Слушать можешь?

— Как ни странно, могу.

— Слушай тогда внимательно. Не показать тебя эрцогу мы не можем. Что он там сумеет в тебе прочитать про сегодняшнее — хрен с ним…

— Кто? — зевнул я.

— Слушай и запоминай. Вслух ты ничего подтверждать ни в коем случае не должен. Ты летел с Граны. «Зигзаг» вас по недоразумению задержал. Дальше вы последние три часа это недоразумение смывали. Пили. Запомнил? Повтори!

— Дальше вы, то есть мы, эти три часа пили. Ну, запомнил. И что?

— И всё. Ты пьян и в чём дело вообще плохо понимаешь.

— А чего мы его так боимся, эрцога этого?

— Сам увидишь. Не обращал внимания, что в северном крыле никаких переговоров «глаза в глаза» вообще уже 30 лет не ведётся?

Я задумался. Думать было трудно, но Дьюп, похоже, знал, что говорил. Пока я служил в северном, мне вообще в голову не приходило, что с экзотианским командованием можно встречаться и о чём–то договариваться. Переговоры велись, что называется «с пульта на пульт». Я знал, что в капитанской и в навигаторской есть специальные видеофильтры, которые предварительно рассеивают, а потом снова «собирают» сигнал.

— Эрцог Аний Локьё, командующий эскадрой юга, принадлежит к дому Сиби (Сапфира), одному из влиятельнейших на сегодняшний день домов, — продолжал Дьюп. — Ему 244 года. Он крайне опасный противник и в политическом плане, и в плане психотехник, которыми владеет. Если про ледяных лордов говорят, что они могут убить человека двумя фразами, то Локьё неподготовленного человека раздавит, не открывая рот. Но бояться тебе ни в коем случае нельзя. Страх — плохой помощник. Ты должен оставаться спокоен. Запомни это. В любой ситуации — спокоен.

Дьюп остался на «Факеле». На случай чего–то непредвиденного и потому, что Локьё не был в курсе, что и он тоже здесь. Локьё говорил с инспектором, с ним мы и полетели на экзотианский флагман.

3. Флагман командующего эскадрой Содружества эрцога Локьё «Леденящий»

Корабль назывался «Айникстэ». «Леденящий». Или, в прямом переводе — «Убивающий холодом». Милое такое названьице.

— Скромнее надо быть, — сказал я его острому породистому носу и захихикал.

Лорд Джастин покосился на меня.

— Ты чего?

— У ледяного лорда должны быть ледяные яйца, — сказал я первое, что выкатилось на язык, и по взгляду инспектора понял, что Дьюп перестарался с лекарством. Я хотел фыркнуть, но икнул. Перед тем, как мы расстались, Колин ещё и какую–то дрянь пить заставил. Пахла она вином, но, как я понял, вином не являлась.

Вышли из шлюза, и я остолбенел. Такой роскоши, как на «Леденящем», я вообще никогда и нигде не видел.

Отделка корабля не только подчёркивала размеры состояния эрцога Локьё, но и радовала глаз. Некоторые элементы интерьера были настоящими произведениями искусства, другие — антиквариатом или внеземными трофеями.

У входа в шлюзовую камеру, под табличкой с названием корабля и девизом — бил живой фонтан. В струях воды перекатывались «воздушные камни» с Кламэ.

Я задержался, чтобы прочитать девиз. У нас на кораблях не было девизов, и я о такой традиции не слышал. Может, это девиз дома?

Синяя, искрящаяся надпись на белом золоте — «Выпивающий жизнь».

Хорошенький девиз.

Нас встретили ординарец и два бойца. Ординарец — явно из младших сыновей того же дома, что и эрцог. Синяя с кипенно–белой отделкой форма. Каждая мышца прикреплена к костям с соблюдением этикета. Лет на вид около сорока, красавец, но не такой беломордый, как наши аристократы. Здесь загорать постыдным, видимо, не считалось. (Я вспомнил, что и единственный виденный мною раньше эрцог дома Аметиста, Энек Анемоосто, тоже был довольно загорелым).

Коридор, по которому мы шли, больше напоминал музей — старинное оружие, современные дуэльные мечи, сабли. Я только головой успевал вертеть. И, когда ординарец, идущий впереди, затормозил вдруг, едва увернулся и медведем ввалился в полураскрывшуюся дверь.

Дверь взвизгнула, подавилась, и я протиснулся в довольно объемную каюту.

И споткнулся об кого–то глазами…

***

Лёд. Острые голые скалы. Ветер. И злобный искристо–серый зверь с льдинками в глазницах.

Зверь хлестал себя по бокам хвостом, скалил ледяные клыки…

***

Но я был сегодня неадекватен.

Я расхохотался, и картинка осыпалась, как осыпается от холода пластик.

Дверь взвизгнула ещё пару раз, с шипением раскрылась–таки до конца, и в каюту шагнул лорд Джастин.

— Приветствую тебя, Аний…

— Абэтадасмэ, — прозвучал высокий холодный голос. И только с его звуками я смог сконцентрироваться и разглядеть самого эрцога.

Аний Локье был длинным и поджарым, как и его зверь. И стальные глаза имел под вид… Лицо — жесткое и угловатое, широкие плечи, мощный костяк… И блестящая, загорелая лысина. Я хихикнул. И опять вспомнил Энека. И понял, что ледяные лорды далеко не такие лёгкие и изящные, как их подданные. Забавно.

Губы снова разъехались в не очень–то вежливой улыбке.

— Прошу извинения за своего подчинённого, он немного нездоров, — продолжал лорд Джастин, подходя к подковообразному столу и опускаясь в кресло слева от центрального, где восседал Локьё.

Инспектор изображал человека усталого и несколько озабоченного. (Пять минут назад он таким совсем не выглядел).

Я продолжал стоять столбом посреди каюты и с удовольствием озирался. В каюте было на что поглазеть. Хотя бы на чучело эскерона — ядовитого ящера с Ла Анамэли.

То, что Аний смотрел на меня пристально и недружелюбно — меня совершенно не раздражало. Как и то, что лорд Джастин усиленно показывал глазами на кресло справа.

Нет, Дьюп гений. Такого дурака, который сейчас во мне бродил, мне бы сыграть никогда не удалось.

Я, наконец, «заметил» знаки моего покровителя и упал в кресло. То есть сел, но как–то немного упал — тоже.

Эрцог перестал поедать меня глазами. Он сидел примерно в двух не очень широких шагах от меня и смотрел теперь на парящую над столом имитацию нашего сектора галактики из бриллиантов и полудрагоценных камней. Свет падал таким образом, что бриллианты горели, словно маленькие солнца. Прочие камни были подобраны в цвет планет, как их видно из космоса — затянутая дымкой бирюза, нефрит, яшма… А из чего же серо–голубой Аннхелл? Агат? Нет, пожалуй…

— Это тоже нефрит, — сказал эрцог. — Более редкой окраски.

Он щелчком остановил движение «планет» и резко развернулся к инспектору:

— Значит, вы утверждаете, что этот вот мерзавец был пьян и поучаствовать в сегодняшней интермедии возможности не имел?

— По крайней мере, я застал его в этом виде, — сухо сказал лорд Джастин. — Он уже третий день в отпуске и вины его в этом я не вижу.

— Лэстима тэ!

— Я понимаю, что у тебя есть свои каналы информации, и ты можешь мне не верить…

— Не в каналах дело, — эрцог раздраженно приподнялся, и оперся длинными, но не широкими ладонями о стол. Он, кажется, вообще был порывист в движениях. — Дело в том, что его судьба находилась сегодня на паутине!

— Ну, уволь, — пожал плечами лорд Джастин. — В этой вашей «паутине» я ничего не понимаю. — До того, как капитан Пайел отправился на «Зигзаг», он находился на Гране, возможно это повлияло? Грантсы, мастера, прочая ересь… Больше ничего и предположить не могу.

Аний Локьё всем корпусом развернулся ко мне:

— Что ты делал на Гране, капитан?

Эрцог хамил? Или… Они же вообще все на «ты», вспомнил я.

— А… какая разница, что я там делал? — спросил я беззлобно, не думая, в общем–то, что–либо скрывать. Просто так спросил. Из вредности.

— Смотри в глаза! — приказал эрцог, и уставился на меня как ядовитая змея.

Испугать он меня не испугал, но напомнил почему–то Тайу: высокий, стрельчатый зал, чёрные, горячие глаза мастера Энима… И стеклистый голодный блеск зрачков вашуга. Откуда я так хорошо вашуга–то помню? Я же не видел зверя живьём?

— Давно я хотел на тебя посмотреть, — неожиданно почти нормальным тоном сказал эрцог. — Не верил, что такое вот хаго, без роду и племени… Откуда ты только свалился, на наши головы? — И вдруг он повысил голос — Кто ты такой?! Я не нашёл у тебя ни предков, ни корней! Кто ты?!

Не знаю, на что он рассчитывал, но я не мог сосредоточиться на нём. Он кричал, а я был где–то совсем в другом месте. Более спокойном, кстати.

— Всё очень просто, эрцог, — весело сказал я, когда он закрыл рот. — Помните детский стишок?

Я хотел брякнуть какую–то глупость, но губы не послушались вдруг, и я сам с удивлением услышал:

— Жажда и голод взрастили меня.

От тверди земной. И истинного огня.

Откуда я вообще это взял? Эрцог, похоже обалдел, но и я тоже.

— Ты знал Рогарда?!

Вопроса я не понял. Но рассмеялся:

— Я знал всех и не знал — никого.

Я сам не понимал, что несу. Я был, как пьяный. Но эрцог побледнел. И лорд Джастин тоже смотрел на меня с недоумением. Мне же, благодаря гуляющему в крови нейролептику, было по–прежнему весело.

— Мы сами с ним уже нахлебались, — сказал лорд Джастин. — Предсказать, что он натворит…

— Мне сказали, что его «смотрели» два мастера?

— Мне тоже.

— Чушь, ересь, — эрцог раздраженно застучал по прозрачной столешнице холеными пальцами. — Этого просто не может быть!

— Чего не может быть? — спокойно спросил лорд Джастин.

Эрцог не ответил. Мне казалось, он сейчас выпустит когти и…

Я уже видел борозды на пластике столешницы…

— Энима, — сказал он, наконец. — Мать зверья!

И не понятно было, ругается он, или это всё–таки ответ на вопрос.

Я потихоньку начинал «трезветь».

— А что случилось–то, в самом деле? — спросил я, размышляя, что должен, по их мнению, знать и чего не должен. Что именно я натворил, опять?

— Это Я у тебя спрашиваю, — повернулся ко мне эрцог. Сидел–то он в аккурат между мной и лордом Джастином.

— ?

— Два наших корабля погибли в районе Плайты!

— А что они там делали? Патрулировали? — спросил я спокойно. — Боевых действий в секторе с нашей стороны не было. За это я ручаюсь. Есть записи станций слежения. Мы можем прислать. Возможно, они вам чем–то помогут. — Я спокойно встретился с ним глазами и продолжал. — А почему ДВА ваших корабля? Наш патрульный висит там один. Значит, и ваш должен быть один. Там что–то произошло? Эрцог, если вы не приоткроете карты, мы вам не поможем. Политика политикой — но два корабля — серьезные потери. И, как капитан, я вам очень сочувствую.

Но эрцог игру в сочувствие не принял. Он не поверил мне ни на миг. Чем дольше я говорил, тем больше обострялись его черты. Он пристально смотрел на меня, и пред моими глазами начала медленно растекаться тьма. Меня потянуло в неё, но сопротивляться я не стал. Я ощущал, что спокоен и защищен. И, доверившись новому ощущению, закрыл глаза и увидел мерцающее переплетение линий.

Это было похоже на линии эйи взятые в каком–то другом ракурсе. Я стоял теперь не внутри переплетения, а немного над ним и видел в перспективе светящиеся с разной силой нити и светлые пятна пересечений. Мало того, переплетение жило теперь и двигалось. Оно как бы убегало от меня.

Одно из светлых пятен стало расти вдруг, и я остановил его взглядом. Остановил без усилия, мягко. Потому, что ничего не хотел от него. И пятно–бусина скользнуло мимо меня, включаясь в другое переплетение.

Я открыл глаза.

Во–первых, мы оба, оказывается, стояли. Во–вторых, холодные серые глаза эрцога были…

— Вы устали, вам не хорошо? — спросил я и шагнул, чтобы поддержать его.

— Отойди мальчишка! — буркнул Локьё, раздраженно оттолкнул меня и опустился в свое кресло.

Я, пожав плечами, сел.

Захотелось пить, но Дьюп велел мне не притрагиваться ни к чему здесь.

— Я не понимаю, ты узнал то, что хотел узнать, Аний? — спросил лорд Джастин, когда тишина ему надоела.

— Я узнал.

Лицо эрцога совершенно остекленело. Мне почему–то было немного жаль его. Словно бы я отказался ему помочь в чем–то… Но я же не отказывался?

— И ты продолжаешь считать, что наш капитан был там? — продолжал инспектор.

— Да, — жёстко сказал эрцог. — Тем или иным способом.

— И что ты предлагаешь?

— Я предлагаю выслать его из системы. Хотя бы на время перемирия.

— Я готов согласиться с тобой. Но в силе ли останутся остальные наши условия?

— А что вы всё–таки делали на Плайте? — перебил я их неожиданно для себя.

— Не твоего ума дело, — отрезал эрцог.

Я встал.

— Ты так в этом уверен?

И снова увидел перед глазами светлое пятно, заскользившее, как бусина по переплетению нитей…

— Ты! Обезьяна с гранатой! — взвился эрцог.

Я моргнул нечаянно, и пятно пропало.

— Агжей, успокойся, — лорд Джастин поднялся, подошел и положил руку мне на плечо, усаживая меня. — Не нужно делать того, в чём ты ничего не понимаешь.

Но он шёл слишком долго. Я уже завёлся.

— Я хочу знать, что они делали на Плайте! Цивилизаторы хреновы! Если я ещё такую «цивилизацию» почувствую в секторе — пеняйте на себя!

Лорд Джастин продолжал удерживать меня за плечи. Я был уже совершенно адекватен и не вырывался, но раздражение моё препятствий не знало. Висевшая в воздухе модель сектора начала жалобно звенеть, потом камешки застучали вдруг по столу. Силиконовые лампы на потолке замигали и погасли. Тут же пронёсся вой резервного генератора… Оборвался. Корабль вздрогнул и начал погружаться во тьму.

Лорд Джастин осторожно поглаживал меня по плечам и что–то тихо говорил. Я какое–то время не различал слов.

Эрцог молчал. Только глаза его блестели в темноте.

На стенах проступили полосы аварийного освещения, нанесённые люминесцентной краской.

Я начал задыхаться от созданной мною же тяжести и, чтобы остановиться, закрыл глаза.

— Дыши ровно, — тихо сказал лорд Джастин, и я его, наконец, услышал сквозь звенящий внутри меня свет или мрак, клянусь, я не видел сейчас разницы. — Сконцентрируйся на дыхании и успокойся.

Я попытался вызвать в памяти какую–нибудь мирную картинку, но перед глазами всё шло пятнами. Меня начала бить дрожь. В висках застучало.

— Считай про себя, — лорд Джастин посильнее нажал мне на плечи. — И следи за дыханием, так будет лучше.

Я считал, но всё время путался в числах, я их не узнавал. Почему–то начало ещё и тошнить.

Наконец свет моргнул, и стал разгораться. Видимо, отпустило.

— А вы его пристрелить не пробовали? — спросил эрцог, откидываясь на спинку кресла и прикрывая глаза.

Я тоже смотрел на него сквозь полуприкрытые веки.

— А вы? — спросил инспектор без вызова. — Только в последнюю неделю в него стреляли два раза. Или больше, Агжей?

— Не помню.

В этот момент, я действительно мало что помнил.

— Что ж, — сказал эрцог. — Хорошо, что мы пообщались…Ты всё–таки убрал бы его отсюда хотя бы на время, Адам. На Гране его не возьмут… Может быть, энимэ или эйниты? Он же разнесёт рано или поздно всё, что сможет…Что тебе сказал мастер Эним? — эрцог вдруг гибко взметнулся над столом, потянулся ко мне, и я выпрямился, сжимая кулаки.

Эрцог задел чудом задержавшийся на гладком пластике стола нефритовый шарик, и он радостно отправился на пол, вслед за своими более шустрыми братьями.

— Я тебя не съем, хоть ты и выложился, дурной… Что–то он тебе сказал?

— Кто? — хрипло спросил я, давясь собственным языком. Меня уже не по–детски тошнило.

— Мастер Эним с Тайэ?

Я помотал головой. Потом вспомнил.

— Он сказал: дух принадлежит добру, ум — злу, душа — тени.

— Трехначалие? Сейчас никто уже не исповедует трехначалие… — Эрцог задумался. — Это было только во времена Уходивших… Ты слышал об этом?

Я покачал головой.

— Я отошлю его к эйнитам, — признался вдруг лорд Джастин. — У них есть перед ним должок.

— Можете не шнырять тут на шлюпках, как зайцы. Мы вас пропустим, — сказал эрцог. — Пусть хоть так, уже лучше, чем ничего. А ты, — обратился он ко мне, — будь поспокойнее. Медведи по паутине не ходят.

Вставая, я чуть не наступил на нефритовый Аннхелл. Наклонился и поднял его. И положил на стол.

4. Флагман инспектора Его Императорского величества «Факел»

На обратном пути меня уже только тошнило и ничего больше.

Вырвало на корабле.

Дьюп успел затолкать меня в санузел, потому что рвало от души…

— Что он там натворил? — спросил он лорда Джастина, заваливая меня мокрого от воды и холодного пота на диван, и вытряхивая на плавающий рядом столик аптечку.

— Ты зря за него боялся. Это нам его бояться надо. Видел бы ты, какое лицо было у Локьё. Он сегодня стал из ледяного эрцога — эрцогом бледным… — зажурчала вода. — Мальчишка ничего не хочет и относительно граты свободен, а силы у него не меряно… Только, похоже, и Локьё не понял — какой…

Дьюп приподнял мне голову, чтобы залить что–то в рот.

Лорд Джастин пил чай из маленькой чашечки, и лоб его медленно покрывался испариной.

— Он же ведёт себя, как стихийное бедствие. Вчера он воюет с Локьё, сегодня бросается спасать Плайту, даже не задумавшись, что это вообще не наша территория, и всё, чтобы там не происходило — происходит для нас — к лучшему… Эрцог при нём вступил «в паутину», и этот тут же за ним полез! И залез, ведь!

— Может, вы мне тоже чаю нальёте? — спросил я, переведя дыхание. Дьюп заставлял меня глотать какую–то гадость, и она расплавленным кирпичом вливалась в желудок, чтобы принять там более подходящие кирпичу форму и консистенцию.

— Чаю? — переспросил лорд Джастин и встал.

Значит, он пил не чай.

— А вообще, хорошо мы с антипреантом придумали. Агний* (мелкая экзотианская монета в редких местах, где презирают кредитки) против Ания (имя эрцога Локьё), что если бы этот псих, — инспектор глянул на меня, — явился в том же помрачённом состоянии сознания, как он бродит последние дни, он бы порвал эрцога. Зверь лордов — горный леопард, а Агжей напомнил мне скорее вашуга. Он бы сожрал леопарда вместе с когтями… Хотя, откуда в его породе — вашуги?

— А я? — улыбнулся Дьюп. — Если бы я лёг под мастера, как мечталось отцу, вашугом бы сейчас и был. Голову запрокинь (это уже мне). Через пару минут подействует. Это тебя от антипреанта тошнит.

— Точно от него? — переспросил лорд Джастин.

— Точно. На себе пробовал.

— А я надеялся, что его после паутины хоть как–то сплющит… Как в воду шагнул…

— После какой паутины? — спросил я и перед глазами, как подсказка, тут же возникло светлое пятно.

— А ну, брось, — строго сказал лорд Джастин. — Ты почему сначала лезешь, потом думаешь? Держи свой чай…. В карцер бы тебя, экспериментатора, недельки на две…

Дьюп фыркнул:

— Вот так Айяна и сказала, «погуляй ещё недельки две…»

— Хватит, погулял уже. За два дня столько наворотил. Пусть сейчас же и отправляется. Был бы чуть поживее, я бы расспросил его, сначала. Но придётся отложить. Ставь его на ноги. Я прикажу, чтобы подготовили дежурную шлюпку.

— Нет, — сказал Дьюп. — Не сейчас. Я сам его отвезу. Теперь неизвестно, когда увидимся. Пусть полежит здесь, он сегодня только и думает, о том, где бы поспать. Спи, Анджей, если тебе ещё хочется. Я разбужу тебя часа через два.

В животе у меня потеплело. Значит и Колин скучал по мне.

Я усилием воли стряхнул с себя сон, сел.

— Да я в порядке, в общем–то. Допрашивайте, инспектор, — и с усилием рассмеялся.

Смех помог, в голове прояснилось.

— Ну, сам напросился, — сказал лорд Джастин немного удивлённый моей покладистостью. — Кто такой Рогард, скажи на милость? И где ты вообще слышал о трёхначалии?

— Не слышал я ничего. Он сказал — я согласился.

— А стихи?

Я покачал головой.

— Само как–то вышло. Да я и не помню уже, что я там говорил.

— Я знаю, кто такой Рогард, — сказал Дьюп. — Или Рагард. Имя передаётся больше в устной традиции. Это поэт, Адам, поэт эпохи Исхода. Может быть даже — несуществовавший поэт. Слишком странная биография, слишком много мифов. В общем–то, даже не известно Рогард — это имя или прозвище. Но есть стихи и поэмы, которые приписывают ему. По крайней мере «Поэму об Уходившем» и некоторые дистихи. В частности — дистихи про истинный огонь… Но я не помню, чтобы я тебе это читал, Анджей.

— И я не помню, — охотно согласился я.

— Странно это всё, — сказал лорд Джастин. — Аний поначалу даже оскорбился… Скажи, Колин, а разве Эним — не имя мастера?

— Энимэ — душа всего живого, душа зверя в человеке. — Дьюп сел рядом со мной на диван. — Мастер Эним — это не имя, а что–то вроде титула. Мастер Души Зверя, так иногда говорят. И зверь, подчиняющийся мастеру, не обязательно вашуг…

— Странные религии породила первая волна… Новые «веры» я понимаю лучше — они практичны, там ясно, зачем они создаются, чему служат… А здесь — голову сломаешь.

— Обращение к Душе Зверя помогло людям когда–то выжить на Тайэ. Первые переселенцы не знали про двадцатилетние циклы. Они заселились в благоприятное время, с затяжной весной и хоть каким–то летом. Вроде бы и орбиту просчитали, но как–то слишком вчерне. А потом выяснилось, что бывают годы, когда весна не приходит вообще, а вашуги едят даже рассыпающийся от холода пластик. Тогда и появились мастера Души Зверя, разбудившие в себе первобытное существо, дикое и невероятно живучее. Они стали вживаться в зверей Тайэ, выяснять, как они могут существовать в условиях многолетнего холода. Звери помогли моим предкам найти проходы к подземным термальным озерам. Они научили нас есть местные лишайники и ловить в океане рыбу. Кстати, лишайниками на Тайэ питаются даже хищники. Потому они и жрали наш пластик, по аналогии. Так что, жизнь вполне могла сделать из меня Мастера Души Зверя, энимэ…. Отец был очень рассержен, когда я отказался. Уж не знаю, кто послужил бы мне вернее — вашуг или дьюп…

— Дьюп — это какой–то местный падальщик?

— Абсолютно всеядный. Ткань, дерево, стекло. Непереваренные остатки просто капсулируются у него в желудке… В детстве, помню, один такой «свин» залез на склад канцелярии и сожрал ящик пластиковых скрепок. Переварить он их не смог, и оплавленные желудочной кислотой шарики пластика долго находили вокруг города. Наверно, ему у нас понравилось, и он хотел ещё… А выследить и подстрелить его взрослые не разрешали. На Тайэ до сих пор не убивают зверей просто так, были времена, когда в глазах зверя можно было увидеть его Мастера …

— Локье сказал, что они выпустят «Ворон» из сектора. Подумай, это можно как–то использовать?

— А что эти гады всё–таки делали на Плайте? — влез я.

— Да если бы кто знал. Но ты так и так всё им капитально испортил.

История четвертая. Плайта

1. Открытый космос, линкор Империи «Зигзаг»

— Колин, мне нужно сначала на «Зигзаг», у меня там парнишка и два пилота. Забросишь меня? А оттуда я сам.

Дьюп выразил согласие едва заметным движением век. Он снова ушёл в себя весь, и даже уши не торчали. В этот раз и я всё никак не мог выйти из комнаты с чёрными кошками. Мне тоже казалось, что со всей этой историей что–то неладно. Что недопоняли мы чего–то важного.

Я совсем забыл про капитана «Зигзага». Когда мы попросили принять шлюпку, дежурный позвал его к экрану.

Капитан был человеком выдержанным, и глазами не захлопал, конечно, но удивление на его лице прочесть можно было.

— Не ждали меня обратно? — улыбнулся я.

— Не ждал.

Капитан видел рядом со мной Колина, больше пищи для размышления мы ему не дали, но заметно было, что он ожидал другого конца этой истории.

Всё в порядке, — успокоил я его — Я бы хотел поблагодарить вас за помощь и забрать моих людей.

— Пилотов и мальчика? Пилотов я отправил в госпиталь, у одного точечные кровоизлияния по всему телу, а второму нужен психотехник… Мальчика, как вы и просили, мы отвезли на «Ворон». А «двойку» вашу техники привели в порядок только что, вы можете её забрать.

Я обернулся к Дьюпу:

— Тогда я, наверное, заберу шлюпку и вернусь на корабль. Ты вниз?

— Не нравится мне всё это, — сказал Колин, — когда экран «Зигзага» поляризировался, и мы пошли на сближение.

— Мне тоже не нравится. Я бы хотел оставить «Ворон» здесь, слишком большая мишень, и махнуть прямо на шлюпке. Но Лес с трудом находит общий язык с Келли, как бы у них там чего не вышло.

— Лес?

— Мальчишку подобрал в своё время на Аннхелле. Сейчас ему лет девятнадцать, примерно, наполовину грантс. Хотел оставить у Н'ьиго и не получилось.

— Я заберу мальчика. Лети, если хочешь, так. Но будь осторожнее.

Я кивнул.

2. Открытый космос. Алайский крейсер «Коготь» — линкор Империи «Каменный ворон» — флагман командующего эскадрой Содружества эрцога Локьё «Леденящий»

Очнулся я окончательно оттого, что не смог потянуться. Дернулся раз, другой и понял — что–то держит. Судя по тяжести и холоду — железо.

Открыл глаза — оно, родимое.

Распят на стене я был тщательно и с любовью. Запястья аккуратно обмотаны специальной прорезиненной лентой, чтобы наручники не сорвали кожу. Я смотрел на эту ленту, и понимал, что основательно влип. Такая тщательность выдавала и замысел и умение.

Впрочем, гадать, кто это так постарался, не приходилось. За моим «пробуждением» следили двое: один темноволосый, с узкими глазами и длинным торсом, одетый вычурно и не по–нашему, и второй — короткорукий и кругленький, в мешковатой кофте с застежками спереди и слишком узких брюках.

Я не помнил, кто это, не помнил, где я… Воспоминания обрывались на том моменте, когда я отстрелился от «Зигзага» и…

— Приветствую, капитан, — весело сказал узкоглазый на стандарте, и его раздвоенный кончик языка с пирсингом–бриллиантом, коснулся нижней губы.

Алаец!

Тэмо а тори и все его три матери! Откуда здесь алаец?

— Не имею чести знать, — сказал я, радуясь, что язык повинуется, несмотря на сухость во рту. Фраза была двусмысленной и, если вдуматься, оскорбительной тоже — слова «честь» и «алаец» совместить без наличия иронического подтекста было невозможно.

Я испугался, но как–то умеренно. Видимо, подсознание полагало, что случались ситуации и похуже. А может, оно ещё что–нибудь там себе полагало, не ставя пока меня в известность?

— А может, и не надо меня знать, капитан? — рассмеялся алаец, и его «змеиный» язык снова быстро коснулся нижней губы. — Кто меньше знает, живёт хоть на час, да дольше.

Толстенький захихикал. Лицо у него было неприятное, и глядел он на меня с брезгливой опаской.

Алаец же улыбался искренне, а смотрел с обожанием. Он любил меня, как любят гиены отданное им на растерзание тело. И, судя по блеску в глазах, предвкушал уже, что может сделать со мной, потому был по–своему рад мне.

— Хотя… тебе уже нечего терять, капитан! Ты теперь — только «мясо». Моё «мясо». Я счастлив приветствовать тебя на флагмане «Хайор», по–вашему, «Коготь». А я — Бризо. Ты про меня не слышал, вы, имперские, только себя и слушаете.

«Хайор» — название алайское. Но — здесь? Откуда?

Алайцы, если я правильно помнил, жили где–то на окраине южного сектора Империи. В дэпах писали, что это отвратительные гибриды людей и жесткого излучения своей звезды. Хэд, слово, каким мы ругаемся, именно алайский бог. И это у них «вначале мира были боль и тьма». Алайцы жестоки не так, как мы, а для собственного удовольствия. Всё. Больше я ничего и не знал, пожалуй.

Бризо, пристально вглядывавшийся мне в лицо, расхохотался:

— Проклятые мутанты, да, капитан? Ой, мы проклятые. Аж самому страшно.

Он шагнул ко мне, беззастенчиво разглядывая меня и оценивая моё тело в каких–то своих единицах.

Я был практически раздет. Руки и ноги прикованы к усиленной стальным листом стене. Кроме наручников меня держали предохранительные ремни поперек груди и на поясе.

— Хорош! — Бризо с удовольствием хлопнул меня по бицепсу. Рука у него была сухая и шершавая, покрытая микроскопическими чешуйками. — Ты даже не представляешь пока, капитан, что я могу с тобой сделать, — по его телу пробежала судорога удовольствия, видно он что–то вообразил себе. — Сначала мы тебя чуть–чуть разогреем, чтобы узнать, что ты любишь? Да, радость моя?

Он подошел к длинному столу, я не мог видеть, что там, но вернулся он с бичом. Или чем–то вроде, я так и не научился разбираться в этих старинных средствах для избиения себе подобных.

Потом Бризо отстегнул ремни, поддерживающие меня, чтобы не мешали.

— Ты в туалет не хочешь? — спросил он неожиданно. — Я бы не хотел портить первое впечатление. — Нет? Пшаки, проверь его.

Толстяк подошел ко мне с приспособлением, похожим на прививочный «пистолет», и стал водить по телу, ставя кое–где крестики маркером. Искал болевые точки, наверное.

— Шевелись, чего возишься?! — и Бризо поддел толстяка рукояткой кнута, вызвав звонкое верещание.

— Нам велели достать твой мозг, капитан, и отослать его хорошим умным людям. А тело им не нужно. Радуйся мне. Пока ты меня забавляешь — ты целый.

Бич свистнул и лёг плоско, вызывая больше жжение, чем боль. Бризо не хотел портить мне кожу. Он просто вот так размышлял, как извлечь максимум удовольствия.

Я молчал и не дёргался. Чем больше я реагирую, тем больше удовольствия получит это змеиное отродье. И я его не боялся. Боль я перетерплю, а будущее меня почему–то не напрягало.

— Умница, капитан, мы с тобой поладим. А вот так? Так больнее, да? — по лицу Бризо было видно, что ему просто здорово — зрачки расширились, глаза блестели. Он был как под дозой.

Нужно вспомнить, как я сюда попал. Я отстрелился от «Зигзага»… Но Бризо мешал мне думать.

Он бил увлечённо, но от того менее технично, чем ему хотелось бы: рука у него дрогнула, кожа лопнула над ключицей…

Алаец выругался и украсил меня ещё дюжиной симметричных ранок, играя бичом и так и этак. Лицо его кривилось. Он потерял настрой, в раздражении отшвырнул орудие пытки и обернулся к толстому.

Толстый шустро порысил в невидимый мне угол.

Пискнул коммуникатор. Но Бризо не обратил на него внимания, а Пшаки подойти боялся. Коммуникатор выдал ещё две или три трели и заткнулся.

— Иди сюда, Пшаки!

Толстяк бочком приблизился, готовый отскочить. Он лучше меня знал своего хозяина, а даже я видел, что Бризо раздражён.

— Обработай ему раны. И как следует, криворукий. Если не успеет подсохнуть к ночи, я сделаю из тебя кюрфу и буду жрать. Толстый мешок с дерьмом! Ты–то даже для пытки не годишься.

Бризо изловчился и пнул таки толстяка. Потом шагнул ко мне, шумно вдохнул, расширив ноздри, и наклонился к груди. Я почувствовал движение по коже чего–то влажного и понял, что он слизывает кровь.

— Хорошо, — сказал алаец, поднимая, наконец, голову. — А ты когда–нибудь занимался сексом с мужчинами? — Он провёл рукой по моему бедру. — Нет? Повезло же мне, сегодня, однако. Работай, Пшаки.

Алаец доброжелательно улыбнулся мне, ещё раз похлопал, как фермер, хлопает и чешет свинью, радуясь, как быстро она набирает вес, повернулся к двери и…

Дверь открылась, пропуская эрцога Локьё, с целой толпой народа за спиной.

Вот это была немая пауза.

Несмотря на боль, мои губы сами раскрылись в улыбке.

Эрцог смотрел на меня, и я видел, что он узнал.

Лицо Бризо исказилось. Эрцог припёрся не вовремя, ох, как не вовремя.

— Вот ты чем занят так, что даже не можешь меня встретить! — рыкнул Локьё. — Где ты взял это мясо? Ты что, оглох, недомутировавшая крыса?

Смеяться было больно, разорванные мышцы начинали подрагивать, но остановиться я не мог.

— А ну, снимите его! — приказал эрцог. — Только осторожнее, идиоты!

Двое бойцов бросилось ко мне, толстый Пшаки взялся им помогать.

— Приведите в порядок и в белый кабинет. А ты пошли, поговорим, — последняя фраза относилась к Бризо.

О–па. Так чей же это таки корабль? Экзотианский или алайский? По внутренностям карцера определить было сложно. Или это не карцер? Да и название «Коготь» я где–то слышал… Корабль с алайским экипажем на службе Экзотики? Или…

И что же всё–таки случилось? Как я сюда попал?

Толстяк возился со мной умело, навык у него был. Одежду мою он тоже нашёл на раз. Даже спецбраслет вернул. Только без «батарейки». Действительно, зачем ломать дорогую хорошую вещь? Украл элемент питания и ладушки…

Чего–то в моих вещах не хватало–таки… Сапфира с Граны! (Подарка Абио.) Вот жадные гады.

Что же всё–таки у меня с памятью?

Меня вывели в коридор, и я озирался в поисках хоть какой–то пищи для ума.

Навстречу попались двое в экзотианской военной форме. Ещё один. И сразу группа алайцев. Вышли в центральный коридор. Ещё пятеро алайцев. Форма, оружие — отличаются, но не особенно. Зелёные нашивки, узкие глаза, в среднем — чуть ниже ростом, чем люди…

А это, видимо, «белый кабинет». Нет, планировка корабля слишком далека от классической. Наверное, всё–таки алайский.

О, вот и Бризо с кровоподтёком во всю правую половину лица. Эрцог — левша?

Бризо выглядел взбешенным. Сделать больно ему, наверное, не так просто, а вот «испорченное» лицо его раздражает. И эрцог это учёл.

Меня посадили. Я пока подчинялся. Наручников не надели, и то хорошо.

— От тебя одна головная боль, капитан.

— Одна? Не две? — я кивнул на Бризо.

Эрцог улыбнулся криво.

— Не знаю я, что с тобой делать…

— А ты сделай. И узнаешь. Мне самому интересно.

Локьё смотрел на меня прищурившись, и я гадал, увернуться, если он и меня решит украсить как Бризо, или — пусть бьёт.

Эрцог поднял левую руку, украшенную витыми экзотианскими перстнями, поправил один из них…

Я решил не уворачиваться, и просто ждал, чуть наклонив голову, чтобы удар пошёл вскользь, если он будет с левой.

Но Локьё сдержался.

— Скажи, — усмехнулся он. — Как Адам тебя терпит? Характер у него тоже не сахар. Только Боги знают, как ты мне надоел. И я же ещё и вытаскивать тебя должен, — он «снял» с меня свой тяжёлый взгляд и уставился на Бризо. — Ну, за сколько ты его «купил»? Только не ври. Ты знаешь, что я и алайца могу заставить визжать от боли и кататься по полу.

Бризо замялся, но, увидев, что эрцог чуть приподнимается из кресла, вскинул обе ладони, останавливая его.

— Ну! — эрцог был не намерен шутить или медлить. — Этот парень был моим гостем и летел от меня. Я перекуплю контракт.

— Я… — замялся Бризо. — Я не имею претензий… Ваша кровь — моя кровь, ваш гость — мой гость, — пробормотал он, вжимаясь в кресло, как крыса.

— А кто хотел меня купить? — спросил я эрцога.

— Он не скажет, — пожал плечами Локьё. — Контракты составляются так, что он раньше сдохнет, чем откроет рот. Я могу заставить его, конечно, может в момент смерти мы ему память и взломаем, но он мне ещё нужен. Так что, забудь. Тебе и так повезло. Хотя тут уже неизвестно, кому повезло больше: мне или тебе…

Я был уверен — эрцог знает, кто заказал мою голову алайцам. Но он никогда не скажет. А выбить из него это невозможно. При необходимости такие, как он могли полностью отключать определённые отделы мозга. Отрезанные от кровоснабжения — эти участки гибли в считанные минуты. И информация гибла вместе с ними. В империи знали только один способ разговора с эрцогами — вскрыть череп, как консервную банку. Да и то — вскрывать нужно было максимально быстро, пока обладатель черепа не успел разрушить свой собственный мозг.

Бризо тем временем продолжал сереть лицом. С чего бы это, интересно?

— Я могу узнать, что всё–таки твои люди делали на Плайте? — спросил я эрцога.

Тот удивился.

— Это ещё зачем? Или тебе что–нибудь посерьёзнее бича предложить, дурак настырный?

— Я не понимаю, — сказал я просто и без вызова. — Зачем жечь собственную планету? Откуда здесь алайцы? Боюсь, если ты отпустишь меня, я всё равно влезу снова. Потому, что я был достаточно близко от планеты. Это невыносимое ощущение, смотреть и слушать, как она кричит от ужаса… Что же вы делаете?

Эрцог помолчал. Поморщился, словно вспоминая что–то.

— А ты бы мог и сам догадаться. Раз способен чувствовать, что мешает тебе сообразить, зачем в таком деле нужны алайские корабли? Кого ещё на такое пошлёшь?

— Но зачем?

— Ладно. Только в общих чертах. Примерно то, что знает и Бризо. И ты убираешься отсюда.

— Смотря, что я узнаю.

— Ты с кем так говоришь, мальчишка!

Эрцог поднялся и уставился на меня. Но вызова я не принял. Я расфокусировал взгляд и ушёл за него. Потом вообще опустил голову, чтобы не смотреть на Локьё. Я чувствовал, что нам не время сейчас ссориться.

Не знаю, о чём он думал, но он сел, наконец.

— Ладно, Хэд с тобой, — выдохнул он. — Когда ты ещё не родился, мы воевали с хаттами. Ты в курсе?

Я кивнул. Историю войн я знал гораздо лучше истории цивилизации.

— Помнишь, в чём состояла проблема? Хатты были довольно странными гибридами машин и живой плоти. И, если в космосе подбитый корабль не давал шансов ни нам, ни им, то на своих планетах оборону они занимали намертво. Тогда мы взялись за разработку биологического оружия. Этакой помеси вирусов и бактерий, которые разрушающе действовали бы и на механические части хаттов, и на их живую плоть. Был создан жуткий и очень агрессивный технобиологический гибрид. Применение этого «оружия» хранилось в строжайшей тайне. В дэпы это не попало вообще, но, учитывая неисповедимость путей разведки, твои старшие друзья могут знать об этом кое–что.

— Я — нет.

— Вижу. После войны заводы–лаборатории, производившие вирусы, были законсервированы. Но не всех это устраивало. Недавно я узнал, что получено разрешение на расконсервацию … По стечению обстоятельств, производство велось именно здесь, на Плайте. Теперь тебе всё понятно?

— И вы стали играть против своих?

— Я был среди тех, кто применял биологическое оружие против хаттов. А эти, зеленомордые, просто не знают, с чем имеют дело. Начинка вирусов, переориентированная на гуманоидов, вызовет такие последствия, что мало не покажется никому. Доволен теперь?

— Из–за меня вы уничтожили не все заводы?

— Именно так. И времени всё меньше. А алайский корабль у меня остался только один.

— А если планета не справится с последствиями ударов из космоса?

— Значит, не справится. Иногда разумнее потерять одну планету, чем двести.

— Так тоже нельзя.

— А ты что предлагаешь?

Я задумался, машинально обвёл глазами каюту и увидел, что Бризо лежит головой на столе, и изо рта у него течёт что–то зеленоватое.

— Эрцог! — сказал я, но он и сам уже увидел, и нажал кнопку коммуникатора, вызывая медиков.

Прибежали трое наших, не алайских. Рысью. Скорее всего — из личной обслуги Локьё. Но привести Бризо в чувство они не смогли и утащили его в медблок.

— Не кстати, — сказал эрцог. — Чай, йилан? Только не ври, я же слышу, что у тебя в горле скребёт. Велели не пить ничего у меня?

Я кивнул.

— Да, я хорошо переношу большинство известных ядов. Но травить тебя не буду пока. Стоило спасать… Ну?

— Йилан, если можно.

Эрцог сам, не вызывая никого, заварил и разлил напиток.

В горле у меня не то, что пересохло — окаменело просто.

— Я помогу, — решился я, сделав первый, самый запоминающийся глоток. — Выход должен быть. Может, мы просто не там ищем.

— Вот даже как? А может, ты просто слишком мало об этом знаешь?

Он щёлкнул по коммуникатору:

— Ну, что там у вас?

— Ничего не понимаем, мой лорд. Все анализы — в норме. Показатели крови, давление… — затараторил кто–то по–экзотиански. Хоть я и старательно учил последнее время язык, но так быстро не всё понимал.

Но эрцог–то понимал.

— В какой–такой «норме» могут быть показатели крови у алайца? — раздраженно спросил он.

— В обычной норме, — ответил медик.

— В человеческой? Откройте справочник и посмотрите! — он выругался. — Ну, что у вас там за нормы?

— Ннн–е алайские, — проблеял медик. — У него совершенно обычные показатели…

— Так от того у него и пена изо рта повалила! Какого хрена! — он ещё раз замысловато выругался.

— Кровь, — сказал я. — Он пробовал мою кровь и отравился. Я выходит, сам по себе для алайца — биологическое оружие.

— Сияние? — понимающе спросил эрцог. — Забавно…

— Как я понял, эйниты с микробиологией дружат.

— Возможно. Но времени в обрез. Сюда идут наши корабли со спецмиссией. Формально я уже должен бы доложить, что вы вероломно напали на планету…

— Так ведь я же и напал, — перебил я его. — Давай мне алайский корабль. Что–нибудь придумаем. Сколько там осталось целей?

— Восемь.

— Иначе, как из космоса уничтожить их можно?

— Раньше не получалось. Нужна очень высокая температура и полный охват по площади. Если бактерии попадут в воздух — вообще еще неизвестно, что будет. Они мутируют достаточно быстро…

— Точечные удары?

— С такой точностью — нет.

— Наведение с планеты?

— Да, пожалуй. Молодец. Но — время.

— «Батарейку» отдайте, я свяжусь с Колином. Наши что–нибудь придумают.

— Ваши?!

— А ты как хотел? Под моё честное слово… Ты же понимаешь, что мне поверят, а тебе нет.

Эрцог несколько секунд смотрел на меня пристально, словно пытаясь найти во мне какой–то изъян. Я ждал. Наконец, он усмехнулся и вызвал дежурного. Стандарты у нас были разные, и пришлось ждать техников, но минут через 20 подходящий блок питания всё–таки подобрали.

Я активировал браслет и поднял глаза на Локьё.

— Кстати, почему у меня память как срезало?

— Под наводящий луч попал, видимо, когда Бризо тебя ловил.

— Какое–то новое оружие?

— Новое.

Он не конкретизировал, но я и не настаивал.

Наконец, огонёк замигал.

Я вызвал Мериса, не хотелось прыгать через его и без того больную голову.

— Виллим, я попал так, что ты и представить себе не можешь. Но это — потом. Разреши мне связаться с комкрыла и лендслером. Надо разворачивать крыло. Похоже, мы уже напали на Плайту, а корабли — запаздывают.

Однако спектаклем с разворотом кораблей дело не кончилось.

Я связался сначала с комкрыла, генералом Дайего Абэлисом. Он покачал стриженной на один бок головой, но выслушал меня внимательно. Не было у него причин мне не верить. И спорить он со мной при эрцоге не стал. Кивнул и отключился.

И, видимо, связался с Дьюпом, потому что тот какое–то время не отвечал, а потом прорезался сам, и не через браслет, а конкретно через капитанскую связь «Когтя».

Лицо у него на экране было такое, что я сразу понял: он более–менее в курсе.

Дьюп, однако, заставил меня повторить всю эту историю ещё раз. А потом начал задавать всякие нехорошие вопросы Локьё.

О чем именно он спрашивает — я не понимал, но ощущал, что эрцог совсем не рад такой осведомлённости. Дьюп называл какие–то незнакомые имена, назвал, в частности, и количество кораблей, направляющихся сюда под командованием некого генерала Пфайфера.

Эрцог с неудовольствием согласился с ним.

Потом лендслер переключился на меня:

— А теперь с тобой, Анджей. Встань.

Мне сиделось очень хорошо, я, честно говоря, устал уже, как собака.

Нехотя выполз из–за стола…

— Отойди от экрана, чтобы я видел тебя во весь рост. Ещё на шаг, — командовал он безо всякого выражения на лице. — Всё. Стой. Теперь раздевайся.

Я хотел спросить, не рухнул ли он с какого–то дерева, но… Нехорошее у него лицо было. Повёл плечами, начал расстёгиваться.

Ранки на моей груди были просто «склеены» специальным гелем, так что все, в общем–то, было видно.

— Теперь спиной повернись.

По интонациям Дьюпа ничего не читалось. Но то, что он раздражён, я чувствовал кожей. Повернулся.

— Хорошо, теперь подойди к столу и возьми журнал… Что у тебя с координацией?

— Устал. Четыре «прокола» за эти сутки, и ещё неизвестно, чем меня сбили. Совсем ничего не помню.

— С какого момента?

— Как от «Зигзага» отстрелился.

Я смотрел на Колина и только теперь явственно понимал, чем он отличается от лорда Джастина или Локьё.

Те двое воздействовали на жертву направленно: их воля имела конкретную цель, и они умели направлять ее на эту цель. Дьюп же не знал границ и направлений. В возбужденном состоянии он сам становился голой волей. Сила его личности начинала подминать под себя всё — и чужую психику, и пространство. Если во время нашего противостояния с Локьё лорд Джастин мог тихо сидеть в соседнем кресле, то находиться рядом с раздраженным Дьюпом было в принципе проблематично. Уж насколько я привык его терпеть, и то мне было не по себе.

— Хорошо. Садись пока. — Дьюп перевёл взгляд на эрцога, и я рухнул в кресло. — В общем так. Не скажу, что верю тебе, Аний. Я могу нарисовать сейчас, по меньшей мере, четыре сценария совершенно другого развития предполагаемых событий. Но. Даже если предположить, что я поверил, то Пфайфер не поверит никогда. Не поверит, если мы не начнём сейчас военных действий, которые прекратили с таким трудом. Да и точечные удары по Плайте с нашей стороны будут выглядеть более чем странно. Мы могли теоретически получить информацию о наличии там заводов, но вряд ли настолько детальную. Всё это не будет выглядеть фальшивкой только в одном случае… — он помедлил. — Алайцы — продажный народ. Теоретически мы вполне могли бы захватить тебя с их помощью прямо на «Когте». — Дьюп говорил, удерживая глаза Локьё своим необыкновенно тяжёлым взглядом. — А оставшиеся заводы мы уничтожим сами. Наши люди гораздо менее чувствительны к таким вещам. Да и наведение с земли сведёт жертвы к минимуму. Через 17 минут в районе Плайты выйдут «Кора», «Абигайль и «Каменный ворон». Остальные корабли пойдут навстречу Пфайферу и перекроют ему путь, предъявив ультиматум и заложника. А ты, Аний, должен будешь убедительно этого заложника изобразить. Других вариантов я не вижу.

— Я предполагал, что ты мне это предложишь, — прищурился эрцог. — Это смешно доверять империи, но я рискну. Не потому, что питаю иллюзии. А потому, что знаю тебя. Хотя вряд ли ты представляешь масштаб нарушений причинно–следственных связей, если со мной что–то случится. — Он провёл холёной рукой по пульту видеосвязи. — Паклай, Бризо там не очухался? Передай кораблю, который сейчас на линии цели на Плайте. Да, последнюю схему. Сейчас из прокола выйдут имперские корабли — не психовать там. Они нас не тронут. Проявится Бризо — сразу ко мне. — Эрцог снова поднял глаза на Дьюпа. — Но у меня тоже будет условие, лендслер. — Он с усмешкой посмотрел на меня. — Я отдам себя в руки этого молодого человека, если вы, по завершении операции, передадите его в руки мне. На неделю. Я хочу показать его своему личному врачу.

— Может лучше к Бризо? — попытался отшутиться я.

— Это очень хороший врач, он наблюдал ещё моего отца.

Я покачал головой:

— Врачей я как раз люблю ещё меньше алайцев.

Однако покапризничать мне Колин не дал.

— Забирай его, Аний. Но по возможности, поделись информацией и с нами. Скоро нам придётся направлять его документы в департамент реомоложения, а с документами пока проблемы — по сегодняшним — он генетически годен, а что там на самом деле — ещё нужно выяснять.

— С удовольствием окажу тебе эту услугу. Если не передерёмся, можем в последствии и прооперировать его. У нас всё это вполне можно сделать прямо на корабле.

Дьюп кивнул и повернулся ко мне:

— Нейростимулятор у тебя с собой есть?

Я мотнул головой.

— Сейчас подберём, — успокоил его эрцог и встал.

— И декорации подберите, Пфайфер потребует, чтобы ему показали всё по видео.

Я кивнул.

— Одиннадцать с половиной минут до выхода из прокола, — сказал Дьюп. — А Пфайфера затянем на любое разумное время. Исходите из того, что часа два–три у вас есть. Далее мы будем вынуждены предъявить эрцога. После чего возьмём паузу ещё часов на 8–10. Надеюсь, трёх кораблей хватит. Тем более команду «Абигайль» ты знаешь, Анджей. Действуй по ситуации.

— Есть генерал.

— Отбой связи.

Я выдохнул и покосился на эрцога. Он — на меня.

— Два авантюриста — старый и молодой… — усмехнулся он. — Жаль, что я не взял сюда Домато. Придётся надеяться, что это медицинское стадо знает людей лучше, чем алайцев.

Он коснулся коммуникационной панели, вызывая свою медкоманду.

— Так что? — спросил я. — Выходит перемирие нарушено, и мы снова воюем?

— Ну, формально ты прав. Но воевать с тобой? Уволь. В следующий раз ты от сектора камня на камне не оставишь.

— И как, интересно?

— Это совершенно не важно. Важно, что твоя судьба лежит сейчас в центре паутины. А ты настолько глуп ещё, что считаешь, будто действуешь сам, — эрцог потянулся к эк–картографу и включил его. В центре комнаты закрутились голографии знакомых планет и звёзд. — Представь себе, что одна из основных звёзд сектора — вдруг вошла в нестабильную фазу и собирается коллапсировать. Для эвакуации людей понадобится не одно десятилетие, а мы, вместо того, чтобы даже не дышать на эту паршивку, начнём расстреливать её гравитационными ракетами. Не–ет, — протянул он. — Воевать я с тобой не буду. Найдём предлог и восстановим перемирие, вот и всё. А до этих пор… В твоём руководстве только один крупный болван. Надеюсь, Адам сумеет его приструнить.

У меня вдруг закололо в правом боку, и я поморщился.

— Что–то болит? — вежливо осведомился эрцог. — Домато, к сожалению, находится на моём флагманском корабле… Это обещанный тебе врач. А этих болванов — не советую, — он кивнул в сторону меряющего мне давление мужичка в белом. (А вот наши медики носят красную форму.) — Терпи. Нужно ещё сыграть моё освобождение и встретиться с Пфайфером. А лаять он будет долго…

— Я совсем не мечтаю о встрече с твоим личным медиком. Я вообще медиков выношу плохо. То, что болит — в их отсутствие, обычно, проходит само. Главное — отоспаться.

— Ну вот и отлично. Это я тебе тоже могу пообещать.

Удивительно, но изо всех наших и не наших, я чувствовал себя наиболее комфортно именно с Локьё.

Наши — тяготились что ли своим внутренним состоянием, а с Анием было легко и просто. Он относился к бурлящему внутри него вулкану, как к чему–то обыденному. Хоть я и замечал, что подчинённые боятся эрцога, как огня, но был он не более самодуром, чем прочие из их и нашего руководства.

А вот эмоции Локьё скрывать умел. Стоило зайти кому–то из обслуги, лицо его мгновенно превращалось в маску. Только глаза продолжали жить какой–то своей жизнью.

По глазам, видно, стоило и распознавать, как он настроен. Но умели это не все. Большинство командного состава и обслуги — просто стекленели от его угрюмой высокомерной морды. Ориентировался более–менее только стюард. И того, Локье, видно, привёз с собой. Впрочем, из ссобойных были и ординарцы, и полдюжины младших капитанов (было у экзотианцев такое звание) и обер–лейтенантов. Но все они пугливо прятали глаза и каменели от одного его взгляда. В лицо же старались не смотреть вообще. А вот стюард — смотрел. И ориентировался в настроениях своего начальника довольно точно.

Я наблюдал за этими микроотношениями и ждал, пока пристыкуется «Ворон». Я решил свести корабли. Эрцога стоило забрать с алайского судна на наше. Для стрельбы по планете команда «Когтя» подходила лучше, чем мои бойцы.

Эрцог не возражал. Он совершенно меня не боялся. Я очень явно ощущал его ленивую расслабленность и некоторое глумление над страхом своих же подчинённых. Объяснить своим происходящее полноценно, как сделал бы я, он не удосужился. И вся его свита пребывала сейчас в полукоматозном состоянии. А эрцог был занят отбором напитков, которые он предполагал взять на мой корабль. И больше — ничем. Я подозревал, что он точно знает, как всё закончится и от того спокоен.

Наконец корабль качнуло, и я пошёл встретить капитана Келли, который командовал в моё отсутствие «Вороном».

Алайскую охрану отправил к Хэду, велев на глаза моим ребятам не показываться. Алайцы даже не затребовали подтверждение приказа у Локьё. Я устал и от того, видимо, начинал моментами серьезно давить на окружающих. Медики из свиты эрцога подобрали мне какой–то стимулятор, но впечатлил он меня мало. А приключений в эти сутки я пережил неимоверное количество. И когда шлюз открылся, и что–то бросилось мне оттуда на грудь — едва устоял на ногах.

Только секунды через две, осознав что «оно» ещё визжит и облизывает мне лицо и руки, я понял, что это — Кьё. Собака здорово выросла, но радовалась мне со щенячьим энтузиазмом. А позади Келли топтался Логан с обрывком поводка в руках.

Наверное, Кьё вполне способна была лазать по деревьям, она так плотно уцепилась лапами, что я не знал, как её снять, чтобы не сделать больно.

Сзади раздался надтреснутый смешок. Эрцог, похоже, тоже решил прогуляться.

Оживление с лиц моих бойцов сразу пропало. Я посмотрел на эрцога «их глазами» и увидел лысого типа, с холодны высокомерным лицом и брезгливо поджатыми губами. Локьё тоже устал, и его, готовое вырваться раздражение плескалось уже где–то совсем рядом с горлом. Это чувствовалось. Его свитские маячили в самом конце приёмной камеры, стараясь не попадаться хозяину на глаза.

Только Кьё почти не отреагировала на эрцога. Она покосилась, но тут же отвернулась к объекту своего обожания и продолжала меня тщательно обслюнявливать. Собака в эрцоге врага не увидела.

А вот Келли набычился. Гарман… Гарман, скорее всего, растерялся. Взгляд его блуждал, перебегая с моего лица на выбритую до блеска физиономию Локьё и обратно. Рос улыбался, но в глазах застыло что–то нехорошее.

Только Ремьен и Джоб были наигранно спокойны. Они и не собирались размышлять на кого больше похож эрцог — на друга или на врага. Они следили за моим лицом и были готовы стрелять по малейшему знаку. Ещё четверо наших встали с оружием у шлюза. Это была уже художественная самодеятельность. Я вообще велел охраны не брать.

Но, видимо, Келли уловил в моих распоряжениях какой–то подвох. Вот и сейчас — он даже поздоровался только для формы и напряженно ждал, что вот сейчас я…

Но я улыбался и гладил собаку, дрожащую от головы до хвоста. Так с собакой на руках и пришлось идти в каюту, чтобы забрать вещи эрцога да ввести Келли и остальных в курс дела.

Кьё, наконец, успокоилась, но с рук уходить решительно не желала, цепляясь за меня с судорожной, нервной силой. Я смирился. Сел вместе с ней за стол, слегка отодвинувшись. Алайские столы и без того для меня неудобны — слишком низкие. Вот на флагмане Локьё мне было в этом плане гораздо комфортнее.

Ситуацию я изложил максимально сухо. Времени размазывать не было.

Эрцог сразу кивнул. Но кивок заметил, оказывается, только я. Внешность эрцога и его некоторая внутренняя «замороженность» действовали на моих людей плохо. Человека они в нём не видели совершенно. Келли эрцог пугал, Роса — настораживал, Гармана — отталкивал. И все они были готовы только к одному — стрелять. Смотрели на чужого командующего, как на посаженного за стол, да ещё и без намордника, дикого зверя и не очень–то верили, что зверя этого я смогу удержать.

Локьё оценивал моих людей адекватно ситуации, и глаза его ехидно блестели. Ехидство, скорее всего, тоже замечал только я… Видел я и то, что черты лица эрцога заострились. Наверное, он тоже переживал происходящие, и отсутствие нервов было чисто внешним.

Да, эрцог, пожалуй, ещё и эмоционально воспринимал, как к нему относятся «мои», тем не менее экскурсии на «Ворон» он не боялся. Мне же нужно было оставаться на «Когте».

— Я бы не советовал тебе, — сказал Локьё, когда я это озвучил. У Келли от тыканья эрцога дернулась щека. — Я над Плайтой достаточно сегодня налетался. Это не полезно. Командуй с «Ворона».

— Не пойму твоей заботы, — парировал я. — Боишься, что я увижу кое–что ещё? Колин намекал, что дело тут не только в заводах…

— Я и сам не пойму, чего я вдруг о тебе забочусь, хаго. Но относительность моя к тебе — мало корыстна. Ничего ты там по глупости своей пока не увидишь. А даже если и увидишь — не поймёшь, мал ещё. А вот нервы испортишь. Планета, она в каком–то роде тоже живая. Твои люди эмоционально тупее моих, мне будет даже интересно, сколько они там нахватают блох. А вот на тебя я посмотрел. Тебе — хватит. Да и Пфайфер потребует переговоров, а кроме тебя — говорить тут не с кем.

Эрцог говорил, кривя губы в презрительной усмешке, но я уже легко читал его настоящие эмоции и видел, что он действительно озабочен.

А вот Келли не видел. Келли уже тащил из кобуры сенсорный, чтобы доставить эрцога на «Ворон» в более молчаливом состоянии.

— Отставить, капитан, — сказал я. — Думаю, господин эрцог по доброте душевной даёт нам ценный совет.

Лицо Келли перекосилось от удивления, но тут дверь отползла, и в каюту шагнул Бризо с двумя своими боевиками за спиной. Боевики, впрочем, остались за дверью. Но Келли хватило и одной алайской рожи…

— Это…, — сказал он. — Это…

— Это Бризо, — представил я, и вцепился в ошейник Кьё. Если бы не моя реакция, мы бы уже знали, съедобны ли для собак алайцы. Зубы у девочки уже в треть моего мизинца.

Я вспомнил, что эрцог велел Бризо доложиться ему сразу же, как его выпустят из медблока. Да… Не хотел я показывать Келли алайцев так близко.

— Садись, Бризо, — сказал эрцог. — Происходящее и тебя касается. Ты переходишь в подчинение к капитану Гордону на время операции на Плайте. «Каменный ворон» возглавит то, что мы с тобой не доделали. Мы должны завершить всё в максимально сжатые сроки, и имперцы нам помогут. Если между вами возникнут какие–то личные вопросы — обратитесь ко мне потом. Если ты свяжешься через мою голову с Пфайфером.. — эрцог досказал фразу по–алайски, и Бризо позеленел.

Воцарилось абсолютное молчание. «Мои» с отвращением взирали на алайца, алаец пустыми глазами уставился на Локьё… Я смотрел на пустой стакан. Мне хотелось пить. Да и есть тоже.

Эрцог повернул голову, поймал мой голодный взгляд, и сказал с усмешкой.

— Забавно. Грата заставляет меня помогать тебе, мальчишка, но я не чувствую ни гнева, ни раздражения. Напротив, мне кажется, что я отдаю старый долг. Как может такое быть?

— Не знаю,— я встал.— Сроду не имел дела с эрцогами…Разве что до начала войны… Но тот случай — не в счёт.

— Какой–такой случай? — лениво поинтересовался Локье, тоже поднимаясь.

Келли и остальные продолжали сидеть.

— Пошли, ребята, пошли. Времени в обрез! — сказал я. — Бризо, я с тобой сейчас через пульт свяжусь. Если что не так — шкуру сниму и на козла надену! Ты понял?!

Бризо изумлённо кивнул. Зрачки его начали расширяться. Это у алайцев бывает как от удовольствия, так и от ужаса. Что это с ним?

Мы пошли к шлюзу. Я вспомнил, что не ответил на вопрос Локьё.

— Ещё до войны меня свела судьба с одним молодым эрцогом на… Карате (я вспомнил экзотианское название планеты.

— На Карате? — не понял сначала эрцог, но быстро подстроился под моё восприятие. — Так это был ты? Ты спас племянника Эрзо?

— Ну… не то, чтобы спас, — усмехнулся я.

— Да, — сказал эрцог. — Бывает же такое. А «ваши» об этом знают?

— Колин знает, — пожал я плечами. — Он тогда служил вместе со мной.

— Лендслер? Ну, зато я теперь знаю, кому надо голову оторвать, — развеселился вдруг Локьё, — Знаю, кто просмотрел тебя, хаго. А ведь я ему говорил: стоит неловко коснуться паутины…

— Прошу, господин эрцог, — я пропустил его вперед, невольно перебивая. Да и думал я сейчас о другом. Слышал, что он говорит, конечно, но моя реакция на его слова запаздывала.

Бризо стоял у шлюза и с ужасом смотрел нам вслед. Теперь лицо его исказилось, и я точнее прочитал эмоции.

— Чего это он? — спросил я у эрцога.

— Так ты же пообещал надеть его кожу на козла. Более страшного алайского проклятия я не знаю. Боюсь, сегодня ночью Бризо сядет за завещание.

— Вот так всегда, брякнешь что–нибудь… — усмехнулся я.

— Часто бывает? — поинтересовался эрцог.

Я пожал плечами.

— Не считал. Но бывает. А ты что, знал молодого эрцога из дома Аметиста (фамилию я вдруг, к стыду своему, забыл).

— Почему я должен был знать, кого из обширного семейства первым сунут в мясорубку? Я знал его дядю. И часто говорил ему, старому мерзавцу, чтобы он не играл «в камушки» по росе… Тем более, если руки богами не в то место вставлены, — эрцог вздохнул.

— В камушки по росе? А с Пфайфером мне тоже играть в камушки?

— Не вздумай. Просто поторгуйся с ним. Представь, что ты случайно заметил четыре наших корабля у Плайты и один из них — мой флагман. Остальные корабли оказались алайскими. Ты предположил что–то опасное для вас. И расстрелял два корабля. И захватил третий. А «Леденящий» скрылся — это очень маневренный и быстроходный корабль. А на захваченном алайском судне вы неожиданно обнаружили меня. А что просить — тебе твои старшие друзья подскажут. Но на звёзды с неба не надейся — Пфайфер жадный тип.

Мы вошли в приемную камеру «Ворона». У шлюза меня ждала целая толпа.

— Привет, — сказал я весело. — Чего такие нерадостные? — я обернулся к Локьё. — Эрцог, вынужден вас покинуть. Мне нужно спланировать действия на Плайте. Может, вы отдохнете? Начнёт стучаться Пфайфер — я вас разбужу?

Эрцог кивнул, и я проводил его в гостевую каюту, велев разместить рядом его людей. Он взял с собой дюжину, как он выразился, дармоедов. Поставить двоих у его дверей я всё–таки приказал, размышляя, чего боюсь больше — эрцога или за эрцога.

Хорошо, что я знал хотя бы ребят с «Абигайль». Мы с Келли быстро отобрали 16 пилотов — по паре на каждую условную цель. «Станцевались» с «Когтем», «Корой» и «Абигайль». «Ворон» я решил не использовать непосредственно для стрельбы, щадя не свои нервы, но нервы Локьё.

Вдруг в моей голове родилась совершенно посторонняя мысль, и я нажал видеосвязь с гостевой. Эрцог не спал. Он полулежал в кресле и потягивал что–то из бокала, глядя на обзорный экран.

— Скажи, — спросил я. — Твоя «паутина» — это та странная связь между людьми, которые встречались мне. Сначала я служил с Колином, а потом узнал, что он друг лорда Джастина, потом оказалось, что ты знал дядю моего единственного знакомого эрцога? Вот это и есть — «паутина»?

Локьё вздохнул.

— Это — её материальное проявление. По таким встречам можно отследить прошлое. Но, говоря о паутине, имеют ввиду совсем другое, хаго… — он помедлил. — Мал ты ещё. Покалечу я тебя. Не лезь ты ко мне с этими разговорами. Представь себе пятилетнего ребёнка, которого допустили к корабельному пульту. Руки у него уже ловкие, на кнопки жать может… Иди лучше, я тебе сомы налью. Сейчас Пфайфер прорежется, такая, извини, свинья, что без сомы его не вынести. Будет брызгать слюной и лезть мордой в экран. Отвратительное зрелище, — эрцог поморщился.— И наручники принеси. У вас такие должны быть…

Я понял, о чем он.

— Щас, разбежался, — сказал я, в подробностях вспомнив Душку генериса и эти самые наручники. Шрамы на руках тут же зачесались. — Келли, — я нашёл капитана глазами. — Мне нужна твоя голова. И руки. И Дейс, и кто там ещё у тебя из технически одаренных?

Когда на связь с нами вышел генерал Пфайфер, эрцог был закован самым причудливым и жутким образом. Ребята постарались. Более устрашающую конструкцию за такой короткий срок вряд ли можно было придумать. И более безобидную — тоже.

Однако Локьё талантливо изображал жертву. Сомы он выпил совсем немного и его уже «отпустило» — лоб покрылся испариной, вокруг глаз проступила синева. К тому же он расслабился, наконец, обвиснув в кресле.

Пфайфер действительно орал. Однако Мерис тоже давно ни на ком не срывался. И эти переговоры были ему кстати.

Если коротко, то разговор шёл примерно таким образом. «Вы, гады, — визжал Пфайфер. — Нарушили перемирие и вторглись на экзотианскую территорию!» «Зато ваш командующий — у нас». Парировал Мерис. По силам и менталитету противники были примерно равны.

Я понял, что Дьюп просто тянет время, пытаясь выиграть хоть что–то сверх рассчитанного нами. Он, или лорд Джастин уже пришли бы к какому–то решению в споре с Пфайфером, но Мерис был не менее упрям и так же легко заводился, как и экзотианский барон. Прошло около часа, а они продолжали орать друг на друга с неугасающим энтузиазмом. А ещё будет — обещанный тайм–аут после предварительных переговоров. Мы должны были успеть. Должны.

И мы успели.

Дьюпу удалось затянуть переговоры на сутки! Покончив с Локьё, он подсунул Пфайферу ещё какую–то свинью. Я успел даже немного поспать.

В полудрёме прибыл и на «Леденящий». Никого из своих с собой не взял: в обслуге я не нуждался, а рисковать хоть кем–то из ребят — не хотелось.

Когда мы вышли из шлюзовой камеры, Эрцог, шагающий чуть впереди меня, затормозил, обернулся, и я прочитал вдруг в его глазах что–то холодное и жуткое, поднимающееся в нём, как поднимается, раздувая клобук, ядовитая змея.

Весь сон тут же слетел с меня. Перемена, произошедшая с Локьё, была страшной и разительной. Я невольно потянулся к оружию.

Но эрцог сделал какой–то жест и мышцы мои превратились в стекло. Умом я понимал, что именно он сделал: овладел вниманием, вошёл в контакт и сковал восприятие. Однако вырваться я не мог. Какое–то время Локьё позволил моему сознанию беспорядочно метаться, а затем отпустил, и лицо его снова приобрело обычное выражение.

— Это урок тебе, — усмехнулся он, и в глазах его снова возникла сталь. — Чтобы не расслаблялся. И никогда не доверял таким как я. Никогда! Ты понял?!

Мне показалось, что, если бы не толпа постороннего народа вокруг, он бы ударил меня.

Я вздохнул и пожал плечами.

— Проводите его в медблок! — бросил эрцог двум ординарцам и быстро пошёл по коридору. Его ещё ждала встреча с этим крикливым Пфайфером.

История пятая. Провалилась бы эта медицина

1. Флагман командующего эскадрой Содружества эрцога Локьё «Леденящий»

Я шагал, глядя в прямую, нервную спину ординарца, уже совершенно проснувшийся и злой. Понятно почему эрцог повёл себя так, но настроение он мне всё равно сумел испортить. И медик для этого моего испорченного настроения был как раз кстати. Хамить медикам я любил и умел.

Но и тут меня ждал сюрприз. Личный врач эрцога (здесь медиков называли врачами), был совершенно не похож на наших, имперских.

Лет ему, по виду, уже перевалило за триста. Костлявый, сухой, с бумажно–тонкой кожей, он был так же стар внешне, как мастера с Граны. Но это был именно человек, а не мастер, полностью пребывающий умом уже совсем в ином мире.

Домато был ЗДЕСЬ. Он подчинял себе кусок видимой ему реальности, и это было для него достаточно.

Пока я глазел на медика, как на какую–то диковину, он быстро вводил в компьютер программу обследования, только изредка оборачиваясь на меня. Похоже, этот беглый обзор заменял ему и капсулу меддиагноста, и анализы.

— Что–то беспокоит? — спросил он по–экзотиански.

— Не уверен, — ответил я осторожно. Меня много чего беспокоило, но к медицине это отношения не имело.

Домато, наконец, посмотрел мне в лицо, чуть нахмурил брови и перешёл на стандарт. Говорил он без акцента.

— Что–то беспокоит, я спрашиваю?

— Кажется, нет, — попытался отвязаться от него я.

Не отвязался. Пожалуй, наоборот.

— А ну — распрями спину.

Я повел плечами. По грудным мышцам прокатилась волна боли и исчезла где–то внизу живота. Ранками, оставленными мне на память Бризо, я так и не нашёл времени заняться серьёзнее. К тому же, действие стимулятора притупило на время ощущения, и они меня не беспокоили.

— Ложись.

Но сам он осматривать меня не стал. Позвал довольно молодого парня, лет 40 на вид. Веселого, улыбчивого.

К осмотру не машиной, а руками, меня в свое время приучил Дарам, и ничего против я, в общем–то, не имел. Парень заново обработал ранки на груди, зашил кое–что, а потом надавил на живот так, что я едва не взвыл.

Меня запихали–таки в капсулу меддиагноста и… обнаружили в кишечнике сапфир, упершийся какой–то острой гранью. Оказывается, я успел его проглотить, хоть и забыл об этом напрочь.

Молодой врач долго смеялся, когда я рассказал ему эту историю. И я смеялся. Я был рад, что сапфир нашёлся, хотя процесс его извлечения удовольствия мне не доставил.

Но веселый парень был чем–то похож на Дарама, у него была бездна хорошего настроения и…я получил гораздо меньше неприятных ощущений, чем ожидал.

Потом медик познакомил меня с предполагаемой программой исследований. Я мало, что понял, в чем честно ему и признался.

Мне выделили каюту, очень похожую на наши, только изначально рассчитанную на одного бойца (такой роскоши у нас на кораблях не водилось), я почитал в сети что–то про алайцев и завалился спать. Эрцога в этот и в следующие четыре дня — я не видел, хотя на «Леденящем» меня пускали почти куда угодно. Сам я к Локьё не пошёл, а он меня не вызывал.

Зато удалось побродить по кораблю.

Элиер, так звали молодого врача, взялся устраивать мне экскурсии. У него тоже было одно имя, как и у Дарама, и у их главного медика, и я не удержался и спросил, откуда он родом. Но врач только рассмеялся. Я всё–таки плавал ещё в экзотианском и решил, что он просто не понял вопроса.

Как–то мы, нагулявшись по оранжерее, спустились на нижнюю палубу. Туда, где стояла охрана, мы не подходили, конечно, но облазили достаточно, чтобы я получил приличное представление о сходстве и различии наших кораблей. Я расспрашивал о каких–то мелочах и мне охотно отвечали. Острые углы обходил сам. С Элиером мы больше не вспоминали о его происхождении, но имя медика оказалось неудобным для моего языка, и я постоянно спотыкался об него. Наконец не выдержал и спросил, есть ли какая–то более простая форма? Он рассмеялся, он был вообще любитель посмеяться, но ответил:

— Можно Элирэ или просто Рэ.

И тут у меня в голове что–то щелкнуло. Я до конца не понял, за что именно я зацепился, но имена легли вдруг в какой–то осмысленный ряд: Дарам, Элиер, Домато, Рогард… Я поднял на своего собеседника глаза, и он перестал смеяться. Покачал головой и положил мне узкую, но крепкую ладонь на губы, показывая, что говорить об этом не надо. И отрицательно покачал головой — совсем не надо.

Я кивнул, и он убрал руку.

— А здесь у нас вход в оружейную, — продолжил медик, как ни в чём не бывало. — Но нас туда, пожалуй, не пустят.

— Скажи, Эли…рэ, — да, так было произнести легче. — Существуют такие поражения мозга, которые вообще не лечатся? Я считал, что медицина сейчас достигла всего, чего ей хотелось…

— Ну, если отхватить тебе полголовы, то это действительно не лечится. Вернее, вырастить мы можем всё, но это будет уже совсем другая личность. Причём с определёнными изъянами. А почему это тебя интересует?

Я рассказал про Влану. Очень скупо, обходя имена и причины.

— Эйниты, говоришь, отказались? А диагноз какой?

Точного диагноза я не вспомнил.

— Наверно, действительно плохо дело, — сказал медик. — Но, если можешь, запроси подробный диагноз. И покажи доктору. По крайней мере, совесть твоя будет спокойнее.

Я кивнул. Чтобы сделать запрос, придётся обратиться к эрцогу. Средства связи у меня по прибытии на «Леденящий» изъяли.

Что ж, к эрцогу, так к эрцогу. Попрощавшись с Элиером, я завернул в главный коридор, прошел мимо общего зала и… не обнаружил охраны возле каюты Локьё.

Я не знал, что эрцог плохо выносит разного рода дежурных, и под ногами они у него, обычно, не вертятся. Будь я в курсе здешних порядков — просто зашёл бы в соседнюю каюту или вернулся в общий зал и там нашёл кого–то из свитских. Но ординарцев не любил и Мерис, да и сам я ставил кого–то у дверей лишь в крайнем случае. Потому — просто постучал и вошёл.

— Функциональные изменения головного мозга — налицо. Обычно мы наблюдаем такие в период, между 120–150 годами. Каких–либо генетических предпосылок к более раннему старту третьей сигнальной системы найти не удалось. Возможно, что–то послужило случайным стимулятором. В таком случае, очень хотелось бы знать — что? Потому что никаких отклонений нет. Абсолютно здоровый мозг. Все зоны нормально развиты. Ощущение такое, что мы вообще рассматриваем какой–то классический, обычный вариант. Словно бы у него–то как раз всё в порядке, не в порядке — у тех, у кого таких функциональных изменений при том же строении мозга — нет.

Медик поднял голову и замолчал. Я узнал Домато. Без белого халата он выглядел как–то непривычно.

Эрцог тоже повернулся ко мне, но не рассердился вроде. Только буркнул:

— Лёгок на помине. Чего пришёл?

— Хотел попросить разрешения сделать запрос на Аннхенлл.

— Ну, так делай, я–то тут причём?

Я оттянул вниз рукав и показал, что браслета общей связи у меня нет.

— А, — сказал эрцог. — Перестраховщики завелись. — Он хлопнул по панели, и выругался, когда загорелся сигнал.

— Служба безопасности, — бесстрастно отозвалась панель.

— Браслет отдай, дурак, — сказал эрцог с ленивым раздражением. — Он тут в гостях, а не в тюрьме. Понял?

— Вас понял.

— Не «васпонял», а понял, спрашиваю?

— Так точно.

— Одни болваны кругом, — сказал Локьё отжимая кнопку. — Иди, мученик. Впрочем, стой. Раз зашёл уже…

Он лениво развернулся ко мне вместе с креслом, закинул сцеплённые ладони за голову.

— Садись, чего стоишь?

Я сел.

Он разглядывал меня с каким–то физиологическим интересом. Долго разглядывал. Я сидел, думая о Влане. Как она там, и что вообще с ней такое? Элиер был прав — у неё, скорее всего, просто срезало полголовы. Я вспоминал виденный мной пластиковый фиксатор, больше похожий на колпак, и всё больше утверждался в мысли, что как–то так оно и было.

— Ты чего такой скучный? — поинтересовался, наконец, Локьё.

Я передернул плечами, твоё, мол, какое дело.

— Врачи мои обижают что ли? — он посмотрел искоса на Домато, но тот игры не поддержал, да и взгляда в общем–то не заметил: смотрел на экран и думал о чём–то.

— Да нет, с врачами как раз всё нормально. Если исключить историю с сапфиром, то более комфортного медобследования я ещё не проходил.

— С каким сапфиром? — лениво спросил Локьё.

— На Гране ребята мне подарили сапфир, наверное, с записью, ещё не проверял. А я его проглотил, оказывается, когда Бризо за мной охотился. И забыл об этом напрочь…

— Сапфир? Почему вдруг сапфир? — удивился Локьё.

— А почему — нет? Может, не было под рукой синийского камня. А может — вообще просто на память.

— А ну, покажи.

Эрцог резко подался ко мне. Я не видел в камне хоть какой–то ценности для него и достал кристалл из нагрудного кармана. Футляр я потерял, сапфир просто лежал, слегка переливаясь, на ладони. Крупный такой, довольно. Больше келийского ореха. Искусственно не огранённый, но сам по себе очень красивый. Только маленький скол у основания, наверное, снижал его ювелирную ценность. Но в техническом плане камень был безупречен. Мы Элиером рассматривали его на предмет внутренних дефектов в аппарате, которым изучают свойства крови. Там приличное увеличение.

Эрцог взглянул, задумался, набрал что–то на экране и вызвал голографическое изображение. Над столом возникло голо сапфира с мою голову, необработанного, с маленьким сколом внизу.

— Похоже, — сказал я.

— Ещё бы, — сказал эрцог.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Тупишь? Ну, давай, сначала, на другой вопрос попробуем ответить. ЗАЧЕМ на Гране тебе дали на память — сапфир?

— А что такого?

— Грана — место, где прервался род последних эрцогов дома Обсидиана. Я бы понял, если бы тебе дали там какую–то реликвию, связанную с этим камнем. На память. Но — сапфир–то почему?

Только тут до меня дошло, что сам Локьё принадлежал как раз дому Сапфира.

Возникла пауза.

— Это какая–то семейная реликвия? — спросил я, наконец.

— Вроде того, — согласился с моей обтекаемой формулировкой эрцог.

— Тогда я проверю. Если там ничего не записано, и мне его подарили просто на память — могу отдать. Но я проверю не здесь, а на «Вороне».

— Удивительно наглое молодое существо, — покачал головой эрцог.

— Нет, ну а что бы ты сделал на моём месте? — удивился я.

— Да я даже теоретически не мог оказаться на твоём месте! — повысил он голос.

— Ну отбери тогда, — пожал я плечами.

Локьё замер.

— Это что, оскорбление? — спросил он.

— Почему, оскорбление? Это констатация факта. Я здесь один и без оружия. Даже, если опять его проглочу, то рядом — медик.

Эрцог смотрел на меня, и я видел, что он не знает — злиться ему или расхохотаться.

— Всё, что ты можешь сделать в этой ситуации — так или иначе граничит с оскорблением, — сказал он, наконец, с усмешкой. — Ты не можешь мне его отдать — он и так мой, а НЕ отдать — тем более не можешь.

— Тогда сделай вид, что никакого камня не было, — сказал я, пряча сапфир обратно в кармашек. — Мне его дал человек, которому я обязан жизнью. Дал с какой–то целью. Пока я не пойму с какой — иной ценности камень для меня не имеет. Или — зови ординарцев. Только побольше. Хлипкие они у тебя какие–то.

Эрцог посмотрел на Домато (тот наблюдал за нами с доброжелательным любопытством) и спросил:

— Ну и что я с ним должен делать?

— С кем? — переспросил доктор. — С мальчишкой или с камнем?

— С обоими, — притворно вздохнул Локьё.

— А зачем тебе камень? Что–то я не замечал за тобой раньше пристрастия к родовым реликвиям? Не ты его терял… — Домато был явно равнодушен в некой корпоративной морали. — Если тебе так легче — думай, что это ты его подарил.

— А мальчишка?

— А мальчишку я бы наказал. Просто в профилактических целях. Чтобы знал, что такие игры, обычно, хорошо не кончаются.

— Логично, — сказал эрцог. И повернулся ко мне. — Видишь дверь? Вот иди туда и жди меня там. Я закончу разговор и решу, что с тобой делать.

Я пожал плечами и пошёл. Дверь в глубине каюты вела в другую каюту, поменьше. Судя по обстановке — это было личное помещение эрцога.

Осмотрелся по сторонам и понял, что попал, похоже, в святая святых.

В маленькой каюте находились очень личные вещи, это чувствовалось. Оправленный в рамку рисунок на стене был явно сделан ребенком. На полу — небольшой ковёр из какого–то растительного волокна. Похоже — тоже ручной работы. Возле совершенно стандартного спального места висела маленькая статуэтка, очень старая и уже совсем непонятно что изображающая. Я присел на корточки. Похоже, какое–то божество — сплетенные тела мужчины и женщины плавно срастались в одно, неразделённое тело… наверное, эрцог спал здесь. Всё в каюте несло отпечаток его внимания, внутреннего присутствия.

На постели, затянутой, как это принято в армии, пластиковым чехлом, лежала аккуратно заложенная старинная книга. Названия не было видно, а взять её я не решился. На плавающем столике дремало ещё несколько книг, какие–то бумаги, принадлежности для письма. Старинные принадлежности. Если бы там не было бумаг, книги ещё можно было бы посмотреть, а так…. Мне совсем не хотелось, чтобы эрцог решил, что я роюсь в его личных бумагах. Не то, что я его боялся, просто это показалось мне неудобным и невежливым.

Стулообразного ничего я не углядел, не на кровать же садиться. Встал у стены, возвращаясь мыслями на Грану. Не скажу, что на душе было совершенно спокойно, но я был почему–то уверен, что эрцог меня не съест. Если бы он действительно хотел отнять камень и расправиться со мной — он бы уже сделал и то, и другое. Что ему могло помешать? Скорее всего, формально он прав. Камень, наверное, покинул дом Сапфира каким–нибудь не совсем честным способом. Но вот зачем Абио оставил мне сапфир?

Эрцога я прождал не меньше часа, но так ничего и не придумал за это время.

Локьё вошёл и уставился на меня насмешливо.

— Ну, — спросил он с каким–то шутливым внутренним вызовом. — И как мне тебя наказать? Отвести в оранжерею? — и вдруг рассмеялся.

Я первый раз видел его не насмехающимся, а именно смеющимся и не знал, как реагировать.

— Почему именно в оранжерею? — спросил я осторожно.

— Когда мне было лет пятнадцать, — сказал всё ещё улыбаясь, Локьё. — Озабоченный моим ранним взрослением Домато, отвел меня однажды в оранжерею, нарезал там каких–то веток и познакомил меня с их воздействием на нервные окончания. Но, по–моему, ты уже перерос такие семейные методы, а? Я, конечно, могу отправить тебя на нижнюю палубу и приказать, чтобы тебе всыпали по первое число, но вряд ли тебя и это впечатлит?

Я не ответил. Мне совершенно не улыбалось, чтобы меня тупо избили. И язык лучше было просто придержать. Хотя мне очень хотелось спросить, почему это воспитанием юного эрцога занимался его врач. Неужели больше некому было?

Эрцог фыркнул.

— А кому? — ответил он на незаданный вопрос. — Отец занимался политикой, она и съела его до костей. А дядя предпочитал, чтобы племянники сами как–то барахтались и выплывали. Я мог тогда, конечно, пожаловаться отцу, но сначала помешал стыд, а потом я понял, что это тоже был необходимый жизненный опыт… — Он помедлил. — Вот я и не знаю… Что сделать с тобой, чтобы это тоже был для тебя опыт?

— Опыт будет, если ты мне объяснишь, как я ЕЩЁ мог поступить?

— Да, может, и никак. Если следовать твоим понятиям о совести. Но будь на моём месте кто–то другой, в этой же ситуации голову бы тебе уже оторвали…

— И какой опыт я должен тогда извлечь? Что голова дороже самоуважения? И вообще… Ты… знал про сапфир, — догадался я вдруг. Ты мог приказать Домато вообще не отдавать его мне.

— Ну вот, — улыбнулся эрцог. — Головой учишься думать прямо на глазах. Да, мне было интереснее узнать, как камень попал к тебе, нежели вернуть некую условную, давно утерянную реликвию. Отбери мы его у тебя на стадии работы врачей, ты бы просто перестал доверять мне. Хоть я и предупреждал тебя, глупого, чтобы ты НЕ доверял…

— А тебе хочется, чтобы я чувствовал себя, как мышь в клетке?

— Мне вообще редко чего–то хочется, — эрцог открыл дверь, разделяющую каюты, и жестом предложил пройти к столу. Разве что — йилана, иногда. К нему привыкаешь.

Он поставил воду, достал инкрустированную сапфирами коробочку с йиланом.

— Будешь? Кстати, никакой записи на камне нет. Грантсы примерно так же, как и мы относятся к семейным реликвиям. Аппарат для голографии мог испортить камень, ведь сапфир не огранён. Скорее всего, тебе подарили его на память. Или как знак. Какой?

— Я не знаю.

— Допустим, верю. Но я хочу услышать, как его тебе подарили и в связи с какими событиями. И — КТО подарил.

— Пытать будешь? — усмехнулся я.

— Зачем? Медицинское оборудование «Леденящего» позволит мне выяснить всё более простым способом. Не смотри на меня так. Я предупреждал, что доверять мне не следует.

— Это не честно.

— А после этой фразы тебе оторвали бы голову во второй раз. По отношению к особе моего ранга, она тоже звучит, как хамство. Я тебя когда–нибудь чему–нибудь научу?

— Но это действительно не честно. Что я должен — обрадоваться?

Эрцог фыркнул.

— Я могу подумать? — спросил я.

— Думай.

Он налил в две маленьких фарфоровых чашечки йиилан. Чашечки были почти прозрачные, покрытые синим узором. Я протянул руку, и отдернул.

— Спасибо, мне что–то не хочется. Я так подумаю.

Эрцог расхохотался и достал другую чашку. Стандартную, пластиковую. И, всё ещё смеясь, наполнил её из заварочного чайника.

— На, пей.

Я поднял глаза и попытался всмотреться в него. Чего он от меня хотел? В чашке был яд? Какое–то психотропное вещество?

— Это тоже какая–то проверка? — спросил я, наконец.

— Можешь считать и так, — усмехнулся эрцог. — Но историю с камнем ты мне сегодня расскажешь. Домато позаботится, чтобы для твоей психики это обошлось с минимальными потерями. И обещанное наказание я тебе тоже устрою. Нахальный ты всё же — до невозможности.

— Можешь не пугать — чем меня только не били, — огрызнулся я.

— Оно и видно. Терпения у меня осталось ровно на полчашки. Я допиваю йилан и зову охрану и медиков.

Я посмотрел в чашку. Потом на Локье, прикидывая расстояние… И услышал, как открывается дверь…

Он почувствовал, что я сейчас сделаю. И предупредил это. Глаза его смеялись.

— Ну вот, — сказал он. — Даже допить не дал, хаго. Вечно с тобой так. Доволен?

Я спиной ощущал, что сзади вооруженные люди. Однако стрелять в корабле они вряд ли решатся, даже из сенсорных. Корабль это корабль — вокруг столько энерговводов…

— Не трепыхайся, а то помнут.

— Да?

Я резко развернулся и, быстрее, чем охрана успела сообразить, что я делаю, прыгнул вперед… И тут же какое–то излучение, словно бы упало на меня сверху, как сеть, стягивая в тугой кокон.

Я, наверное, испугался. Ни с чем таким я раньше не сталкивался. Дёрнулся раз, другой… Но, чем сильнее я бился, тем сильнее давили на меня невидимые нити.

В каюту тем временем вплыло медицинское кресло, и вошли три медика: Домато и двое незнакомых. Вполне понятно, ЧТО они собирались со мной делать.

Незнакомое поле просто немилосердно резало мышцы. Я рванулся изо всех сил… На несколько секунд потерял над собой контроль. Мне показалось, что меня сейчас разрежет на куски этой сетью, и меня выбило, как выбивает предохранительное реле на системах энергообеспечения. Сердце рванулось из груди, потом в глазах потемнело вдруг, что–то с жутким треском лопнуло и… поле ослабло.

Я рухнул на пол.

Перед глазами по–прежнему было темно. С потолка за шиворот сыпалась какая–то труха. Мышцы и кости болели. Но я поднялся.

— А ты говорил, резервный генератор выдержит, — услышал я веселый голос эрцога.

Свет мигнул, и я понял, что это не я ослеп — освещение вырубилось. И аварийное никак не могут запустить, хоть и готовы, получается, были к такому повороту событий.

Ещё раз мигнуло. Загорелось, наконец.

— Живой? — спросил эрцог. И повернулся к Домато. — Вот такое чудовище. Не могут быть у него показатели мозга в норме. Так что ты поразмышляй сегодня на досуге, чего мы ещё не проверили.

Я понял, что Локьё всё это время намеренно выводил меня из себя. Чтобы продемонстрировать, что я могу натворить. Ну и продемонстрировал, в общем–то. Весь пол был усыпан пластиковой крошкой — это осыпались светоотражающие панели на потолке и стенах. Но особенно меня поразил лопнувший пополам стол. Один из охранников тоже пострадал основательно — его до сих пор не могли привести в чувство.

Я открыл рот и закрыл. Слишком много было народу. Отвернулся к стене и стал ждать, пока вынесут стол или выпрут меня. Но меня не выперли. Наоборот, эрцог разогнал ординарцев, охрану, техников и сел в одно из уцелевших кресел. Я разглядывал карту. Когда дверь закрылась — повернулся к нему. Но злость уже, в общем–то, схлынула. И боль тоже прошла. Мышцы покалывало, правда.

Эрцог кивком пригласил меня сесть рядом.

— А ведь ты знаешь, кто мне дал камень, — сказал я. — Меня допрашивали во сне? В процессе обследования?

Он спокойно кивнул.

— А комедию разыграли, чтобы показать медику…

— Дай–ка сюда сапфир, — сказал эрцог.

Я достал камень и протянул ему.

Локьё встал, открыл сейф и вынул маленькую, инкрустированную бриллиантами прозрачную коробочку. Камень вошёл туда идеально, зависнув на силовой подушке.

Эрцог закрыл коробочку и протянул её мне.

— Возьми. На контейнере внизу дарственная надпись, чтобы тебя никто не посчитал случайно вором. Это действительно один из родовых камней дома Сапфира, и просто так хранить его может быть опасно для тебя, хаго.

Наверное, я захлопал глазами, потому что он рассмеялся.

— Это тебе за то, что ты испортил веками культивируемую теорию о чистоте крови и прочей светской дряни. Мы провели все возможные генетические сравнения — в тебе нет ни капли от великих домов. И, тем не менее — что имеем, то имеем. Сердишься на меня?

— Сам не знаю. Нет, не сержусь. Хоть и надо бы.

— Ты знаешь, сколько у меня сыновей? — неожиданно спросил эрцог. — Восемнадцать. Но ни к одному я никогда не чувствовал того, что чувствую к тебе… Будь хотя бы немного осторожнее, хаго. Мне будет очень жаль, если с тобой что–то случится.

Я хотел спросить, что значит «хаго», но браслет вдруг ожил. Я посмотрел на эрцога, и он кивнул.

На экранчике возникло лицо лорда Джастина.

— У тебя всё в порядке, Агжей? — спросил он вместо приветствия. Мы уже двадцать минут пытаемся связаться с тобой.

Я не знал, что отвечать. Тем более, на браслете загорелся ещё один дальний сигнал. С Аннхелла. Наверное, были магнитные помехи и до меня не могли достучаться. На Аннхелле — Дьюп и Мерис. «Стучится», скорее всего — Дьюп, нужен я Мерису…

— А что случилось? — спросил я, вводя в разговор и Дьюпа тоже. Экранчик разделился пополам…

— Минут двадцать назад я почувствовал что–то странное, — сказал лорд Джастин. — А потом со мной связался лендслер.

Дьюп молча смотрел на меня с экрана.

— Я просто испугался, — сказал я честно. — Произошло что–то вроде короткого замыкания, — я развернул экран, чтобы было видно, какой разгром в каюте Локьё.

Дьюп отрицательно покачал головой. Он мне не поверил. Он меня знал.

— Я, правда, нечаянно, — сказал я.

— Что у вас произошло, Аний? — спросил инспектор. — Этот малый опять что–то натворил?

Эрцог посмотрел на меня и вздохнул.

— Боюсь, что натворил я. Мне хотелось проверить одну гипотезу, а я никак не мог заставить вашего капитана защищаться. Пришлось напугать. Приношу вам обоим свои извинения. Я не предполагал, что эхо докатится так далеко.

Колин молчал. Но я и так видел, что он хочет только одного — чтобы я валил, наконец, на Къясну. К эйнитам. Так ему было бы спокойнее.

— Я прошу ещё три дня, — сказал эрцог. — И я его отпущу. Но если он заявит о своем желании лететь сейчас — я не буду настаивать.

— А ты что скажешь? — спросил лорд Джастин.

Я вздохнул.

— Я останусь. Только я хочу узнать, как там Влана. Если можно — то прямо сейчас.

— Можно, — открыл, наконец, рот Колин. — Переключитесь на нормальный экран.

Чтобы переключиться, нам пришлось уйти в навигаторскую. В каюте эрцога связь не работала.

В кабинете лендслера я раньше не был ни разу. И потому не сразу понял, где именно находится моя девочка. А находилась она в смежной с кабинетом Колина комнате, куда он перевез её из госпиталя. Сердце у меня сжалось. Но я сказал только:

— Колин, сбрось мне на всякий случай на «браслет» полный диагноз.

Он кивнул.

Я смотрел на неё и не видел.

— Ох, и вставят мне потом дома, — выдохнул я, когда осознал, что экран давно выключен, а я сижу в навигаторской чужого корабля и как дурак смотрю в пустоту.

— А что они с тобой обычно делают? — поинтересовался эрцог.

Оказывается, он сидел у меня за спиной и тоже молчал. Больше в навигаторской не было никого.

— Один — разговаривает, другой — не разговаривает. Честно говоря — не знаю, что хуже…Жалко только, что в курсе — оба.

Я встал.

Но куда идти в таком настроении на чужом корабле?

— Иди к Домато. Пусть тебе укол какой–нибудь поставит, — посоветовал эрцог. — И диагноз ему покажи. Хотя друзья твои, боюсь, уже наводили справки везде, где это возможно.

История шестая. Клинок

1. Кьясна, община эйнитов

Солнце висело низко, но всё никак не могло сесть.

Мы попрощались с Колином. Он сам привёз меня на Кьясну, как и в тот, первый раз.

Лучше бы он меня убил.

Шлюпка окуталась дымкой электромагнитной защиты и сгинула, в секунды набирая допустимую в атмосфере скорость. Защита нужна была не хитинопластику внешних обводов маленького судна, а птицам и бабочкам, рискующим сгореть в трущихся молекулах воздуха…

Я мог сейчас всё — изображать психа на корабле Локьё, ручкаться с алайцами, а ещё лучше — убивать: кого угодно и в любых подходящих количествах. Главное — не терять напряжения. Оно было необходимо мне, чтобы жить. А в покойной пустоте Кьясны жизненный тонус, нужный для продуцирования смерти, резво стремился к нулю. Значит, и моё желание жить стремилось к этой же выдуманной математиками цифре.

Когда я застыл посреди парка, как это больное солнце над головой, — мир тоже остановился. И в нём медленно умирала Влана. И все мы были самым проклятым образом больны смертью, Хэд нас возьми. Всех…

И я ничего не мог сделать для себя. Самоубийство — это не моё. Я не способен трагически сунуть в рот разрядник. Мне это кажется идиотизмом. И ощущение этого идиотизма — старше моих прочих душевных болезней.

Рогард, надо же… Как я мог вспомнить Рогарда, если никогда не читал?

Как вообще может быть такое — вспомнить, что никогда не… Не видел, не знал, не ощущал? Ложная память? Гибридизация базофильных нейронов, так, кажется, сказал эрцогский медик, полупрозрачный маньяк с глазами, повёрнутыми во внутрь…

Я его спросил, он мне «ответил». Видимо, мы в расчёте?

Твой след по воде бежит впереди луны…

Ты — сон, до снов о тебе…

Что это? Откуда это во мне?

Лучше так:

В небе сани облаков

Небесами катятся,

Слишком много дураков

В одного не сладятся.

Вот это я знаю — откуда. Народный фольклор.

Я же простой фермер. Небо рухнет сейчас на меня, и станет на одного больного смертью дурака меньше. Вот только, если рухнет небо, других дураков, скорее всего, тоже придавит. Значит, выхода у меня и здесь нет.

И я сжал себя в комок сам.

И пошёл.

Дьюп — сам себе мироздание, а я буду сам для себя тем, с кем я буду вести войну. В конце концов, каждый только и делает, что воюет против себя. Все двуногие — неврастеники и хэдова поросль, психи, больные химерами своих и чужих «надо». Только солдат свободен. Ему обычно есть в кого стрелять, чтобы реализовать подростковые комплексы. Остальные стоят перед зеркалами, изучая петлю на собственной шее. Я–то чем хуже? Мерзавец с ружьём в моём случае не страшнее мерзавца без ружья….

И я подошёл к группе людей в легких длинных одеждах. И поздоровался. И улыбался. И я же созерцал эту улыбающуюся тварь, которая смеётся, когда надо плакать, врёт на каждом слове, а может, и вообще полностью состоит из вранья. Тварь, у которой не хватило самости НЕ полететь на Кьясну. Не достало сил сказать себе и всем прочим, что ей желается исключительно убивать.

И трусость победила другую трусость. Человек — суть две трусливые твари разом, вот в чём, оказывается, фишка. Но одна трусость всё равно сильнее другой.

Люди все были незнакомые, в массе — пожилые, но не из самых крутых, это я ощутил, когда подошла Айяна. Потому что все замолчали и расступились.

Айяна смотрела на меня. Двое из меня наблюдали за ней.

— Ну–ну, — сказала она и еле заметно покачала головой. Я уже прилично различал эти экзотианские намёки на жесты.

Один из мужчин открыл, было, рот, но закрыл уже от её косого желания взгляда.

— Поздно, — сказала Проводящая, подняв глаза на солнце, обсевшее всё ту же точку в небе. Стул у него там стоял, что ли? — Но мастер Эйче ещё занимается.

Айяна заглянула в лицо нам обоим и махнула рукой в направлении тропинки, уходящей в густой сумрак сада.

— Иди, не перепутаешь. Здание там всего одно. Скажешь мастеру Эйче, что я прошу его заняться сегодня и с тобой. Понял?

Я кивнул.

— Иди.

И я пошёл по тропинке. Куда–то во тьму. Даже светлячков не было в этот вечер, хотя потом я видел их в саду постоянно. Не было и света во мне. И во вне меня — его тоже не было.

Но здание я увидел: длинное и приземистое, как барак. И занавеску вместо дверей, прозрачную, едва подсвеченную изнутри. Значит, там был кто–то живой.

Я поднырнул под занавеску. И остановился в недоумении. Народу внутри оказалось не под стать звукам. Передо мной, в зале вроде спортивного, сидело прямо на деревянном полу человек сорок. И — тишина. Мертвенная.

Холостая, когда столько мужчин.

Эти мужчины не любили ещё так, как ты. И не теряли, как ты. Значит, их сорок, но ты перевешиваешь.

И я был один больше их всех, пока не скользнула вдруг тень, и в середине зала не возник худощавый, старше среднего, человек. Я мог поклясться: ещё секунды назад его здесь не было. Видимо, это и был мастер Эйче.

Незаметный, тонкий, скользящий над полом. Я и не знал, что у эйнитов есть бойцы, потому что никем другим мастер Эйче быть не мог. Бойца распознают по походке и по глазам, телосложение здесь неважно.

Я поздоровался, смешав привычное абэтодасмэ в бессмысленную кучу звуков.

Мастер не ответил, только махнул рукой: садись. И я сел прямо на пороге.

Но двигаться я не перестал, и мы сошлись с мастером глазами.

Он повторил мне:

— Садись!

Это был не безразличный эйнитский мастер Зверя, и не грантский, видящий в глубине будущего только свои игрушки. Эйнитский мастер Эйче оставался человеком. И он видел, что сев, я не остановился.

Он шагнул ко мне, и я поднялся под его взглядом. Мастер тенью лежал передо мной. Я был сгустком напряжения, он — рядом со своим напряжением. Если бы я убил сейчас его тело, мастер, наверное, пожал бы плечами и тенью скользнул мимо меня и себя.

Только в слепоте ярости можно сойтись с таким бойцом. А ярость моя почти всегда пуста. Я из тех, кто убивает так, как чистят свои же раны, или подставляют тело под бич.

Он посмотрел, я отрицательно качнул головой. Он не согласился и указал мне в центр зала. Меня невозможно заставить драться, если я не хочу драться. Но я вышел в круг. Мне было всё равно.

Тьма сгустилась по краям. Я вздохнул и выбросил из себя напряжение. И, когда я стал пустым, освещение вернулось.

— Не философ, — качнул головой мастер. — Но боец.

Он знал, где его тень, я — нет. Я просто оттолкнул её на время.

Мастер, склонив голову, слушал. Я молчал, но он слышал меня.

— А что, — спросил он вдруг, — это хорошо — умереть?

Я пожал плечами.

— Хочешь попробовать? — поинтересовался он.

Мастер Эйче всё–таки нашёл вопрос, на который я не мог себе ответить.

«Вы перестали пить коньяк по утрам, леди? Отвечайте да или нет?»

Я мог бы начать говорить с ним, я мог бы ударить его. Но я ничего не хотел.

Если стоишь на пути лавины, текущей с гор, ты хочешь именно попробовать? Или страх отнял у тебя движение? Или тебе просто всё равно, где ты стоишь?

Пожалуй, что так.

И я кивнул.

И мастер кивнул.

— Я давно хотел вам это показать, — обратился он к сидящим. — Но редкий человек подходит для такого боя. Может, вам больше никогда не придётся этого видеть, — он изменился чуть, становясь более плотным. — Три ипостаси есть в человеке — тело, душа и дух. Сколько могут хотеть жить или умереть?

— Все три? — предположил совсем молоденький парень.

— А разве тело разумно? — улыбнулся мастер.

— Но ведь душа не может думать о смерти, — подал голос другой.

— Думать? Нет, — ответил мастер. — Но желать смерти она может.

— Дух не может желать или не желать смерти, — сказал ученик постарше. — Дух бессмертен и не способен рассматривать себя под иным углом.

— Да, Майлэ, это близко к истинному. Только душа, не выдерживая возложенных на человека задач, может решиться утратить свою смертную часть, связанную с памятью тела, — кивнул мастер Эйче. — Это стремление должно быть сильнее рефлекторного стремления тела — жить.

Мастер направился к раздвижному шкафчику в стене.

Если бы он достал меч из воздуха, я бы не удивился. Но меч он вынул из деревянного ящика, развернув тёмную, тяжёлую ткань, скрывавшую наготу лезвия. Обоюдоострый, длиной в два локтя, если мерить по–грантски, с широким долом, довольно лёгкий на вид, что вполне могло быть иллюзией.

— Иногда стремление души к смерти достигает больших величин, чем способно выдержать тело, ??— продолжал мастер Эйче. — И душа выворачивается. Добро и зло словно бы меняются в человеке местами. Он может убивать во благо и спасать из мести. Увидеть такого выворотня — редкая удача. Длится это состояние недолго. Выворотень должен восстановить в себе баланс жизни и не жизни, или же дух покинет тело, и человек превратится в живого мертвеца. В существо с отрицательным значением граты. В того, в ком смерть перевесила всё жизненное, что он вообще способен был дать. Душа такого человека смертна, в отличие от прочих, она лишена крыльев духа. Тело же может, напротив, обладать меньшей уязвимостью. Но только там, где уязвимость регулирует совесть. Бессовестный человек, как вы понимаете, вообще малоуязвим физически.

Мастер Эйче прервал свой монолог и кивнул сам себе:

— Трудно я сказал. Но вы сможете посмотреть, как это бывает.

И он обернулся ко мне.

Я слушал и не понимал. Мне не хватало языковых навыков, чтобы уловить все нюансы. Но я чувствовал, что сказанное связано со мной.

— Ничего, — сказал мастер Эйче. — Поймёшь. Ты же убивать сегодня хотел?

Я промолчал. Не его дело, чего я хотел.

— Или умереть? — он протянул мне меч.

Я тяжело вздохнул. О драке я знал достаточно, мне было мало его сорока, но много его одного. Но это было неважно. Потому, что ничего, кроме тоски и скуки я не испытывал, глядя на оружие и толпу мечтающих стать болванами. Тягостное ощущение, приковавшее меня к Кьясне, всё усиливалось. На траве, среди деревьев, мне было чуть легче. И всё, что я хотел сейчас — выйти наружу.

Я уже один раз позволил сегодня поиздеваться над собой и привести меня сюда. Больше такого не повторится. Что позволено Дьюпу, то не позволено больше никому. Пусть сами носятся со своими игрушками. Кинжалы духа, блин, мечи ещё чего–нибудь. Мне и на Гране хватило этой херни…

И я почти развернулся, чтобы уйти.

Почти, потому что на пути вырос мастер Эйче, и навстречу мне блеснула стальная полоса лезвия.

Уклониться я уже не успевал. Как не успевал испугаться, пожалеть, подумать.

Миг занесённой боли замер у меня перед глазами. И двое успели только кинуться друг к другу, затягивая разрастающуюся между ними брешь.

Я упал на спину. Грудь тяжело вздымалась. Я видел это. И видел окровавленный клинок надо мной. Клинок, залитый моей кровью.

— Ну вот, — тихо и буднично произнёс мастер Эйче. — Иногда нужно именно разрубить, чтобы получить целое.

Два или три дня я болел. Когда сумел приподняться и дотянуться до спецбраслета на столике в изголовье кровати, оказалось, что три. Но порезов на теле не было, хотя я явственно помнил, как стальная полоса с неожиданным треском…

Я вспоминал, и лоб тут же покрывался каплями. Едкими, липкими, наверное, это выходил из меня запоздалый страх.

Перед обедом третьего дня Айяна подняла меня насильно. А потом, умилившись на полуголого, дрожащего мужика, вылила на него чайник холодной воды. А глупый мужик думал, что в чайнике должен быть чай.

— На, — сказала она, протягивая мне зеркало. Смотри. Нет на тебе ни царапины. Хватит уже валяться.

Я смотрел. Меня били дрожь и истерический смех, — всё сразу.

— Учиться будешь с одногодками, — сказала она чуть позже, вытерев меня простынёй и усадив к столу. — Только историю будешь изучать с младшей группой.

— Это почему ещё?

— Потому что ты не знаешь истории.

— А всё остальное как будто знаю! — возмутился я.

Айяна присела напротив и подперла подбородок кулаками, разглядывая меня, как диковину. Кто я, мол, такой, чтобы спорить с Проводящей?

Я понял намёк, но сдаваться не собирался.

— Я даже язык толком не понимаю. На бытовую тему могу говорить, да. Но вся ваша философия у меня вылетает из того же уха, куда её пихают! Я не понимаю вообще, как могло пройти всего триста лет между волнами колонизации, чтобы так ни фига друг друга не понимать!..

Айяна вдруг нахмурилась. Вернее, брови её дрогнули чуть–чуть, что по–экзотиански называется «эпо», а по–имперски — никак не называется, да и вообще такую гримасу трудно заметить без тренировки.

— Кто тебе сказал такую чушь? — вопросила Проводящая судя по «эпо» довольно сердито. И подсознание моё тут же отозвалось на её гнев тянущей душевной болью.

Я растерялся. Информация была — банальнее некуда.

— В учебнике написано.

— Думать нужно не только при решении тактических задач, а особенно внимательным следует быть там, где информация разжевывается и кладётся в рот. Что именно там у вас написано?

— Что в 332 году от начала колонизации сторожевой корабль «Виржиния» основал первое независимое поселение на Тайэ.

— Большое поселение? — уже мягче поинтересовалась Айяна.

— Не помню, — признался я.

— Шестьдесят три человека, — она чуть прикрыла глаза, сосредотачиваясь. — Следующим было поселение в северном рукаве галактики. Анасьёна. Там сели два больших имперских перевозчика при поддержке нашего линкора «Дождь». Потому что имперский разведкатер на Анасьёну опуститься не смог по причине своеобразной метрологической обстановки, — она распахнула глаза. — Верно?

Я кивнул. Айяна как из учебника прочла. Но раньше меня этот текст не цеплял: сели и сели, а теперь…

— А что значит «по причине своеобразной метрологической обстановки»?

— Это ты меня спрашиваешь? — опять нахмурилась Айяна.

Пришлось чуть отстраниться от неё. Контакт наш становился всё более болезненным.

— Раньше я думал, что имеется ввиду какая–то обычная обстановка, грозовой фронт или что–то вроде…

— А теперь — засомневался? — уточнила Айяна. — Ну, уже неплохо.

Она поднялась и скользнула к окну, потянув за собой шлейф из туники и невесомого плаща. Я вздохнул свободнее.

— Анасьёна, — нараспев начала Айяна, — это планета подтипа Ла Анамели. Ана–мель — «золотые небеса». Или «Золотые облака», так её называют чаще. Значит Ана–сьёна… Ну? Переводи сам…

Я помотал головой.

Она начала подсказывать.

— Что значит «сьённа»?

— Спуск, скольжение, обрыв.

— На Ла Анамели коллоидные частицы в воздухе создают не только гипнотические изображения, но и серьёзные помехи в навигации. Потому и «золотые облака». А на Анасьёне магнитное поле слабее и тоньше озоновый слой. «Золотые облака» превращаются там в «золотые обвалы», а при неблагоприятных погодных условиях электронная навигация вообще не возможна.

— И тем не менее, первая крупная имперская колония разместилась именно там? Сначала на самой неблагоприятной из трёх планет исконного заселения, а потом на такой же неблагоприятной планете северного сектора?

— Содружество было не очень радо Империи уже в те годы. Теперь ты понимаешь это?

— Но мы начали с проблемы трёхсот лет, причём тут…?

Айяна вздохнула едва заметно, и я осёкся. Видно, она полагала, что я должен был сам уже догадаться.

— Колонии не растут как грибы, мальчик. На Анасьёне колонисты большую часть года были оторваны от метрополии, им не удалось при тогдашних техсредствах даже добиться устойчивой связи. Эта ситуация растянулась на две с половиной сотни лет. Пока не наладили сообщение, первоначальная колония не росла, она даже несколько сократилась без поддержки извне. Условия же на Тайэ были таковы, что имперцы смогли выжить лишь перейдя в Цитадель и ассимилировавшись с её населением. Таким образом, прошло 250 лет, а мы с тобой ещё ни на шаг не продвинулись в плане имперской колонизации. Значит, уже не триста, как ты сказал, а пятьсот пятьдесят. Мне продолжать, или ты уже сейчас готов смириться с моим решением и проходить курс истории вместе с младшими школьниками?

Смирился я, смирился. И с тем, что шрама нет, и с младшей группой, пошла бы она…

Айяна обернулась в дверях:

— А к мастеру Эйче пойдёшь с самыми старшими. И руками там без нужды не махай, парни у нас тут не такие механически продвинутые.

Интересно, она выразила мне недовольство или похвалила?

История седьмая. Семь запретов цивилизации

1. Кьясна, община эйнитов

Я так и не понял, была ли история с разрубанием меня мечом иллюзией или другим каким–то разводом. И объяснять мне никто ничего не собирался. А пообщавшись с Айяной, я уяснил, что данная садистская процедура была сочтена крайне полезной в плане общего психического здоровья пациента…

Боль и шок я испытал вполне реальные, держалась какое–то время и красная полоса на груди. Но раны я не видел даже в момент падения на пол. Меч словно бы прошел меня насквозь, тело пропустило его, и ткани снова сомкнулись.

Нет, ты не думай, добрее я в результате не стал, но равнодушие к окружающей жизни меня действительно временно покинуло. Способ — тот ещё, но спорить с Проводящей — последние нервы тратить.

А нервы мне были нужны. Выбравшись из отупения, я ощутил себя школяром в самом худшем смысле этого слова.

Я не знал ничего из того, что от меня требовали. Даже в Академии пилотов мне не приходилось так остро ощущать свою профнепригодность. Там все были в одинаковых условиях: проходили медкомиссию за медкомиссией, идиотские психосоматические и физиологические тесты, иногда больше похожие на пытки. Но мы твёрдо знали: два года «учебки», и ад закончится, и мы будем летать. Ради этого стоило терпеть. А сейчас?

Айяна сделала мне послабление — разрешила составить расписание на листе бумаги (тут его положено запоминать). Получилось восемнадцать дисциплин. И с 7 утра до 8 вечера я был полностью занят. А в восемь мне полагалось купать малую. Именно полагалось. В обяз. Этот пункт меня здорово рассмешил.

— Ну и о завтрашней теме, — сказала напоследок высокая, суховатая женщина–валеоэкономист. — Семь запретов цивилизации родились не здесь. Но вы должны рассказать мне на следующем занятии, что думаете по поводу этих запретов и здесь, и сейчас.

Тётка слиняла, народ побежал купаться, и параллельно размышлять, видимо, а я стоял и скрёб затылок. Может, в культуре экзотианцев и есть какие–то «запреты цивилизации», но в нашей–то их нет. И что я должен готовить в таком случае? Яичницу?

Это был мой первый день занятий, и мне не хотелось тут же и опозориться.

Оставалось спросить у кого–нибудь. Но с одногодками я пока не успел сойтись. Да и не хотелось. Парни моего возраста казались мне мальчишками, а с теми, кто приближался к совершеннолетию, я даже в одном учебном зале ещё не успел посидеть. Единственный мой знакомец «из старших», сын Айяны и Колина, Тоо — проходил сейчас практику в другом храме.

Оставалась ребятня. Учебные группы оказались смешанными. При храме занимались юноши от девятнадцати до сорока двух, на занятия они ходили не по возрасту, а по способностям, и вот как раз девятнадцатилетние глазели на меня с наибольшим интересом. Я был чужим, необычным, а значит, внимание притягивал даже против воли.

Но сначала нужно было искупать малую. Утром я ушёл, когда Айяна её кормила, и пообщаться нам не удалось.

Семь запретов цивилизации, придумают же!

Айяна возилась с малявкой: гладила её, поворачивала, приподнимала за разные места.

Имени девочке мы пока не придумали. Я называл её Малая или Пуговица (за круглый любопытный нос), Айяна — какими–то ласковыми экзотианскими словечками.

Я сунулся в дверь.

Стрельбы не последовало. На меня даже обратили благосклонное внимание и вроде как кивнули. Ну–ну. Вот интересно, если не брать в расчёт мастера Эйче, как Айяна планирует со мной справляться, если я буду делать что–то по её мнению не то?..

Мысль эту додумать я не успел, потому что вылетел из детской пулей, а пришёл в себя вообще только на кухне возле емкости с питьевой водой.

Отдышался. Попил водички. Похоже, я был именно той персоной, на которой Проводящей удобно срывать раздражение. Этому меня тоже будут учить, интересно? Голова не то чтобы болела, но мозг чесался прямо под черепом! Наверно я только что получил от Проводящей не просто по голове, а непосредственно по мозгам.

Потом я налил воды в деревянный детский стаканчик и снова отправился в спальню. И уже протягивая Айяне воду, сообразил, что меня не просто огрели по башке, но ещё и воды заставили принести.

— То есть: и думать ничего не сметь? — с усмешкой уточнил я.

— Ну, типа того, — ответила мне Айяна в тон и с тем же имперским акцентом.

Я фыркнул.

— Вот потому с ТОБОЙ, — она подчеркнула, — можно и так. Нервная система пластичная, но устойчивая. С другим бы ещё месяц нянчились. У тебя есть этот месяц?

Я пожал плечами.

— То–то.

— Значит, если что — меня можно и..? — не форсируя интонаций, поинтересовался я.

— А у тебя какие–то другие предложения есть?

— В смысле?

— В смысле воспитания, — Айяна откровенно подсмеивалась надо мной. — Что я, слабая женщина, могу ещё с таким бугаём сделать? Подзатыльник дать?

— А говорят — эйниты гуманисты, — я картинно помассировал шею.

Айяна хмыкнула. Она всё возилась с малой. Вертела она её туда–сюда прямо–таки немилосердно. Пуговица кряхтела и таращилась.

Вообще–то Айяна была права: ментальная оплеуха меня не шокировала и даже, в общем–то, не обидела. Я наловчился терпеть Локьё, а до того — испытывал постоянное психическое давление, находясь рядом с Колином. Я, скорее всего, просто привык. Для кого–то случившееся могло бы стать событием, но я воспринял незнакомое ощущение именно как подзатыльник.

— Айяна, а можно узнать… — я увлёкся: смотрел на малую, как она упирается ножками в подставленную ладонь.

Проводящая подняла голову.

— Ну, это… — я замялся. Нашёл же у кого спрашивать. — Семь запретов цивилизации — это что?

Проводящая неожиданно улыбнулась — то ли мне, то ли стараниям Пуговицы. Чуть прикрыла глаза, задумываясь. И вдруг спросила:

— Скажи, что чаще всего возят контрабандисты через ближайшую развязку в районе Джанги?

— Наркотики, — отозвался я на автомате.

— Какие?

— Хиланг, афеин, кристаллический сахар…

— А сахар — это что за наркотик?

— Не из самых опасных, но химически чистый сахар вызывает резкий выброс гормонов в кровь, привыкание, нарушение обмена веществ. В дальнейшем угнетающе воздействует на психику. В следующих поколениях возможны генетические мутации. Используют его спецподразделения втихую, как лёгкий стимулятор, ну и самый дешевый и ходовой наркотик в бедных кварталах.

Айяна улыбнулась так же мягко и загадочно:

— Когда–то чистый сахар был в каждом доме и считался вполне допустимой приправой к чаю, мальчик. Он занимал то же место, которое занимает сейчас красный, черный или коричневый сахар. Да, именно тот белый кристаллический порошок, который переправляют контрабандисты.

— Ну не знаю, — я пожал плачами. — Пробовал я его. Противная сладкая гадость… Привыкание он вызывает не больше, чем алкоголь или никотин. Соскакивают с него довольно легко, за исключением совсем уж запущенных случаев. Да и кому он нужен? Пока я в северном крыле служил — кристаллический сахар видел только в капитанской каюте…

И тут меня осенило: капитану было далеко за девяносто, он, верно, знавал и какие–то другие времена. И мы знали от дежурного, что сахар он всегда держит в сейфе. Нарушение было не такое уж большое, но забавное. Ну а на юге, среди всей этой неразберихи, я на такую мелочь, как сахар, и внимание перестал обращать. Тут кто только чем не травится.

— Цивилизация Земли в каком–то смысле была построена на химической обработке продуктов, — продолжала Айяна, заворачивая малую в пелёнку. — Пойдём–ка искупаем этот лепесточек чайны.

— Рафинирование продуктов, — продолжила она уже на кухне, — добавление в пищу химических красителей и консервантов, синтетическая одежда и строительные материалы, пластиковая упаковка продуктов, химическая очистка воды…. — Проводящая указала на детскую деревянную ванночку, чтобы я поставил её на стол и налил воды. — Но одним из решающих факторов оказалась именно сахароза. Именно она разделила человечество на две группы: химически чистый сахар вызывал два принципиально разных типа нарушения обмена веществ… Сходи в ноотеку, почитай что–нибудь. Тогда и сможешь поразмышлять, что это за семь запретов цивилизации, погубившие генетическое наследие Матери–Земли. Запреты в Империи примерно те же, только об их корнях вы не приучены думать.

Она проверила температуру воды и развернула Пуговицу, уже пускающую в предвкушении купания пузыри.

Малая отправилась ужинать и спать, а я вышел во двор. Хоть и досталось мне от Айяны любя–шутя–нарочно, но затылок продолжал чесаться. Радовало одно: раз мозги болят, значит — они есть.

Ноотека оказалась огромным приземистым зданием, уходящим на глубину по крайней мере пяти этажей.

На первом размещалась привычная мне голотека, ниже была видеотека, ещё ниже — библиотека звуков, на четвертом этаже (дальше лифт не пошёл, но кнопочка–то пятого этажа наличествовала(!) оказались книги. Кристаллографические, электронные, пластиковые, бумажные и…запаянные в вакуумный куб, залитые прозрачным гелем желтые изломанные страницы…

— Что это? — спросил я у миловидной девушки ноотекаря.

— Это бумага, — улыбнулась она. — Настоящая бумага, без добавок акрила и пластиков.

— Такая желтая?

— Почему же? Вот здесь, взгляните, совсем белая. Просто чистая целлюлозная бумага очень сильно темнеет уже через сотню–другую лет. Вы к нам на экскурсию?

Девушка разглядывала меня снизу вверх любопытными искристыми глазами. Из–под аккуратной белой шапочки выбивались зелёные прядки.

— Нет, мне хотелось бы прочитать что–то про кристаллический сахар.

— Что–то по химии сахара?

— Скорее, по истории. Связанное с «запретами цивилизации».

Девушка задумалась.

— Вам было бы проще открыть стандартный учебный курс в голотеке, но если вы хотите… Нам придётся посмотреть самые старые источники… Но нужно будет немного подождать. Книги нельзя доставить мгновенно… — она замялась.

— Я подожду.

Девушка расцвела и бросилась к навигационной панели.

— Я знаю, что вам будет интересно, — сказала она. — У нас есть копии старинных книг на имперском. Вернее, близком к нему языке. Он назывался центральноевропейский… Эта книга специально была переведена для наших потомков, но распространения она не получила.

Минут через пять девушка принесла копию книги. Там так было и написано «Копия». «Выписки Мильдара Павича».

Я по привычке открыл на середине. Да, некоторые конструкции предложений показались мне непривычными, было много и устаревших слов, но в целом текст я понимал хорошо.

«…любая клетка человеческая устроена гораздо сложнее современного космолёта. А мы взялись ломать и достраивать геном, едва сосчитав в нём отдельные кирпичики. И мы делали это не в лабораториях и на научных станциях, мы стали ломать клетку в промышленном масштабе.

Мы хотели, чтобы люди покупали и покупали, чтобы они ели, ели и ели, да что там, чтобы они жрали, как свиньи!

Этот процесс не был централизованным. Никто не планировал химической атаки на человека. Просто мы хотели тогда продавать больше. А чтобы продавать, нам нужно было, чтобы люди потребляли. Техника делалась в означенный период всё более разнообразной при тех же функциях и старательно малонадёжной. А в пищу и воду на всех стадиях: от добычи в природе и выращивания, до доставки потребителям — добавлялись химические вещества. Химия нужна была, чтобы отфильтровать воду и вырастить зерно, химию добавляли, чтобы сохранить воду и зерно как можно дольше, химия присутствовала в упаковке для этой сохранности. Мы уже знали тогда о гомеопатии и взаимодействиях молекул при разных условиях. Поодиночке эти технологии не представляли особенной опасности. Но мы никогда не учитывали воздействие всех этих факторов разом.

Жизнь становилась тогда всё более специализированной: тот, кто выращивал мясо, уже не знал, как его будут готовить, а тот, кто готовил, не думал, о хранении и продаже. И на каждом этапе в пищу добавлялись химические вещества. И они накапливались в живых клетках людей. И вступали между собой в реакции. И разрушали сложную химию человеческого тела.

Сначала это шло на уровне заводов тела — клеток, потом стало закрепляться наследственно. По–разному в разных землях и у разных людей. Но существовали и другие факторы, связанные с загрязнением природной среды — и они тоже вносили свою лепту. И наступил в те дни момент, когда выяснилось страшное: пищи и воды без добавок на Земле более не существует.

Из воды человек состоит на две трети. Теперь естественные воды заражены самыми разными отходами химических производств, гормоноподобными веществами и консервантами. И бутылированная вода — ещё в большей мере. Именно производители бутылированной воды стали добавлять в неё в микродозах химические вещества, улучшающие сохранность и вкус, это позволяло им лучше продавать воду. Находили в бутылированной воде и следы таких гормонов, как окситоцин, дофамин, серотонин, эндорфины, находили даже седативные вещества и анальгетики. Всё это продавалось, потому что продавать это было выгодно. Всё это влияло на гормональный статус потребляющих эту воду, потому что продавец мечтал привязать покупателя именно к своей воде. В условиях стресса крупных скоплений людей, в разрастающихся городах — гормоны давали людям эмоциональную стабильность. И люди были рады пище и воде с гормонами. Но искусственные гормоны прекращали выработку настоящих. Человек становился всё менее устойчивым психически, всё более подверженным депрессиям. И всё это закреплялось в генотипе.

С продуктами дело обстояло хуже, потому что изменения встраивались в сложные цепочки биохимических процессов. Животных кормили зерном и травой, уже с элементами удобрений и веществ, загрязняющих почву. Мясо и молоко было насыщено как этими веществами, так и продуктами гормональной реакции живых тел на них. Человек, получая эту пищу, тоже реагировал связкой химических процессов и гормонов. И медленно превращался в уродливое умом и телом существо.

Элита человечества постаралась изолировать себя от измёненного цивилизацией питания — но было поздно. Не было уже мест на Земле, где люди были бы полностью в натуральной среде, не загрязненной химическими отходами человечества.

Тогда родилась идея переселения на более чистые миры. Потому что Земля погибала. Население её вырождалось, гормональное разрушение превращала часть его в оплывающих толстяков, другая же часть — страдала дефицитом веса, и кости её были необыкновенно хрупкими. Это было то, что век спустя назовут гормональным вырождением человечества.

Термин «гормональное вырождение» появился, когда проявилась умственная ущербность новых поколений. Мозг их, независимо от перебора или недобора веса, был слаб и истощён, он не мог выносить привычных атомному веку нагрузок. Наступил век пластика — век измученных и бесполезных.

И с этим веком совпала экспансия в космос первой волны людей. Лучших из них, тех, кто ещё хотел творить и не мог смотреть на умственно и телесно ущербных соплеменников.

Они думали, что, вырвавшись из гниющих зубов цивилизации, сумеют сохранить самое ценное — гены. Но некоторые участки генома людей были уже утрачены безвозвратно.

Мать–Вселенная тоже встретила не с распростёртыми объятиями. Экзопланеты, открытые первыми колонистами, были холодны и мало гостеприимны. А люди уже не были так сильны, как в страшный атомный век. Не были они так же сильны и духом.

Лучшие из худших объединились тогда и стали править измученными людьми, которые не в состоянии уже были развивать те технологии, которые создали их предки.

Да, сделано было много. Если бы не ледяная аристократия и введенные ею абсолютные запреты на искусственную воду и продукты — люди погибли бы.

Но тупик был всё–таки близок. Человечество не могло вырваться из малогостеприимных тенёт Ледяного пояса…»

Я читал, и картины прошлого становились яснее перед моим внутренним взором. Только теперь я начинал понимать презрение к нам, имперцам, переселенцев первой волны. Мы были для них — законченными уродами, изменившимися безвозвратно, без права на реабилитацию. Как, впрочем, и они для нас.

Они ушли, бежали с зараженной Земли. А мы — остались и продолжали загибаться там. Наверное, земляне боролись с изуродованной экологией до последнего. Когда через триста лет они поняли, что не справляются, было решено переселить на другие планеты всех. Но и здесь что–то пошло не так. Часть имперцев ушла в космос, другие же — остались. И дверь закрылась вдруг.

Но почему?

К сожалению, Павича не интересовали оставшиеся на Земле. Он писал о тех, кто покинул Планету–Мать в первых рядах, об этаких эмигрантах — больных, но пытающихся спастись из последних сил.

Он много вспоминал о тогдашней Земле, близкой нам по технологиям, но грязной и умирающей.

Переселенцам первой волны пришлось возрождать культуру и науку заново. Они учились строить те машины, на которых прилетели. Им не хватало инженеров и строителей, при избытке ученых всех мастей. Это был исход учёных и фанатиков, им не доставало рабочих рук.

Я читал почти до утра. Книга была очень объемной, я не одолел и половины. И только перед рассветом понял, что так и не добрался до темы урока. Семь запретов цивилизации остались для меня тайной.

Я понадеялся воспользоваться правом новичка и отсидеться где–нибудь в углу, но преподавательница не согласилась.

Пришлось честно сказать, что всю ночь читал Павича, потому что у нас история Содружества трактуется иначе, и мне это показалось интереснее заданной темы. Ведь по имперской версии первые переселенцы поторопились и мутировали, столкнувшись с жесткими излучениями, иной силой тяжести и природными факторами риска на чужих планетах. А по Павичу выходило, что вырождались как раз поздние переселенцы с Земли.

Я понимал — автор книги не врёт, но он трактует события, как очевидец только с одной стороны. Однако именно это и было интересно мне, имперцу.

Преподавательница слушала меня и не собиралась прерывать. Мало того, я видел, что и остальных учеников эта тема задела за живое. Одно дело понятные для них (но не для меня) запреты из учебников, другое дело я, как живое доказательство привычных представлений, вывернутых наизнанку. Причём, студенты и не подозревали во мне до этого момента «страшного» имперца. Да и я не презирал никого из товарищей, не искал в них каких–то ненормальных качеств. И вдруг…

Было тихо, но многие переглядывались. Я решил спросить напрямую:

— В общем, вы в курсе, что «мы» считаем вас мутантами. А вы нас?

— А мы вас — вырожденцами и захватчиками, — ответил темноволосый парень лет двадцати. — Через триста лет от начала колонизации, Содружество немного оправилось от проблем первого переселения, мы начали вести разведку пригодных для жизни планет. И нашли, наконец, весьма подходящие системы, где ещё через сто лет началась активная разработка климатических карт, разведка полезных ископаемых и прочие необходимые работы. У нас было мало человеческих ресурсов, но много желания и энергии. Молодёжь рвалась в космос с малоперспективных Тайэ и Домуса… И тут появились вы. Не перетерпев этой страшной первой сотни лет на холодных, неосвоенных мирах, не ударив пальцем о палец, вы возжелали осваивать наши планеты…

В его голосе появился лишний для учебной комнаты напор, и преподавательница едва заметно качнула головой. Юноша покраснел. Я и не подозревал, что брюнеты могут так заливаться краской.

Губы мои дрогнули в улыбке:

— Это–то понятно, — сказал я ему. — Такую схему я и сам в состоянии достроить. Мне интересно, что происходило в эти триста лет на Земле? Если экология улучшилась, то почему в космос пошла вторая волна? А если нет — почему с Земли улетели не все? Или нас оставалось уже так мало?

Парни и девушки разглядывали меня и молчали. Похоже, вопрос я поставил правильно.

— Нет, — ответил, наконец, темноволосый. — Если бы все покинули Землю, мы бы имели на выходе совсем иную генетику имперцев. Тут правда что–то не вяжется, — он смотрел на меня неуверенно, как бы извиняясь. — Если самые здоровые ушли с Земли первой волной, среди вас был бы больший процент людей с серьёзными генетическими нарушениями. Но все знают, что это не так. Среднестатистический имперец даже сейчас генетически стабильнее среднестатического жителя Содружества.

— Возможно, земляне нашли какое–то лекарство? — спросил я.

Мой оппонент покачал головой.

— Если бы нашли, вы пользовались бы им и сейчас. Но ваше лекарство — Генетический департамент, который зорко следит за всеми отклонениями. Значит, ничего радикальнее они придумать не могут. А потом, внушает сомнение число имперцев–клонистов. Если учесть, что в первой волне Землю покинуло около миллиарда переселенцев, то на Земле должно было оставаться не менее десяти миллиардов жителей. Но переселенцев второй волны было гораздо меньше. По разным оценкам — до трети этого числа.

Он остановился, словно бы не желая продолжать констатацию очевидного.

Я кивнул.

— Так ты полагаешь, что во вторую волну включили самых здоровых землян? А остальным сказали что–то вроде… Ну, что космического путешествия им не перенести? — конкретизировать я не стал, это было неважно, что именно наврали более здоровые менее здоровым. — Наверное, оставшимся на Планете–матери пообещали, что, основав колонии, заберут потом всех. А, когда вторая волна как–то обжилась, её политики решили бросить больных соотечественников. Может быть, мы САМИ оборвали контакт с Землёй?

В учебной комнате стало тихо–тихо. Каждый человек в обитаемой Вселенной с раннего детства знал, что это Земля погибла или исчезла с экранов средств связи и оборвала контакты с колонистами.

А если мы были не правы?

Имперцы действительно гораздо менее разнообразны фенотипически, чем экзотианцы, словно их специально отбирали, причем предпочтение отдавалось светлокожим и высокорослым. Вот только… как такая простая мысль не могла раньше прийти в более умные головы??

История восьмая. «Кто знает?»

1. Кьясна, община эйнитов

Черноволосого спорщика звали Авэль. Я бы сказал, что это — женское имя, если бы не видел подшитой к нему физиономии.

Мы разговорились в перерыве между занятиями. И он объяснил, о чём не стала говорить женщина–преподаватель. Да, логика моих рассуждений кажется безупречной, но существует слишком много доказательств того, что связь с колониями разорвала именно Земля. А это значит — достичь сегодня истины нам помешали какие–то неучтённые факты. Хотя, я, скорее всего, прав — если бы Земля не исчезла вдруг сама, Империя сама отринула бы её. Как слабейшего партнёра. Империя. Но не Экзотика. По крайней мере, так полагал мой новый знакомый.

— Я бы не сказал, — закончил он, — что ты ошибся, Агжей, просто на самом деле там произошло что–то более сложное. Но никто не знает, что именно. С нашей стороны — никто.

Глаза я открыл потому, что на меня смотрели. Обедать я не пошёл, прислонился в саду к рыхловатой душистой коре грока и… задремал.

Взгляд, пристальный и доброжелательный я ощутил так явно, что уже качнулся навстречу, а потом удосужился проморгаться — кому.

На крылечке дома Айяны стоял Тоо. Причём понятно было, что он уже прошёл мимо меня, поздоровался с матерью… Я так получил вчера по башке, что даже слышать стал хуже?

— Абэ, Тоо!

Он ответил радостно, но довольно сдержанно.

Я не дал ему изобразить достойную протокола встречу, сгрёб… Ну, звиняйте — манеры у меня такие.

Тоо попытался выскользнуть из моих медвежьих объятий. Я отпустил.

— Где шлялся, мерзавец? — спросил я по–имперски, чтобы он смог догадаться, что это шутка.

Он догадался и ответил в тон.

— Это стра–ашная тайна.

И заулыбался, наконец, не одними глазами.

— Я тут уже к дереву без тебя приник. Родню нашёл. Ощущаю себя натуральным дубом.

— Отчего так? — Тоо, продолжая улыбаться, кивнул мне на тропинку в глубину сада.

— Семь запретов цивилизации сводят меня с ума, — пожаловался я весело, раздвигая по ходу толстые листья юммы. Между листьев прячутся иногда кислые, но очень ароматные ягоды. — Я в погоне за истиной сгубил уже сегодня Землю, но особых успехов в науках пока не достиг.

Тоо задумался на секунду, почесал подбородок.

— Врать будешь? — развеселился я.

— Да есть у вас всё это, — отозвался он. — Только… На уровне каких–то непроговариваемых истин. Хартию прямого выбора у вас, почему–то, вымарали отовсюду, где достали. В ум не возьму сейчас, почему так? Да, — он увидел, ЧТО именно я тяну в рот, — юммы не переедай, галлюциноген.

Тоо был старше меня. По законам Содружества он вступил уже, наверное, в формальное совершеннолетие и, похоже, готовился принять совершеннолетие в общине. Знал он гораздо больше моих одногруппников.

— В последние годы перед колонизацией, на Земле активно шло обсуждение Хартии прямого выбора. Её суть была в добровольной политике самоограничения. До того на Земле абсолютизировался принцип потребления. Но в какой–то момент он исчерпал себя. Мир был разделен крупными монополиями так, что все сферы влияния определились жестко и надолго. Рост экономики захлебнулся, потому что росла она по экспоненте потребления. Покинув Землю, мы приняли Хартию. Принята она была, насколько я знаю, и на Земле. Вместе с ней были обозначены и семь запретов будущей, свободной от тупика потребления, цивилизации. Но если… — Тоо покачал головой. — Если я назову — ты вряд ли запомнишь.

— Запомню, — усмехнулся я. — Память у меня совершенно неиспорченна гуманитарными знаниями.

— Это — да, — фыркнул Тоо и тоже отправил в рот кисленькую ягодку. — Тогда и ты меня потом кое–чему научишь.

— Это чему вдруг? — заинтересовался я.

— Как управлять шлюпкой, — сказал он, отводя глаза.

— Разве у вас это запрещено?

— У нас это смешно и неразумно. Высший адепт управляет масками реальности, а не железяками. Но я очень хочу. Потому что…

Он не закончил. Но мне было и так понятно: потому что это умел Дьюп.

Я кивнул.

Тоо на секунду закрыл глаза и спросил вдруг:

— С осознанием или без?

— В смысле, — затормозил я.

— Я могу ввести информацию в твой мозг без осознания процесса. Быстро. Как будто ты знал это всегда.

— Во–от, — сказал я. — Вот за что наши ваших, как огня боятся. Разве так можно?

Тоо пожал плечами.

— Мы очень многое запоминаем напрямую совершенно без постороннего вмешательства. Подсознание активируется нечаянно, и событие ложится в память, словно живой активный слепок. Это не внушение, я просто могу активировать на пару минут работу твоего подсознания. Впечатлить, разбудить его. Это совершенно безопасно для нас обоих.

Я покачал головой:

— Нет уж, давай так. Я тебе верю, но я не…

— Но я не верю, — закончил с улыбкой Тоо. — И тут же сдался. — Давай. Я рассказываю — ты спрашиваешь, где непонятно.

— Да, — кивнул я с облегчением.

— Первый запрет связан с живой и «мёртвой» клеткой. Нельзя смешивать живое и мёртвое.

— Например? — не понял я.

— Нельзя трансплантировать живые клетки в электронную среду. И наоборот. До тех пор, пока мы не создадим путем конструирования из мертвых химических веществ живую клетку, этот запрет будет соблюдаться.

— Почему? Это было бы забавно? Искусственный электронный глаз, например? Я бы в полевых условиях не отказался.

— Электронный глаз должен питаться от какого–то элемента, его работа создает электромагнитное поле. Ты должен знать, чем опасна электромагнитная защита, которую используют военные. Она нарушает работу собственных клеток организма. Все вы — в группе генетического риска, по причине постоянного контакта с разночастотными полями. Мы уже погубили один раз геном человека. Пока не разбёрёмся, что несёт сочетание живого и мёртвого — это не должно использоваться.

— А удобно было бы, — вздохнул я с сожалением. — Дальше?

— Химия, вводимая в тело или соприкасающаяся с ним — должна соответствовать ему по биологической сложности.

— Объясняй.

— Химически очищенные — пища, одежда, помещения для жилья.

— В смысле?

— Обедненный химический состав нарушает химию человеческого тела. Рафинированные продукты питания, например, содержали когда–то всего одно химически очищенное вещество. Сахар — сахарозу, мука — крахмал.

— Чушь какая, — сказал я искренне.

— И, тем не менее, было время, когда этот принцип стал основным в питании людей. Все основные продукты были сведены ими к моновеществам — хлеб, масло, сахар. Я понимаю, что это даже звучит странно, но так было. И это пищевое однообразие разрушило иммунитет и обменные процессы в организмах людей. Это и послужило одной из главных причин генетических нарушений в то время. Так называемый участок «b» гена 47. Люди, по сути, изобрели новые болезни. Мы не знаем сейчас сахарного диабета и иммунодефицита, потому что химически однородный кристаллический сахар делают исключительно алайцы, распространяя его у нас, как наркотик.

— Забавно… — я рассмеялся натянуто. — Это два уже? А ещё.

— Может, хватит пока? Давай поговорим вечером? Сейчас ты постоянно думаешь о другом. Не осознаёшь, но думаешь.

— Так… меня же тетенька запрезирает.

— У вас эле Анасея?

— Угу.

— Тогда перерыв у вас уже закончился. Она отпускает не на час, а минут на сорок.

— Значит, мы считай, не поговорили? — дались же мне эти законы!

— Наговоримся ещё. Я вернулся на весь остаток месяца.

Весь. Слово перевернулось, как месяц рогами вниз — и я упал с него.

Твоё ли

лицо вчера целовал?

Быть может, солнце с восхода

К губам приникло?

Горит всё тело моё

И губы горят!

Не только Павича я вчера читал. Увидел на информационном стенде знакомую фамилию и не удержался. Кто был он, этот Рогард? Мальчишка, как я?

— Никто не знает, кем он был, — покачал головой Тоо. — Рогарда причисляют к Уходящим только по времени жизни. Он был моложе основной массы бунтарей, и нет достоверных свидетельств, что ушёл он именно с ними.

Кто знает

Сойду я с ума

По тропинке,

Что ведёт к тебе?

Я бежал на занятия. И я думал о Влане. И чужие слова были в тот момент словно мои.

Первый этаж. Переступаешь через порог — перед тобой сидят и лежат на некрашеном деревянном полу. Ни блокнотов, ни тем более электронных блокнотов. Они учатся здесь думать. Обязательную программу знаний в них вбивали в государственной школе. В этом плане — мы равны.

Я рухнул на пол рядом с преподавательницей. Ученики называют её Ана, я и не знал, что полное имя Анасея.

— Ты всё ещё болеешь, милый? — спросила она меня вдруг ласково. — Та, что ты любишь, — живёт в тебе. Не терзай её дом понапрасну. Пусть ей будет тепло у тебя внутри. Те, кто любит, они навсегда двое. В каждом из них — двое, понимаешь? Каждый из них — живёт за двоих, и двое решают своё будущее в каждом.

Она была права…

Семь запретов цивилизации…

Я записал их по памяти после занятий. Может, ещё кому–нибудь пригодится? Хотя, кому? Один раз мы на этом уже прокололись, значит, проколемся теперь на другом. И всё–таки, мне кажется, эта запись ещё пригодится.

Генетика человека не есть исключительно физическая цепочка материальных факторов. Она складывается под влиянием уникальных геокомических условий и психических излучений групп людей. Нельзя сводить многообразие развития к физико–химическим процессам. Но не нужно и умалять значения простейшей химии и движений тела на его геном.

1. Нельзя не учитывать влияния психофизических факторов на изменения генома. Генетические нарушения могут быть следствием травмы или сильного испуга, массовых общественных настроений, войн и депрессивных процессов в экономике.

2. Нельзя нарушать живые поля человеческого тела разночастотными помехами искусственных полей. Нельзя вводить в живое тело работающие искусственные механизмы так же, как нельзя помещать живые клетки в специально созданные устройства.

3. Нельзя нарушать химию человеческого тела с помощью воды, пищи и предметов быта. Человек не способен без вреда для потомства питаться искусственной и искусственномодифицированной пищей, носить химически синтезированную одежду и соприкасаться с такими же предметами жилища.

4. Нельзя превышать допустимую плотность человеческих поселений. Это приводит к депрессиям и физическому вырождению потомства.

5. Нельзя утилизовать вблизи человеческих поселений продукты жизнедеятельности не способные к разложению в природе.

6. Нельзя поощрять интрадукцию.

Инвазивные* виды растений и животных, переносимые людьми с планеты на планету, создают серьёзную угрозу для аборигенных видов. Инвазивные психические программы нарушают деятельность мозга на гормональном уровне. Позже эти нарушения закрепляются в генах.

(Инвазивными, называют виды живых организмов, которые в результате интродукции (заселения новых видов, привезённых из других уголков земли, в места где они ранее не обитали) начинают активно захватывать новые территории, вытесняя коренных обитателей).

Что такое инвазивные программы? Несвойственные человеку виды воздействия на мозг. Пример. В канальном головидеовещании должно присутствовать только то, что навязывается человеку, как некий культурный смысл. Спонтанные потребности должны быть ограничены физическими местами их проявлений. Человек должен затратить определенные усилия для получения исключительно удовольствия — развлекательных программ, еды со сниженным индексом потребления.

Все области развлечения должны контролироваться государством.

7. Нельзя водить в широкую практику новые знания, не учитывая их взаимовлияния и использование в смежных областях. Любая новая теория, продукция, изобретение могут быть использованы в смежной области, как оружие, яд или средство психического воздействия на человека.

История девятая. Сплошная нейрофизиология

1. Кьясна, община эйнитов

— Нейрофизиология? Это то, где я вообще ни слова не понял?

— Ничего, постепенно начнёшь понимать. Это важно. Хотя, самое важное, что есть в освоенном пространстве — не та информация, которая идёт по дополнительным каналам.

— По сети? — спросил я.

— Про сеть вообще забудь.

— Да я и забыл уже…

В эйнитском храме почти не было связи с остальным миром. Ни видеоэкранов, ни сетевых вводов. Даже пищу варили на огне, а по вечерам в домах раскладывали «солнечные шары», наполненные светящимся инертным газом и зажигали свечи. Эйниты старались максимально развести мир внутренней энергии живого и придуманные человеком костыли. Это я уже усвоил.

Хотя жёстких ограничений не существовало. Информационные «блага» цивилизации формально не находились под запретом. Их просто сторонились… С меня, например, в первый же день сняли форму и средства защиты. Но браслет общей связи я оставил, и никто мне ничего не сказал. Другое дело, что я браслетом почти не пользовался здесь. Обходился. Но какие тогда каналы — дополнительные?

— Основной канал получения информации — непосредственное её восприятие из единого информационного поля. Тебе это должно быть знакомо. Ты способен действовать по интуиции. А дополнительную информацию мы получаем путём наблюдения и сопоставления фактов реальности.

— Я не понимаю, — сказал я честно.

— Иди на лекцию. Позже я найду время поговорить с тобой, и мы вернёмся к этому.

Айяна отпустила меня жестом.

Вышло так, что ей пришлось возиться со мной гораздо больше, чем она планировала. Сначала она настояла, чтобы меня допустили к обучению самоконтролю и философии вместе со старшими учениками, потом ей пришлось взять на себя функции моего наставника: тот, кого выделили поначалу, слишком болезненно относился к общению со мной.

На лекции мы тоже сидели или лежали на полу. Никто ничего не записывал. Знания должны быть восприняты, считается здесь. Сначала нам рассказывали о чём–то. Потом просили подтвердить собственными наблюдениями. Потом продемонстрировать опытным путём. И, наконец, каждый индивидуально должен был обсудить эту тему со своим наставником, один на один. А потом… Потом нам снова предлагали послушать и обсудить ту же лекцию.

Я лежал, подперев голову кулаками.

По–экзотиански я понимал уже не так плохо. Но на лекциях количество незнакомых слов зашкаливало, и я с трудом улавливал, о чём вообще речь.

— Человек состоит из нескольких несовместимых ипостасей — физической и духовных. Каждая из них развивается и эволюционирует. Они подталкивают и стимулируют друг друга. Но преимущественно наше развитие двойственно. Животная душа, опирающаяся на физическое тело, в процессе эволюции развивает мышление. И на основе этого она получает ИНФОРМАЦИЮ о мире. Вторая ипостась человека, или его собственно духовное, полностью состоит из информации. Дух наш — это наработанная вселенной информация о нас. Информация первична. Мы доказали это, изучая мутации людей. В мутациях виноваты не гены, как это считалось раньше. В генах только закрепляется искажённый признак. Мутация — это нарушение организмом восприятия информации об устройстве мироздания и своего места в нём. Информационный сбой…

Я глубоко вздохнул. Ощущение собственного кретинизма меня очень напрягало последний месяц. Даже в руках медиков Локьё я не ощущал себя таким бревном. Там, по крайней мере, было несколько небезынтересных встреч и разговоров.

— …ключ связи мышления и изначальной ИНФОРМАЦИИ лежит в развитии чувственного восприятия… Физическое тело не имеет общей сигнальной системы…

Я не выдержал, наконец. Нет, я не сказал то, что уже два часа вертелось на языке: мол, отпустите меня и всё такое. Я тупо уснул.

Когда меня потрясли за плечо, и мелодичный почти детский голос сообщил, что пора вставать — я решил, что и это мне снится. Но нет, это как раз стучалась в сон явь.

Девочка была на вид лет 18–19–ти, разноглазая, кудрявая и нескладная, как лосёнок. Но всё равно очень симпатичная. Я уже осознал, где именно уснул, но зальчик опустел, а за окном висело синевато–красное, закатное солнце. Солнце называлось Ареда. 12–й класс безопасности, один из самых благоприятных для нас, двуногих.

Я сел.

— А где все?

— А разбрелись уже. А я подумала, что надо разбудить тебя: у спящих на закате — голова заболит. А бабушка так говорила…

— Забавно, — сказал я, и, поддаваясь её аканью, спросил. — А почему раньше никто не разбудил?

Девушка–лосёнок хихикнула.

— А зачем?

Действительно — зачем? Что спал, что слушал… Я душераздирающе зевнул и вышел в теплый молочный вечер.

Было ещё душновато, но чувствовалось, что жара вот–вот спадёт. Шелковистая трава под голыми пальцами снова заставила улыбаться. На территории храма почти все ходили босиком. Ну и я разулся. И словно стал моложе лет на десять, а может и больше.

В прихрамовом саду никого из молодых я не увидел. Наверное, на пляж все ушли. Можно бы и мне. Купанием я, правда, не очень увлекался, не до конца зажившие ранки намокнув чесались, и для меня контакт с Бризо даром не прошёл. И, тем не менее, мой организм как–то справился, хоть и заживало непривычно долго, а вот алайцу досталось по полной.

Были в купании и другие неприятные моменты. Хотя бы то, что посмотреть на меня сбегались девушки со всего города. И история моя их интриговала, никто не знал, кто я и откуда, и шрамов — как полосок на трири (это такой зверёк здешний, вроде кошки). Раньше я бы позволил какой–нибудь девушке себя завести. Сейчас… Сейчас только смотрел на них, а вспоминал другую.

Блин, ведь солнце уже садится! Малую пора купать!

Я резко развернулся и двинул в глубину сада к дому Айяны. Меня поселили сначала в общем доме, куда уходит жить от родителей повзрослевшая молодёжь. Но вчера Айяна выяснила, что по ночам мне снится совсем не то, чтобы ей хотелось, и взяла меня в дом.

Сны мне и, правда, приходили здесь странные: я постоянно куда–то бежал, опаздывал, вокруг гибли люди, и я не успевал ничего сделать снова и снова… Просыпался в поту и снова проваливался в такой же бред.

По заведенному в храме порядку, полагалось рассказывать своему наставнику всё, даже сны. Я и рассказал по глупости. И Айяна тем же вечером вошла в нашу спальню, где кроме меня спали прямо на полу, но не без удобства, ещё восемь парней, крепко взяла за руку и повела в дом. Обсуждать она свои намерения со мной не собиралась, хотя к мужской компании я был более привычен. А вот в доме мне приходилось спать последний раз лет в 19, когда приезжал на каникулы после первого года обучения (если не считать дом фермера в Белой долине). Но — кто бы меня спрашивал?

Тоо тоже спал в доме. Сначала нас обоих отправили мыться, хоть мы и были ещё мокрые — оба пришли с пляжа. Потом… Потом Айяна расчесывала волосы Тоо и разговаривала с ним перед сном. И вдруг подошла с этим же ко мне. Сказать, что у меня шерсть дыбом встала — это вообще ничего не сказать. Но что я мог сделать?

Она усадила меня на стул и стала расчесывать, а потом — просто гладить по голове! Я еле дождался, пока уложит в постель, накроет почти невесомым — здесь по ночам тепло — одеялом.

Напоследок она что–то сказала мне. Не по–экзотиански. Или не совсем по–экзотиански. В общем, ничего я не понял. Но более противоречивых ощущений давно не испытывал.

Хотел поговорить с Тоо, но тот уже спал. И у меня все мышцы словно налились свинцом, а потом стали растворяться в воздухе. И я уснул.

В общем, сегодня я тупо боялся того, что будет вечером. Но малую нужно было искупать. И отказать себе в этом удовольствии я тоже не мог.

Росла Пуговица стремительно. Я прекрасно помнил, как она выглядела при рождении и, вернувшись на Къясну, просто растерялся, увидев совсем другое существо: белокожее, толстенькое, нахальное и довольно бодрое. Конечно, большую часть суток девочка спала, она была слабее обычных детей, но во время бодрствования проявляла удивительную активность для такого беспомощного существа. Головенку, правда, держала плохо, видела, наверное, тоже плохо, но прилагала к этим занятиям фантастическое усердие. И любопытная была — жуть.

Я шел, улыбаясь заранее. Айяна сказала, что ещё через пару недель можно будет купать Пуговицу прямо в озере. Здесь так и делают обычно, но моя родилась слишком рано и Проводящая решила перестраховаться.

Да, я ни на миг не забывал, что Айяна — прежде всего Проводящая эйи, а уж потом мать Тоо и всё такое прочее. И от этого мне тоже было не по себе. Хотя это — еще, куда ни шло. А вот пытки, страшнее этого садистского глажения по голове, я, честно говоря, раньше не знал.

Когда шёл по тропинке к дому, что–то меня насторожило. Будь я сейчас при исполнении — предположил бы засаду.

Пришлось свернуть в кусты чйайра, обходя дом с тыла. Заодно сорвал две–три ягодки: вяжут, гадины, но юмму я уже всю сожрал. Нет, особого беспокойства «гости» у меня не вызывали, кустами я пошёл так, на всякий случай. Ну точно. И возле дверей стоял боец, и у распахнутого окна детской — второй. Видно, что ребятки с оружием. Но — чьи они? Знаков отличия было не разглядеть в полутьме, и я осторожно двинулся ближе. Разглядел. Тот, боец, что у дверей, стоял, умник, прямо под шаром, заполненным светящимся газом. Спецон. Ну и кто же у нас в гостях?

Я скользнул в траву и возник за спиной у того бойца, что рос возле окошка. Подождал, пока он повернётся. Улыбнулся ему ласково и перекинул босые ноги через невысокий подоконник.

Точно, Мерис. Дьюп бы не стал выставлять охрану так близко к дому. И я бы уже не стал.

— Доброго вечера, генерал, — поздоровался я.

— Через дверь–то было никак? — поморщился Мерис.

Он стоял возле деревянной кроватки и разглядывал малую. Та сосредоточенно пинала сбитое одеяльце. Проснулась. Сейчас будет час–полтора развлекаться.

Рядом, скрестив руки на груди, наблюдала за генералом Айяна.

— Вообще–то я добрый и ласковый, что никого автоматически не «снял»… Ты зачем их под свет поставил? Расцвели два дурака и маячат. Ординарцы что ли?

— Ну так переставь, сходи! — дернулся Мерис и я, пожав плечами, вылез в окно и переставил. Вернулся. Он всё так же зависал над кроваткой.

— У нас с кадрами плохо?

— А когда было хорошо?

— Попроси у Келли сотни две. Он обойдётся пока без десанта. Пилотов только не бери.

— Жалко твоих. Я ординарцев менять не успеваю.

— Вот и не надо будет менять. Мои после Белой долины — в хорошей форме. Чего принёсся–то?

Я вымыл руки и взял малую. Она тут же закрутила светленькой головёнкой.

— Хочешь подержать? — весело спросил я Мериса, взиравшего на меня теперь с лёгким испугом: малая была как раз в две моих ладони.

— Как назвали? — спросил он, не делая попытки взять девочку. Но я решил настоять на своём и сунул кроху ему.

— Иди, Пуговица, к дяде! Никак не назвали. Тебя ждём.

Вес был взят. Держал малую Мерис, как мину с не выкрученным «разрядником». Меня это здорово развлекало. Айяну — нет. Но хоть не возражала, и то — ладно.

И тут случилось то, чего я собственно и ждал. Проснувшись, девочка обычно думала какое–то время, а потом радовала окружающих чем–нибудь мокрым и теплым.

Громко смеяться было нельзя, чтобы не напугать ребенка. А как не смеяться? Морда у Мериса стала презабавная, по рукаву побежала тонкая струйка…

— С боевым крещением, генерал! — сказал я, едва сдерживаясь, чтобы не расхохотаться. — Снимай с неё рубашку, сейчас мы её переоденем.

Малая была в длинной распашонке, по причине влажной летней жары.

Нет, похоже, задачу я генералу поставил невыполнимую. Это надо было записывать на видео, как он забегал по комнате с девочкой, не понимая, что он теперь должен с ней делать и как.

Я веселился, Айяна терпеливо делала вид, что её здесь нету. А потом и совсем вышла.

Я принципиально не собирался помогать Мерису. Показал, куда можно положить малую и всучил чистую распашонку.

Пуговица не любила лежать на мокром и начала сердито морщить нос и насупливать светлые бровки.

— Давай–давай, — сказал я. — А то сейчас разорётся.

Мерис озадаченно топтался вокруг деревянного комода, где лежала девочка. У меня чесался язык. Очень хотелось сказать что–нибудь вроде «Слева, слева заходи!» Но я кусал губу, трясся от смеха и молчал.

Мерис наконец решился, расстегнул застёжку на пузе и попробовал вытащить из короткого рукава маленькую ручку. Малая набычилась и …взвревела, как сирена радиационной опасности. Мерис отскочил от неё, а я, подвывая от сдерживаемого смеха, подхватил крошку на руки и закружился по комнате. Она это дело любила и тут же смолкла. Я стащил мокрую распашонку и набросил сухую.

— Всё, Пуговица, попалась. Напугала дядю, да? На, держи, — я отдал кроху Мерису. Начнёт вертеть головой и чмокать — значит, есть захотела. А пока — знакомься, давай.

И я тоже выскочил из комнаты. И так скулы уже заболели.

Только привалившись спиной к двери, я расхохотался, наконец. Ну, Мерис влип. Неужели и у меня был такой же глупый вид?

Надо было готовить воду для купания, и я, просмеявшись, пошел на кухню. Травяной отвар уже стоял на столе, а воду полагалось тащить мне. Вода грелась в баках на улице. Блага цивилизации здесь тоже имелись, но Айяна сразу сообразила бы, откуда я взял воду.

И я пошёл на улицу. И увидел, как на свободной от деревьев лужайке перед домом нахально снижается малая «капитанская» шлюпка, «двоечка», мигая знакомой мне россыпью маячков. Дьюп! Вот почему я не сразу понял, кто у нас в гостях. И этот был рядом. Я побежал навстречу, от переполнявшей меня радости перемахивая через клумбы. Что у нас за праздник сегодня? Кто–то хороший родился или кто–то плохой — помер?

Колин был один. Даже без пилота.

Мы не виделись с неделю. После того, как я покинул «Леденящий», эрцог велел мне сразу лететь на Къясну, и я первый раз в жизни послушался доброго совета. Потому, наверное, больше никуда по дороге и не влип. Послушался я, правда, из своих соображений. Совсем не хотелось допроса на тему, что я всё–таки натворил на корабле Локьё.

— Мальчишка, — сказал Дьюп и улыбнулся чуть–чуть, оценивая мой одомашненный вид.

— А что за столпотворение, на ночь глядя?

— Просто летел мимо.

— Мимо?!

Къясна вращалась вокруг солнца, находящегося глубоко в экзотианском тылу. Этот сектор, у нас он шёл просто под номером, называли здесь Система Дождей. Возможно, потому, что климат на многих планетах был теплый и влажный. Особенно на Джанге — столичном мире сектора.

Но Колин не стал конкретизировать и пошёл в дом.

Я обогнал его, махнув через очередную клумбу. В этом не было уже особой необходимости, но прыгать мне понравилось. Тело, соскучившись по нагрузкам, вело себя как застоявшаяся лошадь. Оно сказало мне «и–го–го» — и поскакало галопом. Ну и я тоже поскакал.

— Вижу, что отдохнул, — кивнул Колин, которого я подождал на крыльце. — Что они с тобой делают?

— Ничего, — удивился я. И понял: что–то таки делают. Я переменился внутренне за эти неполные два месяца на Къясне. Стал гораздо спокойнее и больше походил теперь на человека своего возраста. Значит, я опять не просёк, что происходит. Но, по крайней мере, боли или дискомфорта это мне не причиняло.

— Ну вот и ладно, — сказал Дьюп на невысказанное мной, и провел рукой по моей давно не стриженой голове. — Я вижу, что в тебе что–то изменилось. Надеюсь, это к лучшему.

Ординарец Мериса, которого я отогнал от «фонаря» — даже не подошёл к нам. Но Дьюп и так опознал его. А может, просто знал, что Мерис уже здесь.

— Где Виллим?

— С Пуговицей возится.

— С Пуговицей? — переспросил лендслер. И добавил по–экзотиански. — Ла майи–эль? (Маленькая, как пуговица»).

Я фыркнул. А он прошёл на половину Айяны, где она не только спала, но и работала, потому мы с Тоо без спроса туда не заходили. И Дьюп просто так не пошёл бы. Значит, между этими двоими всё–таки что–то есть… Я ещё раз фыркнул и поскакал за водой.

Принёс. Поставил немного воды на плиту, работающую на природном газе, чтобы кипяток был на всякий случай. Достал из шкафчика полотенца и пеленки. Вроде всё.

Успел налюбоваться на ординарца на лужайке, пока пришла Айяна, следом за ней — Колин, а потом и несколько побледневший Мерис заглянул. Да так и застрял на пороге. Хотя мог бы и войти. Не такая уж маленькая кухня.

Айяна стала доводить до нужной температуры воду, а малявку передала Дьюпу. У того ни один мускул не дрогнул — взял и взял. Или раньше имел дело с полуголыми младенцами, или у него вообще нервы были гораздо глубже, чем у нас с Мерисом.

Купаться малая любила. Она зашлёпала по воде ножками и ручками.

Мерис предусмотрительно сделал шаг назад. От брызгов что ли спасался?

Колин опустил руку в воду и Айяна посторонилась, разрешая ему подержать малую. Я махнул Мерису — присоединяйся, мол. Но Мерис на провокацию не поддался.

И тут до меня дошло, что Дьюп делает что–то странное. Он придерживал левой рукой малую, а правой — несколько раз коснулся её лба, приговаривая что–то почти неслышно. О том, что Колин был сосредоточен — говорили капельки пота, блестевшие на его лице.

Я посмотрел на Айяну: она всё видела, но не реагировала. Значит, сговорились. Подошёл поближе. Пуговица была моя, и я должен был понимать всё, что происходит. Хватит мне проблем со своей персоной. Но перебивать не стал, спросил, когда Дьюп уже закончил.

— Что ты делал?

— Там, где я родился, так защищают младенцев от… — он помедлил. — Неоправданной крови. Вокруг твоей девочки — слишком много людей в форме. И ничего с этим уже не поделаешь.

Мерис, наконец, вошел в кухню. Похоже, он боялся именно обряда, или был против него.

Я положил на горячую крышку кастрюли полотенце, чтобы согреть его. Сейчас Айяна покормит малую, и она отвалится на боковую.

Мерис — гад всё–таки. На голую грудь Айяны он может смотреть, а на то, что делал Дьюп, якобы не может. Ладно, вдох — выдох и все успокоились.

Айяна унесла малышку, а мы перешли в гостиную. Я видел — все окна были распахнуты — как вернулся Тоо. Махнул ему, но он сразу ушёл к себе. Хотя, вряд ли он не заметил, как я ему семафорю.

Свет никто зажигать не собирался. На столе сиротливо лежал один единственный шар, заполненный светящимся газом, по стенам прыгали причудливые фигуры, когда кто–то из нас изменял позу. Белой тенью возникла Айяна и села на подоконник. Дьюп шумно вздохнул.

— Ну, а ты что скажешь, женщина? — спросил Мерис.

— Скажу, что я бы поспорила с человеком, писавшим это заключение. Да, к анализам и энографии придраться невозможно. И относительно физиологии процесса — он совершенно прав. Но. Либо у них плохие психотехники, либо — они кое о чём умолчали. Это не может не броситься в глаза человеку опытному. Возможно, вы и сами наблюдали, что некоторых ситуациях ваш мальчик действует так, словно ЗАРАНЕЕ не имеет выбора. Не может поступить иначе по каким–то важным для него причинам.

Я понял, что говорят опять обо мне. Только бы не погнали спать.

— Или словно бы в нём в определённые моменты срабатывает подсознательная программа, — продолжала Айяна. — Пока довольно трудно понять, что именно происходит. Рискну предположить, что ваши «друзья» пытались разобраться, но результата не получили. Или результат был, но остался им не понятен… Хотя, я думаю, они работали с ним и под гипнозом. Вряд ли так, как это делаем мы, потому, теоретически я могу ввести мальчика в глубокий транс и попытаться вытащить что–то непосредственно из подсознания. Как вариант. Но делать это я не советую. Возраст. Он и так слишком много перенёс. Ему нужен отдых, а не подобного рода эксперименты. Не оправданные ничем эксперименты. Могу вас заверить, если бы людям Локьё удалось узнать хоть что–то достаточно ценное или спорное, они просто не отпустили бы мальчика. И ты, — она посмотрела на Дьюпа. — Рисковал тоже неоправданно. Да, я могу подтвердить — с ним всё не так просто. Но я не буду вмешиваться. И вам не советую.

— А если он сам захочет? — спросил Мерис.

— Пусть только попробует, захотеть «сам» с чьёй–то подачи, — многозначительно покачала головой Айяна.

Я молчал. Во–первых, я не понимал, что именно должен хотеть, во–вторых, чувствовал, что как только открою рот, тут же и вылечу отсюда.

— Значит, ты полагаешь, что информация в его подсознании всё–таки есть? — спросил Дьюп. — В таком случае я не понимаю Локьё.

— И я не понимаю, — тихо сказала Айяна.

— А сознательно он может помнить? Например, по инерции или по аккреации? — Колин обернулся, и глаза его блеснули в темноте. — Анджей, скажи, что–то удивило или насторожило тебя на корабле Локьё? Что–то необычное, на что ты не знал, как реагировать?

Я задумался.

Меня никто не торопил. Время, казалось, медленно крутилось внутри светового шара на столе. В голову — вообще ничего не шло, и я решил рассуждать вслух.

— Эрцог вообще странно относился ко мне. Он сразу и принимал и не принимал меня. И приближал, и отталкивал. Не скажу, что меня это удивляло. Мы были врагами, но между нами возникали какие–то человеческие симпатии. Так бывает…

— А что удивляло? — тихо «подтолкнул» меня Дьюп. Голос его подплывал в темноте как при неуверенной связи. Или это со мной что–то не так?

— Меня удивил его личный врач, — ответил я неожиданно для себя. — У него одно имя, как у Дарама. И у его ассистента тоже одно имя. А когда я спросил у ассистента, откуда он родом — тот словно бы не услышал… И ещё… — я задумался. — Не знаю, как объяснить, но… В какой–то момент все эти имена выстроились в моей голове в какой–то странный ряд… — я потёр руками виски. — Между ними есть что–то общее, хоть я и не знаю — что. Дарам, личный врач эрцога — Домато, его ассистент Элиер и… Рогард. Кто–такой Рогард, Колин? Просто поэт?

— Не просто поэт, — покачал головой Дьюп. — Рогард — один из Ушедших. Спустя примерно сто лет после первой волны массовых реомоложений, часть тех, кто прошёл эту процедуру заявили о несовместимости развития общечеловеческой морали и современной общественной идеологии. Рогард был одним из изобретателей некой новой философии человека, противоречащей принятым в Империи и Содружестве* принципам общественного управления. Понятно, что ни нашим, ни экзотианским властям это совсем не понравилось. И все упоминания о новой философской системе, к сожалению, вымарывались с самого начала. Только первые сборники стихов Рогарда находились в широком распространении, и как их потом не изымали, найти их можно. Потому его и помнят сейчас как поэта. Последователей новой философской системы очень быстро объявили государственными преступниками. Но, насколько я помню, поймать и посадить никого тогда не смогли. — Он поднялся, подошёл к окну и замер, вглядываясь и вслушиваясь в ночь. — Дарам, как я понял, не экзотианец? Кто он?

— Это — к лорду Джастину. Он нас познакомил.

— Дарам — навигатор погибшего во время последнего нелинейного столкновения «Пала». — Помог мне Мерис. — У них были какие–то непонятные мне отношения с Агжеем. Из серии — маразм крепчал.

— Сам ты — маразм, — огрызнулся я беззлобно.

Дьюп вздохнул.

— Ты с ним разговаривал, Виллим?

— Было. Вашего розлива мужик. Нисколько не проще тебя или Адама. Только должность занимал пониже. Но, я думаю, сам не хотел. Монстр ещё тот был. Подошёл ко мне на Аннхелле и тихо так говорит: «Сообщите капитану Лагаль, что вы оставляете меня в своём распоряжении». Я уже открыл рот и что–то сказал, когда понял, что… Спирт в этом доме есть?

— В этом доме есть всё, — спокойно ответила Айяна, но с места не двинулась.

— Рассказывать такое на сухую я не буду, — сказал Мерис и передёрнул плечами, как от холода. — У меня от ваших штучек — мозги валятся в печень.

Айяна раздумывала ещё несколько секунд, но встала с подоконника и прошла на кухню. Оттуда она вернулась с небольшим подносом: какой–то местный крепкий напиток, шарики чёрного сахара и местный же аналог шоколада, наколотый крупными кусками. На кухне зашумел, поставленный на огонь чайник.

Мерис, ругнувшись, пролил в полутьме спиртное, и в комнате запахло по–осеннему терпко. Время во мне снова начало зависать, и я потряс головой, чтобы избавиться от этого странного ощущения. Дьюп развернулся вместе со стулом и положил руку мне на плечо, успокаивая.

— В общем, он ЗАСТАВИЛ меня сказать, всё, что ему было нужно, — продолжил, наконец, закусив сахарным шариком Мерис. — И только спустя две или три секунды я понял, что произошло. Хотел объяснить этому мерзавцу, что о нём думаю, но неожиданно спросил его о погоде…

Мерис налил себе ещё и залпом выпил.

— Это был даже не гипноз. Я всё помню. Возникало ощущение какой–то параллельности меня самого: один я говорил о чём–то с этим «Дарамом», второй — злился и пытался вклиниться. И ещё. Я думаю, этот парень точно знал, что случится в ближайшие дни. Он говорил со мной так, словно никакого «завтра» для него вообще не существовало. Да и погиб «Пал» очень сухо и просчитано. Он сцепился с «Новым Бостоном», одним из новейших кораблей экзотианской эскадры и буквально утянул его в пространство Метью. Вышли они на орбите Аннхелла, а, когда «Бостон» попытался развернутся, «Пал» воспользовался гравитационным моментом планеты и засадил ему прямо в реактор. «Бостон» потерял управление и начал падать. А еле живой «Пал» до последнего держал активированными отражатели. И, будь он хоть чуть–чуть помощнее, ему удалось бы посадить оба избитых корабля. К сожалению, отражатели не выдержали, но взрыв произошёл уже на стадии выгорания реактора антивещества, что называется, в минимальном объёме…

— Я помню, — сказал Дьюп. — Брешь в строю Локьё они проделали основательную. «Новый Бостон» входил в огневую пирамиду, направляющую движение крыла. По сути, выбив «Бостон» — «Пал» эту пирамиду развалил и дезориентировал всё крыло.

— Только предвидящий последствия мог решиться на такое, кто–то вроде тебя или Адама, — Мерис снова налил себе, а Айяна принесла чайник.

По комнате волной прокатился запах завариваемого йилана, Дьюп убрал руку с моего плеча, потянувшись за чашкой. Мне сразу стало холодно.

— Как ты познакомился с Дарамом, Анджей?

Я ждал этого вопроса. Но мне совсем не хотелось отвечать на него при Айяне и Мерисе. Выбора, однако, не было. Но я изо всех сил старался обходить скользкие углы. Я и сейчас не понимал своего удивительного доверия к Дараму и привязанности к нему, возникшей с самой первой встречи.

— На «Пале» и познакомился. Лорд Джастин просто сказал, что я должен взять Дарама к себе. Я взял. Не знал даже, что он — навигатор, хотя мне тогда как раз нужен был навигатор. Дарам… вроде как присматривал за мной, по поручению лорда Джастина. Хотя формально подчинялся мне. Но… подчинялся ровно настолько же, насколько я ему, — сформулировал я, наконец. — Он выполнял мои приказы, но воля его всегда оставалась свободной. Думаю, я бы просто не смог ему приказать что–то такое, чего бы он не захотел исполнять. И то же самое я заметил в отношениях эрцога и его личного врача. Сначала, я решил, что дело в возрасте. Домато на полсотни лет старше эрцога, он знает его с детства и всё такое. Но потом Локьё рассказал мне, что когда он был мальчишкой, Домато бил его в воспитательных целях… Локьё человек крайне властный. От подчинённых он не терпит ни одной незапротоколированной фразы. И он рассказывал мне это, смеясь, он не сомневался, что именно доктор имел право воспитывать его таким образом. Я вспомнил, что и сам принимал от Дарама любое насилие над собой. Одна кровь Кьёхо чего стоила. Но мне даже в голову не приходило послать его вместе с этой кровью. И ещё. Колин, ты знаешь, как я отношусь к медикам, но на корабле Локьё оба медика — такие же, как и Дарам. И я почти спокойно относился ко всему, что со мной делали.

— А что там с тобой «такого» делали, — спросил, уловив напряжение, Дьюп.

— Обследований — просто не помню. Но всё прочее медицинское звяканье обычно вводит меня в ступор. Тут же я чувствовал себя вполне спокойно. А уж сапфир этот…

— Какой сапфир?

Я сходил в спальню за камнем. В свете одинокого светового шара он был особенно хорош. Внутри бегали и переливались искры.

— Один из родовых камней Дома Сиби, — сходу определил Дьюп. — Откуда он у тебя?

Пришлось рассказывать. Когда я дошёл до того, куда именно этот камень подевался и как его из меня вытаскивали, я был страшно рад, что вокруг темно и лица моего практически не видно.

— И, тем не менее, если бы мне это предложил обычный медик, я бы его убил, — закончил я. — А тут перетерпел как–то. В общем, они однозначно яблоки из одной корзины — Дарам, Домато и Элиер. Воля и насилие в них переплетены как–то иначе, чем во мне. И не только на меня это влияет. На эрцога, похоже, тоже. Думаю, что Домато вполне мог НЕ сказать Локьё о тех своих наблюдениях, которые напрямую не вытекали из результатов обследования. С него станется. А эрцог ему доверяет явно больше, чем прочим.

Мне не хватало слов, чтобы объяснить то, что я почувствовал, и я замолчал.

— При чём тут Рогард — я так и не понял, — сказал Дьюп.

— Я сам не понимаю, но, когда мне пришло это в голову, я был как раз рядом с Элиером, и он зажал мне рот рукой. Чтобы я случайно эту мысль не озвучил. Я уверен — это как–то связано, хотя я мог всё смешать в одно совершенно случайно, просто по аналогии с одним именем у всех четверых.

— Это всё? — спросил Мерис, когда моё молчание затянулось. — Услышанное я могу подвести под одну фразу: «Что–то мне такое померещилось…»

— Я думаю, скоро тебе станет яснее, — парировала Айяна. — Ему не померещилось, генерал Мерис. Философия Ушедших действительно совершенно иначе осмысливает Волю и Насилие. В своё время они объявили существующие правящие системы, ОБЕ системы, и нашу и вашу, — правлением выродков и дегенератов. Мотивируя это тем, что государство, построенное на борьбе за власть и военном преимуществе — это даже не тирания. Это именно правление недоразвитых ублюдков с извращённой психикой, моральных уродов или людей, глубоко больных психически, если так будет понятнее. И, я полагаю, что Ушедшие так или иначе находились на более высокой ступени развития, чем современные нам представители человечества. Так что, не торопитесь с выводами, «генерал», — в должность Мериса она сумела вложить столько ехидства, что я опять порадовался темноте.

— Вот ещё что, — сказал Дьюп. — Я гораздо меньше опасаюсь всех этих фантастических «Рогардов», да и Локьё тоже, нежели твоего старого знакомого Анджей. Фон Айвина. Он тоже что–то знает. Виллим, не вздумай в одиночку входить с ним в контакт. Никак, нигде. Анджей пока останется на Къясне. Но меня уже начинает беспокоить то, что он здесь один и без охраны.

— Он на территории храма, — возвысила голос Айяна.

— Это Локьё знает, какие результаты может иметь вмешательство в предопределение эйи. А фон Айвин относится к так называемой «новой» элите, мало что ещё испытавшей на собственной шкуре. И, как правильно указала Проводящая, ничего особенно здорового в системе управления государственной машиной — нет. Потому отсутствие личного опыта может завести фон Айвина куда угодно.

История десятая. «Леденящий»

1. Флагман командующего эскадрой Содружества эрцога Локьё «Леденящий»

Эрцог дома Сапфира Аний Локьё не имел возможности как следует выспаться вот уже пятые сутки. Он задрёмывал ненадолго, но дурные события, или такие же дурные мысли будили его, и всё начиналось снова: йилан, чтобы окончательно проснуться, протокольные совещания, раздражающие собеседники, отвратительные в своем напыщенном самомнении.

Самомнение, полагал эрцог, одна из опаснейших форм духовного рабства. Чем выше мы ставим себя над миром — тем в более глубокой яме держит нас неизведанное, чем увереннее мним себя хозяевами положения, тем глубже души проедены страхом. Высокая власть — требует смирения, потому что с любой высоты придется когда–то падать…

Да, он устал. Паутина вибрировала, предупреждая, что варианты близлежащих событий слишком зависят в эти дни от глупости или ума отдельных двуногих. Она требовала от него ухода во внутреннее, но внешнее вцеплялось как гаки, (хищник с влажных планет, состоящий почти на половину из зубастой костлявой головы). И он погряз в суете.

Вчера день испортил Пфайфер, которого эрцог именовал про себя «наша истеричка», сегодня надлежало решить что–то с алайцами. Время их контракта истекало, а Локьё ощущал, что «Хайор» ему ещё понадобится.

Он размял плечи и поднялся из кресла, в котором задремал.

Ему ничего не снилось. Это был «сон вызова», особого транса, когда душа пребывает в иных мирах. Эрцог знал, что в таком сне беспомощен, но амплитуда колебаний паутины увеличивалась, и выбора его бестелесная суть в такое время, как правило, телу не давала. Он становился вялым и засыпал везде, где предоставлялась такая возможность.

Мальчиком его когда–то посчитали слабым и болезненным из–за этой способности отдаваться временами небытию. Но годы закалили его дух, научив взирать на мир достаточно строго и в полутрансе вызова, а телом он слаб никогда и не был. Это медицина была слаба тогда. А может, отец, мало одаренный в плане психических дисциплин, не позаботился заранее о балансировке нервной системы сына.

Эрцог помнил, что когда раздраженный вечными болезнями сына, отец показал его личному медику, болезни на том и кончились. Домато понял, что именно происходило с мальчиком, и стал сам контролировать его нервные нагрузки, закалять и разговаривать, когда это было необходимо. Он оказался достаточно строгим наставником. Лет в десять мальчишеские истерики прекращал под ледяным душем, в 15 — взялся за розги. Но, к удивлению Ания, такое воспитание как раз не обессиливало его, напротив, Домато легко возвращал ему бодрость духа и определённое равновесие. Не злоупотребляя своей волей.

Случаев, когда он вот так настаивал на своём, было — по пальцам пересчитать. Первый раз он приучил таким образом будущего эрцога не переходить определённых рамок, где возбуждение переходило в истерику. Второй… Или, правильнее, третий?

В первый раз — его, мальчишку, отец оставил на корабле старшим на время своего отъезда. Будущий эрцог (он тогда и представить не мог, что унаследует титул, но и родового гонора хватало — с избытком), дня три или четыре чувствовал себя полным хозяином положения: командовал всеми, кого видел, до визга орал на стюарда, не разрешавшего ему без подтверждения отца, спиртное… Стюард, скорее всего и пожаловался Домато, который вошёл во время очередного приступа мальчишеской ярости и увёл Ания в корабельную оранжерею.

Там было прохладно и тихо, и разгоряченный мальчик сразу озяб. Да и непонятные действия доктора испугали его, в чём он, впрочем, не собирался себе признаваться.

Домато аккуратно срезал несколько веток.

— Смотри, — сказал он. — Это берёза. Прикосновение её ветвей к телу — лечит. Лёгкое прикосновение снимает стресс, сильное — проясняет мысли и возвращает радость. Но берёзовые ветки нам с тобой не подойдут, они старые и хрупкие. Зато здесь растет подходящая ива. Из неё розги получаются не хуже.

Розги? Аний не знал этого слова, но насторожился. Отсутствием чувствительности он не страдал и приготовления Домато ему не нравились.

Тот срезал несколько длинных и гладких ивовых веток, очистил от листьев.

Потом взял мальчика за руку:

— Пойдём, мне жаль, что у тебя именно такой характер, но тебе это необходимо.

— Какой это «такой»? — засомневался Аний.

— Тебе всё достаётся слишком легко. Это может тебя испортить.

Мальчику хотелось убежать, но он шёл, ведь он же был таким взрослым.

В смотровом кабинете доктор вымыл прутья и поставил их в вазу с водой, оставив только один прут.

— Снимай одежду, — сказал он, и голос был совершенно обычный: негромкий и спокойный.

— Ты что, собираешься меня бить? — взвился Аний. — Меня?

— Я полагаю, тебе необходимо именно это.

— Но я не хочу! Я вообще не желаю больше тебя терпеть! Кто ты такой! Как ты смеешь! — выкрикнул испуганный Аний и понял, что лучше было рта не открывать вообще.

Взгляд Домато потяжелел. Дрожащий мальчик попятился и сам не понял, как выскочил в коридор.

Это было неправильно. Несправедливо. С ним нельзя поступать так!

Он несся по коридору и все, попадавшиеся ему на пути, казалось, оглядывались и смеялись в спину.

Аний влетел в свою каюту, а не в капитанскую, где он с удовольствием торчал последнее время, и заперся изнутри. Ему казалось, что Домато придёт и попытается вытащить его отсюда. Но никто не пришёл.

К вечеру он усвоил, что бывают пытки неизведанностью и одиночеством. Он пытался читать. Пытался пожаловаться отцу, но не сумел побороть стыда. Пытался переписываться с друзьями, но тоже не находил слов, чтобы пожаловаться или спросить совета. Да у него и не было друзей, которым он мог бы доверить такое сильное переживание. Раньше он мог бы довериться Домато, но теперь…

Наконец, он просто очень захотел есть. Вызвать стюарда казалось ему верхом глупости — стюард и был, по его мнению, главным заговорщиком. Он и был виноват!

Пришлось пробираться в столовую самому, через силу отвечая на приветствия членов экипажа и свитских. Голод тем временем пропал, оставив боль и тяжесть в желудке.

Он вернулся, снова запер магнитный замок. Уснуть, однако, не смог. Только часа за два до утреннего сигнала задремал ненадолго, и тут же был выброшен из сна. Не корабельной сиреной. До неё ещё оставалось достаточно времени, чтобы одеться, умыться, почистить зубы. И ещё постоять в полутьме коридора, дожидаясь, когда же зашипят раздвижные двери и разгорится свет. Потом он быстро пошёл по коридору, но, чем быстрее шёл, тем явственнее растягивалось время.

Доктор был у себя. Он, не спрашивая, открыл дверь в смотровую, и Аний был благодарен ему уже за это.

Мальчик ещё пытался думать, кто именно был виноват больше во всей этой истории, он или стюард, потом розга свистнула и мысли о мести тут же пропали. За пять или десять минут он пережил заново вчерашние страх и ярость, потом — стыд, сожаление. Но порка прекратилась только тогда, когда он обессилел и чувства ушли все.

Домато спокойно поставил прут в вазу. Он ничего не сказал, но Аний понял, что это не конец.

Он действительно сорвался второй раз, наверное, дня через три. И в этот раз было гораздо больнее, потому что прошлые синяки ещё не прошли, да и он знал уже, что будет долго и больно. Но на этот раз его отпустило. Он понял, что может справляться с собой, и что источник его ярости прежде всего в нём самом. И Домато убрал вазу из смотровой.

Прошло пять лет, прежде чем перед ними снова встала эта же проблема: насколько самость человека оправдывает подчинение и даже смерть других, таких же, как он. Но это уже не решилось так просто. Вернее решилось, но облегчения не принесло. Эрцогу ежедневно приходилось перешагивать через чужие жизни. Разве что, он смог не делать этого в поспешности и в гневе.

Аний Локьё вздохнул, сильно зажмурился, прижимая подбородок к груди и прогоняя головную боль. Еще раз повел плечами. Включил чайник.

Он привык обслуживать себя сам — слуги и ординарцы раздражали его и мешали умственным упражнениям.

Корабль вошёл в фазу торможения с приличным толчком: видимо, когда выключился основной двигатель, «боковые» немного несинхронно приняли скоростную нагрузку. Эрцог поморщился. Этот нахальный зеленоглазый пацан — капитан «Каменного ворона» (!), тоже поморщился бы сейчас. Сумасшедший имперский щенок на корабле с легендарном для Содружества именем…

«Каменный ворон» был одним из древних космических судов, сбросивших платформы с переселенцами над Доминэ. Синее морозное небо и тёмная громада корабля. Эрцог так часто видел эти старые кадры, что казалось — он извлёк их теперь из собственной памяти.

Что означает это название для мальчишки? Совпадение? Знак? Щенячья блажь?

И почему именно к этому имперскому капитану вдруг попал утерянный столетие назад, родовой сапфир дома Сиби?

Когда эрцог увидел камень, сердце его стукнуло. Всё разъяснилось, казалось. Мальчик, наверное, был полукровкой, внебрачным сыном кого–то из дома Сапфира, или даже его собственным сыном — Аний не очень–то держал в памяти все свои связи. Парень был высокий, с мощным костяком, белобрысый — всё это в сумме вполне могло указывать на кровь доминантов — элиты правления мирами Содружества.

Но нет. Анализы показали, что не только с домом Сапфира, но и ни с одним из правящих домов у щенка не было ничего общего. И, тем не менее, хитрые грантские мастера отдали камень ему.

Эрцог уже отдал приказ, навести справки об этом Абио…

Приказ бессмысленный. Архивы почти ничего о грантсах не содержали, а отправлять кого–то на Грану… Кого?

Всё было неправильно, не так. Не нужно было отпускать от себя мальчишку!

Однако нарушенное слово привело бы к возобновлению военных действий, чего ему сейчас совершенно не хотелось, учитывая путающегося под ногами Пфайфера. Ум лендслера, нового лорда Михала, не горячее, чем у «ледяных» лордов. Одно неверное движение вечно истерящего Пфайфера, и войну в этом секторе вообще можно проиграть.

Кроме того, Локьё боялся…нет, не схватки с вашугообразным лендслером. Томаш Михал относился к себе жестоко, ставя себя психически и телесно над гратой, что повышало его шансы на победу. Но схватиться с ним было бы даже забавно. Это была бы схватка школ и традиций. Кровавая, но весьма любопытная.

А вот привязаться к мальчику…

Закон не запрещал привязываться к собственным сыновьям. Они всё равно не смогли бы стать наследниками. Наследника придётся выбирать из племянников всех мастей, такова традиция. Только внуки смогут принять участие в борьбе за титул. Потому, хотя бы одного из семи законных сыновей и одиннадцати официально признанных, но незаконных он мог бы любить. Но не любил. И первый раз испытал вдруг какую–то симпатию к абсолютно чужому щенку. С чего бы это вдруг? Правда, никто раньше не отвечал эрцогу так нахально. Даже равные остерегались хамить в лицо, за спиной, впрочем, вытворяя достаточно… Этот же за спиной не сказал ни слова, за ним наблюдали внимательно. Но наедине… Дурак? Или слишком умный? Мальчишка не переходил невидимой грани, точно поддерживая заданный тон. И в этих разговорах «на равных» было непривычное обаяние…

Локьё в раздражении швырнул алайский контракт на покрытый свежим слоем силикона подковообразный стол и велел вызвать Бризо.

Тот не промедлил. За более короткое время прибыть с «Хайора» на «Леденящий» было просто невозможно. Настроения алаец чувствовал прекрасно. Хитрый, изворотливый мерзавец. Окажись таким же мерзавцем мальчишка–капитан, всё было бы осуществить гораздо проще.

У эрцога заломило виски, и он раздраженно рявкнул на ухмыляющегося Бризо.

Бризо любил, когда кому–то рядом больно. Однако приходилось терпеть его. Содружеству нужен Аннхелл — слишком много времени и ресурсов вложили в эту планету, чтобы оставить её имперцам.

И от непредсказуемого имперского капитана следовало избавиться. Но — как?

Убийство потянет за собой неправомерное натяжение нитей в секторе. Капитан — емкая и тяжёлая фигура. Лучше всего подошло бы что–то аккуратное и без лишних эксцессов. Тюремное заключение, например. Или высылка из сектора. Или — болезнь… Длительная затяжная болезнь, вроде ишчи — «отнимающей память»…

Бризо что–то говорил, но, видя задумчивость эрцога, замолчал.

— О чём ты там? — нахмурился Локьё, поняв, что не слушает собеседника.

— Сматываться нам, говорю, надо. Дельце–то не выгорело. А денежки я взял.

— Ну и разве не хорошо тебе?

— Хорошо–то хорошо, а пересидеть бы, — хмыкнул Бризо.

Эрцог и так подозревал, кто именно заказал Бризо голову имперского капитана, а теперь его подозрение переросло в уверенность: по данным разведки в сектор Абэсверта возвращались корабли генериса Клэбэ фон Айвина. Значит — фон Айвин… Нет уж, эта имперская свинья капитана «Ворона» не получит. Это было бы почище, чем перепоручить щенка Бризо, положившись на его «природные» честность и человеколюбие… Интересно, алайцы вообще понимают как–нибудь слово «честность»?

— А что, — лениво спросил эрцог. — Клэбэ много заплатил тебе?

Бризо глядел исподлобья, но не отпирался. К гиперосведомлённости Локьё он уже привык.

— Достаточно, — буркнул он, наконец.

— Значит, мы не зря отпустили капитана — он и вправду чего–то стуит.

— Отпустил–то ты, а расплачиваться… — попробовал огрызнуться Бризо.

— Ну–ну… — выжидающе посмотрел на него эрцог. Но алаец уже сдулся.

— Вот так всегда, — фыркнул Локьё. — Только захочешь тебя наказать примерно, а ты уже в кусты. Что ж, может, это некая разновидность алайского ума, взамен общедоступных его разновидностей… — он помолчал. — Ты полагаешь, что «Хайор» должен уйти на время? Но давай промоделируем, что может сделать с тобой фон Айвин, учитывая сложившуюся ситуацию: временное перемирие, противостояние с разных сторон условной границы…

— Ты хочешь сказать, что твои корабли защитят бедного алайца? — удивился Бризо.

— Ну, не такого уж бедного, учитывая выплаченные тебе деньги, но защитят. А удрать, если начнутся военные действия, ты всегда успеешь.

Несколько секунд Бризо смотрел на эрцога с сомнением, зрачки его дышали, словно он оценивал что–то более сложное, чем честность привычного партнёра. Потом узкий рот раскрылся.

— Я тронут.

— Что значит «я тронут»? Что ты имеешь ввиду, безграмотное животное? «Я тронулся»?

— У нас тоже есть свои понятия о благодарности…

Эрцог приподнял в мнимом удивлении брови.

— Это из какого места у тебя прорезалось вдруг БЛАГОДАРНОСТЬ? Ты хочешь моей безвременной кончины на почве борьбы с социальной сегрегацией?

Бризо набычился, и эрцог понял, что какие–то странные чувства действительно терзают алайца.

— Ну–ка, ну–ка, — сказал он, наклоняясь к столешнице, он и сидя был гораздо выше Бризо, и заглянул в желтые змеиные глаза с вертикальными зрачками. — Что ты этим хотел сказать? За что именно ты мне, якобы, благодарен?

— За то, что не дал убить его, — выдавил Бризо, и его покрытые тонкими чешуйками пальцы задвигались в противоречивых жестах, как будто алаец хотел сразу выразить и расположение и неудовольствие.

— На–адо же, — протянул эрцог. — И чем он тебе понравился? Отвечай! — он свёл брови и перехватил ментальную нить разговора, так что у алайца сдавило горло. — И только попробуй соврать мне!

— Он, — Бризо хватанул воздуха, закашлялся и выдавил через кашель. — Он живой.

— Что значит — «живой»? — эрцог желал объяснений.

Но Бризо помотал головой и повторил:

— Живой.

— А мы, что? Мертвые..? — начал эрцог раздраженно и замолчал, задумавшись. Действительно, в религии алайцев человек изначально мёртв. Рождаясь, он из мира живых переходит в земной мир страданий и смерти. Оттого убийство у алайцев считается актом благородным, можно сказать оживляющим. Противоречило бы этому принципу только убийство «живого»… Похоже, Бризо сомневался в своей оценке имперского капитана до последнего, но слова эрцога о защите «Хайора» — склонили–таки чашу весов. — А с чего ты взял, что он — «живой»? — продолжил допрос эрцог.

— Люди мои говорят. Говорят — он любит.

— Кого, болван?

— Всё любит. Мы любим себя — а он любит всё. Мертвый тоже может любить. Но мёртвый любит зачем–то. Я люблю женщину за удовольствия, которые она мне даст и детей, которых родит. Я люблю тебя за боль, которую ты мне даришь. А он просто любит. Как в сказках. Мои люди волнуются и много болтают.

Эрцог задумался. В чём–то Бризо был прав. Поведение молодого капитана ни под какие корыстные мотивы не попадало, как его не верти.

Взять хотя бы историю с самим Бризо. Получив в подчинение алайский корабль, мальчишка вполне мог выяснить отношения и с его капитаном. Эрцог вспомнил кинувшуюся на алайца собаку… Нужно–то было всего лишь промедлить долю секунды… Но мальчик реагировал на Бризо, как на любого из своих. Локьё видел это прекрасно. Настолько необидчивый? Или..?

Эрцог вспомнил, как имперский капитан опускал глаза или отводил взгляд, пережидая вспышки его собственного гнева, и поднимал их снова, такие же чистые и настырные.

— Забавно, — сказал он, наконец. — Ладно, возвращайся к своим. Ври фон Айвину, что хочешь — мои корабли в обиду «Хайор» не дадут. Цену моему слову ты знаешь.

Бризо сдержанно кивнул и повторил так странно звучащее в его устах:

— Благодарен.

Гадкое дельце, думал Локьё, уставившись в закрывшуюся дверь. Просто — сквернее не бывает.

Разговор с Бризо вывернул наизнанку всё, в чём пытался он убедить себя последние дни. Похоже, щенок–капитан вписан в паутину гораздо основательнее, чем можно предположить, анализируя его действия и влияния.

Да, неуязвимых — нет. Когда не удаётся сместить отдельное событие, ткань реальности рвут и сращивают с другими параллелями, лежащими в той же плоскости. И жертва оказывается словно бы в мешке из переплетения нитей граты. Спастись из такой ловушки нельзя. Практически. Разве что, попавший в неё встанет НАД гратой, над судьбой, над предназначением… Сделает то, что сделал этот идиот лендслер, с улыбкой принявший поражение … Поражение, ломавшее нервную систему и более значительных и подготовленных людей…

От лендслера ждали борьбы или агонии. Он пожал плечами и принял то, что ему дали. Дьюп? Ну, пусть будет Дьюп. Мало того, оскорбление, брошенное ему в спину старым лордом, он заставил понимать, как своё прозвище. И не дрогнув ни одним нервом «жил» под этой вывеской несколько лет, начав с самой низшей армейской ступеньки. Ни разу не пожаловавшись даже самому себе — потому что судьбу не обманешь. Если бы он страдал в глубине души, его продолжало бы затягивать в паутину искусственно расставленной ловушки. Такая ловушка душит наверняка, мысли о гибели заставляют нити обвивать жертву всё плотнее и плотнее, пока, вслед за агонией психики не последует агония настоящая.

Против лендслера они с Эрзо сумели тогда настроить всех — военного министра, старого адмирала, родного отца, наконец. Какие–то фигуры подвергались психическому давлению, кого–то подкупали, излишне принципиальных сталкивали в колесо личной граты, где тьма неудач и крушений пожирала их душевную силу…

Какими же нужно было обладать нервами, чтобы плюнуть и забыть?

И, тем не менее, обмануть можно людей — судьбу не обманешь. Лендслер не сломался или смирился, как того требует поражение, он плюнул и занялся другими делами. И новая реальность начала срастаться с вычлененным было куском старой, схватываясь жуткими, мерцающими швами.

В какой–то момент Эрзо спохватился, лендслера попытались убрать физически. Чёрная лихорадка практически не дает человеку шансов… Но было поздно.

Томаш Михал, оказывается, имел дело с эйнитами, и черная лихорадка его не взяла.

А паутина уже залечивала раны и усиливала порванное место очередной страшной бусиной. Вот этим вот капитаном «Ворона», которого, выходит, вызвали из небытия они сами. Два глупца — он и старый Эрзо, почивший недавно глава дома Аметиста. Получалось, что проще тогда было вообще не трогать лендслера, может, сумели бы переиграть его иначе… В реальности иногда что–то можно свести на нет или вывернуть на изнанку. Но грата — не прощает ошибок, чтоб её съёло дакхи!

Эрзо умирал, он полагал, что чутье его обострилось перед смертью. Но он обманулся.

И сейчас Локьё остался один у того же полуразбитого корыта — грата, упрямый лендслер и так и не взятый Аннхелл…

Судьба любит посмеяться. Если капитан «Ворона» не врёт, она действительно проверяла его на молодом эрцоге дома Аметиста. «Молодого» планировали после смерти Эрзо швырнуть в открытую пасть судьбы, дабы заткнуть на время старуху.

Жертвы не вышло. Парня отправили на Домус, чтобы не болтался под ногами, а руководство временно принял на себе регент, сводный брат Эрзо — Бгоро Тауэнгибер. Регент, плане работы с паутиной не годящийся старику и в подмётки.

Да, мальчишку–капитана, похоже, породила свободная воля, высвобожденная «откатом» — усилением паутины, вызванным неудачным воздействием на неё. Он «живой», как правильно заметил Бризо. Он любит. Локьё тоже ощутил это на себе. Несносный щенок искренне реагировал и на болезнь Бризо, и на его собственную слабость, тогда во время первой встречи, когда они оба, враз оказались над паутиной реальности, и Локьё впервые ощутил невыносимый, зудящий звон перегруженных серебристых нитей. И парень тут же откликнулся. Даже накачанный наркотиками, (кого думали обмануть?), он не потерял этой своей способности откликаться.

Что же теперь с ним делать? Что?

Может, взять да усыновить этого молодого мерзавца? Пусть хоть раз почувствует откат по грате?

Локьё натянуто рассмеялся и встал.

По данным разведки у капитана новорожденный ребёнок. В эйнитском храме на Къясне.

Более разумного места придумать невозможно. И это хорошо. Фон Айвину туда не добраться. Будь ребёнок на Аннхелле — за его жизнь эрцог не дал бы ни кредита.

А вот за самим генерисом следовало понаблюдать. Неуёмность его желаний была не совсем понятна Локьё. «Капитан Гордон», конечно, хам и большая заноза… Но к чему столько рвения? Или — попытки убрать мальчишку предпринимает не только фон Айвин?

Следовало прояснить всё это и выждать. Так или иначе, но весы успокоятся и дадут ему возможность действовать.

Жаль мальчика, но гибли и более одарённые Богами. Содружеству нужен Аннхелл, а Империя не уступит. И с этим нельзя ничего поделать.

На коммуникационной панели неласковым красным зрачком загорелся вызов.

Тауэнгибер!

Это тоже было не хорошо и не кстати.

— Слушаю тебя, — с обычной холодностью в голосе отозвался эрцог. Холодностью, которая пугала многих, но не регента, пока не умеющего отличить безногую ящерицу от гадюки.

— И не видишь? — с усмешкой спросил Бгоро.

Эрцог включил обзорный экран и увидел ещё пропадающий от магнитных помех сигнал «Крематора», видимо только что вышедшего из зоны Метью.

Бгоро Тауингибер, регент дома Аметиста, сводный брат Эрзо, носивший в средних кругах прозвище «Чёрный регент», славился пренебрежением к правилам безопасности. Он приказал вывести корабль почти нос к носу с «Леденящим» — вряд ли расстояние между кораблями, учитывая «качание» составит больше двух магнитных единиц. Ещё поди сам тыкал пальцем в пульт, умелец.

Эрцог изобразил губами неудовольствие. Сначала — Пфайфер, теперь этот бравирующий юнец (Тауэнгиберу было всего–то 160 с небольшим). Резвый, самонадеянный, ничего не умеющий…. Пламя и Бездна.

Но эрцог почувствовал и облегчение. Схождение идиотов означало, что можно будет заняться не изоляцией, а возможно и убийством, молодого имперского капитана, а более мелкими и суетными проблемами. В конце концов, капитан — единица неучтённая и не признанная Cоветом домов. Стоит ли проявлять инициативу? Эрцог прекрасно отдавал себе отчет, что инициативу здесь проявлять как раз стоит, но… Но капитан был ему симпатичен, а Тауэнгибер на пару с Пфайфером — старая головная боль.

Нужно было вызвать кого–то из побочных сыновей, чтобы возвести хоть какой–то буфер между собой и Бгоро. Ральфа? Саббаи? Рико? Рико раздражал эрцога меньше прочих. Пусть будет он.

Локьё отдал приказ и откинулся в кресле. Без медитации сегодня не обойтись, но и визит Тауингибера долго ждать не заставит. Медлить не стоило. Он велел дежурному не беспокоить до вызова и выключил освещение. Перед глазами медленно потекли в небытие серебристые линии. Линии эйи, как называют их пугливые эйниты. Линии вселенского закона, причин и следствий. И светящиеся шарики людей и событий в их переплетениях. Паутина реальности. Ханер камат.

История одиннадцатая. Информация тоже бывает заразной

1. Линкор Империи «Каменный ворон»

Дома!

Бойцов в предбанник у шлюза набилось столько, что я видел сплошную стену из радостных и выжидающих физиономий.

Ну и чего ждём, интересно?

Я обнял Келли, потом Роса, потом под руку подвернулся какой–то полузнакомый боец из пополнения, и понеслось. Каждый из «моих» хотел прикоснуться ко мне, удостовериться, что я здесь и живой. Хорошо, что таких амбалов, как Айим, на «Вороне» немного. Но мне всё равно досталось. Добравшись, наконец, до капитанской, я чувствовал себя изрядно помятым, похоже, даже до синяков.

Такой традиции, как сложилась у нас на корабле, вытряхивать по прибытии душу из капитана, на флоте я не встречал. Похоже, мы завели её сами. Я видел, что первогодки теряются и прикасаются ко мне осторожно, неловко, что они не привыкли к такому «близкому» контакту с высшим начальством. Но «старички» отрывались по полной, и это захватило, в конце концов, остальных. Меня измяли, обслюнявили, потому что к концу церемонии поводок Кьё снова лопнул, и к человеческим рукам добавились её язык и лапы.

Я не сопротивлялся. Ребята тоже имели право на часть меня. Но душою я был не здесь.

Да, первым делом я вернулся на «Ворон». Но тянуло меня на Аннхелл. Оттого аналогия между домом и кораблем оказалась такой выпуклой и реальной. Я чувствовал себя курсантом, прибывшим на побывку, на время трех–пятидневного отпуска перед учениями или практикой.

Келли, пользуясь тем, что я «где–то не здесь», вручил мне бокал с «акро», приятным, в общем–то, напитком, но крепким и бьющим по мозгам. Я выпил залпом, и лишь потом понял, что мне подсунули. Однако даже не выругался. Откинулся в кресле и замер. Дома.

Келли что–то рассказывал, я не слышал. Вернее, слышал, но не распознавал слов. Звучание речи было для меня сейчас чем–то вроде журчания ручья, бьющего у входа в храмовый комплекс на Кьясне. Его «голос» так напоминает человеческий разговор, что иногда замираешь и вслушиваешься долго–долго, и каждый раз слова не прорезаются только едва. Человек не так хорошо устроен, чтобы понимать ручьи.

Но вот Келли достучался–таки до моего сознания.

–…две новых лазерных установки.

— Новых? — переспросил я. — Веерных, с которыми имели дело в Белой долине?

Келли расплылся в улыбке, усиленно кивая мне, и протянул ещё один бокал. Похоже, для своего личного спокойствия, он бы напоил и привязал меня к креслу, чтобы я не носился Боги знают, где.

Бокал я не взял. Встал, прошелся по капитанской и резко развернулся к нему.

— Докладывай по существу. Мерис обращался к тебе?

— Никак нет, — растерялся Келли. Раньше я так быстро не прыгал от настроения к настроению.

Следовало срочно выяснить, почему Мерис не взял у Келли обещанных бойцов, куда Дьюп отправил Леса… Впрочем, Лес, скорее всего, на Аннхелле. Что–то при этой мысли тут же дрогнуло во мне, и я понял, что обещанных себе каникул не позволю. На Аннхелл нужно лететь срочно. Рос, слава Богам, в форме. Мне как раз нужно было подумать в тишине — в шлюпке это хорошо получается. Кажется, обнимался я сегодня и с Дереном…

— Дерен выпросился–таки переводом? — спросил я, копаясь в последних видеограммах по крылу.

— Хуже, — сказал Келли. — На «Абигайль» что–то странное произошло с капитаном и частью команды, «психохимия» какая–то, говорят. Экипаж направили в карантин…

— Что за «психохимия»?

— Вроде, как… от воздействия на психику, начинается какая–то жуткая болезнь. А Дерен под шумок и…

— А ну, сюда его, — сказал я.

— Сейчас? — удивился Келли.

— Рысью. Через два часа я вылечу на Аннхелл. Предупреди Роса.

У Келли глаза полезли на лоб, но он сдержался. На лице зампотеха отразилось что–то вроде: «быстро же вожжа под мантию»…

— Сержанта Дерена к капитану, — сказал он, наваливаясь всем телом на пульт. Распрямился. — А Росу я сам пойду скажу в каком ты настроении.

— Иди–иди, — усмехнулся я. — Расслабились тут.

И рассмеялся.

Келли смерил меня недоумевающим взглядом: я только что на его глазах перешёл в третье состояние духа — резко, с места и вообще безо всяких причин.

Он покачал головой и вышел.

Да, переотдохнул я на Къясне.

Отсутствие Келли было мне на руку. Хотелось переговорить с Колином без свидетелей.

Сигнал запроса, однако, пожелтел. Лендслер занят. Тогда я написал ему: «Ты в курсе про «Абигайль» и психохимию?» И почти тут же пришёл ответ: «В курсе».

Что ж, тем более, нужно было лететь на Аннхелл…

— Сержант Дерен по вашему…

Я просматривал видеограммы, относящиеся к Плайте. Обернулся:

— Келли где?

— Капитан Келли в коридоре…

— Скажи, пусть тоже зайдёт.

Келли слышал меня сквозь не до конца закрывшуюся дверь и тут же ввалился.

— Садитесь. Капитан Келли, почему мне вообще не доложили, что после моего отлёта на «Леденящий» у нас были проблемы с личным составом?

— Так у нас–то конкретно и не было, — возразил в недоумении Келли. — Проблемы были у «Коры» и «Абигайль». О чём и комкрыла, и командующий сектором в курсе.

Правильно, «Ворон» в непосредственный контакт с «Плайтой» и не входил.

— В следующий раз постарайтесь перестраховаться. И не важно, капитан, где я нахожусь — хоть в Бездне. Это ясно?

— Так точно, — пробормотал Келли. На лице его недоумение мешалось с озабоченностью.

— Дерен, что у вас там произошло?

Пилот объяснил, что через сутки, после завершения операции, некоторые члены экипажа, причём совсем необязательно садившиеся на Плайту пилоты или бывшие с ними в контакте, начали покрываться темными, похожими на синяки пятнами. Медики забили тревогу, большую часть команды кинули в карантин, а через месяц карантина Дерен узнал, что оба экипажа расформировывают, и попросился на «Ворон». Рекомендации у него были хорошие, Рос — тоже помнил его, и Келли утвердил назначение без меня. А вчера просочились вообще странные слухи. Что это была совсем не «синяя болезнь», а что–то другое, вызывающее похожие симптомы. Замполич «Абигайль», с которым Дерен сохранил нормальные отношения, и бросил в разговоре это странное слово «психохимия»…

Дерен, наконец, поднял на меня глаза. Он был немного напряжён — боялся, что мне не нравится решение о его зачислении, принятое «через мою голову». Сержант видел меня в Белой долине всякого. Наверное, побаивался.

Я ободряюще кивнул ему, хотя думал совсем о другом. О том, что запроси я сейчас более подробную информацию через главный госпиталь, меня пошлют далеко и с салютом. Пришлось расспрашивать Дерена, кто именно из пилотов заболел, помнит ли он хотя бы примерно, кто по каким координатам работал…

Дерен, судя по всему, до Академии пилотов успел получить какое–то гуманитарное образование. Речь его была богатой и точной. Успокоившись, он вспомнил довольно много подробностей. Может, и неважных, может, я вообще перестраховывался. Но в такой ситуации, как мне казалось, лучше было именно перестраховаться.

В конце концов, я сказал ему, что он полетит со мной. Если Дьюп в курсе, то он или точно знает, что именно произошло и всё под контролем, или информация прошла по линии замполича, а Мерис мог и отмахнуться.

2. Саа, столица Аннхелла. Резиденция спецона

— Я не пойму: ты перебежчик или провокатор! — Мерис дошёл уже до средней фазы кипения.

Я ждал, пока он проорётся. Дьюп — думал, полуприкрыв глаза. Видимо, Мерис ему мешал, потому что он вдруг перевел взгляд на него, и генерал осел в кресле, сдуваясь и даже закашлявшись.

Я сказал, что про историю с Плайтой и «психохимией» нужно сообщить Локьё. Мерис взвился и завёл пространную беседу о моих моральных качествах. Колин до сих пор не произнес ни слова. И аргументов генерала он не слушал, я видел.

— Есть ситуации, Виллим, — сказал он, наконец. — Когда все мы — в одной лодке. Вполне возможно, что эрцог осведомлен о происходящем гораздо лучше нас, и предложение Анджея бессмысленно. И всё–таки, пусть он сделает то, что хочет.

— Ну–ну, — сказал Мерис, вытирая со лба пот. — А в следующий раз, о чём он предложит предупредить Локьё? О передислокации?

— С такой болезнью мы раньше не сталкивались. Если предположить утечку бактерий, Локьё должен об этом знать, — встрял я.

— Ага, — сказал Мерис. — И он радостно поделится этой информацией с нами… Вы что, сбрендили оба? Локьё собирается компенсировать себе моральные страдания и начистить нам рыла. Пфайфер так и скачет по сектору. А вчера эрцог вызвал с севера подкрепление. Разведчики опознали «Крематор», ты понимаешь, к чему всё идёт?

— Нет, пока не понимаю, — не принял интонации Дьюп. — «Крематор» пришёл с минимальной свитой. Это больше похоже на переговоры. — Он встал. — Хватит переливать из пустого в порожнее. Анджей, ты будешь говорить с Локьё один на один?

Я действительно хотел бы поговорить с эрцогом без свидетелей. Мне казалось, что так будет легче убедить его.

Кивнул.

Мерис картинно развёл руками и вышел. Он остался при своём мнении. Зато я остался в кабинете Дьюпа один и при системах связи.

Не зная, как будет вежливее выйти на контакт, я связался сначала с навигаторской «Леденящего». Мне ответили, попросили подождать. Потом дежурный сказал, что эрцогу доложено, и он свяжется со мной сам.

Ну, вот и всё. Этим, как я понимал, история наших переговоров вообще может закончиться: нужен я Локьё со своими идеями. Но зато совесть моя будет спокойнее.

И тут же прорезался сигнал. Отозвался, надо же.

Эрцог выглядел утомлённым, в кабинете он был один.

— Ты правильно сделал, что связался через дежурного, — сказал он, разглядывая меня со спокойным интересом и вполне миролюбиво. — У тебя проблемы?

— По нашим данным на Плайте происходит что–то странное. Медики спустили бы на тормозах, но один попался занозистый… Сразу после Плайты на «Коре» и «Абигайль» были зарегистрированы несколько случаев «синей болезни». Однако один из медиков утверждает, что это что–то другое. Имеющее по его словам не инфекционную, а информационную природу… Может быть, я перестраховываюсь, но на Плайте мы имели дело с малопонятным. Успокойте меня, эрцог, скажите, что… То есть… скажи, что я спятил и всё такое. Мерис мне это с утра твердит.

Я неожиданно сбросил официальный тон и с ним — весь груз сегодняшних совещаний. И закончил:

— Нет у меня фактов. Но мне всё это очень не нравится.

— Я знаю, что на Плайте — карантин, — медленно произнёс Локьё. — Учитывая в сумме всё, что мы там натворили, эпидемии вполне логичны. У меня не было данных, чтобы обеспокоиться как–то особо. — Он потёр виски.

— Я могу сбросить заключение медиков.

— Давай, — он прикрыл и открыл глаза, похоже, у него болела голова.

— Эрцог, ты плохо выглядишь.

— Тогда — Аний или «мой лорд».

Я улыбнулся.

— Аний — это для меня слишком фамильярно. А «мой лорд»…

Он понял. Какой же он имперцу «мой».

— Говори просто на «ты». Я скучал по тебе, хаго. Без тебя мне никто не хамит… Оказывается, это скучно. Почему ты обратился ко мне?

— Я могу не отвечать? Мне сегодня задавали этот вопрос раз 200.

— Не отвечай. Я почитаю, что ты мне тут переслал. Потом свяжусь. Ты можешь выходить на меня через запрос на личный код, или — через дежурного. Но ни в коем случае не через главный экран.

Он выключился, но я успел заметить, что в кабинет кто–то входит.

Что ж, что хотел, я сделал.

Вышел в приёмную. Вместо Дьюпа обнаружил там Леса, которого сгрёб и основательно помял. Лес был в полной спецоновской форме, которая ещё больше подчеркивала, как он возмужал.

Дьюп вошёл вместе с Оби Лекусом. Я сделал любезное лицо: у Оби были свежие капитанские нашивки. Но лендслер не дал нам раскланяться, а сразу двинулся в кабинет и плотно закрыл дверь. К моему удивлению, Лес тоже вошёл.

— Рыба клюнула, наконец, — сказал Дьюп спокойно. — Фон Айвин связался с капитаном, он кивнул на Лекуса, и очень желает его видеть.

— Может, вместо Лекуса мы ему сразу отправим взрывное устройство? — пошутил я.

— Нет, — не принял тона Колин. — Генериса будут судить. Публично.

Я вздохнул с притворным разочарованием.

— А у меня были для Душки такие интересные личные предложения в плане модификации взрывных устройств.

— «Душка» мне нравится, — сказал Дьюп. — Это подойдёт.

Лекус кивнул. Лес стоял у него за спиной, как ординарец.

— Я только не понял, что тут делает мой крестник? — спросил я, переводя взгляд с Леса на новоявленного капитана. — Вы, Лекус, вылетаете в пасть к Душке, а он?

— И он тоже вылетает, — ответил мне Колин. — У мальчика хорошие нервы. Он там пригодится.

Я внимательно посмотрел на Леса. Тот едва не улыбался. Ну, ясно, доволен назначением и рад, что такой самостоятельный. Полный щенячий набор.

— Капитан Лекус, — сказал я, поманив Оби в сторону. — На два слова.

Я ему действительно сказал всего два слова, на тему того, что задушу, если по его вине с мальчишкой что–то случится. Кажется, он меня понял.

Потом Дьюп улетел на соседний континент, а я, наконец, нашёл время побыть наедине с Вланой.

Два месяца на Къясне я провел без гормональной терапии, которая сдерживает нашего брата, пока мы в космосе, провел в окружении девчонок и женщин. Но сексуальный контакт у меня был только один. Меня к нему вынудили. И после я понял, что сам не хочу уже вообще ничего. Мне нужно что–то большее, чем секс и это, большее мне могла дать только Влана. А значит, женщина у меня теперь только одна. У неё — многоразовая девственность. Это война.

Я сидел на кушетке возле медицинской капсулы с телом Вланы в комнате, смежной с кабинетом Колина. Знал, что никто сюда не войдёт: охрану помещений спецона на Аннхелле Дьюп инструктировал сам, к тому же у дверей и во дворе находились мои парни. И я был погружен в себя совершенно, не отвечая на внешнее. Когда закружилась вдруг голова, подумал сначала, что это следствие неудобной позы или усталости. Но это было иное.

Меня потянуло в сон, сознание расплавилось. И я увидел кого–то вокруг меня. Вернее, больше ощутил, чем увидел. Чужие тени были призрачными, я до конца не понимал, дремлю и, или действительно что–то происходит.

Мне рассказывали о таком. Эйниты называют это состояние «зов», душа как бы зависает в многомерности, ещё соприкасаясь со своим носителем, но уже неявно и нечётко. Меня притягивало другое место, где находились бестелесно такие же, как я…

Но я не хотел сейчас отрываться от Вланы, я хотел быть с ней. И сознание моё скользнуло словно бы по намагниченной нити, я на миг ощутил себя над переплетением мировых линий…

Эйниты не вмешиваются. Когда они лечат — то просто выравнивают жизненную силу пациента, пользуясь своей личной жизненной силой.

Я вспомнил. Нужно, чтобы был контакт сгустка энергии в паутине нитей с моей нервной системой. И нужно осторожнее — если нервная система не выдержит, я сделаю только хуже.

Я искал там, в переплетениях бытия Влану, её жизнь — маленький тусклый серый шарик. Напряжения не было. Всё казалось таким легким и простым…

Я ощутил биение мерцающего серого сгустка на линиях бытия, попытался соотнести это чувство со своим внутренним миром, где цвет был живой и красный.

Не знаю, вышло что–то или нет, но это было не трудно. Просто контакт или возникал, или терялся. Может, я не умел прикладывать усилий, или усилие требовалось какого–то другого, непривычного порядка? Но как нагрузку я его не ощущал. И мне показалось вдруг, что у меня получилось. Пришла уверенность, радость. Я изменил что–то. Серый шарик откликнулся…

Я открыл глаза и посмотрел на Влану: сероватое лицо, дыхание, заметное только аппаратам.

Глупое, неумелое животное!

На меня вдруг навалилась непонятная усталость. Не стоило разделять её с Вланой. Я осторожно поцеловал её и вышел.

История двенадцатая. «Что угодно богам?»

1. Флагман командующего эскадрой Содружества эрцога Локьё «Леденящий»

–… только Беспамятным угодно такое самомнение, Аний. Ибо «Астаи э амоэ претопатротэ», что в приложении к современной ситуации я перевёл бы как «промедление подобно оскорблению». Тем более, пока ты разваливал здесь всё, что только можно было развалить, я нашёл нового союзника…

— Ты искренне полагаешь, что фон Айвин — новый союзник? — усмехнулся Локьё, откидываясь в кресле.

Бгоро Тауэнгибер с нервностью породистой лошади мерил шагами немаленькую, в общем–то каюту, но он был высок, порывист, и простора ему не хватало.

— Фон Айвин… — начал регент на возвышенных тонах.

— Проститутка, — с вежливой улыбкой осадил его эрцог. — Пользованная неоднократно и не только нами. Фон Айвин непоследователен и труслив. Невольным союзником он может быть, но не более того. За его спиной маячит военный министр, человек давно и безнаказанно продажный. Он уже сам не знает, кому служит. А ты, Бгоро, до этого времени даже с алайцами боялся связываться. И не представляешь, что значит иметь дело с людьми беспринципными и продажными в самой своей сути.

Регент застыл посреди кабинета. Эрцог добился того, чего хотел — спутал приоритеты. Теперь Бгоро нужно будет несколько часов накручивать себя по новой, чтобы снова поднять тему фон Айвина и возобновления военных действий. Но, эрцог не сомневался, он — накрутит.

Бгоро ещё пару секунд поторчал чёрной статуей посреди кабинета, потом дёрнул ушами и снова зарысил. На этот раз — к креслу. Разговор утомил его. Локьё не следил за тем, сколько нервной энергии вкладывал в слова, у него слишком болела голова.

Бгоро мысленно продолжал спор, но аргументов не находил.

Он выглядел излишне смуглым для доминанта. Кожа его была не просто коричневой от загара, она была черной. А лет пятьдесят назад эрцог знавал Бгоро жгучим, кудрявым брюнетом. Но теперь регент голову тщательно брил, а из–под черного пигмента пробивался нежный, золотистый тон. Тауингибер болезненно относился к нечистоте собственной крови. Ходили слухи, что он и волосы выпрямил, но скрывает это до поры, видимо, ожидая, когда хорошо знающие его сдохнут.

Локьё вздохнул и закашлялся. Завтра этот разговор, скорее всего, повторится. Регента невозможно убедить в чём–то, расходящимся с его собственным мнением. Он затыкается не за тем, чтобы обдумать чужие аргументы, но чтобы подобрать свои. Впрочем, Пфайфер, тот — вообще не слушает никого, кроме себя.

В висках заломило сильнее, и Локьё прикрыл глаза.

Дверь разъехалась, вошёл молодой помощник Домато.

— По вашему слову, мой лорд, — сказал он спокойно, понимая, что Тауэнгибер совершенно не в курсе взаимоотношений эрцога и свитских и не знает, что заходящие даже по приказу, никакого права голоса в кабинете Локье не имеют.

Значит, Домато послал Элиера прервать этот разговор. Эрцог сбросил ему медицинское заключение, присланное имперским капитаном, так и не успев прочесть. Домато прочел, и он озабочен.

— Извини, Бгоро, я должен на время отдать своё тело медицине, — сказал Локьё, поднимаясь.

— Я не претендую на тело, — скривился регент, но не встал, чтобы уйти. Задушить его, что ли?

Молодой врач тем временем готовил кресло для массажа головы. Потом стал зачем–то доставать совершенно ненужные сейчас медицинские инструменты. На Тауэнгибера он, казалось, не обращал никакого внимания, но регент вдруг заёрзал, глядя на блестящие железяки.

Эрцог тоже взглянул на руки Элиера и понял, что тот, манипулируя предметами на столе, вводит Бгоро в трансовое подчинение, пробуждая в нем детские эмоции, боязнь медицинских инструментов, ожидание боли и дискомфорта…

Регент нервно поднялся.

— Да, Аний, я позабыл, что процедура может помешать тебе… — он хотел съязвить, но еле слышное, как бы случайное, звяканье заставило его вздрогнуть и поспешно откланяться.

Эрцог с облегчением лёг в кресло.

— Что там Домато?

— Сначала — массаж, — возразил молодой врач.

Эрцог вздохнул и расслабил мышцы.

— Удавил бы… — пробормотал он, когда перед сомкнутыми веками всплыло лицо Бгоро.

— Вам можно сказаться больным, — Элиер упорно общался с эрцогом на «вы». — Я бы даже рекомендовал это. — Он прошёлся сильными руками от основания шеи вверх. — Вам нужно отдохнуть.

— Покой мне только снится, юноша… А Бгоро так и ждёт, чтобы я признал себя больной выжившей из ума развалиной, — беззлобно усмехнулся эрцог.

— Вы думаете, временное командование добавит ему уверенности в себе?

Эрцога пронзила боль. Пальцы Элиера, казалось, на долю секунды вошли в мозг.

— Извините, — сказал он тихо, и Локьё ощутил, что последнее напряжение уходит, а тело становится невозможно лёгким. У парня золотые руки. Как он сказал? Временное командование? Вряд ли Элиер выражал свои мысли…

— Так считает Домато?

— Главный врач считает, что вам необходим отдых.

— С какого конкретно года он мне не обходим, это не уточнялось? — пошутил эрцог.

С Элиером было легко разговаривать. Парень самостоятелен в суждениях, но безукоризненно вежлив. Домато растил его «под себя»: он не любил ни тупости, ни разболтанности. Странно, но с молодым имперским капитанам Элиер сразу нашел общий язык. Или — НЕ странно?

— Скажи, а капитан Пайел понравился тебе?

— Да, — спокойно ответил Элиер. — Война его не испортила.

— А меня?

— Вы знали многое в жизни, он — ничего, кроме войны.

— Уклоняешься от оценок?

— Зачем сравнивать несопоставимое?

— Разумно. Ты сам–то видел, что он прислал?

— Вы настаиваете, чтобы я отвечал, мой лорд?

— К сожалению, про отдых мы с тобой только шутили.

— Да, я видел. Я согласен с главным врачом. Это информационная инфекция.

Эрцог не смог справиться с напряжением, и Элиер покачал головой:

— Я же предупреждал, что этот разговор не для сеанса массажа. Я делаю вам больно.

— Если бы все, только вот так делали мне больно… — пробормотал эрцог. — Выходит, я не сумел… Чудовище выпустили на свободу и события пойдут по левой горизонтальной ветке… — он вздохнул и закрыл глаза. — Я не могу подозревать имперцев. Их поведение не дает мне таких оснований. Скорее всего, мы просто опоздали и какие–то хранилища уже были вскрыты…

— Рано ещё судить, сумел ты или нет, — сказал, входя, Домато. — Но одну ошибку сделал. Нужно было рассказать ВСЮ правду, а не её часть. Болезнь, таким образом, не вынесли бы с планеты.

Локьё вздохнул. Спорить — не хотелось. Он и так повёл себя, как не повёл бы не то, что эрцог…

— Рискуя, нужно рисковать до конца, не на половину. Или — не рисковать вообще. Но, в любом случае — не жалеть.

— Я и не жалею, — эрцог снова прикрыл глаза. Даже просто нахождение доктора рядом — успокаивало его. Пусть даже говорил он что–то болезненное и неприятное, но всё равно возникала уверенность, что всё, в конце концов, закончится хорошо. — Но ты опять забываешь, что я, прежде всего, командующий…

— А человек — ты уже после? Да, мы говорили с тобой об этом. Полагаю, это было юношеское, и тебе пора уже определиться.

Локьё открыл глаза, но повернуть голову и посмотреть на Домато не смог. Тот ушёл из его суженного процедурой массажа поля зрения.

— Лучше бы ты бил меня, как раньше… — он сказал это тихо и ненаполнено. Эмоции с трудом подчинялись ему: руки молодого медика погружали в состояние расслабленного покоя с медленной, сосредоточенной силой.

Но сам Элиер мог оглянуться, и сделал это.

Доктор опустился в соседнее кресло и теперь Локье видел его лицо.

— Скажи, Домато, почему боги не дали мне сына… — как хорошо, что врачу не нужно объяснять, какого именно «сына» он имеет ввиду. Вот такого, как Элиер, следующий за доктором словно тень, или мальчишка–капитан…

— А ты веришь в богов? — удивился Домато.

— Нет.

— Ну так спроси себя, от чего не захотел сам? И вспомни, что проблем с молодыми много. Они не только портят твои нервы, но и покушаются на твоё личное душевное пространство и твоё личное одиночество. Возможно, до этого времени ты не был готов к подобным жертвам. Да и сейчас, я не уверен, что это не очередная блаж. У покровителей твоего «капитана» проблем с ним достаточно, как и у меня с Элиером. За его ошибки ещё долгое время отвечать буду я.

— Возможно, я, наконец, вырос. Теперь мне кажется, что это лучше, чем отвечать за ошибки Пфайфера или Рауля.

Рауль Гилоо был побочным сыном эрцога от горячей южанки Инги фон Остерхофф. Но там, где её темперамент доставлял удовольствие, Рауль не годился, а в остальном проблемы в общении у него возникали не реже чем раз в полугодие. И всё–таки, Инга любила хотя бы тело эрцога…

— Хочешь, чтобы тебя любили, и до сих пор не завёл себе собаку? — усмехнулся Домато. Он умел резать не только скальпелем.

Дыхание Локьё стало прерывистым, и Элиер снова поднял на доктора полные укоризны глаза.

— Тебе действительно есть, что мне сказать? — спросил его Домато достаточно резко.

— Вот только экзекуций при мне устраивать не надо, — перебил эрцог. — Ты полагаешь, что я совершил ошибку, не объяснив тогда имперцам, с чем именно они имеют дело? И как теперь это исправить?

— Отдай документы по Плайте. И передай командование Бгоро. Лучше всего — на время болезни, я тебе это устрою.

— Военные действия возобновятся сразу же. Бгоро спокоен, примерно, как пороховая бочка.

— Выход найдёшь потом. Но сейчас, пока командуешь ты, лендслер не нарушит перемирие, несмотря на все провокации регента. Он — человек слова, как и ты. Болезнь разнесут по галактике, и ты получишь свою «левую горизонтальную ветку».

— Скажи, Домато… Я не в силах сейчас коснуться паутины, чтобы понять, куда это всё заведёт… Но ты говорил мне как–то, что не понимаешь линейности наших прогнозов. Чем ТЫ руководствуешься?

— То, что ты называешь «паутиной» — нелинейно, вот и всё. И последователи Аграция способны воспринимать лишь малую часть истинных связей. Потому что любое учение сужает восприятие. И чем далее — тем больше. Я воспринимаю вселенский закон иначе, но воспринимаю, как ты видишь. Трудно не воспринимать очевидное, и уповать на слепой случай. Или считать, что это двуногие управляют миром. Вселенная — сеть, мы всего лишь — рыба.

Эрцог помолчал. Его чувствительное сознание его замерцало, обретая равновесие в сказанном. Наконец он выдохнул.

— Почему ты не говорил со мной об этом?

— Потому, что ты не спрашивал. Но я рад, что ты не боишься быть ребёнком сейчас. Я сообщу Бгоро, что у тебя серьёзные нарушения мозгового кровообращения, это, кстати, не так уж далеко от истины. А ты — лежи. Элиер, я рекомендую полную санацию сосудов и общие процедуры. И заниматься этим будешь ты. Раз уж решился защищать пациента — защищай до конца. Не допускай его общения с регентом, а регент будет настойчив.

— Эрцог и в самом деле настолько болен, что я не могу даже поговорить с ним? — дежурный выпил–таки моё терпение, и я повысил голос. — А ну дай кого–нибудь старше по званию!

Ну, вот, рассердился и, сам не заметив, надавил. И, досадуя уже на себя, наблюдал теперь, как лоб бойца покрывается мелкими капельками пота. Он судорожно сглатывал, но сказать ничего не мог.

Абэ то да хербэ!

— С доктором можешь меня связать?

Дежурный закивал и, спустя секунд десять, протянувшиеся для меня минутами, на экране возникло раздраженное лицо Домато.

— Что у тебя горит? — выдал он мне вместо приветствия.

— Хочу поговорить с эрцогом.

— Зачем? — врач уставился на меня холодно и внимательно, словно опять планировал, как сподручнее разобрать на запчасти.

— Просто хочу поговорить. Что тут непонятного?

— Он не готов сейчас говорить о делах.

— Я не о делах, — произнес я медленно и членораздельно. — Я просто–хочу–его–увидеть!

— Стыкуйся, — сказал Домато, прищурившись. — Но только попробуй загрузить его чем–то. Голову оторву.

— Спасибо, — сказал я, вложив в благодарность изрядную долю иронии.

Эрцог действительно выглядел не лучшим образом. Он был бледен и измучен. Но мне обрадовался.

— Ты? — спросил он, приподнимаясь на стандартной кровати медблока, изученной уже и моей спиной до тонкостей.

Моё появление на экзотианской территории действительно выглядело странным. Даже если допустить, что я не в курсе последних событий. Но Дьюп сообщил мне временной передаче командования.

— Мимо летел. Решил проведать.

— Домато велел ничего не говорить?

— Велел. Но я и сам не собирался. Грузить не хочу.

— А чего тогда хотел? Удостовериться? — усмехнулся Локьё.

Вышло у него это иронично и грустно.

— Проведать хотел. Тупо.

— Не боишься ты…

— Кого? — я сделал большие глаза, чтобы хоть немного развеселить его. — Регента что ли? А пусть погоняется. Давно я в догоняшки не играл.

— А, — фыркнул эрцог. — Я у тебя, значит, на одной стороне воюю, а регент — на другой…

— Вроде того, — согласился я. — Ты поболей пока, а я проясню для себя: кто тут с кем воюет.

— Пламя и Бездна, — выругался вдруг Локьё. Эрцог хотел дотянуться до висящей у изголовья столешницы, но рука соскользнула, и он потерял опору.

Я наклонился к нему, придержав легкое сухое плечо:

— Лежи, а то мне Домато голову оторвёт. Серьёзно так обещал, — я не смог сдержать улыбку.

— Тогда бумаги подай, вон там, на краю стола.

Я встал, взял опечатанный, запаянный в пластик пакет и протянул ему. Но эрцог покачал головой:

— Нет, это тебе. Передай в руки лендслеру. И скажи ему, что лучше бы всё это потом уничтожить. Это по Плайте. Возможно, поможет вам чем–нибудь.

Я кивнул и, расстегнув китель, спрятал пакет под рубашку.

— В общем–то, твой прилёт — кстати. Я как раз думал, как передать это.

— Я передам, — улыбнулся ему я.

— Будь осторожнее. И больше сюда соваться не смей. Со мной Домато, он умереть мне не даст.

2. Аннхелл. Саа — Рода

— Эрцог хочет войны, не больше, чем мы сами, — заявил я, вваливаясь к Мерису.

— Ты откуда упал? — он поднял глаза от бумаг.

— Был на «Леденящем», потом на «Гойе», там встретил Дьюпа. Он к тебе послал. Сказал, что на Аннхелле в ближайшее время возможны провокации на «рабочем» континенте. И чтобы я подстраховал тебя. Келли висит в воздухе. И с ним «Четтер». У Келли пять сотен свободного десанта, и на «Четтере» человек триста. Но, при необходимости, если ободрать оба корабля, можно и полторы тысячи сбросить. Но я бы не советовал…

— Мне тебя и одного пока — за глаза, — перебил Мерис. А Сам где?

— Он мне забыл доложиться. Могу только догадываться, что Колин собирается повоевать в космосе, раз сидит у комкрыла.

— Локьё действительно отстранён от командования?

— Скорее, самоустранился. Эрцог болен, но не фатально, вроде.

— Зачем ты вообще туда летал, тебе жить надоело?

— Я документы привёз, по Плайте.

— Ну, да, ты и здорового замучаешь… — неожиданно сдался Мерис.

— Какой есть…

Я не верил, что замучил эрцога, скорее всего там постарались другие. Но спорить не стал.

— Мне остаться здесь, или лететь через пролив, учёных пугать?

— Останься. Хотя… Лучше оставь кого–нибудь поспокойнее. Келли своего что ли? А сам иди, погуляй. Энергия у тебя через край бьёт, вот и осмотрись. Ты тут два месяца не был. Может, на свежий глаз чего и заметишь. Что–то тихо последние дни стало. Не к добру это.

Я кивнул, вызвал Келли. Приказал охранять Мериса, как меня, потому что тоже ощутил вдруг это самое «не к добру». И, не дожидаясь, пока прилетит мой зампотех, смылся.

С собой взял только Роса и Дерена. Нет, вру, ещё Джоб за спиной маячил и изображал Статую Неподкупного правосудия, что стоит в Университетском городе Содружества на Диомеде. (Там, где учился когда–то Дьюп.) Статуя эта тощая, жилистая, с абсолютно непроницаемой мордой. Типа — меня не купишь…

Дожил, называю уже про себя миры Экзотики — Содружеством. Это они себя называют — Содружество свободных систем. А мы их — миры Экзотики. А они нас — «имперцы», или «зажравшаяся империя». А мы их — «психи и придурки». Хотя придурков–то с обоих сторон хватает. Парадокс.

Пилоты садились в шлюпку. Я тоже полез.

К моему удивлению, Дерена совершенно не смутила роль второго пилота. А ведь по квалификации он, мало того, что «первый», но и водил моих ребят в Белой долине в налёты на фермеров. И — никакого гонора. Забавный парень.

— Дерен, — спросил я, разглядывая его более узкую, чем у Роса спину, хотя ростом они под вид. Рос, правда, старше… — А ты у нас каких кровей?

Спина напряглась.

Я фыркнул.

— Я к экзотианцам нормально отношусь, не грузись. И Рос у нас здоровый на голову, да, Хьюмо?

— Бабка, — выпихнул из себя Дерен. И поправился вдруг. — Бабушка.

— Я как–то так и подумал. Ещё там, в долине… А зовут?

— Вальтер.

Значит, это бабушкино воспитание из Дерена лезет…

Иному бойцу не выдержишь — по шее врежешь за эмоциональную тупость, а этот замирает настороженно, даже когда я случайно скачу от настроения к настроению. Экзотианская кровь. Более тонкая, возбудимая психика. Рельефнее чувствует, резче, чётче. Выученный летать — летает, как по лезвию. Опыта, такого как у Роса, у него, конечно, нет, но мало в чём уступает уже. И нервы при всём при этом — позавидуешь. Не железо — сталь. Наши ребята в массе попроще…

— Жарко, — переключил меня Рос, пристёгиваясь. — Может, щитки поднять?

— Я тебе подниму. Вентиляцию до конца выкрутил? Ну и сиди. Не нравится мне что–то, Хьюмо, а что — не пойму. Вроде тихо…

Мы понеслись над столицей.

Я смотрел на обзорные экраны, где давали изображения со спутников. Всё, вроде, как надо. Город почти оправился от того, что творилось тут два месяца назад, баррикады на улицах разобрали. Разве что взорванные дома напоминали о войне, да не слишком весёлые прохожие.

Прибрежные поселения тоже миновали нормально, махнули через пролив. Напряжение под грудиной нарастало, и я понял, что летим — куда надо. Вызвал «Ворон», где в отсутствии Келли и Гармана заправлял навигатор, Млич, велел шлюпку нашу с экранов не спускать. Пусть маячит.

«Рабочий» континент, где выстроены лаборатории и научные заводы, называется Рода. Заселялся Аннхелл именно отсюда. Первоначально экзотианские учёные, работавшие над проектом климата планеты, построили здесь необходимый им научный комплекс. Поселения «гражданских» появились позже.

По экзотианской же традиции, ученые, инженеры, лаборанты — на Роде только работают. Их семьи живут, как правило, на большом материке: в столице или в маленьких городках на реке Белой. Там несколько дюжин «летних», как их здесь называют, городков, таких как Бриште, Лльёла или Конья. Городки тоже построены экзотианцами. Это у них мы переняли работу вахтовым методом — полгода ученые трудятся, полгода имеют право отдыхать, жить в столице или в «летнем» городке, или в прибрежных посёлках на берегу океана. Правда, курортные зоны там только в планах. Строительство начали было, но прекратили, не до него…

— Капитан, — перебил мои мысли Рос. — С меня тут какой–то умный требует, кроме стандартного отзыва, доложить, кто мы и куда летим. Доложить ему?

— Скажи, что я сам сейчас доложу ему, где не хватает. Садимся, ребята. Дерен, пульт в огневой режим. Щит активировать на 70 процентов.

Ну, Рос и сел. Он крутанулся над сложенным из природного камня бараком, где расположился приграничный патрульный пункт, полевое завихрение вызвало жуткий, воющий звук, акустическим ударом тряхнуло неказистое здание, обтянутое наспех силовой сеткой. Местные патрульные кинулись в рассыпную, а Рос чинно опустился на пяточке, прямо перед входом в барак.

Я активировал доспехи и спрыгнул. Тишина. Все, кто мог, уже залегли и ждут.

— Ну, — сказал я. — Кто тут хотел познакомиться? Капитан Пайел, спецон.

Стало ещё тише.

— Лучше вылазьте уже, — сказал я. — Не злите.

Из–за строения высунулась непокрытая голова, потом плечо с сержантской нашивкой.

— Кто тут старший? Вы, сержант?

Голова кивнула.

— Головной убор — ваш лежит? Подойдите и доложите. Что тут у вас тут творится?

— Главнокомандующий приказал… — сержант, подобрал защитного цвета фуражку и медленно двинулся ко мне. — Чтобы присматривались, кроме отзыва. Если неадекватные реакции — сразу сообщать…

— А видеосвязь у вас не работает?

— Да работает, но главнокомандующий сказал, чтобы не по связи, а по реакциям смотрели.

— Типа — нахамить и проверить? Ну и что, я адекватно реагирую?

— Нет… То есть да, — сержант совсем растерялся.

— Запись приказа есть?

— У–устно было сказано.

Дьюп фигнёй не страдает. Значит, что–то подозревал. Что значит «неадекватные реакции»? Чужаки в нашей форме? Мерис, не предупредил, сволочь, а сам Колин мне сказал просто «присмотрись»…

— Хорошо, сержант, — сказал я. — Приказано — выполняйте. Докладывать велели генералу Мерису?

— Так точно.

— Ну, вот и ладненько. О том, что мы прошли КП успели сообщить?

— Никак нет.

— Плохо. Но доля везения есть. Сообщений на «рабочий» материк не пересылать. Поняли меня?

Я залез в шлюпку.

— Хьюмо, сколько над сектором спутников?

Рос вызвал карту. Похоже, в «окно» мы пока не попадали. Ну, это поправимо. Я связался с «Вороном» и попросил Млича дать запрос на спутниковое «окно» через комкрыла. Мне очень понравилась идея ходить в гости без предупреждения.

Кого же опасается Дьюп? Крупный десант на Аннхелл попасть никак не может. А вот 5–10 бойцов на небольшой шлюпке типа нашей просочится запросто. Сами сколько раз так свинячили, и ничего, сходило с рук.

И поведение у «гостей» должно быть «неадекватное»…

Забавно. То есть отзывы и пороли у них есть, а … А чего нету? Лишнего ума? Каких–то человеческих нервных реакций? Андроиды что ли? Смысл?

И, тем не менее, Дьюп думал о чём–то таком.

— Джоб, — сказал я. — Дай–ка ножик, — и пояснил в ответ на вопросительный взгляд. — Нашивки надо спороть. По кабакам пойдём пошатаемся. А с капитанскими нашивками — каждый стакан до желудка будут глазами провожать, — я улыбнулся. — Погуляем, ребята, давно не гуляли. Ты, Вальтер, пить умеешь?

Дерен растерянно оглянулся на Роса. Хьюмо фыркнул.

— Ну вот и проверим. Не бойся, боец. Даже боги пьют, солдаты — тем более. Кстати, не вздумай меня капитаном называть. Зови — Бак. Самому трезвому расскажу потом, что это прозвище означает.

Особо дорогих ресторанов на Роде мало, да они нас и не интересовали. Мы выбрали средней руки «воздушный» бар. Мне такой, как космолётчику, привычнее.

Столики в воздушных барах плавают под потолком, обзор отличный, да и драться в воздухе если придётся, то нам будет веселее.

Но драться не пришлось.

Тихо ещё было, рано для личностей достаточно пьяных, чтобы подраться со спецоном.

Мы немного выпили. Дерен и Рос начали баловаться, как мальчишки. Джоб — тот пить мало не умел, но за него–то я как раз и не беспокоился.

Я — наблюдал. Смотрел, как ведут себя местные, что пьют, как двигаются, ловил обрывки разговоров — столики плавали под прозрачной крышей, давая мне возможность выхватывать по полфразы то здесь, то там.

Потом мы перешли с теми же целями в другой бар, потом в третий.

Смеркалось уже, когда в очередной раз выбрались на улицу.

— Я бы так послужил, — сказал Рос. — Как сегодня.

Морда его светилась от переизбытка положительных эмоций. Мало–помалу, но количество алкоголя в крови Хьюмо переходило в качество опьянения. Дерен выпил меньше, но тоже улыбался так, что я начал вспоминать, не кончились ли в аптечке капсулы с отрезвляющим эффектом.

Свою меру спиртного я знал. Её называли у нас дома — «ведро по рубчик». До этой дозы — опьянения я почти не чувствовал, после — тупо засыпал. Оттого и пить не любил, не видел смысла.

Я не понимал, что ищу, но продолжал искать. В задумчивости пошёл вдоль по улице, и ребята потянулись за мной. Теперь наша компания уже здорово напоминала группу бойцов в увольнении. Непонятно только, какой Хэд понёс нас на Роду, неужели не нашлось места поинтереснее? Но правила как раз не запрещали напиться и здесь…

И тут у меня в башке щёлкнуло, и я понял. Вот оно — неадекватное поведение: боец КК на грунте — трезвый и серьёзный. Патрулируют Аннхелл сейчас, в связи с нестабильной ситуацией, только в режиме облёта. Наземные патрули временно сняли, как слишком большой соблазн для забившихся по щелям противников имперской власти.

Если бойцы на земле, значит — в увольнительной. Конечно, существуют оговоренные в приказах зоны, куда разрешено соваться, а куда нет, но попробуй всех дураков вылови. Ребята опытные, море им покалено. А если и засекут кого–то патрульные в закрытом секторе, то своих не сдадут — дурят бойцы и Хэд с ними. Однако трезвыми и серьёзными такие гуляки не могут быть по определению.

Я резко развернулся к шлюпке.

— Всё, кончился отдых, — фыркнул за моей спиной Рос. — Таки капитана вставило.

— А что искали–то? — спросил Дерен.

— А Хэд его знает, — Хьюмо зевнул.

— Но–но, разговорчики, — бросил я за спину. — Аптечку оба достали и в нормальный вид себя привели.

— Лучше бы я молчал, — шутливо сокрушался Рос, хихикая и пытаясь похлопать Дерена по плечу. Тот уворачивался.

Мальчишки, какие они всё–таки ещё… А я?

— Рос, связь с начальником патрульной службы Роды и старшими патрулей.

Сейчас я им расскажу, что за «неадекватное» поведение, и кого будем ловить. Другое дело, что это за люди, и с какой миссией, но потом разберёмся… Главное понятно теперь, в чём искомый неадекват.

— Капитан Пайел на связи. Спецон. По приказу командующего. Срочно, всем патрулям. Задерживать всех перемещающихся по земле в форме. Проверять на наличие в крови алкоголя. При отсутствии алкоголя — арест до выяснения обстоятельств в моём присутствии или в присутствии генерала Мериса. На личное знание задержанных и документы — внимания не обращать. Приказ поняли? Подтвердите.

Я выслушивал подтверждения и думал, а где же сейчас, собственно, Дьюп. И это было хорошо. Значит, моё подсознание довольно этим очередным «странным» приказом, который повиснет следующим булыжником на моей биографии. И я добавил:

— Исполнение приказа буду проверять лично. Отбой связи.

Конечно, ничего я проверять пока не стал. Хотелось ещё объясниться с Мерисом, и мы полетели в столицу. Говорить по связи я не рискнул, прослушка в мои планы сегодня не входила.

История тринадцатая. «Кто чего боится?»

1. Саа, столица Аннхелла. Резиденция спецона

Летели над океаном, когда вызвал Мерис. Я приготовился к очередному приступу начальственной заботы о состоянии моей совести, но генерал только спросил:

— Ты у меня где сейчас?

— Скоро буду, — координат я не назвал, надо будет, сам посмотрит.

— Фантастично, — удовлетворился вдруг Мерис. — Давай в темпе, тебя тут человек хочет сильно. И у меня к тебе вопросы есть.

— Работаем.

Я отключился. Судя по интонациям генерала, случилось что–то новенькое.

— Рос, пожар, — бросил я, хотя кривая скорости и так уходила в «красную зону».

Что же там, у Мериса, стряслось, и где Дьюп?

«Человеком» оказался медик. Достаточно остепенённый. Судя по сухой насупленной морде лица — профессор или вроде того. (Знаков отличия медики не носили.) В кабинете Мериса медик уже разложил своё вампирское оборудование.

Я видел, что мужик крови моей хочет, но спросил:

— Чем могу?

Медик выдержал мой ехидный взгляд и подыграл, широким жестом указав на гостившее у Мериса медицинское кресло.

— Пытать будете? — спросил я весело. — Зачем?

— А вот решите логическую задачку, — медик легко взял мою интонацию и начал её развивать. — Дано: три корабля, участвовавшие в событиях в районе некой Плайты. «Каменный ворон», «Кора» и «Абигайль». «Каменный ворон» людей на Плайту не высаживает, оттого на нём, якобы, никто и не заболевает. Допустим. Но на «Коре» заболевает 100 процентов экипажа, а на «Абигайль» всего 68 процентов. Мало того, некоторые пилоты «Абигайль», непосредственно контактировавшие с заразой — удивительно долго сопротивляются. Первые признаки болезни проявляются у них только спустя 28 дней после контакта, когда половины экипажа «Коры» уже нет в живых. Мало того, некий Вальтер Дерен, будучи в контакте с инфицированными — вообще не заболевает. Знаете, что послужило последней каплей, спровоцировавшей–таки мой визит к вам?

— Каплей? — переспросил я. — Спирт, черет?

— Да ну вас, — усмехнулся медик. — Допросы я начал практиковать. — По бумагам пилотов «Каменного ворона» на Плайте не было, а начал допрашивать — выяснилось, что и они рядом крутились. Некие Неджел и Тусекс?

— И? — насторожился я.

— И — ничего! — экспрессивно всплеснул руками медик.

— Так там ещё и алайцы были, — сказал я. — И тоже, вроде, ничего. Они давно там ошиваются.

— Да, допрос — дело хорошее, — медик пометил что–то в блокноте и посмотрел на просвет добытую из меня кровь.

— Ну и что? — спросил я. — Плавает кто–нибудь?

Медик покосился.

— Кто бы тут ни плавал — теперь доплавался.

— Надеюсь, меня не в карантин?

— Да что вы. Вы у нас некий оплот инфекционной невосприимчивости, как я понял. Да ещё и… гм…довольно заразный оплот.

— Так точно. Со всеми вышеперечисленными, а так же с некоторой частью личного состава «Абигайль», буквально ел из одной миски. В чём не раскаиваюсь.

— И с алайцами? — поинтересовался медик.

— Ну… — я вспомнил Бризо. — В каком–то смысле и с ними. Я не брезгливый.

Медик упаковал кровь в контейнер. Смерил меня оценивающим взглядом:

— Вы уж тут жизнью без нужды не рискуйте… до результатов анализов. Я с вами лично свяжусь.

— Да спасибо, приходите ещё, только банку берите побольше.

И зачем я так пошутил, дурак?

Мерис едва дождался, пока медика сдует.

— Тебе Колин совсем ничего не говорил?

— Ну, могу дословно, — я пожал плечами. — Сказал, присмотрись там…

— Я не об этом, — резко перебил Мерис. — Что он сам планировал делать, говорил?

— Нет, вообще ничего.

— Вот же дрянь земная! — Мерис был сразу и зол и расстроен.

— А что случилось–то?

— Комкрыла полчаса назад отписался, что этот твой психованный Дьюп или сел на Плайту, или вроде того. По крайней мере, он там на малой шлюпке с кучей зондов болтается и чем–то занят. Как будто не знает, чем это грозит. Рассказывай, что за документы ты ему отдал! — Мерис завёлся нешуточно, и я сразу сдался.

— Я не читал.

— Ещё веселее. Сдохнет же, зараза! Сдохнет! — генерал выругался и открыл бар. Спросил сквозь зубы:

— Налить тебе?

— Я и так налит уже до горла.

Сел. До меня начало доходить.

— Не хорошо это всё, Виллим, — я старался хоть как–то успокоить его, хотя бы своими интонациями, собственным внутренним равновесием.

— Не хорошо, — Мерис нацедил из высокой бутылки какую–то дрянь, и засыпал жидкость кубиками льда. Эстетика процесса его не интересовала. — Ты с ним тоже ел «из одной миски»?

— Очень давно. Боюсь, что сейчас это уже не считается. Хотя мы были тогда все довольно близко, на Кьясне…

— У него же тоже это «сияние»?

— Думаешь, пронесёт?

— Да хрен его знает!!!

Я смотрел на Мериса и понимал теперь, что он не меньше меня привязан к Колину. И сейчас ему здорово не по себе от не подконтрольности происходящего.

Похоже, эта общая привязанность и была единственным мостиком между нами. Генерал и меня терпел только из–за Дьюпа. С ним–то самим мы редко совпадали во взглядах.

И ещё я понял, что теперь отличил бы, по–настоящему психует Мерис, или комедию ломает, а вот тогда, когда он «сдал» мнимого лендслера террористам — отличить не смог. А ведь это было так просто: и лицо сейчас у Мериса совершенно другое, и капельки пота у границы волос на висках, и в глазах такое, что не сыграешь.

Весь экипаж «Коры», и больше половины экипажа «Абигайль»… А остальные — живы? Что же я не спросил–то, дурак? Живой остался хоть кто–то?

Значит, эрцог знал, что алайцы невосприимчивы… Эрцог много чего знал. А рассказал то, что посчитал нужным. Политика, чтоб её дакхи съело. Опять эта проклятая политика.

Но мне нельзя сейчас заводиться. И я погасил злость, вводя себя в насильственное расслабление полутранса, как учили эйниты. Заставил обмякнуть напряжённые мышцы, заставил себя пожалеть обидчиков и поблагодарить за полученные от них уроки.

«Ами танати, дая тэ ла эоли…» «Мать изначального, защити меня от моего гнева…»

И мне стало легче. Сознание, правда, затуманилось немного, потому что течение времени внутри меня стало иным, чем снаружи. Но думать в таком состоянии удобно. В нём вообще удобно. Только я ещё не умел удерживать себя в нём достаточно долго.

— Что там было–то с «Корой» и «Абигайль»? — спросил я, подождав, пока Мерис вытряхнет в себя содержимое стакана и нальёт ещё.

— Ты не в курсе что ли?

— А откуда? Хоть в общих чертах скажи, с чем дело имеем?

Мерис задумался. Полез в сейф, начал копаться там раздражённо ещё, но, кажется, успокаиваясь. Он тоже верил, что я что–нибудь придумаю. Сказал же медик, что я не восприимчив к инфекции. Может, и Дьюп тоже…

Мерис пробежал глазами несколько пластиковых распечаток, посмотрел на меня, вздохнул. Ему не хотелось тратить время на объяснения.

— В своё время, чтобы выкурить хаттов из нор, экзотианцы создали «борусы» — гибриды вирусов и бактерий. Сначала это был некий вирус, в структуру которого ввели нанобактерии. На том этапе дело казалось простым и забавным. Вирусы были нужны, чтобы инфицировать живые клетки хаттов, а нанобактерии, встроенные в механизм размножения вирусов, вызывали окисление механических частей того самого «живого железа» из которого наполовину состояли хаты. Однако учёные редко останавливаются на чём–то, а в крови человека тоже есть железо. После войны разработки продолжались. Новые штаммы борусов выявили тенденцию к самоорганизации. Теперь генетически изменённые вирусы вступали в определённый диалог с иммунитетом жертвы. Сначала — при близком контакте, позже и при контакте на расстоянии. Вирус как бы готовил живой организм к любому случайному соприкосновению. Когда это выяснили — лаборатории законсервировали. Потому что на том этапе полностью обезвредить вирус не удалось. Болезнь необратима. Мы успели выяснить, что первым делом борусы разрушают в организме жертвы информационные связи, затем кровь и саму способность организма к кроветворению. Мало того, даже бесконтактно они серьезно поражают иммунитет тех, кто с ними работает. Никакие защитные средства не помогают. Играет роль только сопротивляемость организма. Потому ты и заинтересовал нашего медика. И последнее, — Мерис помедлил. — Борусы достаточно активно изменяются…

Экскурс в историю вопроса почти совсем успокоил генерала. Он налил себе ещё из той же бутылки, но отхлебнул совсем немного.

— А с Корой… Экипажа Коры не существует, Агжей. Можно ли эксплуатировать сам корабль — непонятно. Часть экипажа «Абигайль» вроде бы не заразилась. Из заразившихся — в живых на этот момент человек сорок, все — в крайне тяжелом состоянии. В изоляции. Теперь андроидов для ухода за больными у нас достаточно, но поначалу и медики нахваталась этой дряни. Выживет ли кто–то — неизвестно. И неизвестно, сколько у нас «контактных» больных. Заражение проявляется не сразу.

— Андроидов? А они не… — я затруднился с формулировкой, но Мерис понял.

— А Хэд их знает.

— Учёных надо просто перестрелять всех, — сказал я, наливая себе воды и насыпая в стакан лёд. — Тогда война кончится.

— А что за очередной идиотский приказ о перемещении военных? — Мерис спросил тихо, без нерва, и не сумел выбить меня из полутранса.

— Какой приказ?

— Здрасьте вам, твой приказ.

— А, — сказал я, выплывая, наконец, из водоворота времени, крутившегося перед моими глазами. — Ты проверь, пожалуйста. Колин просил присмотреться, я и подумал кое–что… В общем, он сказал, что у мятежников на Роде должны быть некие «неадекватные реакции». Не знаю, с чего он это взял, но Колин словами не разбрасывается. И я предположил, в каких условиях такое было бы заметно. Если я прав — тебе предстоит выяснить, что за люди бродят вокруг наших учёных в нашей же форме. Я не знаю, в чём там фишка. Психотехников позови, тесты какие–нибудь…

— Понял. А ты?

Генерал не приказывал, он спрашивал. За этот час мы стали друг другу гораздо ближе, чем за все годы войны в Абэсверте.

— Я посплю часа два и полечу, посмотрю, чем занят Колин. Если он меня пошлёт, значит, всё в порядке, я тебе так и «отзвонюсь», что меня послали. Если нет — что–нибудь придумаю по ходу.

Я встал.

Мерис посмотрел на меня снизу вверх, отставил стакан, поднялся. Я нерешительно шагнул вперед, он улыбнулся и сжал мои плечи. Руки у него были железные, а глаза…

Они, наверное, ровесники с Колином, подумал я. Да, Мерис не изменился так, как Дьюп, процедура реомоложения подействовала на него иначе, но тоже подействовала. И ему тоже, наверное, иногда несладко теперь с самим собой.

Проспал я немного больше, чем обещал. Когда выполз на улицу, была уже глубокая ночь. Мериса будить не стал.

План действий рисовался смутно.

Вызывать Дьюпа нельзя, не та тема, чтобы орать на полгалактики. Только лететь.

Полететь одному? Без пары трудно, вдруг придётся стрелять.

Росом я рисковать не решился, но Дерен уже был в контакте и не заболел. Значит, пусть будет Дерен…

Джоба я тоже отправил к Келли, несмотря на его угрюмое ворчание. Он, правда, всучил мне один из своих ножей. При этом таращился, как сова, знал, что я не ношу подаренный грантский, забываю. Ходячая укоризна, эпитэ ма хэтэ.

Нож я взял, Джоба выпихал из шлюпки, куда тот было залез, а Дерена спросил так весело, насколько смог:

— Ты где больше любишь сидеть — справа или слева?

— Вы лучше стреляете, — ответил он серьёзно и без колебаний.

Я усмехнулся, сел за второй пульт. Я бы и сам туда сел. Летал Дерен однозначно лучше, чем я. Стрелял? Не знаю. Может, тоже лучше, но стрелять пока не требовалось.

Шлюпка завибрировала, разогреваясь. Рос сделал рукой неприличный жест, якобы на счастье. Ну, и потому что вылезти и поддать ему я уже не успевал.

Мы плавно вошли в стартовую спираль: Дерен не баловался, как Рос, не рвал с места. Шлюпка медленно раскручивалась, постепенно набирая нужную скорость, системы жизнеобеспечения отзывались на запросы одна за другой, перемигиваясь на пульте. Этакий классический старт.

— Капитан, пристегнитесь, — сказал Дерен. — Через десять минут будем в режиме декомпенсации веса.

— Навеличивать меня кончай, — сказал я, пристёгиваясь так же лениво, как он стартовал. — Агжей меня зовут. Наедине можешь звать так.

— Куда летим…Агжей? — улыбнулся Дерен.

Ему было весело отчего–то. Хэд, он же думал, что я — Гордон. Я нервно рассмеялся. Сам, порой, забывал на доли секунды — кто я.

У меня ничего нет в этом мире кроме горстки друзей, и эти связи пока удерживают меня и моё имя здесь. Но небытие, которое я всё больше учусь ощущать — несоизмеримо больше. Мир, очерченный человеческой психикой, так невозможно мал, что, прикасаясь к его границам можно уже только от этого прикосновения утратить осознания себя, как чего–то отдельного.

Чего же мы так боимся смерти, раз это всего лишь утрата отдалённости от прочего мира — вот вопрос?

Чем дольше я думал об этом, тем меньше боялся небытия. Если меня не будет здесь и сейчас — такая ли это трагедия? Ведь меня не выковыряешь уже из каждого, к кому я прикасался, из воздуха, из звёзд, что на меня смотрели. Я есть. И в этом плане у физической жизни — совсем небольшая ценность. Я уже не уйду из тех, кто меня любит, и потому терять мне просто нечего. Другое дело, стоит ли тащить за собой в небытие Дерена?

— Вальтер, — окликнул я пилота.

Тот сосредоточенно просчитывал ближайшую зону Метью, порождаемую моментом вращения Аннхелла вокруг его солнца и не сразу повернул голову.

— Ты смерти боишься?

Нашёл, когда спрашивать.

Дерен заморгал, переключаясь с математики на философию.

— А что, — спросил он. — Всё так плохо?

— Ну, хорошего, честно говоря, мало. Мы летим к Плайте и чего там нахватаемся — одни Беспамятные знают.

— Я же был уже. Может, повезёт?

— Значит, не задумывался?

— Почему не задумывался? Задумывался. Только…

Он замолчал и долго–долго глядел, как мелькают цифры на дисплее навигатора. Казалось, уже ничего не скажет, но сказал.

— Я, наверное, не умею бояться по–настоящему, капитан. Это от меня далеко. Я смеюсь потом над тем, что казалось мне страшным. Может, не чувствовал ещё настоящего страха.

— Эх ты, — усмехнулся я. — Классификатор. Руками давай, работай. Выходим не у Плайты, а у Z–16. Осмотреться надо. Если что, считай, чтобы из прокола в прокол.

— Есть, капитан. А вам… тебе часто бывает страшно?

— Теперь уже нет… Теперь чаще бывает стыдно…

Я вспомнил, как вот в такой же малой шлюпке сидели когда–то мы с Вланой. Как я подшучивал над ней, думая, что она — мальчик.

Я был тогда, словно во тьме. Во тьме собственной гордости и невежества. Хотя…Почему — был? Из этой тьмы не выйти. Потому что преодолеть гордость можно, но как преодолеть невежество? Чем больше ты узнаёшь — тем больше освещаешь непроявленного во тьме…

Грудки у девочки на поверку оказались маленькие и острые, сама она была нескладная, тощая, длинная… Зверёныш, лосенок, очаровательный именно в дикости и нескладности, но не в плане того, что мне предложили с ней сотворить.

— Иной судьбы у неё нет, — сказала Айяна, вызвав меня на днях на свою половину, где я оглядывался с любопытством и поначалу пропускал часть её слов мимо ушей. — Это должен сделать кто–то со стороны. И лучше — совсем без желания девушки, так, чтобы надежды у неё не осталось.

— Надежды на что? — спросил я рассеянно. Моё внимание занимало лабораторное оборудование, к которому руки так и тянулись.

— Надежды на совместное будущее. Можешь попробовать уговорить её, но лучше бы и не спрашивать…

— Я что, изнасиловать её должен что ли?! — дошло до меня, наконец.

Айяна помолчала.

Я перестал оглядываться и уставился на неё, прикусив губу, чтобы не брякнуть что–нибудь нецензурное. Она же всё знает! Как она может говорить об этом со мной? Не думает же она, что я способен предать Влану, лежащую сейчас в реанимационной капсуле?

— У девочки нет иной судьбы, — вздохнула Айяна, и я сначала не понял, о ком она. — Время уходит. Если не это — она умрёт. Цепь её жизни разомкнута, понимаешь? Смерть её будет страшной… — она отвернулась, не желая отвечать на незаданные мной вопросы.

Пришлось спросить вслух.

— Но я–то почему?!

Айяна обхватила плечи узкими ладонями и смотрела в окно. Потом произнесла чуть слышно:

— А кто же из живущих при храме…

Я был уже хорошо знаком с местными нравами. Никто из юнцов, обучающихся дыханию эйи, действительно просто не был способен на обман глупого, беззащитного существа. Доверчивого и смешного…

— В городе?

Айяна покачала головой. Блеснуло хитрое серебряное украшение в волосах, похожее на заколку, но скрывающее, как я подозревал, небольшой стилет.

— Чужой не посмеет обидеть девушку, принадлежащую Матери. Если только она сама попросит? Но она не знает, и знать ей об этом нельзя. Ты — её единственный, почти невозможный шанс. Твоё положение здесь выбивается изо всех рамок. Ты чужак. Но мы приняли тебя.

— В расчёте на такую вот плату? — разозлился я. — Только не говори, что ты не знала об этом заранее!

— Я знала, — согласилась Айяна. — Но я не держу ежеминутно в голове судьбы всех наших воспитанников. Вчера я шла через сад и увидела, как девочка на тебя смотрит… И мне открылось. Да, я всегда знала, что будет с нею, но вчера я увидела в переплетениях судеб маленький шанс для неё. Ты хочешь узнать, что с ней случится, если ты не сделаешь того, о чём я прошу?

Я передёрнул плечами, но уже чувствовал, как сознание заволакивает туманом. Айяна знала, что я не садист и не последняя тварь, которая …

И вот теперь я просто не понимал, смогу ли я. Слава богам, девочка действительно оказалась непротив. Я привлекал её чем–то, ей и мне неведомым. Я был слишком чужим, чтобы её кровь не стремилась смешаться с моей. Синдром чужака, проходимца или завоевателя. Синдром обновления крови. Она боялась, но хотела.

В полутьме сухого песчаного грота я плохо видел её лицо. Я вообще плохо её видел.

— Эх ты, лосёнок, — я взял девушку за голые, шелковые плечи. О том, чтобы всё получилось, Айяна позаботилась сама, и я не ощущал уже своих рук. То, что она мне дала выпить, почти полностью отключило сознание. А сознание было мне всё же необходимо. Я никогда раньше не имел дела с такими юными, и, наверное, сделал ей больно… Впрочем, я так или иначе сделал ей больно.

Это была моя последняя ночь на Къясне. Конечно, я ещё вернусь, чтобы навестить дочку, но Айяна обещала отослать девушку–лосенка в другой храм. Я не увижу её больше. И она меня. Только один раз. Для неё. И для меня…

— Капитан, личный запрос, — вернул меня в реальность Дерен.

Я что, совсем охренел уже — так задумался, что не вижу ничего и не слышу? И Дерен хорош: какой может быть «личный» запрос через пульт шлюпки? «Личный» — это запрос через браслет…

— Вызывает 127145 «Корона», спрашивают капитана Гордона.

Хэд! Вот теперь я очнулся окончательно. Ткнулся глазами в пульт. Точно «Корона»! Флагманский корабль Душки генереса. Эгрэо тэ да хэбэ! Марэ но прэтэ!

Дерен совершенно не в курсе нашей взаимной любви, и он отозвался! Стандартный запрос — стандартный отзыв. И фон Айвин знает теперь, что я — вот он, болтаюсь в открытом космосе почти что в скорлупе айма. Хэд! Я–то как мог вот так «уснуть»!

— Капитан, что–то не так? — встревожено спросил Дерен. Он почувствовал.

Я загнал эмоции туда, где их собачье место, и сказал спокойно.

— Отвечай, Вальтер. — Всё, что не смерть, то уже судьба.

История четырнадцатая. «Судьба — дело подневольное»

1. Флагман командующего эскадрой Содружества эрцога Локьё «Леденящий»

Энрихе Лоо, иннеркрайт, глава военного инженерата, предстал пред «царственные очи» эрцога Локьё сразу по прибытии, за четыре часа до объявленного времени медицинской операции, к которой готовили сейчас главу дома Сапфира. Однако Локье сразу принял побочного сына. Принял без церемоний, прямо в медицинском боксе.

Энрихе оказался скован непривычным, непротокольным визитом и слишком маленьким помещением, не дающим собеседникам держать необходимую дистанцию. Он нервничал, но не показывал вида. Мало того, молодого инженера можно было смело пеленать в «простыню» биодетектора, и прибор не зарегистрировал бы какого–то особенного напряжения. Внебрачный сын эрцога был вымуштрован самым категорическим образом. Он умел подавлять свои реакции настолько, насколько это вообще может делать человек.

Так вышло, что Энрихе, хотя и являлся побочным сыном, носил фамилию приемного отца. Побочные дети, обычно, добавляли родовое «ло» к первым буквам фамилии матери, иногда переставляя буквы для благозвучности или выхватывая что–нибудь из середины. Но фамилия матери Энрихе была Ольгерет, а отца Лоо. И вышло, в конце концов, просто Лоо. Эрцог разрешил, он не страдал излишней щепетильностью. Однако на этом, как полагал Энрихе, вся благосклонность кровного родителя и кончилась. Локьё оказался черствым, придирчивым и даже жестоким отцом. И были моменты, когда иннеркрайт жалел о том, что согласился признать генетическое родство с домом Сапфира.

Должность тоже досталась Энрихе вместе с вхождением в «дом камня», хотя он не без оснований полагал, что позже пришёл бы к тому же сам. Когда его вызвали в столицу в момент «истинного совершеннолетия», он уже был подающим надежды военным инженером, занимая пост не такой высокий, но достойный.

Да, он мог отказаться и послать новоявленного папашу к белым Ако. Но… не послал.

Мать не скрывала от Энрихе кто его отец. Он всегда хотел увидеть эрцога не на голо, а по–настоящему, и всегда мечтал быть достойным такого отца.

Мог ли предположить провинциальный юноша, что столица не более чем аквариум с пираньями, окружение эрцога — сборище сановних идиотов, а сам отец уже слишком стар, чтобы вообще хоть чего–то хотеть? И бешеные дети Зимы понесли Энрихе в столицу, заставили терпеть два года светской муштры и унижений, пока его не сочли готовым быть представленным генетическому отцу. Два года пыток этикетом, понятиями о том, что подобает и не подобает, пыток жестоких, унизительных для его самости, когда тебе каждый день смеются в лицо, обсуждают каждый жест и поворот головы, каждую попытку судить о чем–то самостоятельно.

Но Энрихе выдержал. Он стал замкнут и сдержан, спрятал всё истинное в себе под маской учтивого безразличия… «Что будет желательно господам? Им угодно получить по физиономиям? Не затруднит ли их, если я сниму перчатки?..»

В награду Энрихе получил инженерат, полное отчуждение бывших друзей, презрение родовой аристократии и встречу с отцом, где и выяснилось, что испытания только начались…

— Ты должен твёрдо решить, Рико, настоящие ли те желания, что порождает твое ленивое я. Захочешь ли ты того же, если нужно будет пройти через физическую или нравственную боль… — эрцог кивнул подошедшему распорядителю. Распорядитель командовал двумя техниками, тащившими небольшой, в метр длиной, но, видимо тяжелый, зачехлённый прибор. — Я знаю, что ты сегодня не завтракал и не обедал. Скажи, ты испытываешь голод?

Энрихе, которому сегодня запретили есть, (как всегда без объяснений), был не просто голоден, а ещё и раздражён очередным идиотским запретом. Он энергично кивнул.

— Полагаешь то, что ты испытываешь, и есть голод? Это привычка избалованного человека, не более. Здоровый парень, вроде тебя, легко может провести без еды сутки–другие. Мало того, без еды и без особого дискомфорта. Ты должен сам себе это доказать, — Локье ещё раз кивнул распорядителю. Тот расчехлил стоящее на столе устройство, не ставшее от этой операции более узнаваемым. А ведь Энрихе закончил университет инженерии.

Юноша подошел к столу, посмотреть, что же это за штука. Эрцог — тоже.

Дав сыну визуально ознакомиться со странным приспособлением, больше всего похожим на какой–то хитрый капкан, или на железную нору с отверстием, Локьё вложил в жадно раскрытый «рот» машины руку. Она ушла чуть дальше локтя.

— Смотри, здесь всего одна кнопка. Устройство саморегулирующееся. Ты будешь получать ровно столько, сколько в состоянии вытерпеть. В первый раз я оставлю тебя здесь на один час. Одного. Всё это время ты должен будешь проверять любое возникающее у тебя желание. В основном, это будут голод и злость, как я понимаю. Ощутив голод, раздражение моими требованиями, желание не делать того, что тебе приказано и так далее. ЛЮБОЕ желание. Ты должен подойти к арктору и вложить руку. И нажать вот на эту кнопку.

Эрцог нажал, но не произошло, кажется, ничего.

— Попробуй, ты же голоден, это так?

Энрихе кивнул.

Он нерешительно погладил блестящий пластиковый бок, засунул в гладкое металлическое чрево руку, нащупав упор для ладони, и нажал на кнопку.

Боль, которая прошила его, к руке не имела никакого отношения. Потому, что, когда Энрихе выдернул руку, ничего не изменилось. Он ещё с минуту или две испытывал жжение и холод во всём его теле. Юношу трясло, зубы его стучали, и он не мог ничего сказать.

— Вот так арктор и действует, — спокойно констатировал эрцог. И непонятно было — сам он только прикасался к кнопке, или был настолько равнодушен к боли. — Голод ты ещё чувствуешь, Рико?

Парень помотал головой, ничего, кроме боли и холода он сейчас действительно не ощущал.

— А что ты чувствуешь? Недовольство, что я приказываю тебе вот так проводить время?

Энрихе снова помотал головой.

— Ну, это сейчас придёт, — усмехнулся эрцог. — Ты знаешь, ЧТО ты должен делать с желаниями и чувствами. Всё, работай над собой. Помни, что за тобой наблюдают не только люди, но и приборы. Если ты что–то простишь сам себе — тебя накажут, если не заметишь, мы вместе разбёрем с тобой вечером запись твоих действий. Удачи тебе. На первый раз, напоминаю, я оставляю тебя здесь на час. Надеюсь, ты уже достаточно взрослый мальчик.

Юноша смотрел в закрывшуюся дверь, и в душе его поднималась незнакомая темная волна — смесь ярости, страха и безысходности.

Энрихе вспомнил, но в нём уже ничего не дрогнуло. Самовоспитание — штука так или иначе полезная, даже если методов ты не принимаешь.

Да он и не жалел уже о принятом решении. В доме отца Энрихе получил доступ к тому, что никогда не смог бы изучать, будучи «никем»: к паутине и занятиям с мастером, открывшим ему Вселенную. Все остальное — было только платой, только испытанием, которое следовало пройти. И то, что он узнавал теперь, стоило всех принесенных им жертв.

В боксе, где лежал отец, навязчиво пахло медикаментами. Отсутствие даже намёка на роскошь поражало: помещение было типовым, тесным, скудно обставленным, лишенным каких–либо личных предметов.

Эрцог принял сына лежа в постели, хотя и без медицинских свидетелей своей слабости.

Энрихе склонил голову в вежливом поклоне, протянул личные письма, которые ему поручили передать с оказией.

Иннеркрайт был высок, широкоплеч, внешне заметно похож на Локье лет 200 назад: прямой нос, выступающие скулы, холодноватый, отрешенный взгляд широко расставленных серых глаз. Был он похож и на капитана «Ворона», тот разве что зеленоглазый и уголки губ всё время приподнимаются в нахальной улыбке.

Локье кивнул сыну, размышляя про себя, отчего он опять вспомнил имперского капитана? Чем тот его зацепил? Чем он лучше Рико, поведение которого безупречно? Который глядит эрцогу в рот, а не глазеет по сторонам и улыбается, словно накурившийся ики. Где он, кстати, сейчас, этот хаго?

Эрцог с удивлением понял, что думает о капитане «Ворона» с непривычным теплом.

— Рико, — изголовье кровати поднялось, повинуясь мысленному приказу Локьё. — Подойди ближе, отбросим протокол.

Эрцога раздражали сейчас упорно соблюдаемые сыном положенные два метра. Он хотел, чтобы и этот наклонился к нему, и, может быть, даже коснулся плеча.

— Сядь рядом.

Энрихе подчинился, куда бы он делся.

«Такой же, в общем–то, щенок, — размышлял эрцог. — Немного постарше, но, учитывая провинциальное воспитание одного и военную карьеру другого — двадцать лет — разве это разница?»

— У меня будет для тебя два поручения, Рико, — Локьё вздохнул, мучительно перебирая слова в поисках нужных. — Официально — командование принял регент дома Аметиста, лорд Тауэнгибер. Но я опасаюсь, что и за сутки–двое моего послеоперационного покоя, его командование может иметь необратимые последствия… Я знаю, ты делаешь успехи в построении интуитивных моделей… Между Бгоро и реальностью нужен определённый буфер, который сдержит последствия его нервности, — Эрцог перевёл дыхание. — Рико, мне не нужно ухудшение отношений с имперцами. Бгоро задумал некий блицкриг, но кто–то должен проследить, как и куда будет расти мыслимое им «древо». И вовремя прекратить его рост, если потребуется. Быстрая победа — это прекрасно, но баланса с силами Империи мы добивались несколько лет, и, в случае нереальности задуманного регентом, откат в отношениях нам не нужен. Ты должен найти сегодня время и для медитации, и для того чтобы сориентироваться в фактически происходящих событиях. Помни — это опасно. Сегодняшнее равновесие стоило жизни эрцогу дома Аметиста. Не допускай перенапряжения, действуя психически. Всё, возможное для решения в реале, нужно решать в реале…

Эрцог, отдыхая, откинулся на подушки, и Энрихе протянул ему тонизирующий напиток, плававший у изголовья.

— Нет, просто воды, — эрцог сделал глоток, помолчал. — И второе. Плайта. Планета обречена. Она должна быть уничтожена, что бы там не думали прочие. Если этого не сделать — гибель цивилизации окажется всего лишь делом времени. — Эрцог жестом попросил еще воды. На пульте загорелась иконка автоматического медвызова, видимо, сработала аппаратура, но Локье отмахнулся от заскочившего врача. — Я оставляю за тобой право действовать по ситуации, Рико. Я надеюсь на тебя. Доверяй чутью. Не бойся имперцев, среди них есть вполне адекватные люди. Если тебе понадобится говорить с кем–то из них — выбирай людей государственного инспектора или лендслера.

Вошло сразу три врача под предводительством главного доктора. Челюсти Домато были сжаты в раздражении и напомнили Энрихе жвалы ташсгов, с которыми ему пришлось не так давно иметь дело. Его достаточно покидало по галактике за последние пять лет. Хватило бы и на десятерых.

Энрихе поднялся, вежливо наклоняя голову. Холодный, протокольный поклон. Эрцог покачал головой.

— Посмотри на меня, Рико.

Глаза их встретились.

— Не бойся имперского капитана. Да, он слишком молод и всё время хамит…— эрцог закашлялся, и Домато отослал Энрихе раздражённым жестом.

Иннеркрайт так и не успел уточнить, кого именно ему не следует бояться.

2. Специальный крейсер Империи «Корона»

Аварийная стыковочная машина со страшным скрежетом потрошила шлюпку. Ещё немного и корпус просто лопнет…

— Дерен, активируй доспехи, — предупредил я и, спасая шлюпку, нажал «автостыковку», позволяя нашему бортовому компьютеру подчиниться приказам «Короны» и разблокировать аварийный выход — по сути раскрыть верхнюю часть корпуса, словно тюльпан.

— Дерен, выпрыгиваем сразу! Держись ближе ко мне!

Но сделать я ничего не успел. Выпрыгнули мы в полную темноту. Реакция у Дерена оказалась хуже моей, а, может, ему просто повезло меньше. Когда вояки с «Короны» полезли изо всех щелей, им удалось разделить нас: я отлетел к стене, а Дерен оказался на полу, прямо у них под ногами. И, когда включили освещение, я не сразу и увидел своего пилота. А увидел — понял, что Дерен так и не включил защиту. Он же не мог не успеть!

Душка знал уже, что меня самого бить бесполезно, продуктивнее издеваться над кем–то из моих людей у меня на глазах, и его бойцы с удовольствием пинали моего пилота, лежащего на армированном титановыми нитями металлопластике ангара.

Хэд! Я попытался пробиться к Дерену. Бесполезно. Меня просто окружили толпой человек в двадцать, не меньше, и я потерял своего пилота из виду.

Бойцы с «Короны» старались буквально «зажать» меня, больше они пока ничего не могли со мной сделать. Но доспехи почти не реагируют на медленное приближение. Сила сопротивления тем больше, чем выше скорость приближающего предмета, и защита рассчитана на то, что отключать её, возможно, придётся собрату по оружию, если он знает, куда пихать руку и сделает это медленно.

Стрелять и мне смысла не имело. Бойцы с «Короны» защищены от светоотражающего не хуже меня. А из импульсного я успею выстрелить раза два, не больше. Да и непонятно, как поведёт себя одинокий импульсный сигнал внутри вот такой «бронированной черепахи».

Ну что ж…

Я мысленно коснулся грудной чакры, перемещая сознание в точку, пока ещё ощущаемую чуть правее средней линии грудины. Размышлял — ударить, уйти в тень… Или…

Время внутри меня остановилось. Я ещё размышлял, хотя ярость уже поднималась, затопляя сознание. Разум забился, как в испуге бьётся человек, которому кажется, что он тонет. Но люди тонут только от страха, что подтверждают всплывающие потом трупы. Тело легче воды, но разум — сильнее ярости. Стоп, у меня же здесь Дерен!

Да… Хоть я и восстановил контроль над собой, окружавшим меня бойцам уже досталось, да и экран в ангаре взвизгнул душкиным голосом и пошёл помехами.

Пытавшиеся зажать меня со всех сторон — откатились, и я нашёл глазами своего пилота. Вел он себя странно. Дерен не реагировал на то, что с ним делали, тело его обмякло, черты лица расслабились. Он загонял себя в транс, как это делают жители некоторых экзотианских миров, кажется баргелиане и… что–то вроде тэй.. джэ или тайде…

Подручные Душки решили, что пилот потерял сознание. Как бы ни так. Я–то видел, что происходит. Уникальный парень этот Дерен, он и в такой ситуации сумел развязать мне руки. Для Леса я уже вряд ли что–то мог сделать, я видел, как Леса сбросили в вентиляционное отверстие работающего двигателя, а где Лекус — вообще понятия не имел. Что ж… Когда–то я должен был оказаться в подобной ситуации.

Моя, уже изрядно бледная «охрана» грозила мне оружием шагов с семи, ближе подойти боялись. Боялись зверя во мне, зверя, который пока ещё только бился в телесную оболочку, ведь рядом был Дерен…

Но Дерен уходил своим путём, и я снова начал терять контроль, давшийся мне с изрядным трудом.

Душка в ангар не спустился, он наблюдал за мной с экрана. Трус. Впрочем, уже и не наблюдал — сгорел экранчик.

Хотя у Душки есть сильная сторона. Он в поисках информации обо мне — все помойки, поди, обшарил. Откуда он узнал о моей привязанности к Лесу? Если от Лекуса, то лучше бы тому больше не попадаться мне на глаза.

Душка — умная скотина. Пока нашу шлюпку не захватил швартовочный магнитный импульс «Короны», он делал вид, что пощадит мальчишку, если я сдамся. Но, увидев, что шлюпка «вошла в контакт», велел избавиться от Леса. Рассчитывал меня деморализовать? Смешно. Смертей я видел предостаточно, и я не делаю ошибок, когда мне целятся в лицо или убивают на моих глазах друзей. Я просто зверею. Единственное, что мне мешало — Дерен, которого я не имел возможности и времени оставить где–то по пути. Мне пришлось лететь на «Корону» вместе с ним. Умница, Дерен …

Я ещё раз взглянул на своего пилота. Лицо его совсем побелело, значит, он умел приостанавливать и работу сердца. Мне его боги сегодня послали.

Я начал улыбаться.

Улыбка была нехорошая — целившиеся в меня отступили ещё.

Чем хороша Империя — так это психической тупостью. Душка даже не стал размышлять о том, что ЕЩЁ могло произойти с Дереном. Действительно, когда парня его комплекции бьют ногами, всякое случается. Бывает, и зрачки не реагируют на свет…

Но человек много чего может сотворить с собой, если он распоряжается телом, а не тело — им.

А некоторые умеют распоряжаться и психикой. Уроды, вроде меня.

Я начал смеяться…

Корабль вздрогнул.

Замкнутые энергетические системы на психов реагируют плохо. Я же ходячая дестабилизация. Я тот, чья тень не привязана к центру равновесия всех прочих тел, а болтается, где ей вздумается, так сказал мне эйнитский мастер страха. У них есть мастера страха, (они же мастера войны), хотя эйниты крайне редко используют силу, только если нужно защитить храм. Но я не давал никому обетов, я не эйнит. Я — ходячая дестабилизация. Такого хотели?

Корабль ещё раз тряхнуло.

Я не знал, что будет, если полностью потеряю контроль и пойду в разнос, а потому сдерживался изо всех сил. Хотя больше всего мне хотелось дать ярости поглотить сознание, и пусть всё идёт к Хэду!

Завыла сирена — «внимание, нестабильность реактора».

Я начал хохотать. Но кто–то внутри меня, спокойный и холодный, всё–таки удерживал поводья. Ведь, если я разнесу «Корону» — погибнем мы все. Но смогу ли я удержаться?

Сердце стучало прямо в мозгах. Глаза заволокло той редкой чернотой, которая, кажется ещё и поглощает свет.

Я не знаю, что было бы дальше, если бы на запястье не запульсировало вдруг, и не прорезался, сквозь давящую на меня тишину писк ближнего сигнала.

Я дернулся, чтобы нажать отзыв, но промахнулся.

Ещё раз промахнулся. И, с неимоверным усилием, приподняв руку…сильно ударился запястьем о металлокерамический обвод гэта!

Боль обожгла руку. Тишина лопнула в ушах, я услышал надсадный вой систем защиты корабельного реактора, жуткий скрип перекрытий в ангарной камере, где я стоял рядом с нашей распотрошенной шлюпкой, топот ног, человеческий вой…

Я стоял один.

Шагах в 7–8 лежали бойцы с «Короны»: двое, кажется, мертвые, один выл, сжимая ладонями виски, ещё четверо, вроде бы, просто потеряли сознание. Ещё один — не знаю, мертвый или живой боец, валялся у выхода из ангара.

Больше вокруг меня не было никого, хотя малое время назад у входа толпилось ещё человек сорок.

Я наклонился к Дерену. Он плотно, как в коконе, находился в том странном состоянии, куда ушёл на моих глазах.

Поднял его, перенес в шлюпку. Закрыл её, поставив на максимум отражатели, и запечатал личным кодом. Даже если я сейчас разнесу корабль, шлюпка, может, и уцелеет…

Запястье я ушиб сильно, оно продолжало ныть и пульсировать. Или… Это же сигнал! Ведь был же сигнал? Да?

Я нажал, наконец, отзыв. Код запрашивающего не сказал мне ничего, но он высветился, и последней выползла буковка «г». Медик.

— Слушаю, — сказал я глухо.

— Где вы? Я уже двадцать минут вас…

Двадцать? Надо же.

— Извиняюсь, увлёкся. Свинью пытаюсь поймать, — я уже шёл широким шагом к выходу из ангара.

Ай–ай — выход заблокирован.

Я развернулся и, подпрыгнув, повис на аварийном люке. Там была лестница, но мне хотелось немного размяться и снять напряжение.

Медик почему–то замолчал. Прервалась связь? Я глянул на браслет: зрачок активации нервно мигал. Глушат. Мило. Значит, Душка жив и здоров. Я подтянулся на руках, кулаком разбил аварийный детектор и протиснулся в люк. Трудно запереть в ангаре для шлюпок пилота, который на пузе его излазил.

На выходе меня, конечно, ждут, но меня это теперь мало волновало. Да я и не собирался на выход. Три перерезанных кабеля — вот вам и дорога через систему вентиляции. Скорости там не развить, и я вывалился в общий коридор, вырезав под собой дыру, как только дополз до него. Навстречу мне бежали трое, но мне, в отличие от них, не жаль было ни себя, ни «Короны». И я просто ударил из гэта ребятам под ноги. Пусть «защита» поможет им не покалечиться — дыру я выжег основательную, может, и следующую палубу задел, а уж энерговводы точно — потолок тут же ослеп на левую сторону. Запищала «герметичность отсека», и я уже намеренно перерезал ещё один кабель, чтобы сигнализация заткнулась. Расположение кабелей в стандартном КК я знал, как свои пять пальцев.

С разбега перепрыгнул проделанную дыру, даже не глянув, куда улетели бойцы. Палубе дыра не нравилась, она начала подплывать под ногами, наверное, я порушил и изоляцию одной из воздушных подушек. В корабле не ведут себя так, как я сейчас, корабль защищен извне гораздо серьезнее, чем изнутри, а уж если знать все его вены…

По коридору бежали мне навстречу. Разобрались с моими трюками? Нет? Безобразие. Кто ж вами командует? Ещё выстрел под ноги. Брызги раскаленного металопластика. Один из бойцов как–то зацепился за горячий, плавящийся пол, и я вытянул его из дыры за шиворот. Только его мне не хватало! Сунул парню руку за пазуху, отключил доспехи и приложил по башке, чтобы не мешал.

Опять взвыла сигнализация.

Ещё раз полоснул из гэта по месту прохождения кабеля. Пластик зашипел и завулканировал, потёк сладковатый запах, значит, по воздуховодам пошла закись азота, где–то я повредил систему, обеспечивающую этим газом двигатель. А ведь он и рвануть может. Да и мне только «веселящего газа» сейчас не хватает.

Припустил рысью, задержав, насколько мог, дыхание. Двигался я в направлении личных апартаментов Душки, хотя и навигаторская тоже бы подошла. По соседнему коридору пронеслись бойцы, я прижался к стене, но меня даже не заметили.

Корабль вдруг накренился: компенсаторный механизм палубы не сработал, видно досталось и ему — и я покатился, ударившись плечом о переборку.

Ничего себе, разрушений я наделал. Или — это не я?

Доспехи смягчили удар, и плечо я не выбил. И то хорошо.

«Корона» вздрогнула, словно по ней вели обстрел. Ещё раз вздрогнула. По палубе пошла утробная судорога — переполяризация щитов. Так вот почему меня никто не ловит! Мы что, начали с экзотианцами по новой?

Корабль развернуло, электричество сдохло, и по стенам побежали полосы аварийного освещения. Искусственная сила тяжести тоже упала, значит, досталось и главному генератору. Теперь на меня вообще никто не обращал внимания. Бойцы неслись малыми группами мимо по своим неотложным делам. Я даже почувствовал себя обиженным таким невниманием.

Вот так с освещением противника у меня Млич умел шутить: синхронный удар в восемь точек, под которыми основные генераторные развязки, временное перенапряжение шита и малые генераторы выбивает. Правда, подойти к чужому кораблю нужно для этого очень близко. Почти вплотную. Да и удар такой для корабля мало опасен. Но нервы испортить противнику можно: щит цел, а электричества — тю–тю.

«Корона» икнула, пытаясь ответить, но тут же рыскнула носом. Меня потащило по коридору и ещё раз впечатало в пластик. Ой, как команда–то у нас плохо работает, на бок же заваливаемся! Уроды, блин.

Я широкими прыжками нёсся к навигаторской. Если это экзотианцы — корабль нужно спасать, тут уже не до личного!

История пятнадцатая. «Правило четвертого камня»

1. Специальный крейсер Империи «Корона»

На одном моём ботинке лежала брыластая собачья морда, другой был ревниво накрыт лапой. Когда я двигал ногами или менял позу, голова поднималась, смотрела на меня большими удивлёнными глазами и осуждающе зевала. Похоже, от голода, по крайней мере, я, глядя на собаку, тоже едва не зевал, а спать мне не хотелось совершенно.

Ординарцев и дежурных бойцов Кьё встречала, поднимая загривок, на Мериса — тоже порыкивала. Не реагировала она лишь на Дьюпа, сидевшего напротив и колдовавшего над бутербродами с мясом. То ли понравился он ей, то ли его близость к мясу сыграла решающую роль.

— Почему бы уже не придумать одну религию на всех, — сказал я, глотая густую слюну. За горячей пищей пришлось посылать на «Ворон» — я, оказывается, ещё и кухонный отсек на «Короне» обесточил. Талантливый, блин.

— Ну, это вопрос простой, — сказал лендслер, протягивая мне, наконец, тарелку. Под его ботинком хрустнул кусок пластика, и Кьё насторожила уши. — По крайней мере, так считается в классической философии. Полагают, что насколько развит человек психически, такую картину мира он и в состоянии принять, ведь религия обязана объяснять нам пока не поддающуюся анализу часть реальности. Есть правило четвёртого камня. Смотри, — Колин разложил на капитанском столе «Короны» остатки хлеба. — Пусть эти три кусочка очерчивают фигуру наших знаний о мире, как не крути, это будет некий треугольник на плоскости. Теперь добавим четвертый кусочек. Даже если это будет самый маленький кусочек, всего лишь крошка, очередная микроскопическая истина, но перед тобой уже не треугольник, а пирамида, совершенно иная, трехмерная картина бытия. Понимаешь?

— Вроде да. Может, мне учиться начать?

— Кончится война — научишься ещё, — буркнул Мерис и заткнул себе рот бутербродом, на который я уже положил, было, глаз. — Жёсткое какое мясо у твоего Душки.

— Она не кончится, — сказал я. — Это мы — кончимся.

Я снял с очередного бутерброда мясо и бросил в жадную разинутую пасть.

Кьё щелкнула зубами, сделала судорожное глотательное движение и мясо, транзитом миновав зубы, сразу проскочило в желудок.

— Вот так хамкнет — и руку откусит, — оценил Мерис. — Грантская охотничья?

— Да кто её знает…

— Боюсь, ты прав, Анджей, — сказал Дьюп тихо и буднично. — Я тоже не ощущаю конца войны.

— Как можно «ощущать» конец? — фыркнул Мерис.

В другой день Дьюп, может, и промолчал бы, но сегодня он был на редкость разговорчивым.

— Представь, что ты переплываешь реку, Виллим. А другого берега всё нет и нет. Ты сверяешься со спутником, запрашиваешь точные координаты, но берега нет. И никто не может объяснить тебе, куда он делся…

— Не нравится мне твое настроение, — сказал Мерис. — «Такой же «радостный» ты был перед дисквалификацией, помнишь? Скажи честно: что–то случилось или ты что–то задумал? Мало тебе сегодняшнего? Ещё нужно будет состряпать обвинение для трибунала. Нервы помотают, чтоб их дакхи съело… У фон Айвина — бездна влиятельных покровителей в окружении военного министра.

— И сам военный министр — тоже, — равнодушно подтвердил Дьюп, и, отвернувшись к стене, стал смотреть на звёздную карту сектора.

Капитанской каюте «Короны» тоже досталось, но питается она автономно, потому пульты работали, и освещение присутствовало. Содержание холодильника капитана оказалось, скудным, а вот карта была такая, что возникали мысли о мародерстве. Похоже, сделали её на заказ, потому что она давала не просто голографический разбег для глаза: планеты действительно скользили на поводках орбит и дышали протуберанцами маленькие электронные модели звезд.

— Я должен уничтожить Плайту, — произнёс, наконец, Колин. — Я много думал, но иного выхода не вижу. Только твой организм, Анджей, с его «алайской» прививкой, может бороться с вирусом. Но кровью одного человека планету не спасёшь. Эйниты и алайцы не восприимчивы. И это всё, что останется от обитаемой вселенной. Уничтожение Плайты будет, скорее всего, стоить мне карьеры. Так что в подобии ситуаций ты не ошибся, Виллим. Все документы я сжёг. Видеосъемки того, что я видел на Плайте — тоже не существуют. Я просто отключил общий мониторинг шлюпки. То, что мы видели, через зонды — не записывалось, а зондов нет. Скажу только, что видели мы достаточно. Мы имеем дело именно с той жуткой заразой, которую предположили медики. Ты понимаешь, Виллим, что если Империя получит документы по Плайте, то обязательно найдётся хоть один дурак… А дураков у нас много. Я не уничтожил планету до сих пор только потому, что мне для этого нужна ваша помощь.

— Неужели ничего нельзя сделать? — спросил я тихо, но Кьё зарычала, что–то почувствовав в моём голосе, и я погладил её.

— Мы не садились на Плайту, Анджей. Но даже через просмотр сообщений с зондов мои люди вступили в контакт с вирусами. Мы были готовы к этому, хоть и не уверены до конца. Вакцину, сделанную из твоей крови, нам предстояло испытать на себе… Если бы не вышло — неизвестно, чем бы всё вообще закончилось… Здоровых людей на Плайте нет. Я могу поклясться в этом, если хочешь. Я уничтожил записи вместе с зондами не только из политических соображений, но и потому, что записи тоже могут нести зараженную на квантовом уровне информацию. Борусы размножаются быстро, они мутируют. Планета вскоре их не удержит… Мы не в состоянии предвидеть, на что способен коллективный разум вирусов.

— Может, есть шанс договориться с ним, как–то воздействовать на него?

— Возможно. Будь у нас время. И средства защиты, кроме твоей крови. На «сияние» можно рассчитывать только в разумных пределах.

— Айяна тебе помогала? — спросил я. — То–то она не вылазила из лаборатории все два месяца, которые я там провёл.

— Эйниты два месяца, пока ты был на Къясне, работали с твоим иммунитетом, если ты не знал. В результате тот коктейль, что у тебя сейчас внутри, довёл наших медиков до заикания. Когда госпиталь не сумел с тобой связаться, они выцепили меня. Медики же, кстати, спасли и «Корону» от твоего на ней ударного присутствия. Один сумел до тебя «дозвониться». И тут же сообщил мне. Когда я понял, что ты здесь, на «Короне», нам пришлось действовать максимально быстро. Хорошо хоть под рукой оказался Виллим, который решил встретить меня с комфортом на твоём «Вороне». Видите ли, прыжок на шлюпке вызывает у него последнее время мигрень. Так или иначе — предъявлять фон Айвину ультиматум, сидя в шлюпке, было бы смешно.

Да… Вот так, мимоходом, и узнаёшь про себя что–нибудь интересное. Значит, если бы не этот разговор, я мог бы до конца жизни не узнать, что на Къясне не просто отдыхал, но и подопытного кролика изображал из себя. С розовыми, развесистыми ушами. И на основе моей крови, видимо, уже существует какая–то эйнитская вакцина. А скоро будет и вторая, отечественного производства: медик так облизывался, так хвостом вилял, ну прямо, как Кьё.

— А если борусы не пародийно, а по–настоящему разумны, как мы? — мне стало жалко этот «коллективный разум», такой же мало информированный, как и мой. Утешало только одно — не только меня, и Мериса тоже в известность не поставили.

— Будь наша цивилизация менее агрессивной, это можно было бы проверить. Но оба правительства захотят только одного — создания сверх оружия на основе борусов. Особенно, если мы найдём возможность контактировать с ними.

— Дай мне хотя бы сутки,— сказал я и встал, продолжая жевать. Кьё недовольно заворчала. — Есть у меня одна сумасшедшая мысль…

— Я бы лучше дал тебе сутки поспать, — сказал Дьюп. — Ты всё–таки полтора литра крови потерял. Хоть тебе её и компенсировали, отдохнуть не помешает.

Кто–то постучал. Пульт–то в капитанской работал, а вот автоматика дверей — не очень.

— Заходи, кто там ломится? — сказал я с набитым ртом.

Створки дёрнулись, но не открылись.

— Да пни ты её уже!

Пневматика взвизгнула, Кьё тоже взвизгнула, из солидарности. Она заранее колотила по пластику хвостом.

Вошёл Неджел, нагруженный огромным подносом жратвы, добытой на «Вороне». Мог бы вернуться и побыстрей — «Ворон пристыкован к «Короне».

— Капитан, — сказал пилот, вежливо наклоняя голову в сторону генералов и одновременно подмигивая мне. — Там медик опять к вам просится. Не пускать?

— А что ему надо–то ещё? И так уже всю кровь из меня выпил.

— Вроде как Душку тоже, говорит, привить надо…

— Душку? Да чтоб он сдох!

Дьюп покосился на меня, и я кивком отпустил Неджела.

— Есть ведь ещё просто риск распространения инфекции, — сказал Колин, когда дверь закрылась.

— Я его лучше укушу, — буркнул я, и Мерис фыркнул.

Я уставился на него, как на изображение Всемирной матери.

— Виллим, — спросил я с недоумением, только что поразившим меня. — А ты–то что тут делаешь? Я понимаю, что Дьюп, тьфу, ведьмин корень, что Колин тут по Душкину душу. Но ты–то что тут делаешь, вместе с моим кораблём!

— А что, — сказал, Мерис. — Хороший корабль. Особенно твой навигатор меня впечатлил — и «Корона» целая, гм…, снаружи целая, и Душка твой полные штаны наделал. Если бы не ты со своими безобразиями, мы бы вообще положили «Корону» в дрейф с одним «Вороном» и даже антенны бы ей не помяли. Мы же не знали сначала, что внутри у неё бомба блуждающего действия…

— Ну, что у меня навигатор умеет делать — я в курсе. Если бы я сразу понял, что это «Ворон» по «Короне» стреляет, я сидел бы себе в ангаре и ждал, пока вы меня ударно спасёте… Кстати, стрелять–то было зачем? Как я понимаю, вы с Колином подошли к «Короне» одновременно…

— Мы–то — да, — усмехнулся Мерис. — Но комкрыла явится только через час, не раньше, а Душка за это время надеялся от многих улик избавиться. И от тебя — в том числе. Корабли, сопровождавшие «Корону», отошли, конечно, приказ лендслера — не чириканье, но наш сановный друг решил дерзить, и я его понимаю. Да ты сядь и ешь! Медик велел тебя, на убой кормить. Если бы из меня столько крови выкачали — я бы умер.

Мерис лукавил, современные заменители крови не так уж и плохи. Но голод я действительно чувствовал зверский.

— Ты мне зубы не заговаривай, — сказал я, откусывая от пирога с мясом и засовывая другой пирог в настойчивую пасть. — Если ты здесь, на Аннхелле–то кто остался?

— Что у меня, замов нет? Там сейчас интеллектуальной работы не требуется — сплошная опись.

— В смысле, опись? — я таки сел.

Дьюп уже видимо всё знал, он сосредоточенно искал что–то в салате.

Мерис улыбнулся, повертел в пальцах серебряную вилку — посуда на корабле у Душки была что надо.

— Ладно, не буду тебя мучить. Ты у нас сегодня ветеран боевых действий… — генерал рассмеялся. — В общем, стоило тебе улететь, как патруль остановил на Роде четверых «подозрительно трезвых» бойцов якобы тамошнего же гарнизона. Документы у ребят были в порядке, но ты же приказал! Бойцов задержали. Запросили га–арнизон… — Мерис сделал драматическую паузу. — И выяснили, что все четыре бойца в данный момент якобы мирно несут караул на своих местах. Командующий патрульным пунктом просто обалдел. Но спустя десять минут остановили ещё четверых. Те с патрульными проследовать не пожелали и открыли огонь. Ну и понеслась. Кинули на Роду с воздуха человек 800 для дополнительного патрулирования и через два часа набрали сотни две бойцов условно идентичных бойцам стоящего там гарнизона. Как ты и предположил — совершенно трезвых. Ещё через полчаса стало ясно, что они там делали…

— А кто «они», андроиды что ли? А как же гамп–контроль? (Этот режим временно ввел на Роде Дьюп, как всегда опасаясь чего–то малопонятного мне).

— Какие к Хэду андроиды? Генетические войска.

— А это что?

— Неуч, — удовлетворился моей реакцией Мерис. — Как же ты пол «Короны» разнёс?

— «Корона» — стандартный корабль, — пожал я плечами. — Чего я тут не знаю?

— А на Роде у нас чем занимаются?

— Лазерами.

— То–то и оно. Полиспектральными лазерами больше не занимаются нигде в освоенной галактике. Оттого, если ты заметил, Колин и носился последнее время с Родой, как курица с яйцом. И доносился. Наш розовый друг Душка — клюнул–таки на приманку. Он не знал, что запуск платформы с большим лазером в атмосферу Аннхелла, это большая, я бы сказал, жестокая шутка. Не можем мы пока преодолеть определённый геомагнитный порог и «поднять» полиспектральный лазер в атмосферу, не говоря уже про космос. Но на масштабную мистификацию деньги Колин нашёл. Не удивлюсь, если вложил свои.

Колин поднял глаза от салата.

— Шучу, — быстро сдался Мерис. — Хотя, с тебя станется. Платформу построили грандиозную. Может хоть куда–то теперь пригодится? Секретность развели такую, что самим страшно встало — вдруг да не раскопает красавчик наш? Но, как мы и полагали, шпионская сеть Душки на Аннхелле в большей своей части уцелела. Судя по косвенным признакам, информация пошла. План предполагаемых действий фон Айвина тоже был ясен: захватить опытную установку, поднять в атмосферу и сжечь столицу Аннхелла к Хэду, вместе со мной, Колином и прочими недовольными. Ну и заранее сговориться с экзотианцами, чтобы в нужное время сбросили десант. Оттого комкрыла не присутствует на нашем дружеском обеде, у него своя задача была. В общем, понимали мы всё, кроме одного — как Душка будет намеченное выполнять. Колин предположил, что фон Айвин привёзет с собой пару–тройку сотен андроидов. Для их выявления мы кое–что предусмотрели. Однако час икс, то есть планируемый запуск платформы, всё приближался, а ни одного андроида мы так и не засекли. Это, признаюсь, стало нас волновать. А тут ещё Плайта… Колин свалил операцию на грунте на меня, а сам улетел, мерзавец. Мыслей, признаюсь, не было у меня никаких. Я усилил охрану платформы. Подвесил до поры над Родой твоих бойцов… Думаю, мы бы справились, но благодаря твоей «проверке на трезвость», нападения на фальшивый лазер не случилось вообще. Ты же, нагадив в своей манере на «Аннхелле»… Как ты вообще оказался на «Короне»?

Я помрачнел. В трех фразах рассказал, что Душка предложил мне сдаться, манипулируя жизнью Леса. Связаться с кем–либо он мне возможности не давал.

— Свинья, — сказал Мерис. — А мальчик?

— Мальчик погиб. Я видел. А вот где Лекус? Просил ребят обыскать «Корону», но пока, ты же со мной сидишь, ни слуху — ни духу…

— Я верю Лекусу, — сказал Колин.

— Значит, не найдём, — я наелся, наконец, и откинулся на спинку кресла. Голова сразу потяжелела. Я понимал, что Мерис нахально увёл меня от разговора о «генетический войсках», но ловить его на слове не хотелось. Устал.

— Сутки, Колин, — сказал я. — Потом — делай, что хочешь.

— Могу и двое. Что задумал–то?

Лендслер смотрел на меня профессиональным тяжелым взглядом. Мне очень не хотелось отвечать, но выбора он мне не давал. Я вздохнул.

— Я поговорю с эрцогом. Может быть… Да не знаю я! Просто чувствую, что надо поговорить.

— Тогда отдохни сначала. Это не совет, это — приказ.

Я чуть пошевелил плечами, устраиваясь в кресле удобнее, но тут же меня буквально по башке ударило. У меня же Дерен в ангаре! И никто, кроме меня, его оттуда не выковыряет.

Я встал. Сытая собака радостно упала на спину, пришлось наклоняться и чесать пятнистое щенячье пузо. Удивительно, как Кьё была привязана ко мне, хоть и выпадало нам пообщаться совсем немного.

— Да уж, отдохнёшь тут. Пошли, Кьёша.

Кьё потянулась и затрусила к дверям.

— Ты куда, чумной? — весело спросил Мерис.

— В ангар, у меня там пилот сидит запертый в шлюпке.

Не возьму я с собой больше никого. Дьюп же летает без второго пилота. Хватит уже чужими жизнями рисковать.

История шестнадцатая. «Тем временем…»

1. Солент–Эспилер Содружества «Крематор», флагман регента дома Аметиста Бгоро лорда Тауэнгибера

— …а вызова всё нет, — регент дома Аметиста лорд Тауэнгибер бросил в рот жвачку. Содержащийся в ней лёгкий наркотик хорошо снимал возбуждение.

Реййем барон Пфайфер принципиально не употребляющий наркотики, развлекательную литературу и женщин, (относя всё вышеперечисленное к субстанциям, одурманивающим сознание), раздражённо рявкнул и уставился в экран общей связи. Экран сиял голубизной, как мысли извращенца.

— Адабаэ та мара нэ тэ, — раздражённо пробормотал барон с жутким провинциальным акцентом, от которого ещё никто из его многочисленной родни не сумел избавиться. Фраза означала в примерном переводе на стандарт «чтоб сдохли и провалились все те кто». На экзотианском фраза имела вполне законченное значение, однако при её адаптации возникали определённые трудности. Дело в том, что «все те» на стандарте — всего лишь, которые «не эти». А по–экзотиански «все те» — обязательно не наши, а значит гады и предатели.

Реййем был четвертым из ныне здравствующих родовых баронов Пфайферов. Ещё живы были его прадед Карл Вильям Пфайфер, отец Вильям Гар и «любимый» племянник — Хервиг. Только дед рано ушёл из жизни. Он оказался необычайно, не по пфайферовски, открыт и деятелен. Вот и доигрался в демократию. Восставшие шахтёры привязали пытавшегося воздействовать на них словесно деда к лазерному буру. Хоронить не пришлось ничего… Деда звали Олаф. Олаф барон Пфайфер.

— Это невыносимо, — сказал регент.

И тут же на пульте коммуникатора зажглось «сообщение дежурного».

— Ну, наконец–то, — выдохнул барон.

Но дежурный доложил всего лишь о прибытии Энрека Лоо, побочного сына эрцога Локьё.

Зал для совещаний «Крематора» на первый взгляд казался выполненным в классическом стиле: сияющие белизной стены, чистые линии мебели и средств связи. Но опытный глаз сразу отмечал лёгкую дисгармонию в отделке, слишком дорогие для рабочего помещения украшения и трофеи. Везде был налёт едва заметного плебейства. Энергичного такого плебейства, с которым ни дорогие дизайнеры, ни специалисты по этикету ничего не могли поделать. Да и само название корабля кое–что говорило о желании регента обратить на себя внимание.

Регент дома Аметиста был полукровкой, «признанным сыном». Его регентство стало случайной, дурной шуткой судьбы. Попал он в расклад колоды именно, как человек малоизвестный, удалённый от интриг, тот, за кем не стояли серьёзные силы и связи.

После недавней смерти главы дома, Эризиамо Риаэтэри Анемоосто, (или попросту — старого Эрзо), из политических и прочих соображений наследником избрали молодого и особо никого ранее не интересовавшего племянника — Агжелина Энека. Судьба ему была уготована страшная. Энека ждала мясорубка клановых междоусобиц, потому как смерть второго за один год главы позволила бы дому Аметиста взять двадцатилетнюю паузу, дабы сильные догрызлись, наконец, и сошлись на одном имени наследника. Решение о «введении в игру» Агжелина Энека приняли вынужденно, после истребления практически всей линии Рейка Эбэла, одного из действительно потенциальных наследников Дома. По тем же причинам регентом при недостигшем сорокадвухлетия молодом эрцоге назначили почти никому неизвестного побочного сына Эрзо. Веселого, темпераментного южанина, далёкого от столичных сплетен и дрязг.

Новоявленному лорду Тауэнгиберу предстояло стать халифом на час, но судьба извернулась, как гадюка и укусила сама себя за хвост. Юный эрцог неожиданно избежал всех расставленных ловушек, дотянув до конца страшного траурного года, его смерть потеряла смысл, и парня отправили завершать образование на Домус, в одно из родовых гнёзд Истока. А регент оказался на самой вершине айсберга, управляющего союзом домов Содружества. И падать он теперь просто не мог себе позволить — с такой высоты падать ох, как больно.

Даже внешне регент производил странное впечатление: европейские черты лица, кудрявые черные волосы (правда на данный момент череп был гладко выбрит), и золотые глаза на абсолютно черном лице. И еле заметный золотой отблеск словно бы из–под кожи. Весьма экзотическая, даже для экзотики, внешность. Плюс темперамент. Немудрено, что регента очень любили женщины.

Энрихе вошёл и вместо приветствия получил раздражённый визг.

— Сколько можно тебя ждать! — взвыл Пфайфер. — Ты прилетел четыре часа назад! Что могло задержать тебя так долго? Разве на «Леденящем» уже открыли бордель? Ты заставил НАС ждать тебя, Рико! Локьё нашёл, кого посылать!

Энрихе, однако, уже знал, как успокаивать барона. Приподняв в мнимом удивлении бровь, он с холодным интересом уставился на левый обшлаг рукава Пфайфера, где его острые глаза заметили микроскопическую пылинку. Иннеркрайт подождал, пока барон проследит за его взглядом, заткнётся и побагровеет. И символически поклонился регенту, глазами продолжая удерживать взгляд Пфайфера.

— Во–первых, Рико я для папы с мамой, или ты настаиваешь на генетическом анализе, Реййем? Тем не менее, попрошу пока называть меня Энреком, или если угодно, Энреком Лоо.

Пфайфер, и без того страдающий полнокровием, стал теперь совершенно похож на помидор. Черный регент сохранил непроницаемое выражение лица, но глаза его нехорошо заблестели. Имя Энрек давно уже стало нарицательным в Содружестве, и употреблялось не иначе, как в сочетании «из тех самых Энреков». Локье потешил своё оригинальное чувство юмора, пожелав закрепить в документах именно такой вариант имени сына. На родной планете отпрыск носил имя Энрихе, но это вызывало определённые трудности в произношении. Зато кое–кого из предков Энрихе по линии приёмного отца знали именно как Энреков Лоо, сумасшедших Энреков Лоо. И предпочли бы не знать совсем.

— Во–вторых, эрцог нездоров, в чём я вижу и твою вину, барон. Где был ТЫ, когда он, рискуя жизнью, вступил в переговоры с имперцами?

Регент усмехнулся:

— Ты просто не в курсе происходящего, мальчик. «Переговоры» — были исключительной самодеятельностью Локьё. Эрцог стал с возрастом излишне ценить размеренность даже в ведении войны. Вина же барона разве что в том, что он не сумел убедить командующего в необходимости более активных действий …

«Мальчика» Энрихе заученно пропустил мимо ушей.

— Не сумел убедить? — он аккуратно вошёл в паузу в речи регента и заученным движением повёл плечами, помня о складках на белоснежном парадном кителе (на «Леденящем» ценили натуральные ткани). — Что ж, так или иначе, вижу, ты согласен, что барон НЕ ПРЕУСПЕЛ.

Вот это уже была шпилька так шпилька, Пфайфеера прямо–таки передёрнуло. Энрихе же сохранил легкую учтивую улыбку. Он наслаждался самостоятельностью и бесконтрольностью.

— Раз уж пошел разговор о пленении эрцога, не мог бы ты, Энрек, прояснить, ПОЧЕМУ эрцог оказался не на «Леденящем», а на корабле алайцев? И что с лабораториями? Надеюсь, ты понимаешь, о чём я?

— Почему эрцог не побоялся обследовать вместе с алайцами Плайту? — Энрихе улыбнулся ещё любезнее. — Ну, возможно, у него есть вакцина. Эта странная и неожиданная болезнь наводит меня на мысль, что в его возрасте бывают постпрививочные реакции…

Глаза регента округлились.

— Ты уверен? — выдавил Пфайфер.

— В чём можно быть уверенным, прилетев четыре часа назад практически из столицы?

— Беспамятные боги! — регент пошёл мерить ногами зал для совещаний.

— Я свободен в предположениях. И предположить могу всё, что угодно. Например, что эрцог намеренно заразился и сдался в плен, дабы сделать определённый подарок имперцам. Мне сообщили, что, захватив отца, имперские корабли начали расстреливать из космоса Плайту… Говорят, нынешний лендслер совсем не такой безголовый, как старый…

Честно говоря, Энрихе нёс первое, что приходило ему в голову, однако с каждой фразой он убеждался, что регент и барон воспринимают его как человека приближённого и компетентного! Бешеные дети зимы! Больше всего Энрихе хотелось расхохотаться прямо в надутые физиономии, но приходилось отвечать. Отвечать, выдумывать на ходу, юлить…

— …меня самого интересует, каким образом имперцы узнали о лабораториях–заводах на Плайте. Или вы думаете, что Локье сначала информирует наших врагов, а потом сдается им на милость? Я бы внимательнее изучил, кто в ВАШЕМ окружении знал о готовящейся операции. Насколько я знаю ты, Пфайфер, до войны был неплохо знаком с… — Энрихе сдвинул брови, якобы вспоминая. — … фон Айвином…

Упоминание этой фамилии произвело странный эффект. Регент замер на половине шага, Пфайфер захлопнул уже было открывшийся рот… Повисла тишина, и в этой неожиданной тишине писк коммуникатора прозвучал громом с небес.

Регент бросился к экрану. Пфайфер раскорячился перед Энрихе, стараясь вытолкать (!) его из каюты.

Иннеркрайт прекрасно слышал, что говорил навигатор — появившейся в непосредственной близости блуждающий астероид заставляет его изменить положение корабля.

«Крематор» действительно включил двигатели и…

И Регент рухнул в кресло, а барон попросту сдулся. Стало уже просто по бытовому тихо.

— Вообще, разведка подтверждает, что на кораблях имперцев — эпидемия неизвестной болезни, — еле слышно начал регент. — Ты мог бы заняться этим вопросом, Энрек. Нас пока больше волнуют текущие дела, но, при первой же возможности, мы прибудем на «Леденящий», чтобы обсудить развернувшуюся вот таким образом проблему. Мы, — он посмотрел на Пфайфера. — Весьма благодарны тебе за весьма своевременный визит.

«Да уж, весьма своевременный, — думал, направляясь обратно на «Леденящий», Энрихе. — Весьма своевременно было узнать, что два осла ждут от фон Айвина срочного сообщения. О чём сообщение — нетрудно догадаться. Фон Айвин, видимо, должен подать им сигнал о совместной операции на Аннхелле. Отец велел поддержать их, если дело выгорит, а если нет…»

Обращаясь сегодня к паутине, иннеркрайт явственно видел пылающие точки — регент, барон, лендслер… Но с избытком хватало и нераспознанных точек, мелких людей и событий, от случайного выбора которых зависело в данный момент невероятно много. Энрихе ещё не случалось видеть такой запутанной картины — переплетение десятков и десятков линий, врастающих друг в друга, перекручивающихся, сплетающихся в клубки… Сумеет ли он разобраться, очувствовать, что и когда потребуется сделать?

Конечно, через 12 часов эрцог придёт в себя, но когда ещё он будет в состоянии воспринимать мир во всех его красках? Сколько продлится этот проклятый реабилитационный период? Сутки, двое? Или — все десять?

На миг, один–единственный маленький миг, Энрихе ощутил себя, повисшим над бездной.

Он судорожно вздохнул, выровнял дыхание… Он должен. Иного варианта попросту не существует. И не стоит дожидаться очередного шага регента и Пфайфера. Если они проспят Аннхелл — это полбеды, беда будет, если он, Энрихе, проспит Плайту.

2. Флагман командующего эскадрой Содружества эрцога Локьё «Леденящий»

Иннеркрайт связался с инженерным корпусом и запросил все необходимые расчеты по времени нагрева и степени флуктуации для установки «огненного шнура». Запрос ушел мгновенно — на «Леденящем» не экономили на дальней связи.

Список оборудования Энрихе легко составил сам: шесть генераторных силовых станций, буксиры, блоки контроля и корабль высокого класса навигации, чтобы координировать размещение станций на орбите Плайты.

Теоретически Энрихе вполне мог использовать «Коготь», но его мутило уже от одной мысли о нахождении в одном замкнутом пространстве с алайцами.

Он уже имел с ними дело, они его даже по–своему уважали за проявленную жесткость при спасении крейсера дальней разведки «Орион». А проявить жестокость пришлось. Экипаж «Ориона» был подготовлен психологами ко многим неожиданностям, но не к пыточным борделям Э–лая. И разведчикам ещё очень повезло, что вести переговоры поручили Энрихе. Он действовал максимально зло и быстро, и успел освободить экипаж до непосредственного контакта с перекупщиками живого товара.

Чтобы взбеситься, иннеркрайту вполне хватило тогда вожделения и животной похоти в узких глазах тех, кого прислали алайцы на переговоры с ним. Используя наработанные ментальные техники и силу личного отвращения, он раздавил как клопов всех троих «переговорщиков», и вынудил услышать себя высшее начальство, так называемых Клобуков смерти. Потом спустился на Э–лай, защитив тело от жесткого излучения только парадным мундиром, принятым в приграничье — черный френч, белые обшлага и золотая тесьма по вороту — продемонстрировав, что кроме брезгливости не испытывает к данному куску Галактики ничего.

И вытащил–таки экипаж и корабль. И то и другое в плачевном состоянии. И только после того, как объяснил, через сколько часов сектор будет оцеплен, с привлечением сил Империи (это было до войны), если общий язык так и не прорежется. Разведчиков (хоть их и не сильно трогали) психоцельсам пришлось приводить в чувство несколько месяцев. Только половину потом все равно списали. И это экипаж разведчика.

Энрихе ещё мог представить себе, что возьмёт с «Когтя» десяток–другой алайских боевиков на «Леденящий», но отправиться на «Хайор» самому?!

Выхода однако же не было. Правда, существовали медикаментозные средства, которые облегчили бы задачу. Хорошо, что Домато сейчас на корабле отца, он — прекрасный врач, но…

Иннеркрайт немного побаивался Домато и предпочёл бы проконсультироваться у другого медика, вот только понятия о субординации другого варианта не предполагали. Тем более, Домато уже помогал ему приготовить тело и психику к операции по спасению «Ориона». Встреча с главным врачом, правда, не была тогда настолько личной и прошла в рабочем порядке. Сейчас же — совсем другое дело. Энрихе теперь временный, но капитан «Леденящего», и должен спланировать всё сам.

Он немного робел, вспоминая стальные серые глаза доктора и голос, останавливающий сердце похлеще отцовского.

Главного врача иннеркрайт обнаружил в его же кабинете. «А где же ещё? Тоже мне, юный охотник на гакхов», — с изрядной долей самоиронии подумал Энрихе.

Белая стерильность кабинета ввела его в состояние странного провисания в пространстве:

— Адаэ, Домато, — сказал он в белую пустоту, и пустота поглотила звучание.

Это было приветствие младшего. Оно вырвалось само. Старшие говорили друг другу «абэтодасмэ» — пусть тебя берегут боги.

— Здравствуй, Энрихе, — белая тень Домато отделилась от сияющей белизны стен.

Приветствие было стандартным, тон — доброжелательным, но сердце Энрихе бешено заколотилось, а по спине побежал мороз. Все хитроумные фразы, которые он выстраивал в уме, шагая по коридору, рассыпались, словно карточный домик. Иннеркрайт снова стал маленьким мальчиком, которого поймали на большой лжи. Давно, лет в тринадцать, хотя, казалось, эта история навсегда затихла под грузом прошедших лет.

Энрихе судорожно сглотнул, усилием воли восстанавливая ритмы дыхания и сердца, собрался с духом и выпалил, опустив глаза:

— Мне понадобится помощь, Домато. Похоже, Плайту придется выжечь при помощи огненного шнура. Дело подсудное, но выхода у меня нет. Мне нужен корабль для этой миссии, а иммунитет к вирусу есть только у алайцев. «Хайор» подойдет. Но мне придётся достаточно долго сдерживать эту свору извращенцев. А, по окончании операции, весь экипаж нужно будет отправить к их чудным богам. Я бы хотел какое–нибудь средство от их запаха и вида… Не хочу отвлекаться на мелочи, — Энрихе почувствовал, что как–то доплыл до берега и поднял глаза.

— Понятно, — сказал Домато с такой интонацией, словно бы понял что–то совсем иное, чем услышал. — Попробуй поговорить с капитаном имперского «Каменного ворона». Я полагаю, что у него те же проблемы.

«Каменного ворона»? Это корабль, капитан которого захватил, было, отца…

«И всё время хамит…»

Скорее всего, отец имел в виду именно этого имперского капитана. Капитана Пайела. Судя по рапортам — прямого порождения стихийного бедствия и идиотских поступков.

Энрихе покачал головой.

— На «Плайте» психочума, да и тот, кто выживет, точно пойдёт под трибунал. Алайский корабль, мне кажется, подошёл бы больше…

— Алайцы всего лишь условно устойчивы к вирусу, а экипаж «Ворона» обладает иммунитетом к нему, и, как я склонен думать, довольно агрессивным иммунитетом. Если тебе позволит гордость, попроси чтобы привили и тебя. Это было бы полезно… — Домато замолчал и уставился в пространство. Причем непонятно было, что он считает более полезным для иннеркрайта — прививку для его тела или для его гордости.

— Так, значит, вакцина всё–таки существует? — не выдержал паузы Энрихе. — Но ведь это меняет дело!

— Нет, — сказал Домато. — Это всего лишь даёт нам отсрочку. Вирус очень быстро мутирует, мы прибрасывали диаграмму, взгляни, — Домато вывел график кривой мутабельности на экран. — Но и это ещё не всё. Я предполагаю, вирус способен поражать не только человеческий иммунитет, но и информационные устройства. Запомни: никаких съемок, никаких записей, никакого контакта, если вирус пойдёт с вами на контакт. Ты понял меня?

— Да, доктор.

— Свяжись с имперцами.

Энрихе кивнул и вылетел из кабинета Домато раньше, чем до конца осмыслил услышанное.

В коридоре он встряхнул головой и быстро зашагал к себе в каюту. Не доверять словам доктора смысла не имело, отец относился к нему скорее, как к старшему товарищу, чем как к врачу. Если Домато считает, что имперцы пойдут сейчас на переговоры, значит, у него есть для этого серьёзные основания. Да и разговаривать с имперцами в конце концов гораздо легче, чем с алайцами. Имперцы — такие же люди, как он, не без пурги в головах, но все–таки люди. Да и на «капитана Пайела» посмотреть стоило поближе, учитывая донесения разведки.

Значит, осталось сделать всего две вещи — переговорить с инженерами по поводу доставки оборудования и связаться с этим имперским «Вороном».

С инженерами иннеркрайт решил дела часов за шесть, правда, пришлось вылететь и посмотреть кое–что лично. Потом он запросил «Ворон» по официальному каналу, и к своему удивлению, увидел на экране не некого условного «капитана Пайела», а хорошо знакомого по голо и видео лендслера наземных войск южного сектора Колина Макловски, по какому–то случаю обросшего жуткой чёрной бородищей. Но Энрихе знал, что лендслер ведёт свой род от известной линии таянских лордов, а там бородища — дело не удивительное.

Иннеркрайт представился. Из уважения к рангу собеседника предложил лично прибыть для переговоров на «Ворон». И только потом вспомнил, что за сегодняшний день это будет уже четвертый прокол…

В шлюпке Энрихе открыл досье на капитана «Ворона». Выбор оказался небогат — разведграммы, касающиеся, в основном, военных действий, короткие сводки характеристик и наблюдений. Что–то более основательное нашлось бы в личном архиве отца, но как туда теперь попадёшь?

Пришлось довольствоваться тем, что есть. Иннеркрайт пробежал глазами документы. По всему выходило, что «капитан Пайел», это боец спецона, бывший пилот–стрелок, окончивший элитную академию пилотов на Дрейфусе и прибывший в южный сектор под именем Агжей Верен. Два года назад он прошел на Аннхелле инициацию в эйнитском храме. После чего побывал ещё в одном эйнитском «рассаднике», на Кьясне. Имел подозрительные контакты на Гране. Но настораживало, прежде всего, не это, а дружба новоявленного «капитана» с командующим наземными войсками сектора лендсгенералом Макловски и главным военным инспектором лордом Джастином. Дружба странная и даже пугающая. Каким образом мог простой боец в несколько лет дослужиться до капитана — это одна задачка, но как он мог сойтись так близко с лордом и генералом (тоже, кстати, будущим лордом)? И, тем не менее, один из источников сообщал, что «капитан Пайел» не просто пользуется покровительством вышеуказанных, он именно дружен… Чушь какая–то.

Кто же он, этот капитан? Побочный сын лендслера или лорда Джастина?

Шлюпка завибрировала, готовясь к проколу. Тошнота поднялась к горлу, и иннеркрайт бросил в рот пастилку аморина. Четвертый прокол за сутки. Слишком много для одного дня. Даже более чем.

Ощутив, наконец, действие успокаивающего препарата, Энрихе откинулся в кресле и закрыл глаза.

Выйдя из прокола, пилоты «Леденящего» не обнаружили никакого имперского корабля, пока их не «окликнули» напрямую. «Ворон» прятался в тени астероида, дававшего приличные магнитные помехи, видимо состоял астероид, в основном, из железа.

Энрихе понимал эту вынужденную маскировку — корабль болтался в приграничной полосе, а незначительная масса астероида не даёт возможности большому кораблю здесь же нырнуть в зону Метью. Иннеркрайт не знал, что «Ворон» всё–таки кое–что может, учитывая приличную магнитную аномалию астероида и момент вращения радиальной массы соседней звезды, но он и не был специалистом по навигации. Он продавал оружие, человеческие знания и техническое оснащение для военных разработок.

— Даёте шлюз, — приказал Энрихе первому пилоту. — Ждёте подтверждения и расстыковываетесь. При любых сомнениях в намерениях противника — уходите в зону Метью.

Первый пилот кивнул. Второй не отрываясь, смотрел на Энрихе и в глазах его бился не испуг, но сумасшедшее какое–то веселье. Энрихе слышал, что есть люди, которых в стрессовых ситуациях разбирает смех.

Шлюпка мягко толкнулась в бок чужого корабля, как китёнок, решивший пососать мать. Мать согласилась. Лязгнули внешние обводы шлюза, зашипел воздух. На миг стало тяжело дышать — шлюпка попала под действие магнитного момента корабля и появилась сила тяжести. Энрихе подождал, давая телу привыкнуть, и отстегнулся.

— До связи, господин иннеркрайт, — попрощался первый пилот.

Энрихе нырнул в шлюз. Камера закрылась за ним, пискнул сигнал, оповещающий, что герметичность достигнута и корабельный шлюз раскрылся навстречу гостю.

3. Линкор Империи «Каменный ворон»

Нет, этот «Каменный ворон» не был похож на древний корабль Содружества, высадивший первых колонистов на Доминэ. Совершенно стандартный линейный КК, этакая бесполая железяка снаружи, а внутри…

Что же у него должно быть внутри? Энрихе перебрал в памяти архивные снимки. Да, немного похоже. Строгая белизна, стилевой минимализм и показная функциональность.

Иннеркрайт завернул вслед за дежурным, от ангара к капитанской, взгляд его скользнул по холлу перед общим залом. Холл — без украшений и трофеев, напротив входа в оранжерею — стального цвета надпись, с наклоном, словно старинный росчерк: «И так будет!».

Девиз? На имперском корабле и вдруг — девиз? И какой знакомый девиз… Нет, не того древнего «Каменного ворона», но знакомый…

Однако вспомнить Энрихе не успел. Ещё бы пяток шагов… Но коридор кончился, и он сумел выбросить странную надпись из головы.

На большом экране в капитанской висели сравнительные характеристики большого лептонного «Магера» и электромагнитной установки ЭЭМ 67, в просторечии называемой обычно «рыбой». Обе установки использовались больше в технических, нежели в военных целях. Неумелое обращение с тем же «Магером» вполне могло нанести непоправимый вред экологии целой планетной системы, но вот уничтожить таким образом планету? Вряд ли.

В капитанском кресле сидел генерал Виллим Мерис (Энрихе хорошо знал его хитрую физиономию по голо), напротив генерала, на столе стояла початая бутылка «Сиреневой ярости», зверского напитка с окраин галактики крепостью градусов в восемьдесят. Лендслер устроился возле входной двери, рядом с кулером. Он был мощный, с широченными плечами и пронзительными темными глазами. Перед ним стоял заварочный чайник. Больше в каюте, куда ординарец проводил иннеркрайта, не было никого. Энрихе оглянулся, ожидая, что капитан «Ворона» войдёт за ним следом, но…

— Капитан, к сожалению, пока не сможет присутствовать, — тихо сказал лендслер. — Надеюсь, полёт прошёл нормально?

— Более–менее, рад и вас видеть в добром здравии, — отозвался на приветствие Энрихе и рухнул в кресло. Сердце вдруг защемило, и перед глазами побежали пятна. Четвертый прокол за неполный день.

— Тебе не хорошо? — спросил лендслер. Придерживаясь экзотианского протокола, он разговаривал с Энрихе как старший с младшим.

— Извиняюсь, налетался сегодня с избытком, — криво усмехнулся иннеркрайт.

— Может быть, медик?

— Разве что час–другой сна.

— Если сумеешь уснуть, гостевая каюта к твоим услугам. Нам, так или иначе, придётся дожидаться капитана. Связи с ним, к сожалению, последние полчаса нет, а без него разговор будет бессмысленным.

Энрихе кивнул. Перспектива поспать час–другой на вражеском корабле не испугала его, сам он для имперцев особенной ценности как заложник не представлял, он не регент.

И он уснул, правда, не раздеваясь особо, просто повесив на спинку кресла форменный белый китель.

Снились иннеркрайту Кьясна в добрые мирные времена и Хеллека. Хеллека Эславэ, праправнучка знаменитой Хеллеки Эславэ, давшей имя не менее знаменитой космической станции… Снились её бархатистые губы, нежная кожа, и пульсирующая жилка на шее…

История семнадцатая. «Под горячую руку»

1. Открытый космос — флагман командующего эскадрой Содружества эрцога Локьё «Леденящий»

В воздухе плавали капли крови.

Мигала капсула меддиагноста — развернутая и активированная почти в центре шлюпки. Один из пилотов лежал лицом в пульт. Нашивки почему–то капитанские… Второй… В капсуле?

Я шагнул вперёд, хватаясь за измазанные кровью поручни. Счётчик радиации на браслете взвыл, пришлось щёлкнуть по нему, чтобы заткнулся.

Медленно, перехватываясь для верности, двинулся к капсуле. Невесомость эта, будь она неладна. Поторопился, не было времени надевать тяжеленные магнитные ботинки…

Но в капсуле оказался не пилот: бледное узкое мальчишеское лицо, маленькая звездочка «парти» у воротника. Это я ему подарил эту хэдову звёздочку. В академии их дают, забыл уже, за какие заслуги. Но и за поведение — точно. Одна она у меня была. Вечно за длинный язык и лишали…

Да, теперь ясно, почему мы не нашли останков Леса… Досталось мальчику — более чем. Вместо нижней части тела — мясо, осколки костей… Однако дисплей показывал — жив. А лицом в пульт, уткнувшись в область, отвечающую за генерацию аварийного сигнала, лежал капитан Лекус. Вот этот слабенький аварийный сигнал меня сюда и привёл.

Нет, я не испугался, и меня не затошнило.

Я много чего видел. Видел тела, мумифицированные прямым светочастотным, видел, как потрошит человека магнитный удар, как удачное попадание из импульсного может изорвать на части или прожарить изнутри, видел, как режет на ленты полиспектральный лазер…

Поднял Лекуса. Он был негибким и совершенно холодным. Неужели..? Браслет на моём запястье ещё раз взвыл, напоминая про радиационную опасность. Причём опаснее всего с его точки зрения, было именно тело Лекуса. Капитан у нас что, в корабельный реактор лазил?

Леса сбросили в вентиляционное отверстие двигателя…

Да, в предрабочую область двигателя можно попасть и через реактор, если аварийный подъемник техники застопорили в нижнем положении. А потом затащить Леса на этот самый подъемник и вернуться уже через аварийную шахту. Но зачем такие сложности?

Впрочем, откуда такому, как Лекус, знать режим обслуживания двигателя. Он туда не лазил, это я лазил за каким–то хэдом. Значит, он видел только один прямой путь внутрь двигателя — маленькую бронированную дверцу возле реактора. Замка там нет, только пломба. И — дежурный. Но дежурных снимать я его сам учил. Научил, эпитэ ма хэтэ. А про радиацию капитан наш читал, видимо, только в книжках… Или рассчитывал на что–то? Понять бы, на что?

Я пробежался по пульту, проверяя время, когда шлюпка отстрелилась от «Короны», и понял, что Лекус провернул всё именно в тот момент, когда я начал там бесчинствовать. Это дало ему возможность уйти незамеченным ни Душкой, ни нашими ребятами. Если бы он хоть немного помедлил — его перехватил бы Колин. Вот тебе и интуиция… плюс минус пять минут, и ты уже сыграл совсем в другую игру…

Радиационный контроль на пульте оказался заблокированным, видимо, чтобы не трещал постоянно. Не надо бы мне тут долго торчать. И Леса нужно срочно переносить в мою шлюпку, ему только радиации сейчас не хватает. А в эту медкапсулу можно заложить Лекуса, вдруг ещё не поздно хоть что–то для него сделать?

Но я не знал, можно ли Леса вообще трогать в таком состоянии. И куда мне теперь лететь — тоже не знал. Счет, наверно, идёт на минуты, а я… Я — рядом с «Леденящим». А прокола Лес может и не перенести… И экзотианская эскадра — вот она, под самым носом, во главе с этим, Тауэнгибером, чтоб он провалился в бездну.

Дьюп сказал мне перед отлётом, что появление в секторе нашей правительственной комиссии — дело ближайших суток, вряд ли — полутора. А к прилёту комиссии никакой Плайты просто недолжно существовать. Что же делать–то?

Повторил вызов Локьё — опять бесполезно. Я пытался связаться с эрцогом и до входа в прокол — с тем же результатом. Но полетел. Упрямый, эпитэ ма хэтэ. Вместо Локьё при расширенном поиске я засёк аварийный сигнал нашей шлюпки, «приклеился» к ней, и вот теперь стою среди плавающих кровавых капель и деваться мне просто некуда. Разве что…

Я набрал код кабинета Домато, которым пользовался иногда, ещё будучи на «Леденящем»… И медик отозвался!

Он сразу узнал меня и не дал рта раскрыть:

— Тебе сюда нельзя. Эрцог спит после операции. На корабле — регент.

Я посторонился, давая ему увидеть тело Леса.

Лицо врача сразу стало сосредоточенным.

— Разверни экран к пульту меддиагноста, — скомандовал Домато. — Достаточно. Почему такие безобразные показатели крови?

— Здесь радиация. Я могу перенести его в свою шлюпку, но не знаю, можно ли?

— Попробуем. Справа — система искусственного кровообращения, видишь? Я буду говорить, ты — делать. Ищи надпись «Цикл» или «Циклично».

— «Непрерывный цикл»?

— Да.

Я поднял глаза на Домато, и заметил, что кто–то маячит у него за спиной.

— Теперь вызови меню автодиагноста, — продолжал Домато, но я уловил в его голосе напряжение: он тоже ощутил, что уже не один. — Четвёртый режим поставь.

— Я его хотя бы довезу?

— Довезёшь, если сердце выдержит.

— Тогда принимайте.

— Ты хорошо меня сейчас слышал?

— Да плевал я!!

У шлюза «Леденящего» меня встречали не только медики, но и вооруженные «сенсорным» бойцы, видимо, парни из охраны регента (форма другая — чёрная с золотом). Какой–то кретин попытался обыскать. Я огрызнулся: просто повернулся к нему и рявкнул, но парень отлетел шагов на пять. Остальные схватились за оружие.

— Тихо, тихо, никто уже никуда не денется! — возвестил из развязки коридоров чей–то звучный, радостный голос. Но я даже не обернулся. Я помогал медикам направлять капсулу с телом Леса. Сообщил, что во второй шлюпке — ещё один пострадавший, но нужна радиационная защита.

Отмечал, конечно, и суету за своей спиной. А суета нарастала.

Руками, однако, никто меня не трогал. И правильно. Сорваться я сейчас мог легко, стоило только оттащить меня от едва живого Леса. Неужели понимает Тауэнгибер, что не стоит будить зверя, пока он спит? Или я чего–то ещё в экзотианцах не просёк?

Прошёл вместе с медиками в операционную.

Домато глянул на меня сердито, но ничего не сказал. И я молчал.

Один из младших медиков обрызгал меня с ног до головы антисептиком. Причём щедро так обрызгал. До меня только потом дошло, что это была и антирадиационная обработка.

Тело Леса переложили в другую капсулу, подключили к системам жизнеобеспечения.

Домато работал с меддиагностом, не глядя на меня. Я же смотрел вроде бы только на его руки, но периферийным зрением отмечал многое. Вот в операционную вошли регент (раньше я видел его только на голо, но не узнать такую физиономию трудно) и Пфайфер с охраной. Вот кто–то из бойцов наставил на меня с безопасного расстояния сканер в поисках оружия. Оружия не засекли. Я и не брал с собой ничего, кроме ножа. В моих руках — и карандаш оружие, тем более в двух шагах хирургические плазменные и лазерные скальпели, инверторы и даже эдигратор — приборчик для резекции суставов, или костей, пораженных «живым волосом». Этакий безобидный пластиковый цилиндр, а кости режет, как пластилин, но через заданное расстояние. Поставь на пять миллиметров и поднеси к запястью — кожу не тронет, сразу разрежет кость. Если сорвать предохранитель и сунуть эдигратор в рот… Можно и к виску приставить, но держать неудобно.

Мы ещё поспорили тогда с Элиером, трудно ли сорвать предохранитель — это он меня просветил на счет сей незамысловатой штуки, я ему показал, что не трудно — корпус–то пластиковый.

Регент стоял на шаг ближе ко мне, чем Пфайфер. Значит, не повезёт сегодня ему.

Домато повернулся, наконец, внимательно оглядел меня и сказал:

— Жить будет, но какой–то активной жизнью — не раньше, чем через три месяца.

Я наклонил голову, благодаря его, и увидел пригнувшегося к самому полу бойца, водившего над моими ботинками сканером.

— Да нет у меня ничего! — бросил я раздраженно.

Какой–то ординарец шагнул ко мне с наручниками, я посмотрел на него пристально, и он замер.

— Да куда он теперь денется, — повторил регент (я узнал голос в коридоре) и сделал шаг вперед, махнув ординарцу, отойди, мол.

Я обернулся и уставился на регента. Цвет его глаз был совершенно непривычным, впрочем, как и цвет кожи, и какой–то миг я просто на него смотрел. Смотрел, не думая про себя, но очень остро понимая, что регент и не подозревает, какой я «подарочек». Делов–то, эпитэ ма хэтэ, прикрыться Пфайфером, рвануть на себя регента, схватить эдигратор и вырвать предохранитель зубами…

Я смотрел на регента с тоской. Он не оставлял мне выхода. Я чувствовал, что он — не Локьё. Я вообще практически не ощущал рядом с ним направленной воли. А, не понимая, что я из себя представляю, регент не станет меня слушать, что бы я не говорил. А Локьё спит. Значит, мне придётся действовать иначе, чем я предполагал, когда летел сюда, и действовать придётся силой. Эх вы, командиры хэдовы, эрцог давно связал бы такого как я единственным, что может меня удержать — собственной волей: доброй или злой — по своему выбору. Или поговорил бы со мной, или сковал, как он это уже проделывал. Нагнали мальчишек с сенсорами, и думаете, что вы меня поймали? Сейчас я активирую доспехи и схвачу за горло регента. Или у вас хватит ума предложить мне хоть что–то ещё? Ну, сделайте уже хоть что–нибудь?!

Но больше затягивать паузу не имело смысла.

— Спасибо доктор, — сказал я, поворачиваясь к Домато. — А второй?

Домато посмотрел на соседний экран, который отражал, видимо, показатели, с которыми имели дело в другом боксе.

— Сложно сказать. Смерть мозга — штука специфическая, возможно будут утеряны какие–то функции, часть памяти, но может — и выкарабкается.

Доктор повернулся ко мне, глянул в глаза. Прищурился. Да, Домато, пожалуй, понимал, с кем имеет дело, и чем я сейчас займусь. Но вмешиваться он не собирался…

Интересно, мог бы?

А ведь это он разложил на расстоянии моей вытянутой руки все эти хитрые медицинские «ножи». Он знал, что мы с Элиером облазили здесь всё…

Регент шагнул вперед, подставляясь уже так, что дальше некуда, идиот, чтоб его дакхи съело. Я чуть отклонил корпус…

Всё остальное практически слилось во времени. Истошно завизжал Пфайфер, обмяк в моих руках регент…

— Хватайте его!

Это Пфайфер.

— Стоять!

Голос Домато обдал таким холодом, что по телу побежали мурашки.

— У него в руках дискрепторный скальпель. Для регента — это мгновенная смерть мозга. Спасти невозможно.

И — тишина. Мертвенная тишина, прерываемая лишь шелестом подошв регента, которого я тащил к дверям операционной.

Там я остановился и сказал ещё раз:

— Спасибо, доктор.

Я знал, что на следующие три месяца — Лес в безопасности. И у них и у нас врачи приносят одну и ту же клятву, где ясно сказано, что они подчиняются не военному командованию, а профессиональному долгу. А через три месяца будет видно.

Я обернулся к Пфайферу:

— Проводи нас, барон. В дверь ты пойдёшь первым.

Зашипели двери, и, морально понукаемый мною, Пфайфер шагнул в набитый бойцами коридор. Дар визга он на время потерял, командовал из–за его спины я.

Самым трудным оказалось отойти от операционной метров на пятьдесят, потому что Пфайфер совершенно остекленел, и я боялся, что он упадёт, что у бойцов не выдержат нервы — а они плохо понимали, что за оружие я держу в руках.

Но до шлюза мы всё–таки дотянули. Там я оттолкнул Пфайфера и выпустил на волю всё, что во мне скопилось — и боль, и раздражение, и злость.

И в шлюпке меня всё ещё трясло. Я ещё ни разу так не срывался. До тошноты, до помутнения рассудка. Перед глазами стояли лопающиеся по ходу главного кабеля переборки, и разлетающиеся люди в синей и чёрной форме. Оставалось только надеяться, что все живы, ведь жив же этот выродок регент? Или..?

Отстрелив шлюпку от «Леденящего», я наскоро примотал регента скотчем к креслу, не разбираясь особо, что с ним. Нет, должен быть живой, я бы почувствовал, что держу в руках труп.

Но я всё–таки отстегнулся, добрался до регента и сунул руку ему за пазуху, чтобы послушать сердце.

Сердце билось. Попробовал привести его в чувство, и мне это удалось: ресницы дрогнули, черная кожа засияла внутренним золотом… Я видел раньше достаточно много и чернокожих, и черно–коричневых, и черных с синя, но вот такого — впервые. Золото оживало под кожей у регента, как у обычного человека проявляется румянец. Планета у нас, что ли, такая есть, или это очередной кошмар генетиков?

— Открой глаза, регент, я вижу, что ты меня слышишь!

— Тебе зачтётся вероломное нападение на особу Дома крови, мерзавец, — скривился регент, явив мне своё желтоглазие. Он морщился, сглатывал, борясь с тошнотой.

— Какое к Хэду нападение, что ты несёшь? Ты же видел, зачем я прилетел на «Леденящий»? Или ты вообще генетически слепой, как модифицированная инкубаторская курица?

Я начал злиться. В первые минуты волнение за жизнь регента и прикосновение к его теплому живому телу пробудили во мне сочувствие, но таяло оно с каждым мгновением.

— Что бы ты там не хотел, ублюдок, отвечать ты будешь за похищение! Вы, капитан Пайел, перешли все границы, — регент вдруг перешёл на «вы», подчёркивая, видимо, что я действительно его достал. Но я не знал экзотианского протокола, и серьёзности угрозы не понял. Да и особой силы за его красивыми глазами не ощущал. Может, он и мог как–то воздействовать на обычного бойца, но у меня кожа малость задубела от общения с более продвинутыми в этом плане.

— То, что вас терпит руководство, говорит только о степени деградации Империи. Но я вам не Локье, которому давно пора в бездну со своими древнегуманистическими… — регент запрокинул голову и забулькал.

Щас вырвет, понял я. И всё это будет плавать потом в невесомости в районе моей морды…

Я зажал регенту нос и рот. Лицо его пошло желтыми пятнами, а выпучившиеся глаза приобрели цвет давно не чищеного золота.

Когда он начал задыхаться, я его отпустил.

–Ты что, сопляк, себе позволяешь? Да, я тебя одной фразой в порошок сотру, дерьмо свинячье…

Тауэнгибер в ярости захрипел, и его опять чуть не вырвало. Я снова зажал ему рот.

— Сбрось эмоции, регент. Хотя бы потому, что тебя тошнит. Если ты действительно не понял, зачем я к вам летел, я объясню. Я хотел от вас помощи. Ты знаешь, что происходит сейчас на Плайте?

Я убрал руку, регент сделал глубокий вдох и набычился. В его голосе зазвенели ледяные нотки, но подо льдом кипела магма. И я понял, что своим объяснением разозлил его больше, чем похищением.

— Что там происходит — именно тебя и не касается. Ты нарушил дипломатический протокол в перемирие!

— К Хэду протокол! — я уже тоже еле сдерживался. — Вы же тоже все передохнете! И мы передохнем! Если мы сейчас не уничтожим Плайту…

Лицо регента снова пошло пятнами.

— Ты не имеешь права даже открывать рот без моего приказа, ты, свинья имперская, — он закашлялся и задрал голову вверх. Его сильно тошнило.

— А ты не умеешь нормально мыслить, мутант экзотский! Сейчас не время для дискуссий, понимаешь ты это? У нас с вами сейчас одна задача. Мы не имеем права противостоять! Наше противостояние будет стоить гибели всех, и наших и ваших!

— Ваших… Плевали мы на ваших, — регент сглотнул. Он уже совершенно пришёл в себя и в его взгляде я читал только презрение. — Ты много на себя берешь, негете эр хаго. Это наша зона. И то, что здесь происходит, касается только нас. Будет необходимо — соберется Совет Домов и всё решат без имперского дерьма.

— Регент, неужели ты, даже связанный, болтаясь в пространстве, не можешь посмотреть вокруг просто человеческими глазами? Какая сейчас разница, кто мы? Скажи, если мы оба сдохнем, пахнуть будем как–то иначе? Я прилетел за помощью. Прилетел к эрцогу, не к тебе. Если вы не поможете нам… — я физически ощущал, как слова мои уходят в пустоту. — Чтоб ты провалился, ублюдок недоразвитый! Мне нужно взорвать Плайту, и я её взорву! С твоей помощью или вместе с тобой — наплевать! Будешь ты мне помогать или мешать — тоже наплевать! Потому что я тебя заставлю мне помогать, даже если заставлю сначала нахлебаться этой твоей голубой крови, понял ты?!

Регент сглотнул слюну.

— Я отказываюсь с тобой дальше разговаривать. И требую немедленно доставить к вашему высшему командованию. Немедленно.

История восемнадцатая. «Заложник»

1. Линкор Империи «Каменный ворон»

Момента, когда из сна исчезла Хеллека, и его затянуло в кошмар, Энрихе не уловил. Но бездна разверзлась и поглотила вдруг ставшую маленькой женскую фигурку, а пространство задышало серебром паутины.

Никогда ещё не видел Энрихе такого буйства линий. Паутина жила, дышала, двигалась. Иннеркрайта швыряло бессмысленно и бессистемно от образа к образу. Он пытался зацепиться за какие–то известные события, но линии вероятностей изменялись прямо на глазах. Энрихе тонул в этом сумасшедшем водовороте, голова невыносимо, до тошноты болела и кружилась, но сам он уже не мог выйти из паутины: в какой то миг ориентиры были утрачены, его затягивало в бездну, но… Но закрутило вдруг и выбросило наружу…

Ярость и гнев! Чужие ярость и гнев обожгли его изнутри.

Энрихе очнулся в поту, несколько секунд лежал, ощущая влажной спиной холодеющую липкость рубашки…

Сердце судорожно билось. Энрихе снова закрыл глаза, успокоил дыхание и восстановил пульс.

С волей такой магнитуды и окраски, которая испугала его во сне, иннеркрайту ещё не приходилось встречаться. Человек с такой волей мог быть, разве что одним из дома Нарьяграат, дома кровавых эрцогов. Потому что только в Альдивааре, в их родовом гнезде, Энрихе ощущал волю, уплощающую и редуцирующую душу. Не ломающую и гнущую, а именно делающую душу плоской, свободной только в двух измерениях. Третью и остальные степени свободы забирала кровавая воля. Эта воля делала обычных людей марионетками в считанные секунды. И лишь немногие могли выбраться из трясины духовного рабства…

Эрцоги дома Тёмного Королевского граната вели свой род от утраченного рода императоров, рода «выдыхающих пепел». Будучи на официальном приёме, Энрихе ощущал их презрительное, коверкающее чувства, дыхание. Блатхейн — кровавые господа, так их называли, или, кто осмеливался — хейдблаттен. Кровавые ублюдки.

И, тем не менее, Нарьяграат был одним из самых влиятельных домов, домом наследников крови Императора, единого когда–то и для Содружества, и для Империи. А эрцог дома Нарья Энсель Эйвори носил титул принца и был официальным и неофициальным главой совета Домов камня.

Всего домов было когда–то девять. Два из них считались уже не существующими — дом Инья (Обсидиана), остатки крови которого растворились на Гране и дом Разбитого камня, проклятой Кешлы, тот, чьи лорды пошли когда–то против себе подобных.

Влиятельными домами оставались на сегодняшний день всего три — Аметист, Сапфир и Тёмный Королевский гранат…

Окончательно Энрихе разбудил истошный сигнал экстренной связи с «Леденящего», сменившийся не менее истошным визгом Пфайфера:

— Энрек, у нас ЧП. Этот сумасшедший капитан имперцев высадился на шлюпке с двумя раненными и захватил регента!

— «Регента? — ещё плохо вычленяя реальность происходящего из полудрёмы, удивился Энрихе — А что регент делал на «Леденящем»?

— Мы прилетели продолжить наш утренний разговор! И этот псих свалился нам прямо на голову! Даже безоружный он сумел натворить такого!

— А охрана чем занималась. В хейк играла? — иннеркрайт резко оборвал поток пфайферовсих излияний. — Помнится, совсем недавно, ты настойчиво интересовался, как Локье попал в плен к имперцам? Что, Судьба, наконец, улыбнулась и тебе своей ледяной улыбкой? Ладно, не нужно так орать. Я поговорю с имперцами, надо же как–то вытаскивать нашего дорогого Бгоро.

— Ты не боишься лететь к имперцам? — взвизгнул Пфайфер.

— А что, есть варианты? — фальшиво удивился Энрихе, вспоминая, где он, собственно, находится. — И держи язык за зубами. Иначе скоро среди глав Домов камня станет модным посещение «Каменного Ворона». Ностальгия заест. Не могу же я всех подряд вытаскивать? Конец связи.

Энрике привел в порядок лицо и волосы и вызвал по связи начальника охраны «Леденящего».

— Что у вас там творится, Гиис?

Он слушал сбивчивый доклад обычно выдержанного и даже несколько чопорного капитана и размышлял параллельно. Размышлял о том, как вышло, что этот Пайел в одиночку смог устроить такое? Кто он, в конце концов? Ведь разве что кто–то из великих лордов мог, разозлившись, повести себя вот так, сминая психику слабых и разбрасывая вооруженных людей, словно кегли. И, судя по рассказу начальника охраны, капитан Пайел не напуган и не удивлен произошедшим. Он уже знает «зверя» в себе. Так не ведут себя неофиты, только вчера открывшие «дар». Значит, капитан, не смотря на молодость, сильный и опытный противник. Что ж, придётся принять холодный душ, чтобы проснуться окончательно. И пусть имперцы получат ещё двадцать минут форы.

— Где регент? — с порога спросил Энрихе, входя в капитанскую каюту «Ворона». И уперся глазами в имперского капитана.

Хорош, бандит. Здоровенный–то какой… На обшлагах рукавов и на груди — запекшаяся кровь. Не успел переодеться? Волосы цвета спелой пшеницы, прямые черты лица, мощный костяк. Натуральный доминат. И как похож на отца… Лицо усталое и злое. В углу рта — зубочистка или щепка, взгляд, как у взбесившейся ледяной кошки. И раздражение буквально висит вокруг него, такое плотное и явственное, что еще пара тройка шагов и…

Но Энрихе не успел ощутить соприкосновения с чужой волей, потому что мгновением раньше в нос ему ударил странный и совершенно не корабельный запах. Это был запах свежеиспечённого хлеба…

Но на военных кораблях хлеб не пекут, там его просто восстанавливают или размораживают. Интересные тут порядки…

Больше ни о чем Энрихе подумать не успел. Вошли генерал Мерис и лендслер, и капитанское раздражение, висевшее в воздухе, растаяло, как снежинка на ладони.

— Чай или кофе? — спросил капитан Пайел, насильственно растягивая губы в подобие улыбки и изображая гостеприимного хозяина. Он вряд ли успел особенно переговорить со своими.

— Всё равно, — отрезал иннеркрайт. — Где регент?

— Переодевается. Мне пришлось испортить на нём одежду. Нечаянно примотал его к креслу гермоскотчем.

Да уж, такой скотч можно снять только вместе с одеждой или вместе с кожей. Вот ведь хаго! Нечаянно устроил кавардак на «Леденящем», нечаянно притащил сюда регента, нечаянно примотал скотчем. Хорошо хоть бедолагу регента нечаянно не придушил. Хотя последнее — вряд ли случайность.

Вошёл дежурный с неуставной улыбкой на веснушчатом лице. И с подносом: чайный сервиз, сыр, мясо, зелень и …горячий, только что испеченный хлеб. А в чайнике, судя по запаху… йилан. Ничего себе, живёт Империя.

— Я смотрю, вы не бедствуете, — усмехнулся Энрихе. — Первый раз вижу, чтобы на военном корабле пекли хлеб.

— Это традиция, — тихо сказал капитан, отламывая кусочек хлебной корочки. — Ну и самоуправство… Эти хитрые сержантские морды полагают, что вот так можно впихнуть в меня завтрак. Или обед.

Энрихе понял, что капитан Пайел сегодня ещё не завтракал и не обедал. А, судя по тому, с каким интересом изучает хлебную корку — даже и не собирается. Он немного позавидовал имперскому капитану, нутром чувствуя, что его здесь любят и команда по–своему заботится о нем. В состоянии ли мальчишка, это оценить?

— Я полагаю, что времени у нас очень мало, — сказал иннеркрайт, подсаживаясь к столу. — А потому, давайте выпьем чаю… вместе, чтобы я не подумал чего лишнего, и приступим к делу. Я тоже сегодня ещё не обедал.

Нет, Энрихе не боялся, что его отравят или накачают наркотиками. Он лукавил. В целях улучшения психической атмосферы в помещении. Атмосферу следовало как–то разрядить, переговоры же всё–таки. А вот присутствующих иннеркрайт совершенно не опасался. По лицам отлично видно кто на что способен. Вот капитан Пайел вполне может придушить, но про яд он и не вспомнит. Ледслер к такой тактике просто не расположен. Мерис мог бы, будь они одни. Но они не одни…

Капитан кивнул и отправил корочку в рот. Лендслер не двинулся с места. Мерис, напротив, охотно подсел к столу и молча, стал намазывать на хлеб мясной паштет. Эти двое что, сговорились молчать?

Энрихе тоже взял кусочек хлеба, пристроил сверху аппетитный сырный ломтик и понял, что:

А. жутко голоден,

Б. несмотря ни на что чувствует себя «в имперских гостях» куда комфортнее, чем на «Леденящем» или на «Крематоре»,

В. Да провалился бы он, этот регент.

— Вкусно, — сказал он, прожёвывая бутерброд. — Попробуй мясо, капитан?

— Да ешь ты уже, не отравлю. Стоило ради этого тащить тебя сюда? — капитан Пайел провёл рукой по волосам и уставился на свою ладонь, как будто увидел её в первый раз. Что это с ним? Вечные вопросы мучают — жизнь и смерть и иже с ними?

— А ради чего стоило? Регент, как я понимаю, тоже особо не в счёт?

— Сволочь он, твой регент. Просто под горячую руку попал.

— Лед надо с собой носить, — без улыбки пошутил Энрихе. — В контейнере. Ты ешь, давай, кто же так принимает гостей?

Капитан нехотя взял ломтик дорогого прозрачного эккского сыра:

— Это ты ешь. Вполне возможно, что ужинать не придётся.

— А что, в Империи нынче ужинать уже не модно?

Вместо ответа капитан Пайел поднялся, сделал два шага назад, пробежался по пульту…

Изображение на главном экране сменилось. Энрихе увидел окрестности звездной системы Z–16, где единственно обитаемой и пригодной для жизни была четвертая планета — Плайта. Камера действительно сфокусировались на ней, планета приблизилась, заняла почти весь экран. Потом компьютер начал моделировать параметры, необходимые для исключения на планете самой возможности жизни — температура в атмосфере, температура на поверхности… Это Энрихе и сам недавно просматривал.

— Пятиминутка садомазахизма? — спросил он, разливая чай.

Капитан зло сощурил зелёные глаза, открыл было рот…

И тут Хэд принёс регента. Здешний ординарец, сопровождавший его, тут же удалился и правильно сделал. Регент, узрев официальных лиц, решил отомстить ушам окружающих за весь перенесённый сегодня позор. Его не волновало, что одному лицу плевать, а второе уже выпило столько, что скандал может воспринимать только в развлекательном смысле.

Вообще–то регент сегодня развеселил бы любого: в имперской военной форме он выглядел комично. Она ему совершенно не шла. Но присутствующие особо не слушали и не смотрели. Лендслер буровил взглядом стену. Генерал Мерис иногда косился на равнодушное лицо начальства и кривил в еле заметной ухмылке собственное. Лишь капитан Пайел жевал хлебную корочку, и всё больше мрачнел. Похоже, он единственный из сидящих здесь вникал в смысл сказанного.

Регент говорил много и разнообразно. Он обвинял имперцев во всём, начиная с развязывания текущей войны и заканчивая алкоголизацией населения приграничных миров. Впрочем, Энрике предпочёл Реблеку (Ре–блек — черный регент) обед. Хлеб вдруг напомнил ему о доме детства. Перед глазами сами собой рождались низенькие города и необъятные морские равнины, засаженные водорослями… Потому он и не уследил в какой именно момент обвинительной речи регента, капитан Пайел встал, шагнул к ораторствующему и… не замахиваясь врезал ему по морде.

Однако регенту хватило и такого удара, потому как бить открытой ладонью, капитан «Ворона» обучен не был. Раздался хруст, Бгоро припечатало к стене между пультом и расчетным блоком, а капитана швырнул назад в кресло непонятно как выросший у него за спиной лендслер. Впрочем, помогать регенту лендслер не стал — так же молча сел на своё место, даже не взглянув на него.

И регент сник. Он выплюнул осколок зуба. Стал шарить по карманам в поисках платка. Но кто бы его туда положил?

Капитан «Ворона», не вставая, протянул Бгоро салфетку. Регент шагнул к столу, некуртуазно вцепился в салфетку всей кистью, и осел в кресло.

Лендслер повернул, наконец, голову и посмотрел на капитана Пайела. Тот опустил глаза, как нашкодивший мальчишка. Потом встал, налил из кулера воды, достал индивидуальный асептический пакет, положил на стол перед регентом… Похоже, он прекрасно понимал начальство без слов.

— Я бы предложил переправить регента на «Леденящий», пока не поздно, — сказал Энрихе, пряча усмешку. — Эрцог Локьё ещё спит после операции, но в природе существуют и главы других высших домов: эрцог дома Нарьяграат, например, Энсель Эйвори. Или его сводный брат Агескел…

Бгоро посерел лицом. Золото ушло у него из–под кожи, словно его туда и не закачивали. С семейством кровавых эрцогов он был знаком получше Энрихе.

— А что, есть сведения о подобном интересе? — равнодушно спросил лендслер, снова упираясь взглядом в стену.

— Со стороны хейд.., извиняюсь, блатхейна? — переспросил Энрихе. — Да так, дурной сон мне сегодня был.

Лендслер усмехнулся. Видимо знал, что эрцогов дома Королевского граната называли в народе хейдблаттен — кровавые ублюдки. Впрочем, последнее время это прозвище узурпировал лично Агескел Эйвори.

— Я останусь вместо регента, — сказал Энрихе. — Если хотите — на правах заложника. Мое отсутствие будет менее заметным, если оно вас устроит. Но прежде мы должны уяснить, что же всё–таки решимся делать дальше, если решимся? Я имел несчастье сегодня видеть цифры, относящиеся к скорости мутации вируса. Странные они, эти цифры. Плюс возможность информационного поражения систем с искусственным интеллектом…

— «Магер» планету такой массы не возьмёт, — сказал капитан Пайел.

— Не возьмет. И взрывать нельзя. Только разнесем эту дрянь, — разрешил себе согласиться Энрихе. — Но существуют и другие средства. «Огненный шнур», например, — он оглянулся на регента, но тот молчал, сосредоточенно оттирая с лица кровь. — У меня есть инженеры, но нет подходящего корабля, способного работать вблизи инфицированной планеты. Вернее, есть алайский «Хайор», но технологию процесса мне и вам демонстрировать не очень хочется.

Регент так и не поднял головы. Он смирился с тем, что Энрихе нагло разглашает военные тайны.

— Только есть одно «но», — продолжал иннеркрайт. — На доставку и наладку оборудования понадобится не меньше пяти суток.

— Тогда мы должны изобразить начало военных действий в районе Плайты, — сказал капитан Пайел.

Лендслер взглянул на регента. Освещение в капитанской вдруг словно бы померкло. Стало так сыро и холодно, что Энрихе скользнул пальцами по подлокотнику кресла, ища автоподогрев. Сердце предупреждающе заныло, и он попытался «сместиться левее», раскачивая собственные параметры равновесия в пространстве и сползая в теплую «серость» допричинности. Капитан Пайел, как инициированный в рамках этой самой допричинности, отреагировал только формально, наклонился к браслету и приказал дежурному проверить систему освещения. Чувствовал он себя, судя по позе, вполне комфортно. Свет мигнул, но светлее не стало. Дело тут было не в скачке напряжения, а в пространственном смещении «в тень», которое генерировало сознание лендслера.

Оставалось только расслабиться и ждать. Воля лендслера погружала в ледяную воду всю каюту: спина Мериса окаменела, а на регента вообще больно стало смотреть…

— Это наглое давление, — пробормотал Бгоро, но тон его был очень, очень далёк от уверенного.

— Никто не сделает это так виртуозно, как ты, лорд Тауэнгибер, — ласково сказал Энрихе, чувствуя, что приговор трибунала у него уже в кармане. — Военные действия должны начаться словно бы сами собой. Сейчас. Потом можешь всё свалить на меня.

— Ты рискуешь, — проронил Мерис и налил себе ещё. И поднял на Энрихе совершенно трезвые глаза.

— Мы готовимся убить целую планету, — зло сказал капитан Пайел. — А кого–то ещё беспокоят эфемерные… — он порывисто поднялся, и регент вжался в кресло.

— Сядь, Анджей, — тихо сказал лендслер.

И парень послушался. Дрессированный, надо же.

— Мы отпустим регента, если заручимся его поддержкой, — уже громче продолжил командующий и, наконец, обвёл тяжелым взглядом присутствующих. Сердце Энрихе дрогнуло и провалилось в пустоту. Он очень рельефно прочувствовал теперь причины, по которым лендслер всё это время изучал обшивку каюты.

— Формально же мы заявим, что обменяли регента на другого заложника, — взгляд лендсгенерала снова остановился на Бгоро. — Что бы тебе не пообещали, лорд Тауэнгибер, использование борусов любой из сторон приведёт только к одному результату. Почти стопроцентному. Да, вакцина у нас сейчас есть. Но это не значит, что она будет действовать через два дня или через месяц. Мы отпустим тебя. Но изобразим, что по пути передумали. Тебе всего лишь надо будет открыть огонь по якобы преследующим вас кораблям. Далее, думаю, всё пойдёт само. В какой–то момент, когда операция по Плайте закончится, мы попросим перемирия и вернём вашего инженера.

Бгоро молчал. Но это было грустное молчание.

Тьма медленно рассеивалось. Напряжение в груди ослабло, и Энрихе понял, что ещё минута–две, и оно капитулирует.

— Энрек, ты сработаешься с капитаном? — спросил лендслер.

— Попробую, — усмехнулся иннеркрайт. — Если не подерёмся.

Капитан Пайел фыркнул и дёрнул плечами. Он не особо следил за внешней сдержанностью.

История девятнадцатая. «Провокация»

1. Саа, столица Аннхелла

— Я, как облаченный доверием Совета старших Империи, приветствую всех собравшихся здесь, — лорд Джастин обвёл глазами главный присутственный зал Аннхелла. Не самый большой из виденных им залов и не самый богатый. Но именно в нём решалась сегодня окончательная судьба бывшего генериса Клэбэ фон Айвина. Надзирателя за исполнением законов, преступившего закон.

Привилегированные граждане Империи, собравшиеся в зале, не были патриархами в массе своей. Разве что кое–кто из местной элиты мог порадовать блёклыми глазами и старческими морщинами.

Империей правят два совета. Совет Старших и совет Новых. Но вопросы морали решает только Совет Старших, так заведено. Однако уже в самом названии совета кроется подвох — галактика велика, а многие «старшие» уже в весьма преклонном возрасте. И отправиться в удалённый от столичных миров пояс Абэсверта по делам Совета решится далеко не каждый патриарх, особенно, если служба генетического контроля отказала ему в процедуре реомоложения. Именно поэтому лорд Джастин вглядывался сегодня в достаточно молодые лица. Полдесятка советников средних лет… Представитель генерального прокурора, 80–летний, говорят, подающий надежды… Инспекторы, совсем ещё молодые люди, едва достигшие сорокалетия… Вряд ли комиссию такого состава всерьёз озаботит судьба какого–то Аннхелла. Их волнуют имперские границы и экономические приоритеты. Если выгоднее будет отдать планету Содружеству — ну что ж… Лица расслаблены, глаза легкомысленно блестят.

А вот местная элита застыла со сжатыми губами, как здесь говорится — «отведав сырой рыбы». Но опираться на местных нельзя. Большая их часть тайно или явно, сочувствует мирам Экзотики. Политика, проводимая последнее время ленслером сектора, несколько охладила самые горячие головы, но осудить фон Айвина? В их глазах бывший генерис — герой.

Лорд Джастин поднялся.

— На повестке дня у нас всего два вопроса, потому я оглашу её, не утруждая секретаря. Первым вопросом мы должны рассмотреть либо предательскую халатность и должностное преступление, либо — само предательство. Второй вопрос разберем позднее, в соответствии с тем ответом, который получим по первому. Печально, что именно надзиратель за исполнением законов Империи преступил само понятие Закона. Вина его доказана военным трибуналом…

Маленький и суетливый, словно красноглазая лабораторная мышь, секретарь, вжимая голову в плечи и вздрагивая, всё–таки решился перебить:

— Представитель военного министра в Абэсверте лорд Гарделин внес предложение о том, чтобы всё–таки заслушать обвинённого. Вопрос морали — не только военный вопрос. По двенадцатой поправке уложения Исполнений, обвиняемый может быть обвинён трибуналом, но оправдан Советом, в таких случаях приговор заменяется ссылкой….

— Я знаю, о чем гласит двенадцатая поправка, — лорд Джастин снисходительно улыбнулся и нашёл глазами Гарделина.

Представитель военного министра, был в возрасте, но ещё крепок, потому что не имел дурной привычки шляться по чужим планетам. Крысы из министерства бросили фон Айвина. Вместе с правительственной комиссией на Аннхелл не прибыл из столичного ведомства никто. Означало ли это, что военный министр решил, что вывести Аннхелл из под руки Империи всё–таки не удастся? Скорее всего. Но следовало ли теперь проявить милость к побеждённому и позволить Гарделину спасти хотя бы жизнь бывшего генериса?

Ли Гарделин не был бесчестным человеком. Местная знать держала его за некий оплот неподкупности. Честь Гарделина обладала гибкостью гранита, как и его ум, но уж то, что удавалось уяснить, представитель министра оберегал цепко. Он с детства знал лорда Михала и занимал не такую уж высокую должность, когда началась история противостояния старого Вашуга и его сына. Позже, став представителем военного министра в секторе, Гарделин с первых же дней вынужден был лавировать между молодым ленслером, жёстко стоявшим на позициях Империи, и старым лордом Михалом, мечтавшим проснуться утром в другом государстве. Но Гарделин так и не встал полностью на чью–то сторону — когда вашуги дерутся, стоит ли вмешиваться охотнику с копьём? Однако сейчас понятия о порядочности придавили его основательнее могильной плиты. Министерские, узнав, что доказательства измены фон Айвина весьма серьёзные и обширные, разом отступились от своего протеже. А лорд Гарделин не отступился. Он плохо знал обвиняемого, но хорошо знал, что обязан его защищать. Даже вопреки логике и собственной карьере.

И лорд Джастин поморщился, но кивнул.

— Хорошо, комиссия выслушает обвиняемого ещё раз. Вы должны строго следить, секретарь, чтобы вопросы задавались ИМЕННО в связи в двенадцатой поправкой.

Возбужденный зал забурлил. Местная знать почувствовала, что ситуация дала слабину, члены комиссии выражали недовольство непредвиденной задержкой.

Охранники привели Душку. Выглядел фон Айвин жалко и трогательно. Лорд Джастин видел насквозь этого лживого мерзавца, которого содержали вполне прилично, чтобы привести в порядок лицо и платье. Да, фон Айвин был напуган и готов ухватиться за любую возможность спасти собственную шкуру, но военный трибунал не сломил его. Перед советом стоял сейчас, прежде всего лицедей, актёр, а уж потом человек, осуждённый на смерть. Иной выглядит крепким, но ломается разом и бесповоротно, другой с виду тряпка тряпкой, но гибок и изворотлив, словно змея… На что же он надеется?

— Скажите, лорд Айвин, ваше предательство объяснялось стремлением к наживе, власти или вы были введены в заблуждение? — прозвучал первый протокольный вопрос.

Лорд Джастин прикрыл глаза. Сейчас начнётся… Может, зря он позволил Гарделину вытаскивать из петли эту гадюку? Ещё ни одно доброе дело в мире не оставалось безнаказанным. Почему этот случай должен стать исключением?

— Я полагал и полагаю, что отстаиваю интересы моей Империи, — блеял фон Айвин. А что он ещё мог блеять? — Да, в ваших глазах я выгляжу предателем. Да, я заключил договор с регентом дома Аметиста, командующим сейчас кораблями Экзотики. Но я решился на это лишь потому, что знал — заключен более страшный договор. Я узнал, что силы Экзотики и имперские изменники решили просто уничтожить Аннхелл, как яблоко раздора, чтобы планета не досталась никому! Мои шпионы донесли мне, что извращённый ум эрцога Локьё, который якобы устранился от командования по болезни, готовит прямое уничтожение Аннхелла. И у него есть помощники на имперской стороне! Один из капитанов нашей боевой армады — внебрачный сын эрцога. Локьё давно сумел его себе подчинить. Вы можете мне не верить, господа, но поверьте собственным глазам, сейчас они как раз испытывают новое оружие на одной из малонаселённых планет в приграничной полосе…

«Вот оно, — подумал лорд Джастин. — Сто первое доказательство того, что делать добро мерзавцам не следует по определению. Я могу сейчас оторвать голову фон Айвину, но обработать разом двести человек в зале так, чтобы никто из них не понял, что они подверглись психическому давлению? Что ж, не ошибается только тот, кто ничего не делает…»

— Господа, — поднялся он. — Я надеялся на раскаяние, а услышал откровенный бред. Я понимаю желание фон Айвина спасти свою жизнь пусть даже ценой клеветы, но нужен ли нам столь дорогостоящий спектакль? Неужели обвинённый, полагает, что мы сейчас вывезем весь Совет искать в приграничных мирах некую планету? У вас есть доказательства для подобных заявлений, обвинённый?

Под режущим взглядом лорда Джастина бывший генерис подавился заготовленной фразой, закашлялся, но сунул руку за пазуху и достал плотный конверт.

— У меня есть доказательства того, что капитан имперской армады Гордон Пайел — незаконный сын эрцога Локьё! — взвизгнул он, и зал в ожидании замер.

Фон Айвин однако, говорить больше не мог, лорд Джастин крепко держал его за горло.

Знать Аннхелла жаждала скандала, члены совета — катарсиса или, по крайней мере, смачных подробностей. Нервозность в зале нарастала.

— Я вижу, обвиняемый плохо подготовился к защите, — пожал плечами лорд Джастин, изображая сочувствие к краснеющему от немой злобы Душке. — Впрочем, меня это не удивляет. Если у вас, фон Айвин, имелись действительно важные доказательства невиновности, стоило ли нарушать процессуальный порядок, предъявляя их сейчас, а не ПЕРЕД заседанием совета, как требует кодекс? В результате, никто из совета не ознакомлен с изменениями вашей позиции, и мы вынуждены прервать заседание.

Лорд Джастин встал, поклонился и сделал знак одному из секретарей выключить протокольную запись. Экраны погасли.

— Я полагаю, совет должен взять паузу, чтобы созданная сейчас подкомиссия ознакомилась с документами, — подытожил инспектор, выдавая залу скупую улыбку главы семейства, который решил оставить сегодня семью без сладкого. — Заседание продолжится завтра в 17 часов, прошу членов протекторатов и ведомств выдвинуть кандидатуры для подкомиссии в рабочем порядке, сдав записки с фамилиями секретарю. К работе подкомиссия приступит после обеда.

«Что же у вас господин бывший генерис в конверте? Результаты генетических анализов? Тогда возникает вопрос, каким образом вы достали генетическую карту Локье? Насколько я знаю, ваша разведка особыми открытиями до сегодняшнего дня не блистала… Или эти данные вам предоставили друзья с ТОЙ стороны?»

2. Линкор Империи «Каменный ворон»

Да, капитана Пайела на корабле любили. Энрихе успел отведать за завтраком и булочки с корицей, и айкэ с толчёными орехами, и натуральные взбитые сливки. Нет, обжорой иннеркрайт не был, но хорошую пищу умел оценить по достоинству.

Капитан Пайел психовал, ел плохо и спал, видимо, так же, но особых проблем Энрихе не доставлял. Нервность капитана не имела конкретной привязки, и он, как мог, старался себя сдерживать. Тем более, что пересекаться приходилось не так уж часто.

Единственное, что напрягало, отсутствие хорошей компании для распития послеобеденной бутылочки пива — капитан не пил совсем, а его зампотех признавал только жуткие травяные настойки, больше всего напоминающие микстуру от кашля. С замом же по личному составу вообще никаких отношений не вышло — мальчишке едва перевалило за двадцать, о чём с ним говорить? В конце концов, иннеркрайт сошёлся с навигатором на почве красивых логических задач и головоломок. Вот только пива навигатор тоже не любил.

Ленслер и его зам улетели сразу же после регента, и на корабле воцарились мир и покой. Капитана Пайела личный состав не держал за высокое начальство. Его любили, но особенно не боялись, оттого здесь и не ощущалось чопорности военных экзотианских судов, где запираешь каюту на магнитный замок, чтобы сбросить надоевший китель.

Мир и покой царили часов тридцать. Энрихе успел отоспаться, завершить основные расчеты. Никто его свободу не ограничивал. Он спокойно заходил и к навигатору, и в капитанскую, подсел на орехи, вазочки с которыми плавали во всех помещениях, где часто бывал капитан. Сегодня навигатор как раз обещал показать иннеркрайту одну забавную головоломку…

Энрихе отодвинул нойбук, размял плечи и направился в навигаторскую выпить чаю. Время было уже почти обеденное.

По пластику коридора зацокали когти — рыжая капитанская собака вела куда–то квадратнолицего штрафника. Собака была крупная, наглая, с умными коричневыми глазами. Она умела забавно хмурить брови, выть по команде, и по команде же лезла целоваться. У навигатора собака гостила часто, и Энрике уже успел с ней познакомиться.

Вдруг псина перестала тянуть поводок, шлёпнулась на задницу посреди коридора и тоскливо завыла. Иннеркрайт затормозил, оглянувшись, какое–то неприятное предчувствие мелькнуло у него в голове, и тут же…

«Внимание, боевая тревога, — подтвердил его ощущения голос дежурного. — Основному составу занять свои места. Внимание…»

Что ещё за пирожки с котятами? Нет, перестрелка эти дни велась, конечно, но была она вялая и символическая.

Энрихе быстро пошёл в навигаторскую, до неё было просто ближе.

Ивэн Млич склонился над пультом и что–то тихо говорил в микрофон.

— … три неопознанных корабля… — уловил иннеркрайт. — Больше на провокацию похоже. Нет, не скажу. Опознавательных знаков сканер не даёт никаких, по очертаниям я бы предположил, что верфи наши, но это может быть довоенный заказ. Да. Да, капитан. Да, я «Зигзагу» головидео послал, если дореформенной серии — может, у них кто–то опознает.

Млич выпрямился и кивнул Энрихе.

— Что–то случилось? — спросил тот.

— Три неопознанных корабля — то ли ваши, то ли наши, пытаются выйти к Плайте, что называется «в пределах общей неразберихи». Выходит, они не в курсе, что мы тут не воюем, а дурью маемся. О! — Млич снова повернулся к пульту. — «Хайор» сигналит. И ваши их заметили. Предупреждают. Видимо, постреляем мы сегодня и на поражение. Ставь пока чайник, не думаю, что прямо сию секунду и понесётся. Мы их «простучали», и они это поняли. Сейчас посуетятся, сначала.

3. Саа, столица Аннхелла

Инспектор Его Императорского величества лорд Джастин шагал по гулкому коридору, ничего, кроме усталости, не ощущая. Его ждали в малом зале — секретарь и несколько членов недавно созданной подкомиссии, у которых уже возникли вопросы, скорее всего, неприятные, но он не торопился. События следовало не просто обдумать, их следовало сдержать. И он весь вживался сейчас в силу, способную стать каждым из звеньев звенящей от напряжения цепи. На миг — но каждым. Лишь тогда рождающиеся сейчас мгновения не разорвутся, а перетекут в бесконечность.

Охрана расступилась, как вода расступается, пропуская вечно идущих по песку. Воздух наполнился звуками неведомого и дальнего. Зрение ушло, чтобы пришло зрение иное. Створки дверей растворились перед инспектором, пропуская то, что двигалось впереди него.

4. Флагман командующего эскадрой Содружества эрцога Локьё «Леденящий»

Эрцог Локьё приподнялся на постели, и ощутил, что слабость, хоть и не оставила его совершенно, но разжала свои бархатные лапы. Он услышал телом тонкий, восходящий звон, сел, позволяя оси мира пройти через позвоночник, прислушался к свисту звёздного ветра во флейтах небытия и серебряные нити паутины задрожали перед ним. «Эмэ, — подумал он. — Актиа эмэ». Что означало: «Сейчас. Или — уже никогда». Реальность дрогнула и сомкнулась за ним.

5. Линкор Империи «Каменный ворон»

— Вот, мать твою, — выругался Ивэн Млич, бросаясь к пульту.

Энрихе обернулся и увидел, что кораблей, опутанных нитями сканерной сетки на экране больше нет. И аппаратура, судя по лицу Млича, работает нормально. Просто корабли растворились вдруг в пространстве. Корабли призраки, «Летающие голландцы» из земных легенд.

— Ивэн, что случилось? — прорезался спокойный негромкий голос из капитанской.

— Не знаю, капитан. Я никогда такого не видел. Мне даже баек таких в учебке не рассказывали, — на пульте пискнул сигнал. — Капитан, «Хайор» вызывает.

— Соедини напрямую.

Энрихе едва успел удивиться, почему алайцы вызывают не его, а капитана «Ворона», потому что Млич повернулся и поманил, подойди мол.

Энрихе подошёл, всмотрелся в навигаторскую сетку «Хайора».

— Разворачивается что ли?

— Ну да, похоже, испугались твои алайцы.

— Пойду с капитаном поговорю…

— Может, подождёшь? Пусть схлынет.

— Нет уж, я поучаствую, — усмехнулся Энрихе.

— … белые корабли! — на экране дрогнуло и покривилось от помех лицо Бризо.

— Я не помешал? — играя в вежливость, спросил Энрихе.

— Помешал. Садись, — капитан Пайел в вежливость играть привычки не имел. Энрихе это иногда забавляло, иногда раздражало, но сейчас он вообще ничего не ощутил.

— Что произошло? — спросил он, усаживаясь и намеренно не глядя на экран.

— Алайцы твои сообщили, что отходят.

— Я им отойду. Дай–ка я скажу Бризо пару ласковых!

— Он полагает — ты не поймёшь, — усмехнулся капитан Пайел, встречая взгляд Энрихе не менее твёрдым и «тренированным» взглядом. Угрозы, однако, в его глазах не читалось. Немного ехидства, пожалуй, не более.

Алаец слышал их разговор и молчал, что вообще было странно для этого довольно болтливого народа.

— А ты, значит, понял? — нахмурил брови Энрихе и чуть усилил ментальное давление, что капитан выдержал с той же улыбкой, психической диспозиции вообще не сменив. Запас прочности у него, видимо, был немалый. Но играл сейчас Энрихе не с капитаном, потому продолжать эксперимент не стал. Он просто тянул время и наказывал Бризо своим невниманием, демонстрируя ему, что недоволен.

— Нет, я не понял, — легко признался капитан Пайел, выскальзывая из наброшенных на него психических «пут», как намыленный. — Но я видел — он нервничает.

Когда–то маленького Энрихе приемный отец учил рыбачить, и скользкая озерная рыба вот так же шутя, выворачивалась у него из рук. Прощупать бы этого капитана серьёзнее… Но сейчас было не до того.

— Вот и пусть понервничает! — Энрихе развернулся, наконец, к экрану и уставился в раскосые глаза Бризо, овладевая его вниманием. Сделать это было проще простого. Само подчинённое положение алайца не давало тому особого выбора.

— Ты куда, дерьмо хантское, свалить решил? — спросил Энрихе, устанавливая контакт «глаза в глаза». — Думаешь, если отец болен, то можно нарушать условия контракта!?

Алаец моргнул, слабо пытаясь сопротивляться, Энрихе усмехнулся, позволяя собственной воле на миг взять верх над прочими категориями «я»…

Но особого давления и не потребовалось. Иннеркрайт почти сразу ощутил, что подсознание жертвы дезориентировано и готово идти следом за своим палачом в тот мир образов, который он ему сейчас будет навязывать.

— Белые корабли пришли, мой господин, — ещё пытался оправдываться алаец. — Мы не можем остаться. Белые корабли — белая смерть для нас. Алайцам нельзя умирать белой смертью…

— Меня не волнует, какой смертью вам можно умирать, а какой нельзя! — Энрихе сжал зубы, перекрывая часть горловой чакры и не позволяя всему накопившемуся гневу выплеснуться сразу. Убийство Бризо не входило пока в его планы. — Сорвавший контракт со мной будет мечтать о любой смерти, — Энрихе сосредоточился на багровых оттенках красного, зная, что, приняв этот психический образ, Бризо домыслит остальное сам. — Ты желаешь, чтобы клиенты обращались к тебе, «мой дорогой Бризо»? — Энрихе подержал паузу. — Будь уверен, если ты сейчас уйдешь из системы, то по другому к тебе обращаться уже никогда не будут!

Иннеркрайт задержал вдох и продолжал удерживать взгляд Бризо, ожидая сопротивления. Обращение «мой дорогой» для алайца — более чем оскорбление. Оно означает, что некто имел с ним сексуальные отношения, да ещё и остался недоволен. Если бы за спиной алайского капитана маячил сейчас хоть кто–то из охраны, он не сдержался бы. И, возможно, воздействие пришлось бы усилить, а иннеркрайт не хотел ломать раньше времени такую дорогую игрушку. Но Бризо стоял у экрана один. Он скривился, и ноздри его раздулись. Сознание тоже судорожно дёрнулось было… Но тут же черты лица обмякли.

— Значит так, — продолжал Энрихе, не ослабляя воздействия. — Контракт должен быть выполнен. Можешь немного отойти, на одну–две единицы, не более. А в качестве штрафа отдашь мне двух своих людей. Без гарантий возврата. Надеюсь, ты понимаешь, что мне нужны настоящие бойцы, а не проститутки из твоего походного борделя.

— Сделаю, мой господин, — прошептал Бризо. Энрихе ощущал, как липкий вонючий пот бежит по его спине.

— И из сектора — никуда, даже если в следующий раз к Плайте слетятся трупные мухи! Ты меня хорошо понял?

Пошла завершающая концентрацию пауза… Энрихе слушал пульс своей жертвы, проверяя, насколько алаец ему послушен. У того медленно зеленели белки глаз, и темнело лицо. Достаточно, решил Энрихе, вряд ли Бризо теперь придёт в голову чудить.

— Отбой связи!

Иннеркрайт прервал зрительный контакт, отпуская жертву.

Капитан, ставший невольным свидетелем разноса, который Энрихе устроил алайцу, хмыкнул и сказал как бы про между прочим:

— Не знал я, что эрцоги опускаются до откровенно ублюдочной манеры общения.

Энрихе моргнул, чтобы сбросить остаточное напряжение, и только потом медленно обернулся.

— Насчет эрцога ты мне льстишь, а что касается манер… Ты что, не знал, что я ублюдок? — усмехнулся он. — Кем ещё может быть незаконный сын?

И, оставив капитана переваривать эту фразу, иннеркрайт отправился в выделенную ему каюту. Происходящее требовало сосредоточенности на внутреннем. А с реальностью капитан «Ворона» как–нибудь справится сам.

История двадцатая. «Двенадцатая поправка»

1. Саа, столица Аннхелла

— Абэ, Аний, — лорд Джастин вгляделся в осунувшееся лицо эрцога. Да, медицинские процедуры мало кому идут на пользу, по крайней мере, сразу. — Я вижу ты уже в добром здравии?

— Абэ, — кивнул Локьё и сдвинул брови. Он меньше всего любил разговоры о собственных болезнях. — Рад твоему приезду. Хотя покой и без тебя здесь только снился.

— Мы сами режиссеры собственного покоя, — с улыбкой парировал лорд Джастин.

— Тем более что ты хотел бы сей успех развить, — кивнул, усмехаясь, Локьё. — Что у тебя там? — хороших известий эрцог не ждал, стоило ли иначе лорду Джастину связываться с ним по выделенному каналу?

— Вообще ситуация больше анекдотическая пока, но в ней есть некая скрытая неприятность. Известный тебе фон Айвин заявил, что Агжей, (помнишь его?) твой внебрачный сын. И даже предоставил ТВОЮ генетическую карту. Фальшивую, но потенциал у этой истории есть.

— Потенциал — Плайта? — прищурился Локьё.

— А что ещё? Эта скотина в курсе, что мы там творим. Надеюсь, не в курсе, что совместно… Но Айвин надеется, потянув за ниточку, размотать весь клубок…

— Чем же тебе помочь? То, что сия история — полная чушь ты и без меня знаешь. Сдать тебе пару–тройку фонайвиновских шпионов? Сколько времени у тебя есть?

— Я взял паузу до завтрашнего вечера. 17 часов по общему времени тебя устроит?

— Ну, если не поймаем за это время, то изготовим… — Локьё помедлил, раздумывая. — Но и у меня будет условие…

Лорд Джастин встретился с эрцогом глазами, изобразив удивление, что, мол, может быть недоговорено между нами?

— Да, ты правильно меня понимаешь, — кивнул Локьё. — Я тоже хочу, в конце концов, знать, какие корни у этого парня. Чего из–за него столько суеты?

— Ты полагаешь, что я в курсе? — искренне удивился Лорд Джастин.

— Не верю, чтобы ваш «Душка» совсем ничего не раскопал. Ну, да и ты — ближе к Империи, чем я.

— Ну ты и жук, Аний.

— Не навозный, надеюсь? — фыркнул эрцог и улыбнулся. — По завершению истории с Плайтой приезжай проведать больного. Официальный повод найдём.

— Ну, с поводами–то точно не заржавеет, хотя бы сына тебе верну, не забыл? Выздоравливай. И передай привет своему косторезу — зубы он выращивает лучше, чем это делают в Империи. Абэтодасмэ.

— Абэ, — кивнул эрцог. — Если твоего Душку оправдают–таки, можешь кинуть мне номер транспорта. Всё–таки этот дурак нанёс мне, наконец, протокольное оскорбление.

Лорд Джастин мягко улыбнулся, переключая экран. Локьё в добром здравии — и это само по себе хорошая новость. Из плохих были «душка» фон Айвин, правительственная комиссия и черная лихорадка в скоплении сырьевых миров, называемых обычно поясом Гампсона. Причём пояс Гампсона находился в северной части галактики, а пояс Абесверта, где он вынужден был сейчас находиться — в южной… Хорошо, хоть Колин согласился помочь. Лорд Айвин тоже раздражает его чем–то неуловимым, и это заметно, хоть лендслер и мастер скрывать своё раздражение. А вот щенка этого невоспитанного, Агжея, прямо–таки передёргивает при виде фон Айвина. Отчего, интересно? Да и бывший генерис как–то уж очень навязчиво озабочен персоной молодого капитана…

Обеденное время ещё не истекло, члены подкомиссии вовсю предавались чревоугодию, и это мешало инспектору вскрыть, наконец, конверт и выяснить, что день грядущий наготовил. А вот допросить ещё раз фон Айвина — ничего не мешало. Вряд ли это вызовет лишнее любопытство.

Инспектор велел привести обвинённого.

Фон Айвин не знал протокола, и, судя по блеску в глазах, полагал, что лорд Джастин уже просмотрел бумаги, и будет торговаться. Это могло пролить дополнительный свет на ситуацию, прежде чем её огласят.

— Я не понимаю вас, Клэбэ, — начал инспектор по–отечески ласково. — Вы могли обратиться с просьбой о помиловании, а выбрали такое древнее развлечение, как цирк. О чём вы думали? Неужели поверили экзотианцам? Вы не знаете, какие они мастера воздействовать на сознание? Вас обманули, Клэбэ, никакого заговора нет.

Фон Айвин нервно сглотнул. Он явно ожидал каких–то других слов. Неужели так сжился с собственными фантазиями? Или за ним всё–таки стоит не военный министр? Но кто?

— Вы не поверили, — пробормотал бывший генерис, уставившись в пол. — Но запрос Генетического департамента был! Он проходил через меня лично. Однако пока я собирал документы на этого… — он поморщился, но сдержался, — капитана, его объявили погибшим. Что я мог сделать? Я попытался вывести хамелеона на чистую воду сам, но у него слишком много влиятельных друзей… Чего просто не могло бы случиться, не будь он эрцогским выкидышем!

Фон Айвин выкрикнул последнюю фразу и голос сорвался. Ему здорово досталось сегодня. И это сделало его менее высокомерным, чем утром. Он уже сталкивался с психическим воздействием раньше и понял — шансов меньше, чем нет. Будь они ближе к столичным планетам Империи, фон Айвин мог бы попытаться пожаловаться на психическое воздействие. Север и центральные миры до сих пор живут иллюзией, что подобное воздействие — последствие мутаций, и полагают, что в мирах, подконтрольных генетическому департаменту мутации просто невозможны. Мог бы получиться приличный скандал, но только не здесь, на юге, где на проявления психической силы давно уже закрывают глаза. Потому что демонстрировать её начало высшее сословие.

Но… запрос Генетического департамента? Чем мог заинтересовать мальчишка генетический департамент? Такой запрос никогда не сулит ничего хорошего, но и лишнего света на ситуацию не проливает. В департаменте заинтересовались не понять чем и запросили документы… Понятно, что фон Айвин испугался. Он стал наводить о парне справки, но выяснил нечто глупое и несусветное. Что ж скоро посмотрим, что там у него, в этих бумагах…

Лорд Джастин размышлял с лицом холодным и равнодушным.

— И всё–таки вас обманули, Клэбэ, — сказал он уверенно. — Откуда вы взяли генетическую карту Локье?

Инспектор мягко, очень мягко «подтолкнул» собеседника. Улыбнулся ему отечески, втираясь в подсознание на место «отца родного».

Душка замялся, вздохнул.

— Мне удалось получить карту через Пфайфера.

— Кого конкретно из этого обширного семейства?

— Реййема барона Пфайфера — пробормотал Клебе и совсем сник. Немудрёная защита его психики была взломана теперь окончательно. Он полностью подчинялся лорду Джастину и в словах, и в мыслях

— Насколько я знаю, никто из Пфайферов в дом Сапфира особо не вхож, — с сомнением покачал головой инспектор.

— Пфайфер убедил меня, что карта настоящая и получена одним из его агентов.

— Мне жаль вас, Клэбэ. Вас просто использовали.

— Но карта…

— Когда Локье был у нас в плену, мы имели доступ к его генетическому материалу. Проба официально заверена и с вашими подметными письмами, к сожалению, не сходится, — лорд Джастин помедлил, давая фон Айвину возможность вдуматься в услышанное. — Знаете, я не буду настаивать на вашей казни. Полагаю, доброжелатели прямо из зала суда побежали докладывать Локье о ваших заявлениях. Так что в случае ссылки вы, Клэбэ, просто станете дичью. Учитывая нахождение в приграничной зоне алайского корабля, вы заработали гарантированный бесплатный тур до Э–лая. Так что выбирайте: или никакого запроса не было, и вы по личной инициативе… Он же вам СРАЗУ не понравился, этот капитан?

Лорд Джастин хотел надавить, но давления не потребовалось. Душку самого вдруг прорвало.

— Сразу, — поморщился он. — Мы родом с одной планеты. Это щенок соседских вонючих фермеров. Я просто остекленел, когда увидел его на «Гое» на ежегодном собрании капитанов. Я его сразу узнал. Меня ещё тогда удивило, откуда у смуглых ахекских полукровок, золотоволосый мальчик. Ловкий, красивый, сообразительный… Неужели, подумал я ещё тогда, и в Империи наследили эти любвеобильные эрцоги. Я сделал шесть пластических операций, чтобы не видеть в зеркале такого же фермера…

— Мы больше всего ценны такими, какие есть, Клэбэ, — пожал плечами лорд Джастин.

— С этим знанием не так–то просто сжиться, — пробормотал фон Айвин. — А потом, мои подозрения сразу же укрепились, когда я получил из ведомства армады расшифровки приказов по северному крылу, где ранее служил это «Пайел», — фамилию капитана Душка буквально выдавливал сквозь сжатые зубы. — Дело в том, что уже тогда он имел дело с «домами камня». Он встречался в поясе Гампсона с молодым эрцогом дома Аметиста, это отражено в приказе, мало того, есть видиограмма посла, подтверждающая эту встречу.

— Случайную, скорее всего, встречу, — не удивился лорд Джастин. — Иначе никакой видеограммы не было бы и в помине. Приказ по крылу — куда ни шло, но видеограмма посла в мирах Империи? Зачем была бы нужна подобная демонстрация, будь встреча НЕ случайной? И это все ваши доказательства?

— У меня есть ещё! Но все они косвенные! — воскликнул фон Айвин, видя, что не только не убедил, больше позабавил собеседника. — Этот мерзавец скрытен как… Как засланный шпион! Но его корабль был в контакте с эс–эм разумом, с так называемыми «смэшниками». Вы знаете, что способность эс–эм модификаций к зомбированию гуманоидов приближается к ста процентам? И, тем не менее, он сохранил разум единственный из всего экипажа. Чем это может быть, если не влиянием «ледяной крови»?

— Влиянием ленслера Макловски, служившего на том же самом корабле, — снисходительно улыбнулся инспектор, уже сдерживая смех. — Насколько я помню, то, что лендслер зомбированию не подвергся — удивления не у кого не вызвало? Анализ, Клэбэ, должен учитывать ВСЕ факторы, а не только те, что вас особенно раздражают. Вам следовало высказать мне свои подозрения раньше, и вы не сделали бы столько ошибок. Или у меня вы тоже подозревали наличие «ледяной крови»?

Инспектор смеялся, но фон Айвин не замечал. Глаза его метались, не останавливаясь на лице собеседника. Он то поднимал, то опускал голову, оглядывался, словно искал что–то потерянное или ждал чьего–то прихода.

— Вы слишком лояльны к… — бывший генерис поискал глазами внизу и за левым плечом. — К тем изменениям в генетике человека, которая стала проявляться в южном секторе. Если бы вы были на моей стороне, вы давно бы… Как вы не понимаете, инспектор? Ведь мы же изменяемся здесь! Мы теряем человеческий облик! Мы не должны позволять смешиваться нашей крови с кровью экзотианских выродков! Иначе, ещё несколько веков и имперское население юга превратится в таких же мутантов, как эти проклятые эрцоги..!

— Я вас опять не понимаю, Клэбэ, — перебил его излияния лорд Джастин, щадя себя и собеседника — волосы фон Айвина прилипли ко лбу, он был возбуждён нервно, лихорадочно и излишне. — Как же вы, так ненавидя доминантов, решились способствовать выведению «под руку Экзотики» целой планеты?

Глаза бывшего генериса вдруг потухли, и он опустил лицо.

— Это был приказ, — тихо сказал он. — Приказ министра.

— Вот на этом вам лучше и построить свою защиту, — кивнул лорд Джастин. — А о запросе — забудьте. Не было никакого запроса.

Он отеческим жестом приподнял подбородок бывшего генериса, поймал его взгляд. И фон Айвин повторил почти неслышно, одними губами:

— Не было.

«Даже если приказ был отдан министром в устной форме, скандал обеспечен, — подумал лорд Джастин с удовлетворением. — Надеялись на такую слабенькую психическую блокадочку? Или совсем разжирела Империя, и война будет проиграна, или я ещё не видел всех карт. Посмотрим, что там принёс нам в клюве фон Айвин…»

2. Тэрра, Альдиивар — родовое поместье эрцогов Дома Нарьяграат

Зала была решена в темно–багровых тонах, стены усыпаны всплесками гранатов и слезами гвелии, прозрачного каплевидного минерала, при игре света то принимающего окраску кровавых капель, то радующего глаз искрящейся побежалостью.

Но глаза эрцога дома Нарьяграат, Энселя Эйвори, давно уже ничему не радовались. В зале светился только аквариум с живородящими икирскими червями, а стрельчатые окна из храанских шпатов были задёрнуты тяжелыми шторами. Без света — откуда в камнях искры?

— Возмущения паутины в этом секторе просто невиданные, Агел! Что там вообще творится?!

Эрцог дома Темного королевского граната был похож на карлика из детских сказок. Травму спины он получил в юности, тогда, когда медицина не могла ещё справиться с «костной болезнью», а знаменитый нос, кривой и длинный, природа, видимо, выделила ему как компенсацию за укороченную шею. Но Энсель Эйвори был из тех, кто умеет сделать пугающей любую внешность. Желающих посмеяться над ним пока не находилось, а исправлять недостатки медицинским путём он вообще считал делом слабых.

Худощавый и мелкий для доминанта, аке (двоюродный брат) эрцога Агескел передёрнул узкими плечами, брезгливо выпятил губы и отвернулся. Спорить с Энселем он привычки не имел.

— Я полагаю, — Агескел пожевал губами. — Старый падальщик доедает там останки регента. Дело обычное и малоинтересное. Кто–то же должен сожрать этого пахнущего рыбой полукровку, сколько бы он не брился.

— И, по–твоему, это достойно той энергетической каши, которая там творится? Я слышал, лендслера реабилитировали?

— Локьё управится с ним.

— Управится? Сколько можно ждать?! Сверни ему башку немедленно. И плесни уже масла в огонь! Абэсверт — исконная территория Содружества. Там просто не может быть никакой Империи!

Агескел пожал плечами. Он даже не стал переспрашивать, кому следует «свернуть башку» — лендслеру или регенту, для верности отметив для себя обоих.

— А что с допоставками оружия и палатой Эдэра? — спросил эрцог, раздражённо дернув носом и доставая тонкий батистовый платок. Последние время приступы аллергии не могли надолго купировать даже лучшие медики. Эйниты предположили бы, что организм эрцога Нарьяграат отвергает сам себя, но такая аргументация у него не прошла бы. Энсель Эйвори предполагал, что может понимать и контролировать всё. А аллергия — не более чем плохая работа врачей.

— Палата Эдера перекуплена. Никакой военной помощи Империя в южном секторе в ближайшее время не получит. Палата не одобрит ни один военный контракт.

— Ну вот и чудесно. Если реальная ситуация просчитана верно, то достаточно лишь слегка сдвинуть точки отсчёта в паутине. Займись этим немедленно.

Агескел кивнул, опять пожевал выпяченными губами, и слегка наклонил голову, прощаясь. Немедленно так немедленно. Чего уж проще.

Он прошёл через личные апартаменты старшего брата, спустился в лифте в собственную лабораторию. Миновал полдесятка нагих тел обслуги, закреплённых на стене у входа в назидание прочим лентяям. Ему захотелось женщину, и он усмехнулся про себя: опять он истратит энергию сублимации на паутину, и опять придётся устроить с очередной жертвой такое, что сможет его, опустошенного, хоть как–то наполнить. Забавником он становится, однако.

Комната для медитаций была затемнена и лишена окон. Слугам сюда входить категорически воспрещалось, и Агескелу приходилось терпеть в ней автоматические пылесборники и очистители воздуха, хотя вся эта техническая дрянь вполне могла негативно подействовать на концентрацию и глубину транса. Он выключил кондиционер, лёг в геостатическое кресло (со стороны казалось, что он просто висит в воздухе) и закрыл глаза. Сосредоточился, уходя в транс плавно и быстро, без специальных упражнений и прочей траты времени. Транс был для него таким же естественным состоянием сознания, как привычные другим сон или бодрствование. Да и задача стояла простая: очувствовать указанные фигуры, сжиться с ними на миг и… оборвать нити. После реальность, скованная психической программой, сама найдёт выход энергии завершения.

Анескел твёрдо знал, что психическое «решение» реальности всегда предшествует физическому. В этом не было никакой особенной тайны. Просто обычный человек не обучен распознавать собственные желания и концентрировать их, выделяя из общего хаоса чувств, мыслей и скрытого. Привычная жизненная мешанина питается людьми: энергией их чувств и мыслей. Она заставляет нас биться в паутине реальности оттого, что мы не знаем, чего хотим. И сильная, тренированная воля может творить в этой мутной воде слишком многое, чтобы её обладатели не возомнили себя всесильными, будучи всего лишь осознающими. Ведь играть с реальностью гораздо легче, чем ломать, например, психику себе же подобных…

Но Агескел ломать научился даже раньше, чем играть. Игра же давалась ему тем более легко. Особенно, если в физической реальности в то же время создавался режим благоприятствования решению, программируемому его психикой: слабых подкупали, а сильных устраняли. Ну, а о судьбе решившихся противостоять, Агескел Эйвори, обычно, не думал. Проигравшие просто попадут под инерционный полевой откат. Что поделаешь. Грата. Свобода противопоставления воли судьбе.

Агескел Эйвори открыл глаза и уставился в тёмный колодец потолка: комната для медитаций по традиции сужалась кверху. Решение было давно выношено и закреплено в чувственных образах, а потому концентрация отняла у него минут 5–10, не более. Он давно планировал расправиться с полукровкой–регентом, раздражающим его просто самим своим существованием. Расправился бы и с Локьё, но тот был гораздо более массивной фигурой, так плотно увязанной в переплетении линий, что игра с ним потребовала бы «жизненного» риска. Риска завязанного на всей энергии жизни играющего, слишком болезненная и опасная. Ведь прежде, чем влиять на реальность, идея перемен должна быть нарисована, очувствованна и принята подсознанием человека, как инструментом. Только тогда идея прямо из подсознания соскальзывает в паутину, преображая мир так, как желает подсознание. И подсознание отдаст столько энергии игрока, сколько возьмёт в себя новая, изменённая жизнь. Сознание же ловит только отклик — и… всё кончено.

Транс однако же и в этот раз оказался таким глубоким, что Агескел чувствовал себя выпитым. А ему казалось, всё будет чуточку проще. Но у аке стучало в ушах, и на глаза наплывала пелена.

«И какой же в таком состоянии можно планировать секс? — весело подумал он. — Разве, что–нибудь в алайском духе?»

Агескел сел, глотнул тонизирующего напитка, отер выступивший пот, поднялся, чтобы сунуть платок в карман, и его качнуло. Он всё–таки направился к дверям, понимая, что сидение в комнате для медитаций — не самый лучший отдых.

Белоснежный платок так и не закончил свой путь в мягкий бархатный карман вино–багрового камзола. Он был смят и отброшен в угол, где и замер маленьким, светлым комочком изломанной реальности.

3. Саа, столица Аннхелла

Нет, фон Айвин ничего нового «в клювике» не принёс. Генетическая карта Локьё, разумеется, была фальсифицированной. Тонко и аккуратно, но достаточно явно, чтобы это было видно и не специалисту. Карта Агжея, судя по всему, реальности соответствовала, но ничего, способного заинтересовать службу генетического контроля в ней не наблюдалось. Второй и шестнадцатый гены, отвечающие за возможность реомоложения — в рамках нормы, общая мутабельность матрицы — тоже вполне ничего, даже вирус никаких следов не оставил, что, кстати, вполне объяснимо — кровь брали далеко не вчера. Ну а то, что капитан Агжей Верен параллельно являлся и капитаном Гордоном Пайелом — это даже на руку. Дыма и не должно быть без огня.

Подкомиссия сообщила выводы, подтверждённые экспертами, вполне объективные выводы, учитывая, что запрос генетического департамента инспектор изъять успел, но зал был излишне разогрет и прения всё–таки начались.

Лорд Джастин не вслушивался. Сей гладёж особой опасности пока не представлял. Разве что, придётся выставить пару–тройку свидетелей. А свидетели имелись: главный медик военного госпиталя, самолично бравший кровь у Локьё, заместитель лендсгенерала по личному составу генерал Мерис, курировавший единственную доказанную встречу капитана Пайела и эрцога дома Сапфира в рамках совещания по вопросам оккупации Граны, и, наконец, капитан алайского корабля, некий Бризо, который гостил сейчас в кабинете у лендслера в надёжных магнитных наручниках. Бризо был презентован лорду Джастину как подарок, на возврате которого Локьё не настаивал…

— То, что так называемый капитан Пайел, фактически никаким капитаном Пайелом не является…

— …и порядки спецона! Если применительно к спецону вообще могут быть какие–то порядки!

— А вы полагали, что капитаны спецона у нас должны носить на лбу табличку с поправкой на дальность и прицельность? Какая разница, что они там творят с биографиями…

— …подробности операции в районе Граны засекречены настолько, что мы вообще не понимаем, а было ли…

–… тотальное инфицирование!

Лорд Джастин поднял голову.

— Я хочу услышать, что скажут на это военные? Чем была вызвана эпидемия якобы «синей болезни» на двух кораблях армады? Чем вообще занимается в этом секторе военная разведка? — толстячок–рейатор из смежного ведомства охраны военных грузов подпрыгнул, размахивая голоболком. Видимо, какие–то съёмки у него были. А тут не нужно бы вообще никаких съёмок…

«Ну вот и подошли к главному, — подумал лорд Джастин. — Слава Беспамятным, военная разведка относится к ведомству сил Армады. В обход комкрыла запросить хоть что–то будет просто невозможно, а следование процедуре запроса даст отсрочку ещё на сутки. Часов пять на запрос–ответ, и до полусуток на организацию транспорта и дорогу. А через сутки…

Через сутки проблему с Плайтой нужно решить однозначно. Конечно, инфекция законсервирована на одном из пострадавших кораблей. Если информация всплывёт…

Лорд Джастин нахмурился и провёл ладонью по поверхности мыслевизора. С виду прибор напоминал обычную записную книжку — этакая компактная головидеопанель, на самом же деле, он, прежде всего, позволял переводить в звуки мысленную речь. И связываться на расстоянии так, что окружающие не могли этого и заподозрить.

Никто из тех, кому лорд Джастин частично доверил тайну связи через мыслевизор, не знал её принципа. Инспектор просто поставил в известность лендслера и комкрыла, чтобы ему не отвечали, если он об этом попросит.

И сейчас он просто мысленно вызвал Колина, предупредив — «не отвечай». И попросил его срочно вылететь к Плайте, чтобы поторопить события.

Мысленная передача текста требовала концентрации, и лорд Джастин на несколько минут отвлёкся. А, подняв глаза, с удивлением отметил, что присутствующий на заседании генерал Мерис нервно постукивает пальцами по плоской крышке электронного блокнота. Но Мерис просто не мог, нервничая, постукивать пальцами. Нервы у генерала не стальные, они титановые. Неужели и он ухитряется таким образом что–то сообщать с закрытых заседаний? Вот ведь сукин сын!

История двадцать первая. «Всего два часа»

1. Линкор Империи «Каменный ворон»

С самого утра капитан Пайел пребывал в крайне дурном расположении духа, но это не мешало Энрихе любоваться его работой. Навигационные задачи мальчишка решал красиво, и особо не задумываясь, только изредка перекидывал что–то навигатору. Руки его так и летали над пультом.

Но больше всего иннеркрайта забавляли разговоры капитана с навигатором и зампотехом. Привыкший к скупой и чёткой терминологии коллег, он не мог сдержать улыбки, услышав что–нибудь вроде.

Навигатор:

— А у тебя — белочка в седьмом квадрате скачет…

Капитан:

— К Хэду белочку.

Навигатор:

— Нельзя белочку обижать. Хвост провиснет.

Капитан:

— А плюс пять?

Навигатор:

— Да хоть плюс восемь.

Шпионы отдыхают, в общем. И это ещё, если не вклинивался зампотех. Тот привносил в общую лингвистическую неразбериху жуткий акцент плюс какой–то экзотический жаргон. Первый раз услышав фразу «Так площадки же у генераторов ваших схрюкнулись», иннеркрайт чуть не расхохотался. Потом привык, время на это было: генераторы предстояло выровнять строго по точкам условной гравитационной сетки планеты. А точки эти только называются условными, на самом деле — на каждую условную координату приходится и реальная, но плавающая. В общем — та ещё задачка, но иннеркрайт видел, что, не смотря на схрюкнувшихся белочек, капитан и навигатор справляются.

Да, плюс к этому левому зверью, в районе Плайты уже развернулось нешуточное противостояние своих и имперских судов. Так что Энрихе, даже ожидая, не скучал. Свои огня практически не открывали, ограничиваясь требованиями выдать его, Энрихе. Им иногда отвечали имперские вахтенные каким–нибудь крылатым солдатским хамством. Руководство, как и в переговорах с Энрихе, не вмешивалось. Видимо, это была такая тактика?

Иннеркрайт не знал, что в это время руководство в лице лендслера и инспектора Его Императорского Величества лорда Джастина плотно общалось с правительственной комиссией, а комкрыла сроду не мешал дежурным хамить, не в его привычках это было.

Энрихе подозревал, что из своих, никто, кроме регента не понял пока, что творится на орбите Плайты. Но, когда активируют «шнур» — поймут все, и стрельба начнётся нешуточная. Но это его мало волновало. Потому, что приближался момент, когда нужно будет спуститься вниз и проверить систему наведения с грунта. Домато советовал ему смирить гордыню и попросить… Энрихе взглянул на мрачное, осунувшееся лицо капитана Пайела… Играет, или вправду так психует?

Это была не первая планета, с которой иннеркрайту предстояло работать методом «огненного шнура». И он не отводил места каким–то особым переживаниям. Он и так достаточно рельефно ощущал агонию находящихся на Плайте людей. Но сделать для них ничего не мог. Потому не стоило и голову забивать. Будет с него тех нервных реакций, которые возбуждаются помимо самоконтроля. Однако мальчишке этого не объяснишь, он слишком мало ещё знает себя. В Империи вообще не развита психология самости, чувствительность у населения там ниже и проблема, видимо, ещё не стоит так остро, как в Содружестве.

— Готово, — сказал капитан Пайел, откидываясь на спинку кресла и закрывая глаза ладонью.

Поза выглядела демонстративной, но таковой не являлась. И иннеркрайт уже, в общем–то, привык к этой прорве чужих эмоций.

— Теперь я должен откорректировать настройку с земли. Мы могли учесть не все помехи.

— То есть ты хочешь сесть на Плайту? — переспросил капитан и выпрямился. — А он нужен, такой риск?

— Нужен, — сказал Энрихе тоном, не допускающим вариантов. — И передоверить это я не могу никому. Оборудование уникальное, мне и так голову оторвут за то, что я УЖЕ сделал.

— Ну, раз так… Пилотов?

— Я возьму алайских.

— Ещё какая–то помощь?

Энрихе открыл, было, рот, но гордость не поддалась, и он сжал челюсти и мотнул головой.

— Да, — обернулся он в дверях. — После я могу проследовать для дальнейшего наблюдения на «Хайор».

— После ты проследуешь для наблюдения сюда. Ты всё–таки заложник, — спокойно парировал капитан. И непонятно было, считать эту фразу оскорблением, или нет. Энрихе решил не считать, чтобы не портить себе настроения перед посадкой и буркнул, отшучиваясь:

— Как прикажешь, господин надзиратель.

И в первый раз за эти пять дней уловил в глазах имперского капитана какой–то интерес к собственной персоне. С чего бы, вдруг? Всё это время они общались, словно ходили по первому льду…

— Любит же тебя за что–то отец, — усмехнулся Энрихе. — Но я вернусь, ты не обольщайся.

Но шутки капитан не понял, а в глазах у него застыло беспокойство.

2. Плайта

Садились двумя шлюпками — в одной инженеры, в другой — Энрихе с двумя алайскими пилотами (по совместительству — охранниками). Пилотов, как и обещал, прислал Бризо. К удивлению иннеркрайта, одним из присланных оказался второй после капитана человек на «Хайоре» — Паклай, командующий основной группой десанта. Выходило, что хитрый Бризо решил таким образом избавиться от одного из своих заместителей.

Первая посадка прошла, как запланировано, вторая — тоже. Оставалось свести координаты в последней контрольной точке, инженеры повеселели было… И вот тут — началось.

Сначала вышла из строя шлюпка с этими самыми инженерами. Случилось это, когда пытались стартовать из второй расчетной точки. Пришлось всем тесниться в алайской шлюпке, а там и без того места не густо. Но стартовали. И тут же выяснилось, что стартовать мало, нужно ещё сесть там, где требуется, потому что приборы навигации начали показывать что–то фантастическое. Место посадки пришлось выбирать наугад, по видимости. Метрах в пятистах от земли шлюпку вообще повело вдруг, и она потеряла управление.

— Не слушается, зараза! — беспомощно ругался пилот–алаец, пока их мотало в воздухе, а потом тащило по камням. — Всё, — сказал он после посадки. — Сдохла машина.

— Повреждения? — спросил Энрихе.

— Бортовой компьютер издох, гадло, даже воняет.

В шлюпке действительно стоял странный запах.

— Что там у вас? — раздался в наушнике голос капитана, который видимо, держал шлюпку на навигационном экране.

— Что–то с компьютером шлюпки, — не стал врать Энрихе. — Я выхожу и делаю замеры. Нас снесло непонятно куда. Потом решим, что дальше.

И он вышел. И понял, что сели они крайне неудачно, потому что со стороны города, который должен был остаться на сто пятьдесят единиц левее, к ним двигались люди. Пять или шесть аэргифов, из них один — полицейский.

— Паклай! — крикнул Энрихе.

Алаец тут же вырос у него за спиной, а через секунду–другую перед иннеркрайтом уже устанавливали энергетические щиты. Что ж, местные — это дело алайской охраны.

Энрихе начал разворачивать оборудование. Требовалось внести серьёзные коррективы в расчеты и сделать это быстро. Минут пятнадцать он не поднимал глаз, но когда поднял…

3. Линкор Империи «Каменный ворон»

Через пятнадцать минут я не выдержал и ещё раз набрал этого твердолобого Энрека:

— Что у вас там творится?!

Иннеркрайт не ответил, но я слышал его взволнованное, прерывистое дыхание. Пошли помехи, потом я услышал шепот:

— Белоголовые Ако!

— Энрек, не выключай связь и говори хоть что–то! Чтобы я всё время тебя слышал!

— Я на связи, капитан, — в голос вернулись сталь и привычная ирония. Быстро он перестроился. — Тут у нас некоторые неприятности. На нас прут местные. Но с местными явно что–то не то. Морды у них синие, глаза совершенно пустые. И я бы сказал, что…

Связь оборвалась, но повизжала немного и восстановилась.

— …агрессивный какой вирус. Надо что–то делать, капитан. Они нас массой задавят.

— Что у тебя со шлюпкой?

— Паклай говорит, что компьютеру совсем каюк. Я думаю, это тоже борусы.

— Щит работает у шлюпки?

–Паклай, щит ра… Говорит, работает пока. У него автономный блок.

— Времени вам сколько ещё нужно?

— Минут сорок хотя бы.

— Прячьтесь в шлюпку, мы их сейчас сверху немного поджарим. Тридцать секунд. Время пошло.

Корабль дрогнул, отдавая энергию. Стрельба по планете — дело энергетически накладное.

— Живые?

— Вроде да, — чем хуже шло дело, тем увереннее звучал голос иннеркрайта.

— Держитесь, помощь будет.

Я вызвал через пульт Роса и Келли:

— Хьюмо, помнишь, как шлюпку на Аннхелле обдирали? В атмосфере она в таком убогом виде не сгорит?

Рос пожал плечами, сморщил загорелый нос, изрядным пятном выделявшийся на бледном после операции по замене кожи лице, и поиграл в мнимом размышлении бровями. Размышлять и рассуждать Рос не любил. Если уж чего–то не пробовал, то стоило ли размышлять, проще проверить.

— Может, и не сгорит.

— В данном случае важна не возможная завязка с защитой, а всё, что может блокировать переход на ручное управление. Всю электронику нужно отключить, кроме щитов и навигации. Помоги техникам. Келли, кто на ручнике летает?

— Да кто? Рос вот и Тусекс.

— Дерен?

— А Феба его знает.

— Роса придержи пока, посади Дерена вторым, пусть привыкает. Спецкостюмы достань. Три. И десять нераспакованных.

— Три–то зачем?

— Я тоже полечу.

Келли открыл рот, подумал и закрыл.

— Бегом, чего встал? Времени нет, и не будет!

4. Плайта

Шлюпка упала сверху как саредский коршун. Крутанулась волчком, взмыла. Запахло палёным мясом…

Синяки, лезущие со всех сторон, представляли собой идеальную мишень. Разума у них не хватало по причине давней и безвременной кончины. Вирус пытался управлять ими, но, чем «старше» был мертвяк, тем хуже он этому управлению поддавался. Потому брали синяки количеством. И, как бы ни были хороши боевики–алайцы, двое людей вряд ли мог сдерживать эту толпу бесконечно.

Энрихе вздохнул и уткнулся в блок системы наведения. Кто знает, сколько ещё продержится нойбук? Силовые щиты вылетали один за другим, вирус не только гонял синемордых на штурм, он трудился и на информационном поле.

Шлюпка пошла на новый круг, синяки взвыли, воздух разогрелся от светочастотных ударов, и по спине побежал пот. Но шлюпка–то в воздухе, значит, капитан что–то придумал? Неужели сумеем выбраться отсюда?

— Сколько осталось? — спросил за спиной знакомый голос.

Капитан Пайел? Откуда?

— Спрыгнул. Пусть ребята погоняют твоих синих, а мы начнём эвакуацию. Шлюпка ваша живая, нужно только блок управления выдрать. Но полетите на нашей. Пилотов твоих я не знаю, а в атмосфере кидает как на качелях. И будет хуже. Сколько тебе ещё?

— Программа проверяет. Если всё пойдёт так же гладко — минут пять–десять до активации, — Энрихе сплюнул на серебристый песок — слюна испарилась на глазах, жарко.

— Больно–то как здесь, — тихо сказал капитан. И повернулся к алайцам. — Сейчас спецкостюмы сбросят. Переодевайтесь. Перегрузки будут. Ценное есть в вашей шлюпке? Много с собой не возьмём, у нас «двойка», хорошо бы втиснуться всем.

— Всё, заканчиваю, — прошептал Энрике.

— Ты тоже переодевайся. Давай я подержу хозяйство твоё.

Энрике передал капитану нойбук и полез в приятный холод спецкостюма.

— И маску надень, воняет тут.

К запаху Энрихе уже притерпелся. Но теперь к тутошней гнили, которую принесли с собой синяки добавилась вонь их горелого мяса. И он надел полушлем, защитив на всякий случай и глаза.

— Надо было сразу об этом подумать. Инженерные ваши костюмы — лёгкие слишком.

— Кто бы знал… Считается что как раз более высокой защиты.

— Шутят. Ты готов? Активируй «шнур».

— На орбите будем активировать.

— Ты уверен, что твоя система продержится до орбиты?

— А мы тогда как?

— Успеем выскочить. Всё, твоих переодели. Жми — и в шлюпку.

Энрихе провёл пальцами по экрану нойбука, активируя зоны возбуждения разряда. Всё!

— Бегом!

Иннеркрайт завалился сверху прямо на сидящих на полу алайцев. В малой шлюпке всего четыре кресла, остальным пришлось втискиваться между ними. Капитан стоял в дверях, проверяя, все ли поместились.

— Ну вот и ладненько, — он кивнул и спрыгнул на землю. Дверь задвинулась с чмокающим звуком герметизации.

— А капитан куда? — не понял Энрихе.

— У нас навигация не работает, спалили мы её, пока вас искали, — спокойно ответил первый пилот, здоровенный толстый мужик. — Если пойдём на одной видимости — между вашими генераторами запросто и размажет. Он нам «треугольник» с грунта даст. Ракетой.

— А сам?

— Там же ваша шлюпка стоит. Комп выбросит и нам же на хвост сядет. Не бойтесь, инженер, мы и не так делали.

Делали они, как же…

Шлюпка пошла вверх практически свечкой, и Энрихе стало тяжело дышать. Он с трудом стянул полушлем. Голова его почти лежала на остром костлявом плече алайского боевика, в другого он упирался спиной, однако специфический запах алайцев теперь его совершенно не раздражал, нанюхался он сегодня всего — с избытком.

— Вон они, генераторы ваши! — сказал второй пилот. — Горят — отсюда видно.

Энрихе приподнялся и увидел прямо через армостекло шлюпки пылающую точку с разбегающимися от неё алыми нитями. «Огненный шнур»! Неужели проскочим?

— Высота? — спокойно спросил первый пилот.

— Пятнадцать сто четыре, — отозвался второй. — Поправку вижу.

— Угол?

— Восемьдесят пять!

— Сколько до полного?

— Восемнадцать.

— Не выдерживаем. На два — девяносто.

— Есть на два.

И тут же шлюпка дернулась вверх так, что дыхание остановилось. Оказывается, до этого был ещё даже не вертикальный взлёт… Однако пилоты продолжали разговаривать так же непринужденно, как и секундами раньше. Энрихе только потом узнал, что, за первым пультом сидел Тусекс, за вторым — Дерен.

— Блок скорости?

— Блок.

— Выламывай защитную. Семнадцать и две.

— Семнадцать — потолок.

— Щит живой?

— Показывает.

— Включаешь без команды. Давай полных семнадцать. Готов?

Ответить Дерен не успел. Тонкие красные ниточки «огненного шнура» вдруг превратились в сиреневые канаты. В шлюпке сработала фотозащита, но помогло это мало — слепящее сияние почти лишило Энрихе зрения.

Дерен, однако, всего лишь не успел ответить, щит он активировать успел, иначе быть им в шлюпке уже сушёными.

— Взял семнадцать — спокойно сказал Тусекс. — Высота?

— Двадцать два двенадцать.

— На два — уходим.

Шлюпку дёрнуло, у алайца, на чьём плече лежал Энрихе, хлынула горлом зеленоватая остро пахнущая кровь…

— Это не «шнур», — прошептал иннеркрайт и потерял сознание.

5. Линкор Империи «Каменный ворон»

Душно. И пить хочется так, что горло просто болит. Что–то тёплое и солёное течёт в рот, но проглотить не удаётся. Горло не слушается команд, оно словно чужое…

— А ну глотай!

Голова вздёргивается вверх, и он давится, кашляет…

Что же это, Белоголовые Ако, почему так больно? И голоса сквозь шум в ушах…

— Связи нет.

— А с алайской шлюпкой связаться пробовали?

— Если он выбросил компьютер, какая может быть связь? Морзянкой?

— По башке себе постучи!

— Технически можно сейчас засечь шлюпку с орбиты?

–Так «шнур», блин, чтоб его асти ба на амэ! Я дальше этого долбанного «шнура»…

— Келли, ты за языком последи уже …

Вот этот голос знакомый, это Млич, навигатор с «Ворона», а ругается зампотех…

Энрихе открывает глаза: перед ними — сплошное чёрное пятно, но он пытается попросить воды…

— Ну, давай теперь воды, — соглашается лендслер. Выше запястья у него резаная рана, рядом лежит окровавленный нож, однолезвийный, чуть изогнутый, с желобком для стекания крови.

Энрихе облизывает губы и понимает, что на губах у него тоже — кровь.

— Это не «шнур», — шепчет он. — Я знаю, что говорю. Я два раза…

— Я вижу, что не «шнур», — спокойно отвечает лендслер. Где же он–то шнур видел?

— Что с капитаном? — говорить больно, но надо.

— Пока не видим его. Если он в атмосфере, то мог потерять ориентацию — там сейчас чёрти что творится.

— Псих он, — выдохнул Энрихе и закашлялся. Легкие заныли.

— Все мы в чём–то психи.

— Зачем кровь?

— Вакцины с собой нет.

— Мы как два брата, — прошептал Энрихе. — Которые в сказке. «И братья обменялись кровью, чтобы смерть не разлучила их».

— Это не сказка. В оригинале «И братья подменили анализы крови, чтобы генетический контроль не разделил их».

— Правда? — удивился Энрихе.

— Правда. Я это находил в архивах. Смысловое совпадение 98%. Лежи, я схожу в навигаторскую, — и лендслер аккуратно переложил голову Энрихе со своего колена на подголовник разложенного в длину пилотского кресла.

Значит, это — капитанская «Ворона». Долетели, значит.

Энрихе закрыл глаза. Всё тело ныло так, словно его избивали. Болели даже ступни и ладони. Он поднял руку к глазам и увидел на тыльной стороне запястья пятно, похожее на синяк. Инфицирование… Убить его мало. Инженеров привил, а сам… На что понадеялся? И понял: надеялся не возвращаться. О том, что его теперь ждёт — лучше не думать, лучше было бы остаться на Плайте вместо капитана. Но вышло вот так.

Но, раз кэпа ищут — значит, стартовать он таки сумел?

Энрихе заставил себя приподняться на локте и посмотреть на экран, возле которого как белочка скакал Келли. На экране сбоку маячила хмурая физиономия Ивэна Млича, оттого его и было так хорошо слышно в капитанской.

Дверь за лендслером почти бесшумно закрылась, и понеслось…

— Ты куда вообще смотрел, когда он Роса здесь оставил? — выпалил Млич. Серые глаза его стали колючими, голос резал сталью. А казался таким добродушным парнем… Зверь же, разве что на экран не бросается. — Догадаться нельзя было? Дерен — мальчишка, а у Тусекса — всегда «всё в порядке»! Рос бы не дал ему остаться, вот он Роса и не взял! Ты его что, остановить не мог?

— А что я? — пробормотал, разводя руками Келли. — Послушает он меня. А лендслер потом уже прилетел…

— Послу–ушает, — протянул Млич. — По башке не мог долбануть сзади? Ты же видел, какой он эти дни ходил? Сам не можешь, так хоть бы …

Лицо на экране погасло, наверное, зашёл лендслер, и Млич отключился.

Зато разъехалась дверь и икнула, подавившись чьим–то ботинком.

— Келли, мы тут с ребятами это… — сказал Рос, которого вытолкнули вперед из группы человек в сорок, оккупировавшей вход в капитанскую. — Подумали тут. Хрен вы его засечёте с корабля. Помехи эти, ну, от «шнура»… — оратором Рос не был.

— В общем, ты, капитан, шлюпочки четыре бы отпустил вокруг полетать, — помог ему, протиснув вперед свое солидное тело Тусекс. — Нам бы сподручнее искать было. А то сидим тут, как мыши на крупе.

— Ты–то куда? — взвился Келли, но особой твёрдости в его голосе Энрихе не услышал. — Ты сам прилетел десять минут назад! Ты вообще в медблок пошёл отсюда!

— Лететь и без него есть кому, — возразил из коридора какой–то парень, видимо пилот. За его спиной многоголосо завозмущались.

— Да и вообще, что это за нагрузка — двухчасовой полёт? — прорезался Дерен и его звонкий мальчишеский голос тут же перекрыл общий гул. Мальчишку уважали, видно, было за что. — Капитан Келли, четыре шлюпки — это самый минимум, — продолжал Дерен. — Тем более, экзотианцы стрельбу прекратили, они не понимают, что происходит, и в этом плане опасности никакой. А что, если они капитана подобрали уже, пока мы тут копаемся, или подберут таким же манером?

— Но лендслер сказал, что…

— Капитан Келли, — перебил высокий лейтенант. — Лендслер лендслером, а на корабле командуете сейчас вы! Он вам непосредственно запрещал посылать шлюпки на розыск?

Келли вздохнул.

— А сдохнет кто–то, кто отвечать будет, а, Неджел? Бабушка твоя будет? Класс опасности — четвёртый поставили. При четвёртом классе — какие, к твоей бабушке, пилоты?

— А если никто не сдохнет, — спросил Дерен. — Вы по ночам спать будете, капитан?

Вперёд протолкался огромный парень, жилистый, с закатанными до самых плеч рукавами и татуировкой на выбритом виске.

— А ты меня пошли, капитан. Кто с тебя за меня спросит?

— Коста дело говорит, — поддержал боец, татуированный не только штрафной медициной, но и самостоятельно — запястья и шею его оплетали змеи. — Штрафники–пилоты и на соседних КК есть, ты им чирикни по связи. Мясо–то уже не залает.

— Если чё, напишешь — взбунтовались, гады! — выкрикнул кто–то. Его поддержали неуверенными смешками.

Глаз у Келли задёргался — мало своих, так ещё и штрафники оборзели. Энрихе его понимал — от таких выступлений до неповиновения — рукой подать.

— Коста, вы собаку в шлюпку возьмите, — вдруг сказал Дерен, словно дело уже было решенное. — Чует она иногда что–то. А вдруг…

— А мне чего, я возьму, — белозубо усмехнулся рукастый пилот и посмотрел с высоты своего роста на Келли.

Глаза у Келли налились кровью, он открыл рот…

Но лейтенант Неджел обнял капитана за плечи, рявкнул на рукастого штрафника. — А ну форму в порядок приведи, лётчик! — и парень сразу стал словно бы меньше ростом. — Ты, Коста, останешься, Рос — тоже, а остальные — отсыпаться, кто не дежурит! — Неджел махнул, на дверь. Толпа не без гомона, но подалась назад.

— Ты его проинструктируй пока, — сказал Неджел Росу, подталкивая к нему малость сдувшегося штрафника. — А я свяжусь с соседними «Калифорнией» и «Скорком». На «Скорке» нас точно поймут. Жалко своих пилотов у нас в этой категории больше нет.

— Да там это… — сказал Рос. — Двоих бы сейчас отстрелить. А потом можно ещё кого–нибудь. Из ангара. Хэд нас потом разберёт, сколько нас было.

— И то верно, — сказал Неджел. И похлопал Келли по плечу. — Ты не западай, старик, капитан вернётся, всем вставит. Ребятам тоже это всё нервно. А может, и вирус действует. Кто его знает, — и повернулся к штрафнику. — Вызвался — молодец. Пару тебе сейчас подберём. Но смотри: не найдёте — голову оторву, а капитан Келли подержит.

— Найдут! — Энрихе поднялся и сел в кресле, превозмогая боль в костях.

Бойцы были уверенны, что он без сознания, и воззрились, как на воскресшего.

— Ну, чего встали? — усмехнулся иннеркрайт. — Ищите второго пилота. И — медика мне! Я тоже полечу. За меня с вас тоже «никто не спросит».

История двадцать вторая. «Сон в зелёную ночь»

1. Плайта

— Вам больно?

В голове звенит, будто колоколом по ней бьют.

— Нет, — сказал я и попытался подняться, но тело плотно оплетали магнитные ленты, прижимая меня к кушетке. Дышать получалось, не больше. Спецкостюма, скосив глаза, я на себе не обнаружил, но прочая одежда наличествовала. Попробовал головой вертеть — бестолку. Обзор закрывал невысокий купол.

Выходило, что лежал я в чём–то типа капсулы меддиагноста, только объёмнее.

Ленты держали основательно. Дернулся пару раз, стараясь, чтобы со стороны было не очень заметно… Однако от спрашивающего мои усилия не укрылись.

— Мы вас освободим, если вы пообещаете вести себя спокойно.

— Ну, допустим, обещаю, — усмехнулся я.

— Враньё, — сказал другой голос. — Попробуйте ещё раз?

— Не враньё, а шутка. Отпустите меня, даю слово, что ничего плохого вам не сделаю.

— Хорошо, — неожиданно согласился голос.

Такого ответа я не ожидал, но ленты действительно ослабли. Хоть и не сразу — руки и ноги немного затекли, но я сел.

— Почему вы мне поверили? — спросил я, растирая онемевшие конечности и оглядываясь в поисках выхода.

— Вы — боевой офицер. Полагаю, что в связанном виде — вы для нас более опасны.

Купол раскрылся, и я увидел человека. Высокого, широкоплечего с костлявым лицом и вполне доброжелательной улыбкой.

— Странная у вас логика.

Я бросил растирать ноющее запястье, разлучённое со спецбраслетом, и встал ему навстречу. В голове от резкого движения зазвенело сильнее, но на ногах я удержался.

— Больно?

— Только голова.

— Понятно. Значит, под самый тальджет–разряд угодили, уже на расстоянии 2–3 тысяч километров он для человека не опасен.

«Километров?»

— Пойдёмте со мной.

Я пошёл. Что мне оставалось делать?

Мы вышли в просторный зал, поднялись на магнитной платформе в помещение, похожее на капитанскую. Я внимательно разглядывал незнакомые приборы, высматривая заодно путь к отступлению.

Мой проводник был несколько негибок, но точен в движениях. Похоже, навыками сражения без оружия он владел. А вот оружия я пока не заметил.

— Сейчас мы пройдём в лабораторию, потому что стандартная диагностика не зафиксировала следов травмы, — сказал мой проводник. — Не бойтесь, мы не сделаем вам ничего плохого. Вы гораздо более опасны для нас, чем наоборот. Но вы могли погибнуть, и мы были вынуждены перенести вас сюда.

— Тоже мне, велика потеря, — я тряхнул головой и тут же пожалел об этом.

— Это вам так кажется, — не согласился мой провожатый.

Мы прошли кодовую дверь и очутились в помещении, которое вполне могло оказаться внутренностями гигантского меддиагноста — все стены в датчиках.

Возле пульта, вроде капитанского, сидел второй мужчина, более мелкий, голубоглазый и такой же доброжелательный с виду, как первый.

— Садитесь рядом, не бойтесь, — сказал Второй.

— Нет, — пошутил я. — Не сяду. Боюсь.

Настрой обоих мужчин я улавливал прекрасно. Они были обеспокоены моим появлением, но зла мне действительно не желали.

Сел, куда показали. Типичное медицинское кресло. Разве что подлокотники не сомкнулись от прикосновения — меня опять боялись испугать. Эта «боязнь испугать» читалась во всём — в осторожных, предупреждающих улыбках, в том, что не сняли одежды, не такой уж и чистой для медицинского помещения, не использовали аппаратуры разительно непохожей на нашу. Страха моего боятся? Забавно.

— Не двигайтесь, пожалуйста.

Я вздохнул. В медицине — везде похожее занудство.

— Нет, травмы не вижу, — констатировал второй мужчина. — А голова болит, да? — уточнил он.

— И звенит. У меня к затылку колокольчик не приварили, нет?

Он улыбнулся.

— Мы вас сейчас…

Второй встал, а меня буквально потащило в сон. Словно бы границы этой странной комнаты стали сами собой бледнеть и раздвигаться…

— Стоп–стоп, — сказал я, с трудом, но выныривая из предсонного оцепенения. — Не надо меня «сейчас»! Давайте сначала разберёмся, кто вы такие, и что тут делаете?

Первый покачал головой. Второй улыбнулся:

— Я же говорил — с ним будет трудно, — и повернулся ко мне. — Придётся усыплять медикаментозно.

Он сказал это с такой глубокой внутренней убеждённостью, что я не сумел возразить. Открыл рот и закрыл. Так бывало у меня с Дарамом. Я иногда мысленно спорил с ним неделями, и находил действительно весомые возражения только спустя месяц или два уже после полузабывшегося разговора. Тот же феномен наблюдал и в кабинете главного врача эрцога Локьё — Домато. В день первой встречи, увидев, что я не впал в восторг от перспективы недельного медосмотра, доктор велел ассистенту открыть дверь в смотровую настежь. «Это, чтобы ты мог сбежать отсюда», — произнёс он таким тоном, что я не сразу потом сумел выйти из этого проклятого кабинета, даже когда мне уже разрешили. Воля и насилие. Дарам, Рогард и Домато..!

— Белые корабли, да? — я успел спросить и отстраниться, хотя вакуумный шприц к моей руке уже поднесли. — Но вы–то здесь зачем?

Перевёл взгляд с одного лица на другое. Вроде и не сопротивлялся, просто смотрел, но Первый и Второй замерли.

— Вам бы не удалось самостоятельное обеззараживание планеты, — ответил, наконец, Второй, таким тоном, словно я вынудил его к ответу. — 90 градусов — не достаточная температура для гибели бактериальных спор. Вы имеете дело не просто с вирусом, но с гибридом вируса и бактерии. Опасность угрожала всему обитаемому пространству.

— Домато ваш шпион?

Второй рассмеялся с явным облегчением.

— Скажите, капитан, а вы шпион собственных родителей?

— В смысле? — он сумел меня удивить.

— Воля людей свободна по определению. Тело может быть не свободно, разум может быть опутан предрассудками. Но воля границ не имеет. Некоторые из тех, кто живёт среди нас, не могут без вашего мира. Это родной для них мир. И они имеют право погибнуть за него. Они немного лучше понимают взаимосвязи, ведь связано всё. Но они — такие же люди, как вы. И выбирают свою судьбу сами. Воля выше, чем жизнь, иначе жизнь не имеет смысла.

— Значит, я сейчас тоже свободен?

Он кивнул и улыбнулся:

— Только мы и не собирались ограничивать вашу свободу.

— Есть ведь ещё и свобода знать? — я попробовал перехватить инициативу.

— Есть, — согласился мой собеседник и сел напротив. — Спрашивайте. Сумеете спросить — ваше право.

Оба мужчины находились в пределах видимости, руки не прятали. Усыплять меня насильно они, вроде, не собирались. Что же им от меня может быть нужно?

— Кто вы?

— Люди.

Вот так, да? Я понял, что мой собеседник будет отвечать только на точно заданные вопросы, но как же мне их задать?

— Как вас зовут? — нашёлся я.

— Меня? Сетистэр.

— Это и имя, и должность?

— У вас хорошие гены, — снова улыбнулся он. — Да.

— Что значит — хорошие гены? — зацепился я за его слова.

— Гены большинства ваших соотечественников понесли необратимые изменения.

— Излучения?

— Нет.

— А что тогда?

Он промолчал.

— Причина в том, что мы покинули Землю?

— Нет.

Я задумался. Как же задать этот проклятый вопрос так, чтобы он ответил? Я почти ничего не знал о них. Да, что там почти — вообще ничего. Разве, что вот эти два слова продолжали меня беспокоить «хорошие гены».

— Почему у меня «хорошие гены»?

— Вам повезло. Ваши предки пострадали меньше.

— Была какая–то катастрофа? На Земле?

— Ну вот что с ним делать? — обратился Второй к Первому. — У него действительно хорошая генетика и третья сигнальная система уже начала развиваться.

— Он, так или иначе, скоро сам начнёт понимать ответы на свои вопросы, — пожал плечами тот, что меня привёл.

— Вы должны дать нам слово, — решился Второй. — О том, что никому ничего не расскажете, где были и что видели. Людям ещё не время знать это. Мы полагаем, что решение найдётся, но не нужно сейчас порождать новое противостояние среди соплеменников. Мы покажем вам кое–что, но пообещайте, что об этом никто не узнает.

Я вздохнул. Ну, скажи, кто мог бы отказаться на моём месте?

2. Линкор Империи «Каменный ворон» — открытый космос — Плайта

— Умная собачка, хорошая собачка, — Энрихе наглаживал нервно дрожащую Кьё. — Ты же у нас собачка–пилот? И невесомости совсем не боишься, да? Таскают тебя эти гады туда–сюда… — он покосился на пилота–штрафника сидевшего за вторым пультом.

Чуда не произошло, второго пилота с испорченной биографией найти не смогли. За первым пультом сидел Рос, и на лице его, необыкновенно гладком после удаления ожогов, было написано «да пусть хоть дисквалифицируют!»

Ещё двух штрафников взяли для «балласта». Они не стали делить одинокое свободное кресло и уселись прямо на полу.

— Кидать будет, — скупо проинструктировал Рос. — Пристегнулись оба. А то в процессе — высажу.

Энрихе не слушал, он смотрел в глаза Кьё.

— Хорошая собачка. Умная собачка, — приговаривал он, настраиваясь на немудреную эмоциональную волну животного.

Собака высвободила морду и уткнулась иннеркрайту под мышку.

— Думай, Кье, думай. Без тебя мы хозяина твоего не найдём.

Заглянул Келли.

— Не боитесь вы со штрафниками? Мало ли? Мне тогда лендслер — того.

— Я час назад с алайцами летал. По сравнению с ними ваши штрафники — воспитанники дамского пансиона, — Энрихе отстегнулся и махнул Росу, подожди мол.

Он выбрался из шлюпки, отвел Келли в сторону.

— Алайцы мои, — сказал иннеркрайт тихо. — Если не вернусь — должны умереть. Вы за это отвечаете ЛИЧНО.

Последнее слово он произнес с умеренным ментальным нажимом. Потом быстро повернулся и полез в шлюпку.

Рос едва дождался пока иннеркрайт усядется. Руки его скользнули по пульту, и малая шлюпка, боевой модуль, отстреливающийся прямо из «оружейного кармана», плавно вошла в шлюзовую камеру. Ещё толчок. Энрихе почувствовал, как ласковая невесомость приподнимает ноющее тело.

Рос, казалось, вообще не управлял «двойкой», он двигался так, словно был слит с нею воедино. Сначала они планировали взять большую десантную шлюпку и стартовать через ангар. Но Тусекс заявил, что даже лёгкая «двойка» едва даёт в условиях атмосферы Плайты семнадцать единиц скорости, а кроме скорости в игре со «шнуром» рассчитывать не на что. И на конспирацию плюнули.

Лендслер так и так узнает, что одна из шлюпок ушла. И реакция его будет, скорее всего, зависеть от финала задуманного. Прямого запрета на поиски не давали, существовал всего лишь приказ комкрыла о четвёртом классе опасности. Келли выпустил шлюпку и взял ответственность на себя. При необходимости Рос заявит, что ослушался его — пилота дальше космоса не сошлют.

— Господа, прошу внимания, — сказал иннеркрайт, морщась от возникшей вдруг головной боли. — Все мои команды выполнять следует беспрекословно. Вопросы есть? Тогда заходим с той стороны, где уже прошел «шнур».

Рос кивнул, и шлюпка резко пошла вниз. Энрека впечатало в кресло.

— Лейтенант, потише, а то не довезёшь меня. В выжженной части никого нет. Но нам нужно как–то проскочить под этими фиолетовыми лучами. Я полагаю, это возможно. Только суетится не надо. Сгореть всегда успеем.

Шлюпка пошла тише, хотя «тишина» в том аду, который представляла собой атмосфера планеты, была понятием относительным.

Собака лежала безучастно, пристёгнутая специальными шлейками, но вдруг в ее глазах что–то мелькнуло, уши дернулись и встали, а в желудке Энрихо ёкнуло.

— Мы где–то рядом, — констатировал он. — И нам явно нужно нырять под генератор луча. Предложения будут?

— Надо, значит надо, — спокойно отозвался Рос, и руки его заплясали над пультом.

— Свалимся, командир, — попробовал возразить Коста.

Штрафники завозились на полу.

— Сейчас буду высаживать по одному, — с неожиданным холодом в голосе сказал Рос.

Энрихе, и без того ощущавший смертельное давление погибающей планеты, вздрогнул. Штрафники потухли. С ними говорил человек, уже умерший. И не один раз.

— Не летали раньше, значит научитесь, — продолжал Рос ровно тихо. — Второй пилот: горизонт — 13, ревер держать вручную.

Ревер — автоблокиратор скорости. Он включается, когда перегревается обшивка. Но можно тупо задавить податливую кнопку пальцем.

— Есть — вручную, — сипло отозвался Коста.

— Ну вот и хорошо, — безо всякого оттенка произнёс Рос. — Поехали.

— Севернее, — произнёс Энрихе, когда, наконец, сумел открыть рот, проглотив кровь. Безвкусную уже кровь — сколько ж можно её глотать.

Кьё заскребла лапами, пытаясь помочь движению шлюпки.

Оба штрафника на полу были бледными до зелени, лицо второго пилота закаменело, острый профиль Роса — вообще казался нечеловеческим в зелёном свечении над Плайтой. Небо, обожжённое странными фиолетовыми лучами, отдавало теперь мертвенной зеленью.

— Медленнее, лейтенант. Второго захода нам не сделать.

Энрихе тянуло в паутину. Ресницы смыкались сами собой, и перед ним в чёрной бездне играли чистые серебряные линии. Ханер камат. И вдруг в черном колодце восприятия он увидел блестящую человеческую фигурку.

— Снижаемся!

«Двойка» клюнула носом, когда он выдохнул первый звук. Рос — тоже увидел, но не внутри своего существа, а на мониторе — большая магнитная помеха! Неужели — шлюпка? Сорокаместная алайская шлюпка — это приличный кусок металла.

— Надо бы на корабль сообщить — пробормотал Коста, опасливо косясь на первого пилота.

— Сообщишь. Ты, — сказал Энрихе, сплёвывая на пол. Сколько уже можно глотать. — Давай–давай, — простимулировал он штрафника, который всё ещё ждал команды Роса. Ждал и боялся. Огромный, рукастый, выше лейтенанта как минимум на голову, он боялся его сейчас совершенно по–детски, забывая, что второй пилот и должен работать со связью, и что приказы здесь отдаёт всё–таки Энрихе.

Рос кивнул ему, наконец, не отрывая взгляд от экрана и двух боковых мониторов, зрение его было расфокусировано, как у человека, находящегося в глубоком трансе. Кивнул он неловко, боком, как дёрнулся. Он не был сейчас пилотом, он был шлюпкой и видел её экранами.

Энрихе знал, что существуют военные разработки, подключающие мозг пилота к системам шлюпки напрямую. И знал, из–за чего стопорятся исследования — не выдерживают люди такого вот прямого «обзора». Но сейчас он видел, что выдерживают. Если это необходимо больше, чем осознание самого себя. Просто убедить в такой необходимости нельзя. Это сумасшествие можно принять исключительно по доброй воле.

— Вижу, — сказал Рос.

И Энрихе понял, что он именно видит. В восприятии первого пилота складывались сейчас в одно сигналы всех систем шлюпки, и он «видел» эту сумму человеческими глазами, видел несуществующее и недоступное отдельно ни человеку, ни компьютеру.

— Действуй по обстановке, — согласился Энрихе и подавил кашель. Как только они выдерживают постоянные перегрузки, эти сумасшедшие пилоты? Шлюпку крутило и выворачивало, но Рос, устремившись глазами к невидимой цели, уверенно направлял полёт туда, где первый раз заметил магнитную аномалию.

Когда до земли оставалась пара тысяч единиц, кидать стало меньше. Энрихе восстановил дыхание, перестал давиться кровью, сунув, наконец, в рот капсулу с коагулятором сосудов. Штрафники тоже повеселели. Живы, они были живы. И даже вроде бы что–то нашли.

Шлюпка выглядела так, словно какой–то небесный монстр пожевал её и выплюнул за несъедобностью. Аварийный люк, однако, открылся довольно легко. И в широкий его проём они сразу увидели капитана. Тот лежал на полу без защитного костюма. Глаза были закрыты. И он — улыбался!

Рос прыгнул в проём, первый. За ним полез, было, Коста, но Энрихе оттеснил его без особых церемоний.

Лейтенант уже прижимал к виску капитана спецбраслет, который рассчитан и на немудрёную медицинскую диагностику.

— Живой, — шепотом сказал он.

Капитан улыбнулся и пробормотал что–то словно во сне.

— Да он же…

— Спит! — пробасил Коста неожиданно громко.

— Поспишь с вами, — произнёс лежащий, и открыл глаза. — Ты что тут делаешь, Коста?

Он знал штрафника по имени.

— Тебя, мерзавца, ищет, — сердито ответил Энрихе. Они прошли Хэд знает, через что, а этот хаго — спит! Как свинья, как..!

У него просто не было слов.

В наступившей тишине стало слышно, как визжит и скребётся в висящей рядом «двойке» Кьё, которую забыли отстегнуть от страховочных ремней.

История двадцать третья. «Брикеты с мясом»

1. Плайта

— Даже простой боец — это уже тупая безгласная тварь! А штрафники — вообще вроде брикетов с замороженным мясом!

— А ну, потише, Коста, раскомандовался тут, — капитан поморщился. Выглядел он уставшим, мучился головной болью. Это только в первую минуту Энрихе показалось, что хаго бодр и весел, сейчас он видел — фиолетовое излучение прошлось не только по их головам.

Второй раз нырять под медленно наплывающий генератор они не рискнули. Капитан приказал переждать у грунта. Энрихе промолчал: говорил хаго уверенно, проверял уже, что ли?

Теперь они полулежали рядом в тени шлюпки и ждали.

Лихорадочная, сыщитская бодрость отступила, иннеркрайт устал, ныли кости, и болела голова. И в будущем тоже ничего радостного не маячило.

Штрафники спорили о чём–то, усевшись в тени пожёванной алайской шлюпки, спорили теперь шёпотом, почти неслышно. Вставило их после того, как на связь вышел лендслер и сказал нечто такое двусмысленное, что капитан только вздрогнул и кивнул. Дословно Энрихе почему–то не запомнил. Смысл был «нашлись? теперь не высовывайтесь». Видно высоко над ними бурными темпами развивались какие–то иные события, может быть требующие, чтобы и Энрихе, и капитан срочно сгинули там, где и искать их никто не будет. И вот они с хаго сидят теперь возле «двойки», и тот — дремлет с открытыми глазами.

Энрихе всё–таки старался не терять контроля. Он не досчитался Роса, приподнялся, оглядываясь…

Рос пытался определиться на местности. Он снял с алайской шлюпки часть навигационного блока, покопался в нём и теперь бродил вокруг, пристреливая координаты. Он думал, как выбираться, в случае отказа навигации. Энрихе не думал. Его, как и капитана, слишком клонило в сон. Клонило так, что сознание уже почти отделилось от тела, и он, временами, видел себя со стороны, лежащего у изрытого оспинами бока шлюпки.

Иннеркрайт не знал, что двадцать минут назад комкрыла получил официальный запрос Совета домов, инициированный регентом, в котором требовали выдать уже не заложника, а военного преступника Энрека Лоо, не знал, что через четыре с половиной часа в районе Плайты будет правительственная комиссия Империи… Но ему хватило чутья понять, что живые они с капитаном Пайелом сейчас никому не нужны.

Фиолетовый фронт наступал. Рос вернулся, подергал капитана за рукав, призывая укрыться в шлюпке. Тот отмахнулся, буркнув, что от железа только больше заболит голова, но поднялся, и они с лейтенантом стали смотреть на приближающееся фиолетовое сияние.

Энрихе, сознание которого то и дело убегало, опять затошнило от подступившего головокружения. Перед глазами вновь заплясали серебристые линии… Его буквально затягивало в транс.

Капитан Пайел обеспокоено склонился над ним. Энрихе вздрогнул от непривычной близости чужого тела, но из горла вырвалось:

— Паутину? Ты видишь паутину?

— А что это? — капитан Пайел уставился на него зелёными, как изувеченное небо, сонными глазами. Сел рядом.

— Глаза закрой, увидишь…

— Да не могу я, плывёт всё. Я и с открытыми — Хэд знает, что вижу. Словно сносит нас куда–то…

— Я и говорю — паутина. Зацепиться надо за что–то, чтобы удержаться здесь. В ЗДЕСЬ! Понимаешь?

Капитан кивнул.

— Я когда ещё в северном крыле служил, на меня накатывало иногда так, что я не осознавал, где же я во Вселенной. Казалось, ещё чуть–чуть и разум выскочит из черепной коробки, и убежит… Или, разум останется, но вот так же убежит вся радость… А потом Дьюп… Колин забрал меня к себе в каюту, и я обрёл в нём какую–то твёрдую землю.. Что–то устойчивое в этом чужом и пожирающем душу… Знаешь, Энрек, нет во Вселенной никакого бога. Это вера наша создаёт его, а он потом создаёт нас. Вера делает твердь из небытия, жизнь — из пустоты. И эта вера — наш Бог. Мы порождаем создателя сами, чтобы он стал потом нашей опорой.

Капитан вдруг потянулся и обнял Энрихе. И тот понял, что сидят они с точки зрения этикета недопустимо близко, но ему это уже совершенно никак, а может даже и наоборот, и он даже готов, как Кьё, уткнуться мальчишке носом под мышку.

— Держись за меня, — просто сказал капитан. — Я знаю, на чём стою. На том, что всё в нас — одно. Начало и конец. Я понял. Это теперь из меня ничем не вышибешь. Я сам себе — твердь и почва. Хрен оно нас утащит!

Фиолетовое сияние тянулось к людям. Далёкая кромка синевы давно уже была съедена, и оно взялось за бледную голубизну прямо над головами. Это было страшно, но совсем не больно. Капитан оказался прав — на значительном расстоянии от генераторов, сияние вреда человеку не причиняло.

Небо стало сначала цвета болотной зелени, потом прояснилось и заиграло бирюзой. В воздухе запахло озоном. Лучи не убивали, они обеззараживали.

Фиолетовое сияние ушло дальше, пожирая новые единицы пространства. Задышали, испуганные штрафники, зябко растирал плечи Рос, только собака дремала, легкомысленно раскидав лапы — сияния она не испугалась.

— Я не понял, — сказал Энрихе, которого почти отпустила тошнота. — Это зараза на нас так фиолетовая подействовала, или что–то другое?

И тут же мир встал на дыбы, сознание его метнулось в агонии, и он вжался в теплое плечо капитана.

— Тише, Энрек, — прошептал тот. — Это не сияние. Это… словно тетрадь кто–то листает.

Капитан выругался, напрягся. Энрихе стало тяжело дышать и перед глазами замелькали тёмные пятна.

— Ханер камат, — прошептал он.

— Да пусть хоть сам Хэд. Хрен он меня отсюда сдвинет!

Запылились мои башмаки,

Всё стоят и стоят у порога.

Мне без бога бродить не с руки

Я возьму и придумаю бога

Чтобы был он со мной молчалив,

Чтоб был строг, и ко мне равнодушен.

Чтобы, душу кому–то излив,

Снова стал я и глух, и послушен.

Чтобы рвали меня на куски

Лишь за то, что, мол, ценят и любят,

Что б я с вами не сдох от тоски,

С теми, кто называются «люди».

Напев разрывал душу. Но даже кускам души не было места на безжизненной планете, и они скреблись, требуя снова открыть им грудную клетку.

Пел рыжий штрафник, тот, что спорил недавно с Костой. И зелёная тишина аккомпанировала хриплому грудному голосу, возможно, даже подпевала.

Не найти мне по сердцу причал,

И никак одному не согреться.

Во Вселенной нет больше плеча,

Что б я смог на него опереться.

Запылились мои башмаки

Всё стоят и стоят у порога.

Мне без бога бродить не с руки.

Я возьму и придумаю бога…

Энрихе открыл глаза. Придумать бога… Капитан что–то говорил про это? Или приснилось?

Хаго дремал. Рос сидел раскачиваясь, обхватив голову руками. Штрафники развели костёр, разложили сухой паёк — галеты, саморазогревающиеся консервы.

— Там шоколад есть под сидением первого пилота, — сказал, открывая глаза, капитан Пайел. — И настойка какая–то. — Хьюмо, посмотри?

Рос поднялся и, покачиваясь, пошёл почему–то ОТ нашей шлюпки.

— Хьюмо, — окликнул капитан.

Пилот повернулся и застыл на несколько секунд, непонимающе глядя на нас.

— В нашей шлюпке, — тихо объяснил капитан. И показал рукой.

Рос вздохнул, полез в люк.

— Ты живой, Энрек? — спросил капитан.

Энрихе хотел было встать, но быстро передумал.

Рос вернулся с плоской пластиковой бутылкой, перевязанной незнакомой надписью.

— Трофейная? — заинтересовался Коста.

— Из Белой долины, — отозвался капитан. — Так с тех пор под сидением и лежит…

— Нас тут бросили что ли? — спросил Рос, и штрафники притихли. Это был именно тот вопрос, который интересовал сейчас всех, кроме капитана и иннеркрайта. Те — вообще ни о чем не в состоянии были думать.

— Колин не бросит, — ответил капитан.

Энрихе почувствовал в нём уверенность спокойную и твёрдую, и снова закрыл глаза. Мир стал кружиться меньше, но долгое смотрение — утомляло.

— А что это было? — спросил рыжий штрафник, осмелев от глотка пущенного по кругу спиртного.

— Смещение паутины реальности, — спокойно пояснил Энрихе, не открывая глаз. — Кто–то, умеющий, начал воздействие на паутину. Но введённая программа не смогла точно наложиться на существующий вариант реальности. Что–то помешало. Не знаю что. Но в результате равновесие сместилось. Нас потащило по вариантам — разные ветки, разные решения… Разум перестал контролировать изменения, поэтому у кого–то могли быть галлюцинации, головокружение или тошнота. Или — всё сразу. Разум устроен так, чтобы не замечать минимальных изменений, при переходе на другой вариант развития событий. Но, когда изменений слишком много, они всё–таки фиксируются, и можно сойти с ума.

— Только у нас так было, или везде? — спросил хаго.

— Везде — по–разному, но отголоски прошли, особенно по точкам разрыва.

— А это что? — судя по голосу, о паутине капитан не знал ничего.

— Это места особо значимых событий. Где от определённого поступка зависит, по какой ветке события пойдут дальше. Вот тут, у нас, тоже была «точка». Я мог найти или НЕ найти тебя, например. Но я не знаю сейчас, это ли сыграло свою роль или что–то ещё. Событие в точке разрыва может быть и мелким, незаметным. Вроде — побрился ты или нет…

Что–то прошуршало рядом, видно капитан Пайел прошёлся по своей щетине.

— Тебя как зовут–то хоть, капитан?

— Агжей.

Энрихе открыл глаза и протянул руку:

— Энрек.

— Недели не прошло, — усмехнулся хаго. — Ну и что нам теперь со всем этим делать?

— Кто бы знал? Со своей ветки реальности мы всё–таки сместились, я вижу. Но куда нас утащило, один Хэд теперь знает. Одно скажу — изменения не фатальные, иначе крыши бы посносило точно.

— Ты говорил, что кто–то мог это сделать? — капитан нахмурился.

— Могло и само собой. Но чувствую — кто–то, — Энрихе закрыл глаза и уловил внутренним зрением багровые отблески. — Даже могу предположить — кто. Не спрашивай, — предупредил он следующую реплику, — всё равно не скажу.

— А зачем?

Энрихе задумался. Покачал головой.

— Отец, может быть, знает.

— Может. Но на связь нам выходить нельзя. Дьюп сказал — сидите и не высовывайтесь.

Энрихе улыбнулся. Он знал историю с «дьюпом» и старым Вашугом.

— А как ты с отцом познакомился? — спросил он.

— Да вот из–за этой же самой Плайты…

Капитану вернули бутылку, но пить он не стал. Предложил Энрихе:

— Будешь?

— Нельзя сейчас. Всё это отупляет, а мне — голова нужна. Остатки её. Неизвестно, закончилась свистопляска эта или нет. Может ещё одна волна пойти. Ты… Как бы тебя назвать?.. — Энрихе вздохнул. Капитанское плечо рядом было такое живое и тёплое. — Ты почему, сволочь недобитая, за нами следом не стартовал, как договаривались? Куда ты делся, чтоб тебя белые дети зимы в проруби утопили? — ругался он без зла.

Капитан тоже вздохнул.

— Посмотреть хотел, что мы тут оставляем. Думал, вдруг живые всё–таки есть, а мы… Решил круг небольшой сделать. Я бы, в общем–то, успел. Только с генераторами зараза какая–то началась. Сначала подумал — авария и завис, определиться хотел. Ну и видимо, расстояние не рассчитал, или угол. Они использовали наши генераторы по–своему…

— Кто?

Капитан не ответил.

— Ты видел кого–то?

— Не знаю, может — приснилось…

Энрихе понял — капитан видел что–то, но будет молчать. Как и он будет молчать о своих подозрениях на тему дома Нарьяграат. Общее у них было только одно — влипли вместе. Да ещё вот эта странная надёжность чужого плеча, и уверенность, что, если бросят свои, этот хаго не бросит. Странная уверенность. Разбивающая мысли о том, что все они здесь уже трупы. Давно. Уже, примерно, полчаса.

2. Линкор Империи «Каменный ворон»

— Колин, планету нужно срочно взорвать ко всем чертям! Никаких вариантов! Даже следов не должно остаться от всех этих ваших борусов. Ты бы знал, какие документы всплыли! Шлюпки уже ждут. В зале заканчивается регистрация тех, кто полетит. Будем у вас через четыре, максимум четыре с половиной часа. Отводите корабли и…

— Это не возможно. У меня люди на планете.

— Хрен с ними, с людьми!

— Нет, Адам. Людей я не брошу.

— Ну так выводи куда–то!

— За четыре с половиной часа? Вы — в пределах прямого «прокола», у нас атмосфера и механика.

— И что ты предлагаешь?

— Пусть будет, как будет.

— С ума сошёл?

— Вроде того.

— Хорошо, хоть не предлагаешь взорвать транспорт с комиссией…

— Не предлагаю. Ответственность за операцию по Плайте — возьму на себя, вот и всё.

— У тебя там, на грунте, опять этот щенок? — догадался Лорд Джастин. — Ну, попадись он мне… Я понимаю, что тебя не переубедишь, Колин, но это конец твоей карьеры. Через пять минут мы начнём садиться в шлюпки. Я тебе видео сейчас с площади дам, чтобы ты хотя бы был в курсе по времени. Пошла линия?

— Да, вижу.

— Старт ты сможешь отследить, ну а там — решай сам. Не мальчик уже.

Лорд Джастин остыл и задумался, можно ли хоть что–то предпринять, чтобы смягчить последствия такого решения?

— Что случилось–то? — спокойно спросил лендслер.

— Всплыли документы времён войны с хатами. В военном министерстве знают, что на Плайте разрабатывалось бактериологическое оружие. Сейчас эти бараны прилетят и поймут, что оружие ты уничтожил.

— Ну вот и хорошо. На этот раз я хотя бы уйду с «чистой» и для незнакомых репутацией, — усмехнулся лендслер. — Локьё в курсе?

3. Флагман командующего эскадрой Содружества эрцога Локьё «Леденящий»

— Твой внебрачный сын — военный преступник! — брызгал слюной регент.

Эрцог дома Сапфира Аний Локьё с трудом сдерживал зевоту. Крысиное стадо. Сегодня ты у них герой, завтра — преступник. Когда уже набесятся? Отдавать Рико под трибунал не хотелось, но если вмешается сводный брат эрцога Эйвори — Агескел, а он, похоже, вмешается…

— Он продал Империи технологию «огненного шнура»! Он уничтожает сейчас наши военные разработки на Плайте, а ты бездействуешь!

Локьё вздохнул, маскируя под вздохом зевок. Регент прямо–таки искушал его прервать мнимое бездействие и его, регента, придушить. Голыми руками. Тоже мне, поборник вечной истины в руках эйнитского Спящего бога. Сладкожрущая свинья в ермолке государственного долга. Об этом ли надо сейчас думать? С паутиной последние сутки творится что–то совсем нехорошее, а этот детский сад вокруг только и занят…

Просигналил капитан «Леденящего». «Сообщение Совета высших домов».

— Вот! — взревел Бгоро. — Вот тебе официальный приказ об аресте, если ты ЕГО ждал!

Локьё невозмутимо направил палец в сторону кнопки, и в каюте загнусил Агескел.

«…Совет домов камня приказывает явиться военному преступнику Энреку Лоо, признанному сыну дома Сиби, а также Совет домов камня приказывает срочно явиться и регенту дома Аметиста в резиденцию дома Нарьяграат для выяснения степени соучастия в учинённом Энреком Лоо беззаконии…»

Регент схватился за грудь и стал медленно оседать на пол. Локьё с усмешкой следил, как ворсинки интеллектуального коврового покрытия мечутся в попытках перераспределить неожиданно свалившуюся тяжесть… «Как же, — размышлял он. — Разве ж умрёшь так просто с нашей медициной… А лучше бы умереть, ДО встречи с ублюдком из Чёрного дома, гораздо лучше». И он направил палец в сторону кнопки медвызова.

Нет, ну стоит ли, в самом деле, убирать такой забавный буфер между ослабевшим домом аметиста и хейдблатеном? Вот если бы на полу корчился сейчас Агескел или его братец Энсель, он бы серьёзно подумал, не выпить ли пару чашечек чая. А полукровка — пусть живёт. Веселее будет.

Регента уже потащили врачи, когда загорелся «личный вызов». На эрцога смотрел побрившийся лендслер.

— Колин? Сейчас? Небо упало на землю? Или наша галактика напала на соседнюю?

— Лучше бы так. Через четыре с половиной часа в районе Плайты будет правительственная комиссия. Она ПОЛНОСТЬЮ в курсе. А на планете сидят оба наших «ликвидатора». В обнимку. Даже если они стартуют немедленно, мы их подберём часов через шесть–восемь.

— Какой незабываемый скандал нас ждёт! — восхитился Локьё.

И вдруг он прикрыл глаза и побледнел.

— Врача вызвать, Аний?

— Нет. Отключайся. И не удивляйся ничему. Похоже, нас таки потащило…

4. Саа, столица Аннхелла

Правительственная комиссия тусовалась перед шлюпками.

Перед отправкой принесли очередную видеограмму из военного министерства, которое параллельно вело собственное расследование истории с борусами. И действительно пожертвовало фон Айвином, чтобы отвлечь от настоящих шпионов, которых ловить и устранять было теперь поздно.

Видеограмму, доставленную на кристалле прямо к шлюпкам, тут же воспроизвели. На экране возникло оплывшее лицо военного министра, требующее «срочно и немедленно расследование…»

Лорд Джастин почувствовал головокружение. Этого ещё не хватало!

–… расследование…

Помехи? Или заело этого министра, как попугая?

–…расследование прекратить, по выяснению неожиданных обстоятельств.

Стало непонимающе тихо. Не тот кристалл, что ли поставили?

Секретарь послал за техником. Экран перезагрузили.

— Расследование прекратить, по выяснению неожиданных обстоятельств! — прозвучало теперь совершенно чётко.

Комиссионный люд зашумел. Лорд Джастин, борясь с головокружением, прислонился к опоре ограждения. Что за чертовщина творится? Что значит, прекратить? Если ещё кто–то вмешался, то кто?

— Это что, вроде как уже никуда не летим? — спросил воздух туповатый Ли Гарделин.

Воздух не ответил. Он был наполнен ругательствами, междометиями, смешками.

Те, кто настаивал на переполучении видеограммы, затеяли голосование. На запрос и переполучение ушло с полчаса. Кроме видеограммы пришли резкие комментарии секретариата министерства на тему: все ли пьяны в комиссии? Если нет, пусть трезвые разъяснять прочим стоимость дополнительного запроса.

5. Линкор Империи «Каменный

Лендслер наземных войск южного сектора Колин Макловски пожал широкими плечами и пошёл в навигаторскую «Каменного ворона».

— Анджей, поднимайтесь! Пока в министерстве очередной беспредел, мы вас успеем подобрать. В темпе!

Капитан Пайел опять ничего не ответил, только кивнул. Потом он долгим и странным взглядом посмотрел на Роса и повернулся к штрафникам.

— Коста, иди сюда.

Рукастый подошёл. Он был с капитаном одного роста, и они встали глаза в глаза. Капитан, однако, покачнулся неловко, и штрафник его подхватил.

— Годен, — с усмешкой констатировал хаго. — Вот ты нас и повезёшь. Чтобы твои мозги раскачать, никакой паутины не хватит… Голова болит, боец? — спросил он строго.

Коста вытянулся, но кроме растерянности Энрихе в нём ничего постороннего не заметил. Оно и верно — если в голове пусто, она и не закружится. Малоразвитые люди нормально переносят сдвиги по паутине. Их мозг особо не цепляется за «родной» вариант реальности. Он не очень–то различает ещё нюансы «своего» и «чужого». А вот Росу досталось. Его бы усыпить сейчас от греха. Последствия могут быть интересные и разнообразные, такие случаи иннеркрайт знал.

— Не боишься, боец без второго? — весело спросил капитан. — В самом крайнем случае разбудишь меня. Но только — в самом крайнем. Надолго меня не хватит.

Он вдруг задумался, помолчал секунд десять, но потом махнул рукой. Поехали, мол.

Рос смотрел на него недоумевающее. Потом встал.

— С чего ты взял, капитан, что я вас отсюда не вывезу?

Энрихе смерил взглядом расстояние до пилота, вдруг придётся вязать?

— Я бы не смог, — спокойно ответил капитан.

— А тебе и не надо. Грузитесь, — и Рос полез в шлюпку.

Это было прямое неповиновение, а не просто нарушение субординации. Но капитан постоял ещё секунды две, запоминая необыкновенный цвет неба, и начал собираться. Видно его и Роса связывали какие–то особенные отношения.

Подробностей полёта иннеркрайт не запомнил. Они долетели. Какая разница, как?

История двадцать четвертая. «Хаго»

1. Линкор Империи «Каменный ворон»

Лендслер побрился. Его пронзительные чёрные глаза захватили теперь принадлежавшую бороде территорию и намертво приковывали чужой взгляд. Иным борода добавляет властности и таинственности, здесь же она напротив маскировала страшную внутреннюю силу лендсгенерала Макловски. Но хаго бросился к нему на шею — и лёд был сломан. Вместо чёрной ядовитой болотной жижи, в пролом хлынула живая, родниковая вода.

Энрихе оперся спиной о стену оружейного зала «Каменного ворона» и закрыл глаза. Он всё ещё не в родном, но доме. Военный трибунал, Альдиваар и кровавые эрцоги — оставались далёким, хоть и неотвратимым сном о будущем. И нужно было как–то уйти теперь из этой жизни, чтобы с головой окунуться в свою, какая бы она ни была.

Иннеркрайт оттолкнулся от стены, выпрямил спину и приготовился откланяться. Последние два часа в шлюпке они уже просто спали, и это был самый приличный за последние сутки отдых. Энрихе знал, что будет ещё «откат». Но в игру с паутиной он в этот раз не вмешивался больше необходимого, и резонно надеялся, что откат по нему не ударит. Задача была выполнена: они сохранили планету — безжизненную, но здоровую и вполне пригодную для заселения в будущем. Не лучшим образом все обернулось, но и не худшим. Остальное? Да кому это важно.

Он приготовил пару вежливых фраз и ждал, пока лендслер обратит на него внимание. В том, что уговор не будет нарушен и имперцы его отпустят — Энрихе не сомневался.

Мгновения тянулись. Вот Колин разжал руки, скользнул взглядом по лицу Агжея, повернулся. Иннеркрайт сделал шаг вперёд…

— Тебе нельзя обратно на «Леденящий», мальчик, — едва заметно покачал головой лендслер. В его устах «мальчик» не прозвучало оскорблением. Генерал хорошо знал экзотианский протокол и употребил слово не в форме обращения, а в форме констатации статуса. Он давал понять Энрихе, что считает его в каком–то смысле членом своей семьи и ему не безразлично, что будет с ним дальше. — Тебя требуют выдать не как заложника. Я ответил, что мы тебя ПОКА не нашли, — Колин говорил, как и положено в таких случаях, полунамёками и без лишних интонаций. По его лицу человек несведущий вообще ничего не смог бы сейчас понять. Черты застыли, зрачки смещались настолько неуловимо, что требовался значительный опыт, чтобы прочитать что–то по их движению. — Твой отец в полном здравии, но ещё не принял командование. Он не возражает, если мы переправим тебя на Тайэ. — Мне от тебя нужны биопробы. Делать придется дорого и красиво.

Агжей непонимающе уставился на лендслера, но иннеркрайт давно уже не был таким «мальчиком», как капитан «Ворона». Генерал имел ввиду, что возвращать на «Леденящий» планируют контейнер с рубленой человечиной. А чтобы обмануть генетиков, у Энрихе возьмут пробы крови и тканей и вырастят немного биомассы. Дорогой, но верный способ. Отец не против… Его тоже ждут обвинения в «сыновних подвигах». Слава Беспамятным — Энрихе не родной, а признанный сын. Как признали, так и отыграют обратно. Вот будет рад Пфайфер… Если, конечно, поймёт, что именно произошло. Сколько крови они попортили вместе с регентом тугодуму–барону, подшучивая над его окаменевшим эго… Они с Бгоро вполне симпатизировали тогда друг другу.

Энрихе понимал умом, что регент поступил правильно, инициируя запрос к Совету домов. Ему нужно было отвести удар от дома Аметиста, он не Локьё и не обладает таким весом в совете, чтобы просто вычеркнуть из своей биографии неудавшееся знакомство. Аг, наверное, обиделся бы, обойдись с ним так его близкие и знакомые. Отец… Сердце Энрихе сжалось: отец отправлял его в укрытие, а весь огонь принимал на себя. Ведь именно он вызвал сына, он передал командование…

Иннеркрайт коротко кивнул и развернулся, чтобы собрать немногочисленные вещи и закончить дела со «своими» алайцами.

Однако уйти так, как положено по протоколу, не получилось. Агжей догнал его и попросту загородил дорогу. Энрихе с ним силой меряться не собирался, (хотя мальчишеское желание возникло), остановился. Да, померяться силой с капитаном было бы забавно: физически он явно сильнее, а психически не умеет почти ничего, хотя тяжёл очень… Уровняла бы его неумелость их шансы? Жаль, что вышло так, что проверить это не удастся, скорее всего, никогда. Вряд ли они ещё встретятся.

Иннеркрайт только хотел открыть рот…

Но капитан на него и не смотрел.

— Колин, так нельзя. Ему надо дать хотя бы отлежаться дня два. На Тайэ я был, там далеко не курорт! Может, вообще…

Энрихе усмехнулся: ну и буря эмоций по пустякам.

— Только на Грану или на Тайэ, — перебил капитана лендслер. Брови его сдвинулись, хоть голоса он и не повысил. — В любом другом месте его найдут через неделю. — Генерал чуть заметно покачал головой, не желая обсуждать то, что, по его мнению, обсуждению не подлежало, но продолжил. — Его обвинили в том, Анджей, что в сумме натворили вы оба. И искать будут соответственно. Я не уверен, согласится ли его принять на Гране Великий мастер. На переговоры времени нет. А на Тайэ у меня семья.

Ответ был резким, но хаго не обиделся. И руки Энрихе не выпустил.

— Может, пусть слетает к своим? Попрощаться?

— Чем быстрее Энрека не будет в секторе, тем лучше. Его, Анджей, будут искать не совсем привычными тебе путями. Я бы оставил его при себе, но и мастера зверей тоже способны дать защиту, которая нужна.

Капитан снизошёл, наконец, до работы мозгами.

— Колин, мы кого–то ждём?

— Правительственную комиссию.

— Но ведь…

— В течение суток пройдёт так называемый «откат». И часть теперешней изменённой реальности будет замещена наиболее «тяжелыми» кусками старой. Я думаю, комиссия всё–таки будет. И нам следует в темпе убрать генераторы и отправить Содружеству посылку с «телом Энрека». После чего в секторе начнётся такой ад, что никакая комиссия на Плайту высадиться просто не сможет. Потом мы позволим Локьё выдавить наши силы из приграничья. Это и будет минимальная плата за всю эту историю. Мы потеряем часть спорной территории, эрцог потеряет сына.

— Это не свинство называется с нашей стороны, нет?

Лендслер вздохнул. Ему не хотелось отвечать, но он ответил.

— Это называется «грата». Подчинение материи свободной воле.

Иннеркрайт видел, что капитан ничего не понял. А вот командующий, оказывается, знает и о работе с паутиной. И вполне осознает, что именно произошло. Энрихе очень внимательно читал его биографию — там не было ни слова про обучение в каком–либо из высших домов, значит, мастерам Зверя доступно больше, чем предполагают. Забавно.

— Тогда я его хотя бы провожу, — сказал капитан и потащил Энрихе по коридору.

— Не надо меня провожать, — раздраженно сказал иннеркрайт, когда командующий уже не должен был их слышать. И уже мягче. — Иди, лучше, генераторами займись.

— Почему не надо? — капитан был прямой и острый как лазерный бур.

Энрихе остановился, заставил себя посмотреть хаго в глаза и сказать простое, то, что тот поймёт:

— Я хочу побыть один.

Капитан кивнул.

— Но только попробуй смыться не попрощавшись.

— Хорошо, — выдавил улыбку иннеркрайт.

Он знал, что это будет трудно, но он попрощается с хаго. Попрощается после всего, что сейчас сделает. И, может быть, даже скажет ему, что именно сделал. Чтобы разочарование наступило сразу, а не позднее.

Хаго — они такие. Они не прощают поступков, продиктованных законами неволи.

В далёких горах Истока, там, где вечный холод и никогда не приходит лето, так называют охотников на гакхи, свирепых хищников с двумя рядами острых зубов. Только хаго может один на один со снегом годами смотреть в глаза белой бездне и смеяться чему–то своему.

В мире людей хаго иногда беспомощны и задают смешные вопросы, но и чёрная бездна боится охотников на гакхи. Ведь бездна — это всегда бездна.

Энрихе свернул в сторону карцера, спросил у проходившего мимо дежурного про алайцев. Тот вызвался проводить, видимо все необходимые распоряжения Келли отдал, и все были в курсе.

Иннеркрайт вошёл в довольно просторное и хорошо обставленное для карцера помещение. Двое алайцев встали ему навстречу.

— Счастлив освободить вас обоих, — с улыбкой сообщил иннеркрайт.

Алайцы верят, что смерть — это и есть настоящая жизнь. Хорошая вера для тех, кто воюет. Ведь война день за днем приближает таких «верующих» к жизни…

Энрихе очень устал, но только его воля могла «раскрыть» бойцов, дать силу словам поглотить сознание. Он положил алайцам руки на плечи и со словами: «Дети мои, вы — свободны» — вынул их жизни из паутины. Всё.

Тридцать секунд и два бездыханных тела повалились на пластиковый пол.

Иннеркрайт, тяжело дыша, опустился на чьё–то спальное место. На душе было омерзительно. Паклай не раз и не два закрывал его на Плайте собственным телом, да и второй боец себя не жалел. Он привык к их тонкогубым зеленоватым лицам, к резким всплескам эмоций, даже к странному, раздражающему запаху. Их кровь смешалась тогда, во время сумасшедшего старта с Плайты, и значит, он только что убил почти кровных братьев. Заблудших, порочных, но важно ли это после пережитого вместе?

Энрихе выждал положенное время, убедился, что алайцы мертвы, вышел в коридор и, кивнув охраннику, отправился собирать вещи. На лице его не отражалось ничего, кроме усталости.

Когда–то домов камня было девять. Они символизировали девять энергий этого мира, девять его цветов.

Дома Аметиста и Сапфира, ныне процветающие. Дома Оникса и Ильмариина, зелёного камня, добываемого на Итрее, планете четырёх солнц, ныне отодвинутые более сильными, но сохранившие чистоту крови Истока. Дом Обсидиана, остатки которого смешались с живущими на Гране. Дома Белого Нефрита и Блезиара, угасающие и разъедаемые внутренними противоречиями, склоками и генетическими болезнями. Дом Нарьяграат — Темного королевского граната, эрцоги которого склонны считать себя единственными наследниками императорской крови. Дом Кешлы — разбитого, проклятого камня. Мёртвый дом.

Энрихе сам не понимал, отчего всплыла в его памяти эта генеалогия, и почему генеологическое древо заслонило вдруг лицо Агескела Эйвори, сродного брата эрцога дома Нарьяграат. Ублюдка, вечно кривящего губы и возникающего в родовом зале Алдиваара как тень между вековых колонн из тэрранских склитов.

Тэрра была искусственной и искуснейше воссозданной копией некогда утерянной Земли. Геологи и инженеры спланировали её до мелочей по старинным картам. На ней было пять континентов, названных в честь земных — Акрика, Америа, Эвроза, Азиа и Арктида. Родовое поместье дома Нарьяграат было, как и на Земле, расположено на самом благоприятном по климату континенте — Арктиде. Вечнозеленые леса, шипение гейзеров, воздух, пьянящий и влажный. И черные глаза Хелеки Эславэ… Здесь, на Тэрре, он впервые увидел её. Сердце опять проснулось. Как некстати.

И тут же кто–то выразил желание войти.

Оказалось, медик. Хаго явился спустя пару минут после него, едва разошлись. Сейчас начнётся…

Энрихе не собирался объяснять своё поведение, но хоть что–то говорить всё же придётся… Или — просто промолчать?

Они встретились глазами. У капитана были зелёные с золотыми искрами глаза. Энрихе показалось вдруг, что зелень в них та же, что и на лицах убитых алайцев. «Все мы смертны, и так будет со всеми», написано в родовом зале на Тэрре, в доме Нарьяграат, кровавых эрцогов, наследников утраченной императорской крови…

И тогда Энрихе вспомнил, ГДЕ он видел выгравированный на «Каменном вороне» девиз — «И так будет!» Это и был девиз дома Нарьяграат. В старой, позабытой уже огласовке.

Перед глазами иннеркрайта вспыхнула молния, он покачнулся…

— Вот псих, — сказал, подхватывая его, капитан. — Сразу надо было тебя изолировать. Мне ещё в коридоре твоя морда лица не понравилась.

Он деловито выругался, переводя Энрихе в горизонтальное положение и нажимая подбородком на спецбраслет.

— Куда я попал? Навигаторская? Медиков в двадцать четвёртую. Бегом!

— Нервное истощение, — констатировал медик. — Да и контакт с вирусом даром не прошёл. Если иммунитета изначально нет, то даже после вакцинации остаются кластеры вируса, встроенные в ДНК.

Вошёл Колин. Он был закрыт эмоционально настолько плотно, что я смотрел на него и не узнавал.

— Готовьте капсулу для транспортировки, — сказал он медику. И пояснил. — Попросил, чтобы Энрека взяли на ЭМ134. Курс не совсем совпадает, но так ему будет легче перенести дорогу, чем на шлюпке.

Я покачал головой.

— Он даже отца не увидит. Не успел ему сказать.

— Зато отец увидит его. Иди, встречай. Эрцог, похоже, один, чего я за ним раньше не замечал.

— Он нам так доверяет, или дело настолько плохо?

— Думаю, плохо.

Колин был внешне спокоен, но меня это не обнадёживало. От него не дождёшься открытых реакций. Сказал плохо — значит, так и есть.

Я быстро пошёл по коридору по направлению к ангару. Если Локьё — один, то дежурного за ним не пошлёшь, это будет уже даже не хамство… А что, интересно?

Набрал на браслете Млича:

— Ивэн, ты шлюз уже дал?

— А что, проблемы с «гостем»?

— Да нет, опаздываю. Он вышел уже?

— У входа в ангар стоит.

— Абэ то да хэрбэ!

— Давно по экзотиански ругаться начал? — усмехнулся навигатор.

— С Къясны.

— Я тебе видео перегрузил. Вон он, видишь?

На экранчике браслета длинная фигура эрцога согнулась возле огромного ящика. А откуда у нас в ангаре такой ящичек? Почему я не в курсе?

Открыл дверь и первое, что увидел — торчащую из не заваренного железного саркофага худую зелёную ногу со скрюченными пальцами. Это были, видимо, предполагаемые «останки Рико» (вперемешку с алайскими).

— Нельзя их вместе, — задумчиво сказал Локьё, взирающий на ногу без видимой брезгливости. Он стоял, уставившись в саркофаг. Рядом с ним висел в воздухе багаж. — Не было здесь алайцев по официальным приказам. Скажи, чтобы готовили другую коробку, эта — не пойдёт.

— Сейчас распоряжусь, — я потянулся к браслету. — Ты совсем один?

— Даже шлюпку отослал. Официально — я убит горем и никого не принимаю. А вот неофициально у меня есть к вам, комбинаторам, несколько вопросов, к обоим, — эрцог нехорошо улыбнулся.

— Только ко мне. У твоего сына сильное нервное истощение и последствия контакта с борусами. Боюсь, он не в состоянии отвечать.

— Сын?

— А что, уже нет? — на этот раз я дерзил вполне сознательно.

Но эрцог только хмыкнул.

— А ты знаешь, «защитничек», — сказал он, разглядывая скрюченные зелёные пальцы, — что обвинили в произошедшем одного Рико. Тебя — даже и не заметили… Именно он, по версии нашего военного совета, уничтожил заводы на Плайте, он… — эрцог отвёл взгляд от саркофага, уставился на меня и рыкнул. — Так что убери эту зелень! Только алайцев мне сейчас не хватает!

Он брезгливо отряхнул руки, словно касался изуродованных человеческих останков не только глазами.

— Марш в капитанскую! Или где вы там обычно… — и опять оборвал сам себя на полуслове. Однако на убитого горем был не похож. На озабоченного, скорее.

Мы двинулись по коридору. Багаж эрцога тащился следом.

— Лорд Джастин — здесь? — буркнул Локьё.

Я растерялся. Потом вспомнил: Колин сказал, что правительственная комиссия всё–таки будет, а с нею, видимо, и инспектор.

— Ждём.

— Ну, вот и ладно. Сначала у меня будут вопросы к лендслеру, потом — к тебе. Эта дверь — капитанская?

Я кивнул.

— Иди пока, работай. Я уже сообщил своим, что труп Рико получил и рыдаю. Сейчас начнётся. Удар будет с направления восток17/8–надир. Иди, не стой столбом!

Что значит «удар будет»? Я доскакал до навигаторской, но осознать смысла сказанного не успел. Эрцог сказал мне, как будут выстраивать маневр? Зачем? Чего он хочет? Или — не маневр? Он ведь сказал — удар?

Навигатор зависал над картой. Его тоже что–то напрягало. На пульте валялись пирамидки жевательной резинки, и он, кивая мне, сунул в рот ещё одну. Ивэн называл это — думать челюстями. Процесс жевания, вопреки общераспространённым мнениям, помогал ему сосредоточиться.

— Млич, вест–надир, что у нас там?

— Ничего.

— Вообще?

— Разведка полагает — брошенная противником ремонтная база.

— Ясно. Переполяризация, курс 17–34. И свяжи меня с комкрыла.

Млич не удивился, он ко мне, к сумасброду, давно уже привык.

Генерал Дайего Абэлис был весел и даже расслаблен. Наверное, ещё плохо ощущал, творившееся вокруг. Комкрыла едва перевалило за сто — и в плане новых ощущений у него всё пока маячило впереди.

— Доброго времени суток, — поздоровался я сдержанно. Не смог в раз сообразить, сколько же у нас по корабельному времени.

— Доброго? — Удивился комкрыла панибратски, и, видя рядом со мной только Млича, продолжил. — А морда–то чего такая опухшая? Ну–ка, в плане артподготовки, отвечай не думая — у нас сейчас утро или вечер?

— Без разницы, — сказал я спокойно. — Потому что операцию экзотианцы начнут сейчас. Направление удара — вест–надир. Вест17/8 — надир полный.

— Там у них нет кораблей, — сразу ответил Дайего.

— Значит, есть что–то ещё.

— Точное время удара?

— Не в курсе. Возможно — немедленно. Больше — ничего не знаю. Но это — срочно.

— По–онятно, — протянул он, и экран погас.

История двадцать пятая. Полный неадекват

1. Линкор Империи «Каменный ворон»

Пространство ещё лопалось и гудело, но я уже видел — второго удара не будет.

Экзотианской эскадре больше не выдать такой же каскад энергии, что обрушилась было на нас. Десять минут понадобилось светочастотному удару, чтобы накрыть место дислокации крыла. Но и у нас были эти десять минут. Благодаря эрцогу Локьё. Который не просто предупредил меня, но и назвал точные координаты в условиях полной сферы. Мы просто развернулись на 90 градусов. На более хитрый маневр не хватило бы времени. Эскадра Содружества, видимо, всё эти дни противостояния у Плайты копила энергию, планируя просто смести полкрыла одним выверенным ударом. Опасная тактика, учитывая, что получилось в итоге. Теперь уже мы имели очень серьёзное преимущество перед противником в энергетическом плане. Удар истощил не только накопители, подвешенные в точке, координаты которой «сдал» нам Локьё. Частично разрядились и аккумуляторные батареи кораблей.

И мы могли им та–ак ответить…

Но мы не ответили.

Мы откатились назад, пропуская обалдевших противников за условные границы орбиты Плайты.

На моём корабле оставался эрцог Локьё, рисковавший вместе с нами и своей жизнью. И на моём корабле был Колин. Я не знаю, о чём они говорили, но то, о чём договорились, было очевидно. Мне. Но даже довольно сдержанный Келли пару раз оглянулся в недоумении. А Млич так вообще сидел, уткнувшись подбородком в грудь и сцепив за спиной руки. Он словно бы связал сам себя, оправдывая личное бездействие.

В навигаторской было тихо. Только эхо энергетического удара — разночастотная вибрация — давила на виски и била по нервным окончаниям.

— Анджей, — прорезался Колин, — у тебя на выходе три гражданские шлюпки. Похоже, их зацепило слегка. Возьми в ангар, пока ремонтники не подойдут. И военный госпиталь вызови, до гражданского они достучаться не могут.

— Комиссия? — спросил я хрипло. Колин кивнул.

— Распорядись. И зайди ко мне.

Млич расцепил руки, уткнулся в пульт.

— Вон они чиновники твои, болтаются, чтоб их ..! — выдохнул он, вложив в эту фразу всё, накопившееся раздражение. Мальчику не дали пострелять.

Я усмехнулся. Глянул. Действительно болтаются. Даже подача аварийного сигнала не работает. Но хамить — это моя привилегия. По крайней мере — на этом корабле.

Аккуратно взял Ивэна за шиворот, приподнял, как котёнка, встряхнул. И посадил на место.

— Мои? Из «моих» там только лорд Джастин. А у него есть дурная привычка инспектировать всех подряд, кто под руку подвернётся. Келли пойдёт встречать его, а ты, надеюсь, и так меня понял?

Ивэн кивнул и закашлялся. Гнев — не только поражает печень, ещё и горло. По крайней мере, эйниты так считают. Если сдерживаешь злость и не даёшь ей выйти словами через горло — можно заработать ангину. Или просто по шее получить.

— Словами в следующий раз, — сказал я, похлопав навигатора по спине. — Что–нибудь вроде: капитан, я не понимаю, почему мы не стреляем… Не гарантирую, что стану объяснять, но так будет лучше.

До капитанской я, однако, не дошёл. Колин вырулил мне навстречу, и кивнул идти за ним.

Он молчал. И я молчал.

Но я быстро понял, почему он молчал. Помятые члены комиссии уже полезли из ангара. А рядом со шлюзом всё ещё стоял злополучный железный ящик с крупнорублеными алайцами. И амбре там висело то ещё. А желтые когти на скрюченной зелёной ноге не вызывали рвотных порывов, пожалуй, только у нас с Колином. Да ещё у лорда Джастина. У того, судя по выражению лица, и без ноги забот хватало. Он был бледен не в плане особой экзальтированности — прокол на шлюпке, плюс светочастотный, который их очень боком, но задел. Келли уже вызвал дежурных, и я велел ему быстренько проводить инспектора в капитанскую, или куда он попросит. Хватит ему с комиссией мотаться.

Остальных комиссионеров я дальше предбанника ангара пускать не собирался. Мыть за ними проще в одном месте. Я в раздражении захлопнул саркофаг, под который дежурные уже подвели магнитную платформу. Нога хрустнула… Из напомаженного мужичка рядом — так и полилось.

Спасла меня бригада медиков, загородившая останки несчастного алайца, с которыми я обошёлся так неуважительно.

— Давай–ка их с порога в госпиталь, — тихо сказал Колин. — Нам здесь столько людей не разместить. Гони всех в общий зал и быстро готовь шлюпки.

Я кивнул. В конце коридора показался улыбающийся Гарман. Первый раз он именно такой, радостный и лопоухий, был самым необходимым сейчас человеком. Спокойствие и доброжелательность распространялись от него волной. А позади Гармана маячил белый, как смерть Энрек. Не успели мы парня на эмку переправить, не до него нам было. Но из медблока–то его какой гад выпустил?!

Огляделся по сторонам, но никого подходящего не нашёл, чтобы иннеркрайта отсюда убрать. Энрек, хоть и полудохлый, та ещё сволочь упёртая. Стоит на одних нервах, но чужие попортит запросто.

— Колин?

Однако генерал уже сам заметил иннеркрайта. И пошёл к нему.

— Карты на стол, Адам! — приподнялся Локьё навстречу лорду Джастину. — Мы попали в безобразную историю…

Но дверь снова зашипела и на пороге капитанской образовался генерал Мерис.

— Рад видеть всех!

На этот раз замполич все неприятные события пропустил, и лицо его сияло.

Локьё и инспектор переглянулись, и были вынуждены изобразить положительные эмоции.

Бокалы странной вычурной формы кружились над столом в радужном свете галодиодных ламп, ножки их были оправлены в серебро, горла — то расширялись, то сужались, словно стекляшки судорожно пытались вдохнуть.

Лорд Джастин взял один бокал и улыбнулся:

— С «Каменного ворона»? Того, первого «Ворона»?

Эрцог кивнул.

— Царский подарок…

— Должно же на этом корабле быть хоть что–то от того, старого.

Локьё откинулся на спинку плавающего кресла, любуясь причудливым танцем подсвеченного хрусталя.

Генерал Мерис открыл сейф и достал средних размеров футляр: чёрный, простой с виду, но с магнитными замками и гравитационной подсадкой.

— Неужели акья? — удивился эрцог. — Единственный коньяк, который, говорят, действительно не уступает Земным… Придётся временно переквалифицироваться в здоровые и пьющие! — он послал кресло к столу, ловко развернув его в движении. — Кого ещё ждём?

— Колина и Агжея, они грузят по шлюпкам твою комиссию, Адам. А то весь коридор заблевали… — Мерис вскрыл контейнер, и старинная стеклянная бутылка завертелась на магнитной подставке. — Больше, полагаю, никому не захочется проверять в приграничных районах разные сомнительные теории.

— Не рано этого молодого в нашу экзотическую компанию? — прищурился Локьё.

— Ну, экзот–то у нас только один, — усмехнулся Лорд Джастин.

— Вот если бы ещё знать, кто «другой», — заметил, входя, Колин.

Я держался пока за его широкой спиной. Это была единственная здесь спина, способная скрыть две «лишних» фигуры разом. Энрека нам повязать и вернуть в медблок не удалось, что уж он там сказал Колину, не знаю.

Иннеркрайт тенью скользнул к крайнему креслу, замер, сказал что–то вежливое по экзотиански и сполз на сидение.

— Кто — другой? — удивился лорд Джастин. И смерил Энрека долгим, оценивающим взглядом.

Но Дьюп только загадочно улыбнулся, облокачиваясь на свободное кресло между Локьё и Мерисом. (Значит, мне придется сесть рядом с лордом Джастином).

Генерал Мерис разливал коньяк. От бокалов поднимался тяжеловатый, терпкий запах. Мне очень хотелось сесть, просто колени подгибались, но все, кроме эрцога и его сына стояли, и я тоже заставлял себя сохранять вертикальное положение.

— У нас сегодня, видимо, будет день загадок, — сказал, улыбаясь, Мерис. Весел и заинтригован был он один.

Генерал поднёс бокал к лицу и вдохнул аромат, прикрывая глаза.

— Я тоже заинтригован, — равнодушно согласился Локьё. Он скользнул взглядом по лицу сына и уставился на меня. — Но я бы начал с молодого. А потом его можно будет отправить в койку. Ты где был, мерзавец, пока тебя с собаками искали? — спросил он и скривил губы в подобие улыбки. — Только не говори, что, где нашли, там и лежал. Никто тебе не поверит.

Колин уже успел очертить мне в коридоре круг вопросов, и я был морально готов. Мне предстояло всего лишь противопоставить свою волю троим (я знал, что Дьюп не станет настаивать), из которых двое — знают о психической силе по более моего.

— Приношу все возможные извинения, — сказал я твёрдо и медленно. — Но не могу рассказать. Я дал слово.

Стало тихо. Эрцог ещё улыбался по инерции, но лицо уже начало изменяться. Ой, что сейчас будет… Я всё–таки сел. На всякий случай, так мне было легче удерживать хоть какое–то равновесие.

Черты Локьё исказились. Я ожидал взрыва эмоций, но он вдруг закрыл ладонями лицо и плечи его задрожали. Подскочил, не сообразив в первую секунду, что с ним.

— Эрцог?!

Локьё хохотал. Спина ходила ходуном, из глаз текли слёзы.

— Вот же воспитали мерзавца на свою голову, — бормотал он. — Рассказать кому — не поверят.

Лорд Джастин крепился, но губы его дрожали. Мерис поставил в пространство над столом бокал, дабы не расплескать.

— Как он сказал? — переспросил Локьё, доставая батистовый, расшитый платок. — Слово дал? Вот хаго! Ну, всего я от него ожидал, но такого! Значит, не расскажешь? — он повернулся ко мне и попытался грозно сдвинуть брови, но не смог и зашёлся в новом приступе смеха. — Разливай уже всем, Виллим, сил же никаких нет!

Мерис, стараясь смотреть только на бутыль, занялся коньяком. Плечи его тоже подрагивали.

Я оглянулся на Дьюпа. Тот не смеялся, но, встретившись со мною глазами, улыбнулся и кивнул на кресло, садись, мол. И я опять сел.

Мерис протянул мне бокал.

— Это бокалы с того самого легендарного «Каменного ворона», — пояснил мне лорд Джастин.

— Имя которого ты самовольно присвоил, очернил и что–то там ещё в депах писали, забыл, — поддакнул Локьё, утирая слёзы. — Ты, вообще, чем думал–то? Или тоже слово кому–то дал? Бабушке? — он всхлипнул от смеха.

Я пожал плечами. Не помнил, как в голову пришло именно это название. Не видел я в нем тогда ничего особенного.

— «И, чтоб сердцу легче стало, встав, я повторил устало: «Это гость лишь запоздалый у порога моего, гость какой–то запоздалый у порога моего, гость — и больше ничего», — тихо продекламировал Колин, принимая бокал.

— Вот–вот, — сказал Локьё. — Значит по «белым гостям» — у нас как ничего достоверного не было, так и нет? Летают вокруг, словно бабочки, сожравшие Кашера, того и гляди — цапнут. Давайте хотя бы историю, откуда тот гость, что в наличии? Что там накопал про него фон Айвин?

Мерис обернулся к лорду Джастину. Я тоже.

Тот картинно развёл руками, щёлкнул пальцами, разворачивая в воздухе голоэкран.

— Мне ничего не жалко для друзей, но… — протянул он. — Смотрите сами. Если кто–то тут хоть что–то в состоянии высмотреть. Единственное, что меня смущает — запрос генетического департамента всё–таки был. Значит, они зацепились за что–то? Но — за что?

В воздухе над столом повис экран. На нем вилось странное переплетение линий и чисел. Я едва догадался, что это и есть генетическая карта. Моя?

— Сие я уже имел неудовольствие изучать, — сказал Локьё. — Что тут вообще могло заинтересовать ваш проклятый генетический департамент? В «коридор» реомоложения он проходит, даже более чем. Парень — абсолютно здоров и…

Локьё вдруг встретился глазами с Дьюпом и замер.

— Ну и что? — спросил он вдруг уже совсем другим тоном.

— Два гена, — сказал Дьюп. — Коридор «проходимости» — один ген — второй или шестнадцатый. А у него «проходные» — оба гена. Оба маркера на месте — 144–й и 86–й.

— Что ты этим хочешь сказать?

— С уверенностью? Ничего. Но предположить, что именно это и заинтересовало генетический департамент — могу. Возможно, они решили, что в расчеты просто вкралась ошибка, или анализы были «грязные». И захотели проверить. Но возможно и другое…

Дальше я вообще ничего не понял. Дьюп говорил что–то о комбинациях генов и редупликации. Выходило, что мой случай — из ряда вон.

Эрцог слушал задумчиво, лорд Джастин — настороженно, только Мерис продолжал улыбаться и ехидно поглядывать на меня. Дьюп тем временем объяснял:

— Мы предполагаем сейчас, что «коридора» по обоим генам просто не может быть, исходя из закона Хеппига–Генрера: если даже от матери индивид наследует в аллели 86аа и 86аа, то от отца два одинаковых маркер–гена он получить всё равно не может, тогда пришлось бы предположить, что у человека просто две матери. А мужчин, сохранивших обе продуктивные копии 144 или 86 — в освоенной галактике просто нет. Значит, само существование Анджея — это повод очень серьёзно об этом задуматься.

— Колин, извини, я запамятовал, ты факультет какой именно философии заканчивал? — перебил вдруг Локьё.

— Общей.

— В Содружестве? — сдвинул в удивлении брови эрцог. — На Диомеде?!

Колин кивнул, и оба лорда переглянулись.

— Человек семь, насколько я знаю, закончило общефилософский? — с сомнением протянул Локьё. — Или восемь?

— Да… Я бы на месте старого Вашуга не то, что выгнал наследника, удавил бы, — усмехнулся лорд Джастин. — Я–то полагал, что это было что–нибудь из локальных наук: факультет философии слова, или философии математики… — он покачал головой. — Общая философия… И с этим парень потом подался в армию…

— А общая философия — это что? — спросил я, видя, что оба лорда реагируют как–то уж больно странно. Да и вообще мне надоело ничего не понимать.

— Общая — это общая, — туманно пояснил Локьё, покусывая верхнюю губу и раздумывая о чём–то.

— На гуманитарных факультетах Содружества, студенты сами набирают себе курсы, — пояснил Дьюп. — Кто какие лекции хочет слушать, те и берёт в свой учебный план. Есть какой–то обязательный минимум, я не помню. Обычно лекции собираются по определённым темам. От этого зависит то, что будет написано в дипломе. Общая философия — означает философия вообще.

— Это означает, что он прослушал ВСЕ курсы философского факультета, — вернулся из задумчивости Локьё. — Насколько я помню, их было как раз сто сорок четыре. По числу маркера редупликации… Действительно, удавить такого наследника — и то мало. Какую карьёру он загубил, даже Беспамятные не знают. За всю историю факультета таким вот образом его закончили только семеро. Шестерых я знаю, они живут и здравствуют… Министр энергоресурсов Джебраил Крашен, … Впрочем, вам это вряд ли интересно. Тебя вычеркнули из списков, Колин?

— У меня просто была тогда другая фамилия. Очередной конфликт с отцом. Поначалу он планировал моё образование иначе. Текущую фамилию я придумал позже. В институте же у меня не хватило фантазии, и я взял материнскую.

— Тогда ясно, — кивнул эрцог. — Томаш Аселин Дайкост. Мать звали Аселин?

Дьюп задумчиво кивнул.

— Томаш Михал, якобы погиб на охоте, Томаш Дайкост разбился на термошехте в соляных пещерах Акса. Сколько раз ты умирал, Колин?

Дьюп пожал плечами.

Оба лорда вежливо помолчали. У меня же услышанное никак не укладывалось в голове — гены, маркеры, общефилософский факультет…

— Я перебил тебя, приношу все возможные извинения, — вежливо кивнул Дьюпу Локьё. — Ты не сказал главного. Откуда на нас свалился этот хаго? Я понял, что мутацией данный феномен быть никак не может, но тогда — что он?

Дьюп покачал головой.

— Цепочка мутаций показывает, что его предки прожили здесь не одно поколение… То, что генетический департамент не заинтересовался ими раньше, гарант того, что признаки отца и матери сошлись в Анджее случайно. Но как такое вообще могло произойти? Я, конечно, могу смоделировать ещё кое–что, но боюсь вступить на слишком зыбкую почву предположений. Разве, что ты мне поможешь, Адам?

— Я? — удивился лорд Джастин. Но прозвучало это вдруг неискренне.

— Ты не бойся. Анджей же сказал, «что он «слово дал», улыбнулся Дьюп. — Мы тоже вполне можем дать тебе какое–нибудь «слово», если присутствующие не против?

— Слово в плане чего? — удивился Локьё. Потом внимательно оглядел собравшихся. — Как ты сказал, Колин? 32–я хромосома идёт в материнской версии? Это что же значит? Значит, этот щенок — прямой потомок землян? Но откуда быть контактам с землянами, если… — Локьё вдруг уставился на лорда Джастина. — А ведь меня пару раз посещала эта мысль, Адам. Ну, где в Империи могли выучить такого как ты? Многие поколения наших семей развивали и усовершенствовали искусство владения своей психической силой, но здесь, на древних землях, а не в Империи. — Локьё говорил «здесь» таким тоном, словно мы в ледяном поясе и чихать не имели права, но никого из старших это не задело, и я тоже выбросил его фразу из головы.

Лорд Джастин молчал. Я растеряно переводил взгляд с одного озабоченного мыслями лица на другое. Локьё что, сказал сейчас, что Лорд Джастин — земной шпион?

— А парень–то не твой часом, нет? — поинтересовался Локьё.

Лорд Джастин отрицательно покачал головой.

— Жа–алко, — протянул Локьё. Вот был бы предмет для шантажа… А чей?

— Я не могу, — сказал лорд Джастин.

— Тоже слово дал? — развеселился эрцог.

Лорд Джастин не ответил.

Локьё промокнул уголок глаза кусочком батиста.

— Хоть бы пожалел что ли? — посетовал он. — Мне же нельзя столько смеяться после операции. Мне тряска категорически противопоказана.

— Тогда могу предложить такой вариант, — сказал Дьюп. — В плане общего сбережения нервов. Я буду предполагать, а ты, Адам, соглашаться или не соглашаться. Это ты можешь?

Лорд Джастин с сомнением покачал головой, потом посмотрел на спокойное лицо Дьюпа, на улыбающегося Локьё и кивнул.

— Я работал какое–то время в архивах на своей родной планете, на Тайэ, — начал лендслер. — Дневники первых колонистов, переписные листы… Плюс врожденная способность получать через чужой текст определённую невербальную информацию. Обычно я хорошо понимаю, что чувствовал человек, когда писал или фиксировал на видео. Отец, отметив в детстве эту способность, лет с пяти отдал меня в обучение к мастеру Зверя. В семнадцать мне это, однако, наскучило, и я сбежал на Диомед. Позже, в военной академии, я обратился к имперским архивам второй волны колонизации, тогда у меня впервые появились сомнения в достоверности современного понимания истории. Истории того, как и почему мы осваивали космос.

Дьюп поднялся и достал упаковку йилана. Коньяк его не впечатлил. Меня тоже. Локьё загадочно улыбался и косился на лорда Джастина. Только Мерис ещё не до конца понял, какая каша тут заварилась.

— Архивные записи подтвердили мои сомнения, — продолжал лендслер. — В письмах колонистов второй волны тоже не было ничего о проблемах якобы умиравшей Земли. Люди радовались, делились надеждами на будущее… Связь оборвалась, словно бы закрыли невидимую дверь между старым и новым миром. И катастрофа старого мира никак не аукнулась в новом. Связь с Землёй была просто потеряна. Долгое время её пытались восстановить, проблемы казались временными, но…

Чайник закипел и Колин снова прервал рассказ. Зашуршал, пересыпаемый в заварочный чайник, йилан.

— Пока всё всех устраивает?

Лорд Джастин сдержанно кивнул. Локьё — пожал плечами. Для аристократов принципиальное значение имела только история Домов.

— Я предположил, что катастрофа, будь таковая в действительности, оставила бы хоть какой–то след в архивах. И долго искал его, но не нашел. Даже все наши умопомрачительные генетические запреты пришли на эти земли вместе с колонистами второй волны, а не как эхо некой более поздней катастрофы в метрополии. Значит, связь прервалась по иным причинам. Нас почему–то больше не захотели видеть на родной планете. Что же мы такого натворили?

Дьюп помедлил. Энрек сидел, закрыв глаза. Наверное, ему было плохо.

— А ещё меня всегда удивляла разница между двумя волнами колонизации. Особенно — достаточно обширное генетическое разнообразие экзотианцев и удивительная имперская скудность на фенотипы. Среди планет Содружества есть, например, заселённые людьми с абсолютно чёрной кожей. Есть алайцы, явные потомки Землян, но отличные не только в плане агрессивных мутаций. Имперцы же — все на подбор, как шарики для игры в кех! Их сортировали намеренно? А доконала меня генетика, когда я взялся за неё основательнее. Почему–то именно в пробах имперцев, так озабоченных проблемами генетической чистоты, так много «сбойных», изломанных какими–то негативными воздействиями генов.

Колин разлил чай и сделал глоток.

— Это то, от чего я отталкивался. Далее буду уже предполагать.

Я тоже потянулся за чашкой. Мерис хмыкнул и налил себе коньяка. Предложил эрцогу, но тот мотнул головой.

— Итак, я предположил, что Земля и в самом деле погибала. Только катастрофа была скрытой от неопытных глаз, вероятнее всего — генетической. И генетические проблемы угрожали безопасности Земли серьёзно и напрямую. Например, были вызваны перенаселением планеты. Что следует из перенаселения при экстенсивном пути развития вы знаете: масса искусственных пищевых добавок, нарушение экологических норм при производстве пластиков, хлорирование воды, использование при строительстве фенолов и так далее. Проблема эта нам известна. Обратите внимание — она изучается на всех университетских курсах, хотя ни в Империи, не в Содружестве остро не стояла НИКОГДА. Тем не менее, мы прекрасно знаем, что подобные экологические нарушения вызывают у homo sapiens, прежде всего, генетические нарушения в определённых кластерах и, как одно из следствий, сужение коридора толерантности. Люди становятся агрессивными. Но на какой, интересно, статистике основаны эти выводы учёных? Я её не нашёл.

Локьё, наконец, заинтересовался. Он наклонился вперёд.

— Ты хочешь сказать, что проблема агрессивности нашего вида связана именно с перенаселением? Территориальный фактор вызывает генетические сбои?

— Я хочу сказать, что мы принесли проблему перенаселения с Земли. Там она была закреплена определёнными «сбойными» генами. И мы бесимся теперь на открытой территории, как сумасшедшие лабораторные мыши.

Локьё покосился на лорда Джастина. Тот отвёл глаза.

— Ну, ладно, — с неохотой согласился эрцог. — Допустим. И что дальше?

— Первая волна переселенцев с Земли, экзотианская, была просто волной переселенцев на фоне общей скученности в метрополии. Среди «первых» были и больные, и более–менее здоровые. Совершенно здоровых на Земле уже, видимо, в то время почти не осталось. Однако, экспансия в космос ещё и подтолкнула эволюцию человека, как вида. Но именно эволюцию более–менее здоровых. К сожалению, жили эти здоровые не в самых экономически развитых странах. Потому что самые развитые получают «по максимуму» и все «ядовитые» блага цивилизации. Значит, процесс эволюции не был распознан землянами сразу. Однако, на отсталых и ограниченных территориях люди медленно, но верно пошли по пути усложнения психических реакций. Тот же процесс шёл и на планетах первого заселения. В результате, человеческие сообщности планеты–матери и первых экзопланет стали распадаться на способных и неспособных эволюционировать психически. И началось противостояние. В космосе мы просто получили на выходе ледяную аристократию. На Земле я предполагаю возникновение военного конфликта. Причём, сражались противники, чем умели — формы технического и психического уничтожения — смешались. И велась эта война скрытно. Развитые государства использовали климатическое и психотропное оружие, их менее развитые технически противники противопоставляли неожиданно возросшую психическую мощь: сдвижки реальности, устранение политиков, путём затягивания их в кармический «мешок» и прочие ваши прелести, эрцог, вы знаете их лучше меня. Необъявленная война между государствами, возможно, так и не перешла в открытую фазу. Если бы о ней знали многие, я нашёл бы это в письмах колонистов второй волны. Но я — не нашёл. Всё время необъявленной войны на Земле колонии первой волны были предоставлены сами себе. Они очень плохо снабжались. Мне попадались сведения о том, что население Тайэ спустя пятнадцать–двадцать лет после начала колонизации было на грани вымирания. Противостояние на Земле, если судить по архивам моей родной планеты, продолжалось около двухсот сорока лет. За это время поселенцы первой волны нашли способ выжить самостоятельно, без метрополии. Были освоены несколько более пригодных для заселения планет, чем Домус, Тайа и Грана. И вот тут на Земле тоже произошло нечто. Видимо, враги сумели договориться. И вторую волну стали готовить к экспансии в космос. Волну из тех, кого собрались просто удалить с Земли. Достоверно известно, что такие планеты, как Мах–ми и Ириа — земляне начали осваивать именно в это время…

Дьюп налил себе ещё чаю.

Лорды молчали.

— Другое дело, что ледяной аристократии уже не нужна была Земля, — продолжал лендслер. — Когда «имперская» волна широко пошла в космос, люди первой волны уже изменились достаточно. Они не приняли пришельцев, хотя какое–то время терпели их рядом. Боялись метрополии. Не знали, что имперцев просто вытеснили с Земли, как проигравших. И в какой–то момент дверца захлопнулась за ними.

Лорд Джастин сидел, уставившись в стол.

— А этот? — спросил Локьё, кивая на меня.

— У меня пока две версии, — задержался на мне глазами Дьюп. — Или его предки прибыли с Земли позднее, нарушив некий генетический карантин. А раз такое возможно — значит, земляне среди нас появляются, время от времени. Или — все наши генетики идиоты, и гены могут, спустя столетия, восстанавливать свою структуру. Айяна, если вам интересно, за вторую версию. Она предполагает, что Анджей является для нас неким маркером, пробной попыткой системы вернуться к первоначальному состоянию. У неё есть определённая информационная теория этого процесса. И она предположила, что мы и физиологически должны чувствовать генетическую чистоту мальчика. Испытывать к нему необъяснимую симпатию, например.

— А за что его тогда так ненавидел фон Айвин? — удивился Мерис.

— Исключение только подтверждает правило. Фон Айвин ненавидел Анджея как раз за тот интерес, который он подсознательно к нему ощущал.

Я отметил, что фонайвиновскую ненависть обозначили в прошедшем времени.

— Это невозможно. Из ничего… — пробормотал лорд Джастин.

— Ты против? — заинтересовался Локьё.

Инспектор покачал головой.

— Колин просто в очередной раз стемнил, — усмехнулся эрцог. — Томаш Дайкост закончил не общефилосовский факультет, уважаемые. Он закончил — историко–философский. Старому лорду нужно было прижать своё седалище и скушать обиды вместе с перчатками… — задумчиво продолжил он. — Человек с таким развитым мозгом способен просчитывать миллионы вариантов событий. Боюсь, Колин не сглупил, бросив карьеру и отправившись в армию. У него, похоже, не было иного выбора. Он, не владея искусством предвидения, сумел просчитать, что будет, если его судьба не ляжет вот таким образом. Что было бы, Колин? Мы проиграли бы войну с хаттами?

— Нет. Но, после победы силы Империи были бы подорваны настолько, что война с Содружеством вспыхнула бы в течение года–двух.

— И? Чья бы взяла?

— Проиграли бы все. Разработки, использовавшиеся тогда против хаттов, не стали бы консервировать. А ты знаешь, мы воевали там вместе, борусы не самое страшное из разработанного тогда оружия.

— Исследования по «живому железу»?

— Гадрат.

— Но… — сказал Локьё и замолчал. — Бездна и все её обитатели! Так, вот куда… Но об этом — потом. Давайте выложим, наконец, всё, что у нас есть, и что можно говорить детям. Ты готов, Адам? Мы должны с тобой расставить точки над и. Колин просто слишком молод, будь ему хотя бы лет 200 — он бы просчитал и остальное. Или ты будешь молчать?

Инспектор не ответил.

— Ну, хорошо, — сказал Локьё. — Тогда буду говорить я. Ты не можешь этого знать, Колин. Тебя тогда ещё даже в проекте не было. И если бы ты не предложил приют моему сыну, не дожидаясь даже моей просьбы… Моего сына разыскивает Агескел. Он, находясь достаточно далеко, не смог понять, что один человек не в состоянии сдержать искривление реальности и стабилизировать наложившиеся пласты. Это может только такая свинья, как он. И даже не предполагает, почему он это может. Путь подобной практики для нормального человека не приемлем. Но я был здесь. И я знаю. Вы устроили это двое. Один — сдержал искажение, вон тот, глупый, молодой. А второй стабилизировал изменения. Чему–то его научил–таки мастер Зверя. Однако Агескел решил, что всё это — дело рук одного Рико. И разыскивает его теперь, как личного врага. Единственное место, где мальчик может отсидеться — Тайэ, земля достаточных знаний, но принадлежащая Империи. Я благодарен тебе, Колин, что ты всё понял и не заставил меня просить. И потому, я скажу сейчас, кто охотится на вашего щенка. Это — служба вашего, имперского, генетического контроля. Он для них — как красная тряпка для ущемлённого самолюбия. Адам не даст мне соврать, то, что было на нашей с ним памяти — это именно противостояние Земли и службы генетического контроля. Эта история и закрыла дверь между нашими мирами. Генетический контроль объявил естественные психические изменения не эволюцией, а угрожающей Империи мутацией. Болезнью, если угодно. Это вымарали изо всех доступных документов. Но мой возраст ещё позволяет мне кое–что помнить. Ваш Агжей для них — рассадник заразы, разносчик «не тех» генов. Они сделают всё, чтобы его уничтожить. Если дела будут плохи, я помогу ему укрыться у нас. На Къясне, или в любом другом месте. Биографию изменим, это не трудно. А теперь — пусть дети идут спать. Нам, оказывается, нужно обсудить кое–что ещё.

Я смотрел на Колина, пока эрцог говорил. Я очень хорошо знаю его лицо — смуглое, хорошо очерченное с широко расставленными глазами. Рот его был прям до равнодушия, взгляд холоден и спокоен, но я–то видел — он ЗНАЕТ. Знает и это. Айяне, ведь, тоже, скорее всего, за двести…

Тряхнул головой — мысли досаждали, словно мухи. Оглянулся на Энрека — тот, похоже, спал с открытыми глазами.

— Хоть один вопрос можно? — я не имел права спрашивать, сам я не рассказал ничего.

— Можно, — ответил Колин. Эрцог сощурился.

— Я опять что–то сделал не так? Скажите хоть, что?

— На мозоль Агескелу наступил, — усмехнулся Локьё. — Сильно. Мне рассказывали, у него случился сердечный приступ на фоне «отката». Зол мерзавец был так, что тебе этого даже и не понять по скудоумию. Доживёшь до сорока двух, может, я и возьму тебя в Дом… — он помедлил. — Или я не прав, Адам? У землян это происходит в каком–то ином возрасте?

Лорд Джастин пожал плечами:

— Возраст раскрытия весьма индивидуален. Не раньше тридцати, обычно. Но у Агжея всё уже иначе. Инициацию он прошёл в неоправданно раннем возрасте. Я не понимаю, зачем эйниты…

Колин перехватил его взгляд.

— Хорошо, — перебил сам себя Адам, — я понимаю.

Ещё бы, даже я уже понял. Эйниты знали, кто именно охотится за мной. И дали мне шанс, иначе я был бы уже раз пять мёртв.

— Ой, как всё запущенно у нас, — усмехнулся Локьё и повернулся к Колину. — Значит, ты — знал?

Лендслер кивнул. А Мерис сделал эрцогу ручкой, подтверждая, что не такая тупая в империи разведка.

— Вы, оба, — сказал эрцог, кивая мне на Рико. — Марш спать. Тут и без вас сейчас будет тошно.

Я вздохнул, вопросов у меня меньше не стало, подхватил Энрека и вытащил его из кресла.

— Колин, с ЭМ134 связываться?

— Чем быстрее, тем лучше — ответил за лендслера эрцог. Он коснулся взглядом лица иннеркрайта и едва заметно улыбнулся ему. Тот кивнул. Вот так они и попрощались.

История двадцать шестая. Гибель «Каменного ворона»

1. Линкор Империи «Каменный ворон»

Как я хотел спать!

Рико висел на моём плече мешком. Он уже не пытался доказать своё происхождение от прямоходящих обезьян. Или от кого мы там все произошли? От баранов?

В голове у меня творилось что–то невообразимое. Если бы один я дурак, тогда ещё как–то ладно. Но все! ВСЕ в обитаемой Вселенной — идиоты! И, как я понял, экзотианцы тоже не многим информированнее наших. Ледяная аристократия — сама по себе, остальные выкручиваются, как умеют. Разве что, генконтроль не вычищает у них самых здоровых.

Но, если бы я услышал это не от Колина, поверил бы? Чушь же какая–то. Гены, редупликация кого–то с кем–то. И заговор гендепартамента против собственного населения.

Стоп. Ведь есть же независимые учёные? Хотя… не дадут денег, не будет и исследований на постороннюю тему. А выворачивать наизнанку информацию у нас умеют. Я столько читал про то, как мы тут воюем — смеяться уже не могу. Скулы болят.

Но расскажи об этом не Дьюп, а Келли, я бы… Вот как важно, оказывается, КТО говорит. Если своим бойцам скажу я — они тоже поверят. Они привыкли мне верить. Только, что мы от этого выиграем, кроме осознания собственной ущербности? Не нужна моим парням эта информация.

Потом я вспомнил, что на Гране трое бойцов всё–таки отреагировали, когда меня мысленно «окликнул» мастер. Один был — Лимо Вайкунен, второй… Дисти Эмор, молоденький совсем парнишка, но пилот «от бога». И Бао Фрай. Он погиб. Всего двое, значит. Но, учитывая, что пилотов я на Грану брал по минимуму, да и бойцов — не всех… У Дерена, скорее всего, тоже рыльце в пушку. Замечал я за ним кое–что. Может быть, и Тусекс. Уж больно специфическое восприятие должно быть у пилота такого класса… Ну и Рос.

Пилоты — вообще в «группе риска». До Плайты никакой особой чувствительностью Рос не страдал. Или это я в упор не видел?

Проверить бы всех. Да кто проверять–то будет? Инспектор, что ли? Он мне напроверяет по шее. Если бы не эрцог, я вообще не узнал бы про генетический департамент. Локьё эта информация, видимо, не показалась такой опасной. Негласно на Экзотике всегда знали, что имперцы — моральные уроды. Психически недоделанные. Выходит, это некие «народные» отголоски реально происходивших событий. Великая вещь — слухи. Целая Империя психически неполноценных и неспособных эволюционировать, это же надо!

Я покосился на Рико, но ему было, вроде, не до чтения моих мыслей.

Медик сказал — нервное истощение? Значит, алайцев парень убил излюбленным способом ледяной аристократии — психическим. Подустал, бедняга, понимаешь ли. Перетрудился.

Я злился, но мне было всё равно его жалко. Рико, как и я, словно лошадь в шорах. Мы с ним видим исключительно у себя под носом. Нам говорят — так правильно, и мы живём, как говорят. Вот сейчас — правильно воевать. Чтобы мы НЕ воевали — нас лечить, оказывается, нужно. Начиная с правительства. Связать военного министра и начать ставить ему укольчики в причинное место.

Мысль мне понравилась. Я бы в таком деле поучаствовал.

Может, на Земле на этот момент уже придумали, чем надо наших министров колоть? Или не придумали? Зачем земляне отделились от нас? Колин сказал, что изначально и там было мало здоровых. Может, и они всё ещё воюют?

Но… НЕ будь мы такими, как есть, войну с хатами проиграли бы точно? Или я опять мыслю в рамках своих лошадиных шор?

И мне–то теперь что делать? Если комиссия установила официально, что я — это я, департамент снова может послать официальный запрос! И совсем не такой расплывчатый, как первый. Меня могут вызвать в один из столичных миров на экспертизу, или просто арестовать прямо здесь. Вот ведь, эпитэ ма хэтэ, алья дэ бэстэ!

Нечаянно встряхнул Энрека, и он пробормотал что–то неразборчивое. Послышалось — Гадрат.

По–нашему — Гадрат, по–ихнему — Хадрас, «искажённые земли». Не знаю в подробностях, почему их так называют. Территория в районе Гадрата — под запретом и для военных, и для «научников». Ходят слухи, что события там тупо не поддаются контролю. Даже, задавая кораблю курс, пилоты могут попасть вместо рассчитанной точки в любую другую. А могут просто кануть в небытие.

Остановился передохнуть.

Усталость взяла своё, или просто на меня накатило?

На секунду закрыл глаза и увидел картину, заставившую тело окаменеть.

Окрестности незнакомой планеты… узнаваемые, но не до конца, птицы звездолётов…. и огромные пульсирующие клубки, похожие на сцепившихся осьминогов с блестящими панцирными спинами. Вот один из клубков распадается на десяток округлых тварей, щупальца у них гибкие, усиленные подвижными кольчатыми псевдо–суставами. Я знаю — эти твари не живые и не мёртвые. Они синтез механики и биологической плоти. Искаженная особыми информационными фильтрами природа. Наш «ответ» живому железу» хаттов.

Тварь, используя реактивный выхлоп, приближается к кораблю. На брюхе у неё круглая зубчатая пасть, способная присосаться и вырезать отверстие в пластике или металле любой прочности. Мощные поля кораблей, рассчитанные на агрессивные излучения и огромные скорости, не реагируют на медленно плывущую «биомассу», хотя может тварь двигаться быстро, очень быстро. Она приклеивается к алтановому боку корабля и в считанные минуты прорезает круглое отверстие, используя роторное вращение и едкие органические кислоты. Податливое тело беззвучно втягивается в дыру… Я вижу, как ещё два монстра оплетают щупальцами соседний, меньшего размера корабль, похожий на нашу эмку, и буквально раздирают его на части. Три других «осьминога» уже вошли в плотные слои атмосферы, они приближаются к грунту. Я тоже уже внизу. Гигантские, больше десантной шлюпки, монстры движутся прямо к скоплению ничего не понимающих людей. Кровь заливает хемопластик шлема, я слепну там — и почти выныриваю из этого странного бреда — здесь. Энрек трясет меня, что–то кричит… Но я снова ухожу в мир панцирных осьминогов. Чувства мои обостряются, и я понимаю, что здесь нет знакомого переплетения золотистых линий причинности. Вернее, линии есть, но у них странный зеленоватый отсвет, а узлы событий похожи на лоскуты разлагающейся плоти или бензиновые разводы в луже.

Энрек бьёт меня по лицу. Ладонь проникает из одного мира в другой, боль тащит меня обратно, но я ещё вижу лопающиеся здания и пузырящийся человеческий фарш, наползающий на тротуар…

— Капитан! Анджей! Свинья, ленивая, имперская!

Ещё одна пощёчина. Слабая. Рико тяжело меня и бить, и держать. Он сам еле на ногах стоит. Я мотаю головой, словно пьяный.

— Кто же пускает транс на самотёк? Это куда тебя в следующий раз утащит? — шепчет иннеркрайт обессилено. — Ты же меня за собой потянул, дурак. Учитывая твою связь с кораблем и экипажем — вполне мог и «Ворона»!

Лицо у него — оттенка восхода генераторов над Плайтой, нижняя губа прокушена и распухла, только глаза блестят, словно у кошки.

Он вздрагивает всем телом и отпускает меня.

Ложусь спиной на переборку. Корабль вращается вокруг оси и, если опереться, тебя немного придерживает.

— Я не умею, Рико. Совсем ничего не умею. То, что внутри — ведёт себя как ему угодно. Я ему — не хозяин.

Иннеркрайт переводит дыхание и тоже прилипает спиной к стене.

— Отец сказал, что это ТЫ не допустил изменения реальности.

— Я просто лёг у него на пути бревном. И не спрашивай — как, не повторю.

— Ну, это — точно, — тихо смеётся Энрек. — Но второй раз также и не будет. Грата.

— Грата — это воля?

— Почти. Когда причинности или допричинности противопоставляется свободная воля.

— Ага, — ехидничаю я. — Спасибо, объяснил. Причинность — это чего?

Энрек вздыхает и закрывает глаза.

— Причинность — когда событие кем–то спланировано, — он говорит тихо и монотонно, словно ментор. — У него есть ПРИЧИНА. Допричинность — нахождение события в естественной паутине связей.

— Ну, ладно. Допустим. А свобода в чём?

— Свобода? — удивляется моей тупости Эрнек. Он моргает, глаза у него слезятся. — Вот если бы у тебя были хоть какие–то причины, противостоять чужой воле… — он тянет время, подбирая слова, судя по тону, смирившись с моими вопросами. — Если бы ты имел свой ИНТЕРЕС в происходящем. Ненавидел бы Агескела, хотел ему помешать. Тогда у тебя, необученного, ничего бы не вышло. Все, заинтересованные в событии, могут предоставить полю игры только собственную жизненную энергию и тренированность, а это — капли, в сравнении с энергией паутины. Я не мог противостоять Агескелу в открытую, и я старался лишь вызвать напряжение нитей на нашем участке, чтобы накат сильнее соскользнул потом. А ты — НИЧЕГО не хотел. Ты сказал — НЕТ, и паутина ответила. Для неё главная причина для изменений, главный аргумент, это как раз — НИПОЧЕМУ. Почему должно закончиться вот так? А — НИПОЧЕМУ. Потому что — ты ХОТЕЛ НИПОЧЕМУ. Так же, как и она сама. Как воля допричинности. И нити выгнулись так, что наката не вышло совсем. Реальность встала на дыбы. Пласты ДО и ПОСЛЕ разошлись, и нас потащило. Потому что линейной воли — мало. Нужна сонаправленная воля. Сразу дающая направление и центр вращения. Вот тогда бы нас просто выгнуло и провернуло. Но мы повисли в этой самой допричинности. Потом я не помню. Отец говорит — Колин, значит, это он сумел стабилизировать. Не пойму только, почему лендслер решил вмешаться? Из–за тебя? Хотя и другие пытались, я знаю. Но отец ещё слаб после операции, а Реблек — вообще в этом слаб.

— Ре–блек? Чучело это черномазое? Регент? — догадался я. — Зачем ему играть на нашей стороне?

— Выбора у него нет. Так и так — между молотом и наковальней.

Разговор выматывает нас обоих, и мы замолкаем, тяжело дыша. Я открываю рот первым.

— Ладно, — говорю я тихо. — Поднимайся. Велено тебя грузить.

— Ну грузи, раз велено, — отвечает иннеркрайт, но продолжает лежать спиной на переборке. И я поднимаюсь, и тащу его дальше по коридору. До навигаторской.

Млич на миг застывает, когда мы вваливаемся. Улыбка на его лице странная. Излишне странная всего лишь для двух качающихся мужиков в обнимку.

— Что–то случилось?

Я роняю Энрека в кресло и выруливаю к пульту.

— Не ушла ещё двадцать четвёртая? Скажи, что «Ворон» запрашивает.

Млич неуверенно качает головой и кивает на экран.

— Вот он, наш «Ворон».

Я смотрю и вижу, что одному из кораблей крыла всё–таки досталось. Повреждения, судя по навигационной сетке, очень значительные. И задело — не боком. Надстройки обзорных баз, леера, выносные коммуникации — всё сплавлено в один бесформенный кусок. Угол вращения показывает, что основной удар пришёлся ниже генератора. Значит, корабль даже не развернули носом к линии огня. Кто же у нас такой умный?

Определить название корабля по одной сетке трудно. Да и по лицу Млича я заранее понимаю — что–то здесь не так.

— Чей корабль?

— Так «Ворон» же, — отвечает навигатор. — Можете сами перезапросить командующего или наводящего. — Это — «Ворон». А где мы — я что–то пока ещё не понял.

До меня начинает доходить, что мои старшие друзья наш корабль уже заранее вывели из игры. На всякий случай. Значит на экране у меня, скорее всего, инфицированная «Кора», которую ухитрились сунуть под светочастотный противника. Бедная девочка. Мне становится мучительно жалко корабль и его погибший экипаж. Хотя погибли они давно. И редко кому удаётся вместе с тихой и жестокой смертью, познать вторую — парадную.

Кто приказал, интересно? Колин? Или инспектор? Или всё было решено давно, ещё когда мы сидели с Рико на Плайте и ждали смерти. Она была неизбежна эта смерть. Да, вот она, собственно. Крутится в пространстве.

— Смотри, Рико, — позвал я. — Это, якобы, мы. Наш «Ворон». Придётся искать кораблю другое название. Ты не знаешь, «Железный ветер» — это тоже какой–нибудь фетиш первых переселенцев?

Рико был сдержан, очень сдержан. Но тут он подавился слюной и вытаращил на меня глаза.

— Ты что, совсем больной? «Железный ветер» — это название императорского корабля Содружества!

— Что, того самого? Первые переселенцы во главе с императором? — тихо развеселился я.

— Нет какого–то другого! — прорвало Энрека. — У вас что, в школе вообще историю не изучают?

— А на кой Хэд нам ваша, экзотианская история? Мы изучаем линию императоров, руководившую отлетом с Земли. Её последний потомок мёртв, и мозг его хранится в музее Вечной скорби. Я там был — мозги, как мозги.

— Таланты, амэ акомо… Вообще–то, это один и тот же император, если тебе интересно. В Доме Нарьяграат полагают, что они — прямые потомки крови, но даже у этих ублюдков не хватило наглости… Мало тебе девиза.

— А девиз–то причём?

— Девиз дома Нарьяграат у тебя напротив общего зала на стене намалёван, чудище ты Харанское. Купи себе книжку по истории, наконец, раз у тебя в мозгах всё время двоится! «Железный ветер», — Рико с усилием рассмеялся. — У Агескела случился бы удар!

Он набрал в грудь воздуха и продекламировал:

— Эскадра Содружества сложным и продуманным манёвром вывела из строя вражеский линкор «Каменный ворон». На смену ему противники спустили с верфей эспилер–арсенал последнего поколения, получивший название «Железный ветер». В результате не только Император перевернулся в гробу. В доме Тёмного королевского граната — сорокадневный траур. Брат великого эрцога Нарья Агескел Эйвори не выдержал нанесённого оскорбления и подавился собственным дерьмом. — Энрек издал кашляющий смешок и откинулся в кресле. — И первый раз лабуда в депах будет почти соответствовать истине! — торжественно закончил он.

— Энрек, а у вас земную мифологию изучают? — спросил я. — Кора — это же что–то мифологическое?

— Пожалуй. Только тут специалист нужен. Я же инженер, а не историк. А богов у землян — этажерками. Кажется, была и Кора.

Я вошёл в поисковик прямо через пульт, но даже Коры как таковой не обнаружил. В сети значилось только, что это старинное женское имя.

— Ты лучше корабль «Белочка» назови, — пошутил Рико. — Будет необходимая для понимания тебя ассоциация с белой горячкой.

Вечером, уже переправив на эмку иннеркрайта и чуть–чуть поспав, я спросил про Кору у Дьюпа.

Он подумал немного и кивнул.

— Да, была такая богиня Кора или Персефона, она же и Прозерпина. Кору похитил бог царства мёртвых, Аид. Раз в полгода он отпускал её погостить на Землю, и там наступала весна. Красивая древняя сказка.

И мы переименовали «Ворона» в «Персефону». Ребятам эта история тоже понравилась. Да и о погибшей «Коре» останется теперь хоть какая–то память.

Вот так, мы «потеряли» корабль.

Мерис улетел в тот сумасшедший день первым. Лорд Джастин планировал передохнуть сутки–другие и остался. Эрцог тоже остался. Он хотел поговорить с Колином наедине.

Мы с инспектором проводили замполича, и я повёл его в гостевую.

— Вы не боитесь, что кто–то из комиссии сообразит, на каком корабле они были? — спросил я. — Ведь «Ворон» к тому моменту уже считался погибшим?

— А мы изначально и не собирались на «Ворон», — усмехнулся лорд Джастин. — Мы шли к моему флагману. Он нас и подобрал. Там я, собственно, и остался. На «Факеле», — подчеркнул инспектор. И добавил специально для меня. — Не здесь — а на «Факеле», понял? А саркофаг этот ты нарочно к ангару выставил?

— Мы его собрались отправлять на «Леденящий». Эрцог забраковал. Пришлось готовить второй, а этот дежурные забыли. Надо будет ещё настучать кое–кому…

— Опять, значит, нечаянно? — усмехнулся лорд Джастин. — Ну–ну.

— А правда, — решился я вдруг, — что земляне нас выгнали?

Инспектор посмотрел на меня, покачал в сомнении головой, но ответил.

— Сложно сказать, Агжей. Очень сложно. Если оценивать события с точки зрения стороннего наблюдателя, то Колин — прав. Для нас же всё это выглядело немного иначе.

Он сказал «для нас». Я сделал вид, что не заметил.

Потом я спал, сидя в навигаторской, пока меня не разбудил лендслер.

Он сообщил, что Локьё проводил сам. И приказал собираться на Кьясну.

Я копался в своих трофеях и изобретал немудреные подарки для малой и Тоо, когда меня неожиданно вызвали с «Леденящего».

Что–то дрогнуло во мне, пока я переключался. Неужели мало провидению того, что уже случилось сегодня?

Увидев физиономию Элиера, облегчённо вздохнул.

— С Аннхеллом давно связывался? — спросил он в лоб.

Тон был вполне деловой. А где «здрасьте»?

— Порядочно. Чего там опять? Революция? — и подумал, что Мерис уже наверняка долетел, это может быть кстати.

— Вроде того, — кивнул Элиер. — Показания приборов изменились. Или врут, или… Проверь?

Каких–таких приборов? Разве что… Колин вполне мог предоставить врачам Локьё мониторинг из бокса Вланы!

Я, не отключая Элиера, набрал резиденцию Дьюпа и вызвал тамошнего медика. Он подтвердил, что да, пару часов назад в работе мозга моей девочки приборы стали фиксировать незначительные изменения. Толковать их без консультации с главным врачом наш медик не решился, но я и не требовал. Элиер сам разберётся.

Вырубил наших и уставился на экзотианца:

— Чего ты меня пугаешь–то? Ничего страшного, как я понял.

— Страшного — ничего, — согласился он. — Но сама по себе кривая активности мозга так скакать не может. Нужно ещё раз обследовать вашу пациентку. Возможно, в этой реальности она получила немного другую травму.

— Как это? — не понял я. — Откат же прошёл?

Элиер утвердительно кивнул.

— Именно. Только стопроцентного совпадения старой и новой реальности, как правило, не бывает. Мелкие отличия всегда есть, а попадаются и крупные. Повторяю, я бы рекомендовал повторное обследование. Может, оно ничего и не даст, не обольщайся.

— Ладно, — сказал я, стараясь именно не обольщаться, хотя сердце забилось. — Сделаем. А как там Лес?

— Если пойдёт теми же темпами, через месяц будем учить ходить. Второго, кстати, могли бы уже и забрать.

Опять я про Лекуса забыл. Даже справок о нём не наводил. А он, оказывается, выкарабкался. Хорошо, что есть кому вернуть это сокровище — капитан «Прыгающего» жив и здоров.

— Хорошо, заберём.

Мне очень хотелось поговорить с Элиером наедине, но сам я не мог себе позволить слетать за рейд–капитаном. Дьюп дал мне на сборы час. Я просто улыбнулся, постаравшись вложить в эту улыбку всю мою благодарность. Снова связался с нашим медиком, объяснил, чего хочу от него. Потом попросил Гармана проконтролировать это дело в моё отсутствие.

Что же ещё с собой–то взять? Достал разукрашенную бисером грантскую рубаху… и швырнул её на пол.

Вланка. Как же я полечу, не повидавшись с Вланкой? А вдруг хоть что–то? Хотя… Откуда там это «вдруг». Я понял бы первый. Сердцем. А вот иллюзии и химеры кормить своими нервами не стоит. Жрут дюже много.

Я поднял, но отложил грантскую рубаху. Жарко на Кьясне.

Вообще–то Энрек прав, что у меня плохо с историей.

Учили мы её, родимую. Но основной упор шёл на заселение родной планеты и начало колонизации.

Да, император у нас был один с эзотианцами. Это же — самый первый колонист. И у них, и у нас. На Земле он был одним из последних принцев, какой–то ихней «голубой» крови. Земляне, однако, никаких родословных в те времена уже особо не ценили. И лучшая кровь была унесена в космос. От императора пошла потом наша, имперская, немногочисленная знать. А вот ледяные эрцоги в своих жилах никаких особых кровей не имеют. В начале колонизации их называли «дикими» аристократами. Это были люди, выдвинувшиеся благодаря своим особым психическим талантам. На Гране и Тайэ — таковыми стали мастера, отбросившие политическую и прочую суету, а вот на Доме «лучшие» пошли иным путем. Они образовали союз домов камня. Причём мистическая и религиозная подоплёка появилась позже. Изначально — все эти субстанции и цвета носили какой–то практический характер. Они, якобы, олицетворяли Вселенную во всех её красках. Эрцоги увидели нечто и разделили его между собой. Школьный учитель рассказывал нам это, смеясь. Он не верил в мистику цвета, паутину и сдвижки реальности. Он и слов–то таких не знал.

История двадцать седьмая. Точка равновесия

1. Грана, правобережье Тарге

— Точка равновесия расположена в районе грудины. Возможно — по средней её линии, возможно — справа или слева от средней линии. Это важно. Наши предки, а многие философы и сейчас склонны ссылаться на некую «мудрость предков», располагали эту условную точку, называемую ими «точкой сборки» на задней поверхности тела. Примерно в полуметре над правой лопаткой. По сути, они рассматривали проекцию точки равновесия за спину. Помните об этом, когда будете изучать реликтовые мнения. Не все они безошибочны, — Дарайя улыбнулась и отбросила за спину тяжёлые черные волосы.

Проводящая была порывистой в движениях и такой худой, что хотелось её накормить. Впрочем, урабатывала она нас, а не наоборот, значит — энергии и витаминов леди хватало вполне.

Свалилось на нас это стихийное бедствие с Кьясны. Когда я отказался остаться там, Айяна вызвала одну из самых молодых Проводящих и велела заняться моей персоной «на выезде». Та согласилась легко, была в ней авантюристская жилка. Тем более команде бывшего «Ворона» предстояло провести пару недель на Гране на предмет реабилитации. Колин настоял. Комкрыла согласился, он вполне мог без нас обойтись: в отношениях с экзотианцами возникла полная недоумения пауза. Они не понимали нашей тактики — а мы понимали, что у них трения в руководящей верхушке.

Девушку мои бойцы уже называли за глаза Змерайей и Привидением. Кроме блестящих чёрных волос, на которые украдкой не косился только ленивый, имелось: пронзительные черно–синие глаза, не меньше тонны высокомерия, походка даже не от бедра, а из самой глубины женского естества, и вечно задранный подбородок. (Я подозревал, что тяжелый хвост просто не даёт Проводящей смотреть под ноги).

А ещё Дарайя любила возникать из пустоты. Ни один дежурный не сумел пока остановить Проводящую иначе, как перед самым своим носом.

Ну и командовала она — тоже ничего. В первый же день выяснилось, что заниматься только со мной девушке скучно. Она обошла наземный лагерь, развернутый на левом берегу Тарге в предгорьях старой Крайны, а вечером во время общего ужина ткнула пальцем: «Ты, ты и ты. А если кто–то захочет сам — выгонять не буду. Может быть».

В результате выяснилось, что предполагал я почти правильно. Выбрала она Роса, Дерена, Тусекса, Неджела, Эмора и Лимо Вайкунена. Но Рос после ужина в указанное место не явился, Лимо — тоже. Лимо Вайкунен был парень добрый и контактный, даже сержанты звали его по имени, но он служил на КК бойцом, а остальные выбранные — пилотами. Пилоты — элита любого корабля. Лимо просто постеснялся. Рос, похоже, тоже. Он вообще сторонился девиц. Только с Вланой у него не сразу, но установились какие–то дружеские отношения, и это было именно исключением из правил.

За Вайкуненом я послал дежурного. С Росом такое не прошло бы, лейтенант сам мог дежурного «послать» куда угодно. Не в карцер же мне его потом сажать, да и обстановка не боевая… Однако пока я размышлял, Дарайя сходила за пилотом сама.

Вернулась она быстро: голова вздёрнута, тяжеленная копна волос развивается по ветру, словно пламя на тонкой спичке. Позади плёлся сгорающий от стыда Рос. Чего–то леди ему наговорила.

Я думал, сам не придёт никто, но от лагеря отделилась квадратная фигура, её обогнала черная точка и понеслась к нам. Кьё. А следом хромал Логан, ногу он подвернул, а медики ещё не высадились. Я так и не понял — сам Логан пришёл, или собака его притащила.

Вечер был теплый, Дарайя усадила нас на пластиковых покрывалах прямо у реки и начала мучить.

— Теперь будем искать «точку равновесия». Встаньте!

Младшая Проводящая гибко распрямилась прямо из своего хитрого переплетения ног. Ну, натуральная змея! Я с трудом разогнул подпираемую кулаками шею и поднялся с пуза. Хотелось зевать.

— Определите точку равновесия тела сами, как вы это понимаете. А я посмотрю.

Это было легко, любой боец знает, где у него точка равновесия в любой позе и в любой момент. Я немного согнул ноги и качнулся вперед–назад, проверяя.

— Нет, — улыбнулась мне Дарайя. — Ты корректируешь позу и делаешь её и физически устойчивой. А ты должен встать устойчиво с иной точки зрения. Смотри: ноги на ширине плеч, руки опущены. Это касается и остальных. Ищите точку, за которую бог мог бы поднять ваше тело одним пальцем. Вокруг которой вас можно раскрутить в пространстве как угодно, хоть вверх ногами. Причём примерно я вам уже сузила поиски. Проведите горизонтальную линию между сосками и вертикальную по позвоночнику. Боевого равновесия, как нам пытается изобразить капитан, быть недолжно. Напротив, сделай так, мальчик…

Теплая ладонь легла на мое голое по причине грантского лета плечо. Я едва не вздрогнул.

— …чтобы я могла уронить твоё героическое тело одним пальцем. Не бойся, это будет не слабость. Ищи. И вы тоже, — обвела она глазами остальных. — Я повторю вам пока про природу чувств.

Проводящая так же мягко села, словно стекла в переплетение голеней и бёдер. Волосы взметнулись на миг и снова покатились по плечам.

Парни мои застыли, глядя на это великолепие. Дарайе же было глубоко начихать на наши раскрытые рты и напряжённые тела. Она знала, что гормонов бойцам КК дают достаточно, чтобы массово не сойти с ума от красивой женщины.

Она уперлась ладонями в бёдра и продолжила нас воспитывать.

— Чувства живых существ имеют четыре основные ступени. Первая — физическая. Обоняние, осязание, зрение, слух. Ими наделены в большей или меньшей степени все живые существа. Вторая — эмоциональная. Радость, любовь, страх и прочие гормональные проекции тела на психику. Третья — ментальные. Их генерирует уже тело вашей мысли. Сострадание и сопереживание. Зависть. Алчность. Гнев. Четвертая — кармические. Чувства принадлежности к роду и виду человеческому. Стремление выживать в группе. И, наконец, пятая ступень. Вот тут мы пока имеем мало примеров. Но пятая ступень — опора высших наших тел. То, что независимые учёные склонны считать третьей сигнальной системой человека. Чувство восприятия без слов. Чувство равновесия во Вселенной. Ну?! Продемонстрируете вы мне сегодня это равновесие или нет?! Чтобы овладеть «точкой» нужно сначала её ощутить, найти!

Я видел, что не только у меня не получается. А уж Дарайя — тем более видела. Она не раздражалась, нет, но голос повышала.

— Я буду за вас работать над собой, да?!

Неуловимое движение и Проводящая оказалась у меня за спиной, только волосы взметнулись на периферии зрения.

— Выпрями спину! Позвоночник прямой. Такой прямой, чтобы небо могло напиться через него земли. Голову не задирать. Подбородок под углом 90 градусов! Вы должны ПОЧУВСТВОВАТЬ, что бог может взять вас за макушку и приподнять. И тело ваше тогда потянется следом, бесконечное, как время.

Она положила мне горячую ладонь на левую лопатку.

— Закрывай глаза. Что ты видишь под моей рукой?

Я закрыл. Место, про которое говорила Дарайя, действительно виделось внутренним зрением как сгусток.

— Пятно вижу.

— Ну вот это оно и есть, — сказала она ласково и погладила меня по спине. Видишь, как сдвинуто от средней линии в сторону сердца? Тень, интуиция. Запоминай, как ты его ощущаешь, завтра — не буду помогать.

Она легонько похлопала меня по спине и отошла к Лимо.

Я стоял. Небо проникло–таки в позвоночник… Затылок тянулся и рос вверх, словно я дерево. А в груди горело сияющее пятно.

2. Тайэ, Цитадель

На Тайэ нет людей. Только горстка безумцев отдаёт ледяной бездне своё тепло. Нет там и городов. Лишь древняя цитадель возвышается среди ледяных торосов, давая убежище безумным.

Энрихе Лоо не боялся холода. Он вырос на благодатных Новых мирах юга галактики, и попросту не знал, что отнимает у человека здешняя белизна. К тому же одет он был в отличный теплоизолирующий костюм с программным обеспечением, ветер не резал его, защищенное электромагнитным экраном лицо, пальцы не лизала чёрным языком Нама, бич зазевавшихся на морозе. Лишь могучие Быки Цитадели разбивали перед ним лбы… Картинка на воротах, конечно, но какая! Звери почти живые, могучие, покрытые длинной шерстью. Нет, это не быки, вспомнил Энрихе, это яки, животные покинутой Земли.

Яки вздыбились — ворота открывались вверх и назад, вынужденная предосторожность на случай снежных заносов.

Гарман выбрался из шлюпки, попрощаться. Хороший, в общем–то, парнишка. Добрый, вдумчивый, не по возрасту готовый отвечать за свои поступки. Повезло ему, что будет под таким капитаном, как Агжей. Обнялись, по приобретённой на «Вороне» привычке. Повинуясь случайному порыву, Энрихе достал из внешнего кармана небольшецкого багажного контейнера сувенирный блокнот и протянул сержанту.

— Держи на память. Хорошая штука. Распознает самую невнятную речь, переводит в печатный текст и запоминает звуки, активируется щелчком. Щёлкни пальцами — настроится именно на твой щелчок.

Они ещё раз обнялись.

Пасть Цитадели была раскрыта, и как гигантский язык лежал перед иннеркрайтом легкий деревянный настил, уложенный прямо на снег.

Энрихе взбежал на настил и только тогда увидел встречающих. Они стояли небольшой группой у левой из башен–близнецов, выдвинутых к самым воротам. Четверо бородачей — трое молодых и один в возрасте. Причем у того, что в возрасте, была непривычно короткая борода. Лорд Михал! Сам вышел, ишь ты… Впрочем, он здесь не такого и высокого полёта птица. Здесь ему не Аннхелл.

Энрихе вежливо улыбаясь, пошёл к группе мужчин. Вглядываясь на ходу в лицо старого лорда, он понимал всё явственнее, что у лендслера куда больше проблем с отцом, чем у него самого.

Церемония приветствия прошла, как по нотам. Выручил этикет, который Энрихе знал в тонкостях. Он начал как принято в Домах Камня, и ему с облегчением ответили в той же манере. Находясь на чужой земле, встречающие вполне могли приветствовать гостя по его протоколу, а вот выбрать что–то родное всем оказалось затруднительно — молодые бородачи прибыли, похоже, из разных земель. Суровые лица троих молодых мужчин немного смягчились, высокомерие их порождала неловкость ситуации. Скорее всего, они были отпрысками знатных семейств, отправленными в родовое гнездо для обучения. На Тайэ принято обучать уже совершенно взрослых, переступивших рубеж сорокадвухлетия. И, тем не менее, Колин говорил, что его отдали мастеру в пять. Забавно…

Самого высокого бородача звали Арбех. Радогаст Арбех, если Энрихе правильно помнил генеалогию этой фамилии. Младший и любимый сын прево Арбеха, главы основной имперской синоидарной церкви в южном секторе. Вот незадача, а наследник–то, значит, ереси обучается? Впрочем, сбреет потом бороду, никто и не заметит.

Худощавый оказался самим Кейси Скароби. По информации разведки — убийцей и шпионом, по генеалоги — побочным сыном одного из Ксайских баронов. Кого именно, учитывая не самые «золотые» корни, Энрихе запамятовал. Тем более что сына папаша признавать не собирался.

Низенький назвался Игор Крашего. Видимо, из славянских полукровок, осевших во времена первой волны на Тайэ. Как выяснилось позже, Энрихе угадал, Игор действительно родился и вырос здесь, среди снежных торосов и сияющей белизны.

Иннеркрайт предположил, что встречают его ученики мастера и попал, но что принесло к воротам старого Вашуга, так и не сообразил. Был лорд Михал мрачен, морду имел насупленную, и даже дикую, однако, плохих намерений, кажется, не питал. И на том спасибо.

Одногодки постепенно разговорились, лёд первого недоверия был сломан, а лорд Михал, к счастью, не выразил желания двинуться в одном направлении с ними. Кейси, как выяснилось, был ходячим сборником анекдотов, Радо знал кучу своих и чужих сплетен, а Игор — просто знал всё вокруг. Энрихе предстояло встретиться вечером с кем–то из мастеров, а с утра Игор предложил прокатиться на местных лыжах, по его мнению, погода ожидалась самой подходящей.

Ворота сомкнулись, был втянут в маленькую башенку и деревянный язык настила, и Энрихе впервые за эти сумасшедшие дни почувствовал себя полностью защищенным. Цитадель напоминала утробу матери — в ней бился только мерный пульс мыслей её мастеров.

3. Грана, правобережье Тарге

Абио склонился перед Дарайей так низко, как склоняются перед Великим мастером. Шутит или издевается? Или дело в том, что Проводящая — женщина?

Секунду она стояла с привычно вскинутой головой, являя поклону бретера задранный подбородок, и вдруг стекла, коснувшись ладонями песка:

— Целую землю у твоих ног.

Тоже хороша — тут тебе и ирония, и самоирония — сам догадайся.

Нет, эти двое друг друга стоили — видавший виды забияка–грантс и молоденькая эйнитка. Я подозревал, что ей лет 50, как минимум, но для Проводящей это не возраст. Выглядела, она моложе, едва ли на тридцать, да и то, если приглядеться. А вот грантс за внешностью не следил — лицо обожжено солнцем, изрезано ранними морщинами.

— Абэ, Проводящая, — сказал он, и ещё раз склонился, уже в обычном вежливом поклоне.

Дарайя наклонила голову.

Да, хороши фрукты–овощи…

— Привет, Абио, — сказал я. — Как спалось сегодня?

Ночка вышла та ещё. По причине необычно жаркого для этих мест лета ледники в горах подтаяли, Тарге хлебнул лишней воды и ночью пошёл на штурм близлежащего поселка. Беды с нашей помощью избежать удалось. Повезло грантсам — роль мастера отлично сыграла эйнитка, поднявшая меня в посреди ночи. Хватило и техники и рабочих рук. Иначе — смыло бы поселок к Темной матери.

— Хорошая ночь, — кивнул Абио. — Куда уж лучше.

Сапоги его были покрыты засохшей грязью. Места нашего ночного сражения с одуревшей рекой он проезжал по пути в лагерь, и видел, откуда родом моя ирония. А вот с эйниткой–то — чего не поделил? Разница школ? Или извечное противостояние между мужским началом и женским? На Гране я не видел мастеров–женщин, а у эйнитов в этом плане — полное равноправие.

— Не буду прерывать ваши занятия… — вежливо протянул Абио.

— Может ли прервать чувствующий? — удивилась Дарайя. — Ждешь воды, огня или беседы?

— Буду рад, — согласился грантс и сел рядом со мной.

Вот как? Забавно.

Дарайя не удивилась. Она продолжила обучать нас, как она выразилась, нормальному дыханию. Абио сидел молча, полуприкрыв глаза. Он ехал всю ночь и, наверно, просто дремал. Проснулся только когда мы, закончив упражнения, заспорили. Я уж и не помню, кто из парней первым брякнул какую глупость, я тоже почти уснул. Но, услышав голос Проводящей, выскользнул из сладкого полунебытия.

— Декларативные истины меня не интересуют вообще. Ими забиты все учебники, но назови хоть одного, кто чему–то научился по учебникам? Истина познаётся: телом — в движении, разумом — в умственной работе, душой — в сопереживании. И только дух — знает. И мы учим тело, душу и разум слышать, что им говорит дух!

— А может, у меня и духа никакого нет? — весело предположил Дисти Эмор.

Парнишка он был бедовый, стеснительности — ни на кредит. Дерен фыркнул. Ано Неджел поднял затуманенные сном глаза. Он тоже почти всю ночь не спал. Бойцов и молодняк мы разбили на две смены, а про себя, как водится, позабыли.

— Ну вот и проверим, — сказала Проводящая. — Она легонько коснулась коротко стриженого затылка Эмора и улыбнулась. — Потом расскажешь нам, где ты был.

Парень ничего не понял, я — тоже. Абио сидел, словно соляная статуя — застывший и невозмутимый, только в глазах Дерена я заметил беспокойство. Давно бы надо поговорить начистоту с этим парнишкой.

Бойцы с облегчением поднимались с импровизированных ковриков. Впереди маячил второй завтрак — вещь менее святая, чем обед, но требующая серьёзного подхода, учитывая нахождение на грунте и соответственное пищевое разнообразие.

Я проводил Абио в свою палатку, чтобы он смог умыться и отдохнуть с дороги. Грантс вошёл первым, поклонился середине жилища, обернулся ко мне, чуть кивнув…

Я понял. Улыбнулся и опустил голову, чтобы он мог коснуться моего виска. На Гране мужчин не называют мальчиками. Здесь и двенадцатилетний подросток может принять «домашний» жест за оскорбление, на него требуется разрешение младшего. Раньше я бы просто не заметил этого предлагающего поворота головы, не почувствовал ментального посыла. Я изменился.

— Изменился, — кивнул Абио. — Может быть, это хорошо.

— Почему — может быть?

— Многие мечтают жить без перемен. Так легче. Не расти, не изменяться, не воевать…

— Сравнил…

— Сравнил, — согласился он.

Принесли завтрак. Я кивнул Абио, вытирающему руки.

— Хариш? — спросил он, называя принесённую нам кашу с мясом здешним словечком.

— А кто его знает, — пожал я плечами. — Будем пробовать.

Абио согласно покивал головой и достал из наплечной сумки серебряную ложку.

Мы уселись за пластиковый столик. Каша пошла отлично. Ароматная, посыпанная сушеными травами, мясо — выше всяких похвал. Пахло оно так, как может пахнуть только недавно бегавшее по лесу мясо. Мои парни тут что, охотятся, что ли? Я вспомнил, что с утра не видел Кьё. И хитрую–хитрую морду Джоба тоже вспомнил. Кто разводом дежурных занимается, если Гармон ещё не вернулся? Келли? И у Келли физиономия сияла утром лучезарнее некуда. Охотнички, Хэд их возьми. Но было так вкусно, что я махнул на самодеятельность Джоба рукой, мясо же. Разве что…

— Мои парни тут ничего часом не нарушают? — спросил я Абио.

— Здесь и твоя земля, — он поддел кусок покрупнее и отправил в рот. — Какой хариш без убоины? Вот разве что женщина ваша будет против. Эйниты не едят мяса.

Нет, что эти двое не поделили, всё–таки? Я съел свою порцию и размышлял: попросить принести ещё, или жрать надо меньше?

— Старинное разногласие, — хмыкнул грантс. — На тему — может ли одна женщина заменить двух извращенцев…

«Хорошо, что Проводящая не слышит», — подумал я и спиной почувствовал, как раздвигается полог палатки!

Грантс вежливо кивнул входящей и продолжал есть. Я послал дежурного за чаем. Дарайя явно всё слышала. Мяса она не ест, попробуем ублажить чем–нибудь сладким.

Подсознание советовало тихо смыться, и пусть эти двое сами выясняют, кто кому и чего должен, но я же не трус, нет?

Дарайя неожиданно взглянула на меня искоса, и я опустил глаза. Слава Богам, дежурный внёс чайник и целую вазу с местными сладостями. Мы отвлеклись, разливая превосходный напиток. Не чай, конечно, в привычном смысле слова, но не хуже. Мне очень понравилось. Нужно будет взять с собой.

— Так что ты там начал про извращенцев? — ласково спросила вдруг Дарайя.

Таким тоном просят передать чашечку или конфету.

— Про двух? — уточнил, прихлёбывая чай, Абио. — Из рода Красного эрцога? — он подул в чашку и пар над ней вдруг сложился в похожий на ромб знак.

— Кровавого, ты хотел скатать? — куртуазно уточнила Дарайя, и пар над чашкой окрасился в алый цвет.

Я заморгал от неожиданности.

— Кровь земле не помеха. А Спящий смотрит на всех одним оком, — продолжала Проводящая, лукаво улыбаясь Абио.

Так они и будут бросать друг другу ничего не значащие для меня фразы. Я решился:

— А что за разногласия ты имел в виду? — спросил я грантса.

— Очень старая история, — вернул он Дарайе улыбку. — Этакий мужской шовинизм, как полагают кое–где.

— А подробнее? — я решил настоять на своём.

— Сказано же — история старая, и не стоит тебе её знать, мал ещё, — отрезала Проводящая. — А суть спора: может ли женщина то, что нормальный мужчина не в состоянии.

— Не в состоянии по причине законов морали, принятой у мужчин, — добавил Абио.

— Можно понятнее? — попросил я.

Абио посмотрел на Дарайю. Она пожала плечами и взяла из вазы орех в сахаре.

— Я не объясню, — сказал грантс. — Не сумею так, чтобы ты понял.

Дарайя фыркнула и взяла ещё один орех.

— Что уж тут запредельно сложного? — спросила она Абио. — Вот только слов он таких не знает, так можно же и показать. Ну–ка, встань, любопытный ты наш, — кивнула она мне.

Я выбрался из–за стола.

— Представь, что от точки равновесия вниз провешен маятник. Груз — на уровне солнечного сплетения. Попробуй качнуть этот условный маятник вперед–назад. Ты должен почувствовать, словно у тебя там действительно есть маятник.

Попробовал. Кажется, что–то ощутил даже.

Дарайя кивнула.

— Вот так работает «мужская» энергия во Вселенной. Мы называем её «направляющая». А теперь заставь маятник вращаться по часовой стрелке.

Я попробовал, но видно устал, потому что внимание всё время соскальзывало, и я терял ощущение.

— Это труднее для тебя, — успокоила Проводящая. — Так работает женская энергия, её называют — стабилизирующая. А есть иные — искажённые формы движений энергии, но тебе об этом знать рано. Сядь. Суть спора вот в чём. Мужчинам, — она покосилась на Абио, — обычным, нормальным мужчинам — очень трудно поддерживать женский тип движения энергии. И почти невозможно — оба сразу. Потому, что бы не представляло из себя энергетическое воздействие на реальность, мужчинам лучше работать парой. С равным или с женщиной. Потому что реальность нужно как бы раскачать сначала, а потом стабилизировать изменения. Если не сумеешь раскачать — беды нет, просто ничего не выйдет. Не сумеешь закрепить изменения — новый пласт реальности может снести игрока вместе с его миром А вот женщина в состоянии в одиночку работать разом и с направляющей и со стабилизирующей энергией. Мужчины, правда, не согласны с этим тезисом… — она усмехнулась, — с довольно древних времён.

Абио пожал плечами:

— Женщины во все века утверждали, что могут всё.

— А что говорит Великий мастер? — поинтересовался я.

— Не знаю, — удивился Абио. — никому не пришло в голову загружать его ерундой.

Дарайя подняла глаза к низкому потолку и развела руками:

— Мужской шовинизм, как это ещё назвать.

— Так продемонстрируйте им? — предложил я.

Дарайя посмотрела на меня пристально и сердито:

— Это ты серьёзно сейчас сказал?! Ты полагаешь, что дабы доказать друг другу очередную глупость мы будем сейчас рвать нити и перекраивать реальность?

Я растерялся.

— Рвать–то зачем? Нельзя что–то маленькое сделать, простое?

— Можно, — согласилась Дарайя не меняя тона. — Но я не знаю, как у вас детей наказывают в воспитательных целях? Ограничением свободы?

Абио расплылся в улыбке. Неподдельный гнев проводящей здорово развеселил его. Он потянулся, достал из висящей рядом сумки цилиндрик электробича и протянул ей.

— Лучше вот так, — предложил он. — Более распространённый способ.

Нужно знать, как относятся эйниты к насилию, чтобы оценить глубину оскорбления, нанесённого Дарайе. Одна не изменилась в лице, не сказала ничего, хотя глаза её просто впились в грантса. Медленно–медленно отставила она чашку… — и вылетела из палатки.

— Женщины, — усмехнулся Абио. — Какое уж тут равновесие, когда ни капли самообладания?

История двадцать восьмая. «Два берега»

1. Грана, правобережье Тарге

У реки — два берега: один пологий, другой обрывистый. Мы стояли лагерем на обрывистом берегу.

Отдыха особенного не получалось. Эйнитка требовала от меня по три–четыре часа медитации в день, психическая, эпитэ ма хэтэ.

Кое–что, правда, выходило само собой. Например, «маятник». Взять что–нибудь и раскачать.

Первый раз я случайно попробовал «раскачать» сам себя в шлюпке. Решил облететь окрестности с Росом на предмет состояния горных склонов и ледников, а то, как бы нас не смыло очередным селем.

Водосбор Тарге — красивое место. Берег местами причудливо нависает над мощной горной рекой. Деревья, похожие на сосны, удерживают его своими корнями. Но там, где нет «сосен» — только каменистые осыпи и разбросанные по округе ритуальные пирамидки из базальта, иногда — в человеческий рост.

Летели, записывали, что и как, чтобы ещё раз взглянуть в лагере… И заметили на высоком скальном выступе тоненькую женскую фигурку. Проводящая! Влезла–то она туда — как? А как спускаться будет?

Пока я размышлял, Рос развернулся и завис над выступом. Предложение было недвусмысленным, но Дарайя не отреагировала. Она смотрела куда–то вдаль, волосы развевались по ветру.

Рос решил, что она в трансе, а значит — не соображает ничего. Трансы эти мы у неё уже наблюдали — замрёт вдруг, и хоть землю рядом взрывай. Потому пилот выругался, притиснул шлюпку к скале на расстояние минимума силового щита и спрыгнул вниз, намериваясь подхватить Проводящую и погрузить как свёрток. Но свёрток вдруг пришёл в себя, вывернулся и заскакал сломя голову вниз.

Рос — за ним!

Пока я разблокировал управление, Дарайя успела спуститься, прыгая, как коза, а пилот, не удержав заданного ею темпа, оступился и рухнул следом.

Нет, Рос не разбился. Он сгруппироваться и включил простенький доспех, который надел перед полётом. Но высота была значительная, и его всё–таки помяло.

Дарайя успела первой. Она уже отключила защиту и растирала пострадавшее плечо, когда я сел рядом. Цел, слава Богам. Хотел помочь Хьюмо подняться, но Проводящая отстранила меня и продолжала копаться у него в мышцах. Она работала сосредоточенно и самоуглубленно, я исподтишка разглядывал её гладкое, молодое лицо. Сколько же ей всё–таки лет?

— Всё, — выдохнула она, наконец.

Рос сел. Ощупал себя. Морда у него была ошарашенная и глупая.

Я фыркнул.

— Ладно, давайте в шлюпку, — сказал примиряющее. — Мы ещё дальние склоны не осмотрели, как планировали. Предчувствия — это отлично, но съемку тоже надо сделать. Одно другому не помешает.

Дарайя кивнула, соглашаясь, и пошла к висевшей рядом шлюпке.

Рос потряс ушибленной рукой.

— Как это она так, а? — спросил он меня.

— Скакала?

— Плечо же вынес начисто…

Он ещё раз ощупал руку, с недоумением покачивая головой, видимо, не ощущая боли там, где ожидалось.

— А чего ты хотел? Эйниты не только баки забивают, они и лечить умеют. Пошли, давай, а то она ещё и с управлением шлюпки разберется!

Я шутил, а самому стало вдруг не весело. Что–то поднялось во мне мутной волной и надавило на сердце. Стоим тут, понимаешь, не понять где, под сель бы не угодить!

Только набрали высоту, как горы дрогнули, и автоматика перекинула полярность так, что нас тряхнуло.

— Землетрясение, что ли?

— Лавина рядом идёт, — тихо отозвалась Дарайя. — Ничего. Давайте в лагерь. Устала я.

Она вздохнула и прикрыла глаза. Рос обернулся, пристёгивая Проводящую. С лица его ещё не сошло удивлённое выражение.

— Давай завезём леди, — предложил я. — Потом вернёмся и доснимаем.

Рос, кивнув, развернулся, и мы заскользили вниз, в долину Тарге.

В горах особой скорости не наберёшь и, от нечего делать, я нашёл внутри себя этот самый маятник. Стал учиться раскачивать вперед–назад, как показала мне во время спора с Абио Дарайя.

Сидел я в кресле второго пилота, но бездельничал, Росу помощь не нужна. И вдруг он меня окликнул, выбивая из того странного состояния, где я пытался раскачать, по сути, часть самого себя.

— Капитан, что–то у меня указатель скорости врёт. По приемнику давления и зондам — двести сорок идём, а по указателю — триста. На профилактику надо ставить шлюпку.

— Это он маятник качает, — тихо сказала Дарайя. — Горизонтальный маятник ускоряет движение за счёт субъективации времени. В одной из точек отсчета вы начинаете двигаться быстрее.

— Да, ерунда, — не подумав буркнул Рос и прикусил язык. Спорщиков Дарайя укрощала быстро.

— Прекрати баловаться, мальчик, — сказала она мне. — Скорость и упадёт.

— Да я уже…

Шкала указателя издевалась над нами. Руки Роса неподвижно лежали на пульте, но скорость, судя по прибору, падала, пока не дошла до заявленных двести сорока.

Мы переглянулись: совпадение, может?

Я плавно потянул внутренний маятник назад и цифры на приборе прыгнули.

— Ты…это, — сказал Рос. — Потише.

Но ведь не может же такого быть!

— Прибор пусть проверят, как прилетим, — приказал я. Хотя уже понимал: указатель исправен, это у меня дефективность всё нарастает. Уже приборами фиксируется. Доигрался.

2. Тайэ, Цитадель

Чтобы покататься на лыжах мы взяли холду и полетели к океану. У цитадели — слишком много скальных выходов, да и местность повышается в сторону гор — упреешь, а не покатаешься. Холда — медленная такая бочкообразная машина, больше всего похожая на транспорт для естественных сыпучих грузов. Даже рассаживаться в ней полагалось не как попало, а симметрично, чтобы не перегрузить.

Пока летели — казалось тепло, высадились, и холодный воздух ежом полез в лёгкие. Энрихе включил электромагнитный экран, сразу отделивший его от морозных иголочек. Спутники защитили лица масками, а Игор — вообще довольствовался бородой. И скоро иннеркрайт понял причину. При быстром движении электромагнитный экран просто не справлялся с воздухообменом. Пришлось добавить мощности, но кривая расхода батареи сразу разъяснила ему, почему здесь пользуются более экономичными масками.

«Батарея в таком режиме долго не проработает, а сядет — конец всему и мы с тобой чужие», — подумал он весело, силясь догнать спутников, убежавших по глади замерзшего океана на полкилометра вперед. Энрихе не привык к бегу на лыжах, да и последние события здорово ослабили организм. Пришлось подключить волю, чтобы не опозориться.

Наконец, остановились передохнуть, потные, запыхавшиеся, с заиндевевшими лицами. Игор предложил посмотреть на морского зверя и убежал проверить, вышли ли коэ и агуа к кромке воды на места обычной лёжки. Остальным же он посоветовал покататься пока неспешно, чтобы остыть.

И они покатились. Двинулись потихоньку в сторону незамерзающей реки в океане, где теплое течение держало чистой полосу воды. На ходу балагурили, при небольшой скорости и Энрихе стало комфортно и весело.

И тут Радо заметил чудесный ледяной холм, сияющий и искрящийся на солнце. Как водится, стали снимать, потом кто–то предложил троим залезть наверх и скатиться, а четвёртому снять голо. Энрихе остался снимать, что–то противилось в нём этой затее. Не хотелось ломать красоту ради глупой забавы? Разобраться во внутренних противоречиях он не успел, потому что «холм» вдруг поднялся на задние лапы и утробно рявкнул, являя солнцу мощные кинжальные клыки. Маленькие стеклистые глазки и подходящие для охоты на морского зверя когти дорисовали образ. Это был вашуг.

Зверь оказался молодым и глупым — на солнышке его разморило, и людей он сразу не учуял. Только шум под самым носом разбудил доростка, обалдевшего от такой букашечной наглости. Показался он «букашкам» со страху едва ли не больше транспорта на котором прилетели. Люди замерли.

Вашуг принюхался с любопытством и недоумением, облизнулся и направился к стоявшему ближе всех Радогасту.

— Сюда иди! — несильно крикнул, чтобы не напугать зверя, Энрихе. — Спиной пяться к нам и смотри на него.

Но Радо стоял. Похоже, остолбенел от страха.

Зверь был уже близко. Он поднял белоснежную лапу, чтобы начать игру с человеком.

Энрихе, ругаясь про себя, выхватил тестед и прицелился, лихорадочно вспоминая, где у этой твари жизненно важные органы. Вашуг почувствовал угрозу, обернулся к нему и рявкнул на такой низкой ноте, что мышцы остекленели. Иннеркрайт не смог даже сглотнуть онемевшим горлом.

«Напугал рыбака веслом», — развеселился он. После «клобуков смерти» Энрихе с трудом мог представить воздействие, способное полностью парализовать его волю. Легким ментальным усилием он выскользнул из наведенного ступора. Остатки страха тоже испарились. Вашуг, кажется, даже уменьшился в размерах.

«Хорошо! — подумал иннеркрайт. — Теперь иди ко мне, зверушка. Хорошая зверушка! Иди, мы с тобой поиграем!»

Он начал выстраивать ментальный образ, даже сумел на миг завладеть вниманием зверя… Но вашуг вдруг затряс головой, словно Энрихе был для него совершенно несъедобен и повернулся к бледному как снег Радогасту.

Иннеркрайт выругался и утопил кнопку разрядника. Выстрела не последовало. Тестед остыл на столько, что генерация заряда горела в области «ожидание». Энрихе обхватил стабилизатор подачи импульса руками, задышал на него, уже понимая, что дыхание не пропускает электромагнитный щит.

Хищник вытянул длинное рыло к остекленевшему Радо и раскрыл пасть, готовясь откусить голову.

Иннеркрайт заорал и швырнул бесполезное оружие зверю в морду, но тот даже не оглянулся.

— Хоо! — раздалось над самым ухом Энрихе, и тело его ответило запоздалой дрожью. — Хоо на ска! Атэмэ! Дисти на! Хоо!

Перед вашугом вырос безоружный Игор.

Он не махал руками, просто смотрел в глаза зверю и сердито кричал на него. Кричал так же низко, как только что взревел вашуг.

— Хоо на ска!

Зверь вздыбился, тряся озадаченным рылом.

— Хоо!

Хищник был молод, людей до этого не видел. Мотая головой, чтобы избавиться от раздражающих звуков, он стал отступать, пятясь к свободной воде. Только продрейфовав задницей вперед метров тридцать, зверь повернулся и, огорченно рявкнув, затрусил подальше от глупых букашек, которые так вкусно пахнут и так сердито ругаются.

Вот и оставь вас, — устало сказал Игор. — Вашуга–то вы где раздобыли?

— Ааа… С горки хотели с него скатиться, — пробормотал Кейси, стоявший с многозарядником в руке, но только сейчас сумевший отойти от парализующего рычания зверя. — А он не захотел от чего–то.

Радо медленно оседал на снег.

Прогулку никому продолжать не хотелось, и Игор вызвал холду. По дороге он завёз их таки на берег незамерзающей реки в океане, но огромные ленивые звери не впечатлили Энрихе, куда им было до вашуга.

3. Грана, правобережье Тарге

На следующее утро вернулся Гарман, захватив с собой и Млича. С этого момента на «Вороне» (теперь уже «Персефоне») не осталось никого, кроме ремонтников и дежурных.

А ещё мерзавец замполич притащил реанимированного Лекуса.

Втроем они вывалились из шлюпки буквально в двух шагах от меня и Дарайи. Я объяснял ей как раз про обеззараживание питьевой воды, а она утверждала, что наше обеззараживание опаснее взбесившегося Тарге.

Тут они и нарисовались. Первым спрыгнул Гарман, совесть которого была начищена и блестела, потом Млич вытащил на божий свет Оби Лекуса. Млич обладал более тонкой нервной организацией и чувствовал задним местом, что зря они сюда рейд–капитана привезли.

Я смотрел, размышляя: мне сразу казнь устроить, или отложить на послеобеда?

Пока думал, Дарайя оглядела всех троих и хмыкнула:

— Ну вот и прибыло вашего полку. Ещё трое.

— В смысле? — не врубился я.

— Ещё трое, говорю. Особенно вот тот, ушастый. Проследи, чтобы вечером все у реки были.

И она направилась по своим делам, оставив меня тихо обалдевать. Это, значит, что? И Млич, и Гарман, и Лекус? Квэста Дади амаи гата! Может, удавить Лекуса прямо здесь — нет человека, нет проблемы?

Лицо у меня, видимо, мыслям вполне соответствовало. Лекус попятился к шлюпке. Гарман заоглядывался и захлопал глазами.

— Нагулялись, — невесело усмехнулся я. — Сержант Гарман, примете обязанности у Келли, пообедаете и ко мне! Лекуса возьмёте и Дерена. А вы, Ивэн — сразу зайдите.

Я пошёл к своей палатке, и Млич потащился следом. Едва миновав полог, он замер в дверях.

— Бить будешь, капитан?

— А что ты натворил?

— Я?

— Ну не я же. Кто боится, того и бьют, — я фыркнул. — Садись, давай, рассказывай.

— Что рассказывать?

— Как дошёл до такой жизни, что эйниты на тебя пальцами показывают. Будешь темнить — тогда подумаю, какой фарш из тебя делать: диетический или вместе со стулом.

Я шутил, но до Ивэна не доходило.

— Капитан, я не понимаю…

— Ну чем–то ты же должен от нормального человека отличаться?

Навигатор обречённо кивнул и сел.

— Ну? — нажал я.

— Сам себя последний месяц не узнаю, — Млич покачал головой. — Из себя выхожу по каждому пустяку. Ночами — Хэд знает что. Думал сначала — вирус. Кровь два раза сдавал — ничего. Потом думал, оттого, что близко к Плайте стоим. Может, воздействие какое–то. Но вы улетели, капитан, «Ворон» отогнали к ремонтникам, и стало ещё хуже. Спать совсем не могу. Кошмары снятся — то я убиваю, то меня убивают.

— А переаттестацию ты когда проходил?

— Да вот в доках и прошёл! — Млич почти выкрикнул.

— С медкомиссией? — поинтересовался я, зная процедуру и подразумевая ответ.

— Ну, как иначе–то!

— Тише, не ори, — я достал из ящика походного стола ландгор и налил ему полстакана.

Спиртяру эту местную мне Абио привёз, на вкус она лучше многих. Я с ним выпил. Надеялся узнать что–нибудь про сапфир. Но сапфир, по словам грантса, мне велел передать Великий мастер. Больше он не знал о нём ничего.

— Выдохни и глотай, тут градусов семьдесят, но пьётся легко. Ну! — я заставил Млича выпить и плеснул в тот же стакан воды. — Запивай. И — спокойнее, а то дежурные прибегут.

Что же это с навигатором–то у меня творится? Проворонил я его где–то? Если он не от меня заразился. Вдруг я не только в плане иммунитета заразный?

— Значит, психотехник ничего особенного не заметил?

— Спать сказал надо больше, — выдохнул Млич. — А так… Ничего особенного. А я спать как раз и не могу.

— Рассказал бы ему? Подключили бы к психовизору?

— Обойдусь, мне ещё этими мозгами работать.

— Ладно, успокойся. У нас тут Дарайя. И Абио завтра из–под горы вылезет, разберёмся. В руках себя держи немного, хорошо?

Полог дрогнул, заглянул дежурный, которого бесцеремонно оттащили, судя по возне, за шиворот, и ввалился Неджел. Спокойный, как Мать Зверья.

— Пожар? — спросил я.

— Млича пришёл выручать. Гарман говорит, у тебя такое лицо, будто все они уже трупы и проблема только в транспортировке, — улыбнулся лейтенант.

— Гарман поел?

— Они с Росом за Змерайей… за эйниткой полетели. Рос сказал, так лучше будет. Он–то в курсе про Лекуса.

Лекуса–пекуса. И какого Хэда я этого пекуса ещё на Аннхелле на удобрение не пустил?!

— Спокойно, капитан, спокойно, — покосился на меня Неджел. — Сейчас чаёк погреем. Всё будет нормально. Девушку привезём…

— Откуда? — переключился я.

— Так она же опять в горы пошла. По три раза в день на скалы лазит. Встанет там и стоит. Рос её приноровился забирать. Он боится, что она свалится рано или поздно, а она, — Неджел рассмеялся, — боится, что он свалится. И в шлюпку теперь сразу садится. Полный контакт.

Он хозяйничал в моей палатке не хуже дежурного. Нашёл и чайник, и припрятанные орехи в сахаре, которыми я прикармливал Дарайю.

— Понимаю, что ты на «Вороне» поесть успел, но, может, второй раз пообедаем? — предложил я Мличу.

Тот кивнул машинально.

Я крикнул дежурного и велел нести обед. Мы уже пили чай, когда ввалились всем скопом: Рос с эйниткой, Гарман, Лекус и Дерен.

Сытый я, обычно, не такой злой. Велел принести ещё два столика, усадил всех пить чай. На Лекуса старался не смотреть, чтобы не заводиться. С Лекусом лучше потом.

Когда допивали чай, пришёл Келли. Парой секунд позже заявился — Джоб. Оба пробормотали что–то невразумительное, но уселись. И тут полог снова дрогнул, пропуская Айима.

— А ты–то откуда? — подскочил я, чувствуя неладное.

— В–вязать, если что, — растерялся боец.

— Кого? — я огляделся.

Судя по лицам, выходило, что меня.

— Вы чего, ребята?

— Так это, — поднялся мне навстречу Келли. — Все говорят, что ты уже ямку копать приказал за лагерем. Ну, для Лекуса…

— Мусор я велел закапывать! Му–сор! С утра ещё. Откуда я знал…

И замолчал. Мне не верили. Подумаешь, делов–то было выяснить, что Гарман летит сюда вместе с рейд–капитаном.

Защитники, блин.

— Оби не виноват, — поймал мой взгляд Дерен. — Он хотел, как лучше. Кто ж знал, что фон Айвин до конца пойдёт, и что вы, капитан, уже на «Короне».

Оби Лекус поднялся. Видно, какую–то речь он заготовил, но теперь она из него не лезла.

— Я не предатель, — выдавил рейд–капитан и замолчал. И в стол уткнулся. — Если бы я… Я бы на «Прыгающий» и в столицу потом. Я не…

Всё, слова кончились. А говорят, болтливый был парень.

Айим тихонечко заходил сбоку. Видимо, на всякий случай.

— Гады вы, — буркнул я и сел. — Захочешь кому по шее надавать — так…

— Ну, по шее–то можно, — усмехнулся Неджел и встал. — Это — дело святое. Пошли, мужики.

Келли покосился на меня, но поднялся. Айима утащил за рукав Джоб. Через минуту в палатке остались я, Лекус и Проводящая. Она с удовольствием ела орехи и взирала на нас с материнской улыбкой. Дарайя точно знала, что ничего я Лекусу уже не сделаю.

4. Тайэ. Цитадель

Чернила замерзли. А может, Энрихе просто не справлялся со старинным устройством для письма? Непослушные пальцы скользили, буквы разбегались, да и холод… Но так хотелось написать отцу на настоящей бумаге. Он вздохнул и полез в шкаф за термокостюмом.

Келейку ему выделили маленькую, вырубленную в сплошном камне, температура держалась на плюс восемнадцати, но от узкого окна несло холодом и по ногам дуло.

В дверь постучали. Игор?

Иннеркрайт угадал — в проёме чернела широкоплечая фигура наследника здешней стужи. Плащ распахнут, рубаха — расстегнута и топорщится над кудрявым чёрным волосом на груди: кое–кому, оказывается, жарко. Он кивнул — заходи. Костюм надеть не успел — пришлось поставить чайник.

— Замёрз? — улыбнулся Игор.

— Есть немного, — ответил в том же тоне иннеркрайт. — И как у вас все вашуги ещё не передохли от холода?

— Шкура у них особенная. Потому и блестит так. Часть волосков срастается в чешуйки, это — верхний слой, он отражает или поглощает солнце, как зверь шкуру вздыбит, а второй слой волоса пропитан жиром и не дает промокать подпушку. У взрослых особей чешуйки иногда образуют своеобразный панцирь, не враз пробьешь. Наш–то вчерашний знакомец молодой ещё был совсем, подросток, тонны полторы, от силы.

— Как это? — удивился Энрихе. — Мне сначала показалось…

Он даже растерялся. Показалось–то, что тонн двадцать. Потом, правда, он сам себе удивлялся, глядя на уходящего зверя.

— Так пугает, — тепло и открыто улыбнулся Игор. — Не только рычит, но и морок наводит, что большой, мол, и страшный.

Он прошёлся по комнатушке, приземистый и широкоплечий, как гном из сказки, присел за деревянный стол.

— Мне другое не нравится. Не мастер я, понятно, но, думаю, именно за Радо зверь приходил. Если бы не ты, я бы не успел. Спасибо тебе.

— Не за что, — улыбнулся Энрихе. — Я ведь не знал, как с ним надо. А тестер — замёрз.

— Не знал, — согласился Игор. — Но не растерялся. Жалко ты не учиться сюда прибыл. Получилось бы у тебя. Я, когда ты на зверя смотрел, видел — любопытства больше, чем страха.

— Да я, вообще–то, не против, но кто меня возьмёт? Мастер и не говорил со мной толком. Посмотрел, кивнул — живи, мол.

Энрихе сам себе не признавался в том, что белая бездна зовёт его. Ещё когда в родовом гнезде Сиби был, на Домусе, замечал. Там — другая белизна, не такая сильная, но манила тоже. Хоть и холода не любил, а нравилось летать над бескрайними пустошами и горами, подсматривать за зверем. Особенно любил он игры скальных леопардов, айсхетов, как их там называют. Смотрел, как любят друг друга кошки, как растят детёнышей. Тамошний леопард — не чета здешнему хайбору, хотя общее в повадках есть.

— Есть, — улыбнулся Игор. — Мощные звери. Иного, матерого, и вашуг боится. Хайбор ловчее. Прыгнет вашугу за холку и рвёт его сверху. Тот только лапами машет. Редко такое бывает, на видео я смотрел.

— А мастер зверя, он в контакт входит или правда зверем становится? — не удержался Энрихе. Заразился, что ли, от капитана этого языкастого? Вопрос был из тех, на которые не отвечают.

Игор улыбнулся рассеянно, не зная, что и сказать.

— Я не мастер, — повторил он, разводя руками. — Но я полагаю, с каждым это происходит так, как знает только он.

5. Грана, правобережье Тарге

Когда Дарайя погладила Эмора по голове, и ночью он весь лагерь перебудил, это была всё–таки немного смешная история. Ну, приснилось парню, ну испугался.

Но этой ночью не проснулся только ленивый.

Я и сам видел во сне что–то странное. Оно не то, что напугало, но закрутило и выбросило меня из небытия. И тут же я услышал крик. Кто–то кричал во сне. Пока оделся, подскочило ещё человек двадцать.

Объяснить, что снилось, никто не мог. Сходились на том, что сон был неприятный и пугающий.

Дарайю едва нашли, она и ночью, уходила, оказывается для медитации в горы. Да так уходила, что дежурные не видели. Рос её однако, быстро отыскал.

Проводящая слушала нас, качала головой и долго расспрашивала Дерена. Парень запомнил свой сон лучше прочих: уродливый человек в черно–багровом костюме, и ночное небо с непривычными созвездиями.

История двадцать девятая. Этюд в неприятных тонах

1. Тэрра, Алдиваар — родовое поместье эрцогов Дома Нарьяграат

Низкорослый, кривобокий мужчина в чёрном плаще с багровой подкладкой шёл, прихрамывая, мрачным каменным коридором. Неровные звуки шагов возбуждали галоидные лампы, и они медленно разгорались перед ним, постепенно угасая за спиной.

Наблюдателю, замершему на узком карнизе под высоченным потолком, казалось, что по коридору медленно движется светящаяся змея. Но он не обольщался. Не был Энсель Айиктан Эйвори, эрцог дома Нарьяграат, какой–то особенной, сияющей гадиной. Он был просто гадиной. И премерзкой.

Походка эрцога казалась походкой работяги, уставшего от многотрудного дня. И если бы наблюдатель не видел плоды скорбных «трудов» Энселя Эйвори — вряд ли сумел бы догадаться, что клокочет и поёт в мерзком нутре кровавой мрази.

Но он видел! Он сумел запустить в подземелья Альдиивара сеть живых мнемографов. И теперь каждый слизень фиксировал изображение и передавал собрату нервный импульс, а специальная оптическая камера складывала эти сигналы в цельную картину. И картина была ужасна.

В Подвалах дома Нарья не просто пытали и убивали людей. Процесс был эстетизирован и поставлен на поток. Наблюдатель видел изогнутые коагулирующие ножи для фигурного снимания кожи с живых, иглы из жидкого нейлона, прорастающие в ткани жертвы, уникальные психовизоры и гипномашины высочайшего класса. Здесь использовали всё, начиная от самых свежих медицинских разработок и кончая приёмами пыточных алайских борделей.

Дождавшись, пока лампы погаснут, наблюдатель бесшумно спустился и исчез в ответвлении главного коридора.

Дрегор спешил, ему нужно было успеть передать увиденное, пока его собственная судьба не стала явью. Он мог, конечно, бежать, бросив всё, ради чего сюда прибыл, но долг уже перерос желание жить. Экспериат был поглощён узнанным и желал лишь исполнения миссии.

То, что ему открылось сегодня, ставило всё мироздание людей с ног на голову. Издавна в Сороднении считали, что мать Вселенная не принимает извращенцев, и искажённый Путь сам по себе невозможен. Он не вызовет отклика золотых нитей бытия!

Но Дрегор видел, как кровавые выродки приносили жертвы и пили энергию себе подобных. И паутина принимала в себя проклятых так же, как и святых. И правы были Ушедшие: нет во вселенной добра или зла — одна свободная творческая воля. Добро или зло — в самом человеке!

Дрегор ушёл в рассуждения и потерял бдительность. Огромная чёрная тварь с красными светящимися глазами вынырнула вдруг перед ним из темноты. Боргелианин бросил ей в морду горсть сонного порошка, но было поздно. Завывание зверя возбудило фотоэлементы, вспыхнул свет… Лицо экспериата совершенно точно запечатлелось теперь. И не на кристалле, а в локальной сети.

Следовало бежать, но боргелианин медлил. Собственная жизнь всё отдалялась от него и утрачивала смысл. Знание, вот что было дороже сиюминутности бытия. Дрегор замер у стены не в силах нести увиденное дальше, колени его подогнулись. Он должен отдать знание во всеобщую сеть и будь что будет!

2. Грана, правобережье Тарге

Я едва дождался, пока вернётся Абио. Тем же вечером собрал всех кто в теме у себя в палатке. Спросил Дарайю, брать ли Логана? Проводящая пожала плечами: пойдёт — бери. Он пошёл. Правда, забился в самый дальний угол, вместе с Лекусом и Кьё. Хотя… Какие дальние углы в помещении четыре на шесть метров? Просто уселись, гады, за спиной.

— На повестке дня два вопроса, — задал я тон сразу, чтобы было просто, но без перехода на личности. — Кто виноват и что нам теперь с этим делать. Начнём вот с чего, — я перекатился на пятках и уселся на стол. — У кого симптомы были до встречи со мной?

— Симптомы чего? — спросил наивный Гарман.

— Сумасшествия, — весело прокомментировал Неджел — Капитан полагает, что спятил, а мы от него заразились. С чего он это взял — никто не в курсе, но совесть захватила все ближние подступы и пошла на штурм…

— А капитан–то тут причём? — перебил Тусекс. Обычно веселый, сегодня он был мрачен и раздражителен.

— Ты у него спроси, — фыркнул Неджел.

— Ну, так я и спрашиваю!

Пилот поднялся, сразу заняв внушительный объем в пространстве.

— С чего вы это взяли, капитан?! Какое, к кадмо ребэ, спятил? Какие…

Дерен ущипнул Тусекса за ногу, тот рухнул на неустойчивый пластиковый стульчик… Ещё два–три таких падения, и прощай мебель.

Пилоты переглядывались. Они, видно, что–то обсуждали уже между собой, и мнения разделились.

Наконец, встал Неджел.

— Если вы, капитан, считаете, что БЕЗ ВАС кошмары по ночам никому не снились — вы крупно ошибаетесь. Снились, ещё как. А всё остальное… Да кто бы его понял! То, что показывает Дарайя, получается вроде. Но чему она нас учит? И почему все видели один и тот же сон? Этот карлик с уродливой мордой — кто это?

Я знал «кто это», но прикусил губу. Информация, озвученная Локьё, вряд ли предназначалась для широкого обсуждения.

— Это был эрцог дома Нарьяграат, — отчеканил Дерен. — Энсель Айиктан Эйвори. Он же «принц запада», он же — кровавый ублюдок. Кому интересно — можете по сети посмотреть.

— Ты–то откуда экзотианскую генеалогию знаешь? — прищурился я.

Дерен передёрнул плечами. Отвечать он не хотел. Бойцы мои шептались, сомневаясь, кажется в его словах. Пришлось подтвердить мне.

— Да, это эрцог.

Парни отреагировали живо и нецензурно.

— И что ему надо, хэтэ дэ мае?

— Рагэ дэ нэ эббэт!

У меня вдруг заломило в висках.

— Прекратите ругаться, и без того тошно. От сотрясания воздуха что–то изменится? Думаю, — решился я, — эрцог разыскивает Энрека, инженера, которого мы переправили на Тайэ. Нас уже путали с ним, скорее всего, мы чем–то похожи.

— Ну так надо вызвать этого эрцога на себя и… — Млич изобразил руками условное отрывание головы. — Энрек — нормальный мужик, а горбатый этот, как я понял — сволочь!

— Капитан, — сказал вдруг Дерен тихо, — только мёртвый ещё не понял, что мы слишком близко общаемся с экзотианцами. Мы прекрасно видим, на каких кораблях бывают наши шлюпки и кто гостит у нас. Может, вам лучше поговорить сначала с эрцогом дома Сиби?

Он добил меня этой фразой, мерзавец. Интересно, ещё хоть кто–то здесь в курсе кроме него и Абио, что дом Сапфира по экзотиански называется «Сиби».

Дерен почувствовал, что сказал лишнее и сделал шаг назад.

— Да не съем я тебя! Но меня давно уже напрягает твоя информированность, сержант. Ещё с Аннхелла. Пытать не буду, просто знай это.

Дерен кивнул, соглашаясь.

— Мы в одной лодке, капитан.

Глаза у него были спокойные.

Неждел скользнул Дерену за спину.

— Ну, капитан не будет пытать, а я — буду. Биография твоя, Вальтер, не самая прозрачная, и ты это знаешь. Стэфэн, ну–ка расскажи всем, что ты накопал? Давай, говори!

Гарман встал. Уши его зарозовели от возбуждения.

— Капитан, я тут запросы делал по переименованию «Ворона» и решил личные дела перезапросить через ведомство Армады. Неточности там были. Ну и выяснил один интересный момент. Оказывается, Дерена в академию приняли по личной просьбе генерала Абэлиса. То есть ему сначала отказали в приёме из–за религиозной неблагонадёжности, а потом всё–таки приняли.

Религиозной? Генерал Абэлис… Косой срез смоляных волос на правом виске и «…такое только в чёрном сне может присниться…».

— Боргелиане, — осенило меня. Я сам не понял, как выстроилась в моей голове эта цепочка, но Дерен сделал ещё шаг назад, ткнувшись спиной в грудь Ано.

— А кто это? — удивился Гарман.

— Секта такая, — бросил Млич. — Типа тех же эйнитов. Тоже мирные… — он покосился на Дарайю. — Но близко лучше не подходить.

Всё это время и эйнитка, и Абио — молчали. У грантсов, я знал, принято сначала выслушивать младших, а Проводящая–то кого стесняется?

— Ты, Вальтер, у нас тут нечаянно или с особой миссией? — пошутил Эмор.

— В смысле? — насторожился Гарман.

— Эмор же у нас из разведгруппы, — усмехнулся Неджел и похлопал Дерена по спине, но глаза стали колючими.

— Балаган прекратите..! — выругаться пришлось про себя. — Дерену я доверяю. Я ему двести раз спину подставлял. Если у него проблемы с биографией, это не значит, что он тут у нас мины закладывает. Вероисповедание — личное дело каждого. Я одно хочу знать — опасно моё влияние на вас, или мне мерещится. Всё остальное — в рабочем порядке.

— Ну и как мы это узнаем, капитан? Конечно, в северном крыле мне ничего подобного не снилось, но там мы и воевали иначе, — пожал плечами Неджел. — Ты, Тусекс, что думаешь? — он хлопнул по плечу сидевшего рядом толстяка.

Тот больше не рискнул вставать.

— У пилотов само по себе крышу рвёт, чем выше квалификация, тем сильнее. Откуда я знаю, отчего конкретно меня плющит?

— Дерен? — продолжал допытываться Неджел, удерживая Вальтера за плечи и не давая ему сесть.

— Меня с детства учили, — спокойно отозвался тот. — Вы не имеете к этому отношения, капитан.

— Гарман?

— Я вообще не в курсе, о чём вы, — пожал плечами замполич.

— Рос?

— Не знаю, — буркнул пилот.

— Эмор?

— Меня всё устраивает, как есть. И капитан, и то, как мы воюем. Это лучше, чем превратиться в машину для стрельбы.

— Лимо?

Боец растерялся. Он посмотрел на меня, потом на Неджела.

— А что я должен сказать?

Неджел закусил губу, чтобы не расхохотаться.

— Капитан полагает, что плохо влияет на нас, — помог Дерен. — Он медленно сходит с ума, а мы от него заражаемся. Ты согласен?

Лимо помотал головой.

— Ещё кто остался, — продолжал пилот. — Лекус?

Я не видел, что там, сзади, но, видимо, Оби тоже головой помотал.

— Логан? Млич?

— Я не знаю, — сказал Млич, поднимаясь. — Во мне действительно что–то изменилось в последний месяц. Но я имел контакт не только с капитаном. Ещё с борусами, и с Энреком, сыном эрцога Локьё. Он тоже другой. Меня учили, что необычные психические способности — это уродство, мутация. Что экзотианцы не могут чувствовать так же, как мы. Их восприятие искажено, оно похоже на восприятие человека, накаченного наркотиками. Так говорил психолог, который преподавал нам в колледже, так меня учили в академии Армады. Но я много общался с Энреком, и он куда здоровее упомянутого психолога. Он чувствует так же, как и я, но при этом обучен распознавать, что у него внутри творится. Со мной же происходит то, чего я не понимаю. Я стал думать и ощущать иначе. Меня это пугает. Раньше я точно знал, чего хочу — карьеры, успеха, денег. У меня хорошая профессия и для военного. Теперь я ничего не знаю о себе. Я потерял некий формальный смысл. Спрашиваю себя — зачем воюю? Кому нужен? И не нахожу ответа. Возможно, капитан, вы об этом?

— Ну ни фига себе, вопросы пошли, — тихо сказал Тусекс. — И выпить не дают.

— Мличу, может, и виднее, он у нас недавно, — неожиданно встрял Гарман. — А мы привыкали ко всему потихоньку. Был момент, когда я боялся вас, капитан, до судорог. Вы шутя хлопали меня по плечу, а я пол дня ходил потом как стеклянный. Думал, вот сейчас споткнусь, упаду на пол и… А потом привык. Мне кажется теперь, что вот так и надо, чтобы старший по званию смотрел на тебя, а ты уже знал, что он тебе сейчас скажет. И… — он потерялся в словах и замолчал.

— И мы понимаем тебя без слов, довольно часто, — помог Неджел, не заметив, как перешёл на «ты». — Мы к этому привыкли. Мне трудно будет теперь служить с человеком, которому тупо на меня плевать. Влияешь ты на меня — не влияешь, ты же не борус, в конце концов. Да я и не знаю, возможно ли вообще такое? Может, ты просто переутомился, капитан? Все мы на этом ненормальном юге стали психами. Вот и мерещится всякая дрянь. Лендслер недаром приказал поставить корабль на карантин. Может, всё–таки, это борусы нам боком вышли?

Он обернулся к эйнитке:

— А леди нам сегодня что–нибудь скажет? Это же по её части: разобраться психоз тут у нас или нет?

— Я бы сама хотела это знать, — разомкнула губы Дарайя. — Влияет, как правило, сам исток мироздания. Или — его проводник, — она обернулась и посмотрела на меня долгим, вытягивающим душу взглядом. — Ты не адепт и не проводник эйи. И влиять никак и ни на кого не должен. Но, наблюдая за тобой, я вижу — это не так. Ты не согласен, грантс? — переключилась она на Абио. Тот туманно и непонятно улыбался, пока эйнитка говорила.

— Весь мир — сеть взаимовлияний, — отозвался он эхом.

— Ты же понимаешь, что речь сейчас не об этом!

— Я видел прошлой ночью Великого Мастера, — сказал Абио ещё тише, и мы примолкли. — Спросил его о сапфире. Он рассмеялся и велел рассказать вам, капитан, сказку о цветах Домов камня. Вот я и рассказываю.

Девять их было. И каждый цвет символизировал чистоту пути своего Дома. Зелёный камень хранил пути сердца, желтый — мысли, красный — плоти, синий — интуиции. Не забыли и о черноте бездумия, и чистоте помыслов. Только тень позабыли. Обиделась она и пришла первой к тем, кто хранил чистоту помыслов. И погибли они во мраке, потому что не видели меры, кроме белого. Тогда засмеялась тень и вошла в черноту бездумия. Она искушала тьму стать главной силой среди прочих. И Великий мастер велел наследникам Дома Обсидиана разделить кровь, чтобы не было в нас соблазна для тьмы. И поняли мы свою ошибку, и смешали кровь…

Абио замолчал, поднялся, выпил немного воды. Никто из бойцов не пошевелился. Рассказ его действовал на нас магнетически.

— Остальным домам тень была не так страшна, — так же тихо продолжал грантс. — Красный стал багровым, синий — цветом пепла на закате. Ведь хранящий чистоту цвета должен и в сердце сохранять истину пути, или камень его потускнеет. Мастер не сказал мне. Но, думаю, я понял, почему он велел передать сапфир вам, капитан. Он увидел в вас наследника путей синего камня. Не крови, но пути. А чистота цвета — сама по себе радует душу, у кого не рассыпалась она ещё пеплом. Вот и вся сказка, — Абио встал. — Нет тут сумасшедших. Человек — иной, чем вас учили. Иначе устроен. И учится человек — только сам у себя. Что женщина вам покажет, вы без усилия из себя не возьмёте. Для остального же — разговоров нет. Зря вы их затеяли. То, о чем говорите — друг другу положено передавать молча. Открывая рот — знание убиваем. Оттого и глупости в людях сейчас столько же, сколько в давних наших предках. Слишком много болтаем.

Абио встал.

— Устал я с дороги. Поспать бы.

— Уснуть бы ещё, — пробормотал Неджел.

— А ты собери в тело всё, что за день от земли взял — и небу отдай. И снов тебе не будет.

Абио кивнул мне и вышел. Дарайя тоже поднялась и потекла к выходу. Я хотел её перехватить, спросить про смысл последних слов грантса, но не успел. Парни отвлекли. Неджел стиснул в объятьях Дерена, тот вывернулся, налетев на меня…

Боргелиане не были сектой в прямом смысле слова. Жили они родственными группами — сороднениями. Некоторые группы вообще никакой религии не признавали. И политики сторонились. Церковь же наша считала атеизм ещё большей ересью, чем приверженность к «искажённым» учениям Экзотики. Почему, интересно?

— Боргелиане, значит, — констатировал я, подхватывая Дерена, чтобы он не упал. — А в армии ты зачем?

Пилот улыбнулся беспомощно:

— Так мне легло, капитан. Я думал — мир иной, чем теперь вижу.

— Наигрался? — усмехнулся я.

— Хотелось бы, — кивнул Дерен. — Только теперь я нужен сородичам здесь. Что–то происходит в мире не самое лучшее. Старым философским системам жить осталось совсем немного. Прав ваш знакомый грантс — мы слишком увлеклись словами. Свели мыслительный процесс — к проговариванию, рассуждение — к спорам, восприятие мира — к словесным клише и штампам. А это совсем не работа ума, а только её малая, фиксируемая словами часть. Мирозданию не нравятся штампы. Оно готово выскользнуть из плохо затянутой словесной удавки и скинуть седоков в то море крови, которое натекло из открытых во все времена ран. Боюсь, мы перебьём друг друга в этой войне, капитан. И лишь малая часть людей начнёт всё по новой…

Дерен вроде бы говорил со мной, но зрачки его остановились.

— Вальтер, — я взял его за плечи и встряхнул, — а ты не собрался утонуть на суше?

— И это ВЫ мне говорите? Это же вы неделю назад вытащили нас из бездны. Мы же едва не уничтожили себя…

Пилот был с нами и не с нами. Лицо его изменилось до неузнаваемости. Бойцы примолкли и столпились вокруг.

— Вы понимаете, зачем летела сюда правительственная комиссия? Правительство хотело любой ценой заполучить новое бактериологическое оружие. И того же хотели в военном совете Содружества. Любой ценой, понимаете? Они уже не могут мыслить живыми реалиями, ведь слова–то совсем не страшные. Разве страшно это звучит — «уничтожить обитаемую Вселенную»? Всего лишь — уничтожить. Слова, пустые звуки. Мы сейчас на таком технологическом уровне развития, что новая угроза, подобная борусам, — дело нескольких лет. И только идиоты надеются на здравый смысл. Психическая сила, противовес, поставленный когда–то чересчур агрессивному разуму — союз Домов камня — более не существует. Союз Домов пал, потому что принципы взаимодействия с энергиями паутины нарушены. Формальное подтверждение моим словам — дело нескольких дней. Ну а у нас, у Империи, никогда и не было особенно серьёзных моральных сдержек. Ждите новых смертельных идей! Не важно — с той — или с другой стороны. Уже не важно…

Дерен закрыл вдруг глаза… Открыл. И произнёс совершенно чужим голосом:

— Я почти мёртв, но тайное станет теперь явным. Прости меня, Лиза…

Он был в трансе — зрачки расширились и смотрели сквозь. Я ещё раз встряхнул его:

— Вальтер, ты меня слышишь? Вальтер…

Парень не отвечал.

— А ну, расступитесь!

Я повернулся и увидел Абио с объёмным походным котелком в руках.

Через секунду выяснилось, что было в котелке — холодная вода из Тарге. Пока она стекала по нашим лицам, взгляд Дерена постепенно прояснялся. Он с удивлением озирался вокруг, не понимая, чего все на него уставились, и почему вокруг так мокро. Может, это наши слова вдруг превратились в воду?

История тридцатая. «Немного больно, но…»

1. Тэрра, Алдиваар — родовое поместье эрцогов Дома Нарьяграат

Привязанный к столу раб не кричал, ему не дали такой возможности.

Ядовитое масло красавки с шипением капало на раскалённый металл. Но запах горелого человеческого мяса забивал душистые испарения, а волна чужой боли била в солнечное сплетение и обжигала мозг.

В остальном, в помещении, где Агескел предпочитал пытать и допрашивать, было благостно и уютно: каменные полы с подогревом, со вкусом подобранные картины (из тех, на которых цветные пятна возбуждают желание), хорошее освещение, удобная, коллекционная мебель, что называется на все случаи жизни. Не для всех, конечно, удобная. Вряд ли рабу нравилось лежать в нелепой и вынужденной позе, которая уже сама по себе причиняла страдание.

Пленник, однако же, привязанный так, чтобы видеть чужие муки, выглядел равнодушным. Даже тренированные чувства Агескела не сумели уловить в нём страха. Куда уж томографу? Тупая машина…

Запах горелого мяса стал слишком навязчивым. Агескел покосился на брата. Эрцог нервничал. Оно и понятно — поймать шпиона в самом сердце родового гнезда. Шпиона наглого и не скрывавшегося совершенно. Его нашли во внутренних покоях Кико*. Пришелец листал его личные записи! (*В кругу семьи братья называли друг друга по второму имени. Второе имя Агескела — Сейво, Энселя он ласково зовёт Кико).

Небрежным жестом кровавый эрцог велел убрать истерзанного раба и уставился рыбьими глазами на пленника. Выглядел тот как мужчина средних лет, был светловолос, небрит. Но что–то подсказывало аке (двоюродному брату), что даже с внешностью здесь не так всё просто.

Губы Энселя пришли в движение, но звуков не последовало.

Двое прислужников смотрели на эрцога пристально, ловя малейшие изменения в лице. На их обнажённых телах змеились причудливые, симметричные узоры–шрамы. Агескел любил на досуге вырезать по задыхающемуся от боли живому, соревнуясь с самим собой в изысканности рисунка.

— Собаки, — неожиданно проронил пленник, подняв глаза на прислужников. В голосе было сочувствие.

Но до этого он совсем ничего не говорил, а серые глаза смотрели и не видели.

— Собаки, — повторил светловолосый.

Прислужники вскочили, но Энсель отмахнулся от них, вглядываясь в бледное лицо шпиона.

— Кто ты, раб? — спросил он, презрительно выпятив губы.

Может, шпион только что отошёл от гипноза, или находился под действием специальных составов, потому не ощущал ничего и не говорил?

— Это ты, раб, — мягко улыбнулся пленник.

Агескел возвёл очи горе и изобразил пальцами, что полагается приготовить для дальнейшего допроса. Руки и лицо пленника уже носили следы пыток, но за суетой вокруг собственной персоны он наблюдал равнодушно.

— Зря вы это, — произнёс светловолосый, расправляя плечи, и пластиковые оковы жалобно заскрипели. — Каждому человеку даётся время на оправдание и раскаяние. Но я не вижу одного и причин для другого.

Агескел фыркнул:

— Похоже, он нас хочет запугать, Кико. Богами будешь грозить? — ехидно вопросил он, и глаза его заблестели в предвкушении человеческих мук. Но взгляд пленника снова стал мутным, словно кто–то заглянул в комнату его сознания, но входить передумал. Агескел разочарованно хмыкнул.

И тут дверь засветилась.

Аке прислушался. Не уловив ничего опасного, кивнул. Электромагнитный контур двери погас. Двое рабов волоком втащили человека в чёрном.

— Ещё один! — прошипел эрцог, и прислужники отскочили, бросив на пол бесчувственное тело.

Агескел встал, мелкими шажками подошёл к распростёртому на каменном полу, склонил на бок голову, прислушиваясь.

— Ну, — сказал он, анализируя ощущения, — этот шпион будет попроще. Я полагаю — эйнит или боргелианин. А ты что скажешь, драгоценный брат?

Эрцог повернулся и рыкнул на слуг:

— Вон все!

Бегство прислужников было скорым. Агескел хмыкнул и пожевал губами:

— Предлагаешь мне позабавиться самому?

— Два! Два шпиона за один день! Им что тут, мёдом намазано? Где твои ловушки и сенсоры! Где твои охранники, Сейво!

— Ежели желаешь — уже висят, — развёл аке тонкими, женственными руками.

— Знать! Я желаю знать! Кто эта мразь?

— Это? — Акескел легонько пнул лежащего. — Один из секты недовольных нами. Ручки будем укорачивать? Или всё–таки сначала допросим? Тебе важно, какую именно мать почитает это человекообразное?

— Мать, — хмыкнул эрцог. — Да, я хотел бы видеть его мать. Привязанной к пыточному столу!

Он поднялся из термокресла и подошел, прихрамывая, к мужчине на полу.

— Кто ты? Отвечай мне! Или ты будешь подыхать так медленно, что все здешние крысы изойдут слюной!

Агескел изловчился и пинком перевернул лежащего.

— Э, похоже, его башкой приложили. Но изо рта — течёт, да и биение я слышу. Оклемается.

— Тем хуже для него! Жалкий червяк!

— Ну, не такой уж жалкий, — усмехнулся аке. — Забрался–то прилично. Поймали бедолагу уже на выходе из лабиринта, — Агескел провёл ладонью по интерактивной столешнице, вызывая прямо над столом голосхему подземных переходов. — Посмотри, какую интересную систему наблюдения он придумал. С помощью слизняков. Любопытно…

— Твоё унылое любопытство будет мне дорого стоить!

— Ну так давай прекратим канитель! Достанем оба мозга и поместим в психовизор! Ты же сам хотел пыток. Я всё устроил, как следует. Однако тело нам досталось накаченное Беспамятные знают, чем. Правда, сознание в нём уже брезжит. Возможно, наш гость ещё оклемается, если с ним повозиться.

Эрцог поморщился и неловко захромал по подвалу, разминая больную ногу.

— Всё плохо, Сейво, всё! Неудачливые шпионы, неудачное наложение пластов. Как ты мог так ошибиться?

— Кто ж виноват, что восемнадцатый ублюдок Локьё наконец унаследовал кровь? Мы не приняли в учёт парня, вот и получили откат. Неожиданный, но поправимый. Я ищу ублюдка все эти дни. Отец заявил, что он издох, но меня не обманешь. Нужный спектр вполне различим в линиях Граны — значит, ублюдок скрывается там. Правда, один из шпионов доложил, что его видели и на Тайэ, что странно само по себе, но не невозможно. Хоть мне и не нравится такое раздвоение…

— И что? — развернулся всем телом Энсель. — Что ты можешь, если оба района закрыты для кораблей Содружества? Да и с психическими проекциями на Гране не очень–то поиграешь, а на Тайэ ты не пробьёшься вовсе!

— Ну, во–первых, я могу выманить ублюдка. У меня есть сведения, что он давно и безнадежно влюблён в некую Хелеку Эславе, да–да, внучку той самой Хелеки.

— Любовь? Что может значить любовь для взрослого мужчины?

— Нужно изучать низших, Кико. И знать их так, как я. Да, у ублюдка в жилах кровь Локьё, но наполовину–то он такой же, как двуногие. Только у него зачешется в причинном месте — прибежит, как миленький.

— С Граны или с Тайэ?

— А какая нам разница? Шпион у меня есть только на Тайэ, но на Грану я могу отправить посланца снов. Такой молодой умелец должен доверять снам. Нам не придётся тревожить прах Кэрэка Эславе и его дочери и портить связи с его семьёй. Или… — он неприятно улыбнулся, — придётся, когда мы захотим поговорить по душам с ублюдком.

— Вот именно, — недовольно поморщися эрцог, и глаза его заледенели. — Когда мы ЗАХОТИМ поговорить. А пока будет достаточно вызова отца. Воспользуйся его голокодом, — он вернулся в кресло, задрал больную ногу на плавающую рядом скамеечку. Раздражение повисло вокруг темной пеленой.

Энсель уставал быстро. Это Агескел мог полдня носиться по подвалам, словно одуревшая крыса, а потом, вдохновлённый пролитой кровью, до ночи заниматься делами государственными. Его разум поражал цепкостью, хотя перспективное видение аке иногда подводило. И при всей своей садистской распущенности, он не обладал по–настоящему демонической хваткой тех, для кого, душа — всего лишь кричащее человеческое мясо. И брата аке побаивался. Особенно вот такой его усталой маски, тень которой сама собой превращала сущее в падаль и грязь. Многие, очень многие полагали, что первую скрипку в доме Нарья играет сводный брат, а не эрцог. И за мелким болотом не видели пропасти. Агескел же видел. Он замер, выжидая, чтобы не перечить брату сразу, но и не промедлить лишнего, чутко угадывая, как ворочается в естестве Кико приподнявший голову мрак.

— Но если Энрек действительно унаследовал кровь Локьё, он может почувствовать чужую волю даже за голообразом… — осторожно предположил он.

— Ну так придумай что–нибудь, чтобы он НЕ почувствовал! Не ошибись на этот раз. И свяжись с Локьё. Я хочу видеть, наконец, голову лендслера. Набальзамированную и просушенную! И никаких отговорок больше не приму. Настрогал, ледяной урод, ублюдков, так пусть отвечает за них! Много что–то их развелось, «наследников крови». И в доме Паска тоже подрастает щенок.

— Последыш Рика Эйбола? Как его там… Эберхарт? Так малышу Эби едва ли сравнялось восемнадцать. Не скоро нас позовут на его совершеннолетие. Или ты хочешь, чтобы НЕ позвали?

— Мальчишка глуп и наивен. Он будет плясать под ту музыку, которую закажу я. А вот Энрек, к сожалению, если и будет плясать теперь, то только в наморднике.

— Он не проявил дара в раннем возрасте. Не проявил его и после введения в дом Сиби. И вдруг… Никто не брал ублюдка в расчет. Я помню его. Он был на акреадиях и введении регента в дом Паска. Здесь, в Альдивааре. Я наблюдал за ним немного. И у меня есть все необходимые мнемо и голограммы для работы с его телом и подсознанием. Лучше поздно внушить ублюдку, кто его хозяева, чем никогда.

— Если он так же упрям, как и Локьё…

— То находится в ином статусе. Парень — военный преступник. Ему вряд ли позволительно выбирать и крутить носом. А не захочет выбирать, убрать — легче.

— А что молодой «наследник» дома Паска?

— Агжелин Энек? Вот этот, насколько я осведомлён, и упрям, и туп. Неужели ты планируешь оставить его главой дома?

— А нам нужен СИЛЬНЫЙ дом Аметиста? Нет, Сейво, цирк в этом доме меня вполне устраивает. Метис–регент и пацан–недоумок… И восемь вдовствующих баб старого Эрзо. Это даже забавно. А дом Паска их усилиями на ближайшие 20 лет выведен из игры. Пока не подрастёт Эберхарт. Которому ты должен стать лучшим другом, Сейво. Да и Энрека надо бы настроить против отца, — эрцог хихикнул, но лицо оставалось сосредоточенным и злым — Что там на шахтах?

— Шахтёры уверены, что грузовой транспорт блокируют корабли Империи.

— Ну, хоть здесь всё, как надо. А на кредитном рынке?

— Алайская компания перекупила урановые рудники на Портогале.

— Ассоциация торговцев куда смотрела? — эрцог неуклюже завозился, поднимаясь. — Придётся вводить ограничения закупок и кредитные санкции… — лицо его стало уже умеренно недовольным.

Маска снова превратилась в лицо, и Агескел с облегчением хлопнул по столешнице, призывая слуг.

— Приведите в порядок обоих идиотов. Я займусь ими, когда мне позволит время. Возможно к завтрашнему вечеру, сегодняшний у меня занят.

2. Грана, правобережье Тарге

Две недели истекали, и наш карантин на Гране заканчивался. Мы отдохнули достаточно, чтобы начать устраивать друг другу шутки — почти каждый вечер то один, то другой боец становился жертвой дружеских розыгрышей. Ещё — купались в ледяной воде Тарге, баловались маятниками… Хоть Дарайе это и не нравилось, но маятники выходили у нас лучше всего. Видимо потому, что пилоты вообще хорошо чувствуют движение и скорость. Я, было, начал готовить ребят к возвращению на корабль, когда на исходе ночи меня разбудил Колин.

Лет шесть назад, чтобы поднять меня, тем более в самый сладкий предрассветный час, требовалось трясти и орать в ухо. Теперь я проснулся за пару секунд до еле слышного сигнала общей связи. Прислушался, успел подумать, не керпи ли опять подрываются под сигнализацию. Собаки в палатке нет, не кому залаять, когда хулиганят эти пронырливые плотоядные свинки. И тут замигал сигнал, и запищало едва слышно. Я потянулся, переключая режим… Колин. Сигнал синий — «выделенка».

Улыбнулся и сел на низенькой походной кровати. Развернул изображение на полный экран. Тревоги в лице друга я не заметил, а, может, был слишком спокойным и отдохнувшим сам.

— Доброй ночи.

— Доброй? — удивился Колин.

— Ну, так не кусается же, — пошутил я и прислушался. Сигнализация почти не срабатывала на лёгконогих керпи — вякнет чуть–чуть — а свинки уже вот они.

— Что там?

— Падальщики одолевают. Вкусного мы много закапываем по их поросячьему мнению. Придётся камней навалить сверху, а то разведут после нашего отъезда антисанитарию.

— Не будет отъезда.

— Опочки, — растерялся я. — А отчего вдруг так?

— Без вас хлопот хватает.

— Это приказ? — переспросил я.

— Приказ. Но по общему ведомству не пойдёт.

— То есть мы якобы будем на «Персефоне», а на самом деле..?

— Точно, — согласился Колин.

— Хочешь посмотреть на реакцию министерства на всю эту историю?

— В том числе. Не забудь, что ты в очередной раз официально погиб. И у нас на данный момент есть нигде неучтённый корабль.

— Думаешь, пригодится?

— Всякое бывает. Отдохните ещё пару недель. Если понадобишься — вызову. Кстати, может случиться и так, что зря мы вывели из игры «Ворон».

— В смысле? — удивился я. До этого момента я неплохо понимал Колина, и вдруг — провис.

— Перестраховались, — сказал он задумчиво. — Не долетела до империи правительственная комиссия. Транспорт достался Бризо. Я отпустил его после суда над фон Айвином. Как в воду смотрел.

Колин лукавил. Он отпустил алайца, руководствуясь собственными моральными принципами, а не расчетом. Но в данном случае — совпало. Бризо грезил отомстить фон Айвину, полагая, что именно тот подставил его.

Смешная логика у алайцев. Бризо никто за уши не тянул и не выкручивал рук, чтобы он взял у фон Айвина заказ и деньги, а виноват оказался Душка. Бризо, однако, пылал праведной местью.

Но фон Айвина приговорили к тридцати годам заключения с отбытием непосредственно на Аннхелле. И обозленный алаец напал на корабль с правительственной комиссией. Учитывая, какую угрозу военному министерству и лично министру несло возвращение комиссии, никто теперь и предположить не мог ответного хода властей Империи.

Дьюп рассказывал, и черные глаза его смеялись. Менее двусмысленной ситуации, чем сложилась, нельзя было вообразить. В свете случившегося, факт моей смерти роли уже не играл. Живых свидетелей раздвоения «капитана Пайела» вне южного сектора — не было. Даже если кого–то из членов комиссии успеют выкупить с Э–Лая, показаниям такого человека — грош цена. Ещё не было случаев полной психической реабилитации после алайских «каникул».

— Так что — посиди ещё, — резюмировал лендслер. — Может, случится, что и биографию тебе менять не придётся.

— Кстати о биографии. Про Дерена ты в курсе?

— Ак ренья? — улыбнулся он.

Ну когда я научусь его понимать?!

— А что это значит?

— Девиз союза Борге. Дословно — «сохраняющий сердце». Хороший девиз.

— Значит, ты в курсе?

— Дайего говорил мне, что его крёстник выпросился к тебе. Я не стал возражать.

«А мне сказать?»

— Дереном я, вообще–то, доволен. Но неожиданно было.

— Учись распознавать не только чужих.

Я опустил голову. Все подлавливают, кто на чём может. Дьюпу — 160 лет, но, когда мне будет 160, не останусь ли я перед ним таким же щенком?

— Смотри, чтобы бойцы у тебя не заигрались, — подвёл итоги нашей беседы Колин. — Поставь им задачу на местности. Отбой связи.

Ну вот, дослужился. Дьюп уже опекает меня …

Взглянул на браслет — без четверти семь. Ложиться спать не имело смысла, и я вышел из палатки. Свистнул Кьё — тишина. Опять собаку сманили, охотнички.

Решил пройтись по периметру, посмотреть — не прорвались ли где демосвинки. Падальщики на гране всеядные, жутковатые на вид и весьма кусучие. А вот как мясо — никуда не годятся, запах. Местные их как–то по–особенному коптят, чтобы отбить присущее керпи амбре.

Оба дежурных были на местах — один у электронного экрана, на котором тоскливо мигал периметр, второй — на импровизированной вышке. Лагерь спал. Солнце только–только подрезало горизонт — самый крепкий сон. Еще двадцать минут, и дежурный включит местное радио. Тут по утрам бодренькое такое чирикание на одном из каналов, мы приспособили его как звуковой сигнал для побудки.

На взгорке за периметром, прямо со стороны восхода появились две человеческие фигуры. Охотники? Не похоже… Одна из фигур уж больно тонкая, женская, то ли? Шлем я не надел, оставалось положиться на собственное зрение. Пригляделся. Ну точно. От реки к лагерю шла Дарайя, а сопровождал её… Рос. Хэбэ тэ на марэ… Ну и дела. Я тихонько свернул к ближайшей палатке и затаился там. Вряд ли эти гулёны хотят, чтобы я их видел.

3. Тайэ, Цитадель

Неожиданная боль за грудиной не даёт, обычно, времени на глупые вопросы. Ты не мечешься в калейдоскопе взбесившихся мыслей «за что вдруг именно тебя, а не кого–то ещё», а просто пытаешься вдохнуть. Чтобы начать в моменты сердечного приступа размышлять о вечном, нужно сжиться и слюбиться с частой болью. Энрихе не успел. Он был здоров как вашуг. Потому — просто половил–половил ртом воздух и рухнул на пол. Хорошо, хоть из сидячего положения — пол–то в келье каменный.

Что эффект, сходный с сердечным приступом, даёт выстрел из сенсора в спину — он знал в теории, но пробовать не приходилось. И когда очнулся, то и подумать не мог, что в него стреляли. Погрешил на борусов, усталость, холод…

Руки совершенно окоченели и занемели пальцы, противно ныло сердце… Иннеркрайт, морщась, поднялся, умостил тело на массивном деревянном стуле с резной спинкой.

Дерево — большой дефицит на Тайэ, но тем больше его здесь ценят. Энрихе ласково коснулся похожей на дубовую столешницы, отполированной многими руками, и нытьё отступило немного. Дерево — оно живое, даже загубленное людьми, хранит солнечное тепло.

Медику показаться бы, такому, как Домато. Тот бы разобрался с непривычной болью, перепадами настроения и подступающей тоской. Энрихе ощущал последние дни, что его словно бы отрезали от остального мира, заперли в чёрном ящике Пандоры, где лишь он и неизбежное.

Маленький сетевой экранчик, висящий над столом не сам по себе, а прикрученный болтами к пластиковой подставке, мигнул. От него в стену уходила толстая змея кабеля. Допотопная конструкция. Иннеркайт подумал, было, что это у бедняги от переохлаждения. Здешняя сеть оказалась не только морально устаревшей, она вообще дышала на ладан. Связь с внешним миром Энрихе грозила только через активацию собственного нойбука, но энергии тот жрал не меряно, а где его потом перезаряжать? Да и транскодер в условиях нестабильного магнитного поля Тайэ вряд ли дал бы устойчивый канал. Для такого нужно сразу ставить дополнительные батареи.

Экранчик мигнул ещё раз, выдал голоразбег для модальной настройки, замигал и ушёл в режим видео. Кто–то пытался связаться, но параметры голорежима не совпали. Видео тоже вышло мутным, но лицо можно было узнать. Отец!

Энрихе подался к экранчику, и тут же его взяли сомнения: зачем нужен отцу подобного рода контакт, который перехватить — два раза плюнуть?

Звук не появлялся. Голова эрцога Локьё тоже помаячила и пропала, но экран продолжал рябить. Энрихе терзал негнущимися пальцами магнитный замок на своём багаже. Настраивать нойбук полностью не было времени, но вычислить, откуда идёт на экранчик сигнал можно и без общей настройки. Он набросил клемму автосети прямо на змеящийся по стене кабель. Если сигнал идёт с «Леденящего»…

Однако! С какого там «Леденящего»! Автокарта крутанулась и замерла, указывая на ближайшую незаселённую планету. Геда! Перевалочная база для контрабанды и полигон полунаучных экспериментов. «И кто же так шутит со мной?»

С отцом Энрихе связаться не мог, на «дальнюю» связь не хватило бы мощности. А заархивировать сообщение и послать обычным путём, так когда же оно дойдёт? Он скользнул пальцами по голограммам чисел и разочарованно цокнул… Трое суток…

Нужно было плюнуть на весь этот розыгрыш, успокоить нервы и ложиться спать. Утро вечера — здоровее.

Иннеркрайт запер дверь на тяжёлый деревянный засов — магнитных замков тут и не ночевало, надел термокостюм, чтобы согреться и занялся телом. Мысленно прошёлся по каждой мышце, начиная с пальцев ног, начал закручивать энергетический кокон и, ощутив бешеную усталость, едва добрался до постели. Снять костюм не хватило сил, он включил экономичный режим и провалился в сон. Впрочем, сон был недолгим. Минут через двадцать его разбудило скопидомство — не стоило так расходовать батарею костюма. Иннеркрайт выбрался из своей объёмной грелки и юркнул под тяжелое одеяло, набросив сверху для верности шкуру дьюпа, подаренную на днях Радогастом. Шкура немного пованивала, но согревала неплохо.

Утром Энрихе ожидал новый сюрприз. У главных ворот цитадели опустилась шлюпка.

Игор, оповестивший его об этом, сообщил, что на шлюпке — опознавательные знаки эскадры Содружества.

Ещё не вполне проснувшийся иннеркрайт глянул на экран связи… Сгорел экранчик. Вчерашняя задача оказалась ему не по силам.

У Энрихе был с собой со–фон, который вполне подходит для режима «короткой» связи, но устройство это тупое и примитивное, а что за люди в шлюпке — неизвестно. Пришлось выходить наружу. Слава Беспамятным — погода стояла отличная (по здешним меркам). Солнышко, снежок, морозец. Снежок аппетитно похрустывал. Жрать, потому что, хотелось.

Иннеркрайт сразу заметил серебристую эмблему «Леденящего». Один из пилотов выпрыгнул, увидев его. В лицо Энрихе пилота не знал, но форма соответствовала и психоэмоциональный фон не настораживал. Пилот был в меру возбуждён и сосредоточен. Если это заговор, и его хотят похитить, то почему такими малыми силами?

— Доброго утра, — поприветствовал Энрхе пилота. — Чем обязан?

— Господин главнокомандующий просил передать вам приказ, разрешающий настройку экстренной связи, — пилот протянул стандартно упакованный кристалл.

Второй пилот помог вытащить кримитер в заводской упаковке.

— Правда, в секторе солнечный ветер при нулевом угле достигает двадцати баллов, а магнитная аномалия Тайэ вообще ни по какой шкале не проходит. Мы поставили дополнительную приёмную станцию на Геде. Пытались наладить канал с «Леденящим» оттуда, но не получилось. Эрцог очень недоволен. Мы сейчас откорректируем настройку на грунте и оставим дополнительный модуль на орбите. Может, тогда удастся продавить связь.

«Вот идиот! Кроме Геды нигде станцию установить не догадались?»

— Константные координаты?

Пилот кивнул с готовностью и пригласил Энрихе в шлюпку. С Гедой иннеркрайта кое–что связывало. Его семья когда–то контролировала там лаборатории с совсем не безобидными экспериментами по космогенетике.

Станция на сигнал со шлюпки не откликнулась.

Пилот развёл руками. Расчетной мощности вполне хватало, но с учётом ветра и магнитного момента — задачка пока не решалась. Энрихе усмехнулся про себя. Солнечный ветер виноват, как же. Геду глушат пираты. У них там свои каналы связи.

— Станцию убрать, — приказал он.

Будь у Тайэ хотя бы один спутник… Хотя эклистерная распайка в шлюпках есть, нойбук можно будет подзарядить. Подняться на орбиту и посчитать, что и как…

Задача была ему вполне по зубам. Только сначала хоть что–то в зубы, а потом — на орбиту. Нойбук — машина посильнее навигационного компьютера.

Они пообедали. Потом сделали пару кругов над Тайэ, пока перезаряжался нойбук. Черновые расчеты оказались неутешительными — навести закрытый, выделенный канал, с опорой на независимые ретрансляторные станции, оказалось ой как не просто. Спустились. Ещё раз поели. По всему выходило, что нужно отдохнуть до утра и лететь в район Геды. А уж там ломать голову, куда перенести станцию.

Только вернувшись в свою келью, иннеркрайт вспомнил про кристалл. Тень сомнения коснулась его своим пыльным крылом, перекрашивая на свой лад радужную суетливость, но Энрихе отмахнулся от дурных мыслей. Тем более, нойбук он оставил в шлюпке (пилоты ночевали в Цитадели, не убегут), а экранчик так и не починили. Да и потом, что может быть личного в голограмме приказа?

Утром иннеркрайт ощутил невероятный душевный подъём. Всё его естество просилось вперёд, к делам и свершениям. Честно говоря, ему давно уже хотелось сменить обстановку и, если бы не шлюпка с «Леденящего», ещё через неделю добровольного заточения в Цитадели он ревел бы от скуки как голодный хайбор.

Прощаться вышел только Игор. Обнял и сказал еле слышно: «Людей твоих посмотрели. Вроде бы они верят в то, что говорят. Но линии — неспокойны. Будь осмотрительнее».

Иннеркрайт энергично кивнул и запрыгнул в шлюпку. Как он соскучился по движению и убегающей вниз земле! А к беспокойному мерцанию паутины за последний месяц пришлось притерпеться — когда постоянно трясёт, отвыкнешь от твёрдой опоры.

В шлюпке он вставил, наконец, кристалл в реляционное гнездо нойбука. Хотел просто взглянуть на лицо отца. Кристалл крутанулся и замер. И здесь изображение сбоило. Просто заговор какой–то. Иннеркрайт попытался развернуть запись в технорежиме, что с перебоями, но удалось. Файл был знакомым. Очень знакомым. Это же сообщение, которым отец вызывал его на «Леденящий»!

Что за бред собачий?! Или… Тень сомнения снова коснулась его сознания.

— Где вы это взяли? — спросил Энрихе первого пилота, проверяя, не поднял ли он нечаянно предыдущий слой записи.

Пилот не отвечал. Время в шлюпке начало стопорить и зависать, они входили в зону Метью.

Лёгкая шлюпка способна нырнуть в зону Метью рядом с любым мало–мальски массивным телом. При отсутствии у Тайэ спутников, разгоняться до скорости света приходилось максимально быстро, чтобы суметь воспользоваться магнитным моментом самой планеты.

Со скоростью света история такая. Когда–то на Земле существовала релятивистская теория, согласно которой, время тянется, как резиновое, за разгоняющимся кораблём. На деле же ничего такого не вышло. Преодолевая скорость света, корабль просто оказывался в пространстве с совершенно иными характеристиками.

В довольно опасном для передвижения пространстве. Отдельные точки которого, были связаны некими коридорами, разной силы домагнитного напряжения. Неправильное вхождение в такой «коридор», могло закончиться просто: вошёл и сгинул. Зону магнитной аномалии, из которой можно безопасно нырнуть в ближайший «коридор», назвали зоной Метью, по фамилии математика, который сумел её рассчитать. До того — корабли и зонды просто время от времени проваливались в никуда на сверхсветовых скоростях. Слава Богам, зондов было больше. И спасибо математикам.

Раньше Энрихе мало что понимал в навигации, но, полетав с Тусексом и Росом, которые вычисляли на ходу и постоянно обменивались со вторыми пилотами цифрами, кое–что запомнил. Прикидка в 150 единиц, светившаяся на экране навигационного компьютера была неоправданно велика. Ну, не двадцатка, которую предпочитал Рос, но пусть 40 или 50. Но 150 — почему?

Энрихе потянулся и потряс первого пилота за плечо. Пилот не отреагировал.

Что–то с ним было не так. Прикоснувшись — иннеркрайт словно нырнул в ледяную воду!

Он потряс парня энергичнее, отстегнулся и, борясь с тошнотой, симптомом того, что шлюпка движется в вымороченном пространстве, добрался до кресла пилота.

Тот сидел, удерживаемый только защитными ремнями и невесомостью. Глаза его закатились, а лицо превратилось в безжизненную маску. Второй выглядел не лучше.

Таймер пискнул. Шлюпка снова входила в зону Метью.

Энрике выругался. Отстегнул первого пилота и втиснулся на его место. Из зоны Метью шлюпка выйдет на автомате. А там придётся самому.

Он пробежал руками по пульту, но тот автоматически заблокировался при проколе, а кода автоблокировки иннеркрайт не знал. Да и пилот из него тоже был аховый, честно говоря.

Одна надежда — после выхода в обычное пространство настроить нойбук на ближайшую безопасную волну и ждать помощи. Да и с этим надо будет повозиться: Геда — этакая древняя Тортуга для контрабандистов и рейдеров. Не налететь бы на пиратскую «помощь».

Энрихе не думал, что именно произошло. Заниматься анализом ситуации лучше в безопасном месте.

Волна вибрации возвестила о выходе в нормальное пространство. Он уже подключил к тому времени нойбук к основной батарее шлюпки, загрузил необходимые настроечные коды…

Но что это за красные искры на навигационном экране? И почему первый пульт замигал?

Точечки увеличивались. Теперь было видно, что их три, и они приближаются. Первая уже окуталась навигационной сеткой. Пульт был заблокирован, но это не мешало компьютеру просчитывать потенциальную опасность. И он полагал, что 9 из 10 — на экране рейдеры…

Руки Энрихе заскользили по голоклавишам нойбука, вводя в основные сети сигнал о помощи, хоть он и понимал, что пока сигнал дойдёт хотя бы до Тайэ…

Нет, помощи ждать было неоткуда.

История тридцать первая. «Уж лучше бы пираты»

1. Грана, правобережье Тарге

Это в каком, интересно, пути должна быть крыша, чтобы мне приснился эрцог Локьё, который просил срочно прибыть на «Леденящий», через слово называя меня — сынок?

Сон был мутный и прерывистый. Мало того, проснулся «сынок» с головной болью и ощущением, что по мозгам проехал уплотнитель грунта.

Не стал бы жаловаться, но уже дежурный участливо спросил на выходе из палатки:

— Плохо спали, господин капитан?

И я вынужден был мысленно согласиться с оценкой моего внешнего вида, взглянув в зеркальце возле умывальника.

Ну и Дарайя сразу же привязалась: что видел, где болит. Отшучивался, как мог, но пришлось–таки рассказывать.

Эйнитка постоянно вникала в наши сны, а к этому вообще отнеслась, серьёзнее некуда. Расспрашивала, с чем у меня ассоциируется тот или иной образ, как я сам его понимаю. Родителей моих вспомнили. Едва не дошли до секса.

— Чужой сон был, — констатировала, наконец, Дарайя. — Кто–то наслал его на тебя.

Дерен понимающе усмехнулся.

После завтрака я, мучимый головной болью и дурными предчувствиями, отозвал его и Неджела в сторону — посоветоваться. Попытки воздействия становились навязчивыми. Может, действительно, разобраться с этим гадом?

— Эрцог — опасный человек. И братец его не лучше, — сказал Дерен. — Думаю, мы даже оценить не можем, насколько опасный.

— Значит, эрцогу и нужно врезать, чтобы не отсиживался в тени братца, — предположил Неджел.

— Нападать — гораздо труднее, чем обороняться, — Дерен покачал головой. — Мы слишком мало в этом смыслим. А Агескел — гикарби съел. Тем более что ни союз Борге, ни эйниты никогда и не занимались активными стратегиями. Может, тебе, капитан, поговорить с кем–то из грантских мастеров?

— И что я скажу? Научите меня по быстрому? Часа за два? — возмутился я. — Здесь учатся годами.

Я прислонился спиной и затылком к туго натянутому пластику высокой «штабной» палатки. Пластик прогнулся подо мной, но это было как раз удобно. Даже думать стало легче, когда затылок обрёл опору. Вот если бы подбить кого–то поучаствовать в нашей авантюре? Чтобы он помог нам выманить гадину? Но с этим справился бы и Энрек…

— Вообще самое простое — предупредить Энрека и Локьё, — предложил я. — Это как раз те самые люди, которые разбираются в стратегии нападения. А действовать вслепую и опять подложить эрцогу какую–нибудь незапланированную свинью…

— Керпи, — подсказал Неджел и оба пилота засмеялись.

Вчера мы этих демосвинок опять по всему лагерю ловили. Спугнёшь, а они не хотят отваливать за периметр, носятся между палатками и визжат благим матом. Ну и все, кто не занят, с хохотом за ними.

— До Тайэ рукой подать, может — сразу туда? — предложил, просмеявшись, Неджел. — Корабли содружества перегруппируются. Могут быть проблемы, если мы решимся выйти сейчас на Локьё. Вряд ли даже разведчики в курсе, как точно расположен «Леденящий».

Неджел был прав — эскадра бурлила словно терранский базар, как угадаешь на каком углу продают эрцога?

— Только торопиться нужно, — сказал вдруг Дерен мгновенно изменившись в лице. — Сердцем чувствую.

— Что чувствуешь? — сам я был с утра, как бревно. Ноль эмоций — ноль реакций. Как будто меня бревном и оглушили.

— Не пойму, — Дерен прикрыл глаза и замер, прислушиваясь к себе. — Но нужно торопиться, капитан.

Я нехотя отлепился от своего палаточного кресла и хлопнул пилота по плечу. Да, парень напряжен как струночка. Но со мной–то что творится? Нюх потерял?

— А давайте так, предложил я. — Двумя шлюпками прокалываем к Тайэ. Поведут Дерен и Рос. А я тем временем из нейтрального сектора попытаюсь связаться с Локьё. Один. Одного он меня не съест, подавится. А вы проверите, как там Энрек. И, если, всё срастается — сманиваем инженера с собой. Пусть погреется на Гране.

— А я? — спросил Ано.

— Ты остаешься здесь за старшего. Келли я заберу, мне нужен его технический гений. Есть одна шальная идея… Ты приведи пока ребят в бегающий и прыгающий вид. И не спускай нас с экранов. С планеты это будет трудно, придётся повесить на орбите ещё одну–две шлюпки.

Неджел кивнул понимающе и отвел глаза. Ему тоже хотелось лететь.

Я вызвал Роса и велел собираться. Дерен взял Эмора, Рос от второго плота отказался. Сказал, что в атмосфере — ещё куда не шло, а в космосе второй ему только мешает. Я подсадил к нему Келли. Сам тоже никого из пилотов не взял — если придётся гостить у Локьё, лучше в одиночку.

2. Ледяной пояс, эскадра Содружества под командованием эрцога Локьё

Локьё был мрачен.

— Только тебя тут не хватало, — буркнул он, когда я на него вышел. И тут же глаза эрцога раскрылись шире. Он увидел, ГДЕ именно я сейчас болтаюсь. — А ну живо сюда! Эй, кто–нибудь в навигаторской! Примите шлюпку на луч! Вот дурак, вот кретин, вот…

Знаешь, почему он ругался? Потому что я использовал как точку выхода из прокола магнитный момент экзотианской ремонтной базы и нарисовался в самом центре эскадры Содружества, под самым носом у «Леденящего»… ну и других кораблей.

— Ты что там, совсем сбрендил на Гране? Что ты себе позволяешь, мальчишка! — трещал в наушниках голос Локьё, пока я швартовался. — Ну–ка, марш сюда, мерзавец! Мало мне других проблем, так…

Шлем я снимал на ходу. Клапан ещё заело.

Дверь, коридор, ещё две двери. Знакомое всё такое — белизна и белое золото. Эрцог совсем ругаться не умеет? Что это за выражения: дурак, кретин?

…— ещё и ты! Ты чем думал сейчас? У вас там что, револю..

Последняя дверь. И шлем, наконец, сдался.

— Я не мог не прилететь, эрцог. Ты мне снился сегодня и убеждал, что ты — мой папа.

Локьё глазами не захлопал, но рот на время закрыл. Потом сказал:

— Надо же. И ты, значит, тоже. Ну, садись, думать будем.

— А можно я чучело посмотрю?

Перед знакомым подковообразным столом установили новый охотничий трофей. Помесь гиены с дикобразом. И зубы, как у акулы в два ряда, только тоньше.

— Кто это?

— Гикарби. Очень специфический хищник. Впивается в жертву, прокалывая зубами всё, что только можно. И сосёт кровь. Отцепить трудно — вонючий, колючий…

Я хихикнул.

— Что тут смешного? — удивился эрцог.

— Дерен сказал сегодня «гикарби съел».

— Дерен? — удивился эрцог. — Апло Дерен умер.

— Может, однофамилец, — пожал я плечами.

— А зовут?

— Вальтер, — я сунул руку гикарби в пасть. — Ух, душечка, какая зубастая! Точно два ряда! Парням бы показать! Можно я на видео сниму?

Эрцог не ответил. Он копался в сети, я слышал характерное щёлканье поисковой системы.

— Не однофамилец, — протянул он.— Надо же, как срастаются линии. Я знал его деда.

— Дерена и Роса я отправил к Тайэ. Из прокола они уже вышли, — я взглянул на браслет, сверяя время и выставляя видеорежим, чтобы заснять гикарби. — Учитывая механику, через полчаса будут там.

— Вот что с тобой хорошо, так это воевать с одной стороны, — сказал эрцог. — Я приказал Хилеану готовить шлюпки, а твои уже там.

— Дерену померещилось что–то нехорошее, и я их отправил вперёд. Сам — ничего не соображаю после этого сна.

— Дерен твой…

Пискнул экран над подковообразным столом.

— Шлюпка–империя–116–спецон просит связь с капитаном Пайелом. Разрешить?

116 — это Дерен. Легок на помине. Я его назначил старшим на время операции.

— Давай сигнал сюда, — кивнул Локьё.

— Адаэ, господин эрцог, — поздоровался вежливый Дерен. — Капитан, мы связались с Тайэ — Энрека на планете нет.

И вот только тут эрцог выругался так, что я вздрогнул с непривычки. Умел, оказывается.

— Полчаса назад он вылетел на шлюпке с опознавательными знаками Содружества, — продолжал Дерен, — и с эмблемой «Леденящего». Куда — неизвестно. С вашего разрешения, я спущусь и поговорю на месте? Если сядем — связи с нами, скорее всего, не будет — сильный солнечный ветер в секторе.

— Действуй по ситуации.

— Есть, капитан.

— Надо же, — тихо сказал Локьё, — какая причудливая вязь у старой суки–судьбы.

— А ты почему хотел посылать за Энреком? — спросил я, понимая уже, что произошла подстава.

— «Драгоценный брат» связался сегодня со мной. Угрожал, — усмехнулся Локьё. — Требовал голову вашего «Дьюпа». И был как–то преувеличенно уверен в себе и настойчив. Значит, он снова вас перепутал, раз и тебе в мозги насыпало. А ну марш в медотсек, стоишь тут столбом!

— Зачем? — оторопел я и укололся о шкуру гикарби.

— Надо. Руки в ноги!

Локьё двигался быстро и порывисто. Операция, видимо, пошла ему на пользу — выглядел он отлично. Однако роста во мне столько, что я и рядом с лошадью иду без особого напряжения.

— А где водятся эти гикарби?

— В секторе Дождей.

— Кто–то подарил чучело?

— Один знакомый прислал, увидев лицо милого брата на Зимних встречах.

— Милый брат — это тоже Агескел?

— А кто ещё? — эрцог притормозил перед дверями в медотсек, пневматика не была настроена на такую скорость.

Домато вышел нам навстречу. За его спиной маячила любопытная физиономия Элиера. Я подмигнул ему, он мне. Из–за этого переглядывания я что–то пропустил в обмене эмоциями между эрцогом и его врачом. Когда перевёл взгляд, губы Домато уже изогнулись в недовольной гримасе. Но возражать он не стал.

В медкобинете мне велели садиться в силиконовое гомеостатическое кресло.

— Зачем?

— Сон твой посмотрим.

— Я предупреждаю: в сознании это опасно! — сердито сказал Домато.

— Жить тоже опасно. Особенно сейчас.

Я не знал, чем опасно подключение к психовизору в сознании, но слышал, что неприятная штука.

— Садись, давай, — сказал, видя, что я раздумываю, эрцог. — Не расклеишься, не сахарный. Я раз сорок на себе пробовал и живой.

— Мальчик несовершеннолетний, — сказал Домато.

— Ага, — поддакнул эрцог. — Ты бы видел, что этот грудничок учудил сегодня. Прямо не снимая подгузника! Я потом ещё службе контроля вставлю! Этак у нас завтра вся армада противника выйдет посреди … — он выругался, но на этот раз менее интересно. А вот первую фразу надо запомнить.

Я быстренько нырнул в белизну силиконовых переплетений — кресло максимально комфортно перераспределяло вес и расслабляло мышцы.

— Настраиваемся, — скомандовал Домато. — Смотришь на меня и повторяешь за мной…

— Давай без этой байды, а? — попросил Локьё.

Он выговорился и был уже почти весел. Происходящее перестало его злить и начало забавлять. Азартный он был тип.

— Не будет же он сопротивляться, в самом деле? Давай, подключай его!

Домато недовольно покачал головой, но обернулся к психовизору. А Элиер положил ладонь мне на запястье и сжал его.

— Как там Лес? — спросил я шёпотом.

Ответить Элиер не успел.

Но его тёплая живая рука меня спасла. Ощущение контакта с психовизором было настолько неприятным, словно меня вскрыли, как консервную банку. Видит там что–то на экране Локьё или не видит — я не осознавал. Да и не пытался. Нужно было как–то перетерпеть это состояние и не свихнуться.

Потом мне приходилось ещё не раз испытывать чувство механического проникновения в сознание, и действительно, уже на второй раз было гораздо легче. Но тогда, на «Леденящем», Элиер просто не дал мне сойти с ума.

Очнулся я в кислородной маске — благо положение более чем знакомое. Незнакомого я сегодня испытал с избытком.

— Поднимайся, — сказал Локьё. — Со мной полетишь.

— Может, я на своей?

— Ты и так сегодня пол эскадры под трибунал подвёл, пусть люди успокоятся. Пришлось сообщить, что это была плановая проверка боеготовности.

— Удалось как–то сориентироваться? — спросил я, не зная, оправданы ли мои мучения.

— По месту — нет. Если только твои люди что–то раскопают. Но говорил с тобой «милый брат», это точно. Значит, его же люди похитили Энрека. Как же он на двоих–то размахнулся? Но, малой, Агескел уверен, что и ты — тоже Энрек. Вставай уже, некогда ждать.

Я осторожно поднялся из кресла. Покачивало, но не больше чем после двух–трех проколов подряд. Элиер протянул мне блистер с капсулами.

— Одну–две в сутки, если голова болеть будет.

Эрцог уже отдавал какие–то распоряжения в коридоре. Я шагнул к дверям и чуть не споткнулся об Леса, вынырнувшего, как из–под земли.

Подхватил мальчишку, сжал несильно. Он весь дрожал.

— Ну, ты чего? — рассмеялся я. — Вон какой молодец!

Леса разодели на «Леденящем» как принца. Рубашка из натурального шёлка, хитрый камзол с застёжками на сорока восьми местах, отделанный серебром. Вряд ли он мог оценить это великолепие даже частично. Воспитание не то.

— Ему ещё лечиться и лечиться, — сказал, подойдя, Домато. — Ну–ка, отпусти его. Стоит? Точно, молодец. Ну и ты — молодец, ему как раз именно такого стресса не хватало. Всё, постоял. Усаживай его, Рэ.

Элиер вынырнул с минигравом, видно, на нём и возили Леса.

Локьё заглянул в дверь, махнул — пошли, мол.

Я обнял напоследок Леса покрепче.

— Мальчика — забрать, может быть? — спросил эрцога. — Мы и так вам много беспокойства доставили. Если…

— И не думай, — перебил Локьё. — Я вообще ещё не решил, отпускать его или нет. Парень с очень хорошими данными. Сирота, полукровка, неизбалованный. А толк из него будет.

— Нате вам. Это мой парень. А то смотри, Энрека перехватят сейчас мои, так ведь не отдам, — усмехнулся я.

— Только бы перехватили, — не поддержал шутки эрцог. Оглянулся на ординарцев: — Не звонила Империя?

— Никак нет, мой лорд, — ответил наглаженный парень в синем кителе. Выправка у него была такая — кровь стыла в жилах. Да, живая физиономия Леса очень выигрывала на бледном фоне свитских.

— Правда, способный? — переспросил я.

— Домато говорил. Сам я не смотрел. Маленький уж больно. Да и вставать чуть ли не сегодня начал. Тебя вот увидел…

Лицо Локьё смягчилось.

— А правнуки у тебя есть, эрцог? — спросил я, осенённый неожиданной догадкой.

— Есть, — усмехнулся он. — Постарше тебя будут.

И я понял. Кто ж ему доверит ребёнка, как это принято у нас. Какой он дедушка? Он если и на руках держит малыша — то на приёме каком–нибудь, секунд десять, в символическом смысле. А Лес — мальчишка совсем. И я не я буду, если не привезу Локьё показать Пуговицу. С условием, что не сдохнем, конечно.

Эрцог вдруг обернулся и пристально на меня посмотрел. Я и забыл, что здесь читают мысли.

3. Тайэ, Цитадель

Холодные серые глаза казались чужими на юном лице пилота. Лицо было мальчишеское, наивное, с мягко очерченным ртом и выбившейся у виска светлой прядью. Шлем парень снял, а подшлемник оставил, холодно.

— Меня зовут Вальтер Дерен, спецон, — пояснил он.

Игор уже по голосу распознал посвящённого. Не важно, к какой духовной школе принадлежал прилетевший, важно, что владеть он к своим 25 годам умел не только собой. Мастер велел встретить пилота. И помочь, если необходимо. И Игор наклонил голову в непривычном имперском приветствии.

Дерен, склонившись у низкого дверного проёма, прошёл внутрь присутственного зала, где обычно встречают чужих. Следом за ним вошли ещё двое — мальчишка–пилот и капитан, совсем уже не мальчишка, который почему–то держался сзади, не выпячивая своего звания. За ним тащился на антиграве приличный багаж.

— Приношу все возможные извинения, если нарушаю какие–то местные обычаи, — твёрдо начал Дерен. — Но нам нужно понять, кто именно прилетал за Энреком Лоо и куда его увезли. Покажите мне место, где ваш гость жил в последнее время?

Игор кивнул и пошёл вперед. Чужих редко пускают дальше присутственного зала, но мастер просил посодействовать.

В комнате Энрека Дерен повёл себя странно. Он долго смотрел на неработающий экран, потом сел за стол из реликтового дерга и начал писать. Подул на пальцы, поднял глаза к экрану и вдруг замер, побледнел, и сполз на пол, хватая губами воздух.

Своих он, видимо, предупредил. Лица у них были нехорошие, но помогать не бросились. Стояли в углу и смотрели. И Игор смотрел.

Пилот полежал минут пятнадцать, поднялся, растирая руки, подошёл к шкафу, но ничего оттуда не взял. Подошёл к постели, коснулся её. Замер.

— Его оглушили сзади, — сказал он, поворачиваясь. — Вероятно, из сенсора. Сколько времени я лежал?

— Четырнадцать минут, — ответил младший.

— Капитан Келли, что–то можно сделать с экраном за это время? — спросил Дерен.

— Да что угодно! — буркнул старший.

Он подошёл к допотопному экранчику, снял его со стены и раскрыл свой багаж.

— Что вы делаете? — спросил озадаченный Игор. Действия Дерена он понял, тот «считал» по фантому, что было с Энреком в ночь перед прилётом шлюпки. Но что делал капитан?

— Я не могу определить, кто стрелял, — сказал Дерен. — Этот человек хорошо подготовился. Но Капитан Келли попробует выяснить, были ли манипуляции с экраном. Из ваших слов я понял, что Энрек не мог связаться с отцом и отправился провешивать линию. Мне кажется, его обманули. Да, связи с планетой временно нет, но опытный пилот вполне мог найти подходящие условия для дальней связи уже на орбите. Значит и в помещении приёмник мог хоть и с перебоями, но работать. Тем более — приёмник такой старой конструкции. Энрек, как и многие сейчас полагал, скорее всего, что допотопные механизмы устроены хуже, чем современные. Это неправда. Капитан мне кое–что рассказал, пока мы летели. Сейчас он это продемонстрирует, если получится.

Старший возился с приёмником. Он подключил к нему какой–то прибор, и обесточенный экран вдруг засветился ровно и матово. И по нему поползли размытые пятна изображений.

— Что это? — спросил Дерен.

— Эхо какого–то записанного сигнала. Очень чёткого — иначе не было бы контура, — капитан ткнул пальцем в экран.

— То есть, ты полагаешь, к визору подключали что–то?

— Хреновину какую–нибудь для ближнего сигнала.

— Из соседних помещений?

— Запросто.

— Более чётко можно хоть что–то увидеть?

— Могу «обратное эхо» снять.

— В смысле? — не понял Дерен.

— Модель из тех, старых, которые использовали «обратное эхо». Даже если экран выключен, на него идёт обратная наводка. Сейчас я ещё прогоню через архиватор сигнала и можем получить «обратное» изображение. Пустое помещение компьютер отсекает. Вот! Вот какая–то морда вроде!

Келли покопался в приборе и мутный абрис лица стал чётче. Лицо занимало весь экран, словно человек наклонился к нему.

Капитан крутил настройки, пытаясь отрегулировать изображение. И частично ему это удалось. В мутном овале проступили очертания тёмных провалов на месте глаз, носа…

На Игора смотрел Радогаст.

История тридцать вторя. «К вопросу о потери совести»

1. Эскадра Экзотики (Содружества), флагман эрцога Локьё «Леденящий»

Направляясь к ангару, я выщелкнул из блистера капсулу и сунул в рот. Гадость–то какая! Но клубившаяся в мозгах муть начала таять.

Локьё шёл чуть впереди, воспитывая в полголоса начальника охраны. Я не вникал. Но голова болела всё меньше, и сразу захотелось глазеть по сторонам. Потому шлюпка, приготовленная для эрцога, мне не понравилась сразу.

Это было некое типовое правительственное корыто, в котором у нас, в Империи, возят «стадо» — людей не обязательно штатских, но полагающих, что они некий ценный двуногий груз. Пилоты в таких шлюпках сидят отдельно, а салон оборудован специальной бронированной капсулой для «высоких» гостей. Гости при этом не видят, куда и зачем их везут, что им, наверное, кажется особенным шиком. Но вот я как–то плохо представляю себя в виде мешка, не способного в пути сказать ни бэ, ни мэ.

— Мы, что, на «корыте» полетим, что ли? — я врос у открытого люка и заглянул внутрь. — Это у вас, такая форма неуважения к гостям?

Эрцог, уже поднимающийся по специальному гравитрапу, который в таких шлюпках сугубо для удобства, остановился.

— И что ты тут нашёл неуважительного?

— А разве считается хорошим тоном, когда гостя везут, а он не видит — куда?

— Ну ты и сказал, — усмехнулся Локьё. — Чего же там смотреть, в космосе?

— Ваши приборы не так уж отличаются от наших. Думаю, разберусь. Вдруг придётся решать по ходу?

— Да?

Эрцог задумался. Или он просто замер, прислушиваясь к себе?

— А почему бы и нет? — пробормотал он вдруг. И скомандовал: — Хилеан, обычную шлюпку. На этой полетишь ты со своей командой!

Начальник спецслужбы попытался возразить, но Локьё уже спрыгнул вниз и направился к соседней посудине. Свитские кинулись следом.

Хилеан наградил меня многообещающим взглядом, однако подходящей медали у него не нашлось. А он бы мне вручил что–нибудь вроде «Ордена сутулого».

Вот так мы с эрцогом оказались в обычной шлюпке, вроде нашей десантной. Она как раз должна была сопровождать нас.

Я вертел головой — на экзотианских среднетоннажных шлюпках летать мне ещё не приходилось. А подача–то у них инжекторная… У нас на десантных стоит двойной модуль, он понадёжнее будет. Но в маневренности, видимо, у шлюпки Содружества будет выигрыш. Особенно в атмосфере.

Эрцог пристегнулся и похлопал по подлокотнику: так нравится, мол? Я кивнул. Шумно в момент отстрела от корабля. Не орать же.

Локьё ухмыльнулся и сунул что–то в рот. Помахал упаковкой транквилизатора. Я отказался. Помаячил — попить бы? Эрцог показал, где у них крепится к сиденью контейнер для воды. Вот это кстати. Головная боль прошла совершенно, только горечь во рту напоминала ещё о ней. Но я напился и забыл об утренних неприятностях.

Невесомость приподняла меня в и без того удобном кресле, я нашарил радиосвязь — в чужом шлеме она оказалась примерно там же, где и в наших… И улыбнулся с облегчением.

— Чего веселимся? — спросил Локьё. Он тоже включил радиосвязь.

— Отпустило, — признался я. — Голова болела, и предчувствие какое–то…

— Господин главнокомандующий, — обратился первый пилот, — разрешите получить приказ о перестроении?

— А тебе зачем? — откликнулся эрцог. — Как планировали, так и двигайтесь. — За… — он обернулся ко мне. — Как ты назвал правительственную шлюпку? Корыто? За корытом!

И расхохотался.

Первый пилот закусил губу. Смеяться он не мог себе позволить.

Мы перешли с маневровых двигателей на генератор антивещества, и стало тихо. Я снял шлем. Не люблю, когда звук бьёт в уши. Эрцог тоже уже наигрался в пилота. Он высвободил голову, трансформировал кресло и разлёгся в нём.

— Ну, — сказал он. — Развлекай меня, раз затащил. Что там интересного можно увидеть по приборам?

Я осмотрелся, не зная, с чего начать.

— Ну вот, например, видишь красную точку в левой части экрана? Это наше «корыто». Паутинка, которой оно словно бы опутано — навигационная сетка. Наличие сетки при таком увеличении означает, что скорости сопоставимы. Даже если больше никуда не смотреть, сразу ясно, что шлюпка на экране впереди нас единицы на две, не больше.

Второй пилот, желая помочь мне, увеличил изображение правительственной посудины.

— Она приближается? — спросил Локьё.

— Нет, цвет–то не изменился. И посмотри в нижний правый угол. Там цифры — это расстояние.

— А почему дёргается?

Шлюпка на экране действительно рыскнула и начала терять скорость.

— А это проблемы, эрцог, — сказал я. — Что–то у них не в порядке. Чтобы вот так «дёрнуться» — цель должна очень быстро изменить положение в пространстве. Я бы предположил взрыв на борту. Стрельбы–то нет.

Локьё подался вперёд.

Второй пилот какое–то время безуспешно пытался связаться с правительственной шлюпкой. Наконец, ему ответили. Начальник охраны, Хилеан, пробился, по личному каналу. Но связи с пилотами не было и у него.

— Вот, что значит сидеть в «корыте», эрцог, — усмехнулся я. — Они там, в гнезде своём бронированном — целы, конечно, но никуда уже не летят. Ставлю на диверсию.

— Ну, это он перешёл все мыслимые рамки, — зло бросил Локьё. Его стальные глаза сузились. — Первый пилот, сообщите второй шлюпке сопровождения, чтобы оказали помощь. И пошевеливайтесь!

— С «Леденящего» запрашивают, господин командующий эскадрой, — сообщил второй пилот. — Просят добро на перевод сигнала по долгой связи. Империя–спецон–116.

— Давай! — оживился Локьё.

— Мы у Геды, — господин капитан. — Прорезался голос Дерена. Потом подстроилось и изображение. — Вам лучше сразу сюда. Координаты примите, пожалуйста.

Два раза отражённый сигнал шёл на удивление чисто, а вот с Вальтером было что–то не так. Он даже лица ко мне не повернул, напряжённо смотрел куда–то вправо.

— Неприятности?

— Три неопознанные шлюпки. Ведут себя как рейдеры, господин ка… — маячок дальней связи мигнул, словно шлюпка Дерена вошла в вираж. — …питан. Всё под контролем. Один уже отлетался. Координаты ушли. Принято?

— Принято, — отозвался второй пилот.

— До связи, — предупредил Дерен, прежде чем отключиться. Он и в бою был вежливым и воспитанным, нечета мне.

— И там стреляют, что ли? — спросил эрцог.

— Там Рос и Дерен. Они разберутся.

Локьё выровнял кресло и рявкнул на пилотов:

— Ну, поехали, уже!

— Просчитываем зону Метью, господин командующий, — отозвался первый пилот.

— И когда уже изобретут в космосе что–нибудь более шустрое, — сердито сказал Локьё.

— Терпи, — усмехнулся я. — Неправильно посчитают, и у наших врагов будет праздник. А надо, чтобы праздник был у нас. Хорошо, я ребят вперед послал.

— Этот твой Дерен годится хоть на что–то?

— Он на Аннхелле пилотами командовал.

— Страшная штука — кровь.

— А по мне — это всё ваши предрассудки, эрцог. Сколько у тебя сыновей? Восемнадцать? Ну и где кровь? Дарайя говорила, что если и была у аристократии какая–то генетическая перспектива, негативная информация давно разрушила её.

— Кто? — не понял Локьё. — Что ты вообще понимаешь в генетике?

— Внимание, господа, входим в зону Метью, — предупредил первый пилот.

Эрцог бросил в рот ещё одну капсулу.

— Плохо прокол переносишь? — спросил я, решив сменить тему. Генетику я действительно знал плохо.

— Средне. Чумной ты.

— Я–то почему?

— Работы мне опять задал. Хилеану карьеру испортил. Рыльце–то у него в пушку…

— А я виноват.

— Я и не говорю — виноват. Я говорю — чумной. Ты бы не подлез, я бы и не прислушался в спешке.

— Так ты понял, что…

— Мелькнула такая мысль. Выходит, сильно вы брательнику насолили. Рико он хочет взять любой ценой.

— И тебя напугать?

— Напуга–ал, — протянул, неласково улыбаясь, Локьё. — Будут ему головы. Сразу три. Только он ещё не знает — какие.

2. Окрестности Геды, открытый космос

— Вальтер, тридцатку до обеда займёшь?

Если рейдеры и успели настроиться на переговоры двух, внезапно вынырнувших из зоны Метью имперских шлюпок, то выработанный на «Вороне» жаргон всё равно сбил бы их с толку. Келли, который был родом с крайне отсталой планеты, не только держал в руках настоящие деньги, но и сумел объяснить парням, что значит, «занять» какую–то сумму в денежных знаках. Молодёжь этот рассказ так впечатлил, что просьбу об огневой поддержке они связали с этим самым «заёмом».

В данном же случае фраза означала, что Рос просит Дерена помнить: определённый угол между двумя силовыми щитами двух шлюпок — тоже оружие. И если силы у противников примерно равны — достаточно эффективное. Что и подтвердила тут же шлюпка Дерена, пересекая под нужным углом курс первой. Светочастотный луч противника метнулся со щита на щит и, отразившись, вернулся к рейдеру. Этот приём пилоты называют ещё «зеркальце». Свет мой, зеркальце, скажи, отчего у тебя вся морда оплавлена, и ты завертелся волчком в пространстве ослепший и оглохший? А не надо быть излишне самонадеянным.

Второй рейдер уже понял, в какую игру сыграли с его товарищем, и удирал, меняя угловую скорость. Третий гнался за несущейся как на пожар в сторону Геды шлюпкой Содружества, где, скорее всего, и находился Энрек.

Рос и Дерен развернулись, было, за ним, однако тут же на экранах возникли ещё две рейдерские шлюпки. А бой принимать в космосе — совсем не то, что в атмосфере. И посудина с Энреком благополучно вышла из зоны возможного захвата радарами. За ней — и один из рейдеров.

А на экранах снова двое. Да и третий пират — того и гляди оправится от испуга.

— Два и восемь? — спросил Дерен.

— Два и шесть, — поправил его Рос, следовало учитывать приблизившуюся Геду.

— Камушки?

Если бы имперские пилоты знали, как материли спецон разведчики Содружества вот за этот самый жаргон. Фразы, которыми вместо стандартных команд перебрасывались Рос и Дерен — варьировались довольно широко, часть из них вообще звучала по–лхасски…

А результат — на лицо. Только что целей на экранах рейдеров было две, а стало — шесть. К фантомным целям рейдеры вполне могли бы подготовиться, включив предварительно компьютер на просчёт. Но просчёт фантомов здорово грузит машинные мозги и может вызвать временное зависание всей системы, а какое в бою зависание?

И тут же два светочастотных луча ударили в одну точку, и компьютер пострадавшей машины уже спокойно можно было переводить на вычисление фантомов. Только фантомы были имперцам уже без надобности. Струсивший рейдер находился ещё слишком далеко, а тот, что поблизости — снова оказался один против двоих. Что и закончилось для него плохо секунд через сорок.

— Молоко? — спросил Дерен.

— Скисло, — отозвался Рос. Что означало — догонять последнего рейдера не будем, время дороже.

А время действительно было потеряно. Обе шлюпки — и с Энреком, и с пиратами — уже достигли атмосферы Геды. Ищи их теперь.

Дерен пробежался по всем доступным частотам, окликая иннеркрайта, в надежде, что тот имеет доступ к связи. Тщетно. Оставалось парить над планетой и искать.

По последним данным траектории и секундомеру определили очень примерный угол и пошли вниз. Над Гедой болтались спутники, провешенные пиратами. Келли пытался получить доступ к «картинкам сверху», но это тоже требовало времени. А пока предстояло искать по тем приборам, которыми была оснащена десантная полутяжелая шлюпка. И такой поиск вполне мог продлиться неделю.

3. Геда, ледяные пески

Энрихе так и не понял, почему за ним погнался только один рейдер. Сначала он, подключив нойбук, лихорадочно подбирал код, чтобы разблокировать пульт. Потом пытался не потерять набранную неуправляемой шлюпкой скорость, хотя скорость надо было как раз гасить. Потом понял, что его притягивает к Геде, а зону Метью он, конечно, рассчитает… Если откроет сейчас руководство, и никто ему не будет мешать хотя бы полчаса.

Скорость пёрла дуром — кто бы её сбросил после выхода из зоны Метью, да плюс притяжение Геды.

Показатели приборов только мешали — мелькали слишком быстро, и было их гораздо больше, чем на гражданских пиеттах или клаймерах.

Перед тем, как, разогревшись, словно болид, шлюпка воткнулась в песок, Энрихе показалось, что он услышал в наушниках знакомый голос. Но он его не узнал — никогда не слышал до этого, как Дерен говорит по экзотиански. А через секунду связи просто не стало. И самому сильно повезло, что успел как следует пристегнуться — при разблокировке креплений кресла пилота катапульта может и не включиться.

Однако экстренная автоматика сработала и успела вышвырнуть иннеркрайта вместе с креслом. Раскаленная шлюпка не взорвалась. Но и подойти к ней было пока невозможно.

Энрихе высвободился из ремней и креплений. Нормальной генерации кислорода в легком лётном костюме не было — так, регерный обмен, на случай потери сознания. Но кислород на Геде есть. Атмосферу усиленно чистят и обогащают уже лет восемьдесят. А вот за климат ещё никто и не брался — холодные зыбучие пески и сухие углеродистые льды. И минус двадцать, примерно, среднегодовая. Иннеркрайт заранее поёжился, открывая «забрало» шлема.

Изо рта всё ещё текла кровь, потому в районе шеи хлюпало. Правая нога слушаться тоже не желала. Он щупал начинающее распухать колено, выругался. Собственный голос прозвучал одиноко и гулко.

Боль–то он снимет, но куда бежать? Кругом пески и невысокие выходы скальной породы — собаку толком не спрячешь.

В наушниках раздался характерный свист, и Энрихе поднял голову. Садился рейдер.

Катапульта отбросила иннеркрайта довольно далеко от упавшей шлюпки, пираты его, скорее всего, пока не заметили. И он, припадая на правую ногу, двинулся туда, где куски какой–то породы возвышались из песка. Нужно попробовать залечь там. Хотя, что это может дать? Лишние пять минут свободы?

Раз рейдер сел — взять хотят живьём.

Остаётся самоубийство. Штука глупая и постыдная.

Сможет ли он убить себя, чтобы не попасть в руки кровавых ублюдков?

Энрихе сглотнул кровь и сжался за невысоким каменным выступом. Преследователей он увидел издалека. И услышал. Они шли по песку, ругаясь и обсуждая, не зажарить ли им вместо поимки ту сволочь, от которой УЖЕ столько неприятностей. Ни один живой не стоит трёх потерянных шлюпок.

Скудная информация заставила сердце биться быстрее. Его ищут! Нужно продержаться до подхода помощи!

Наученный тайанским холодом, тестед иннеркрайт держал пока за пазухой. Настало время доставать…

Семизарядник и одна запасная батарея. Батарею пока в тепло.

Сможет ли он выстрелить в себя? Или животное желание жить разорвёт его духовную оболочку?

Энрихе встряхнул головой. Нет, он не самоубийца. И сопротивляться будет до последнего.

4. Геда, Шлюпка Содружества (Экзотики)

— Парни, где вы?

Как только мы вышли из зоны Метью, я выгнал второго пилота из его кресла и сам начал вызывать своих.

Первым откликнулся Рос. Он висел над Гедой, наблюдая, видимо, за обстановкой. Дерен отозвался с грунта.

Первый пилот покосился на меня и попросил переключиться на досветовой транш (измеритель скорости). Я привычно скользнул ладонью по пульту, чужому, но такому похожему.

Шлюпка стремительно теряла скорость, приближаясь к атмосфере Геды. Скоро мы вышли из параболического скольжения и стали снижаться. Не вертикально — жалели эрцога.

Локьё проявлял нетерпение, и я снова вызвал Дерена.

— Энрека нашли?

— Нашли, господин капитан. У вас спирт есть?

Я оглянулся на Локьё. Тот кивнул, доставая бутылку коньяка.

— Есть. Что–то ещё?

— Одежда нужна теплая. Он замёрз, но обморожений, кажется, нет. Мы его пока завернули в термопалатку. Садитесь по моему личному браслету, будет ближе.

Лицо Локьё застыло в мрачном и напряжении, и я улыбнулся ему:

— Всё будет хорошо, эрцог.

Он уставился на меня с недоумением.

— Всё будет хорошо, — повторил я. — Энрек — живой, значит, успели мы более–менее во время.

Эрцог поморщился, покачал головой, но ничего не ответил.

Иннеркрайт сидел прямо на песке, завернутый по самые уши в полотнище термопалатки. Рядом стояли две шлюпки — наша и разблокированная пиратская. Дерен, наверное, обыскивал.

Чужая шлюпка глядела чёрным обесточенным нутром. Черное на черном. Рейдеры не только срезали заводские знаки со шлюпок, они еще наплавляли на металл слой светопоглощающего композита.

Я окликнул Энрека — тот не отреагировал.

Подошёл Локьё в сопровождении двух ординарцев, нагруженных теплой одеждой.

— Что с ним? — спросил я. — Шок?

Эрцог пожал плечами. Он стоял на ледяном ветру в своём лёгком парадном костюме и даже не ежился. Колкий снег впивался в кожу, оставляя следы на щеках, словно бы командующий неумело побрился.

Я попросил экзотианских пилотов поставить лёгкую палатку — ветер дул на Геде словно бы со всех сторон сразу.

Дерен помахал мне от небольшого скального выхода метрах в тридцати.

Рванул к нему бегом. Замёрз.

Скальная площадка возвышалась из песка сантиметров на тридцать, кругом были разбросаны небольшие, словно бы сплюснутые валуны. Я ожидал увидеть следы схватки, но… Да, оплавленные камни присутствовали, как и трупы рейдеров. Однако умерли пираты отнюдь не от лучевых ударов, учитывая, что все были облачены в костюмы средней степени защиты.

Дерен как раз расстегивал комбинезон одного из рейдеров уж больно в странной позе тот лежал — буквально передавленный пополам. Я помог. И вместе мы убедились, что тело пережато, а потом и разорвано. Костюм выдержал, человек — нет.

— Ну и что ты думаешь? — спросил я Вальтера.

Тот в сомнении покачал головой.

— А Энрек?

— Он был совершенно голый и весь в синяках. Вот, — Дерен протянул мне узкий обрывок термокомбинезона. — Это какую силу надо иметь, чтобы порвать силикрон на полоски? И не соображает он ничего, не говорит. Даже зрачки не реагируют.

— Все тут? — спросил я, разглядывая «поле битвы».

Дерен кивнул.

Восемь пиратских тел в самых причудливых позах… Все — хорошо вооружены, в основном лучевым.

— Если бы тут не было Энрека, я бы подумал, что какой–то зверь поработал, — сказал пилот. — Вроде ракоскорпиона. Он излучателей не боится, а тела как раз рвали и давили, вроде как клешнями. Может, рейдеры поймали инженера и начали избивать, а…

— На Геде нет фауны, Вальтер, — перебил я. — Вообще нет. Это планета с искусственной атмосферой. Кроме бактерий мы сюда ничего пока не занесли.

— Ну, тогда я не знаю, — Дерен развёл руками. — Могу попробовать с местности считать, но время нужно. А времени у нас нет.

Я посмотрел ему в глаза и понял, что парень устал. Молодой он ещё для участия в таких боях, который ему сегодня выпал.

Мы подхватили одно из изуродованных тел и потащили к шлюпке, где пилоты и полдесятка свитских эрцога суетились вокруг Энрека. Его развернули и растирали коньяком. Он не сопротивлялся — смотрел и не видел.

Эрцог стоял рядом с сыном, что–то говорил по себя — губы шевелились едва заметно. Видимо, он делал нечто более важное, чем остальные. По телу иннеркрайта пошли судороги, потом его вырвало чёрной, свернувшейся кровью. Однако, когда он перевёл дыхание, в глазах появилась мысль. Энрек настороженно огляделся по сторонам и уставился в небо.

— Где охрана? Почему вы прилетели без охраны? — спросил он резко.

И вдруг заметил отца. Рванулся встать. Ему помогли.

— Так нельзя рисковать, отец. Где шлюпки сопровождения?

Эрцог рассмеялся.

— Вон у меня сопровождение, — он показал в мою сторону. — Один псих пока вполне заменяет две наших шлюпки.

Локьё кивнул порученцу, и тот поднёс к губам Энрека стаканчик с коньяком. Иннеркрайт глотнул было, но закашлялся сильно, с надрывом.

— Я теперь понял, почему никто до сих пор не подстрелил этого вашего «Дьюпа», — продолжал с усмешкой Локьё. — Если вот так мотаться по всему сектору без охраны, то риска, конечно, больше… спонтанного риска. Но основной риск проистекает от собственного окружения и прочих доброжелателей.

Прорезался Рос. Браслет мой был переведён в режим громкой связи и весело возвестил вдруг:

— Скоро вы там? Я есть хочу. Яблочка бы… Нет у вас ЯБЛОЧКА?

Ленивый голос пилота настолько диссонировал с происходящим, что замолчали все.

— Это он о чём? — спросил удивлённый эрцог. — Какого ему, к Темной матери, яблочка?

— А тебе сколько, Хьюмо? — спросил я.

— Мешок бы, но, боюсь, лопну, — откликнулся Рос в том же тоне.

— Рейдеры, эрцог, — пояснил я, отключившись. — Пока — трое, но переговариваются с другими. Возможно, рядом их гораздо больше. Рос предлагает сделать тут из чего–нибудь брандер на всякий случай.

— Это он вот так предлагает? — засомневался Локьё.

— Ну, да… — я разглядывал рейдерскую шлюпку.

Дерен, проследив направление моего взгляда, покачал головой.

— Это К40, капитан, там генератор антивещества блокируется автоматически.

— А было бы хорошо… — протянул я. — Придётся вашу распотрошить, эрцог. Мы свои лучше знаем. Грузитесь к Дерену!

Я поманил первого пилота экзотианской шлюпки на поговорить.

— Ты чего хочешь–то? — остановил меня озадаченный эрцог.

— Я хочу, чтобы вы садились в нашу шлюпку. А из вашей мы сделаем на всякий случай летающую бомбу. Если повезёт и проскочим без шума — то ничего страшного. Тут на пятнадцать минут работы, переварим потом, как было. Не повезёт — только одну шлюпку потеряем. Ваш генератор антивещества обеспечит нам как минимум получасовой ступор противника. А нам и надо–то — успеть разогнаться до скорости света и уйти в зону Метью. Но шлюпкой придётся пожертвовать. Мы бы свою не пожалели, только Дерен — пилот более высокого класса, чем твой, ты уж извини.

— Опять семейство Деренов меня грабит, — усмехнулся эрцог. — А рейдера вы можете в воздух поднять?

— Поднять? Да без проблем. Пилотов хватает. Пусть в хвост нам встают с запаздыванием… Дерен?

— Десять секунд.

— Отменно, — обрадовался Локьё. — Не на вашей же шлюпке мне в расположение возвращаться. Ты там уже достаточно переполоха наделал. Теперь пусть будут пираты…

Энрек смотрел на нас, как на сумасшедших. Но он меня тоже уже немного знал. А обстановки не знал совсем. И не тот он был человек, чтобы начать орать, не разобравшись.

— Поднимаемся, — сказал я. — Выходить будем, как я понимаю, у Тайэ?

— Правильно понимаешь, — кивнул эрцог. — Есть у нас там вопросы.

5. Окрестности Геды, открытый космос

— Эй, Империя! Отдайте Энрека Лоо и проваливайте! Мы вас не тронем! — возвестил кто–то молодой и нахальный.

— Они что, слепые? — спросил Дерен. — Не видят шлюпку Содружества?

— Они наглые, — усмехнулся я и потянулся к микрофону.

— Может, лучше мне? — предложил Дерен. — Вам не стоит светиться.

— Ну, давай, — согласился я.

— Господа пираты, — начал пилот весело. — Меня хорошо слышно? Включайте запись — это нужно будет заучить наизусть. Если вы ещё раз запеленгуете шлюпку со спецоновскими позывными — бегите с этого места, как ошпаренные. Может, успеете сохранить здоровье. А сейчас: или вы сдаётесь, или начнём незапланированную зачистку сектора. Это удачно, что вы так плотно построились. Жду 30 секунд. Время покапало.

Построились пираты действительно плотно. Стояли и облизывались. Хотели применить групповые удары по одной цели.

— Это кто там такой наглый? — раздался другой голос. Первый пират, заговоривший с нами, так не сипел.

— Дерен моя фамилия. 25 секунд.

— Я тебя родственникам по частям отправлю, Дерен. Половину…

— 20 секунд, — Дерен хорошо знал, что такое деморализация противника. В переговоры вступать он не собирался.

— Гони инженера, выродок хаттский! — вклинился третий пират. Ещё более молодой, чем первый. — Мы из трёх ваших шлюпок сейчас шесть сделаем!

— Считать научись. 13 секунд, — Дерен фыркнул, прикрыв ладонью микрофон. — Сдавайтесь, господа пираты. У вас осталось десять секунд!

Глаза у Вальтера заблестели, в голосе появился металл. Он почувствовал, что почти дожал голубчиков. Я бы добился такого эффекта быстрее — послал бы по известному адресу. Сэкономили бы секунд двадцать.

Терпение у пиратов лопнуло на двадцать восьмой секунде.

Ну, сам подумай — девять шлюпок против трех (как они полагали). То ли не заметили Роса, который держался немного в стороне, то ли посчитали, что трофейная пиратская по ним стрелять по причине сугубого железного патриотизма не способна.

Пираты явно видели своё огневое преимущество, а Дерен хамил, как мог, заставляя их открыть огонь.

Мы (кроме Роса), стояли ещё более плотной группой, чем пираты. Прикрывали до поры «брандер» — шлюпку с разбалансированным реактором. Нам нужен был плотный залп из нескольких орудий. Защита у шлюпки была отключена, чтобы голубушка не оплавилась, а лопнула под давлением вырвавшегося антивещества, как орех.

Ну и… дай боги ноги. Тут главное — скорость. Антивещество — очень плохая штука. Ему без разницы, кого и сколько.

Мы убегали, а пространство за нами уже сворачивалось в кокон. Тут одно спасение — успеть набрать световую и уйти в прокол.

Вышли мы у Тайэ. Причём Рос и тут всех обогнал.

— Будем садиться? — спросил я эрцога.

— Ты, я и Рико, — кивнул он. — Остальные пусть ждут здесь.

Я обернулся. Энрек спал, уронив голову на подлокотник.

— А он мне пока и не нужен, — сказал эрцог. — Я поговорю здесь кое о чём, а ты меня устраиваешь, как охрана. Тебя даже вашуг не станет жрать Вы с ним — родственники. Мать у вас одна.

— Темная? — поинтересовался я.

— Хм, — задумался Локьё. — Может, и Тёмная тоже. Но на ум, на тебя глядя, кроме «твою мать», ничего не идёт.

6. Тайэ, Цитадель

— Имэро, — сказал мастер Эним. — Нагэ имэро.

Я больше разглядывал его, чем слушал. Мастер был маленьким, худощавым, совсем не старым на вид. Ходил в обыкновенной одежде, без охраны. На этот раз он явился даже без своих бородатых учеников. В общем — мужик как мужик, лишь чёрные глаза завораживали глубиной. Первый раз, когда Беспамятные занесли меня на Тайэ, я видел мастера Энима с приличного расстояния, и он меня тоже. Но узнал. Кивнул.

Разговор шёл сложный, перетекающий из языка в язык, из намёка в аллюзию.

Понял я только одно — Радогаста мастер выдавать эрцогу не собирается, как бы тот ни настаивал. И Энрека брать обратно, кажется, тоже не хочет.

— Это был таррак, ты понимаешь? Таррак! Богомолообразная тварь из пустынь Хакса! Как ему теперь с собой справляться? Мне его что, в клетку сажать?

— А он и так у тебя в клетке. Вспомни девиз своего дома. Что обещал Сапфир обитаемым мирам? Сохранять память!

Локьё резко развернулся и подошёл к узкому вертикальному окну.

— Вот–вот, — усмехнулся маленький, низенький мастер. Этакий торжествующий гном в сравнении с рослым эрцогом. — Перед вами был целый мир, а вы превратили его в щель. Холодно, первородный.

Локьё долго смотрел в окно. Потом обернулся.

— Да, — сказал он. — Но не только мы.

— Каждый отвечает в этом мире лишь за себя, — ухмыльнулся мастер. Но ухмылка не вышла — в глазах не было ни иронии, ни смеха.

— Я не могу отвечать за себя. Я — командующий. Я отвечаю за все южные земли Содружества, — тихо и безразлично сказал Локьё.

Мастер подошёл к грибоподобному растеньицу в горшке, которому было неплохо и на столе в полутемной комнате, выскреб из горшка щепотку земли и протянул эрцогу.

— Ну, на. Отвечай. Тогда и я тебе отвечу.

Я понял, что это конец разговору. Эти двое неспособны ни до чего договориться. Чувство долга Локьё и мирской пофигизм мастера — необъятны.

— А сам Энрек имеет право голоса? — спросил я.

Мастер обернулся и склонил голову в бок. Он был не против послушать и меня.

— Радогаст помог похитить иннеркрайта, так? — начал я осторожно. — Хотя, если я правильно понял, именно Энрек спас его от вашуга…

Мастер улыбнулся мне, как улыбаются первым словам ребёнка:

— Вашуг приходил взять своё. Разомкнув круг, Энрек сам вынудил Радо на предательство. В содеянном виноват тот, кто способен увидеть дальше, а не слепой, — он говорил и покачивал головой в такт словам, как бы помогая мне слушать. С эрцогом мастер разговаривал иначе.

У Локьё дёрнулся угол рта.

— Ударили тебя по правой щеке, подставь левую, — пробормотал он.

— Да, — сказал мастер Эним. — Ведь ты и заставил слабого ударить тебя.

— А если ударивший сильнее? — спросил я.

Мастер снова улыбнулся.

— Слабее всегда тот, кто ударил. Кто не выдержал и ударил.

— Значит, Энрек всё–таки поступил правильно? — спросил я тихо.

— Нет. Он пытался противопоставить зверю силу. А сила в нас — от зверя.

— Но что он мог? Дать вашугу сожрать себя? И что тогда?

— Тогда многого не было бы. Иная судьба. Иная ветка. Но сохранилось бы равновесие взаимодействий. А теперь события захлестнуло петлёй. Вы отсюда ушли — и вот вы здесь. Но уйдёте теперь — и больше не произойдёт ничего. Так будет лучше.

— А Энрек?

— Кто он тебе?

Я растерялся. Друг? Да с чего бы. Временный напарник? Человек, с которым тебя перепутал некий сановный мерзавец?

— Никто, наверное.

— Это хорошо, — сказал мастер Эним. — Тогда у него есть очень маленький шанс. Пусть остается здесь до тех пор, пока морок не сойдёт весь. Тогда он ещё раз попробует выбрать. По праву проходящего мимо, если ты просишь за него.

Мастер помедлил и внимательно посмотрел на меня чёрными, как космос глазами.

— Ты просишь?

История тридцать третья. «Человек в белом»

1. Тэрра, Алдиваар — родовое поместье эрцогов Дома Нарьяграат

«Я не понимаю, зачем пишу. Ленивые тела и кривые души дороже теперяшним малого креста света. Они не желают больше учиться у книг. Время записанных истин прошло. Теперь время головидео и Сети, а ловцы душ используют звуки и образы, в которых нет больше смысла. Ведь только слово несло смысл. И в начале мира людей — было СЛОВО. А, значит, наши начала теперь — разные».

Рогард, поэт и философ поэт эпохи Исхода

Никогда не читайте перед сном философских трактатов!

Агескел захлопнул книгу, перекопированную со старинных плёнок, якобы уничтоженных, как и прочее наследие философской мысли Уходящих.

Одни Беспамятные знают, зачем он взялся перебирать этот хлам! Яд и скверна могут излиться в мозг откуда угодно, стоит только ослабить волю.

Но недаром во все века жгли именно книги. Телепосты — глупы и мимолётны, они застревают в подсознании разрозненными образами, подсаживая потребителя на определённую линейку эмоций. Однако мыслей образы не генерируют и не вызывают в памяти устойчивых мысленных блоков.

Другое дело — книги. Сколько не подсыпай глупости в печатные депы, даже случайно сталкиваясь между собой, слова могут возбуждать идеи.

Слава Беспамятным — уметь читать не значит уметь мыслить. Но и глупые вереницы несвязных идей способны разрушать цивилизации почитающих книги. Книги и идеи — смесь никчемная и взрывоопасная, так как свободомыслие, прежде всего свобода блужданий в словесных образах мира.

Агескел прикрыл глаза и прошёлся бдительным внутренним оком по расслабившемуся телу. «Спать», — приказал он себе, и Гипрос, бог сна, набросил на его сознание тёмное покрывало. Но тут же чья–то рука сдёрнула невесомую пелену.

Слабый, но навязчивый свет коснулся лица и Агескел открыл глаза. Светильники разгорались. Что за самоуправство? Или — технический сбой? Он приподнялся и замер.

В кресле напротив сидел человек.

Он был среднего роста, русоволос, небрит. На руках и лице — виднелись следы ожогов.

Это был прикованный в синем подвале нежданный гость!

Первой мыслью Агескела было — сон. Второй — наведённое пограничное состояние.

Он незаметно ущипнул себя за руку.

Гость улыбнулся, и мурашки побежали по телу аке, такой жуткой была эта добрая, отеческая улыбка.

— Здравствуй, мальчик, — сказал Гость глухо, но очень явственно, как говорят все, обученные психическому воздействию. — Здравствуй там, где мир твой.

— Как же ты сюда проник, мерзавец? — пробормотал аке, озираясь и не желая вступать в разговор с будущим трупом.

— Я прохожу везде, где мать Вселенная прокладывает свои пути. А вот ты — заблудился, мальчик. Пора бы тебе домой…

Агескел не вслушивался. Он прикидывал расстояние до зоны действия экрана связи. До постели излучение не доходило немного, вредно спать под постоянным электромагнитным контуром.

Интересно, вооружен ли Незваный?

Русоволосый засмеялся и развел руками — беги, мол.

Агескел поднялся с достоинством и шагнул в зону звукового воздействия на экраны связи.

Оставалось щёлкнуть пальцами. Он помедлил, растягивая удовольствие и представляя пленника, поджаривающегося на медленном огне. Улыбнулся.

Гость тоже улыбнулся и сказал мягко:

— Посмотри, поджилки твои трясутся в ожидании моих мучений. Ты болен, Сейво, ты не способен более испытывать удовлетворение от настоящей жизни. Только смерть развлекает тебя.

Агескел вздрогнул, и щелчок прозвучал излишне нервно и громко.

Экран, однако, не зажёгся, чего и следовало ожидать. Незваный Гость хорошо подготовился.

— Кто ты? — сердито спросил Агескел, усаживаясь и сделав вид, что щёлкал, подзывая кресло.

— Я? — удивился русоволосый. — Для многих я — Путник. Но для тебя, аке — я твой Белый Гость. Ты же читал, что к живым иногда приходит человек в чёрном? А к мёртвым приходит человек В БЕЛОМ. Рядом с чёрной бездной лежит белая, ты разве не знал?

— Чушь, детские сказки, — отмахнулся аке. — Поспеши сам признаться, кто ты. Сейчас прибегут мои люди, и ты…

— Не прибегут, — шутя перебил Белый Гость. А ведь до того перебить младшего брата удавалось только старшему. — Я отпустил их. Все твои люди были рабами. В рабах — нет воли. Я дал её и они — ушли.

Аке смерил Гостя долгим недобрым взглядом:

— Если ты врёшь, ты всё равно укорачиваешь жизнь тех, о ком солгал! Подумай о них?

— Зачем мне врать?— пожал плечами Гость. — Я равнодушен к дрожанию бытия. К тебе я пришёл, только потому что таков Закон. Человеческий Закон, аке. Боги не решают за нас, кому жить, а кому умереть. Мать Вселенная принимает всех.

— Человеческий? Что ты несёшь, ублюдок? Что такое человеческий закон для сильных? Это прах под ногами!

— Ты читал Рогарда? — Гость кивнул на лежащую у кровати книгу. — Плохо читал.

Он покачал в сомнении головой, но продолжил:

— Люди издревле знали об этом. Ещё на Земле они обратили это знание в легенду о Первых богах, предложивших смертным даровать им всё, взяв на себя лишь заботу определять — добро нечто для людей или зло. И первые люди отказались. И были изгнаны из рая, где истина определена Богами. Мы сами решаем, аке. И я пришёл предупредить, что не боги накажут тебя, и не врагов тебе следует опасаться. Твоё собственно сознание поднимется портив тёмного твоего нутра. И твоя же рука схватит тебя за горло. Так есть и так было. Путь наш во Вселенной подобен спирали. И перед очередным витком всегда наступают смутные времена, когда нравственная истина ковром ложится, попираемая ногами людей. Но только сам человек является мерилом добра и зла в этом мире. И сама природа духа нашего восстаёт тогда против тёмных глубин души. И свет в нас временно побеждает. До нового витка. Иначе цивилизация — гибнет.

Гость встал.

— Прощай же, нам не о чем больше говорить.

— Нет уж, постой! — взорвался Агескел, ослеплённый внезапной злобой…

Но гостя уже не было, лишь светильники, угасали так же медленно, как были призваны из небытия.

— Свет! — крикнул аке.

Электроника комнаты не услышала его.

Он заметался в кромешной тьме, снова не понимая, сон вокруг или явь. Нашарил экран и ударил кулаком, в кровь разбив руку…

И автоматика сработала, наконец.

Свет разгорался лениво, нехотя.

Расправленная постель, раскрытая книга на столике, висящем в изголовье кровати…

Неужели сон, морок?

Аке взял томик Рогарда, выхватил глазами верхнюю фразу…

«Когда выпускаешь живущего в душе зверя, надеешься, что уж для тебя–то он не опасен?»

…и отшвырнул прочь!

Потом, вспомнив старинную примету сноходцев, снова поднял книгу. Текст не изменился. Те же буквы змеились по белизне бумаги.

Не сон.

Слуги всё ещё не отвечали на сигналы, и он оделся, тщательно, хоть нетерпение тянуло выскочить из спальни в халате.

Открыл дверь, коснувшись ладонью — автоматика всё ещё заедала.

Прямо у порога спальни лежали оба охранника. Лица их были умиротворены и спокойны. Агескел, не касаясь, ощутил, что охранники мертвы.

Дальнейший его путь в подвалы сопровождался трупами. Трупами шпионов и рабов, буквально усеявших коридор.

Наконец, он разблокировал дверь в «синий» подвал. Там тоже лежали на полу два раба с умиротворёнными лицами и закрытыми, словно во сне глазами. Больше в подвале не было никого.

2. Грана, правобережье Тарге

Зря я не пересел на обратном пути к Росу. Всю дорогу Келли пилил меня. Он решил, что шутку с антивеществом я задумал ещё на Гране, потому и велел ему лететь с нами.

Логика в доводах зампотеха была. Это только на словах легко переварить генератор антивещества так, чтобы он лопнул от перегрева. На деле же там столько предварительных расчетов, что только Келли с его золотыми руками мог прикинуть на глаз объем и вес, и…

Как я мог доказать ему теперь, что да, планировал использовать бродячий капитанский гений, но не обязательно таким способом?

Келли пространно объяснял мне, сколько стоит шлюпка, оснащённая реактором антивещества, сколько рапортов и объяснительных нам пришлось бы писать, если бы не подвернулся эрцог со своей посудиной. И что я ещё далеко не командующий крылом, чтобы планировать убытки в подобном объёме…

Он был прав. Нам вообще здорово повезло со шлюпками, потому что обычные десантные в игре с пиратами вряд ли имели бы такой успех. Но «Ворон» (читай «Персефону») велели освободить полностью, и чтобы перевести экипаж — легких шлюпок потребовался бы вагон и маленькая тележка. Нам и выделили пять штук этих монстров. И одного я вполне бы мог сегодня угробить.

Впрочем, мне и без нытья Келли было не весело. За время пути я несколько раз обращался мысленно к разговору с мастером Энимом. Да, я сказал «прошу», хотя сказать хотелось совсем другое. Почему я? Почему опять МНЕ нужно выбирать? Некому больше, что ли?

И выбирать мне всё время приходилось совершенно неважные для меня вещи. Если бы я мог выбрать хоть что–то стоящее…

Мы вернулись на Грану, и жизнь потекла своим чередом.

Черёд этот простой — когда солдаты долго находятся вне боя, армейская жизнь превращается в один сплошной анекдот.

Дерен проспал на следующее утро подъём. Рос поднялся ни свет ни заря, чтобы забрать по привычке Дарайю…

Эйнитка продолжала возиться с нами. Ей понравилось.

Понравилось даже то, что мы постоянно спорили и не верили вещам простым и привычным для неё. Она же полагала, что мы совершенно себя не понимаем. Не знаем истоков чувств, потребностей, желаний, болезней. Не знаем, как работает организм, что и как он просит. Поводящей это казалось забавным.

Разговор Эмора с собственным кишечником вообще вошёл в анналы, если это не очень смешно звучит.

В какое–то не предвещавшее ничего плохого утро, нам прочитали лекцию на тему, что с собственным организмом вполне возможно разговаривать. Если разговор с чужими почками и печенью требует определённых навыков — то здесь процесс более–менее доступен всем. Правда, к каждому органу нужен свой подход. С чем–то следует общаться в приказном порядке, с чем–то вежливо и ласково. Легче всего, как сказала Дарайя, неофитам удаётся диалог с кишечником. Говорить с ним нужно, как с маленьким ребёнком: ласково, немного опережая события и восхищаясь содеянным безмерно.

— Это вот так, что ли? — спросил Эмор. И проиллюстрировал. — Ах ты мой чемпион по производству …! Какая замечательная куча! Я первый раз вижу, чтобы кто–то так быстро и хорошо произвёл столько высококачественного продукта. И в такие сжатые сроки! Тебе, наверное, положена мировая премия за скорость. Это же достижение месяца!

Говорил пилот очень эмоционально, не выпуская некоторых слов, которые я не дописываю сейчас. Мы веселились. Подерзить Дарайе хотелось многим.

И вдруг Эмор замолчал. Потом побледнел и хотел было сеть. Но так оказалось ещё хуже. Парень сморщился от смущения и, провожаемый дружным хохотом, шустро поскакал к периметру, где виднелась вереница маленьких пластиковых домиков.

Вот так тихо и мирно подошёл к концу второй месяц наших вынужденных каникул на Гране.

Колин сказал, что не уверен в чистоте систем корабля, который висел столько времени вблизи инфицированной Плайты. Мы ещё слишком мало знаем о вирусе. И потому придётся мне сидеть на грунте, пока с верфей не пришлют что–нибудь новое и подходящее.

Нас пару раз бросали десантом на Аннхелл и один раз на Прат. В остальное время мои парни вынашивали планы по поимке Агескела.

Я почти не участвовал. Что–то надломилось во мне в Цитадели. Там я ощутил вдруг, что тоже умру, что смертен.

Я просыпался иногда ночью и долго слушал, как бьётся сердце и дыхание поднимает рёбра. И понимал, что подошёл вплотную к какому–то иному пониманию себя.

А ещё думал о Вланке, о том, что скоро мы, так или иначе, станем ближе.

Впрочем, мрачен был я один.

Не знаю, что у нас за команда такая, но стоит ребятам заняться чем–то плотнее — сразу посыплются клички. Агескел получил в крёстники свинью. Как его только между собой не называли пилоты. Все эпитеты, опробованные на падальщиках, тут же доставались «милому брату».

И тут я привёз видео с чучелом гикаби. Ну и, сам понимаешь, кроме как «гикаби» Агескела теперь никто и не называл.

С очередным планом по поимке «гикарби» Неджел заявился ко мне утром пятьдесят шестого дня нашего вынужденного пребывания на Гране. Кажется, я на него всё–таки наорал.

Вышел на воздух, пытаясь успокоиться. Я не знал, вернее, знал, но не придал значения, что в палатке связи дежурил вчера Дерен. Плохо я его изучил. Очень плохо. И когда увидел спускающуюся шлюпку, даже не заподозрил, что именно Вальтер лапу свою мытую приложил. Спустя две недели комкрыла рассказал мне эту историю, как анекдот. Улыбаясь своей обычной улыбкой сейфа, ключей от которого никогда и не было.

А произошло вчера вот что. Комкрыла попросил ординарца связаться со мной на перспективу очередной боевой задачи. А ординарец был обычный хамоватый необстрелянный переросток, вроде Оби Лекуса. И что–то брякнул, выходящее за рамки стандартного запроса, дежурящему в связной палатке Дерену. Дерен же, имея внешность милую и безобидную, умел огрызаться, словно прыгающая яанская гадюка. И парень от него получил так, что не просто потерял дар речи, а ещё и отшатнулся от экрана, запнулся о собственную ногу и упал под пульт.

После чего комкрыла сам подошёл и поинтересовался, не изобрели ли мы на Гране новый вид бесконтактного оружия. Комкрыла был крестником Дерена. И они поговорили по–свойски, пока ждали меня.

Разговор вышел примерно такой.

— Ну, и как тебе капитан, Вальтер?

— Нормально.

— Что, совсем без претензий?

— Вроде бы без. Только грустный он какой–то. Такое чувство, что «удавился бы, да длины веревки не знает».

Дерен объяснил мне потом, что это — просто пословица. Однако ординарца фраза впечатлила сугубо. Минут через пятнадцать он уже рассказывал в общем зале, что этот псих капитан Пайел собирается повеситься на Гране. Только верёвки, способной выдержать его тяжеленную тушу найти не может: экспорт синтетики на Гране отсутствует, а натуральное волокно рвётся. Дежурный тут же пересказал байку по связи соседнему кораблю. Наши спецслужбы заинтересовались, и информация попала лично к Мерису. Он и доложил Колину.

Потому первой фразой свалившегося на меня с неба лендслера, который по привычке не сообщил о себе службе навигационного контроля Граны и обманул родную систему экстренного оповещения, было:

— Сбрендили таки.

Я не понял. Он объяснять не стал. Вместо этого буркнул:

— Пошли на закат посмотрим.

Мы спустились с к Тарге, и там Колин рассказал мне, какая информация прошла по спецслужбам. Рассказал, уже воздерживаясь от лишних эмоций и непечатных слов.

— Талантливо, — сказал я. — Дерен вчера дежурил. Позвать?

— Сам разберёшься.

— Новости есть?

— По кораблю?

— По кораблю я знаю. По дому Нарья.

— Тихо там. Нехорошая такая тишина. Есть одна информация, опять же по линии комкрыла… — Колин помедлил, не очень, видимо, желая меня особенно просвещать, но продолжил. — Шпион союза Борге побывал у Агескела в подвалах и сумел бежать. Как ему удалось вырваться — молчит. То ли умом тронулся, то ли видел что–то, в чём даже своим признаться не может. Вроде тебя, в истории с Плайтой… — он посмотрел мне в глаза, и я едва не задохнулся, ощутив его вырвавшееся таки раздражение.

Если бы Дьюп не отвёл глаз, я бы не выдержал. Но он отвернулся.

Еще минуты две я кашлял и хватал губами воздух.

— Колин, я…

— Знаю, — отрезал он.

Мне стало муторно и противно. Но рассказать я ему не мог ничего.

— Ты меня сам такого воспитал, — огрызнулся я.

— Воспитаешь тебя, — усмехнулся он криво.

— Ты, кстати, знаешь меня лучше, чем я сам. С чего ты взял, что я могу повеситься? Чушь же несусветная.

— Чушь. Но только вирус — это вирус.

— Были такие случаи?

— Не было. Но мы не знаем ничего про его информационную природу. Все наши меры безопасности могут оказать недостаточными, Анджей. Я сомневаюсь, что нам удалось справиться с вирусами так просто. И у меня есть основания, для сомнений.

Сказать было нечего, и я взглянул на солнце. Оно уже приготовилось купаться. Я кивнул Дьюпу:

— Смотри.

Он повернулся, вглядываясь в небо. Я знал ещё по северному крылу, что он любит смотреть на заходящее солнце.

— Как ты думаешь, а боги всё–таки есть или это только сказки? — спросил я.

Дьюп долго не отвечал. Я уже перестал ждать, когда услышал вдруг:

— А разум есть?

— Разум? — удивился я. — А причём тут разум?

— Жизнь была бы лишена смысла, если бы в нас не было разума. Значит, если есть душа, есть и бог.

«И свечение фосфора никогда не заменит опала.

Если ты, как и я,

Однажды

Глядел уходившему в спину.

Я глядел ему в спину,

Однажды.

Всегда.

И я буду глядеть ему в спину.

Вот такие простые стихи, — Колин говорил отстранённо, подчиняясь медленному стеканию заката. — И сборничек этот маленький так и назывался «Уходившему».

Я не догоню и не спрошу его,

Потому что — не догоню.

Потому что

Не я догоню его

Потому, что

Он меня не догонит.

Первый сборничек разошелся довольно большим тиражом. Если хочешь, я поищу в нашей родовой библиотеке. Он должен быть там, отец не возьмёт чужой книги.

— Трудно вот так с отцом? — спросил я осторожно.

— С отцом всегда трудно. Ты — его полный антагонист, его «уходящий», иначе ты — никто.

— Маму только жалко, — сказал я, вспомнив своего отца.

Колин не ответил. Он просто положил мне на плечо свою широченную горячую ладонь.

Сколько мы видели с ним в космосе самых разных закатов. Но вот здесь, у реки, впервые смотрели вместе, как солнце уходит не за тяжёлый бок Граны, а падает в воду. И бурный Тарге кипит.

— Скажи, а это правда, что сильный человек обязательно добрый? — спросил я.

— Это ты сам для себя решай. Чаще добрый. Не потому что слабина у него такая специфическая, но хотя бы для того, чтобы не порвать кого–нибудь под горячую руку.

И тогда я решился.

— Скажи, ты же нас здесь не просто так держишь? Как приманку?

— Да, — сказал Колин, не отрывая глаз от реки. — Но я не знаю, на что ОН клюнет и как. Если мы вернём вас в космос — станет только опаснее. Там сложнее будет за тобой следить.

— Ты думаешь, кровавый эрцог не успокоится?

— Это не в его стиле. Я не могу понять, чем вызвано затишье в доме Нарья, но оно так или иначе скоро закончится.

История тридцать четвертая. «Приманка»

1. Грана, правобережье Тарге

— Победить человека может только его собственный гнев.

— Ещё одна боргелианская пословица?

Дерен кивнул. Он стоял, как положено, и взирал на меня вежливо, но без намёка на раскаяние.

За тонким пластиком палатки бушевала гроза. У меня грозы не получалось.

— Ты меня слушаешь вообще? — спросил я резче, чем хотелось бы.

— Да, господин капитан.

— Я тебя уже полчаса воспитываю! Хоть бы притворился, что понял. Тебя учить — только портить…

Дерен опять кивнул.

— Портить, да?! — рассердился я.

— Да, господин капитан, — в глазах Дерена застыло терпеливое сочувствие.

Вывел он меня, всё–таки. Мальчишка, а держится лучше иного ветерана. Это какие же нервы надо иметь, чтобы смотреть на звереющее начальство, как на больную простудой мышь… Что он там про гнев говорил? Я выровнял дыхание и отодвинул эмоции.

— Почему ты так решил?

— Меня учили, что человек рождается с определённым знанием. Сразу. Потом он якобы учится, но только тому, что само по себе дремлет в нём. Остальное знание свободно разлито вокруг: бери — не хочу.

Я вздохнул. Дерен мне в плане воспитания оказался явно не по зубам. Не понятно, кто из нас сейчас кого воспитывал.

— Ну, тогда давай сам выводы делай, — сдался я. — Что думаешь о своем поведении?

— Я думаю, господин капитан, что это была случайность, совпадение. Но я буду внимательнее следить за тем, что говорю.

— Хорошо хоть так, — согласился я без особого восторга. — С вами, гадами, и вправду иной раз повеситься хочется.

— Когда ждёшь долго, но не имеешь привычки ждать — бывает и хочется, — согласился Дерен.

— Ну и что делать?

— Учиться ждать.

— Легко сказать…

— Есть специальные упражнения. Вы у Дарайи спросите. Я рассказать могу, но там есть особенности восприятия и нервной системы.

— Дерен, скажи, у вас совершеннолетие, когда наступает?

— После сорока, в среднем.

— А тебя как из гнезда выпустили?

— Я взрослый уже родился. Так бывает.

— Что значит, «взрослый родился»?

— Душа взрослая. Сама помнит много непроявленного ещё для меня. Я — не знаю, она — знает.

— Трудно так?

— Бывает, — он вздохнул, наконец, и черты лица стали мягче. — Но мне нельзя помочь. А посоветовать — ещё труднее. Она всё равно знает лучше. И моя жизнь не зависит от моей личной воли. Я, господин капитан, не мог подсознательно сделать глупость. Вот сознательно — да. А разговор с генералом Абэлисом не был запланирован нами. Он произошёл спонтанно. И говорил я — не думая. Значит, так было нужно, чтобы прозвучало именно это. Возможно, вам не следовало находиться здесь неосознанной приманкой.

— Ты это откуда знаешь? Про приманку? — насторожился я.

— Просто знаю. Знание — вне меня. Нужно уметь взять. Но мне бы вы не поверили.

— Ты меня запутал. Получается, что разговор ты всё–таки планировал?

— Нет, — терпеливо пояснил пилот. — Нити сошлись сами. Не я планировал его, как человек, а моя душа, как часть нитей мироздания. Я не умею этого делать сознательно.

— Везёт мне на… — я не понимал, злиться или радоваться, что имею в лице Дерена такое вот «сокровище». — Но мир раньше был проще и яснее.

— Ерунда, — не согласился пилот. — Если вы не чувствуете натяжения нитей и не понимаете, как действует извечный закон — жить ещё труднее. Вам кажется тогда, что жизнь полна несправедливостей: кто–то незаслуженно богат или облачён властью, кто–то умирает от голода. Жизнь вслепую, только лишь по законам логики — жутко несправедливая штука.

— И ты меня учишь, мальчишка? — усмехнулся я. (Кто бы рассуждал в 25 лет о справедливости жизни).

— Я не принадлежу себе, господин капитан. Я — капля на пластике. Смотрите…

По покрытию палатки шуршал дождь, дождинки сливались и, словно маленькие реки, текли по плексигласу окна.

— Где я, среди них? — улыбнулся Дерен. — Но потому мне и не больно. Внутри — не больно. Для таких, как я, — есть только физическая боль. Но и её можно перетерпеть или пережечь рецепторы. Когда ты готов внутренне принять всю боль, и открыт ей — физические рецепторы просто выгорают. Ты уже ничего не чувствуешь.

Я смотрел на пилота, и мне казалось вдруг, что говорит со мной не он, а кто–то гораздо старше и мудрее. Может, он прав, и так тоже бывает, кто знает?

— Ладно, иди, — сдался я. — Нет, стой! Если мы приманка, то… что нам делать?

2. Тайэ, Цитадель

Зверь был великолепен — мощный, осанистый, с дымчатой блестящей шкурой и холодными, умными глазами. Вблизи он показался даже массивнее, чем на голо, а страшные клыки виднелись и при сомкнутых челюстях. Хайбор.

Зверь смотрел на Энрихе с ленивым достоинством: вали, мол, отсюда чужак, не до тебя мне. Значит, сезон спаривания ещё не начался, и самки поблизости нет. Повезло. Сезоны на Тайэ подвижны, звери создают семьи не по календарю, а чуя грядущую оттепель.

Они выдохнули оба, попятились и двинулись по своим делам — хайбор досыпать, Энрихе — восстанавливать физическую форму. Лыжи и купание в проруби — что может быть лучше?

Иннеркрайт плохо помнил, что с ним случилось на Геде. Вернее, помнил, как отстреливался до полного истощения зарядной батареи, а потом поднялся во весь рост готовый голыми руками рвать и… И шепот отца: «…риго титэми. Энимэ та…» И нахальную морду капитана Пайела: «Наши пилоты классом выше…» Порвать бы в клочья любую самодовольную… Но уже не подняться вот так. Словно бы просто не хватает длины туловища, чтобы встать над ними всеми и…

Энрихе затошнило, и он едва успел наклониться, чтобы не испортить комбинезон. Вырвало желчью. Желудок уже с утра самоочистился пару раз самым радикальным способом.

Он достал фляжку с белковым коктейлем и заставил себя выпить немного. Тошнило его регулярно, но вне Цитадели — всё–таки меньше.

Пора бы и в помещение. Кружочек мимо вот этого выступа — и в койку. Дневной сон иннеркрайт сам себе прописал — врачебного досмотра в классическом понимании этого слова на Тайэ почти и не было.

Он довольно удачно скатился — слабость исчезла внезапно, как и подступила. На снегу впереди что–то краснело. Остатки трапезы хайбора, однако. Всё, самое вкусное, гад сожрал, но залег недалеко от добычи, экономный. Вот отчего он болтается так близко к жилью: жалко недоеденного харпика. Харпики жирные, вполне съедобные и для людей. Энрихе ощутил слабый запах крови и проглотил образовавшуюся вдруг слюну. В желудке заурчало. Да, что это с ним! Объеденная тушка крупного, со среднего поросёнка, грызуна возбуждала совсем иные позывы, чем питательный, витаминизированный коктейль.

— Опять ездил? — сердито бросил ему у ворот маленький мастер. — Гон скоро у зверя будет.

— Я не далеко, — отмахнулся Энрихе, стараясь не встречаться с тайанцем глазами.

Мастер Эним покачал головой.

Перед входом во внутренние помещения младшие ученики затеяли потасовку. Хохотали, кидались снежками, наскакивали друг на друга. Точно скоро оттепель, дети её нутром чувствуют.

Энрихе вдохнул всей грудью промороженный, сухой воздух и уловил в нём неожиданную влагу. Вот как, значит, пахнет здесь весна…

Лёгкие его раскрылись, в висках зазвенело мелодично и настойчиво.

Маленький мастер смотрел на него, поджав губы и покачивая чёрной, без единой ниточки седины, непокрытой головой.

Из–за ратуши вывернули Игор и Кейси. Кейси тащил округлую плоскую доску, обшитую кожей. Кататься пошли.

Энрихе сторонился теперь одногодок. И Радогаст сторонился. Услышав о происшедшем от Игора, Кейси схватился было за разрядник. Он был воспитан в среде торговцев, где ответ на предательство различался лишь принципом действия оружия.

Но Игор сгрёб ксайского полукровку и держал, пока тот не остыл достаточно, чтобы уяснить, что разрядник чёрный вашуг оторвёт в случае чего вместе с рукой. Угроза не была пустой — Игор сильнее их троих, вместе взятых. Тогда Кейси плюнул и выскочил из рекреационной залы. А Радо с тех пор попадается им на глаза только в учебных комнатах.

Энрихе не держал зла на Радогаста. Но любые разговоры о происшедшем раздражали его, так как напоминали и о собственной глупости. Однако выдержки ему было не занимать, и он изобразил улыбку при виде Игора и Кейси.

— Хайбора видел? Вылинял он уже? — спросил тайанец.

Как он догадался?

— Видел, — осторожно ответил иннеркрайт. — Нажрался харпятины и спит возле туши.

— С полуострова скоро пойдут мускусные быки, то–то будет ему праздник, — улыбнулся Игор. — Весна! — и добавил вдруг. — Мастер говорил сегодня, что возьмёт тебя в первый день весны. Как только солнце встанет точно над Майской башней.

Энрихе заозирался недоумевающее: что за странный календарь?

— Во–он, — Игор махнул рукой в сторону шпиля у западной стены. — Когда солнце встанет точно над самым верхом — с того дня и считаем весну. Послезавтра по нашим расчетам. Готовься, мысли очищай. Мастер может и спросить что–то о твоём внутреннем «я». Но, раз он сказал — возьмёт, думаю, придираться не будет. Главное, чтобы ты был завтра утром в присутственном зале, и всё будет хорошо.

«Ну–ну, как у Радогаста», — подумал Энрихе.

И вместо радости подступила тоска. А ведь он хотел поучиться у мастера Зверя, очень хотел. Но губы его изогнулись в улыбке, идущей от ума — не от сердца.

3. Тэрра, Альдиивар — родовое поместье эрцогов Дома Нарьяграат

Больше всех от затянувшейся болезни Агескела пострадали медики. Оперируя его, они рисковали не жизнью пациента, но собственными головами.

Время, однако, лечит. И дурная желчь — тоже не может изливаться бесконечно. А пострадавшие от приступа ярости сосуды давно были заменены на новые. И в один прекрасный день Агескел отправился в любимые подвалы в любимом одиночестве.

Пока младший брат хворал, безопасностью родового замка занимался старший. Он не доверял даже подобиям людей, и подвалы заполонили механизмы всех мастей и предназначений.

Агескел морщился, проходя обезображенными железом и пластиком коридорами. Однако «разноцветные комнаты» брат не тронул, только запер синий подвал. Но Агескел и не любил его особенно. Его больше развлекали бордовый и красный.

В красном подвале аке уже хотел было вызвать наложницу, из тех новых, что недавно доставил алайский корабль. Нетронутые, но уже достаточно психически обработанные девицы… Аке развернул голо, чувствуя, как возбуждение начинает овладевать им.

«Совсем еще девчушки. Наверное, с каких–то забытых богом периферийных планет: глаза, побитые золотом мутаций, вытянутый костяк…»

Сознание жертв было затуманено: зрачки, словно подернуты пленкой, а на дне этих бездонных колодцев души — смертельный ужас.

Очень, хорошо! Как там, в древней книге: «Напои меня иссопом»?

— Тебе следовало сразу поговорить с этой разряженной обезьяной! — вырвал аке из полутранса голос брата.

Энсель вошёл, наряженный в парадный мундир. На лице — государственная гримаса. Но Агескел и без того отлично чувствовал — брат не в самом игривом настроении. Пришлось щёлкнуть пальцами, гася движущиеся по подвалу гибкие детские тела.

Притащился слуга с вином. Эрцог схватил бокал, и капли выплеснулись на кипенно белую рубашку, проступив кровавыми пятнами.

— Ты слышал, что говорит Симелин?

Симелин Эргот был главой дома зелёного «камня равновесия сердца» — Ильмариина. Зрелый, но безвольный, как червивое яблоко, сброшенное деревом раньше срока.

— Симелин полагает, по старости и недоумию, что связи были нарушены. Паутина стремится теперь к исходному натяжению…

— Я не об этом!

Ещё одно порывистое движение и слуга едва успел подхватить бокал и выскочить вон.

— Вся эта ваша паутина — не более чем насилие над человеческим восприятием. Ты утонул в иллюзиях, Сейво! Реальные события сносят все твои построения, как дитя в песочнице разрушает замки! Ты оторвался от предметного мира и не видишь ничего уже под самым своим носом!

Агескел открыл было рот и… закрыл его. Этому не было аргументов. Человек или чувствует паутину изначального закона или не чувствует её. Что это сегодня с братом?

Энсель взмахнул рукой, и посреди комнаты повисло изображение Симелина Эргота, шлёпающее лягушачьими губами:

–… и мы вынуждены были заключить некий союз с имперской разведкой. Плодом его было уже то, что мы попытались воздействовать механически на окружение лендслера наземных войск юга империи. Самым проблемным персонажем оказался генерал Мерис, который имеет собственную сеть разведки и частей быстрого реагирования. Генерал — человек сугубо логический и предсказуемый, психологи легко вычисляют его возможные ходы, но он окружил себя спонтанными аниками и интуитами. В результате, коктейль их действий не просчитывается механически, но не доступен и изначальным техникам воздействия в паутине событий. Мерис отдаёт приказы, повинуясь логическому расчёту, а его подчинённые выполняют поставленные задачи, пользуясь интуитивным осмыслением. Среди них замечены и обладающие возможностями моделировать и сращивать нити реальности. Самый опасный — так называемый капитан Пайел, инициированный год назад в храме Тёмной матери…

— Это ты знаешь?! — взревел Энсель.

— Знаю, — пожал плечами аке, ощущая страшное, мертвящее спокойствие. — А ты — как узнал? Неужели старая жаба больше не может держать в изоляции собственные мысли?

— Я! — прошипел эрцог. — Я заплатил ему!

— Заплатил? — тихо спросил Агескел, более испуганный, чем удивленный.

— Да! А ты хотел, чтобы я зверел здесь в неведении? Ты, глупец в паутинных тенётах! Смотри же!

Ещё один взмах руки и изображение сменилось. Теперь в комнате повисло голо молодого офицера в имперской форме.

— В лицо смотри! Никого не напоминает тебе? Этот ублюдок стоит сейчас лагерем на Гране! А этот, — рядом повисло изображение мужчины в бело–синей форме Содружества, — ловит вашугов на Тайэ! Справа — имперский капитан Пайел, слева — выкидыш Локьё — Энрек Лоо! Сморти же!

Энсель выдохся и упал в кресло.

«Да, проблемочка, — подумал Агескел. — Вот оно значит, в чём тут собака порылась. Как же они похожи… Ну, ничего. Теперь легко будет развести нити. Что ж, дети поиграли, но любая детская игра заканчивается рано или поздно. Вот, значит, почему целеполагание Аши было так тесно переплетено. Мальчики шутили со мною. Они будут оба хороши в сексе. Особенно вот этот, имперский, он помоложе.

Губы аке изогнулись в улыбке.

— Это замечательно, драгоценный брат, — сказал он, ощущая небывалый душевный подъем. Поле случайности, называемое для красоты паутиной, легло перед его внутренним взором, словно знакомая дорога к желанной цели. — Это даже почти не потребует усилий. Какая нелепая, смешная игра… Надеюсь, ты разрешишь мне взять мальчиков себе? Такие милые, неиспорченные дети… — как давно аке не испытывал он такого сладострастного подъема и такой тёмной радости, затопившей его до самых пальцев.

— Боюсь, нечего будет брать, — усмехнулся Энсель, снисходительно выпятив губы. — К Гране я послал три боевых корабля из резерва. А по Тайэ, учитывая, что территория там далеко не нейтральная, пришлось ещё раз приплатить рейдерам. Впрочем, они и сами очень желали…

— Что? — Агескел ощутил, как под языком разливается немота. — Что ты сделал?

— Я приказал капитанам трёх кораблей выйти из зоны Метью в непосредственной близости от Граны и стереть с планеты имперскую военную базу. У Локьё будут маленькие неприятности, — хихикнул Энсель, не замечая самой смерти в голосе брата.

Глаза Агескела остекленели. Перед его внутренним взором развернулись последствия механических, не выверенных событий, ломающих всю, создаваемую годами вязь.

— Кто сказал тебе, что так можно, братик? — спросил он едва слышно. Братиком он называл Энселя, когда им обоим было едва ли по 5 лет. Энсель был таким подающим надежды. Всегда — подающим. После инициации в сорок два года перед ним лежал весь мир… Что же случилось с ним? Была ли власть той иглой, что проколола его естество и наполнила мозг ядовитым жёлтым туманом холодного разума, застилающим мир Вселенной? Агескел и сам был изломан властью, его экзальтированная психика билась в обусловленном мире, словно в клетке. Но неужели Энсель потерял ВСЁ?

— Разве ты совсем ничего не чувствуешь, братик? — спросил аке и на глазах его выступили слёзы. — Ты же был способнее меня? Ты помнишь?

— Муть это всё, — жёстко усмехнулся кровавый эрцог и отпил из бокала брата, парящего над столом. — Я давно уже не ощущаю всей этой вашей хрени. Мир — дохлая воняющая тварь. Его можно только рубить на куски. Я запутался во всех этих интуитивных построениях и бросил маяться дурью. Деньги и расчёт, вот мерило вашей хваленной «души». Я долго позволял тебе соблюдать идиотские ритуалы, но я устал. Мне надоело! Ты уже шестьдесят лет бьёшься с лендслером и ещё сотню — с Локьё. Хватит! Всё, что может быть куплено — будет куплено. Остальному место в небытие. Пусть цепляются хоть за паутину, хоть зубами за воздух!

Энсель не смотрел на брата. Он не видел его лица. Чего же теперь смотреть, если все приказы отданы?

4. Грана, правобережье Тарге

Дождь закончился, наконец. Утро порадовало ослепительной синевой. Песчаный грунт просыхал прямо на глазах, и похоже было, что сегодня мы, наконец, сможем заставить личный состав побегать.

Вот только не радовала меня эта синева и всё тут. Обычно мне нравится смотреть, как просыпается лагерь, но сегодня я уставился в небо. Уже хотелось отдать команду сниматься отсюда к Хэду, когда ко мне подошёл бледный до синевы Дерен.

— Доброе утро, господин капитан.

— Да какое уж тут доброе. Что с тобой? Ты не отравился? — спросил я, разглядывая воспалённые губы и мокрые, явно не от умывания, волосы.

— Начнётся сегодня, — сказал пилот, тоже глянув вверх.

— Мир предчувствий? — улыбнулся я. Но развеселить парня не сумел. — Что будем делать? Изображать из себя жертву, как и планировали?

— Нужно принять, что будет. Выбора у нас нет.

— У меня есть смутное желание снять лагерь и переместить его… в столицу, например.

— Нельзя. Лучше не будет, только хуже.

Из соседней палатки вышел заспанный Рос. Лицо у него было удивлённое и злое. Он из «жаворонков» и в любых условиях встает, обычно, задолго до сигнала. И вдруг… проспал.

Увидев меня, пилот попытался улыбнуться, но глаза искали явно не мою унылую морду. Я понял, Хьюмо озирается в поисках Дарайи. Обычно он привозил её утром, а сегодня проспал и забрать не смог. И не понимает, вернулась она сама или нет.

Рос пошёл было к шлюпкам, но я перехватил его и завернул в сторону столового блока, чтобы позавтракал сначала. Денёк предстоял тот ещё.

Я тоже огляделся по сторонам — Дарайи не было. Или отдыхает в своей палатке, или не вернулась ещё. Ну ничего, начнём занятия позже, если вообще начнём.

Рос направился к палатке, где жила Проводящая, сунулся туда было, но тут же вышел. Значит — не вернулась.

Беспокойство разрасталось во мне. Нужно было что–то делать, что–то сейчас и срочно. Я посмотрел на Дерена, но тот покачал головой.

Я помнил, что он мне сказал вчера. Есть момент неизбежности, который положено просто принять.

Ждать. Как же это трудно.

Кто у нас умеет выжидать, так это как раз комкрыла генерал Абэлис, что, оказывается, и не мудрено с его боргелианской выучкой. И ведь не было операции, которую генерал проиграл бы. Как не было и ни одной шумной победы. Компания всегда завершалась сама собой, как бы невзначай, двигаясь по каким–то только ему видимым рельсам.

Ждать…

Свернуться же можно!

Дерен сказал, что если нас оставили, как приманку и жертву, то мы должны это выдержать. Даже если погибнем. Слишком многое встало на весы.

Если тигр полезет в мышеловку, уж мышку–то он получить должен.

Но какое это всё–таки гадкое ощущение, быть мышкой.

А может, мы все идиоты, и ничего не произойдёт? Такое невинное голубое небо.

Колин прорезался на браслете. Я так и стоял посреди лагеря: есть не пошёл, не хотелось. Дежурного отправил брюхо набить, всё равно я вроде, как дежурю.

— Слушаю, господин лендсгенерал, — отозвался я по–уставному. Надо Колину — сам отбросит регалии.

— Никуда не двигайтесь. Включить ВСЕ щиты. И без паники — мы постараемся что–нибудь предпринять.

— Что случилось? — спросил я, но он уже отключился.

Зато со мной связались и центра навигационного контроля Граны.

«Три неопознанных корабля, по очертаниям похожих на корабли Содружества, вышли из пространства Метью и движутся в опасной близости экзосферы. Скорее всего, ничего хорошего в таком визите нет», — сообщил дежурный навигатор.

Перехватить корабли в экзосфере нет никакой возможности. Они и сами рискуют, выходя на скорости света так близко от планеты, а значит, рискуют намеренно. И девять из десяти — у них просто намечены цели здесь, на Гране. И цели эти — мы. Если бы авария или форс–мажор — голосили бы уже по всем доступным каналам. Но корабли молчат. И никакие щиты нас не спасут от удара из космоса — мощность не та. Ну, и прав Дерен — даже суетиться не имеет особого смысла.

Я тихо отдал приказ дежурным перекрыть периметр и включить отражатели — приказ есть приказ, хоть это нам и не поможет.

Пусть ребята едят себе спокойно. Они и сообразить вряд ли успеют.

Сейчас корабли, гася скорость, войдут в горизонтальную петлю и постараются вынырнуть уже в «точке сброса энергии», где–то над нашими головами. Манёвр рискованный: не сбросят энергию — может произойти дестабилизация реактора от таких «скачков». У них даже и выбора нет — так и так придётся стрелять по планете.

Сколько нам осталось? Две–три минуты, наверное, если мне вовремя сообщили. Бездна времени, чтобы полюбоваться на небо.

История тридцать пятая. «Вкус крови»

1. Грана, правобережье Тарге

На небо можно смотреть долю секунды, а можно — всю жизнь. Ощущение одно.

Воздух дрогнул — включили периметр, и лагерь задышал нагнетаемой генераторами энергией. Губы мои разошлись в странной и бессмысленной улыбке. Время замерло.

Вот так сознание и повисает в вечном покое. Пока тебя не выключат, как это самое поле, когда «бог из машины» вспомнит про рубильник.

Зависал я секунды четыре, примерно, на пятой — из столовой выскочил Рос и понёсся к шлюпкам.

Я бросился за ним, уже понимая, что за блажь его посетила.

Остановить не успел. Успел заскочить, задыхаясь, в отрывающуюся от земли «двойку».

— Ты спятил, да?

— Там Дара, и я хочу сдохнуть там! Прыгай! — Хьюмо выругался и заложил вираж, чтобы меня вытянуло через незакрытый люк.

Я отлетел к выходу, но успел схватиться за страховочный поручень. Подтянулся на руках и крикнул ему:

— Люк–то закрой, контур не включится! Периметр уже процентов на сорок активирован! Да не выпустят тебя одного!

Рос ничего не ответил, но герметизацию включил.

— Сдурел совсем, да? — усмехнулся я, перебираясь к нему поближе.

— Что бы ты понимал, — огрызнулся он, активируя боковые двигатели.

О чём это он?

— Всё равно — не успеем, — констатировал я.

Рос промолчал, и я мог сколько угодно дискутировать сам с собой:

— Мне сообщили сорок шесть секунд назад. Даже если именно в этот момент корабли прошли экзосферу по касательной, всё равно у нас не больше двух минут на всё и про всё. И где мы её будем искать в горах? Почему–то же она не вернулась?

— Я знаю, где она, — отозвался, наконец, Хьюмо.

— Шансов — ноль.

— Шансов ноль, когда сдохли. Садись, поможешь.

Как же, нужна тебе моя помощь… Но я втиснулся в кресло второго пилота. Пристёгиваться не стал, только символически защёлкнул один из страховочных ремней.

— Левый переводящий на 12. Держи руку на охлаждении, он склонен сползать, — предупредил Рос. Пилот был мрачен и сосредоточен.

— Надо было браслет на неё надеть… — мне хотелось разговаривать.

Хьюмо молчал, но я продолжал ругаться себе под нос — уши закладывало. Рос выжимал из двигателей всё, что можно и что нельзя. Но мы всё равно не успевали. Это только кажется, что от лагеря до горной гряды — рукой подать.

Я смотрел на приборы, как бы двигатели не перегрелись в таком режиме. Приборы, как назло, показывали всякую хрень…

— Хьюмо, векторные колебания в проекции к магнитной — 19, это что? — спросил я, понимая, что провис как школьник.

— Это аномалия Орта, — Рос оглянулся через плечо и шлюпка пошла вниз.

Ну, да, мы же учили, что если…

Я ещё смотрел на дисплей, а Рос уже выдёргивал провода, ведущие к топливному запалу.

— Вниз! Вниз же! — он просто врезал по пульту ладонью, одновременно выворачивая меня из кресла вместе со страховочным леером. Ремень натянулся, меня прижало спиной к пульту…

Аномалия Орта — магнитная аномалия, возникающая при спонтанном движении торсионных полей относительно условного магнитного момента. Ядра планеты, например, при прохождении в её непосредственной близости крупных тел…

Наверное я шептал, потому что Рос перебил меня:

— Учат курсантов маразму. Аномалия Орта — это значит падай на пол и закрывай башку руками.

Неуправляемая шлюпка стремительно неслась куда–то. Я надеялся, что аварийка включится, и мы не разобьемся. Рос, видимо, надеялся на что–то другое, потому что упорно пихал мою голову под пульт, параллельно ругаясь с кем–то.

— На! — он ткнул мне в лицо своё запястье. — Скажи, чтобы вверх не смотрели, идиоты! Мордой в землю!

Я понял, что он разговаривает с дежурным лагеря.

— Лицом в землю, все! — рявкнул я.

И тут нас накрыло.

И я понял, почему Роса не заботило, куда мы летим. Мы уже, собственно и не летели: зависли себе где–то. Только в ушах стоял тихий, но пронзительный свист.

А потом была та самая вечность, которую я не досмотрел сегодня в лагере.

— Глаз не открывай, — услышал я где–то между свистом и вечностью голос Хьюмо. — Верхом прошло. Лезь на своё место, только не открывай глаз — ослепнешь.

Я ощупью выпутался из проклятого ремня.

— Левый двигатель переводи в четвертый режим, потом разберёмся. Ладонью в левый нижний угол до упора и два пальца вверх.

— Ты раньше такое видел? — спросил я, чувствуя, как двигаю губами, но не слыша себя.

— Я много, чего видел. Глаз не открывай.

— Личный состав на 99% в столовой сидел…

— Повезло.

— Сколько секунд прошло, интересно?

— Две двадцать восемь.

— Ты же сказал — глаз не…

И тут шлюпка задрожала, как припадочная.

— Всё, вышли! — крикнул Рос. И «двойка» рванулась вверх. Запищали датчики метеоритной защиты. Это с чего вдруг? Шлюпка вильнула влево, видимо Хюмо воспринял угрозу всерьёз.

— Горы видишь?

Глаза у меня слезились. Но казалось, что это не от света, а от звука. Попытался вытереть лицо о собственное плечо.

— Да, вижу… — я смотрел сквозь стекло, и что–то мне активно не нравилось в окружающей местности.

— Вон она!

У Роса не зрение, а…

— Прыгай, я развернусь! Защиту включи!

Я сначала вытолкнул тело из люка, потом уже исхитрился защиту включить. Но не понадобилось — перекатился удачно и вскочил. Схватил Дарайю и снова упал, накрыв её собой — сверху что–то падало! Мелкое, похожее на раскалённый пух!

Рос завис рядом, и я втиснулся в люк вместе с Дарайей. Она не сопротивлялась, я вообще не чувствовал её в руках, как живое.

— На пол ложись!

— Там сверху падает что–то!

— Падает… Сейчас ещё не так западает!

Шлюпка вошла в вираж. Я продолжал по инерции прижимать к себе женщину. Живая, хоть?

— Что там? — не оборачиваясь спросил Рос.

Я осторожно уложил Дарайю на пол и только тогда увидел, что левая рука у меня в крови.

Рос быстро оглянулся. Шлюпку тряхнуло, и силовой щит завибрировал от напряжения.

— Что творится–то? — спросил я, ощупывая эйнитку в поисках раны или пореза.

— Радиационное загрязнение I–II степени. Что у тебя?

— Кровь. Только не пойму, откуда… Вроде бы всё цело. Хэд, по ногам течёт, — я, наконец, установил источник.

— Сильно?

— Умеренно. Надо меддиагност разворачивать. Тут жгут не наложишь.

— Брось. Сорок секунд до контура.

Да, обратная дорога часто оказывается короче. Казалось, что мы так долго летели вперёд и вот уже я с истекающей кровью женщиной на руках пытаюсь выбраться из шлюпки.

Рос выпрыгивает через аварийный и принимает Дарайю. Прижимает к себе. Кровь течёт у неё по ногам, и я начинаю кое–что понимать…

Вот только в ушах очень звенит, а мне ещё нужно выяснить, что же вообще случилось. И я шевелю губами дежурному, чтобы связал меня с планетарной службой навигационного контроля Граны.

Медики скачут по периметру словно керпи — есть ожоги сетчатки, но опасных для жизни поражений, кажется, нет. И непонятно, где же экзотианские корабли?

2. Тайэ, Ласковая долина

Может, и не надо было в это утро никуда ехать, но уж очень хотелось. Даже воздух звал — сладкий, влажный.

«Всего–то пару кружочков», — сказал себе Энрихе, лукавя. Что может быть приятнее самообмана? К тому же, Игор сообщил вчера, что хайбор ушёл. Не любит он запахов жилья.

И действительно на месте вчерашнего пиршества не сохранилось даже кровавых пятен на снегу. Кровь — это, между прочим, дармовой гемоглобин. А вот запах остался — сильный, мускусный. Даже в горле запершило.

Иннеркрайт прекрасно осознавал, что сегодняшний день лучше бы провести в покое и созерцании. Разговор с мастером Энимом — не самое лёгкое и приятное времяпрепровождение. Вполне возможно, что завтра утром его будет плющить и колбасить, и выйдет ещё боком сегодняшняя трата сил. Но весна манила вперёд. Чувства обострились, и он упивался влажными запахами и размашистыми движениями собственного тела.

И Энрихе добавил к двум кружочкам ещё два, а потом и вообще решил спуститься к океану.

Он какое–то время удачно вилял между камней, скатился в распадок, взобрался по крутому каменистому склону на сравнительно ровное плато и тут, как назло, провалился в занесённую снегом впадину.

Выбрался ругаясь. И сразу ощутил холод и тревогу. И снова — резкий мускусный запах. Неужели хайбор так и бродит поблизости? Может, вернуться в Цитадель?

Запах, однако, больше взволновал, чем испугал. Сердце, правда, забилось быстрее.

Иннеркрайт вдохнул с наслаждением пахнущий мускусом воздух и начал будить в себе благоразумие. Скорее всего, рядом лёжка зверя, нужно тихонечко сдать назад и…

Додумать он не успел. Хайбор поднялся перед ним прямо из снега. Белоснежный, с узкой деликатной мордой и лучистыми игривыми глазами.

Самочка. Молодая, кокетливая. Человек показался ей интересен, и она решила взглянуть на него ближе.

Энрихе улыбнулся и чуть попятился — благо хитрые местные лыжи были приспособлены и к такой манере движения. Самочка сделала робкий неуверенный шаг вперёд. Энрихе снова попятился. Ещё шажок. Человек чуть качнулся навстречу. Кошка игриво отступила и упала на бок. Это было явное, недвусмысленное предложение чужому самцу поиграть.

Самец осторожно, стараясь не делать резких движений, снял лыжи. Кошка ждала, поглядывая искоса и раскатывая по снегу белоснежный хвост. Неужели даст себя погладить?

Адреналин выплеснулся в кровь и погасил последнюю осторожность. Энрихе медленно направился к зверю, время от времени останавливаясь и делая шаг–другой вбок, как поступает ухаживающий за самкой самец хайбра.

Шаг, ещё… Оставалось только протянуть руку, когда самочка насторожила вдруг уши и шумно фыркнула, уставившись ему за спину.

Энрихе оглянулся.

Из–за ближайшего скального выступа показалась квадратная черная морда с красными, воспаленными глазами. Морда была складчатой и скорбной, но раскрытая пасть, усыпанная треугольными зубами не оставляла сомнений в намерениях. Хищник или падальщик, и что–то уж больно смелый.

Самочка зашипела. Энрихе чувствовал, что она напугана. «Морда» вывалилась на ровное место. У неё оказались кривые мощные лапы и короткий обрубленный хвост. Черная тварь была впятеро меньше хайбора, но она была не одна. На взгорок, скользя вскарабкался ещё один «пёс», из–за соседнего выступа нарисовалось сразу полдюжины. Двигались они не быстро и не медленно и были больше всего похожи именно на собак, а слишком короткая шерсть говорила о том, что собачки неместные.

Псы подошли метров на двадцать и затоптались в нерешительности. Запах хайбора им не нравился.

Шипение самочки за спиной у Энрека сорвалось в визг. Следом за собаками в распадок спускались на лыжах люди. В армейских комбинезонах, безбородые, вооруженные. До них было ещё метров двести, не меньше, им нужно было скатиться вниз, а потом карабкаться, пробираясь между скал, но собаки, почувствовав близость охотников, осмелели и прыжками понеслись к иннеркрайту.

Энрихе издал низкий горловой звук, похожий на рычание и выхватил разрядник. Самочка рявкнула, тоже не намеренная отступать, и иннеркрайт почувствовал прилив сил.

Как же кому–то хочется убрать его!

Он хватанул ртом воздух, и колкие иголочки заполнили лёгкие. В голове зазвенело вдруг сладко и пронзительно, по мышцам потёк огонь. Энрихе попытался пошевелить пальцами и не смог — тело потеряло привычную чувствительность. Тестед упал в снег. Самочка рыкнула на пугающе низкой ноте. Или это была уже не она?

Энрихе увидел, как следом за охотниками с пригорка спускается матёрый хайбор. Он бросил взгляд за спину. Там стоял, облизываясь, молодой дымчатый самец, вчерашний его знакомец. Дымчатый пригнул лобастую голову, и холодящее кровь рычание буквально осадило собак в снег.

Охотники, разглядевшее неладное, пытались целиться в белые пятна на белом снегу, а сзади, как тень, летел самый крупный кот.

Низкое, горловое рычание хайбора способно парализовать мышцы и волю жертвы. Только подготовленный охотник может вырваться из наведённого морока, но горе и ему — если зверей много!

***

— Я думаю, они вышли прямо на весеннюю лёжку, где пара здешних самцов обхаживала самку, — сказа Игор, выбивая ногой впечатанный в снег разрядник.

Сзади толпились ученики мастера. Охотники не разрешили им разбредаться, чтобы не затоптали следы. Сам мастер Эним, пожелавший пойти с поисковой командой, присел прямо на холодный камень.

Игор отряхнул оружие, осматривая его:

— Этот — Энрека. Но, боюсь, мы и костей уже не найдём. Весна только началась. Каждая капля крови на снегу — чья–то жизнь. Падальщики съели даже окровавленную одежду. Судя по следам, тут были люди и собаки. Четверо–пятеро людей и столько же собак. Добыча вполне по зубам и одному взрослому самцу, а здесь был не один.

— Но люди же были вооружены? — развёл руками ошарашенный Кейси.

— Рычание хайбора парализует жертву. Нужно обладать недюжинной волей, чтобы сбросить морок. К тому же зверь очень умён. Он прекрасно знает цену нашим стреляющим палкам и даст себя заметить только тогда, когда его будет хорошо слышно. Странность тут другая: обычно хайборы не нападают даже на больных дураков с собаками. Что–то рассердило их.

— А Энрек? — пробормотал кто–то из младших учеников, опасливо косясь на мастера, не любившего лишней болтовни.

— Энрек? — Игор вскинул голову и посмотрел на высящиеся впереди горы, потом на мастера Энима. Склонил почтительно голову, прежде чем задать ему вопрос: — Сколько взрослых самцов делит Ласковую долину, мастер? Я помню, их было двое — старый и молодой?

Мастер легонько кивнул, не отвечая.

— Вон там, — сказал Игор, указав рукой на взгорок. — Хайборы дрались потом за самку. Посмотри сам, следы скольких самцов ты там найдёшь?

Вниз, в распадок убегал ровный, тяжелый след взрослого самца, перевитый петляющим следом более легкой и мелкой самочки.

3. Грана, долина реки Ларица

Я бы, наверное, так и не понял до конца, что же произошло в то утро, если бы через неделю нас не посетила грантская делегация.

Мы на тот момент уже закончили черновую дезактивацию сектора, хоть лагерь и пришлось перенести километров на двести ниже, в долину маленькой речушки Ларицы с одноименным селением рядом.

Здесь мы были хорошо защищены от ветра, и до берега Тарге, где продолжались работы по дезактивации, было недалеко.

Ребята мои подустали — пришлось работать в тяжёлых костюмах высокой степени защиты. Ну и постоянная обработка транспортных средств — шлюпки, зонды, платформы…

Дерен свалился с нервным истощением. И только тогда я выяснил, что каждое утро он корректировал зоны очистки по карте, сообразуясь с собственными ощущениями, которые оказались точнее показаний зондов. Корректировку эту затеял Неджел, за что по шее и получил.

Дарайю мы попытались отдать на растерзание медикам, но не получилось. Через час–другой она пришла в сознание и вернулась к себе в палатку. Медики туда не допускались. Допускался Рос. Он и сообщил, что Дара полагает медикаментозное лечение для себя неприемлемым и лучше к ней с этим не лезть. Все, кто пытался взывать к её разуму, получили весьма существенно. Рос предупредил, что она в таком состоянии может нечаянно и убить — с неё станется. Старший медик заявил, что он умывает руки, на что Рос буркнул: вот и мой чаще.

Вот тут нам и сообщили, что к лагерю направляется местная делегация.

Грантсы выехали на местных коротконогих лошадках, побрезговав нашим предложением перевести их на шлюпках. Мы, как могли, подготовились к встрече — поставили дополнительные палатки, расширили, чем могли, меню.

Добирались они больше суток. Я даже успел разыскать в своем багаже подаренный мне ритуальный кинжал и как раз вертел его в руках, когда дежурный просигналил, что видит гостей.

И тут странная мысль родилась во мне ярко и неожиданно — словно током ударило.

— Ну–ка найди Джоба, — сказал я болтающемуся за спиной сержанту. — Бегом!

Повертел в руках грантский клинок — он был, как и положено, трехгранный. Две грани — острые, третья тупая.

Подбежал Джоб.

— На, — сказал я, протягивая ему кинжал. — Наточи, чтобы острыми были все ТРИ грани. Наточишь и передашь мне, через дежурного или сам, смотри по обстановке. Это срочно.

Джоб кивнул. Он ничего не спросил.

4. Тайэ, Цитадель

Маленький мастер сбросил теплую одежду на входе и проследовал во внутренние покои — туда, куда не пускают чужих, и куда своим вход разрешён лишь по его приглашению. У мастера Зверей нет прислуги, кроме тени.

Энрихе лежал в маленькой келье, мокрый от спадающего жара и тепла горящего камина. Он был укрыт лёгкими и теплыми шкурами морского зверя.

Мастер, увидев его, удовлетворенно покивал — температура спала.

Охотники отыскали иннеркрайта ещё ночью. Он едва не замерз — к вечеру сильно похолодало, а батарея костюма может работать без подзарядки часов восемь–девять, не больше. Но два молодых хайбора, прижимались к нему, согревая. И отошли, недовольно рыча, только когда один из охотников заговорил с ними особенно низко, ворча и опуская голову, как делает рассерженный вашуг.

Но охотники не догадались там же разуть инженера и растереть жиром, потому пальцы на ногах он всё–таки обморозил.

— Давай–ка ноги твои посмотрим? — сказал, покивав приветливо, мастер. — Помощи не придётся ли просить у ваших? Не надо бы им совсем знать…

— Что я живой?

— Что ты не ушёл по распадку со своей самкой.

— Я и сам почти поверил уже, что я… — Энрихе ощутил во рту тошнотворную сладость и поморщился.

— Психика принимает черты зверя, но не форма наша, — улыбнулся мастер, осматривая пальцы на ногах Энрихе. — Дураки верят, ну и пускай верят. Нам–то оно и лучше.

— Значит на Геде я пиратов голыми руками..? — с тупым удивлением спросил Энрихе.

Мастер улыбнулся, покачивая головой.

— Ты не думай, что изменённые состояния сознания — это так просто. Отца даже испугал, да? В неконтролируемом трансе — ты пока опаснее вашуга. Не ты зверя ведёшь — он тебя, — мастер хихикнул. — А голова — хорошая твоя, да. Трёх хайборов на дураков натравил. И звери сыты, и тебя больше никто не будет искать.

Энрихе опустил ресницы, и перед его внутренним взором возникла беленькая самочка, старательно вылизывающая ему губы и подбородок. Тепло потекло по ноющему телу… Но он заставил себя открыть глаза:

— Но я же вижу, мастер?!

— Твоя душа связана теперь надолго с молодым хайбором. Ещё не раз он придёт и будет смотреть на Цитадель. А его щенки — будут и твоими щенками. Так есть. Молодые решат — это ты к Цитадели приходишь. А ты положенное проведёшь во внутренних залах. Когда контролировать себя начнёшь, то и вернёшься по осени. В ночь, когда не закрывают ворота от зверя. Не бойся, не заскучаешь. Не один ты у меня такой.

В ноздри Энрихе ударил запах наваристого мясного бульона, и он приподнялся на локтях, вглядываясь в полутьму — кого ещё принесло?

Бульон принёс Игор.

Иннеркрайт вопросительно посмотрел на маленького мастера, и тот кивнул:

— И этот, ага. Только этот умный уже. Ранний он у нас, скучно ему во внутренних коридорах. Да ты догадался, поди, а?

Энрихе вспомнил стальные объятья Игора и кивнул неуверенно.

— Кто зверем владел — телом владеют лучше потом, так это, — улыбнулся маленький мастер. — Бульон пей пока, с отцом твоим свяжусь, скажу — в горы ты ушёл. Чтобы не он думал лишнего. А ты — спи. Долго тебе теперь. Пальцы–то беречь надо было, вот что.

Мастер засеменил к выходу. Энрихе глотнул бульона и тихо спросил у Игора:

— Скажи, я что, вместе с хайборами потом этих..?

Тайанец смерил его оценивающим взглядом:

— Кто знает… Кровью рвало потом?

Энрихе покачал головой, больше не помня, чем сомневаясь.

— Может, и сдержался. Одежда целая была более–менее… Да ты не бойся, кто её, не ел, человечину–то? Думаешь, мясо определяет, что ты есть? Душа определяет, радость её. Дух определяет — силой. А кто из людей над чужой душой не издевался? Вот тот и людоед. Спи, давай. Поправляйся. К морю с тобой пойдём.

Игор забрал пустую чашку и, отвечая на недоуменный взгляд Энрихе, добавил:

— Выход не один из Цитадели. Пройдём под землёй немного, да подальше и выйдем. Кто же из простых решится по весне к морю ходить. Я тебе много чего покажу, выздоравливай только.

Он направился к выходу, но Энрихе окликнул:

— Скажи, почему меня мастер сразу не брал, а потом вдруг… Я же видел, он не хотел меня брать.

— Не хотел. Но изменилось вчера многое. Никто такого не ждал. Ты спи.

Энрихе прикрыл глаза… и лизнул шершавым языком подбородок подруги. Та, увидев, что самец, наконец, думает только о ней, укусила его легонько и прыгнула вбок.

Дымчатый хайбор бросил последний взгляд в сторону человеческого жилья и, игриво склонив голову, стал подкрадываться к белоснежной самочке.

История тридцать шестая. «Оба маятника»

1. Грана, долина реки Ларица

–…только сейчас стало известно, что аналитики Содружества ещё три месяца назад предсказали мятеж в скоплениях Мгаренн и Загшге. Доклад с возможными причинами беспорядков был представлен на закрытом заседании комиссии межсекторной торговли. Оппоненты «синих кресел» предположили, что после свержения диктаторского режима смогут наладить взаимодействия с новыми правительствами, по крайней мере, на двух планетах…

Ага, предполагали. Читай: кто предполагал, тот и срежиссировал это самое «свержение режима». Гадай теперь — был ли это режим?

Время однозначных решений прошло для меня как–то тихо и незаметно. Раньше, может, и отметил бы я газетное ворчание, как факт бытия. Но еще ни разу на моей сознательной памяти мятежи самопроизвольно не возникали. Стоило копнуть слегка, и тут же вылезали уши то экзотианских спецслужб, то наших. И интерес каждый раз был только один — экономический. Мятежи выбивали определённых игроков из политической раскладки, меняли устоявшиеся торговые пути. Кому это было выгодно — те эту музыку и заказывали.

И сейчас сомнений не вызывало только одно: сержанту, который врубил на весь лагерь новости я настучу сейчас по загривку. Только новостей моей головной боли с утра и не хватало. Полночи размещали гостей…

Вчера вечером грантсы не захотели входить в лагерь. Расположились рядом и долго кого–то ждали. Или чего–то. Потому что никто не пришёл. Но после полуночи явился посланец с просьбой всё–таки впустить визитеров на территорию лагеря.

Ну и не уснул я потом уже.

Из палатки Дарайи, вышел Рос. Морда — просто чёрная. Этот, видно, вообще не ложился.

Лучше бы Проводящая оставалась в медблоке. Теперь её, так или иначе, придётся показывать гостям. А она, к сожалению, не так плохо себя чувствует, чтобы не схватиться с кем–нибудь. Зачем меня вообще мама родила, это что же сегодня будет?

Оттягивая грядущую встречу с грантсами, я пошёл убивать дежурного связиста, размышляя дорогой, что у меня в наличии.

А в наличии у меня имелись:

1. Старейшина местного клана — едва живой благостный дедушка, не имеющий по традиции никакого отношения к мастерам.

2. Изия Экрист, человек опять же «гражданский», заместитель министра экономики и торговли, председатель торговой палаты. (Смешно было видеть чиновника такого ранга верхом на круглобокой местной лошадке в живописном охотничьем одеянии с хвостами и зубами).

3. Зам главы таможенного союза Ико Са Акели. Вот он, кстати, оказался приличным наездником и, в отличие от замминистра — задницу не отшиб.

4. Начальник комитета безопасности Граны Кло Сье Ласко, тоже в расшитой орнаментами клана куртке. Чем запомнился, что цвета не сине–чёрные горного района, а красно–бело–синие.

5. Ещё полдюжины чиновников рангом ниже.

6. Абио.

7. Полдюжины местных отморозков. То ли учеников мастера, то ли «сампа» — авторитетных людей горного клана. Эти, кроме ритуальной одежды, ещё и не мылись неделю для приличия.

8. 23 сопровождающих — охотников, проводников и просто бандитов.

9. 52 местных лошади, 4 собаки и одна ручная аку — мелкий зверек, вроде дикой кошки. Зверек принадлежал замминистра. В первые же полчаса на него покусилась Кьё, подбив и четырёх чужих собак, оказавшихся как на зло кобелями. Это была ещё одна причина, почему я не смог уснуть. Сначала ловили аку, потом разводили по разным углам леди и джентльменов.

Потом… А что же было потом? Потом сработала сигнализация, отреагировав непонятно на что…

Запахло едой, мокрые бойцы потянулись на завтрак. Вода в Ларице (после Тарге) казалась всем вполне пригодной для утреннего купания, там и умывались.

Гости ели отдельно. За этикет я не беспокоился — Абио подскажет, если что не так.

Поесть бы самому… Но ведь опять в горло ничего не полезет.

Я прислонился к опорам наблюдательной вышки. Ветерок разгонял поднимающуюся от земли влажную духоту, пахло свежестью и гарью грантского костра… Кажется, я задремал. Разбудил Рос, похлопав по плечу, и сунув в руку бутерброд. У него была целая корзинка бутербродов и фляжка. Корзинка — явно из палатки Дарайи, в экипировку такие не входили.

Мы жевали и молчали. То, что нас объединяло, было больше, чем слова. Или — меньше. Так или иначе — говорить было не о чем.

Грантсы наелись и разбрелись по лагерю. Мои бойцы их искусственно не замечали, а если общались — то на ничего не значащие темы.

Старейшина отправился отдыхать. Экрист, вопреки отбитой заднице, не присоединился к нему, а посетил соседний поселочек. Говорил там, как мне доложили, про социалку и урожай. Таможенник и начкомбез долго пили и общались. Передвигались потом, впрочем, без ущерба для координации.

Абио — смылся под шумок. Я, однако, наблюдал пристальнее именно за ним, и отъезд зафиксировал. Вернулся он уже в темноте.

К вечеру собрались, было, тучи, но потом вызвездило, и на небо вылезли все четыре местные луны. Абио, уставший и недовольный (как мне показалось), попросил выделить в центре лагеря площадку для костра. Я кивнул. Приказал сержантам посодействовать. Они, как и я, замученные полуторасуточным ожиданием Хэд знает чего, развили бурную деятельность: соорудили крышу из маскировочного полотна, приспособили для сидения зачехленные матрасы. Грантские охотники вернулись из поселка с дровами и сложили внушительного вида кострище.

Напряжение нарастало. Гости нервничали и поглядывали на перевал, который мы подсветили для безопасности. Видно было отлично, но никто так и не появился.

Я отправил ребят спать, оставив десяток дополнительных дежурных и кое–кого из сержантов. Дарайю Рос уговорил остаться в палатке.

Наконец, с оглядкой на перевал, гости развели костер. Замминистра поднялся, справедливо полагая, что говорить в такой разношерстной компании придётся ему. Он набрал полную грудь воздуха… И вдруг замер и сдулся, как плохо завязанный шарик.

В круг огня бодренько вошёл поджарый дедок с палочкой, ей же потыкал сидящего у самого кострища охотника… Тот подвинулся и старичок сел. На лицо его упал отсвет, и я узнал великого мастера.

— Ну–ну, — сказал он тихо и уставился на Изию Экриста, который выглядел, как министр только что разжалованный до клерка. — Чего замолчал–то? Говори, давай. Кто такие? Чего явились? Этих–то — он махнул палкой в сторону моих сержантов, — я давно знаю.

Но Экрист потерял, судя по лицу, дар божьей речи.

Мастер показал Неджелу ладонь, собранную в горсть и поднесенную к губам, и тот метнулся за водой. Я кивнул сидевшему рядом дежурному. Ребята быстренько организовали чай, принесли что–то из столовой.

Мастер, узрев бутербродное разнообразие, всплеснул руками и сделал такой откровенный жест сожаления, что нечего выпить…

Я кивнул, разрешая. Дежурный принес кувшин с местным самогоном. Его же нашлось достаточно и во фляжках охотников. Фляжки и стаканы тут же пошли по кругу: так было принято здесь. Мастер усадил к костру и моих дежурных.

Грантсы молчали. Мастер шутил и балагурил. Дежурные, как могли, отказывались от выпивки. Ласко глотал спиртное, не закусывая. Старейшина дремал. Остальные, как загипнотизированные, подносили в свою очередь к губам стаканы или фляжки. Не пил только Абио: он сидел и смотрел в пространство. И никто из сидящих рядом почему–то не осмеливался позвать его в Этот мир.

Мастер взял для верности сразу весь кувшин, там оставалось ещё больше половины, и подсел ко мне:

— Не знают, что делать, а? — спросил он, отхлебывая. — Пятьдесят лет учу, сто лет учу — ничего не понимают. Птицы бы уже города построили, мыши — горы срыли… — он сокрушенно покачал головой, ещё отхлебнул и протянул мне.

Ну и я глотнул осторожно. И замер: в кувшине была вода! Видимо глаза у меня увеличились в размере.

— Понял? — спросил мастер, сощурившись.

Вода — символ женского начала…

— Дарайю позвать?

Мастер состроил уморительную гримасу: и смеясь надо мной, и удивляясь.

— А чего скажешь ей?

— Не знаю, — честно признался я.

— О! — согласился он. — И они, — взмах палкой в сторону Экриста со товарищи, — не знают. Меня ждали. А я не буду учить. Пойду я уже, — он похлопал меня по плечу. — Сам давай, расскажи. У тебя же готово? В кармане?

Я схватился за карман, пытаясь сообразить, что у меня там.

Не надо совать в карман кинжал, пусть даже в ножнах. Оружие требует уважительного обращения.

Джоб ухитрился–таки наточить ритуальный грантский трехгранник, хоть это и казалось невозможным. Внешне, наплавленный стальной горб на месте третьей грани почти не изменился, или полутьма не дала мне рассмотреть это? Я провел ладонью, чтобы проверить. Ощутил тепло и влагу, поднял окровавленную руку и несколько секунд все глядели только на меня. И только потом я ощутил режущую боль.

Обернулся.

От своей палатки, в круг света шла ко мне Дарайя. На лице застыло плохо скрываемое раздражение. В руках — перевязочный пакет. Она не хотела играть в нашем спектакле, но пришлось.

Дарайя взяла у мастера кувшин, обмыла мне руку, зажала порез пальцами, пробормотала что–то через полусжатые зубы. И быстро перевязала ладонь.

— Стыдно–то как, — выдохнул вдруг Экрист. — Лицо сохранить хотел. Чего ждал? Прости меня, девочка.

И полуторасуточную плотину ожидания прорвало.

Все загомонили, мешая родовые диалекты со столичным. Министр протиснулся к Проводящей и наклонился, касаясь ладонями земли.

— Прости нас, — пробормотал кто–то сбоку, и я увидел пеструю куртку Ласко. — Прости меня, — поправился он, потому что в старых наречиях вообще не было формы «нас».

— Прости.

— Прости.

Я вертел головой по сторонам и не понимал ничего.

— А что случилось–то? — спросил, когда гомон стал смолкать. И взглянул вниз, на мастера.

Но никакого мастера рядом со мной уже не было.

Под утро самогон в моей палатке допивали: я, Экрист, Ласко, Абио и Рос. Все остальные спали вповалку у костра. Я никогда раньше столько не пил, но голова была ясной, лишь ноги и руки начинали временами погружаться в собственные сны и забывали откликаться на команды мозга. Ласко, похоже, вообще был генетическим пьяницей, вроде генерала Мериса: чем больше он вливал в себя, тем трезвее и пронзительнее становились раскосые чёрные глаза. Экрист ругался и закусывал, не позволяя себе свалиться раньше менее титулованных. Абио не пил, и ему не предлагали. Мастер сидел, сжав зубы, и спирт вряд ли разговорил бы его. Рос — просто не пьянел, он так переживал потерю нечаянного своего ребёнка, что прихлебывал самогон, будто воду.

— …там же и вариантов не было, — рассказывал, гоняя ножом солёный грибок по пластиковой тарелке, начкомбез. — На всё про всё — секунды какие–то. Корабли вышли из зоны Метью, мы вам сообщили. Ну и… того, значит вас. Она, скорее всего, знала. Иначе — чего бы ей на скале сидеть?

— А почему на скале? В палатке — нельзя было? — поинтересовался я, рассеянно глядя на грибные мучения.

— Сосредоточиться же надо. Задача не то, что трудная. Невыполнимая задача, так считалось.

— Я одного не понимаю… — замминистра передал мне фляжку, пришлось глотнуть. — Почему Проводящая никому не сказала? Ну, допустим, она не знала, КОГДА это произойдёт по времени. Да, точно не знала! В горы она бегала при каждом удобном случае, словно бы стояла там и караулила. Но, так или иначе, версия же у неё была? И можно же было предупредить, хотя бы меня? Хоть в какой–то форме!

— Не, — покачал головой Ласко и съел замученный гриб. — Паутина на то и паутина. Нереализованное вследствие предупреждения событие — гораздо опаснее в плане последствий, чем предотвращенное через жертву.

— Да и не знала она наверняка, — вмешался Экрист. — Исход зависел не от вас, а от дома Нарья. От тех событий, что нам убогим, и не узнать. Ведь дернул же Агескела какой–то дрыгоногий бес? Осенило же нанести физический удар по Крайне? Кто завернул ему башку с переда на зад? Лайба да тонэ? Сакрома тэ..! То есть, — он покосился на меня, — не свернулся же «дорогой братец» в своей преисподней, дерьмом обожравшись? Агескел — опытный игрок. Он не мог… — министр зашевелил пальцами, подбирая понятные нам с Росом слова. — Не мог не знать, какой последует откат, если он не просто дёрнет не за ту нитку, а лупанёт по центру кулаком. Последствия же могут быть вообще необратимыми! Он перечеркнул всё, что обустраивал сотню с лишним лет! Паутина может вообще вышвырнуть его теперь вместе с оборванными связями. И будет он никто, и назовут его — никак. Я не пойму, свихнулся он, что ли, на самом деле?

— Докладывали мне — болен, — усмехнулся Ласко. — И что видел он Белого человека в припадке. Вот крыша и поехала.

— А девочка стояла и ждала, — тихо сказал Абио. — А я — тупая тёмная… скайя на тэ дамтэ!

— Да, — согласился Экрист. — Мироздание провисло, а она почувствовала. Уж чего эйниты умеют — так это ждать и слушать. А ты понял, капитан, что она вас, дураков, охраняла? Вставала над лагерем, чтобы точка локализации её жизненной энергии была выше ваших. Это чтобы напавший на вас, вошел сначала в энергетическое противостояние с ней. Учат, конечно, что не по силам такое одному человеку, что получилось. Ну так любая наука устаревает. А, может, мы и не поняли ничего за столько лет. Мастер–то посмеялся над нами. Такие, значит, хреновые мы у него ученики. Учились чего–то, понимаешь…

— Она же могла погибнуть! — дошло до меня.

Рос молчал, уткнувшись глазами в стакан.

— Не, — перебил Ласко, назидательно задрав указательный палец. — Она ДОЛЖНА была погибнуть! Обязательно! Жертва в таком деле, так или иначе, должна иметь быть. Но твой пилот успел, понимаешь, набезобразничать. Однако он же её и спас этим. Тут — или так, или так. Или её засыпало бы тем, что осталось от кораблей, или разорвались бы связи… Третьего нет. Ханер камат.

Я взглянул на усовершенствованный Джобом кинжал, лежащий на моей постели в гордом одиночестве. Как он его исхитрился так наточить, что вроде и не заметно?

— Правы эйниты, — выдохнул Абио. — Только женщина может совместить в себе и своё, и наше. И направить — и остановить в себе. Взять силу обоих маятников. За то мы их и не любим, женщин.

Вот эту странную фразу он и держал в себе всю ночь.

— Почему не любим? — искренне удивился я.

— Ну, это ты, капитан, такой дикий и необразованный, — усмехнулся Изия Экрист. А мы, образованные, да. До сих пор тешим себя мыслями, что женщина — существо более глупое и низкое в своём принципе. А кое–где считают, что у неё и души никакой полноценной нет. И без мужчины — это как бы недоделанная копия человека. Да ваша же, имперская, церковь… Как её?

— Синоидарная? — подсказал я.

— Она самая. Она полагает, что баба была создана богом позднее, как дополнение к человеку. А в основании вашей церкви стоит учение о том, что именно через женщину произошло грехопадение двуногих. Так–то, грешник.

Ласко налил ещё тем, кто пил из стаканов.

Я пожал плечами, церковь меня так мало интересовала, что подначка не задела вовсе. И я совершенно искренне считал, что в наше время подобные идеи — это вроде полёта в космос на велосипеде.

— Таким образом, мы сами будим в женщинах самое низкое, — продолжал Экрист, закусывая в процессе своего спича. — Они, бабы, пластичные и стараются оправдывать то, что мы хотим в них видеть. Душа их свободна, конечно. Но не каждому дана сила проявить зримое среди слепых.

— Мы ведь даже не соглашались до последнего, что случившееся — не совпадение, — Ласко усмехнулся, развёл руками и хихикнул. — А вдруг и правда — аномалия Орта? Эта версия устроила бы всех. Только вот не срослось. И Экриста теперь будут поджаривать прямо в парламенте на самом медленном. Кро агген. Все неверующие будут поджаривать, все не уважающие, да — вообще все. Но будут и плюсы, да…

Он полез за мясом, потерял равновесие и уселся несколько мимо стула, едва не свалившись. Готов, что ли?

— Какие тут могут быть «плюсы»? Эйниты нам голову оторвут? Конец мучениям? — предположил я, проверяя, повинуются ли мне собственные ноги.

Ласко покачал головой, фыркнул и посмотрел на Экриста. Тот кивнул.

— Два было сильных игрока на одном поле. Если один ошибся, другой вряд ли проспит. Понял о ком я? — и посмотрел мне в глаза трезво и пристально.

Вот тебе и пьяный.

Пришлось помотать головой. Ласко явно хотел признания моей некомпетентности.

— Синий эрцог оторвёт теперь голову красному. Локьё получил столько, что ему и не заглотить. Но он — попробует. Или — мы не знаем синего эрцога.

Экрист кивнул.

— А, может, аномалия всё–таки? — пробормотал вдруг Рос жалобно, словно взмолился. — Она же даже не знает, что такое аномалия Орта!

— А ей это и не нужно, — разочаровал Ласко. — Она имеет дело с вероятностями разных событий. Вероятности движутся в Паутине. В крайних случаях — ты можешь пожертвовать собой для такого движения. Если событие равновесно тебе, как сгустку свободной воли. Она и пожертвовала. Она играла не с конкретными явлениями, а с вероятностью исхода событий. У вас были в паутине варианты, иначе бы вы тут не сидели. Очень отдалённые и маловозможные варианты, так как сама ситуация была патовая. Будь эти варианты близкими — другое дело. Но, чтобы притянуть отдалённый вариант — нужны умение — раз, — он начал загибать пальцы, — и две разнонаправленных силы. Мужская и женская. Вот только так, — начкомбез изобразил рога. — Я тебя уверяю, вступив в резонанс с вариантом происходящего, она вообще не в курсе была, чем занято её тело. Телесное стояло само по себе. Ты его спас и ей было куда вернуться. А аномалия Орта… Или блуждающие «силки Агни» (знаешь такую дрянь?), или нестабильность трёх реакторов разом… Это она не понимает, она не техник. Так что — проспали вы всё, вояки. Вас спасла маленькая девочка. И в связи с этим у нас будут крупные неприятности. У вас — нет. Даже наоборот.

Ласко разлил остатки самогона:

— Ты только иллюзий на её счёт не питай, пилот. Это всё равно, что с ядовитым удавом в одной постели… По последней, мужики!

Рос закусил губу, и я понял, что Ласко — попал. Что Хьюмо не только любит, но и боится Дарайю.

Ну, что ж, и за это тоже надо выпить.

Я поднес к губам чью–то фляжку, где ещё плескалось на самом дне.

Экрист помотал головой, подождите, мол. И взял стакан.

— С утра, капитан, ты это… Таможенник там спит. Так ты переговори с ним на счёт титана. Если и дальше так пойдёт, титан к концу месяца у вас будет, а мы бы купили. Ну, по последней! Пусть ещё постоит этот мир.

— Пусть, — усмехнулся Ласко.

— Да пусть, нам–то что, — согласился я.

Абио встал.

Замминистра выругался и выплеснул самогон на землю.

Мастер открыл свою фляжку и протянул мне, кивнув, чтобы я пустил по кругу.

Я выплеснул остатки самогона и сделал глоток. Уже ожидаемый.

Вода.

История тридцать седьмая. «Один на один»

1. Грана, долина реки Ларица

Караван уходил.

Правда, за Экристом прилетели раньше. Но остальные грантсы блюли традицию и собирались преодолевать перевал верхом. Утром они погрузились на лошаденок, кажется, даже не мучаясь особо с похмелья, хотя выпили за ночь всё, что горело, и выехали за пределы лагеря.

И встали. Потому что Абио исчез. Лошадь его кушала травку за палатками, лениво обмахиваясь хвостом.

Я вызвал дежурных, выяснил, что под утро грантс зашел в палатку Дарайи, но так и не вышел оттуда, и решительно направился за ним… Потом я решительно постоял у символического порога… Ну и решительно послал дежурного к гостям сообщить, что Абио задерживается.

Грантсы безропотно расселись на земле. Хоть бы один пришёл повозмущаться. Они сидели и даже не говорили почти — веселый таможенник, с которым мы успели поторговаться с утра, начкомбез, банда местных…

Солнце медленно потянулось к зениту. Все ждали. Молча, словно — так и нужно.

Наконец Абио появился, но не заторопился к своим, а остановился в задумчивости у палатки.

Я подвел ему лошадь.

Грантс был погружен в себя по самые уши, но кивнул мне, и я, повинуясь всё тому же внутреннему импульсу, протянул ему «испорченный» ритуальный кинжал

Абио взвесил кинжал в руке… Вынул из ножен свой и вручил мне — с улыбкой, с дружеским наклоном головы… Не взять было невозможно.

Кинжал Абио оказался гораздо «старше» моего, со странным ассиметричным узором вытравленным по лезвию, таким тонким и пронзительным, что даже смотреть было больно.

— Скажи, — спросил я, с трудом отводя глаза от переплетающихся линий, — а почему не приехал ни один из мастеров… Ну, из тех, что встречали меня здесь? В первый раз?

— Одного достаточно, — покачал головой грантс, проведя большим пальцем по напайке на полученном от меня клинке. Чтобы наточить несуществующее лезвие, Джоб наплавил узкий шов другого металла.

— В смысле? — не понял я.

Палец Абио не порезал, напротив, я видел, что посторонний блеск — притупился.

— У жителей Крайны традиционно два имени, Агжей, — тихо–тихо сказал Абио. — У ученика мастера — три имени. У мастера — одно. А у великого мастера имени нет совсем. Он очень смеялся, узнав, что ты «забыл» тогда именно его фальшивое имя.

— Значит, ты рангом выше, чем..?

Абио кивнул:

— Хоть я и тот ещё дурак, видит Амо. Ну, прощай.

— Почему — прощай?

— Потому, что нам нужно попрощаться. Может, умрём. Тогда — вспоминай меня живого. Абэ, мальчик, — он коснулся рукой моего виска. Удачи тебе. Даже если не увидимся, знай, что все мы: мыслями, душой и волей — с тобой.

И он поехал к ожидавшим его людям. И караван медленно двинулся к перевалу.

Я стоял и смотрел ему вслед.

У меня было по самое немогу работы, но я стоял.

Я ведь пытался им командовать на Аннхелле. Безуспешно, правда, но и Абио малым намёком не указал мне ни разу, где его место, а где — моё. Я полагал, что Абио — местный отморозок, вроде погибшего Тако. И в упор не замечал, как на него оглядывались здешние, а историю с лордом Михалом вообще слопал, в подробности не вдаваясь.

Стоп. А Н'ьиго? Кто бы он ни был, он тоже очень авторитетный человек в этих местах. Рядом с великим мастером стояли тогда двое — Абио и Н'ьиго.

И еще этот мальчик, с которым меня познакомил лорд Джастин? Как же звали–то его? Ки–А–но? Это одинарное имя или тройное? И там в чём фишка, он же совсем щенок?

Мне казалось уже, что я неплохо стал разбираться в своеобразии здешней жизни, а оказывается — успешно себя обманывал.

— Господин капитан, — включился на браслете дежурный. — Командующий экзотианской эскадрой, эрцог Локьё, вызывает вас по официальному каналу.

Локьё? По официальному?

Я зашагал в сторону палатки связистов, пытаясь размышлять по дороге, что же могло случиться, чтобы Локьё вызвал меня официально?

Эрцог поздоровался по–экзотиански, я автоматически ответил. Языковой практики у меня хватало и здесь.

— Чем обязан, господин командующий?

Локьё молчал, вглядываясь в мое, не самое свежее после этой долгой ночи, лицо. Выглядел я, наверное, соответственно выпитому, но голова болела даже меньше, чем вчера. Где–то я читал, что во времена примитивные радиацию из организма выводили как раз алкоголем. Ну, будем считать, что полечился.

— Что–то случилось? — я не то, что не выдержал паузы — не видел в ней смысла.

— Что–то? — переспросил Локьё. — Это — ты называешь что–то?

Но конкретизировать он не стал. Отвернулся от экрана и прошёлся по каюте. Повернулся:

— Ты приглашен на официальную встречу в рамках Cогласительной комиссии по вопросам провокации на Гране. Приглашение получишь ближе к вечеру. Можешь не лететь, делать тебе там нечего. А на НЕофициальные мероприятия — жду. Послезавтра, в шестнадцать по всеобщему времени. Не сочти за труд выспаться к этому сроку, не то мне твой лендслер что–нибудь отгрызёт.

— А я точно там нужен?

— Нужен, прямолинейный ты мой. Где не нужен — я тебе сразу сказал. Но без твоей несообразительной тушки, в виде буфера, мы с вашими можем вообще ни до чего и не договориться. Адама в секторе нет, а кроме него ещё никому не удавалось успокоить вашего командующего. Я буду не один. Мне придется и за своими следить. Потому я возлагаю на тебя большие надежды — он зол, как собака, твой лендслер.

Локьё нахмурился и прошёлся по каюте. Меня он не стеснялся совершенно. При посторонних такую игру эмоций на его лице увидеть было бы нереально.

Дьюп на меня не выходил, но я подозревал, что он не очень в духе. Задумав всю эту историю, он уже был достаточно раздражен.

А цене его раздражению — известная. Он имел привычку держать в рукаве столько неожиданных карт, что ещё на «Аисте» довел как–то замполича до обморока, просто знакомя его с предварительной аргументацией своей позиции. Он так и сказал: это пока предварительные аргументы. После чего замполич на моей памяти в наш «карман» больше не поднимался. И на «Аисте» у меня, благодаря Дьюпу, была тихая, лишённая начальственного досмотра, жизнь.

— Ну вот и отлично, — сказал Локьё, видимо, заметив в моих глазах проблеск понимания. — Послезавтра. У меня. В шестнадцать.

Над Ларицей кричали и кружились каники, местные ласточки или стрижи. Это к перемене погоды. Завтра будет дождь, а лучше бы — послезавтра. И нужно срочно лететь и проверять, что у нас может смыть дождём в Тарге. И хватит ли нам концентрата для бактериальной очистки воды.

2. Палм, база резерва эскадры Содружества в искусственной системе Реге

Генерал резерва Риигхард Дегир никогда не понимал, о чем вообще можно разговаривать с врагами, если не о демаркационных линиях или выкупе военнопленных.

Дегира в игре между аристократическими кланами держали за фигуру нейтральную, иначе ему не доверили бы резерв. Сам он не был даже полукровкой: выходец из среднего сословья, служака, прямой, острый и не знающий компромиссов.

Но генерал сумел проявить исполнительность и мужество в войне с хаттами, и как только речь зашла о порядке и стабильной работе — о нем вспомнили. Командование резервом — это не для молодых и горячих. Дисциплина и строгая отчетность здесь не роскошь, а средство сохранения должности. И генерал Дегир не мог не выполнить приказа, за который ему теперь грозился оторвать голову Локьё. Формально эрцог дома Нарьяграат является главнокомандующим обоих эскадр — Севера и Юга.

Дегир, не обладая особенными психическими способностями, имел большой практический опыт встреч со знатью Содружества: всё–таки ему уже перевалило за двести. И он прекрасно представлял, что может с ним сделать находящийся не в духе Локьё. Мало того, генерал был готов принимать такое положение вещей и терпеть, но… CОГЛАСИТЕЛЬНАЯ комиссия с имперцами?

Он успел с утра вычистить перья всем нерадивым ординарцам, отдать под трибунал заворовавшегося по его мнению интенданта и назначить трое суток карцера нерасторопному дежурному. Но настроение это ему не улучшило, напротив, приближающаяся официальная встреча давила на мозг и ворочалась ядовитым ежом в желудке. Переговоры — ещё куда ни шло, но Cогласительная комиссия? С чем это командующий эскадрой юга собирается «соглашаться»? И откуда у двух воюющих сторон могут взяться взаимные претензии? Перемирие–перемирием, но это не мир, а всего лишь НЕ война! Может, ещё нанесённый ущерб начнём подсчитывать?

Риигхард Дегир рявкнул на связиста, только что подтвердившего идиотский приказ и удалился в полном смятении чувств, потому что официальный вызов не оставлял ему никаких лазеек к отступлению. Нужно было присутствовать и всё тут.

Походив в раздражении по капитанской «Донатьеры», генерал набрал личный код старого приятеля, начальника военной разведки, генерал–полковника Навуходоносора Элиаса Лопеса, называемого друзьями просто Нави Лопес. (Это имя ему вполне подходило, ведь нави в старых сказках — жуткие всадники из самой Преисподней.)

Нави Лопес был хитёр и прозорлив, умел находить общий язык и с сильными, и со слабыми, а уши и глаза у него имелись даже в самых высоких кабинетах Империи, не говоря уже про Дома камня, набитые родственными связями, как цветок тахе семенами. Если кто и понимал сейчас, куда и откуда дует ветер — то это он.

Но личный канал генерал–полковника оказался занят.

Дегир продолжал давить на кнопку коммуникатора, и ему всё–таки ответили, наконец. Дежурный подключился с параллельной линии и сообщил, что вызов принят, а, освободившись, генерал–полковник Лопес свяжется с командующим резервом сам.

Да, похоже, жизнь вокруг бурлит водоворотом, раз уж докатились отголоски и до резерва. Вот и Лопес занят…

Генерал сел, открыл бар и достал текилу. Коммуникатор пискнул, и он увидел, что приятель отписался: «Прилетай, если есть нужда. Граутер прислал отличное вино с Джанги. Вино, как и добрая беседа — отличное лекарство для желудка».

«Вот как? — подумал Дегир, — Нави боится точить лясы у всех на виду?»

Но прогулка действительно могла развлечь, а беседа — может статься и успокоит.

Но беседа не успокоила.

Стояли разведчики рядом, в той же искусственной системе Реге, что и резерв. И прибыл генерал Дегир быстро.

Однако у Лопеса уже гостил кое–кто. Похожий на слюнявую жабу эрцог дома Ильмариина Симелин Эргот!

Риигхард Дегир вообще не любил иметь дела с эрцогами. Их психическое превосходство заставляло визитера биться в постоянном нервном напряжении, словно он — приклеившаяся к паутине муха. Даже если «ледяные аристократы» не говорили ничего раздражающего или обидного, всё равно подсознание накручивало сигнал за сигналом, склеивая липкие нити беспокойства. И ты выходил с лёгкого званого ужина выпитый до самого дна, истерзанный дурными мыслями, с желудком, заполненным холодными комьями страха. А уж если эрцог бывал недоволен…

Однако Симелин Эргот, глава дома Ильмариина, зелёного «сердечного» камня — был худшим вариантом из всех возможных. Он являлся воплощением лишь отрицательных черт экзотианской аристократии, достоинствами природа обделила его совершенно. А жесткое воспитание, принятое в домах камня, не закалило психику, а изуродовало.

Симелин Эргот был низким, трусливым и продажным по своей сути. Он пил энергию подчинённых, как и прочие «ледяные аристократы», но не обладал умом и предвиденьем Локьё, торговым гением главы дома Оникса Измаила Пресохи или психической вседозволенностью «кровавых ублюдков».

Дегир «закрыл лицо», лишив его всяческого выражения, и поприветствовал присутствующих.

— Садись, Риигхард, — пригласил Лопес. Он был без мундира, в забавной домашней шапочке и халате. Весь вид его говорил о безделии и беззаботности. Это не означало ничего: начальник разведки работает, даже когда спит, антураж — не в счёт. Возможно, предполагаемый разговор даже входил в его планы. Но раньше Нави не подставлял Дегира вот так откровенно, пригласив на личную встречу изуродованную жабу.

Генерал воспроизвёл положенное приветствие, кивнул и уселся.

Эргот заквакал, что рад неожиданной встрече, улыбаясь неприятно и заискивающе, и три его подбородка задрожали в такт. Риигхарду Дегиру хотелось отвернуться, но он выдавил вежливую улыбку.

Принесли напитки.

Нави наливал, нахваливая. Вино действительно стоило сказанных слов: терпкое, пахнущее летом и солнцем.

Дегир пил и трезвел.

Эргот косился на него и натужно улыбался. Похоже, он тоже хотел переговорить с Нави, но только с ним, а не с генералом.

— Удивительная штука — случай, — рассказывал тем временем Лопес весьма весело. — Я пролетел пол галактики за два часа, а от Джанги до Реге — добирался трое суток.

— Зоны Метью расположены так, как хочется Вселенной, а не нам, — поддержал, наконец, беседу Риигхард Дегир. — И стоит ли обсуждать то, что изменить невозможно?

— Изменить невозможно многое, — усмехнулся Лопес и долил всем вина. — Три тысячи лет мы лежим, словно медузы, выброшенные на берег, и не смеем приподнять глаз под властью великих домов. И вдруг — это власть начинает качаться…

— Чего в ней такого качательного? — не понял Дегир.

— Ну, например то, что эрцогу дома Нарья НИКОГДА не требовались мои советы. Дом обходился методами, недоступными пониманию простых смертных. Мы привыкли, что власть имущие знают про нас больше, чем могут дать технические средства шпионажа. Да, у меня и раньше запрашивали сведения по конкретным объектам, но оценивать ситуацию мне не позволялось. Ведь априори было известно, что неразвитый мозг простолюдина не способен анализировать информацию системно, опираясь и на интеллект, и на интуитивные модели реальности, и на прозрение, как таковое. И вот я вижу, что мир изменяется, и почва уже уходит из–под ног кое–кого из сильных. Даже Симелин прилетел сегодня ко мне, обеспокоенный теми же событиями…

Жаба сморщилась и всосала сразу две трети бокала.

Лопес засуетился, подливая вино.

— Эрцог дома Ильмариннен, наш уважаемый лорд Симелин тоже хочет знать, что делать. Ведь Симелин из самых демократично настроенных к нам, простым смертным, эрцогов, — польстил итрейцу Лопес. — Он может даже поддержать при необходимости малых…

Симелин не поднял глаз, хотя Дегир почувствовал его удивление спиной. Всё–таки эрцог зелёного камня был обучен так же, как и прочие. И, кроме презрения, человеческие букашки не вызывали в нем ничего. Однако итреец был труслив. И великолепно развитая интуиция безошибочно привела его в место зарождающейся смуты. Но думал ли он присоединиться к кому–либо из простых смертных? Чушь. Прощупать почву на болоте — вот это он, возможно, хотел. Но — не более.

— Да, — закатил глаза Нави Лопес. — Такого ещё не было в истории нашего мира. Дом Нарья качается, а эрцог Сапфира ведёт далеко неоднозначные переговоры с Империей. Мир рушится? Или мы торопимся с выводами?

Симелин шумно фыркнул и вытер шелковым платком красные губы.

— Однако, — Лопес сел и сложил на груди изящные, дамские руки. — Я видел на днях Локьё, и, уверяю вас — он–то в полном здравии. А мы помним, — он поднял средний палец, — что сама история правления домов камня такова, что правы в ней — сильные.

— Эрцоги всегда грызутся, это так, — буркнул с неохотой Дегир. — Но чтобы они соглашались с Империей?

— Я хотел бы узнать, если мой друг и покровитель Симелин позволит, что говорит его чутьё? — заискивающе улыбаясь, Нави Лопес снова взялся за бутылку. — Я могу предоставить для размышления только то, что даёт мне логика.

— Пусть будет сначала логика, — шлёпнул губами зелёный эрцог.

Лопес кивнул, сплёл пальцы, сосредотачиваясь.

— По данным разведки, последние два года Локьё вступил в достаточно тесный контакт с некоторыми высшими военными чинами Империи. С первого взгляда может показаться, что выбор его хаотичен. Он тесно контактирует с командующим наземными войсками юга Империи лендсгенералом Макловски, игнорируя своего прямого противника — командира крыла генерала Абелиса. За последние два года — официальных и неофициальных визитов, так или иначе проходивших с присутствием лендслера было восемь, тогда как с начала войны до указанного периода — всего два. Встречался он как минимум два раза и с инспектором его императорского величества лордом Джастином. А сейчас, внимание — самое смешное, — Лопес усмехнулся и поднял руку. — Было, как минимум, три встречи с неким имперским капитаном. Просто капитаном и не более.

— Я знаю, кого ты имеешь в виду, — отозвался Дегир. — Ходят слухи, что этот имперский капитан — внебрачный сын эрцога.

— Профанация, — усмехнулся Лопес. — Хотя и сыгранная успешно. Впрочем, если уважаемый Симелин имеет другое мнение…

Эрцог мотнул головой.

— Что же мы получаем таким образом? — спросил с нехорошей улыбкой Лопес.

— Что? — переспросил туповатый Дегир.

Жаба промолчала.

— Генерал Макловски, насколько я в курсе, происходит из тайанской линии лордов. Его настоящее имя Томаш Кристо Михал. Он сын лорда Михала. И как бы тот не скрывал сей факт, если наследник воспитывался на Тайэ — это получивший должное обучение и инициированный зверем наследник! — Лопес загнул указательный палец. — Проследить корни лорда Джастина я не сумел, что наводит ещё на более серьёзные размышления. Знать из центральной части Империи у нас на крючке и на ладони. Учитывая развитие нашей науки, на неинициированного человека мы можем воздействовать достаточно широко и успешно. Очень психологически простыми и беззатратными методами. В своё время, перед началом войны, вся знать и высшие чиновники юга были весьма правильно сориентированы и готовы к смене власти в этом регионе. Удалось нам устранить временно и лендслера, но, как вы помните, комиссию по спорным территориям возглавил тогда именно лорд Джастин…Чем всё это закончилось — не мне вам рассказывать, вы участвовали, Симелин, а вы смотрите газеты, Дегир. Можно ли сделать однозначные выводы в отношении лорда Джастина — я не знаю, но уже сам интерес к нему Локьё заставляет меня задуматься, с кем же мы имеем дело? Это второй аргумент, — он загнул безыменный с серебряным кольцом тонкой ксайской работы. — И, наконец, мальчишка–капитан, инициированный эйнитами на Аннхелле. Вы меня понимаете?

Эрцог кивнул. Генерал замялся — он понимал весьма отдаленно.

— Я не знаю, что желает предпринять эрцог дома Сиби, но он занят делом. И работает он в стане врага с теми, коих раньше на стороне Империи просто не было, как все полагали. Я не знаю, чего он хочет — уничтожить таким образом зреющего врага, объединиться с ним? Это его дело. Он в здравом уме и твёрдой памяти, и нам не поздоровится, если паутина придёт в движение, и он ощутит признаки бунта. Содружеством правят эрцоги. А наше дело — подчиняться. И встанем мы, как это и принято, на сторону того, кто сильнее. Это и обеспечивало нам более чем трёх тысячелетнее процветание. Поправьте меня, если я говорю что–то не то, друзья мои?

3. «Леденящий», эскадра Содружества

Уже сама форма заявленной неофициальной встречи свидетельствовала о том, что лендслер в ярости: он пожелал увидеться с командующим экзотианской эскадрой один на один.

Однако Локьё достаточно изучил меня, тоже инициированного с теневой стороны, чтобы предположить, что из себя представляет взбешенный Дьюп.

Для начала эрцог решил убить двух зайцев, настояв на приглашении и на «неофициал» генерала резерва, Риигхарда Дегира, чьи недальновидность и бездумное исполнение идиотского приказа тоже сыграли свою роль.

Это был, в общем–то, более–менее честный ход. И Колин согласился с этим «третьим–лишним». Ну а потом эрцог вызвал меня, что не лезло уже ни в какие ворота. И Колина, разумеется, в известность он не поставил, правильно рассчитав, что и мне никому сообщать о встрече в голову не придёт.

Дегир просто подавился воздухом, увидев имперскую форму и сообразив, кто я примерно по должности (в лицо он вряд ли меня знал). Судя по остекленевшим глазам и отвисшей челюсти — генерал резерва был из тех реомоложенных, мозг которых так и не сумел подобрать ключи к подкорке собственных предрассудков. Дегир был весьма знающим и опытным, это читалось в циничных усталых чертах, но никакими особенными способностями не блистал. И эрцог, скорее всего, решил скормить служаку Колину. Видно, не первый числился за ним прокол.

Дьюп вошел один, но мне не удивился. Мы встретились глазами, он кивнул Локьё… По Дегиру скользнул, как по пустому месту. Внешне лендслер был спокоен, внутренне — абсолютно закрыт. К нам, по сути, просто внесли сейф.

Дегир приободрился, расправил плечи и шаркнул обшлагом кителя по столешнице. Он ожидал чего–то пострашнее.

Но лучше бы генерал сидел тихо, потому что Колин обернулся на звук.

— А–а, — усмехнулся он, — это и есть то самое грязное пятно на твоей репутации, Аний? Вчера оно сидело далеко и тихо.

И тут же свет померк, и покрывало давящего ужаса развернулось над нами. Эмоциональный накат (теперь я знал, как это называется, Дарайя кое–чему всё–таки успела меня научить) был плотный и вязкий. Меня буквально вдавило в кресло. По ощущениям происходящее напоминало перегрузку в 5–6 g. Причём мы имели дело с уже холодным, дозированным и логически выверенным «накатом». Потому, что пилот выдержит и 8–10 g, не сдохнет, но пилот, а не генерал.

Локьё, видимо, успел закрыться, потому что сидел, улыбаясь. Я закрыться не успел, но расслабился в процессе и ушёл по привычке «сквозь».

Дегиру хватило. Генерал посинел — воздух в его гортани превратился в свинец.

Это было смешно. Потому что смешно разматывать годы, жрать дармовое время и не учить себя ничему. И делать заносчивую морду, отпихивая зовущий звон бытия. Я не верил уже, что никто не слышит иное, не логическое в нашем мире. Просто трудно оторвать задницу. Трудно, если в тебя не пихают знания, как в школе, и рядом не стоит некто с кнутом и пряником. А сам ты и взять ничего не можешь. Ты ж эмоционально ленивый и тупой. Впору раздавать таким, как ты, генерал, специальные таблички с надписью — «недоделан по собственному желанию».

У тебя, генерал, было столько возможностей изучить и эго, и мир, но ты не воспользовался ни одной. Ну, и как тебе свинец в легких?

Колин покосился на меня и фыркнул. Недоумение Локьё тоже длилось недолго. Они поняли, о чем я. И это как–то сняло напряжение.

Колин бросил укоризненный взгляд на эрцога, тот едва заметно пошевелил плечами — мол, я–то тут причём.

Дегир хватал ртом воздух.

Локьё обернулся к нему:

— Если я ещё раз уловлю в твоих пустых глазах даже мысль о самоуправстве, — сказал он тихо. Помедлил. — А ведь хотел под трибунал отдать, гада… Бегом отсюда!

Дегир уставился на меня стеклянными глазами. Мыслей он читать не умел, но понял, что я как–то нехорошо посмеялся над ним. А я понял, что нажил ещё одного врага — униженному не всегда нужна жизнь. Но генерал выскочил из каюты, и из моей головы — тоже. Врагов хватало: одним больше, одним меньше.

— Да… спасибо он тебе не скажет, — понимающе усмехнулся Локьё. И повернулся к Колину:

— Нашему спору конец?

— Конец? — удивился тот. — Ты полагаешь, я тебе не верил? — он усмехнулся и дотронулся до спецбраслета, скрытого широким рукавом кителя:

— Срочно ко мне!

— Ты кого–то таки привёз? — удивился Локьё.

— Пришлось. Не то получится тот же правовой казус, что и при Эксгаме. Я бы тогда повесил вашего Пештока за ноги на площади Первого колониста, и, возможно, мы бы не воевали сейчас. Но на этот раз мы с тобой разрешим все противоречия обстоятельно и до конца.

— А отчего не у дома правительства? — поинтересовался Локьё. — Там вешать веселее — народа побольше?

— Обзор хуже, — усмехнулся Колин.

Дверь открылась.

Если эрцог Локьё имел весьма смутное представление о кровавой инициации в снегах Тайа и форме зверя, то Дьюп, будучи ещё Томашом Михалом знал сей процесс в подробностях. Он сам «просыпался» по весне в тающем под неожиданным солнцем снегу, мокрый, грязный и промерзший до самых костей. И прекрасно знал, где держат Энрека.

Иннеркрайт и стоял сейчас на пороге. Немного бледный, но вполне уже меняемый. Только в глазах застыло что–то странное.

Я встал ему на встречу, и мы обнялись.

Но я не ожидал от него такого сильного объятия. Энрек был довольно рафинирован и изнежен, на мой вкус. И вдруг я почувствовал в нём ту, отдалённую силу, которая шевелилась иногда и во мне самом. Почувствовал и начал покрываться гусиной кожей, а мышцы вздулись, с треском разрывая ставшее вдруг тесным хэбэ. Угораздило же надеть форменную рубашку вместо обычного бесшовного белья.

— А ну–ка разводи их! — сказал Локьё. — Это что мы будем делать с двумя психами сразу?!

— Ничего, я справлюсь, — усмехнулся Дьюп. — Мастер Эним предупреждал меня.

Сердце моё стучало, грозя вырваться из груди.

— Ладно, — вздохнул Локьё. — Пусть дети погуляют, они давно не виделись. А мы поговорим с тобой вдвоём, как тебе и хотелось. — Слышали?! — взревел он так, что мы отшатнулись друг от друга. — Марш отсюда! Оба! Я с вами позже… — он вдруг улыбнулся — поговорю.

Энрек дернул меня за руку, и мы вывалились в коридор: мокрые, ошарашенные и, в общем–то, радостные. По крайней мере — я ему обрадовался точно.

История тридцать восьмая. «Богам снова было плевать»

1. «Леденящий», эскадра Содружества

— Отойди, меня сейчас вырвет!

Энрек повалился спиной на переборку и замер, задрав голову.

— Не вырвет, — сказал я равнодушно озираясь. — Не сумеешь.

Дежурный боец поглядывал на нас от коридорной развязки. Идеально белые полы наводили на грустные мысли об их ежедневной обработке.

Энрек подышал–подышал и покосился на меня.

— Это с чего вдруг?

— Слишком интеллигентен, чтобы блевать на всеобщем обозрении.

Я издевался, но с весьма серьёзным лицом. И он не сразу понял, что я шучу. А когда понял — приступ прошёл. (Дарайя учила, что приступ тошноты или икоты можно снять каким–нибудь выбивающим из ситуации предложением. Ну я и попробовал).

Энрек понял, конечно, что это подначка, выругался. Потом рассмеялся.

— Где я — это я вижу, — сказал он, вытерев платком лицо. — Но что я тут делаю — кто бы сказал?

— А на меня–то чего смотришь? — фыркнул я. — Нашёл, у кого спрашивать.

Я тоже был основательно мокрый, по вискам — просто бежало. Но платков не носил.

«Леденящий» дёрнулся, дрожь пошла по палубе. Крупный метеорит, скорее всего, ударил в щит. Но Энрек оглянулся на дверь каюты отца.

Я не выдержал, расхохотался.

Иннеркрайт помотал головой:

— Помню, как я… На Тайэ себя помню. И смутно — как в шлюпку садился. И всё.

— И чего там, на Тайэ? — спросил я лениво, зная, что Энрек не расскажет.

Мне докладывали вкратце, и я жутко хотел знать, неужели случившееся — правда? Но вопросов он от меня не дождется.

— Там хорошо. Весна, любовь…

— У кого любовь? — удивился я. — У вашугов?

— И у вашугов — тоже, — мечтательно протянул Энрек и губы его разъехались в улыбке.

— Есть хочешь, влюблённый вашуг?

— Хочу.

Он продолжал улыбаться открыто и наивно, и лицо его стало моложе.

— Тогда пошли. Я помню, где тут столовая.

— Нам с тобой столовая не по рангу, — пробормотал Энрек, всё ещё улыбаясь.

— Пошли, давай. Я есть хочу, а не стюарда дожидаться. Сами возьмём.

— Простой ты, капитан. Демократичный, блин… — протянул иннеркрайт, но глаза блуждали, и губы были полуоткрыты.

— Ага, и пинка кому–нибудь сейчас пропишу, для морально–нравственного лечения.

Я толкнул его. И не легонечко, а во всю дурь, и попытался сделать захват. Мне очень хотелось покататься с ним по полу, а вмешается дежурный — и тому наваять по загривку. Если бы Энрек сейчас поддержал игру, растаскивать нас точно пришлось бы Дьюпу. Но иннеркрайт извернулся, как кот, и шутливо поднял ладони, сдаюсь, мол. И кивнул на бойца, который взирал квадратными от усердия глазами. Воспитание в инженере победило: он встряхнул головой и быстро пошёл по коридору в сторону офицерской столовой. Я в два прыжка догнал его и зашагал рядом.

На «Леденящем» мне уже кивали встречные. Я отвечал.

— Ты тут, как дома… — удивился Энрек.

Хотелось говорить с ним, но я молчал. А он продолжал улыбаться как бы про себя. Что его так развеселило на Тайэ? Не думал я, что там весело. И вообще что–то с ним было не так. Он изменился глубоко, но неуловимо, как солнечный луч, скользнув по лицу, выявляет вдруг скрытые черты. Неужели, история с хайборами — правда? Я покосился на него.

Иннеркрайт загружал с раздачи третью порцию мяса, жадно взирая на четвертую.

— Отдай, обжора, — сказал я, перехватывая тарелку.

— Руку откушу, — огрызнулся Энрек.

Зубы у него были белые–белые, а в голосе появились низкие, пугающие ноты.

У меня снова побежали по спине мурашки. Приятные такие, бодрящие.

Мы сели за столик в дальнем от входа углу, что не избавило от любопытных взглядов офицеров с «Леденящего».

Энрек впился в антрекот, щурясь от удовольствия. Какая–то часть его «я» продолжала соблюдать этикет, другой активно мешали столовые приборы. Он пару раз замер с кластерной вилкой в руке, явно забывая, что ей берут и разрезают мясо.

Антрекотов иннеркрайт нагрёб четыре порции. И ещё два последних бифштекса прихватил с раздачи. Я нагло забрал у него одну из тарелок.

— Ничего–то ты не боишься, — хищно ухмыльнулся Энрек. — А зря.

— Боюсь, — сказал я серьёзно. — Но не этого совсем.

— А чего? — поинтересовался он с набитым ртом.

— Я за Влану боюсь, — мне вдруг расхотелось шутить. — Даже смотреть на неё боюсь, как она там лежит в капсуле, не живая и не мёртвая.

Энрек перестал жевать.

— Влана — это девушка твоя? — он положил мне на плечо неожиданно тяжелую руку. — А у меня скоро котята родятся, или щенки. Я не знаю, как их называют. Да и не важно. Важно, что на Тайэ — ты напрямую часть всего, а не отделён от природы. Я иногда смотрю, как умирает от предрассветного мороза только что народившийся лист — и мне больно. Только — это другая боль. В ней сразу и радость тоже. Боль, что он умирает. И радость. Странно, правда?

— А как это бывает, когда ты..?

Он покачал головой.

— Это сам поймёшь. Не буду портить тебе удовольствия. Только не обольщайся сильно. Во всём в этом мире есть какая–то незаконченность. Потому что вокруг — жизнь. А законченность — это смерть.

Он похлопал меня по плечу и проглотил очередной кусок мяса.

«Нужно есть мясо», — думал Энрихе. В шлюпке кто–то сунул ему энергетический батончик из доппайка, и пепельный хайбор страдал теперь от резей в желудке.

2. Открытый космос, «Гойя», флагманский корабль южного крыла Империи

С комкрыла Колин говорил без меня. Они о чём–то спорили: генерал Абэлис вылетел из капитанской потный и разгорячённый. Колин остался, и я вошёл.

Я бывал раньше в капитанской «Гойи». И сразу вспомнил её ненавязчивый уют: неброские сувениры, поражающие точностью работы, возле кулера — вышитое полотенце. Всё это я забыл, но вернул себе одним взглядом.

— Как ты понимаешь, Локьё будет вынужден отреагировать, — начал Колин без предисловий. Он стоял возле экрана и просматривал схемы межпланетного сообщения. — И, если операция затянется, вам не поздоровится.

Лендслер обновил экран и развернул диаграмму построения крыла. В чужом кабинете он чувствовал себя вполне уверенно. (Он вообще везде чувствовал себя уверенно, насколько я помнил).

— Дайего может отдать тебе восемь кораблей. А Локьё пропустит до Джанги. Дальше рассчитывайте только на себя. От Джанги до Тэрры — ещё один прокол. Вот здесь, — он протянул мне синийский кристалл, — всё, что мы знаем об обороне Тэрры. Но, если ты не уверен… — Колин помедлил и вдруг выключил экран, и сел напротив меня. — Ты должен понимать, Анджей, что это не приказ. Ты можешь отказаться.

— Ну да, — усмехнулся я. — Откажусь и что? Сам полетишь? Эта операция в моём духе, а не в твоём. В крайнем случае — отдашь меня под трибунал. Мне не привыкать.

— Я не об этом, — он покачал головой. — Ты должен понимать уже, что жизнью рискуют во имя чего–то. Здесь же мы всего лишь навязываем перемирие. Если выключим сейчас из игры эрцога дома Нарья, энергия сопротивления иссякнет. Содружество и без того последние два года ведёт себя вяло. Мы навяжем длительное перемирие, а там, я надеюсь, процесс слияния этносов продолжится. Он сам по себе силён здесь, на юге. Пассионарность высока только в районе Тэрры и в скоплении Альди, откуда родом сегодняшняя ветвь кровавых эрцогов. Энсель сделал очень рискованный ход, допустив прямое военное вмешательство в события, завязанные на колебательный контур. Нам удалось спустить ситуацию без отката. Таким образом, на плане физических событий образовалось случайное провисание причинных связей. Этакая неразорвавшаяся бомба в тылу врага. Я понимаю, что риск велик, но возможность устранить эрцога физически у нас есть только сейчас. Агескел рано или поздно придёт в себя и сумеет компенсировать полевую разбалансировку. Или он умрёт, и прореха затянется сама. Ждать нельзя. Другого шанса не будет. Ты понимаешь меня?

Я помотал головой. Понимал я только одно: не соглашусь — вмешается он сам, больше некому. Локьё может прикрыть глаза на то, что мы сделаем, но сам — не испортит себе репутацию подобным образом, даже если они оба посчитали это решение разумным. Эрцогу ещё потом управлять Содружеством. И я спросил:

— Сколько у меня будет кораблей? Восемь или девять?

— С «Персефоной» — девять.

— Значит — четыре пары… А оборона Тэрры?

— Пока не хватятся — два линейных, как и положено. А что там на самом деле — знают одни Беспамятные. Я проанализировал закупки техники и запчастей за последние десять лет. И полагаю, что на обоих лунах Тэрры, Нарядной и Глее, стоят, по крайней мере, две дюжины эскэперов. Они легче линейных кораблей на порядок и смогут преследовать вас в атмосфере. Если же подойдёт резерв с Джанги — сам понимаешь. Но Локьё затянет приказ насколько сможет. А в сжатые сроки — в течение часа–двух — они сумеют снять с сектора не больше четырёх–шести линейных. Класса «эсминец Бакри», не выше. Расчетное время перестроения — сорок минут, плюс разгон. Но это всё, что у тебя будет. Через час вас свяжут схваткой, через два — начнётся бой не в вашу пользу, если не сумеешь заручиться головой кровавого эрцога.

Я кивнул. Задача как всегда была яснее некуда, мыслей — никаких. Обычное дело.

Колин обеспокоено сдвинул брови.

— Справлюсь, — успокоил я его. — У меня всегда такое чувство перед заданием, словно вообще ничего не знаю. Может, оно мне и помогает. Орехи у тебя есть?

— Орехи? — удивился он.

— В шлюпке был запас, но кончились. Я полетел. Мне ребят надо проинструктировать, потом — не до своих будет. Влана, — я провис, теряя слова. — Она — как?

— Состояние стабильное, — тихо сказал Колин.

— Вот ты говоришь, я не понимаю, за что рискую жизнью, — пробормотал я. — Чтобы женщины, хотя бы не гибли — этого мало, что ли? Ведь перемирие будет длительным, если военный совет возглавит не эта свинья гикарби, а Локьё?

— Можно не верить дому Сиби, Анджей, но будущее окрашено синим. Или — залито кровью. Мы выбираем меньшее зло, даже если Локьё задумал свою игру. На предательство способен любой из нас. Не потому, что низость людей так велика, а потому, что трудно преодолеть страх. Ты же помнишь, как тело поначалу наливается свинцом под дулом наведённого оружия? Умом ты понимаешь, что тяжелеет только тело, но ОНО в этот миг владеет тобой, а не ты им. На этой лошади ещё нужно научиться ездить…

— Локьё же не первогодка!

— Есть и другие страхи. Их ещё два, как минимум. Душевный ступор и неверие. Они ещё меньше подчиняются контролю разума. Лучше тебе их не знать, Анджей. Но, так или иначе, даже при самом плохом раскладе в секторе будет существенно тише, если мы сумеем локализовать кровавого эрцога. Любым способом. Взять в плен, убить — всё равно.

— Думаю, это достаточная мотивация, — я поднялся.

Колин кивнул.

— Тогда прощай? — спросил я.

— Почему — прощай? — командующий не то, чтобы удивился, но я сумел его озадачить.

— Меня Абио научил, — пояснил я. — Что нужно попрощаться. На всякий случай.

— Ну, это у них так нужно, — усмехнулся Дьюп. — А меня в случае чего — вызывай безо всяких сомнений. Напрямую. Сделаю, что смогу.

— Хорошо, — улыбнулся я. — Тогда — абэ.

— Да пребудут, — согласился он.

— В смысле? — затормозил я в дверях.

— Абэтодасмэ — да пребудут с тобою Боги, — перевёл Колин, заполняя очередной мой пробел в экзотианском.

Пока летел обратно — думал. Больше такой роскоши со временем не предвиделось. Действовать придется быстро. Хорошо, хоть не нужно решать с комкрыла какие с нами пойдут корабли. Колин сделал это за меня. Он лучше знает капитанов. А после Плайты — слушаться они меня будут. Крыло здорово впечатлило, что в истории с борусами уцелели те, кто был ближе ко мне. Я теперь частенько замечал, прилетая на официальные встречи, что меня стараются нечаянно коснуться, задеть локтем…

Однако вести придётся на смерть. И люди нужны цельные и спокойные. И нужен кто–то, кто сможет командовать кораблями в космосе, пока я буду ловить гикарби на Тэрре. Здесь я надеялся только на совет Колина.

3. Грана, долина реки Ларица

— Дуплекс или индукция? — сходу спросил Рос, едва я обрисовал в общих чертах задачу.

Неджел молчал, состроив жутко умную морду. До Келли ещё не дошло, куда я его тащу, и он озадаченно моргал. Дерен сидел, опираясь спиной о полотнище палатки, похудевший и бледный после перенесённой болезни.

Еще я позвал на импровизированный совет эйнитку, Гармана и Млича. Гармана с Мличем — по должности, Дарайю — из уважения. Она оценила, пришла.

— Ребята, кто к экрану ближе, наберите в сети «эскэпер»? — попросил я.

— Не надо, — махнул рукой Рос. — Скорее всего — Джи–7 там стоят. Дуплекс. Если на лунах размещают, значит — реактивная тяга. Восьмёрка классом выше, но там водород пополам с гелием. Это был бы нам слишком щедрый подарок. Надеяться будем на худшее.

— Нужно решить, что делать с ними в атмосфере, — сказал я. (Об остальном я с ребятами советоваться не собирался. Разве что с Дереном).

— Только «двойками», — отозвался Рос.

— Шутишь? — удивился Млич. — Корпус с напылением эзотитана, плюс щит.

— «Двойками», — повторил пилот упрямо. Спорить он не любил, и черты лица сразу закаменели. — С одного выстрела полностью разряжать батарею и катапультироваться. Нужно решить, как пилотов будем подбирать.

Я задумался. А мысль была ничего, вполне в моём духе. Маленькая безобидная «двойка» один раз может выстрелить с мощностью корабельного кармана. Второго выстрела она уже не сделает, батареи будут истощены полностью. Но «двоек» у нас — до Тёмной матери. И вторая ударит при необходимости хоть в ту же точку. А пилотов надо будет подбирать, это Рос верно сказал. Сажать в «двойки» придётся лучших, никакая свинья стольких не стоит.

— Годится, — сказал я. — Ведомый будет подбирать ведущего. Первая «двойка» — стреляет, вторая подбирает катапультировавшихся пилотов. И никакой самодеятельности. Узнаю — голову оторву. Именно так будете инструктировать. Неджел, Гарман? Это я для вас говорю! — мне не понравились их отсутствующие лица. — Ведомый — не стреляет. Его задача — подобрать пилотов ведущего. Никакого героизма я не потерплю. Даже если свинью мы не поймаем — своих в тылу врага не оставлять. Это — приказ.

Ребят я разогнал, нужно было готовиться к старту. А Дарайя осталась.

Я сгребал с походного стола бумаги, она смотрела. Боковым зрением я видел её точеный профиль. Всё–таки эйнитка была слишком хороша для нашей компании, и я отлично понимал Роса: если искра проскочила между ними — мог ли он удержаться?

Загнал последнюю пачку пластика в планшет, осмотрелся, проверяя, не забыл ли чего…

— Я привязалась к тебе, мальчик, — прозвучало за моей спиной тихо и чётко. — И должна сказать…

Я обернулся.

— …что в той ветке реальности, где эрцог дома Нарья проиграл… Для тебя — тоже ничего нет.

— В каком плане — ничего? — удивился я, разглядывая её отрешенное лицо. — Не вернёмся, что ли?

— Вернётесь, — качнула она головой. — Но назад ты уже ничего не вернёшь.

Женщина шагнула ко мне, и ей пришлось смотреть теперь вверх — я был существенно выше.

— Ты, сам того не понимая, двигался в вариантах реальности к той ветке, где твоей Влане помогут. Медицина постоянно развивается, да и у эрцога Сиби есть очень хороший врач. Ты двигался медленно и не умело, но добился бы своего, рано или поздно. Но тебе нужно знать сейчас, ты ведь уже не маленький…

Дара потянулась ко мне, обняла и прижала голову к моей груди. Теперь её голос отдавался у меня внутри.

— Если ты не убьёшь эрцога дома Нарья — будет война. Война затяжная и изматывающая. Но девушку твою спасут. Она будет долго болеть, и память вернётся к ней не до конца. Но разум проснётся постепенно. А тебя никто не обвинит, если ты не сможешь его убить. Потому что это действительно трудно. Очень трудно. И не верь тем, что говорят, будто без крови можно обойтись. Ты убьешь его, или он уничтожит вас. Он даже мёртвый попытается вас уничтожить. Но если ты дашь гадюке скрыться и вернёшься без крови на руках, твою девушку сумеют спасти. Потом. Через несколько лет. Помни, никто не посмеет тебя осудить.

Я стоял. Голова Дары лежала у меня на груди. Чужая голова.

— Если ты убьешь кровавого эрцога — войны не будет двадцать лет. И то, что начнётся потом, уже не будет войной между Содружеством и Империей. У южного сектора в другой ветви совсем иное будущее.

Она затихла, слушая мое сердце.

Кьё просунула морду в палатку, вошла, виляя хвостом и заглядывая в глаза. Собака намекала на подачку.

Если сердце мешает — брось его собакам, говорят здесь, на Крайне. Горячее сердце — хорошая пища для зверя, да и бездна не станет потом жрать, того, кто холоднее её. Но горячий человек — всего лишь жертва.

Эй, ты горячий? Или чувства твои вырвали, и собаки подбирают их вонючие, перламутровые кишки?! А ты пустой. В тебе больше нет тёмного материнского нутра. И только нити пустоты проходят там, где раньше билась душа. Нити, соединяющие тебя с Ничем. Тень твоя — Пустота. И вокруг тебя — Пусто. И сам ты — сродни Бездне.

Дара подняла голову и отшатнулась от меня, а я механически подхватил её, не дав упасть.

Она ничего не сказала.

Кьё заскулила, обеспокоенная нашими неподвижными лицами, и я потрепал её по морде. Печенья у меня для собаки не было.

Ничего, в корабле будет куча всего. «Персефона» полностью оснащена и готова к бою. И уж сладостей там для этой хитрой морды хватит. Всем хватит. Жизнь кормит и поит по полной. Пока её пища не встанет поперёк горла.

4. «Леденящий», эскадра Содружества

— Отец, я должен лететь с ними! — Энрихе буквально ворвался в каюту Локьё, расшвыряв стоящих у дверей особистов.

Как он узнал? Эрцог дома Сапфира не планировал посвящать сына в задуманное.

— Агжей не справится один! — выдохнул иннеркрайт, и зрачки его заблестели, как у зверя.

— Ну это, между прочим, 50 на 50, — холодновато усмехнулся Локьё. — Шансов, я думаю, достаточно, — и возвысил голос. — Сядь, здесь не зоопарк!

— Ты не понимаешь, отец, — Энрихе всё–таки рухнул со всего размаха в кресло. — Там двое ублюдков, а он будет один.

— Ну да, — кивнул эрцог. — Я не понимаю. Я — старый полоумный идиот, которому и без того трудно будет заштопать твою репутацию. Но я заштопаю. А некоторая тупость будет мне даже на руку. Чем же мне ещё оправдать плохое воспитание наследника?

— Какого наследника? — не понял в первое мгновение Энрихе.

Но ответа ему не потребовалось. И он выругался. Выругался так, как ругались на «Вороне» штрафники — грязно и некрасиво. И сжал ладонь в кулак. И царапины проступили на слоёной белизне столешницы.

История тридцать девятая. «Предательство»

1. Палм, база резерва эскадры Содружества

Палм — база резервных сил Содружества в системе Реги.

До Джанги — «развязки», откуда лежат невидимые пути на многие центральные миры Экзотики — рукой подать. До Тэрры тоже можно добраться в два прокола: разгон, вхождение в зону Метью, выход, торможение, переполяризация, и ещё разгон. На всё — про все — девяносто две минуты, учитывая десятиминутную готовность дежурных судов резерва.

Но что должен делать генерал резерва Риигхард Дегир, после разноса, учинённого Локьё, когда разведчики докладывают ему о подозрительной гравитационной аномалии в районе Джанги? Должен ли он предположить имперскую диверсию и среагировать тотчас же?

Джанга — пересечение многих путей. Всплеск массы мог быть вызван не только военными судами противника, но и торговыми махинациями. Джанги не миновать при контрабандных перевозках того же йилана. А уж про редкоземельные металлы вообще лучше молчать. Тащут, как крысы. Но ведь не такими же массивными караванами!

Дегир сжал кулаки. Старинное железное кольцо тут же впилось в палец. Судя по магнитной составляющей всплеска, Джангу «прошли на вылет» не меньше полудюжины тяжелых кораблей. Цель у них, после всего случившегося, может быть только одна — Тэрра.

Что же делать? Реагировать или запросить командующего?

Дегир стянул кольцо и сунул в карман. Кольцо ему подарил когда–то хороший приятель, ныне уже покойный. Он тоже не знал компромиссов…

Ладонь легла на пульт, и радужные тепловые разводы побежали по пружинящей поверхности. Будь у генерала более тёплые отношения с Локьё, он вышел бы сейчас на командующего по личной связи, и дело решилось бы в несколько минут. Но теплых отношений и не предвиделось.

Запрос через официальный канал с фиксацией времени подачи раппорта снова вызовет раздражение эрцога Сиби, но спасет его, Дегира, голову, если Локьё проиграет. А если — НЕ проиграет?

Электронные зрачки часов на пульте издевались над генералом. Мучительная вечность обернулась двадцатью минутами. А потом остановилась совсем.

Дегир бродил взад и вперёд по каюте, пытался просматривать отчёты, поступившие на днях от ревизионной комиссии. Прочёл три листа. Поднял голову. Две минуты. Чтоб оно сдохло, это проклятое время!

Блеснул маячок сигнала и тут же погас. Дежурный не дал побеспокоить генерала и перевёл вызов на себя. Ещё минута. Ещё… О чём они там?!

— Господин генерал, срочное сообщение разведки!

Сердце кольнуло, и боль связала дыхание. Началось.

2. Грана и воздушное пространство над ней

— Что–то случилось, капитан? На вас лица нет? — спросил, поджидающий меня у шлюпки Дерен.

Нет лица. Кончилось.

Я легко вернул привычное выражение, надев его, словно маску. Кроме меня — никто не узнает, что сказала сегодня Дара. И никто кроме меня не имеет права на это знание.

Какое–то время я следил за руками Дерена: движения вполне соответствовали задачам. Значит, можно считать, что парень выздоровел. И можно брать его сегодня с собой в ту мясорубку, что мы готовы устроить. Девять кораблей армады в самом тылу врага. Почти в чужом сердце… Так не воюют, но Локьё подыграет нам. И резерв отреагирует с запаздыванием. И только два варианта. Мы уходим, прикрываясь кровавым эрцогом. Живым. Или мы убиваем тварь в течение часа и уходим раньше подхода экзотианского резерва с Палма. Все остальные варианты оставляют нас покоиться там же, на Тэрре. Вместе с эрцогом или без него. Абэ.

Если бы я мог сделать всё один, мне было бы легче. Но я потащу за собой девять кораблей. Почти двадцать тысяч человеческих жизней…

Тут бы хоть снять с кораблей десантников, но мне и десант может понадобиться. Мне же что пять тысяч угробить, что двадцать.

Я достал синийский кристалл и развернул план обороны Тэрры. Весьма приблизительный план, составленный нашей разведкой. Но были в нём и неожиданные проблески. Особенно схема родового поместья эрцогов дома Нарья. Но я–то где видел эти каменные коридоры?

Дерен оглянулся. Понимает, о чём я?

— Управление второму передай, — сказал я на пределе слышимости, проверяя его, — И пересядь ко мне.

Он почти тут же наклонился к Тибу Адмасу, веселому парнишке жутко смешанных кровей. Тот тряхнул бритой головой — жарко было на Гране. Шлем на нём, конечно, наличествовал, но по причине бритости съехал на затылок и осел там довольно крепко. За уши зацепился, что ли? В другой день я бы проверил.

Вот таких зелёных надо попридержать…

Дерен, отстёгиваясь уже, оглянулся на напарника и поправил ему шлем. Точно понимает. А почему я не могу? Пригодилось бы, наверное. Хотя я и по лицам читаю уже прилично, даже по экзотским.

Дерен ловко перехватился и вплыл в соседнее кресло. Повернулся ко мне. Он, наверное, красавчик, только спросить не у кого. У Дарайи, разве? Но для неё парнишка до отвращения юный… Мне и то не по себе делается, когда смотрю в эти чистые наивные глаза… А взять с собой нужно именно его вместе с его боргелианской подкладкой. Если я не ошибся, на переданном Дьюпом кристалле была внутренняя часть замка Альдиивар, переданная нам союзом Борге.

— Смотри, Вальтер, — сказал я, указывая на план замка. — Знакомо тебе это?

Я смотрел не на экран, а ему в лицо.

— Это… — пробормотал Дерен, — это же… Это Альдиивар? На Тэрре? Мне сон снился…

Он узнал. И я помнил этот сон: с кровавым эрцогом, блужданием по подвалам. А Дерен видел тогда особенно чётко.

— Ну? — спросил я.

— Да, это оно. То, что во сне и после тоже. Как он шёл по этим коридорам… — лицо Дерена побледнело.

— Эй, — я похлопал его по щеке, — не спи, парень, ты мне нужен бодрый. Кто — он?

— Экспериат, отец Дрегор. Он был там, в этих коридорах. Это он передал план подземелий Сороднению. А генерал Абэлис, видимо, перенаправил его вам.

— Ты голову побереги пока, она мне пригодится.

Я с сомнением разглядывал Дерена, и он на миг опустил глаза. Нервничает. Это хорошо, я знаю, что он не трус, а мальчишеского безрассудства сейчас не нужно.

Потрепал пилота по плечу: не бойся, мол, сдохнем, так вместе.

Дерена придётся брать с собой на грунт, летать будут другие. Во главе с Росом, видимо. Тот злой как раз в самую меру.

Мы вошли в ангар «Персефоны» следом за другими нашими шлюпками. На «двойке», можно бы сразу в «карман», но я хотел посмотреть ещё раз на ребят — как выгружаются, какие у них лица. Скольких–то обязательно не досчитаемся завтра. При любом исходе.

3. «Персефона». Открытый космос

За что я ценил Келли, так это за его умение строить техников. Казалось, корабля вообще не касались чужие руки. Всё на своих местах, вплоть до моих любимых маячков, выставленных на панели слежения: частота колебаний электромагнитного контура, зарядка батарей, угол движения к всеобщей горизонтали. Капитану не нужны такие ориентиры, а вот пилоту, который в душе…

Я набрал на пульте генерации всех восьми кораблей, которые будут участвовать в операции, и одновременно включил связь.

Задачи были уже поставлены, Колин сделал это лично. Командовать в воздухе будет капитан «Ирины» Вроцлав Даргое. И только в крайнем случае, если того потребуют задачи, командование полностью перейдёт ко мне. Но предположительно наши корабли блокируют подступы к Тэрре, а «Персефона» сбросит десант. А Даргое сделает всё, чтобы дождаться нас — с грузом или без.

— Доброго дня, господа, — сказал я коротко и обыденно, увидев лица капитанов. — Прошу вас следовать за мной.

Повисла пауза, но Драгое уже сообразил, что я больше ничего говорить не собираюсь, потому что включились двигатели и «Персефона» на его экране налилась красным.

— «Критик» — запаздывание двадцать! — скомандовал Драгое.

— Есть запаздывание двадцать!

— «Разрывающий» — запаздывание тридцать пять!

— Есть запаздывание тридцать пять!

Это он правильно перестраховывается. «Разрывающий» — брандер, он в полтора раза тяжелее линейного.

— «Ласковый» — тридцать пять!

— Есть, капитан!

А «Ласковый» — разведчики… Зачем ему разведчики?

Двигатели взвыли, форсируя скорость.

«Ирина» уйдёт в зону Метью последней, это её битва. А мы пойдём первыми, наше дело проскочить. Отбиваться будут те, кто сзади.

Я плохо знал Вроцлава Драгое, хотя был наслышан о нём. Не мне он был ровня — по опыту и числу операций. Дайего, верно, с кровью его оторвал. Слава Беспамятным, не я этого просил.

Переключился на навигаторскую и оторопел на мгновение: там висел забористый многоголосый мат! Оказывается, так Рос инструктировал пилотов кораблей армады, участвующих в операции.

Я уже упоминал как–то, что пилоты спецона общаются в эфире весьма своеобразно.

Рос, видимо, попытался быстро сориентировать в наших терминах армейских, но терминов оказалось больше, чем времени. И Хьюмо решил пойти по самому простому пути — использовать выражения неуставные, но общеизвестные. Вроде: херня слева, вместо «помеха слева». И сейчас парни хором вспоминали ходовые фразы «в тему». Торопились: техники параллельно готовились к входу в зону Метью. Скоро связь прервётся на момент прокола.

Я не стал мешать, отключился.

А через пару минут в висках загудело. Мы двигались на предельной скорости и, войдя в зону Метью, гасить родимую не собирались. Вот ради таких «шуток» и бережем личный состав. Хотя, скорее всего, хотя бы десант на остальных кораблях спит.

Но нам спать нельзя.

4. «Леденящий», эскадра Содружества

Энрихе метался по запертой каюте, как хищник по цирковой арене, накрытой силовым щитом. Щитом был долг, ареной — ревущей и многоглазой — совесть.

Отец запер его весьма символически — до момента старта, как он выразился. Имперские корабли уйдут в зону Метью, и магнитная дверь разблокируется сама. Вот с таким мягким шипением, не услышать которого после Тайэ невозможно.

Но — что теперь? Что делать?

Энрихе вышел из каюты и твердым шагом направился в ангар. Дежурный боец, увидев его, только сглотнул и вжал голову в плечи. Но эрцог, видимо, сам следил за передвижениями сына, потому что голо вспыхнуло и оформилось в его фигуру прямо в полутьме между законсервированными шлюпками.

— Куда–то собрался? — с усмешкой спросил Локьё.

— На Грану, — спокойно ответил Энрихе, — с эйниткой поговорить хочу.

— Дело, — неожиданно согласился эрцог. — Вникай, я не возражаю.

— Благодарю, — вежливо наклонил голову иннеркрайт и вызвал пилотов.

Похоже, шлюпку он по недоразумению занял не самую маленькую и над Граной его засекли. И без того бледные от соседства с ним пилоты растерялись, пришлось разговаривать со службой безопасности лично.

Дежурный особист, однако, услышав, кто именно прилетел и зачем, тут же развернулся на 180 — шлюпке дали коридор и даже выделили провожатого.

Однако там, где располагался военный лагерь, сейчас не было никого. Грузились имперцы быстро, это было заметно, но мусор убрали тщательно, и жилым уже совершенно не пахло.

Энрихе вдохнул носом, потом через приоткрытый рот, пробуя воздух на вкус. Пусто.

Хэд и его покалеченные прислужники! Он огляделся, не замечая рвущего душу пейзажа и сладости влажного ветра с реки. Опоздал! Но ведь он же чувствовал, что…

Ноги сами потянули к реке, он сбежал под уклон и замер — у самой воды, глядя куда–то вдаль, стояла Дарайя.

Женщина росла в прибрежном песке, словно деревце, и ветер раскачивал её волосы.

Иннеркрайт открыл рот, но слов там не было. Не было их и в опустевшем вдруг сознании. Хотелось смеяться или плакать, просто так и с одинаковой силой.

Энрихе выдохнул и опустился на песок, поросший редкой, но сочной травой.

Из невысоких кустов выбрался зверёк, вроде енота. Вразвалочку двинулся по своим делам. Вот он соблазнился сочными корешками, стал рыться в траве, похрюкивая от удовольствия. Потом затряс мордой, избавляясь от налипших песчинок. Энрихе хорошо понимал его немудрёные чувства. Вкусно, но как же скрипит на зубах.

Звериное шевельнулось в нём, касаясь души маленького зверька. Зверь всегда поймёт зверя. Если бы отец сумел ощутить, как ему больно и невозможно отдавать мальчишку–капитана в лапы ублюдкам, нелюдям — один из которых из дерьма, второй из железа. Но отец — не зверь, он не поймёт. Вот Игор понял бы, не спрашивая. Или…

Или…

Иннеркрайт поднялся, помогая себе руками, и… бросился к шлюпке.

Женщина оглянулась неспешно, улыбнулась сама себе и двинулась следом, разбирая на ходу спутанные ветром пряди.

5. «Гойя», открытый космос

Лендслер наземных войск юга Империи всё ещё был на «Гойе», так сказала Дарайя.

Ему, может быть, и не понадобятся слова, чтобы понять такого же, как он, но командиру крыла, Дайего Абэлису, придётся что–то говорить, убеждать… Что?

Энрихе выругался про себя и поймал укоризненный взгляд женщины. Раньше он не позволял себе ругаться при женщинах. Он был совсем другим раньше.

Иннеркрайт склонил голову и подставил шею, как делает виноватый хайбор. Сознание его помутилось на миг, но шлюпку тряхнуло на входе в ангар, и он как–то выплыл.

В ангаре пахло ветошью и горячим металлом.

Энрихе выпрыгнул первым. Он не стал пропускать женщину вперёд: забыл, что у людей положено так.

У шлюза уже ждал ординарец. От него, как и от пилотов, резко пахло потом. Боится. Но кивнул и пригласил следовать за собой. Вцепиться бы в этот нахальный загривок. Какое он имеет права идти впереди, молокосос! Иннеркрайт едва сдержал рвущееся из горла рычание. Ординарцу очень повезло, что капитанская оказалась всего в двух поворотах от ангара.

В капитанской ждали двое — высокий, худощавый генерал Абелис и…

Энрихе застыл на пороге, уставившись в бархатные чёрные глаза. Сознание извернулось в нём, но упало не на четыре лапы. Нет, это не вашуг. Это же лендслер наземных войск юга, генеарл Макловски, Колин, друг Агжея!

Он выдохнул и рухнул в предложенное кресло. С чего он решил, что у него нет аргументов в этом споре? Ещё до знакомства с биологическим отцом Энрихе занимался поставками военной техники и программ быстрого реагирования на внутренние планеты Содружества. Пришлось ему монтировать системы ПВО и на Тэрре. И он прекрасно помнил не только общие схемы, но и коды защиты, настройки. А пароль подобрать — не более чем дело техники. Или — одного техника.

Да, это предательство. Но его УЖЕ объявили предателем и даже осудили условно. Осудили по одному только слову кровавого эрцога. Так пусть же его ложь станет, наконец, правдой!

История сороковая. «Кровь с ножа»

1.«Гойя», открытый космос

— Почему ты взялся его защищать?

Это Колин. Зачем он спрашивает? Он же понимает, что звери друг друга не предают, не лгут. Они не умеют, не могут…

Энрихе затравленно молчит, но лендслер требует понятного другому человеку ответа. И иннеркрайт бормочет:

— Не знаю… Он свой… живой. От него ещё молоком пахнет.

— Слыхал такие аргументы? — усмехается Колин, но глаза у него серьёзные и страшные.

— Кончай мучить парня, — отвечает ему худой и черноволосый.

Кто это? Это… Это командир южного крыла Империи, генерал А… А..?

— У меня салфетки кончаются, — генерал Абэлис коснулся очередной изысканной бумажной лодочкой лба Энрихе. Тот был мокрым, как мышь.

Иннеркрайт обвис в кресле и дышал тяжело, с хрипом. Хотя внешне ничего особенного в капитанской «Гойи» не происходило. Лендслер даже, в общем–то, не допрашивал гостя. Но расспрашивал: глядя в глаза и выпуская из поля зрения лишь на короткие промежутки — глоток–два воды. И уже через час такой беседы Энрихе лежал в кресле, не пытаясь подняться.

Генерал Абэлис нервничал. Дарайя замерла в углу, превратившись в статую из редкого в освоенном пространстве синего акцидита — хоть и поделочного, но весьма дорогого камня. То ли свет так падал на неё, то ли зримым стал плотный кокон психической защиты. Без защиты тут было нельзя: атмосфера в капитанской давила, как многометровая водяная толща, не давала дышать, а если лёгкие выпрашивали–таки вдох, тяжёлый воздух закупоривал жилы.

— Он похудел у тебя на три кило, не меньше, — поморщился генерал Абэлис: в каюте явственно пахло не человеком — зверем. — Бросай, право. Я тебе уже десять раз поверил.

— Дело не в тебе. Ему не дали «перегулять» своё состояние. Теперь нужен стресс, чтобы полностью вытащить человека из того, что ты видишь.

— Ты уже из меня человека вытащил!

Комкрыла тоже выглядел не лучшим образом. Загар скрывал бледность, но не синеву на висках и под глазами.

— Тогда иди, пройдись, я ещё не закончил, — предложил с каменным лицом Колин. Лендслер улыбчивостью и раньше не страдал, и было непонятно, угнетает ли его самого им же созданная тяжесть.

— Думаешь, он потом тебе спасибо скажет? — комкрыла поискал глазами салфетки. Не нашёл. Однако дежурного не позвал.

— В гробу я видел его «спасибо». Но я должен быть уверен, что помутнения рассудка у Энрека на Тэрре не случится. Я не собираюсь за ним бегать.

— На Тэрре?

— Не делай вид, что не понял. Кое–что мы сообщили Драгое по выделенке. Но в подземелья мне придётся лезть самому.

— Сумас.., — хотел возразить генерал, но оборвал сам себя и обречённо махнул рукой. — Да иди ты хоть к кошачьей матери, спорить с тобой. На шлюпке?

— А как ещё? Время дорого.

Лендслер, склонив голову к плечу, разглядывал Энрихе. Генерал Абэлис тоже встал над иннеркрайтом: меняющие цвет глаза нежданного гостя, его странные интонации, пробивающиеся сквозь лоск манер, — он изучил уже в подробностях.

— Ты полагаешь, Энрек действительно так опасен?

— Трудно сказать… Но человека пополам может порвать, если ему что–нибудь померещится. Думает он как зверь — в этом состоянии вообще иначе воспринимаешь реальность. Переболеет — тогда будет контролировать себя лучше.

— Вот так, как ты? — невесело сиронизировал комкрыла.

Энрихе на миг открывает глаза. Лицо у генерала Абэлиса синеватое, покрытое испариной. Ему трудно находиться рядом с теми, внутри которых нервничает и ворочается полусонный зверь. Он не знает, как ему повезло, что полусонный.

— А что, созрели новые претензии? — лендслер поймал и удержал взгляд генерала.

— С чего бы? Ты невыносим, как и всегда, — комкрыла вздохнул, повертел головой, но из сухого в каюте осталось только расшитое декоративным узором полотенце (такую вышивку называли когда–то «ришелье»). — Только один человек на моей памяти мог тебя не просто терпеть, и того ты пытаешься сейчас угробить.

— Вот потому я и должен быть на Тэрре.

Генерал Абэлис, поколебавшись, взял полотенце, наклонился к Энрихе и стал вытирать ему лицо:

— Это не заразно, хотя бы? — спросил он, аккуратно и тщательно убирая пот. Он всё привык делать аккуратно и тщательно.

— При контакте? Вряд ли.

— А как?

— Мама в детстве говорила — не ешь с ножа, придёт вашуг и уведёт с собой душу. Часть правды в этом есть, видимо. Мне попалась потом старинная история про то, что посредником духу зверя служит именно холодное железо. Вот это мы с тобой сейчас и проверим.

Странный звук прошелестел во внезапной тишине.

Энрихе заставляет себя смотреть, но видит лишь спину генерала Абэлиса и тёмные глаза Дарайи — материнские, тёплые.

— Какой красавец, хоть и однолезвийный, — удивляется комкрыла. — А у нас больше в ходу кинжалы.

— У нас тоже, но кинжалом неудобно бриться, — вроде как шутит лендслер.

— И что, парня надо совсем зарезать? Или обойдётся кровопусканием? — комкрыла тоже пытается шутить, ему не по себе. А вот Дарайя весьма спокойно наблюдает за происходящим. Крови она не боится.

— Спирт есть?

— «Акватика». 72 градуса. Подойдёт?

— Дашь ему запить. Если просто кровью напоим — может открыться рвота.

— Чьей кровью?

— Его собственной. С ножа.

— Мракобесие какое–то… — Дайего передёрнул плечами, но бутылку принёс и в стакан чего надо налил.

— Теперь держи его: дёрнется не к месту, а нож острый.

— Может, позвать кого?

— Лучше без лишних глаз. Не бойся, удержишь.

Энрихе вскрикнул, и по его телу прошла судорога. Но той, сумасшедшей звериной силы в нём уже действительно не было.

— Всё, — сказал Колин, вытирая окровавленные руки о вышитое полотенце. — А ты боялся. Сейчас очнётся и полетим. Спасибо, что помог. Да… — он оглянулся на Дарайю. — Проводящую нужно отвести на Кьясну.

— Я бы ещё погостила на этом удивительном корабле, — улыбнулась эйнитка, превращаясь из статуи в женщину.

— Это может быть опасно для тебя, — нахмурился Колин.

— А может быть и НЕ опасно. И в таком случае вам трудно будет обойтись без меня, — она расправила юбки и улыбнулась. — После.

— Лучше не рисковать, — покачал головой лендслер. — И без того рискуем без меры.

— Как знаешь, Носящий зверя, — Дарайя встала. — Я передам Айяне, что ты помнишь. И думаешь о ней. Да и мальчишку вашего возьмём, если что. Взяли бы и этого, — она кивнула на безвольное тело в кресле, — но отец не отдаст. Вот тут уже ни при каком раскладе, как у вас говорят. Торопись, лендслер. Паутина неспокойна. Если ты не полетишь…

— Я знаю, — нахмурился Колин.

— Тогда — удачи тебе. Хотя вряд ли в этом мире есть слепая и глухонемая удача.

Эйнитка тенью выскользнула из каюты. Лендслер тоже поднялся, наклонился к Энрихе, похлопал его по щекам, приводя в чувство.

Комкрыла генерал Абэлис окинул тоскливым взглядом дефлорированную капитанскую и поднял с пола испачканное полотенце.

— Знаешь, почему я выбрал когда–то армаду? — спросил он то ли соседнюю стену, то ли пульт. — Я хотел более простой жизни. Безо всей этой мистики, которой забиты мозги в наших Сороднениях. Мне казалось, что хоть где–то можно жить сообразно законом человеческой мысли, а не биться в невидимых сетях. Как я ошибался…

— Тебе уже перевалило за сто, не пора наплевать на утраченные иллюзии? — повёл плечами Колин. — Мир таков, каков он есть. И полагать, что люди определяют его законы может только щенок, которому хозяин впервые налил в миску молока и тычет туда мордой. Ты не слепой и не глухой, это заметил ещё лорд Адам.

Дайего вздохнул. Меньше всего он сейчас был похож на умудрённого опытом столетнего капитана.

Уже в шлюпке Энрихе ощутил вдруг холод и сосущее одиночество. Силы возвращались к нему постепенно. Зверь всего лишь дремал: мышцы наливались энергией по первому зову. Но что–то родное его душе удалилось, и он начал тосковать по утраченной части самого себя.

Иннеркрайта трясло, и кто–то из пилотов накинул ему на плечи куртку. Куртка пахла чужим молодым телом, хранила чужое тепло. Он пригрелся, начал дремать. И ему всё ещё продолжало что–то сниться, как снилось совсем недавно наяву.

Нужно добавить, что внутренним зрением Энрихе видел в капитанской каюте «Гойи» совершенно иное. Он видел, как горы вырастали на лезвии грантского клинка, и солнце садилось сквозь солнечное сплетение. А вот стороннему наблюдателю, как ты убедился уже, происходящее показалось бы весьма обыденным и банальным. Этим, в общем–то, и отличается настоящий обряд от дешевого спектакля.

2. Над Тэррой

Скорость после выхода из прокола была такой, что мимо Тэрры пришлось проскочить. Потому, развернувшись, мы и успели засечь самое начало сражения. Когда корабль–брандер отцепился от своего массивного «пуза», и один из сторожевых кораблей Содружества обратился в плазму.

Дальше я не знаю, что было. Мы стремительно гасили скорость и приближались к Тэрре, чтобы выпасть на неё рассветным дождём. «Персефона» выскочила прямо из–за солнца, когда радары ослепли на один долгий миг. А через секунду системе ПВО уже было проблематично подсчитать, сколько маленьких пчёл движется к планете. Потому что она была атакована другими нашими кораблями.

А мы уже вошли в тропосферу. И системные ПВО были нам до лампочки.

А вот эскеперам мы всё ещё были по зубам. Только таковых что–то не наблюдалось. Наглость в нашем случае оказалась лучшим оружием, и шлюпки с «Персефоны» проскочили непосредственно в воздушное пространство планеты практически все. Я услышал в наушнике приглушённый мат, нас прикрыли сбоку, но это уже были наземные ПВО, гораздо менее эффективные, чем те, что болтаются в термосфере планеты.

Мы всё быстрее шли вниз. Мне казалось, что слышу, как тяжело дышит Дерен. Или это в ушах сопело и чавкало? Я смотрел на карту подземелий, она буквально притягивала мой взгляд, и мы, словно бы, неслись под землю.

— Дерен, эбит рэ, ни Хэда не видишь! — раздался в наушниках голос Роса, и мы тут же вильнули в сторону.

Ну, наконец–то. Я уж думал, никто за нами и не погонится. Не хорошо, право, так клювики разевать. Это не мама летит птенцов кормить.

Справа полыхнуло так, что наши навигационные системы ослепли на пару мгновений. Кусаемся, да? Бывает…

Наша шлюпка утробно рявкнула в ответ.

— Дерен, хэммэт тэ мае! Не стрелять! Выполнять основную задачу!

— Рука дрогнула, господин капитан.

— У меня сейчас тоже дрогнет кое–что! На тридцать градусов уходи, вест к надиру!

— Есть, тридцать.

— И отдай всё напряжение на щит, чтобы соблазна не было. Стрелок, блин…

Хотелось ругаться дальше, и я замолчал. Понял, что это нервы.

Вторым пилотом я посадил Эмора. В воспитательных целях. Ему тоже без меры хотелось пострелять. Со мной в шлюпке были Келли, Дейс и один из наших техников Ико Лемель. Проблемка у него имелась — на стандарте плохо говорил, но мы понадеялись, что математика одна для всех. Больше места в шлюпке не было — Дейс и Лемель и так сидели на полу.

— Капитан, «сетка».

— Уходи по дуге! Эмор — мордой в экран. Первая брешь — наша.

Тряхнуло. Следующие за нами тяжёлые шлюпки тупо пошли тараном на головное здание наземной системы ПВО. Даже если защитное поле они не пройдут, взрыв антивещества даст такую температуру, что компьютерные мозги потекут и за периметром. А на грунте поймут, что у нас самые серьёзные намерения, к чему они здесь, в тылу, совсем не привыкли.

— 24/44 — завихрение поля!

Завихрение — это такая воронка в электромагнитной сетке защиты. Не 100%, но может и проскочим. Учитывая, что температура будет только расти — лучше сейчас.

— Давай, — сказал я.

Дерен что–то насвистывал себе под нос — события развивались веселее некуда. Нас кидало так, что адреналина хватало и без стрельбы.

Завертело, подбросило… Проскочим или нет? Хэд! Хорошие компьютеры на Тэрре.

Я думал Дерен заложит вираж, но он перевернулся пузом вверх и снова вошёл в воронку, но не вертикально, а под углом градусов в сорок. Шлюпку провернуло, как в гигантской мясорубке и выплюнуло. И мы понеслись вниз, не снижая скорости.

— Капитан, можно? — прошептал Дерен.

Я понял, о чём он.

— Стреляй уже, Хэд с тобой, — сжалился я.

Под нами вырастало головное здание компьютерного центра, с жабрами вентиляционных шахт от спрятанных под землёй электронных мозгов. Трудно первому прорвавшемуся не всадить светочастотный в прямо жабры такому отличному монстру.

3. Тэрра, Альдиивар — родовое поместье эрцогов Дома Нарьяграат

Да, нас не ждали внизу…

Миновав выжженную шлюпками зону, мы сели, подавив огнём минимальное сопротивление. Следом на Альдиивар посыпался десант с «Персефоны» и других кораблей.

Земля взбрыкивала от акустических ударов тяжёлых шлюпок, а я метался по полуразрушенному поместью кровавого эрцога, собирая своих, потому что вниз нужно было идти хоть и небольшой, но группой. Я предусмотрел несколько вариантов, потому что не все шлюпки долетают, обычно, до грунта. Но человек двести нужно было собрать, как ни крути.

А ещё мне был нужен Дерен. Я не знал, смогу ли почувствовать, где прячутся эрцог и его брат? Как их найдёшь, если под поместьем — многокилометровый и многоуровневый лабиринт?

Мы прятались за бетонным кубом продовольственного склада. Периметр ещё держался местами, и это оберегало нас от падающих сверху пылающих обломков. Но становилось всё жарче. Защитное поле спецкостюмов пока справлялось с температурой, а вот радиация уже зашкаливала.

Долго на поверхности находиться в таком режиме нельзя. Да и медлить нельзя. Противовоздушная защита на Тэрре вряд ли старой системы, а, значит, она имеет вторую, а то и третью линию защиты. Сейчас переключат управление периметром на резервные блоки, и поле над нашими головами начнёт затягивать «раны». Пробиться наверх — тоже будет отдельной задачей. Если сумеем захватить эрцога, конечно. О том, что не сумеем — лучше не думать.

Группа десантников постепенно собиралась вокруг меня, но собиралась медленнее, чем хотелось бы. Разброс по приземлению оказался слишком большим. Набралось пока человек пятьдесят, но ждать я больше не мог.

Поискал глазами Дерена: парень стоял, привалившись к стене, глаза закрыты. Что это с ним?

Взял пилота за плечи, встряхнул…

— Не могу, капитан, — прошептал он. — Что–то не пускает. Не слышу ничего, и давит. Со всех сторон давит…

Я выругался. Оглянулся на Эмора — тот выглядел лучше, но у него и чувствительность была меньше. А у меня, видимо, ещё меньше, потому что в моей голове всё тикало как надо, без «не могу» и «давит». Но кроме плана лабиринта, закачанного в спецбраслет, никакой «лишней» информацией я и не владел. И как я теперь должен ловить этих проклятых свиней?!

Да… Нам–то казалось, что просчитано всё…

Всё, кроме нечеловеческих возможностей кровавых ублюдков!

А на всё про всё боги отводили мне всего минут сорок.

История сорок первая. «Изнасилование, как способ»

1. Тэрра, Альдиивар — родовое поместье эрцогов Дома Нарьяграат

Агескел Сейво Эйвори, сводный брат Энселя Айиктана Эйвори, эрцога дома Темного королевского граната, почти не спал последние трое суток. Бессонница измучила его. Не помогали ни лекарства, ни проверенные приёмы психического контроля. И он страдал от бессилия больше, чем от бессонницы.

Медики настойчиво рекомендовали аке (сводному брату) классический режим дня: еду по часам, прогулки пешком, физический труд на свежем воздухе. Энсель рыдал от умиления, просматривая голозаписи врачебных консилиумов. Агескел злился, беспомощно перебирая неудачи и обиды дня.

А неудач хватало. Даже то, что давалось раньше в одно касание, вызывало теперь пустоту в груди и пляску вестибулярного аппарата.

Он дёргал привычные маятники, но каждое движение внутренней энергии пускало стены каруселью, а тошнота запиралась только горечью во рту.

И — никакого эффекта. Паутина больше не принимала в себя Агескела. Она словно бы разлюбила его, оправдывая женский род самого слова «паутина».

Аке искал причину, размышляя с ужасом, не заразился ли он какой–то особенной болезнью прогрессирующего бесчувствия от брата? Не является ли недуг наследственным, семейным?

Но как решиться расписать свою слабость перед генетиками? Поставить им задачу, а потом — удавить всех, кто посмеет доискаться причин?

Аке нервничал, брат его — смеялся.

Но на четвертый день, когда к бессоннице Агескела добавились слабость и головная боль, Энсель тоже заволновался. Уже сам пригласил он для консультации известных врачей, не обнаруживших, впрочем, ничего выдающегося или неясного. Медики не признались в своём «ничего»: были названы и переутомление, и «синдром правителя», и ещё масса нервных болезней с красивыми длинными названиями и размытыми симптомами.

Но кровавый эрцог потерял лишь способность видеть паутину. По лицам он читал превосходно, и видел врунов насквозь. И он взбесился.

Энсель устроил умникам локальное светопредставление, ведь он был лишён духовной силы. Но не силы психической. А человек и без лишних премудростей может многое сотворить с другими.

Психотропные вещества легко распыляются в воздухе или наносятся на предметы, специальные приборы могут генерировать колебания, нарушающие избирательно самые разные функции мозга, а фразы и жесты, подчиняющие чужое «я», проработаны века назад. И искушенный знает, как ввести в транс даже самого подготовленного психофизиолога. Подчинить, раздавить, обезобразить.

Врачи скакали перед Энселем в непристойных плясках, любили друг друга в извращенной форме и остались живы только потому, что эрцог Нарья решил подарить им голозапись этого незабываемого вечера.

Всласть поиздевавшись над медиками, Энсель ощутил небывалый душевный подъем. Он и посоветовал брату выбросить из головы сверхнравственные страдания, вернуться к сексу и излишествам. А там организм сумеет взять своё.

Агескел решил последовать совету.

Секс всегда давал аке силы. Особенно хорош был в этом плане секс с детьми и девственницами.

Суть такого секса различна. Ребенок хорош тем, что насилие над ним или умерщвление происходит с выделением энергии жертвы — энергии невинной, «неоправданной» крови.

Планирование грядущего всегда полно крови, но невинность имеет особенные смысл и цену. Энергия невинной крови привязана к текущему миру, она не растворяется в сущем, чтобы породить новое. Бесхозная, бродит она, то поднимаясь над бытием, то опускаясь вниз и вызывая всплески насилия в физическом мире. Подчинённая воле, энергия невинной крови даёт возможность продавить далеко отстоящие по связям события. В ранних религиях этот феномен использовали достаточно широко: бросая младенцев в разбушевавшееся море, чтобы унять непогоду, или оставляя в лесу, чтобы вымолить удачную охоту.

Но есть и невинность иного рода. Имя ей — девственность.

А девственная кровь имеет гораздо большие вес и ценность во Вселенной, чем просто кровь невинная.

Суть девственной силы — в целости психоэнергетического кокона будущей матери, мощного природного щита, сохраняющего в женщине изначальную причинность связей, делающую любую девственницу ровней Матери Темной…

Ненадолго. Потому что женщины мало, что ценят меньше, чем девственность.

Но чужая глупость — знающим не помеха. И сейчас Агескелу больше подошла бы именно девственница, чья сила полностью уходит в того, кто насилием разрушает целостность её первозданных связей. А целостность кокона — гарант единства с Паутиной, мощью её и сутью. Потому девственного даже боялись в периоды дикости человеческого рода. Не каждый мужчина в темные века человечества считался способным «нейтрализовать», как это тогда называлось, девственницу.

Нейтрализовать, впрочем, не сложно, сложнее научиться использовать энергию девственности в своих целях.

Эти мысли успокоили аке. Что–то в нём посчитало, будто, принеся жертву, он сможет хотя бы уравновесить себя, успокоить. А, возможно — и восстановиться за счёт чужой целостности.

Девочек же в поместье хватало. Он не уделял им внимания последние недели, а поступления по давно заведённой традиции продолжались каждый восьмой день, и значит — выбирать теперь было из чего.

Вот если бы достать девственницу–эйнитку… Эйниты умеют выстраивать энергетику и у молоденьких женщин. У такой — не просто природный кокон — уникальный бастион на дорогах причинности. Сила девственности при нужном воспитании может быть настолько велика и ценна для общины, что многие из адептов–женщин у эйнитов вступают в сексуальный контакт только тогда, когда вопрос целостности кокона для них уже полностью решён, и даже рождение ребёнка не может нарушить его. Секс с такими может стать смертельным для неподготовленного человека. Но если раздобыть совсем молоденькую, лет десяти–двенадцати…

Губы Агескела повлажнели, а кровь устремилась к гениталиям.

Люди глупы. И они тем глупее, чем лучше образованны. (Если образование не затрагивает духовную их часть).

Механические знания разума — тлен и разрушение для Вселенной, знания психические — экзальтированность и самодовольство, и только духовные знания, добавленные к этим двум, могут дать силу и путь. И лишь направление этому пути выбирает человек.

На то человек и Здесь, чтобы разделить относительно своей развитости добро и зло.

Ведь человек был создан Вселенной как уникальный безмен, измеритель сути вещей, маркер белого и тёмного.

Это даже было разъяснено в каких–то старых религиозных книгах, вывезенных с Земли. Кажется, они назывались библос.

Там говорилось в иносказательной форме, что перволюди съели некий плод и стали различать добро и зло.

Хорошо, что книга эта не произвела в умах ничего, кроме путаницы. Породила лишь ещё одну форму власти одних над другими, ибо поклонники её взяли на себя смелость состряпать и некого создателя зла, бога его.

Люди, как в шорах, мечутся в большинстве верований между хорошим богом и плохим. Один спасает, другой — гадит. Религии с подобным разделением, безопасны для правителей, они далеки от понятия о настоящем устройстве Вселенной. Только истинные знания делают человека свободным, а значит опасным для правящих.

Это Рогад заявил тогда, на демократичной Джанге, с трибуны на празднике Возрождения лета, что НЕТ никакого тёмного начала во Вселенной. Что ВСЁ — есть ослепительный свет, а гадость исключительно в самом человеке. И, поборов эту гадость, мы будем свободны и счастливы. Поборов каждый в себе…

Просчитав кумулятивный эффект такого учения, психоаналитики ужаснулись. На Рогарда и его последователей началась нешуточная охота спецслужб, адептов основных церквей, сотрудников центров психического контроля (Рогард и их лишал работы, рассказывая о личном развитии внутреннего пространства и невозможности вмешательства извне в структуру человеческого «я»).

«Уходящие» сгинули, потому что бороться не посчитали нужным. Любая борьба порождала, по их мнению, агрессивные и бессмысленные энергии.

Впрочем, защищаться последователи Рогарда умели — среди них было достаточно учёных с мировыми именами, одаренных техников, психологов, генетиков. И в лапы спецслужб никто из основателей новой веры не попал…

Агескел почувствовал прилив нервной, суетливой силы и заходил по комнате.

Власть изначально строится на обмане. Чем крепче власть, тем толще под нею подстилка из человеческих трупов и трупов светлых идей. Ей не нужен духовно свободный человек. Свободными управлять невозможно.

Но далеко не каждый человек знает, что основное в нем как раз духовное, а не потребности тела и души.

Душа — не есть мистическая и высокая субстанция. Это некий энергетический мешок для эмоций, причин и памяти конкретного воплощения.

А дух незрелого человека уязвим.

Искалеченный в детстве или юности — он порождает в жертве фальшивое одиночество, незавершенность.

А искалечить легко.

Особенно новорожденного. Когда связи с изначальным идут у ребенка частью через мать.

Достаточно, например, оторвать от неё на время: для медицинских процедур или другого какого–то физического блага. А потом как можно раньше молоко заменить адаптированной молочной смесью, а родной дом — яслями. И дело, в общем–то, сделано.

Основные связи, не сформировавшись, угаснут теперь сами. Ну, а на тех, в ком от рождения изначальное проявлено сильно, найдётся ещё масса детских заведений и социальных пут для взрослеющих. Да и в переломные периоды становления духовных связей тоже легко надавить на неокрепшие, незрелые сети человеческого духа.

Вот тогда искалеченное двуногое существо и потянется к другим людям, намертво врастая в готовые общественные структуры. Оно будет способно целыми днями выполнять бессмысленную работу ради своего места в человеческом муравейнике.

Любое государство устроено так, чтобы максимально успешно калечить своих будущих членов с самого раннего детства.

Потому что не покалеченному — государство без надобности.

Здоровый энергетически человек никогда не бывает одинок внутренне. Он гость самому себе и миру, сам себе муж и жена.

Такие разделяют с сородичами и партнерами только истинные совпадения, освобождая друг друга этой духовной связью.

И размножаются они чрезвычайно плохо, долго и тщательно, производя на свет таких же изначально цельных и самодостаточных.

Потому цивилизация жестко пресекает попытки настоящей духовной свободы, заманивая свободами телесными чернь, а свободами эмоциональными, душевными — элиту.

Стоящим во главе государств известно: дверца клетки должна быть закрыта так, чтобы пленники даже не подозревали, что в ней может существовать дверь.

Зато мышам даётся на выбор целых четыре угла. А так же самые разнообразные тренажеры и кормушки — для «самореализации», а по сути — для кормления налогами государственной машины.

Всё это доходит до историй смешных и кричащих. Агескел любил следить за судьбами людей известных и популярных, которых государство, отработав, вышвыривало из системы, заставляя умирать в одиночестве, среди непривычных страхов.

Любил он наблюдать и за малыми мира сего. Знал, например, что жертвы насилия идут иной раз в бордель вполне добровольно, стремясь наполнить опустевшее, но беря из него всё больше.

Человек по определению глуп. А у глупого — грех не отнять самое дорогое. Целостное. Совершенное. Чему не знают цены.

Недаром соблазнять во все века было приятнее монахов. Они носят в себе золото воздержания, редко осознавая его истинную цену.

Аке почувствовал, что мысли возвращают его к равновесию и, вызвав двух алайцев, отправился посмотреть девчонок и мальчишек из последней партии.

Алайцы, зная вкусы работодателя, постоянно пополняли запас детей и девушек в подвалах Альдиивара. Работали они аккуратно, чтобы психика не подошедших или надоевших аке, не позволяла таковым после выступить в суде или общественной палате, ведь на Тэрре была демократия. Да и продавали они потом «гостей поместья» на весьма отдалённые миры, где рабство не существовало только на бумаге.

Спускаясь в подвалы, аке заранее хмурил брови и стучал ножкой. Ему хотелось чего–то особенного. Тем более что он был оскорблен рясоносцем из союза Борге.

Ему приспичило теперь эйнитской или боргелианской девственности. И он готов был заплатить.

Алайцы призадумались. Связываться с эйнитами они почитали за телесный грех, а вот о боргелианах знали мало, слишком закрытой была секта, и предварительные обязательства взяли.

Глаза аке заблестели, губы выпятились в предвкушении. Он даже размечтался было о насилии над старым мерзавцем, который бежал из его подвалов.

В присутственный зал Агескел вошёл уже твёрдой походкой, улыбаясь.

Экспонатов было дюжины две — разноцветие полуголых тел и волос, ауры в пятнах страха. Цельные ауры, ибо это и являлось основой товарной цены. И показателем девственности. Кокон не заштопаешь.

Алайцы не посмели бы обмануть аке. И он забыл, что опасался не увидеть того, что ему было доступно ранее. И увидел.

Страх и сомнения — вот что нарушило его уверенность в своих силах и сами силы! И путь к исцелению он выбрал верный! Он возьмет полдюжины тех, в ком свет наиболее ярок, и ему полегчает, наконец. Это лекарство всегда помогало, стоило ли пенять на медиков?

Аке взял к себе в комнаты девчонку, следовало начать именно с девственной силы, хотя хотелось мальчишку. В знак того, что оскорбление, нанесенное союзом Борге смыто. Но алайцы пообещали, что будет и мальчишка. Из Сороднения. Этого стоило подождать.

А девчонка оказалась хороша. Гладкокожая, с опаловыми глазами. Очень широкими от ужаса. Она знала, чего бояться — алайцы умели наказывать рабов, не оставляя шрамов. С ужасом смотрела она на голое уродливое тело кровавого ублюдка.

Агескел начал входить в транс, что бы захват жизненной силы жертвы совпал с моментом физического удовлетворения.

И вдруг что–то запершило у него в горле. Аке закашлялся, потянулся к столику у изголовья кровати, но голени ослабли вдруг и подломились. Агескел упал лицом в подушки и не успел посмеяться над своей неловкостью, как ощутил под левой лопаткой раскалённый прут.

«….Кто посмел?!» — задыхаясь, успел подумать аке, прежде чем багровая тьма сомкнулась над ним.

Агескел знал много о психических и духовных свойствах человека и Вселенной. Не знал он лишь того, что каменные бастионы безнаказанности грешных — мираж, тающий при первом же порыве ветра времени…

Иные удивляются, почему с одних боги не спрашивают за грехи, а с других — дерут по три шкуры, без отдыха и промедления?

Отгадка проста.

Грешить можно лишь не ощутившим ни разу, что они именно грешат.

Можно сотни раз листать списки греховного, но, не ощутив себя неправым и грязным до внутренней дрожи — двуногий не отвечает за совершаемое. Ведь он пришёл в мир за познанием того, что нельзя и можно. Не чужим, декларативным познанием, а собственным — больным и трепетным.

Встретив белого человека аке был так потрясен и напуган, что сомнение в собственной безгрешности и безнаказанности зародилось в нём. И с этой поры он уже не был безгрешным и безнаказанным. И дамоклов меч самонаказания повис над ним.

Это собственный организм аке отозвался на его же деяния бессонницей и болью.

Сработал инстинкт самосохраниения.

Тело словно бы говорило — остановись, тебе уже нельзя дальше!

Физическое тело на свой лад пыталось научить носителя своего праведности, лишая здоровья и сил. А душевное и духовное, как могло, разрушало психическую концентрацию, не давая власти над окружающим пространством.

Но Агескел пересилил себя. Человек силён как в добре, так и во зле. Сила — часть сущего, она не бывает плохой или хорошей.

И мера тёмного в конкретном маленьком теле перевесила.

Аке по сути добил себя своею же… тут трудно сказать «рукой». Ибо процесс самоудовлетворением не был.

Девочка забилась в дальний угол огромной кровати, глядя, как корчится, задыхаясь в мягких подушках, страшный уродливый человек.

Агескел пытался отдать голосовую команду и не мог. И тогда она завизжала.

История сорок вторая. «Мясорубка»

1. Тэрра, Альдиивар — родовое поместье эрцогов Дома Нарьяграат

11 часов 52 минуты

Я не знал, что когда мы напали на Тэрру, Агескел, незаконный братец, лежал в реанимационной капсуле, а поместьем управлял сам эрцог дома Нарья — Энсель Эйвори.

Меня не очень интересовало тогда, чем один кровавый ублюдок отличается от другого. Энрек бросил как–то: хрен редьки не слаще, и я полагал, что оба брата достаточно сильные противники в плане паутины и всего, что я знал только урывками да понаслышке. Локьё мог бы объяснить мне, кого стоит опасаться больше. Но он не объяснил. И я пёр напролом, не зная, чего бояться, а значит — без особенного страха. Меньше знаешь — крепче нервы.

До первого ранения (если, конечно, прошёл уже «боевой ступор»), вообще ничего не боишься. Вот когда оторвёт руку или ногу, когда проваляешься пару месяцев в госпитале — тогда не только адреналин диктует, куда бежать, если «в ухо» орут команды, а по нервам лупит сенсорный приказ. Но что будет, если я сойдусь с таким, как Локьё один на один (или один на двое), я и представить себе не мог. А потому всё казалось мне простым и легким. Найти. Замочить. И кислотой облить. Чтобы генетики потом не попользовались.

Иногда я воспоминал про Влану и мрачнел. Но чаще было не до воспоминаний.

Как мы пробивались по своим и чужим трупам в подземелья Альдиивара — рассказывать не буду. Не умею я такое рассказывать. Пробились и пробились. Навыка у нас было больше. И жестокости больше. И наглости.

И вообще, если я не стану выбрасывать подобные истории из головы, то озверею, наверное. Война — прежде всего, наука уничтожать человеческие массы максимально быстро и эффективно. И выглядит это соответственно, зря я на зверей согрешил.

Так что, если тебе хочется экшна, почитай у тех, кто настоящей войны не видел, или, наевшись чужой крови, приспособился воспринимать трупы как антураж к собственным проблемам.

Так бывает. Я часто замечал, что «свои» и «чужие» на войне — это примерно как люди и макеты из симмаркета, которые демонстрируют одежду и даже способны поболтать о погоде, но внутри у них не кишки. Видимо, так психика солдата защищается от реальности, маскируя то, что мы делаем на войне, под игру. Чтобы ты мог принимать потом самого себя через некий защитный фильтр, разделяя насилие над своими и чужими, словно одни — люди, а другие — условные тактические цели. Социальное давит на нас, ставя табу на неприкрытое насилие. Но биологически возможность осуществить насилие — большой соблазн для человека, и ты подвержен этому искушению гораздо сильнее, чем думаешь. В первый раз стрелять в людей страшно, во второй — ты исполняешь приказ, в третий — уже способен считать удачные попадания. На адаптацию к насилию на войне много времени не нужно — приказ да пинок командира. И вот это самое «можно», всё можно…

Так что или ты забываешь потом сам себя и выкидываешь сделанное из головы, (а не умеешь — ложишься на кушетку психотехника)… или тебе всё экшн!

Но я не псих. И смотрю в такие моменты словно бы отстраненными, чужими глазами. А в подробностях вспоминать, что делал — не собираюсь. Только для отчёта командующему: вбурились, ориентируясь по съемкам из космоса и информации, переданной боргелианами, прошли 12 метров пробитым в скалах коридором, вышли на нижние уровни лабиринта. Там втащили дополнительно 4 бурильные машины, подключились к местному кабелю и в течение 18 секунд, пока противник его не обесточил, работали от сети. Потом снова пришлось бурить «на резерве», но мы были уже близко к жилым ярусам.

Всего–то 40 секунд наши противники размышляли: взорвать нас вместе с частью своих подземелий или нет, а взрывать уже стало поздно — мы провалились в самое сердце внутренних коридоров.

Охрану просто размазали по полу, пустив накатом бурильную машину.

За спиной приказал никого не оставлять. Гражданских тоже, включая детей и женщин. В незнакомом месте никогда не знаешь, кто будет стрелять в спину.

Под визг этих самых женщин, под запах горячего камня и палёного мяса, мы и двигались теперь по первому жилому ярусу.

Хватит подробностей?

Кто в норе хозяин, я заподозрил, только увидев возникшее над нами гигантское голо. Оно не помещалось в узком каменном коридоре: голова пробила потолок, а весь правый бок уходил в стену. Однако фигура явно была горбатая…

— Вот раздуло урода, — буркнул Рос, понимая, что прятаться бесполезно — нас видят, просто налажали с изображением.

— Не урода — ублюдка, — поправил я. И кивнул Келли, чтобы начинали засыпать коридор сублимированным порошком живых кристаллов. Нужно было пробиться ещё ниже, а резервы буровых установок истощились.

Живые кристаллы запрещены к применению на заселенных планетах. Хартия 118–я Совбеза «По вопросам общего обитаемого пространства», Положение о пригодных для жизни мирах номер 224 п.5, приказ Управления по биогенетический разработкам, параграф 12/4. Наизусть, хэммет та мае, в академии учили! Но Колин велел использовать и запрещённые формы оружия. По необходимости. А необходимость была: минуты текли, словно в песок.

12 часов 07 минут

О, я был прав! Слушать нас не захотели, и изображение откорректировали максимально быстро. Весьма недовольное изображение, я–то видел.

Законный братец красавчиком не уродился. Но самомнение у него оказалось на высоте: метрах в полутора над нами, примерно.

— Чего висим, кого ждём? — спросил я голоизображение. — Звук заело?

— Не долго мучилась старушка в высоковольтных проводах. Её обугленная тушка на птичек нагоняла страх, — пошутил Эмор.

Шутка была исключительно бородатая. Я её ещё от дедушки слышал.

Пискнула «готовность к активации», я нажал «подтверждение», и техники начали распылять воду. Кристаллический порошок взбухал пеной, проникал в малейшие трещины в камнях и прорастал стрельчатыми друзами. С треском лопался камень… В какой–то момент «кривая напряжения» была пройдена, и вниз обрушилось сразу полкоридора, но камень продолжал трескаться и рваться. Живые кристаллы могут и планету превратить в облако каменной крошки. Процесс роста легко становится неуправляемым — ведь вода присутствует и в воздухе, и в системах жизнеобеспечения. Да и живые организмы — тоже вода. И охраняющим подвалы есть теперь, чем заняться. Участок поражения нужно обозначить, дезактивировать. Без распыления воды рост кристаллической массы будет символическим, но он будет. Живые кристаллы — мерзкая штука, я тебе скажу.

На втором ярусе было просторнее и мы тут же развернули модули экранирования, не давая с нами связаться. Но наши враги знали, примерно, где мы, и голофигура снова вспухла на пересечении силовых линий. Теперь она совершенно окривела, потому что мы успели выставить электромагнитные щиты, искажающие чужие сигналы.

Эрцог хочет переговоров. Ну что ж, и мне время дорого.

12 часов 11 минут

Если бы я шёл на встречу с эрцогом Нарья в какой–то обычный день, в форме или гражданском костюме, я выстраивал бы иллюзии нашей встречи, и каждая моя внутренняя химера порождала бы следующую. Но я устал. И отупел совершенно.

На зубах скрипело, не смотря на двойную защиту — дезактиватор и боевой костюм, нагревшийся гэт оттягивал руки, его магнитная балансировка, завязанная на излучение защитного костюма, съехала куда–то в область шеи, и сбившийся поисковый импульс колол мне кожу всё навязчивее. Будь у меня третья рука, я начал бы чесаться, как шелудивая собака. А будь ещё одни мозги — может, и думал бы. Но я не думал.

О чем, если выбора нет?

Вошёл в кусок коридора, загороженный силовыми щитами. Отбросил у мерцающего контура гэт в сторону распластавшейся по стенам охраны. Контур завизжал, и я отцепил импульсник, потом кластер с кумулятивными зарядами. Потом перевёл защиту доспеха на минимум и контур смолк. Машинный мозг посчитал, что повышенный электромагнитный фон не мощнее, чем устройство для связи. Но активировать доспех полностью он мне, скорее всего, не даст. Наводка возникнет.

Я перешагнул через условный порог — струившуюся по камням синюю жилку силового щита — и увидел эрцога.

Я видел его на голо, но личного впечатления это не испортило. Некуда было портить. Есть лица некрасивые, изуродованные людьми или природой, а есть — уродливые по своей сути. Физиономия Энселя Айктииана относилась к последнему типу. У него было не просто некрасивое лицо — оно вызывало желудочный спазм. Да и пахло в этом, отгороженном щитами конце коридора не самым приятным образом. Дезактиватор отреагировал и впрыснул что–то мне в кровь. Шея зачесалась уже нестерпимо. Хэммет та мае!

Эрцог был один. Он разгадывал меня, опираясь на воздушное кресло, из тех двух, что зависли над необработанным каменным полом. Кресла — это хорошо, можно будет передохнуть…

Мне казалось, что я весь покрыт слоем пыли — мы многообразно долбили и взрывали камень. Эрцог тоже был серым. Он не ожидал, что нападение окажется не камуфляжным, а самым настоящим. С тем оружием, применение которого оговорено мораториями и не используется при колонизационном захвате планет. Война между Содружеством и Империей не была в умах чиновников настоящей войной. Им казалось, что идёт сложная игра по выдавливанию противника из колонизационных зон, не более. И он не ожидал, что мы начнём воевать всерьёз. Это было против всех, подписанных правительствами деклараций о максимальном сохранении стабильности биосферы, и эрцог струсил. Ему казалось, грань войны может пройти где угодно, но не поперёк его личного кабинета.

Страх не отразился в чертах кровавого ублюдка, но я всё равно замечал его следы — в глазах, в нездоровом цвете кожи.

Я пожалел бы старого мерзавца, но я жалел в этот момент Влану, которая умрет потому, что умрёт он. Нет бы этой мрази пойти да повеситься.

А ещё я видел, что эрцог моих эмоций прочесть не может. Или читает, но не в состоянии понять. Ведь я в этот момент повис между смертью и любовью. Я и его любил, потому что он тоже являлся куском этой Вселенной, где моя девочка ещё была жива.

Эрцог смотрел на меня, и мозг его перегревался, я чувствовал. И вдруг глаза изменили выражение — он определился. НЕ ПЫТАТЬСЯ ПОНЯТЬ. ПРОСТО ИЗБАВИТЬСЯ ОТ МЕНЯ.

Ублюдок поднял руку и провел от угла рта вниз, чуть зацепив нижнюю губу. И меня затошнило вдруг. А он расплылся в улыбке.

Психофизика, понял я. Эрцог проверяет, поддаюсь ли я магии связок жестов и мимики.

Я поддавался. Но успевал осмысливать. И это ему не совсем понравилось.

Он горизонтально рубанул рукой воздух, и мою грудь залила боль. Сердце, скорее всего.

Да, эрцог был ас в программировании тела… Я отстранился мысленно от самого себя и видел, как моя фигура судорожно дёргается в ответ на его жесты. Но дальше тела импульс не прошёл. И оно подергалось–подёралось, да и перестало.

Тогда я сжал пальцы в кулак, и пальцы послушались меня.

Я шагнул к одному из воздушных кресел, сел. Грудь ныла, залитая болью, словно расплавленным металлом. Но — не более этого.

— И что дальше? — спросил, всё ещё удерживая сознание в некоторой отстраненности от тела. — Какие–то приказы я, может, и исполню по незнанию. Но их будет не много. С чего ты взял, что разум должен подчиняться всей этой телесной мути?

Я выбил его из логики происходящего словом «разум».

Не разум мой отстранялся сейчас от тела, только душа. И логика моя была совершенно иной, не логикой разума. У души — своя логика.

Моё поведение и без того было для эрцога загадкой. Как вопрос, на который невозможно ответить ни да, ни нет. Помнишь, в детских стишках? «Вы перестали пить коньяк по утрам, леди? Не перестали? Значит пьёте? Перестали? Так вы уже алкоголичка, милая?» Это и есть допричинность. Когда в одном — оба взаимоисключающих начала сразу. Сросшееся «да» и «нет».

— Пытаясь одурманить меня химией в воздухе и посылая телу невербальные приказы, ты, может, и добился бы чего–то при ином раскладе причин, — продолжал я, наслаждаясь минутами отдыха. — Но я не связан чужими приказами и обязательствами. Я сам пришёл тебя убить. И свободен в своей воле, если ты понимаешь, о чем я. И верю себе.

Руки мои налились вдруг свинцом, и я тут же отстранился, наблюдая за телом. Знал уже, что, потеряв связь со мной, оно станет неподатливым для чужой воли. Потому что эрцог пытался завладеть моим разумом, моими реакциями, он не в состоянии был, как борус, заменить всю систему связей.

Я повел плечами, и тело послушалась меня. Правда, левое запястье всё ещё подергивалось на подлокотнике.

Посмотрел на него ласково и с любовью: это была МОЯ рука…

И она обмякла.

И я поднял глаза.

На меня смотрел старый жалкий карлик, похожий на усыхающую поганку.

Вот от такого человеческого недоразумения и зависят порой судьбы миллиардов более умных, добрых и здоровых…

Да, я и его любил. Не природа изувечила этого человека. Власть над другими проела его мозг. И смотрела сейчас на меня сквозь пустые глазницы. Пустота человеческой власти. И пустота ума, лишенного высших связей с бытием, через нити души. Те, что вплетаются в мировую паутину, заставляют нас тосковать в пустоте одиночества среди себе подобных, пока мы не скользнем бусинами в теплое материнское небытие. Мало кто сохраняет изначальное тепло одиночества. Очень трудно быть сразу мертвой и живой бусиной, как требует от нас Вселенная.

Я встал. Наитие проснулось во мне внезапно, как и всегда. И, как и всегда, повиновалось оно не мне. Я поднёс сжатый кулак к губам, а потом несильно укусил сам себя за запястье…

Нет, Эрцог не владел тем, что я ощущал в Дьюпе или Локьё. Его внутреннее равновесие было нарушено до меня. А психофизические приёмы — не спасли. Разум мой ещё в академии был подготовлен психотехниками, и внушению я поддавался слабо. А в плане допричинности — не ему было со мной играть.

Допрашивать эрцога тоже оказалось несложно. Но малополезно: он знал совсем не то, что хотелось узнать мне. Единственное, что я выбил из него — где Агескел.

Быть подопытным и безвольным эрцогу совсем не понравилось, но тело его откликнулось. А его тело, в отличие от моего, достаточно крепко стояло между эмоциями и прихотями. И он не сумел стряхнуть меня так же быстро, как я его. Он потакал слабостям тела, я — нет.

Конечно, эрцог освободился спустя две или три минуты, но что мне было нужно, я узнал. Потом схватил его, словно мешок, потому что тело эрцога дома Нарья было упаковано в скользкий кокон силовой защиты, а у меня не было времени искать, как он отключается, и потащил к выходу. Мне были нужны оба брата.

Охрана шарахнулась.

Почему, спросишь? Я же был безоружен?

Да, я был безоружен. Это являлось условием встречи один на один.

Да, эрцога окружало силовое поле, подобное нашим защитным полям, (что не мешало мне тащить его).

А остальное…

Как–то Келли рассказал мне байку про одного умельца. В давние времена особо любопытные дети забавлялись, ковыряя гвоздиком ружейный патрон. Этот попытался расковырять атомную «батарейку» от спецбраслета, надеясь, видимо, остаться не только без глаз, но и без корабля. Хотя простейшее, в общем–то, устройство. Но потому в гражданских вариантах и не существует.

Прежде, чем вытащить эрцога, я расстегнул браслет общей связи, вытащил черный шарик, величиной с яйцо попугайчика, достал подаренный Абио кинжал…

Пластиковый кожух поддался без труда. А капсула с титановым напылением — не монолитная. С торца — шов. А, если есть шов — она может и лопнуть.

Я достал из кармашка на запястье сублимированный порошок живых кристаллов, открыл мини–контейнер. Порошок зашевелился — в воздухе тоже есть молекулы воды. Теперь ему достаточно попасть на мою влажную ладонь, и она прорастёт живыми кристаллами вместе с зажатой в руке «батарейкой». Я осторожно умостил контейнер в ладони вместе с черной капсулой. Конечно, я тоже прорасту кристаллами, в случае чего. Но и «батарейка», скорее всего, лопнет. По крайней мере, вряд ли охране захочется проверить.

12 часов 18 минут

Батарейку в браслете связи по старинке называют «атомной», на самом деле она, скорее, субатомная. Энергию дают слишком быстрые для нашего мира частицы.

Сначала неудобно было тащить одной рукой скользкий энергетический кокон с эрцогом, сжимая другой «батарейку» и контейнер, но меня не нервировали. А выбравшись за контур, я активировал спецкостюм на полную и примагнитил эрцога к нему.

Однако потащились мы с ним не туда, где меня ждали бойцы, а к лифту в пересечении коридоров.

— Ты не сможешь, — шипел эрцог, прекрасно понимавший, куда я направляюсь. А направлялся я в медцентр, на «синий» этаж, где лежал едва живой Агескел. — Там силовой периметр!

Оказавшись в лифте, я, стараясь не дышать лишнего, аккуратно закрыл капсулу с субкристаллическим порошком. Блеф удался. Да я и сам в него почти поверил. Вот только в «батарейке» предусмотрена защита от разгерметизации. Но это нужно быть космофизиком или очень хорошим техником, чтобы сообразить. Келли мне и рассказывал такую историю, как хохму. А вот прорасти живыми кристаллами — я мог запросто.

Потыкал в стену лифта: где–то здесь должна быть карта здания… Карта появилась, я даже увидел на миг картинку следующего уровня, дважды оплетенного синей сеткой. Вот ведь энергии наверное жрёт!

И тут по ушам шибануло, внутренности оторвались, а башка впечаталась в крышу лифта.

Только потом я узнал, что в этот момент наши тупо уронили на Арктиду военный спутник. Слава беспамятным, хоть не я это учудил.

Спасла меня полностью активированная защита доспеха. Эрцог тоже был жив в своем электромагнитном коконе, хоть ему и досталось по головке.

Ослепший лифт трясло. Где–то справа рушились перекрытия. Над нашими головами что–то душераздирающе заскрипело, но не обвалилось. Однако на резерв лифт переключиться не смог и повис в шахте, подрагивая от отдалённых взрывов.

Я включил освещение спецкостюма, разрезал грантским кинжалом пластиковую крышу лифта и вылез.

Лифт завис между аварийными силовыми пластинами. И они же, если энергии хватит, могли вытянуть нас на следующий ярус. Нужно только замкнуть их друг на друга. Замкнул, и мы медленно поползли вниз.

Связаться со мной ребята теперь не могли, браслет–то я раскурочил. Это было плохо, но не фатально. Эрцог — со мной, Агескел — тоже в пределах досягаемости.

Я ухватил поудобнее эрцога и полез по техпандусу между этажами. Фиг меня теперь найдут, учитывая отсутствие у меня связи и отсутствие стабильного энергообеспечения у них.

Медцентр был освещён в аварийном режиме, но ни двери, ни баны автопередвижения по этажу не работали. К счастью обесточенные двери отлично открываются методом пинка.

Агескел лежал в прозрачной реанимационной капсуле. Приборы показывали, что электрическая деятельность мозга поддерживается искусственно. По сути, он был мертв.

Можно ли считать, что это я его убил?

Рядом со мной сопел маленький, измученный ужасом и непривычной физической нагрузкой старичок, похожий на скрюченную поганку.

Я повернулся к нему. Чем ближе и беспомощнее жертва, тем труднее нормальному человеку исполнить приговор. Вот и мне легче всего сейчас развернуться и уйти. И будь, как будет. Белыми и чёрными камнями выложена дорога судьбы, и камней поровну для всех.

Но я достал контейнер с порошком живых кристаллов. Очень хрупкий контейнер, блокирующий только влагу. Поле защитного костюма не спасёт. Обычная электромагнитная «защита» не реагирует на маленькие и медленные частички криопорошка. К тому же она допускает газообмен. Потому на мне тяжеленный дезактиватор — не психотропных веществ я боялся.

Когда Колин напомнил мне про живые кристаллы, я и взял эту хрупкую коробочку. Чтобы наверняка. Даже окажись эрцог сильнее, контейнер раздавить я бы успел. А теперь — и того проще: обсыпать порошком медкапсулу с телом Агескела и оставить щепотку для эрцога. И плюнуть.

12 часов 24 минуты

Долгие секунды я смотрел, как вздувается и кристаллизируется живая пена, как корчится в своём коконе эрцог. Я смотрел. Нужно было уходить.

— Ты всё равно не выберешься, тварь! — хрипел эрцог, воду которого активно усваивали кристаллы. — Альдиивар построен, когда не было ещё всей вашей дряни! Если не работают режимные генераторы, сработает механический пресс! И вы сдохнете вместе с нами! Все!

— Какой ещё пресс? — спросил я рассеянно.

Эрцог то ли завизжал, то ли захихикал, а может, это то, что вырастало из него, выжимало звуки из полумёртвого тела? Он дёрнулся ещё пару раз, взвизгивая, и затих, а под его силовым коконом быстро разрастались бледные, стрельчатые друзы кристаллов. Кокон всё истончался, он скоро не выдержит растягивания, угаснет, и тогда рост кристаллической массы приостановится — ей нужна вода, а воды здесь немного. Но в умеренном темпе живые кристаллы будут расти, пока не проведут дезактивацию.

Я посмотрел на Агескела. С ним шло медленнее, возможно, мешали химикаты, которыми было напичкано тело, но, скорее всего, кристаллы слишком долго боролись с кремнеорганикой медкапсулы. Лучший враг кристалла — скорее всего, тот же кристалл.

Предсмертная угроза эрцога мне не понравилась. В медцентре были устройства для связи и, благодаря своим «каникулам» на «Леденящем», я знал о них достаточно. Но работали они в аварийном режиме, предполагающем вызов помощи, не более, а мне нужно было докричаться до наших… Что у меня рабочего? Дезактиватор? Но это вообще не мощность, название одно… Спецкостюм?

Я выключил защиту, оставив только фонарь (он мог работать автономно). Безжалостно расковырял блок питания. Келли бы сюда… Он бы приспособил и пострадавшую батарейку из браслета. Спецкостюм — это не то… Ещё бы одну батареечку…

В конце концов я изобразил какую–то примитивную цепь питания. Медпульт замигал и перешёл на автономный режим.

Сначала — схему этажа… «Пресс». Что это? Где его искать?

Но пресс я нашёл иным путём.

Жуткий, лязгающий скрежет потряс стены. Потом что–то двинулось в мёртвых лифтовых шахтах. И заскользило с визгом.

Я выскочил из медцентра, открывая уснувшие двери пинками, добежал до лифта… По силовой шахте ползли, словно змеи, металлические тросы и цепи.

Остановить это неумолимое движение не было никакой возможности. У него был какой–то автономный источник энергии, а где рубильник — я не знал. Время всё истончалось и таяло, как туман перед рассветом. В коридоре даже, кажется, стало светлее.

Вернулся к пульту. Мой одинокий сигнал с обесточенного этажа уже засекли и свои, и чужие. Чужие опасливо замигали, прося активации, а наши «заорали» во всех применяемых диапазонах. Экран принял сразу четыре потных физиономии Келли, одну Румо Бесмера, связиста, и две, мигающие Дерена и Вирта, в обнимку (Дерен не давал бойцу упасть).

— Капитан!!! — прокатилось многоголосием. Потом я услышал отборный мат Роса. Без изображения. И тоже выругался.

— Капитан, — Дерен первый меня услышал, — над поместьем закрывается пелесгасовый купол! Скорее всего, он приводится в действие механически. — По лицу пилота что–то текло — пот или кровь. — Похоже, выйти мы уже не успеваем.

— Келли? — спросил я.

— Не успеваем, капитан, — подтвердил зампотех.

Келли не использовал шифра, нам уже было плевать на прослушку.

Я кивнул сам себе.

— Бойцам на грунте приказываю немедленно стартовать! Тем, кто в подземельях — пробиваться к шлюпкам! Задача выполнена. Отходите все, кто сможет. Капитану «Ирины» — действовать по ситуации. Меня не ждать. Отбой связи.

Отключился. Хотел сэкономить энергию, но было уже, в общем–то, поздно. Защитный контур костюма включился, но совершенно символически. И ребят нужно было спасать.

Что за допотопная машина с цепным (!) механизмом!

Где–то же у неё должен быть мозг? Или нет мозга? Тогда что? Рычаг? Рубильник? Но где?

Какой здесь этаж самый старый? Пожалуй, этот, «синий», где личные апартаменты Агескела!

Я закрыл глаза и прошёлся по боргелианской схеме этажа. Я же видел там что–то похожее на машинный зал. Ещё подумал, что за хранилище железа!

12 часов 29 минут

Машинный зал я нашёл по стуку, контрастному среди общего лязга. Установка внутри была похожа на шнек — винтовой транспортер, восходящий, кажется, к «винту Архимеда». Это изобретение с успехом использовали древние греки в подъемных устройствах того времени.

Тэрра не была планетой первого заселения, но может быть, строители копировали здесь Землю?

Времени для размышлений не оставалось совсем. Или я остановлю сейчас эту железную тварь, или мои ребята в лучшем варианте сдохнут на Тэрре. А в худшем? Что будет в худшем? Суд? В каком протоколе, интересно?

Я вздохнул и поморщился, грудь болела всё сильнее. Разговор с Агескелом даром для моего тела не прошел. Осмотрелся.

Машина, запирающая небо над Альдииваром никакого видимого пульта управления не имела. Состояла она из огромной шишки редуктора и ленты транспортера, уходящей под углом вверх. Вся эта конструкция была защищена стальными листами. Однако в этом импровизированном корпусе имелись вентиляционные отверстия. Достаточно большие. Миллиметров 400 на 600. Может, сунуть что–то, чтобы конвейер встал?

Я притащил из соседнего помещения яшмовую столешницу и, грохнув её об каменный пол, стал кидать куски на ленту транспортёра. Гигантский винт хрустел и давился, а, когда я засунул в него каменное основание стола, захрипел и плюнул в меня каменной крошкой… Хэд! В редуктор же проще!

12 часов 31 минута

В вентиляционном отверстии редуктора было видно, как медленно вращаются гигантские шестеренки. Сбросил туда остаток стола… Он завертелся, как на карусели. Не камень туда нужно бросать, а что–то длинное и мягкое, чтобы запуталось в шестеренках…

Я увидел, как в недрах машины вспыхнул кровавый глаз предупреждающего сигнала. Это означало только одно — работа завершается, и купол сейчас закроется. Не только Влана. Но и Келли, и Дерен, и Эмор, и безымянные бойцы и техники. Все, кто помогал мне пробиться вниз…

Я много, очень много видел плохого в этом мире. Но нет ничего страшнее, когда медленно и словно бы нехотя собственная кровь капает на лицо, затекая в глаза и рот.

Я, наверное, сошёл бы с ума. Но, когда закрывал глаза — серебристая паутина эйи занимала мой внутренний взор. А потом — когда и не закрывал.

И я ощущал себя там. А значит — был жив?

История сорок третья. «Как делается история»

1. Тэрра, развалины Альдиивара

Сполох в небе — одинокий и бесполезный, агония противовоздушной обороны — и стандартная армейская «двойка» скользнула между пелесгасовыми пластинами так и не закрывшегося купола. Шлёпнулась на пузо, подняв облако пыли.

Пелесгас выдерживает светочастотный отражённой мощности, и горстка людей на развалинах поместья была теперь защищена от огня противника его же фортификационными сооружениями. Больше охранять было нечего — родовое поместье эрцогов Нарья, многовековой труд дизайнеров и инженеров, представляло теперь интерес только для похоронной команды. Верхние этажи сравняли с землёй. Лишь в подвалах ещё можно было найти живых. И именно в подвалы сейчас планировали спуститься зампотех «Персефоны», капитан Келли, и два пилота Дерен и Рос.

Они уже вытащили из шлюпки реанимационную капсулу. Келли проверял резерв гравиплатформы, Дерен лежал на демонтированном кресле, прикрыв лицо руками. Рос стоял рядом и смотрел вверх, время от времени сплевывая сквозь зубы.

Увидев шлюпку, он нахмурился, покачал головой. Это только кажется, что небрежно плюхнуть боевую «двойку» пузом на грунт — проще всего. На деле же, скорость относительно рельефа нужно гасить с точностью до сотых секунды, а не умеешь — проще повиснуть в амортизационном поле, иначе за две–три таких посадки мозги взобьются и потекут.

Капитан Келли глянул на пилота и насторожился. Рос зря морщиться не станет. Шлюпка была своя, но всё–таки…

Меры принять, однако, не успели — массивный, крепкий пилот выпрыгнул сверху, через «аварийку», и уже шагал к ним широко и стремительно.

Командующий! Хэд и все его перерождения!

Келли занервничал. Только лендслера здесь сейчас не хватало. Оставшись на грунте, они нарушили и приказ своего капитана, сгинувшего в подземных лабиринтах Альдиивара, и капитана «Ирины», отозвавшего бойцов с Тэрры.

Экзотианские корабли будут здесь с минуты на минуту, положение безнадёжное, но не попытаться спасти Агжея — Келли не мог. И челюсти зампотеха упрямо сжались, словно жвалы псевдобогомола, в порошок перемалывающие камень.

— Почему не стартовали? — бросил лендслер, обводя глазами диспозицию — поместье в смятку, импровизированная насыпь для защиты шлюпки от экзотианцев, которые время от времени выбирались из подвалов через воздуховоды… Основные выходы — заблокированы или завалены… — Приказ отходить касался всех!

Келли молчал, уставившись в землю. Выдержать взгляд командующего он и не пытался.

Шлюпка, на которой прилетел лендслер, тяжеленная махина из алюмотитана и хитинопластиков, содрогнулась, словно кто–то пытался вынести изнутри шлюзовую дверь.

Лендслер оглянулся, отводя на миг от Келли жуткие темные глаза.

Сердце зампотеха, подтянутое было к горлу, плюхнулось в пятки.

Да, приказ был. И капитан Келли отправил наверх всех, кого смог. Но Роса выпихнуть не удалось, а Дерен обнаружился ровно две минуты назад — выполз из воздуховода. Грязный, в полуразряженном спецкостюме и полубессознательном состоянии.

Шлюпка снова вздрогнула. Лендслер сдвинул брови.

Плечи зампотеха окаменели, желудок впечатало в позвоночник, но отступать он не собирался.

— Поднимайтесь! — приказал командующий.

— Никак нет, господин лендсгенерал, — веко у зампотеха задергалось. — Я вниз пойду. Нам капитана надо… это… искать.

— А с чего вы взяли, что он живой?

Келли подавился воздухом и замолчал. От командующего расходилась волна нервного напряжения, подобная всё возрастающей силе тяжести. Язык во рту зампотеха отяжелел и прилип к гортани.

— Чумной вон вылез, говорит, что знает, — Рос спокойный и равнодушный, мотнул головой в сторону вскочившего Дерена. Тот, видно, выключился на пару минут и не мог теперь сообразить, о чем идёт разговор.

Лендслер перевёл взгляд на молодого пилота, давая Келли вздохнуть.

— Хорошо, — неожиданно согласился он. — Вы и Дерен — за мной. Рос — охраняйте шлюпки.

Он обернулся и, коснувшись браслета, разблокировал «двойку».

Из шлюпки выбрался худощавый лохматый молодой мужчина. Глаза его горели недобрым огнем, он озирался и принюхивался, словно зверь.

Это был внебрачный сын эрцога Локьё, Энрек Лоо.

2. Кьясна, община эйнитов

Нет ничего

Легче слезы,

Тяжелее слезы.

Ладонь на весы:

Левую, правую —

Которая тяжелей?

Отруби,

Проверь?

Верил ли?

В лицах

Меняются облака.

Истина.

Ветром

В солнца закат.

Пеплом.

Плетью…

Легче слезы,

Тяжелее слезы.

Влёт!

Сомнёт.

Искалечит.

Вечер.

Поверь,

Это пройдет.

Но оставит ли?..

Я отложил книгу и прикрыл глаза. Трудно мне было сейчас читать про истину. Истина содержит в себе вещи взаимоисключающие и с отдельной человеческой жизнь редко совместимые. Истина в том, что тьма и свет существуют вместе, что в один и тот же миг мы и живём и медленно умираем, что я и победитель и преступник, герой и сволочь. Всё сразу.

С правдой — легче. Правдой было то, что я выжил и уничтожил Альдиивар. Спаслись единицы. Работы по дезактивации живых кристаллов пришлось проводить с помощью наших же бактериальных форм, на подбр и лабораторные исследования времени не было.

Наши сразу же предложили помощь. Камни ещё не успели остыть, когда Дьюп связался с Локьё, и наши корабли вышли из пространства Мэтью, дав фору резерву экзотианцев минут в двадцать, не больше. Всё было срежиссировано эрцогом и командующим предельно плотно.

Историю с нападением замяли самым безобразным образом. В детали я не вникал, но меня там, по официальным докладам, и не было.

— Устал? — спросил Колин, не оборачиваясь. Он смотрел в окно. Может, ждал кого–то? Я не знал, прилетел ли он по своим делам, или на меня посмотреть?

Отвечать не было сил. Как всегда неожиданно накатили слабость и головокружение, пришлось разжимать зубы усилием воли.

— Это самый первый сборник?

— Первый. И единственный официальный. Рогард здесь вроде тебя по возрасту. Ему и тридцати ещё нет. Никто не знал тогда, что мир получил великого смутьяна вместо великого поэта.

— Это ты с Тайэ привёз?

Книжечка была маленькой, из дешевого проявляющегося пластика, сделанная по старинной технологии без возможности подкачки или изменения содержания. Она тускло светилась, ведь я не выпустил её из рук. Такие книжонки издавались «на раз», просмотрел и в мусор. Не говорящая технокнига, не голоарт, разворачивающий перед читателем целое представление, согласно его воле и образам, а блёклый кусок пластика, что суют в столовой академии вместе с дешевым напитком, влажной салфеткой и утренним расписанием на очередной студенческий день: гляньте, мол, наши же студенты и накропали…

— В библиотеке Цитадели есть настоящие бумажные копии, но именно это издание было первым. Хоть и ширпотреб, — улыбнулся Колин. И добавил, предугадывая мой вопрос. — Я летал по делам Энрека.

— Ему лучше?

— Он заявил отцу, чтобы тот проваливал ко всем чертям, и смылся. Как он полагает, в неизвестном нам направлении. Неделю болтался на Джанге, теперь вылетел на Домус. Мастер примет его при необходимости, сейчас многие пересматривают старые правила. Миропорядок в очередной раз совершил кульбит. Не без твоей медвежьей помощи, — он усмехнулся. — Это ж надо было додуматься — прыгнуть в часовой механизм ремпрессора.

— Часовой?

— Ну да. Все эти шестерёнки, где ты застрял, были механическим часовым механизмом, запускавшим раскрытие купола. Дуракам, однако, везёт. Часы остановились. С двигателем такое бы не прошло. Питался он непосредственно от планетарного ядра, и мощности там соответствующие. Если бы ты спустился этажом ниже и сунулся в запускающий редуктор, то мы бы тебя собирали по всему поместью. А так — получилось, что выжил. Хоть и помяло тебя. Но и защита костюма, видимо, какое–то время держала. По крайней мере, пока тебя закручивало между шестерёнками… — он обернулся и пристально посмотрел на меня. — Будешь рассказывать, где соврал в отчёте?

Я отвёл глаза. Свидетелей моего позора нет. А спасательные работы на Тэрре косвенно подтверждают версию, отраженную в рапорте. Отчет и рапорт мне вчера помогал писать Мерис, он умел располагать события так, как было удобно всем.

Можно промолчать. Дьюп не станет настаивать. А вспоминать было не просто противно, но и больно: грудь опять налилась свинцом, в висках застучало.

Колин посмотрел на меня обеспокоено, и это было ещё труднее вынести, чем ложь.

— Контейнер с порошком я уронил, когда нас заклинило в лифте, — пробормотал я, стараясь избегать подробностей, чтобы память не столкнула меня в сумасшествие пережитого. — Удар был сильным, контур лифтовой площадки нарушился, и эта дрянь свалилась прямо на «синий» этаж. Понятно, что там она и лопнула. Когда мы выбрались, я понял, что даже с дезактиватором туда не сунусь. Пришлось предположить, что с Агескелом живые кристаллы разберутся и без меня. А эрцога я… сбросил в этот самый часовой механизм, надеясь, что машина подавится силовой капсулой. Но скользкий гад проскочил между шестерёнками, я потерял его из виду… Выхода не оставалось — или моя более крупная туша там всё–таки застрянет, или купол закроется.

Я вздохнул. Это только на словах легко стрелять в детей и женщин или столкнуть старого больного человека в работающую машину. Пусть он трижды мразь и сволочь, но критерий ответственности не в нём — во мне. Убивать вооруженных людей — это другое. А тут… я сам себе с трудом признавался, что всё было именно так, как помню. Может, не только желание удержать закрывающийся купол, но и внутреннее несоответствие толкнуло меня следом за Агескелом в переплетение гигантских шестерёнок…

— Агескел, кстати, застрял, — вернул меня в реальность Колин. — Его просто протащило немного дальше. Может, это тебя и спасло.

— А что с ним? — я так и подскочил, даже головокружение позабыло на миг, что мы — родные браться. Но тут же вспомнило — и я рухнул. По постели прошла судорога недоумения — её маленький мозг не мог сообразить, что мне надо: лечь или встать?

Дьюп прошёлся по комнате и снова посмотрел в окно.

— Умер, — сказал он спокойно. — От страха, скорее всего — герметизация кокона не была нарушена. Эрцог Нарья, в отличие от тебя, не верил в допричинность и любовь Вселенной. А иных шансов на спасение у вас не было… — Дьюп помедлил. — Мы вытащили его тело и спустили через технический люк на «синий» этаж. Всё, согласно твоему будущему раппорту.

Он как всегда был в курсе. Похоже, что и мой рапорт Мерис согласовал с ним заранее.

— А всё–таки, как вы меня нашли? — я приподнялся, и изголовье кровати услужливо последовало за мной. Кровать прислал на Кьясну Дьюп, здесь субмеханика была не в моде.

— Нашёл тебя твой пилот. Поначалу тальфа–волны мозга, которые генерируют при поиске боргелиане, механически глушили, а потом основные станции энергообеспечения выбило. Мало того, крушение спутника перегрузило контур, это не давало техникам возможности перейти на резерв. И твой мальчишка тебя «услышал». Я не очень верил, что ты живой. Но потом и Энрек почувствовал запах крови. Кровь живого пахнет иначе, он был в таком состоянии, что вряд ли мог спутать…

3. Тэрра, развалины Альдиивара

В воздуховод Дерен предложил прыгать. Сказал, что был там, и существенных препятствий нет. Нужно просто поставить защиту на максимум.

Лендслер едва успел схватить за шиворот Энрека, который тут же сунулся в оплавленное отверстие. Иннеркрайта почти насильно облачили в спецкостюм, выставили «максималку». Костюм ему активно не нравился, но желание залезть в дыру воздуховода пересилило, и Энрек смирился с тяжёлой сбруей защиты, как собака мирится с ошейником.

Прыгнул он первым. Следом пошёл Дерен, потом Келли. Лендслер спускался последним. Защита действительно самортизировала достаточно. Правда зампотех приложился носом, а у Дерена снова начала кружиться голова, но это были мелочи, потому что Энрек что–то почуял. Он подобрался, сунул голову в лифтовую шахту, шумно втягивая воздух, и прыжками понёсся по коридору. Дерен не мог ориентироваться так быстро, да и догнать Энрека у них с Келли вышло не в раз.

Когда догнали, оказались в странном помещении — железный зал посреди каменных. И старинная машина в центре: овальный механизм в два человеческих роста в высоту и примерно такого же диаметра, отходящий от него шнек, тянущийся сквозь этажи.

Лендслер был занят инженером: удерживал его за плечи и что–то тихо говорил прямо в ухо. Келли показалось, что ухо Энрека дёргается, словно собачье.

Зампотех потряс головой и переключился на механизм: осмотрел его, даже простукал кое–где. Дерен забрался на крышку огромной овальной шишки, обшитой стальными листами с гравировкой, и пытался рассмотреть, что у неё внутри. Шишка была тёплой и слегка вибрировала.

— Капитан Келли, — окликнул он. — Эта штука сейчас работает? Вот здесь цифры и дата… Может, это часы?..

4. Кьясна, община эйнитов

Заглянула Дара.

— Опять разлёгся, — усмехнулась она. — А ну, вставай, лежачих тут не кормят!

С Дарой было легко. Она не жалела меня и не делала мученическое лицо, когда меняли глюэновые повязки, за счет которых тело заращивало слишком глубокие шрамы. И я не стеснялся при ней своего состояния.

Потянулся привстать. Комната начала плясать адорский национальный танец. Не скоро я, однако, увижу, как это делают люди…

Эйнитка терпеливо ждала, не пытаясь помочь, и я был ей благодарен за это.

Колин принял поднос, поставил на стол, но я успел рассмотреть, что там снова гадкая зеленая каша. С Дарой, однако, сильно не повозмущаешься. Вполне возможно, что это было даже именно то, чего мне не хватало сейчас, но хотелось–то мяса. А пихать в себя пришлось кашу. За это мне дали молока напополам с йиланом и похлопали по макушке.

— А дальше? — спросил я, когда дверь за эйниткой закрылась. Я не знал, надолго ли прилетел Колин, и мне очень хотелось дослушать, чем же всё кончилось.

— А дальше мне удалось на время привести в чувство Энрека, и он остановил эту гигантскую мясорубку. Иннеркрайт занимался в свое время монтажом противовоздушного оборудования на Тэрре, знал, где располагаются системы управления куполом. Пока мы с твоим упрямым зампотехом соображали, как разрезать часы, чтобы не задело тебя, Энрек забавлялся, отрывая от их корпуса стальные листы. А до этого он вынес бронированную дверь в центр управления. Он был сильно раздражен. Я думаю, что–то учуял в этих подвалах или вспомнил. И теперь пытается разобраться в себе и своём бывшем окружении.

5. «Леденящий», флагман эскадры Содружества

— Отец, я НИЧЕГО не хочу!

Энрихе смотрел на Локьё невидящими глазами. Он был затянут в новёхонький белый мундир, прическа была теперь безукоризненной, как и маникюр. Но глаза…

Этими глазами на эрцога будет смотреть Извечный Ангел на темном престоле. Сто восемнадцать ангелов закрывают своими крылами Вселенную, а одиннадцать — режут её на куски чёрными от крови ножами. И лишь Один — Вечен. Он и рассудит.

Эрцог молчал. Впервые он не знал, что говорить.

— Я потерял что–то, на что и не надеялся никогда, но оно у меня было, — продолжал сын глядя туда, откуда приходят Беспамятные. — Очень недолго. Но до него — не было ничего. Даже детства не было — я много учился и работал, никогда не был глупым самонадеянным юнцом. Влюблён был всего один раз… не знаю, взаимно ли, потому что потерял её так быстро, что не успел понять. А теперь я потерял себя. Я не могу и не хочу ничего! Если ты меня отпустишь — уйду в горы с хайборами. Если не отпустишь — сам не знаю. Но не жди, что я буду что–то делать, сообразуясь с долгом или прочей людской дрянью!

Дверь за Энреком чавкнула, словно пережевывая его последние слова. Локье застыл, плотно захватив левое запястье правым. Он не верил в богов. Раньше. Верно, они решили ему отомстить.

Это надо было придумать — никогда не иметь привязанностей, и встать перед необходимостью вырвать из сердца первый скудный росток!

Локьё прошёлся по капитанской, бездумно провёл ладонью по пульту и вычленил из побежавших в беспорядке цифр две знакомые. И, повинуясь неожиданной боли в сердце, донабрал код.

Пульт полыхнул синим, но миновал распознающий импульс противника беспрепятственно, и на экране возникло смуглое лицо лендслера. Весьма нерадостное лицо, но эрцог думал о своём.

Он смотрел в глаза командующему и молчал. Тот нахмурился едва заметно, но Локьё было достаточно. Он видел, что Колин понимает его без слов. И он ждал.

— Я не могу тебе советовать, — разжал, наконец, губы лендслер. — Единственное, что скажу, если бы мне отец дал время перебеситься, может, всё сложилось бы и по–другому… Мой отец не умел прощать ни юношеской глупости, ни такого же сорта высокомерие. Его просто так воспитали, как я сейчас понимаю.

Локьё коротко кивнул и повернулся в профиль. Совсем отворачиваться было бы невежливо.

Они ещё помолчали.

Эрцог вздохнул, и тупая игла вдруг ушла у него из груди. Как вообще–то легко наплевать на этикет, если тебе действительно этого хочется. Разговора с Рико не слышал никто. И только его дело — простить или не прощать. Или просто дать мальчишке время подумать. В конце концов, ещё никто из ледяных аристократов не впускал в себя дух зверя. Значит — только ему теперь и решать, какое поведение наследника в данном случае приемлемо.

Локьё снова повернулся к экрану.

— Благодарю тебя, что нашёл слова… — сказал он тихо. — Времена изменились… У сегодняшних — иные решения.

Лендслер кивнул.

Локьё приподнял углы губ в вежливой улыбке:

— Ну, а как там поживает наш… — начал эрцог. И осекся. И без того чёрные глаза лендслера показались ему окнами в непроглядный мрак.

— Что? — спросил он. — Всё так плохо? Ну так вези его ко мне!

Ленслер покачал головой:

— Он в главном госпитале. Мне нужен серьёзный предлог, чтобы забрать его оттуда.

Эрцог задумался и вдруг усмехнулся хищно, почти оскалился.

— А ты выдай его, как военного преступника. Ноту я тебе напишу. Компромата у нас на него хватит на четыре рип–камеры. А я тебе уступлю за это что–нибудь мелкое. Хочешь, отдам под трибунал Пештока?

Лендслер отрицательно качнул головой.

— Освобожу дорогу на скопление Пьюмела?

— Не слишком жирно?

— Ну так мерзавец этот через месяц–другой сбежит.

— Разгон займет минут 40, — сказал лендслер. — И плюс стыковка с госпиталем.

— Через 40 минут нота Грегора будет у тебя на руках. Абэ, Колин. Да, чтобы ты был в курсе — Энсель больше всего мечтал именно о твоей голове!

6. Кьясна, община эйнитов

Я улыбнулся, вспоминая, как выхаживал меня Домато. Поил с ложечки и охранял от химер. Куда бы я не выплывал из бреда, везде находил его водянистые глаза и длинную унылую физиономию. Верно, дух мой утомился блуждать, и лодка, в которой он плыл по реке смерти, просто не смогла найти берега, где бы не маячило лицо доктора.

И воспаление прекратилось. Мне объяснили потом, что в имперском госпитале программу лечения выстроили неправильно, пытались подавить иммунитет, чтобы качественнее прооперировать, но это был не привычный им иммунитет, а тот зверский коктейль, который достался мне от эйнитов и алайцев. И началось отторжение организмом собственных клеток. Последствия я видел и сейчас: в тех местах на теле, где были язвы — остались глубокие шрамы. Их стимулировали и заращивали, но это была уже простая работа. Я быстро шёл на поправку, удивляясь этим жутким ямам по всему телу и слабости.

Когда меня неделю назад доставили на Кьясну — я даже не мог встать. Дара к лечению подошла весьма экстравагантно. Сначала высказала всё, что думает по поводу тупоголовых идиотов, которые наделают детей, а сами бросаются топиться. А потом положила мне на живот малую.

Мы оба обалдели — и я, и Пуговица.

Она растопырила глазёнки и от изумления описалась.

Я, кажется, как–то сдержался.

Выдача моей персоны окончательно испортила репутацию Колина в среднем армейском звене. Там полагали, что нас с ним связывают более–менее дружеские отношения. Но Колин, не моргнув глазом, «продал» меня экзотианцам, чем вызвал бурю в стакане воды: ведь среднее звено ничего не решало в армаде.

Я фыркнул. Вчера я уже был в состоянии просмотреть, что про всё это пишут.

По версии экзотианских писак — на Тэрре случилась техногенная катастрофа, вызванная взрывом в лаборатории, где производили порошок живых кристаллов. В наши новостные линии — вообще почти ничего не попало.

— Но как вы успели потом стартовать? — спросил я. Этого я сам не мог взять в толк. Экзотианские корабли должны были появиться минут через 5–10 после остановки купола. — Что–то ещё случилось непредвиденное?

Дьюп пожал плечами.

— Там не было ничего сложного. Просто не следовало торопиться. Мы выждали по максимуму и дали себя заметить только тогда, когда по моим расчетам из зоны Мэтью должны были выйти наши, якобы «спасательные» корабли. Расчет и немного везения, ничего больше.

Что это было за везение я узнал потом от Роса.

Оно было весьма наглое и дерзкое, это везение. Даже, как я понял, бессовестное.

Обе наши шлюпки в лоб пошли на экзотианский резерв. Там засуетились и заподозрили подвох: не каждый брандер можно, например, расстреливать с такого маленького расстояния.

А пока капитаны потели, размышляя, что предпринять, из прокола вышли шесть наших кораблей. Шлюпки метнулись к ним и, благодаря некоторому замешательству с обеих сторон, успели развить скорость и юркнуть в зону Метью.

Экзотианцы тем временем запросили имперцев: ваши мол? Те сделали большие глаза: а разве не ваши?

Командующему, видимо, не хотелось, чтобы нас опознали. Не важно — свои или чужие.

Дьюп снова посмотрел в окно.

— Ты кого–то ждёшь? — спросил я.

— Пожалуй, — согласился он. — Только не все разговоры тебе пока полезны. Твоё дело — побольше спать.

Я закрыл глаза. То, что смерть от избытка информации мне не грозит совершенно — было ясно как божий день. Но скажи, ожидание какой встречи могло заставить моего невозмутимого друга три раза подряд посмотреть в окно?

История сорок четвертая. «Коварные маски сна»

1.Кьясна, община эйнитов

Приснилось ли мне что, или разбудил какой–то случайный звук, но я проснулся, и заснуть больше не мог.

В комнате было не очень темно — за окном висела голубоватая луна Кьясны. Казалось, всё вокруг спит, но я кожей ощущал, что не всё!

Встал, как–то оделся, не зажигая имеющегося на такой вот крайний случай электричества, вышел в тишину сонного двора.

Было тепло и влажно, почти безветренно. Тени огромных листьев евгеники шевелились едва–едва. Кусты юкки качались основательнее — там шла бурная ночная жизнь зелёных кьючьи — маленьких насекомоядных птичек.

Я прошел наискосок мимо общей спальни для юношей. Чуть поодаль стоял одинокий дом мастера войны, Эйчэ. Окна не светились, кроме, пожалуй, одного. Оно было ярче на самую малость, словно в глубине комнаты лежал газовый шар, которыми эйниты любят освещать вечером дома. Хозяин комнаты мог и спать, оставив на столе «подсветку», но я почему–то был уверен, что именно там меня и не хватает.

В окно я постеснялся. Двери по здешним обычаям не запирались. Я миновал прихожую и застыл на пороге комнаты, у которой и дверей–то не было, лишь прозрачная занавеска.

Кто–то, сидящий спиной к голубоватому квадрату окна, длинноволосый, в длинной одежде, курил кхару. Я не знал этого запаха, но тонкий голубой дым и длинные палочки для курения, сразу четыре, замысловато удерживаемые одной рукой — это я видел на голо. Кхара, харка, горькая — страшный наркотик с Джанги. Говорят, что его дым способен свести человека с ума буквально в пару минут. Курят кхару сумасшедшие или законченные наркоманы, которым уже ничего не страшно.

Но я дышал голубоватым дымом, и со мною не происходило ничего более странного, чем ранее. И ступор прошёл.

Я обвел глазами комнату. Тени медленно обрастали плотью. На столике справа действительно лежал едва светящийся шар. Рядом сидел Дьюп в разрезанной на груди рубахе, открывавшей могучую грудь, рукава рубахи были собраны выше локтя. Наверное, что–то тайское? Проводящих в комнате было с полдюжины, они расположились тесной группкой в правом углу. Куривший чуть улыбнулся, в одежде проступила синева, и я узнал Ньиго. Мы встретились глазами. Я покачнулся от неожиданной глубины контакта и едва не упал. Косяк выдержал, но занавеска осталось у меня в кулаке.

«Усадите его уже», — услышал я, но не словами, а внутри себя.

Колин встал, посадил меня на свое место, а сам прислонился к стене.

Теперь, обретя устойчивое положение, я ещё раз пересчитал присутствующих: Ньиго у окна, Айяна, старший из проводящих, Сайем, очень пожилой и бумажно–ветхий, Эйчэ, мастер войны, Нискья, Спящая, тоже своего рода титул, матушка Датари, Колин, и…

И кто?

Я понял, что это — человек, который заговорил у меня в голове.

Он сидел в левом дальнем углу, одет был во что–то белое. Лицо его не существовало в стадии покоя. Черты изменялись, текли, словно я смотрел в воду или на огонь. И я не мог оторваться.

Время замерло.

Молчание висело, текло, прохаживалось взад и вперед по комнате, едва не задевая сидящих. Я его видел. Оно было похоже на Леса: худощавое, грациозное. Наверное, я надышался–таки дыма кхары.

Вдруг старинная навесная входная дверь всхлипнула, хоть я только что открывал ее без скрипа, и, цокая когтями по выскобленным доскам, вошла Кьё. Девочка виляла отяжелевшими боками, брюхо у нее отвисло, соски набухли… Нагуляла на Гране. Я погладил собаку, и она с готовностью ткнулась мне в колени.

Молчание обернулось и строго посмотрело на меня.

И я проснулся.

Под боком шевелилось что–то теплое, влажное.

Открыл глаза и сразу же встретился с другими глазами, круглыми и коричневыми. Кьё!

Я пошарил рукой… Сбоку рубашка намокла, сбилась, а рядом…

Кьё взвизгнула.

Я вытащил руку вместе с влажным и мягким.

Это был щенок. Новорожденный, облизанный. Второй лежал у моего бедра. Ещё двоих я едва не придавил — они скатились в ямку от тела, стоило мне пошевелиться.

Четверо.

Собрал их в кучку. Выдохнул. Кьё виляла хвостом. Кто–то привёз её ночью, и она на радостях ощенилась, подложив дорогой сердцу груз мне под бок.

Я кое–как выбрался из постели, и Кье тут же прыгнула на моё место, начала хозяйничать, отаптываясь на одеяле. Убьет меня Дара или нет?

Налил собаке воды, понимая, что после тяжелой работы ей хочется пить. Кьё благодарно лакала из кружки, когда вошла Дарайя. Я чуть–чуть струсил, но она лишь покачала головой.

— Я сон странный видел, — пробормотал я.

— Сон — это хорошо.

Развернулась и вышла. Неожиданно вышла, явно изменив первоначальные планы.

Не успел я перебазировать собаку с кровати, как явился Колин. Одет он был по–домашнему — в широкую рубаху из местного льна, босой, только армейские брюки и спецбраслет остались от прежней экипировки. И то — штанины он закатал, а браслет едва угадывался в широких рукавах. Я понял, что он не улетал, а ночевал здесь.

— Доброе утро, — сказал я осторожно. Ведь надо же было что–то сказать.

— Доброе, — кивнул Колин. — Пойдём, поговорим.

Я вышел за ним в сад. Осмотрелся: крупные кусучие бабочки, которых можно встретить утром на Кьясне, уже убрались восвояси — значит, часов десять. Умыться бы? Подошёл к рукомойнику, укрепленному на стволе белени, плеснул воду в лицо и коснулся мокрой кожи тонкой тканью полотенца.

— Значит, запомнил? — спросил Колин.

— Что? — не понял я. — Сон, что ли?

— Не сон, — он сел на деревянную, гладко вытертую чужой одеждой скамейку. — Не знаю, кто тебя поднял, но ты ввалился вчера весьма к месту. Или — не к месту.

— Я думал — приснилось, — улыбнулся, вспоминая. — Хотя бы потому, что Ньиго курил горькую. Я бы свернулся, если бы надышался.

Колин фыркнул.

— Сказки всё это. Гхарга — не наркотик, а нейротоник. Сильный. В этом плане его и используют. А слава у него дурная исключительно благодаря имперской пропаганде. Гхарга будит волевые центры. Человек становится более настойчивым в принятии решений, и более отстранённым в плане личной корысти. Не знал?

Пришлось качнуть головой. Я и не знал раньше, что так много не знаю.

— Так что… — Колин задумался, помедлил, — к худу или к добру, но Он тебя видел. Я полагаю, даже узнал.

— Кто? — вскинулся я. — В белом? Этот…

— Ну да. В белом, — задумчиво согласился Колин. — Ты садись, тебя качает.

— А кто это был? И… О чем вы говорили? Если не секрет? — я прижался спиной к теплому стволу.

— Не секрет, — кивнул он. — Мы вообще не говорили. Часа два прошли в полной тишине. Ньиго курил, женщины раза два пытались поставить чайник. Потом ввалился ты и встал, вцепившись в косяк.

— Он сказал…

— Он НЕ сказал, — перебил Колин. — Он не открывал рта. Но более явной мыслеречи мне слышать не доводилось.

— Это был «белый человек»?

— Боги его знают, мальчик… Белый человек, зелёные человечки. Я не знаю, Анджей. Предположить могу, что это какой–то куратор наших территорий, из Уходящих. Они наблюдают за нами, как и земляне. Им тоже не всё равно.

— А почему он молчал?

— Видимо, он разговаривал с нами. Просто мы не слышали. И, я думаю, он мог сделать это так, чтобы мы забыли происшедшее, словно сон. Но мы не забыли… Когда ты сел, он поднялся, шагнул к столу, погладил тебя по голове и сгинул. Мне показалось, он вышел в дверь. А потом в комнату вбежала собака. Рос прилетел поздно вечером и привёз её.

— Из–за Кьё прилетел? — удивился я.

— Из–за Дары. Я велел прилететь Дерену, а этот увязался и собаку притащил. Я думал, Уходящий захочет увидеть Дерена, но он захотел видеть тебя… Вот такие пироги с котятами.

Я покачал головой:

— Не с котятами, со щенками. А как ты узнал, что Он прилетит на Кьясну?

— Предчувствие, — серьёзно сказал Колин. — Мы все эти месяцы с ними по одному краешку ходили. После того, как они спасли тебя над Плайтой, я понял, что и говорить они рано или поздно захотят.

— Ты знал, что Они… — я растерялся. Чего он вообще не знал?

— Я предполагал, Анджей. Не думай, что я тебя допрашивал в реанимации. Я не садист.

— Я и не… — он меня пристыдил, умел же. — Ну и что она значит, эта встреча?

— Не много, наверное, — он покачал головой. — Но хотя бы то, что держат нас за людей, а не за население муравейника в лесу. Они дали понять, что видят наши усилия. Это совсем не мало. И мы не так много наделали косяков.

— Ну, это кто как, — я зябко повёл плечами. — Я до сих пор слышу, как визжит силовая оболочка кокона этого хромоного эрцога, как кричат женщины…

— Это хорошо, что слышишь, — кивнул Дьюп. — Такое не может даваться «лёгкой кровью». Кто знает, отупей ты от крови, стали бы они на нас смотреть? Мы же — изгои. С Земли нас выгнали, лучшие, родившиеся в этом мире — ушли и хлопнули дверью. Мы тут как в резервации, в зоопарке. Я уверен, что нам не дадут вырваться в другую галактику, мы там никому не нужны. Эволюция людей, как вида застопорилась на нас…

— Может, всё–таки это не так… — я замялся.

— Не так категорично? — помог Дьюп. — Это мы довыясним сегодня. Я ожидаю лорда Адама, он поможет мне в переговорах с Локьё.

— А я?

— Тащить тебя полуживого?

— А почему — нет? С головой у меня всё в порядке. А шрамы — это ерунда.

— Да, Ньиго удивился, что с головой у тебя, не смотря на пережитое…

— Так это ты его вызвал?

— Хотел устроить тебе маленький консилиум. А вышел консилиум с твоим «белым человеком». Но подсознательно я был готов. И Ньиго тоже. Эйнитов же не просто выбить из равновесия. Так что — все остались целы… Ладно, — решился он, — собирайся. Не знаю, как с официальной частью переговоров, а до не официальной я тебя допускаю. Если Локьё не возразит…

Локьё не возразил.

Но провожали меня со скандалом. Дара, Айяна и собака были категорически против. В конце концов Айяну уговорил Колин, Дарайю — Рос, а Кьё пришлось взять с собой вместе со щенками.

2. «Леденящий», флагман эскадры Содружества

На «Леденящий» я прибыл с корзинкой. Колин отправился на официальную часть на экзотианский «Фрей», а я отлеживался и наблюдал, как Кьё кормит своё круглоухое потомство. Лес частенько торчал возле меня. В свободное время заходил Элиер. Даже Домато заглянул разок посмотреть на щенков и бывшего пациента.

Совещание затянулось на две недели. Психотехника ко мне почему–то не приставили, только забирали анализы и меняли повязки. Я много читал, пожалуй, больше, чем за всю предыдущую жизнь. Вернее, я и до этого читал, но по программе или по необходимости. В школе — что задавали, в Академии — иногда и то, что не задавали, но цензурного там попадалось мало. А здесь в моём распоряжении была библиотека иного мира. Не сказать, чтобы мы были закрыты для Содружества, наши культуры сообщались, но раньше мне просто не хватало серого вещества, чтобы читать экзотианских философов.

Шрамы затягивались. Эрцог возвращался пару раз, но был устал и озабочен.

Щенки тем временем перестали походить на пятнистые сосиски, мы их потихоньку брали на руки, смешных и слепых. Это было такое лекарство — взять теплый, пахнущий молоком живой комок. Лечились мы вместе с Лесом: держали в ладонях маленькие хвостатые жизни и молчали. Говорить не хотелось — слова казались фальшивыми и многократно использованными до нас.

Лес заговорил всё–таки, он был моложе и гибче. В какой–то момент внутри у него оттаяло, и он стал рассказывать мне, чему его учат на «Леденящем», с кем и о чём он говорил, как относится к нему эрцог. Мальчика мучило, что он не хочет возвращаться, хоть и скучает по мне, по Неджелу и даже по Келли. Я понимал — по устройству психики ему просто легче с экзотианцами, чем с нами.

Они вошли вместе. Колин и лорд Джастин.

Я сидел на кровати в обнимку с собакой. Они вошли в самый неподходящий момент.

Не знаю, поймёшь ли ты, но я только сегодня ощутил вдруг, что Вланы больше нет.

Да, я знал, что всё безнадёжно. Ещё до предупреждения Дары чувствовал это каким–то нетелесным нервом. Но сначала мне некогда было думать, потом два месяца я напоминал растение, потом был оглушен антибиотиками и обезболивающими, потом зависал как во сне — шок бывает не только болевым… и вот, наконец, выздоровел настолько, что почувствовал себя живым. И вот тогда…

Я был рад, что Лес занят учёбой, а Элиер — в медотсеке. Я был один, был конечен и пуст, как Вселенная, и так же был бесконечен и наполнен. И я был ОДИН.

И тут их Хэд принёс.

А я до этого, похоже, не верил ни в жизнь, ни в смерть. И только сейчас поверил. Они там что, за дверью ждали, чтобы помешать мне, наконец, сойти с ума?!

Дьюп посмотрел на меня, покачал головой.

— Даже если у тебя будут дети, это будут и ее дети тоже, — сказал он спокойно. — Если двоих связывает паутина — разорвать невозможно. И что бы ты ни сделал, Влана поймёт тебя — иначе это была не любовь. И простит, если будет нужно. Простит не только то, что ты жив. А остальное — не нам решать, По необходимости Влана пролежит в реанимационной капсуле и сто, и двести лет. Никто не видит так далеко. И никому неизвестно, что тогда будет. Шанса нет, когда уже нет нас. Но и тогда — только для нас нет шанса.

Он сел рядом со мной. Кьё ткнулась в его руку и снова сунула морду мне под мышку.

— Ты плачь, если можешь, — сказал Колин. — Это лучше, чем ничего.

Я мотнул головой.

Слезы душили, выжигали дорожки на щеках, но глаза оставались сухими, горячими. Их резало, такими они были горячими.

— Всё пройдёт мальчик, — сказал лорд Джастин, тоже усаживаясь рядом. — И боль пойдёт, когда научит, чему хотела научить. Но пройдёт она только тогда, когда разрежет тебя пополам, и ты станешь по–настоящему целым. Одним. Не одиноким, как часто бывают люди, а одним. Целым. Мир неразделённый несёт в себе тьму и свет, мужское и женское. Тьма — мать наша, свет — есть мы. Мы и соединяем тьму со светом.

— На Земле исповедуют трехначалие? — грустно усмехнулся я, как–то преодолев молчание в себе.

— Нет, — качнул головой лорд Джастин. — На Земле сейчас исповедуют только Жизнь. Ценность жизни.

— Вот–вот… — я погладил Кьё. — Я в этой жизни уже столько народу «исповедал»… Я люблю собаку, мне её жалко. Как я могу быть сразу тем, кто любит и кто убивает?

— А никто и не знает, дар это или проклятье — любить и убивать одними руками, — усмехнулся Колин и похлопал меня по плечу. — Может, Боги и задумали нас, чтобы это проверить. — Он встал. — Поднимайся. Тебе нужно привести себя в порядок. Кончай мучиться. Ты делал всё правильно. Грош цена была бы тебе, если бы не преодолевал себя. Победить можно не всеми путями. Формальная победа через десяток другой лет приводит к повторению событий уже на ином, более сложном витке. И — не больше.

Я мотнул головой, не очень понимая его, хотя и ощущал, как он вытягивает из моего нутра волю, погрузившуюся было в депрессию.

Колин вдруг улыбнулся просто и по–детски…

— Тремлер про капитана «Бури» смотрел? Как он раз за разом спасает мир то от гения Зла, то от Человека–актара?

Я кивнул. Кто же из курсантов не смотрел гипноленты про капитана «Бури»? Они даже относились к условно–тренеровочным, столько там было патовых моментов, связанных с моторной памятью и интуитивной логикой.

— А ты думал, почему он раз за разом спасает мир, и раз за разом зло возрождается?

— Плохо спасает? — ответил я механически, как курсант.

— Хорошо спасает. Он лучший. Ему не нужно ломать и преодолевать себя. Он любит, и он же потрошит бандитов. Ему легко всё это даётся. А значит — мир ему не спасти. Спасение мира — не его задача. Если планка не стоит выше твоей головы — решения ты не найдёшь. Настоящего решения. Только пустое, формальное. Оно временно заткнёт дыру, но не изменит во Вселенной ничего. Вот потому супергерои раз за разом спасают мир, а мир, как свинья неблагодарная, изыскивает всё новых проводников зла. Нет никакого зла, мальчик. Зло — только в тебе. Преодолев его — ты побеждаешь. Количество параллельно поверженных противников роли не играет.

Я мотнул головой и невесело улыбнулся:

— И все кроме меня всё знают…

— Чужие задачи увидеть и решить просто, — усмехнулся Дьюп. — Лабиринт задач у каждого личный. И в своём — ты тот же слепой котёнок. Но вот тебе кое–что объяснить у меня, по счастью, уже выходит. Немногое, правда. А теперь готовься объясняться сам. У тебя полчаса. Надень парадную форму — будет много незнакомых людей. Эрцог желает, чтобы ты рассказал кое–что из того, что было на Тэрре. Не о том, что МЫ там делали, а о том, что ты видел. Отвечай только на его вопросы, понял?

Я кивнул. Но думал о другом. О том, что нужно будет потом взять малую и показать ей лежащую в капсуле мать. Пусть знает, что мама спит.

История сорок пятая. «Истина, как мера правды и лжи»

1. «Леденящий», флагман эскадры Содружества.

Зал для совещаний

— Я хочу, чтобы присутствующие выслушали нашего военного консультанта, любезно приглашенного генералитетом Империи. Это — импл–капитан Пайел, принимавший участие в спасательной операции на Тэрре…

Локьё врал.

Врал с лицом торжественным и невозмутимым. Только больной на всю голову мог не догадываться, что именно я делал на Тэрре.

В общем зале «Леденящего» было холодно от тусклых высокомерных лиц, выверенных мертвенным отчуждением.

Экзотианская знать давно не держала имперцев за людей. И демаркационная полоса, незримая, но такая явственная, разделяла теперь сидящих рядом представителей Содружества и Империи.

Меня никогда раньше не допускали до прямых переговоров с элитой Содружества. Я знал, КАК высокородные экзотианцы относятся к «имперским выскочкам», но не ожидал, что презрение может быть так зримо и чувствительно. Энек Агжелин, эрцог дома Аметиста, единственный высокородный, с кем я был знаком до Локьё — был слишком молод и, видимо, плохо воспитан по их меркам. Или я был тогда так туп, что принимал страх и напряжение юного аристократа за доверие к случайному имперскому вояке.

А Локьё, эрцог Сиби, как я только сейчас понял, был, о–очень большим демократом. Потому что теперь на меня смотрели, как на говорящую обезьяну… Да нет, куда там — как на говорящее мусорное ведро! Смотрели и сомневались — что это сидит перед ними? Может, моё явление на Совете — шутка дурного тона? Розыгрыш?

На прямые переговоры с экзотианцами в нашем, южном секторе, рисковали выходить Колин, Лорд Джастин, Мерис, капитан «Ирины», Вроцлав Даргое и… И, Файсин, кажется. Вон он сидит — Ли Файсин, глава разведчиков, вертлявый хитрый мужик со смешным прозвищем «желтолицый наследник престола». Все они были из «перерожденных». А в северном крыле — давно уже никто не рисковал.

Экзотианская элита не сразу стала «табу» для нашей. Было немало нехороших историй о встречах «на уровне высшего руководства», пока экзоты не стали для нас «психами», а мы для них — недолюдьми.

Но сейчас «наших» в зале было столько же, сколько и «не наших». Значит, многие «наши» тоже впервые попали в этот холодный суп…

Я сидел в центре зала.

Вокруг — девятнадцать человек. Имперцев, кстати, меньше на одного. Видимо, потому, что эрцог был хозяином встречи. Он восседал чуть с боку и был преувеличенно напыщен и спокоен.

У меня спокойствие получилось не сразу. Взгляды экзотианских военных и штатских касались меня, будто тоненькие иголочки. По коже пошло покалывание, заныл затылок, а лоб нагрелся, словно в голове включили микроволновку. Тренированные, гады. Их этому учат с детства…

Будь я простым имперским парнем, наверное, спёкся бы уже на стадии «ощупывания» и рассматривания. Но я давно уже не был простым имперским парнем. И взгляды «возвращал» владельцам без особых затруднений. Нечего на меня давить, я и сам давить умею.

Больше меня заботило, что присутствующие принадлежали к довольно широкому кругу экзотианской знати. Я понял бы, собери Локьё генералов, но вон тот, худой — священник, справа от него эспер, потом — комарт торгового флота. Имена и должности светились над креслами, но почти ничего мне не говорили. Что здесь затевается–то? Среди наших были только военные — комкрыла и несколько старших офицеров. И совсем не было посторонних, даже лорда Джастина — не было.

Правая от меня, экзотианская часть зала, пребывала в напряжении. Все знали, что эрцог — один из кукловодов стремительно развивающихся событий. Это для меня два с половиной месяца тянулись невыносимо медленно. Для политики такие сроки — калейдоскоп. Многорукая власть меняла своих перчаточных кукол так стремительно, что присутствующие не знали, в какой мир они выйдут из совещательного зала «Леденящего»

А вот наши, имперские, были эмоционально скованны, но, в целом — спокойны, разве что, удивлены моей возродившейся из небытия персоной. Удивления старались не показывать. Видимо, Колин проинструктировал. Он сидел почти напротив меня, и остальные за его спиной без команды не гавкали и не мяукали. Впрочем, с подчинением в Империи всегда порядок, оттого у нас так много бунтов.

Обозвали меня военным консультантом, а устроили форменный допрос. Поставили детекторную платформу и специальное кресло. И не только достоверность моих ответов, но и нейропараметры могли оценить все присутствующие.

Правда, вопросы задавались корректно. Меня не спрашивали, ЧТО я делал на Тэррэ, спрашивали — что видел и чем, по моему мнению, могли бы заниматься в подобным образом оборудованных подвалах.

Ну и далее по списку — евнухи, полуголые женщины с вырезанными по всему телу моногамами, панно из высушенных черепов с подписями и голо, кто из политиков добровольно пожертвовал свою голову для украшения конкретного зала. Помня слова Колина, я какое–то время отвечал только на вопросы Локьё, игнорируя реплики с мест.

Реплики были, конечно, но моей нервной системой к тому моменту уже можно было забивать гвозди. Меня вывернуло наизнанку, а плоть, ставшая новой кожей, больше не болела.

Позже я сообразил, что все эти дни Колин ждал кризиса. Он и Ньиго позвал на Кьясну — на меня посмотреть. Когда я позже спросил его об этом в лоб, он кивнул и ответил, что такие кризисы — показатель определённых психических процессов. Гораздо хуже, если их нет.

Условно неудобных вопросов становилось всё больше. Экзотианцы почувствовали, что я не просто ящик с ливером, и пытались как–то зацепить, чтобы выбить из равновесия и прощупать поглубже. Я поймал взгляд Локьё, мимолетный и пронзительный, на миг мне стало страшно… Но — только на миг. Эрцог прикроет, если что. Он один знает, чего хочет от меня. И подстрахует при необходимости.

Все–то меня страхуют…

Один раз взяв недоделанного напарника, Колин носится теперь со мной, как со списанной шлюпкой. А я? Леса бросил, Влану… Как ребята на корабле — даже не знаю. Рос, молодец, хоть собаку привёз.

Я неожиданно разозлился сам на себя. И на пятом или шестом вопросе «не в тему» начал кусаться.

— Принимаете ли вы во внимание что, согласно протоколу о перемирии между сторонами, даже ненамеренное провоцирование обострения отношений рассматривается специальной комиссией по конфликтам, как злоупотребление служебным положением? Ответственность при публичном озвучивании подобных оценок и заявлений исключительно велика. Вы должны понимать, что человек склонен не только неправильно истолковывать увиденное, но даже видеть не то, что существует объективно, а то, к чему готова его психика. Вы знакомы с данными аналитики пограничных психосостояний?

Локьё поморщился и хотел, было, заткнуть витийствующего комарта, но я приподнял руку, соглашаясь ответить.

— А вы серьезно полагаете, генерал Стэфен, будто голых баб солдаты Империи видят так редко, что не в состоянии отличить их от одетых? — спросил я с протокольной улыбкой. — Но вы должны быть в курсе, что хотя бы порнография поставляется в Империю в достаточном объеме? Вы же — генерал от торговли, как я понимаю?

Я встретился с комартом глазами, фиксируя его «на белое» и не давая ответить.

С нашей стороны кто–то не удержался и фыркнул. Поставлять порнографию считалось делом зазорным, но прибыльным. А прибыль всегда даст фору порядочности.

Зал замер на миг, и сразу несколько сигналов возвестили, что количество вопросов ко мне возросло. Что, вот так? Ну что ж, спрашивайте, господа, коли не боитесь.

— Капитан Пайел, вы отдаете себе отчет в том, что ваши адекватность и психоэмоциональное состояние в момент нахождения на Тэрре могут поставить под сомнение приводимые вами факты. Параметры вашей нервной системы…

Эрцог сощурился. Тему подхватил прилизанный занудец в форме эспер–генерала Содружества. «Эсперы» — это у них такая служба безопасности.

Локьё по протоколу не мог перебить прилизанного, мог только дослушать и объявить вопрос несущественным. Но мне–то чихать на их протокол.

— Параметры МОЕЙ нервной системы, господин генерал… — я открыл рот и параллельно распрямился внутренне — воля взметнулась во мне петлёй, как удавка из сталекона, — …позволяют, наступив вам на одну ногу, выдернуть другую. Я не кабинетный работник, и мои средние данные можно оценить только в условиях, приближенных боевым. Мне продемонстрировать?

Я подождал пару секунд, вежливо наклонив голову, словно действительно полагал такой эксперимент необходимым, и закончил, одновременно завершая ментальный «захлёст» собеседника:

— Уверяю вас, генерал, в боевой обстановке я гораздо спокойней, кем на пресс–конференции. А вы можете оценить, что я и сейчас не особенно нервничаю.

Приборы действительно фиксировали показания в «желтой» зоне. А, когда я отпустил волю, цифры съехали ещё ниже. Этот феномен я знал уже — волевая сфера стоит над нервной. Если я их сейчас начну «давить», то впаду в состояние расслабленное и умиротворенное. Это поначалу я боялся в себе таких всплесков, вот тогда детекторы, может, и показали бы что–то.

Я ещё раз улыбнулся на все зубы.

Мой собеседник молчал. Он бы ответил, по крайней мере, ему очень этого хотелось, да вот незадача — помешала хлынувшая носом кровь.

Локьё лениво перебирал синийские кристаллы, которые прислали с Тэрры спасатели. Он умело делал вид, что ничего не замечает. Колин вообще повернулся к сидящим сзади офицерам и тихо заговорил с ними, по сути, прикрывая от моего неумышленного воздействия. Я понял, что мои старшие товарищи не против, если я сорвусь. Тем более что офицеры Содружества были далеко не жертвенными телами с Агле. И вполне могли противостоять психическому насилию.

В лицо мне словно швырнули горсть снега, я поймал возмущённый взгляд поджарого человека в штатском. Судя по надписи над креслом, это был Советник по спорным территориям, профессор философии Хакисам Глей.

— А вы и в детей стреляли, капитан? — спросил он с наивежливейшей улыбкой.

Собеседник был не очень силён, но техничен. Сочетать вежливую интонацию и разрушающую волю — это требует школы и навыка.

Вопрос был откровенной провокацией. Спроси я сейчас, что профессор имеет в виду, он извинился бы за реплику не по теме. Но, апеллируя к регламенту, я продемонстрировал бы свою слабость.

— Стрелял бы, — ответил я спокойно. — Командир должен быть готов первым выполнять собственные приказы. — Но, рад, что, на этот раз не пришлось.

К сожалению для собеседника, сказанное мною было правдой. Соври я, и автоматически раскрылся бы. Удерживать два параметра психической активности — куда ни шло, но три — это для меня пока слишком. На миг аура человека в штатском замерцала, резонируя, и воля его тоже ослабла на этот самый миг…

Я среагировал почти нечаянно. Противник был дестабилизирован, а чтобы сдержаться и не добить — тоже нужен опыт. Моя воля выплеснулось сама, штатский хватанул бесполезного воздуха, посинел… Маятник! Энергетический разбег наращивал амплитуду, и каждая клетка моего тела отвечала его движению.

Эрцог ударил по столу ритуальным жезлом, выбивая меня из ритма. Я вздрогнул и выпустил жертву. Убийство — это слишком. Но я просто не знал, что вот так можно и убить!

— Прошу присутствующих тщательнее соблюдать протокол, — поморщился эрцог. — Я понимаю, что многим открывшиеся факты о беззаконии в лучшем из Домов, в доме Нарья, кажутся несовместимыми с реальной картиной мира. Но уверяю вас, господа, капитан Пайел не преувеличивает. Он, скорее, преуменьшает, согласно особенностям своей боевой подготовки. Да, господа, имперские военные стреляют в детей и женщин. Но даже они не допускают бессмысленного и нелепого издевательства над пленными, в чём, надеюсь, убеждать никого не нужно? Не допускают пыток, запрещённых военной хартией. Пыток, которые оставляют вполне определённые следы и ничем иным, при современных методах допроса, кроме намеренного издевательства считаться не могут. Чувственная природа имперского офицера проста, — эрцог кивнул на меня.

Я, простой и беспомощный имперский парень, занимался в это время дыхательными упражнениями, и одновременно раскачивал горизонтальный «маятник», стабилизируя эмоциональный «захват» эгрегора зала. Дабы убить всяческое пиканье и неподчинение моей воле. И у меня, в общем–то, получалось.

А Локьё теперь уже не просто лукавил. Он издевался:

— Да, в империи не находят времени для утонченных психических упражнений. Люди там менее чувствительны и не владеют даже собственной нервной силой, не говоря уже о волевом императиве…

Недодушенный мною мужчина мучительно закашлялся. Эрцог встретился с ним глазами, но штатский мотнул головой, отказываясь от медпомощи.

Я не понимал, куда клонит эрцог. Но «раскачался» уже, чисто вошёл в резонанс с эмоциональной составляющей эгрегора зала, подчинил мысли и чувства собравшихся собственной воле и наслаждался этим весьма странным ощущением. Психика моя пребывала в покое, а мозг — в ленивом размышлении. Он сомневался: я слился чувственно со всеми присутствующими, или я некая эмоциональная настройка над ними?

Эрцог тем временем продолжал экскурс в историю имперской психической беспомощности и уязвимости. Зачем он это делал? Я только что продемонстрировал собравшимся, что владею не только своими эмоциями. И волевой посыл у меня далеко не средний. Зачем он продолжает ломать комедию? Или желает, чтобы с ним спорили? Ну так я ведь не дам никому спорить. Или от меня — это и требуется?

–… Империя сильнее, чем народы Содружества пострадала от тотальной депрессии. Страшной болезни, привезённой нами с Земли. Болезнь эта, как вы помните, была связана с отсутствием цели у цивилизации наших праотцов. Что может быть целью развитого государства, если не цель потребления, полагали они? Ешь, развлекайся и покупай. Этот лозунг и погубил самое ценное — генетическое разнообразие человека. Вы помните, надеюсь, что гены реализуются в зависимости от развития эмоциональных и волевых центров человека. При снижении психических потребностей — падает и генетическое разнообразие. И генетическое разнообразие людей было нарушено невосполнимо, как мы считали. Я вспоминаю сейчас историю, чтобы быть понятым всеми, — подчеркнул Локьё и откинулся на спинку кресла. — Два тысячелетия назад, столкнувшись с проблемой взаимосвязи физического выживания людей с развитием психических качеств человека, мы объединили лучших из тех, кто покинул Землю, в сообщества, положившие начало домам Камня. Но человек слаб. Многие из жестких и даже жестоких приёмов сохранения наследия были нарушены. Мы же тем временем отворачивались от Империи всё больше, полагая, что раз сильные подвержены разложению нравов, слабые уже погибли. К счастью, человек — уникальное творение Вселенной. И ни для кого не закрыты пути, если усилия прилагаются. Мы в странном неравновесии внутри и в недопустимом равновесии снаружи, господа.

Он резко встал.

— Я заявляю перед лицом всех присутствующих, что в войне с Империй нарушены традиции. Я заявляю это как наследник хранителей традиций. Как глава Дома синего Камня Памяти, о которой следует говорить вслух! Я предлагаю вам к изучению архивы Дома Королевского граната и заявляю, что война ведётся не по причине различия между нашими культурами и не во славу выживания наших народов. Война ведётся за пригодные к эксплуатации территории, для наживы одних и унижения других!

Эрцог сел. В зале было пугающе тихо. К чему же клонит Локьё? К тому, что воевать с имперцами–недочеловеками нравственно, а с имперцами–людьми — безнравственно? Но это — не правда. Воевать безнравственно всегда… Или… Или — этого всё равно не поймут? А истиной… Истиной может стать в какой–то момент даже нелепый огрызок правды?..

— Мы не можем пойти на переговоры с правительством Империи, — продолжил, помолчав, Локьё. — Сегодняшнее положение психического равновесия аллеретив сложилось только здесь, на юге. Только здесь мы можем опереться на собравшихся. На тех, кого я выбирал для этого совета поименно.

Он помолчал.

— Когда–то те из нашего общества, кто ощутил, что мирами движут всё–таки не жадность и желание испражняться там, где застала нужда… просто ушли. Они знали, что нельзя научить человека быть человеком, можно лишь позволить страданиям воспитывать его дух. Мне тоже легче было бы уйти. Я не буду скрывать, что положение наше безвыходно. Мы не в состоянии заключить мир, но и дальнейшая война не приведёт к победе ни одной из сторон. И вы сейчас видели, почему. Я поясню, для недогадливых. Противостояние на уровне паутины приведёт к обрывам и напластованиям вариантов событий. Рано или поздно, паутина лопнет, и мы погубим всё обитаемое пространство. Понимающие услышат во второй части сегодняшней встречи трагическую историю, которая произошла в незримой Вселенной. А привела эта история к гибели одной из планет Содружества, имя которой — Плайта. Две разные воли сошлись там с неоправданной силой, и ткань паутины была разорвана. Запаситесь паллиативами, эта история будет достаточно тяжела для восприятия. Если вы ещё не ощутили пропасти между миром людей и мирозданием,— я дам вам эту возможность. Для этого мы и собрались сейчас здесь. Капитан Пайел, — обратился он ко мне, — покиньте кресло. Я хочу, чтобы каждый из присутствующих принёс клятву не разглашать услышанное, ибо иного выхода я не вижу. Формально на этой встрече мы подтвердим военное перемирие. На деле, мы заключим перемирие с учетом взаимопроникновения культур в границах сектора. Мы восстановим торговые коридоры и миграционные потоки. Не сразу, но осторожно и постепенно. Война в южном секторе должна стать большим и хорошо сыгранным блефом для северной части Империи и Содружества. Потому что речь не идёт об уступках и демаркационных линиях, речь идёт о медленном затухании конфликта. Средствами военных изначально, а следом — средствами пропаганды. Такой умелой и осторожной, какую сумеют разработать психологи. Процесс должен затянуться не менее чем на пять лет, чтобы ему не угрожала кратковременная человеческая память. Через пять лет, даже если я не доживу до этого, война должна смениться в сознаниях простых граждан неким условным противостоянием сил Содружества и Империи.

Эрцог снова поднялся и подошёл к детекторной платформе.

— Сейчас каждый из вас, по очереди, займёт это кресло и выскажется. И вы понимаете меня правильно, если полагаете, что сумевший скрыть свои мысли просто не выйдет из этого зала. Я — не кресло, и физические параметры меня ещё ни разу не обманули.

Я посмотрел на Локьё — лицо его ничего не выражало. Совершенно. Оглянулся на Колина. Тот едва заметно кивнул мне, успокойся, мол.

Я не понимал, нравится мне происходящее или нет. Эрцог говорил слишком много взаимоисключающих вещей сразу. Что из всего этого враньё, а что — правда?

Но вот свои, похоже, его понимали. А наших от лишних вопросов удерживал Дьюп. У них, наверное, картина происходящего раздвоилась уже полностью, а, может, и расстроилась. Версий было три — мы напали на Тэрру и оказали некую услугу дому Сиби, за что эрцог идёт на некое странное перемирие. Мы не нападали на Тэрру и благодарное Содружество открывает торговые пути, нужные больше всего им самим… Чушь полная. Мы напали на Тэрру, но Содружество продляет перемирие, потому что у нас хватило психической силы встать с ними на одну ступеньку, а раз так — значит, нам МОЖНО было напасть…

Атт и все его звери!

Присутствовавшие медленно, друг за другом, под тяжелыми взглядами эрцога и Колина, клялись в своей лояльности и расходились на перерыв. Наши офицеры ещё пытались как–то пообщаться, хоть у них и не очень получалось, экзотианцы уходили молча.

Вот и скажи мне теперь, что есть правда, а что — ложь? Ведь начни эрцог с правды, что вышло бы из этого разговора?

2. «Леденящий», флагман эскадры Содружества, гостевая каюта

К концу дня я уже ничего не соображал.

После перерыва Локьё устроил нам такую эмоциональную встряску, дав прочувствовать, как именно перекрывают друг друга событийные пласты и рвётся реальность, что я удивляюсь, почему никто не отдал концы прямо в зале. Лично я не сдох только потому, что уже ощущал подобное на Плайте. Но не знал, что эти процессы — результат неумелых и жестоких игр человека с мировой паутиной связей. Когда наше «хочу» — рвёт и калечит мироздание.

Это, пожалуй, всё, что я понял.

Остальные слова и действия Локьё были для меня одним сплошным внутренним противоречием. И я ждал конца встречи, чтобы поговорить, или хотя бы помолчать об этом с Колином.

Потому и заметил, как они с эрцогом скользнули в одну из гостевых кают. Может, хотели и дверь запереть, но не успели. Впрочем, никто мне особо не удивился.

— Ну как ты сегодня? Развлёкся? — спросил Локьё, наливая себе воды.

В стакан он без особых церемоний сыпанул порошка из маленького контейнера, обитавшего в нагрудном кармане. Эрцог утомились, они нуждались в допинге.

Колин в допинге не нуждался, он сам был себе допингом. Мысли блуждали в нём иначе, чем во многих. Но и занимали его, почище любого наркотика.

— Садисты, — отреагировал я, тоже отбрасывая церемонии и откровенно вышаривая в барчике йилан. — Если я что–то понял, кроме того, что мою тупую персону использовали в тёмную — считайте меня яблоком с ушами!

Локьё захохотал и развалился в гомеокресле. Кресло с готовностью присосалось к нему, массируя.

Йилана я не нашёл. Каюта, куда Колин и эрцог юркнули, спасаясь, как выяснилось, от стюарда, медика и дежурных, оказалось не заточенной под мои вкусы.

Дьюп снизошел до обозрения занятий младшего командного состава: вытащил из кармана кителя плоскую пачку и кинул мне.

— У нас кроме тебя никого на эту роль и не было, — Локьё отхлебнул, покатал жидкость во рту и расцвёл, что бакросский веник. — Не боись, не спёкся бы. Эйниты заверили, что ты и не такое выдержишь. А предупреждать тебя было нельзя, наши почувствовали бы подставу.

— Почему никого не было кроме меня? А Колин?

— Твой «Колин» — потомственный лорд Михал. Что он мог доказать? Что переметнулся с нашей стороны на имперскую? Среди ваших есть пара–тройка небездарных, но девять… Девять это полноценный кольцевой эгрегор, как тебя, надеюсь, учили. Это минимум для создания общего психополя, весьма агрессивного при таком негативном настрое.

— Я ж ни разу на практике… — видимо, я занервничал, наконец, потому что воду пролил.

— Если бы ты хоть раз на практике… — Локьё зажмурился и отдался креслу.

— Поубивал бы, — кивнул на мой вопросительный взгляд Дьюп.

— Знаешь, почему в Содружестве совершеннолетие — 42 года? — спросил Локьё, раскачиваясь в кресле.

Я задумался. Возрастной ценз у экзотов не был продиктован нуждами государства, там хватило бы и 25–ти, которых добивались наши.

— Не знаю, — сдался я. — Это–то тут причём?

— Возрастной ценз инициации нарушается в Домах камня, — бросил Колин блаженствующему эрцогу.

Тот приоткрыл один глаз:

— Не так уж часто. Опасное это дело — взять малолетнего щенка, с его взрывной энергетикой, способностью самовосстанавливаться и резервами психики, а, главное — с абсолютной детской беспринципностью… и выучить на монстра!

— Почему на монстра? — удивился я.

Колин направил кресло к столику, где я заваривал йилан, и завладел чистым стаканом.

— Видел, что ты можешь натворить при желании? — спросил он, наливая себе горьковатой жидкости. — А ведь тебе далеко не семнадцать. Какие–то личностные механизмы уже сформировались и в беспредел сползти не дают.

— Сила, мальчик, от возраста зависит, в обратной пропорции, — выпрямился эрцог и тоже потребовал жестом свою порцию йилана. — Начиная с полового созревания, психическая сила начинает нарастать. Пика достигает примерно к двадцати–тридцати годам. Это очень в среднем, бывает и раньше. Потом самоотдача индивида становится меньше, жертвенность поступков тоже падает и сила устанавливается на каком–то стабильном уровне. Вот с этого момента у нас и начинают обращению с нею учить. Можно бы раньше… — эрцог помолчал, смакуя напиток. — Но больно сложным становится процесс воспитания. Чтобы личность смогла управлять собственной энергетикой — должна сначала сформироваться эта самая личность. Человек должен пройти через все положенные кризисы, созреть. А наша знать и так с детства в не самых лучших условиях для формирования здоровой психики. Вот потому, кстати, про воспитание в аристократических семьях и рассказывают всякие ужасы. Уж кто как может, так и пытается научить молодёжь выживать и правильно социализоваться. Всё, что в обычной семье ребенок получает сам по себе — трудности, ограничения, наказания — мы формируем искусственно. Потому что психическая сила — огромный соблазн. Страшнее, чем непомерные наши состояния и власть. Так что с тобой нам сильно повезло: кого–нибудь со средними данными наши задавили бы, девять — достаточное число для коллективной воли… Один ты у нас такой. И имперский, и ни одного реомоложения не прошёл, да и видно по тебе, что голая стихия. Ты ж со страху, как на Мать опирался, так и опираешься. И выезжаешь не на знании, а дурака включаешь. Этого не подделать. Тут и доказывать никому ничего не надо было. Снесла курочка яичко, а из него вдруг и вылупилось… — он смерил меня оценивающим взглядом. — Все знают, мальчик, что воля и направленность мыслей первична физике, что именно устремления человечества изуродовали его генетический код, а уж потом придумали все эти биодобавки и яды, на которые списывают упадок цивилизации землян. Все знают. Но никто не видел. Руками не щупал. А тебя можно пощупать. И убедиться, что воля заставляет и природу отыграть назад. Что мы получаем второй шанс, чистый, настоящий. И мы выживем как цивилизация людей… Громко я сказал? Напугал, поди? — он натянуто рассмеялся. — Выкинь из головы…

Я оглянулся и увидел, что на эрцога весьма сердито смотрит Дьюп.

— Ну да, — согласился Локьё. — Хвалить тебя — только портить. И генералов душить бросай. Увижу ещё раз — мало не покажется. И не надо мне говорить, — мотнул он головой, не давая оправдаться, — что ты не знал, а он сам напросился. Отвечает тот, кто сильнее.

— А виноват, между прочим, тот, кто пострадал, — парировал я. — Тот, кого ударили, сам несёт в себе первопричину насилия. Эйниты так говорят.

— Вот ты сейчас пострадаешь, а виноват пусть даже буду я, — согласился эрцог. — Ты знаешь, что у меня не переходящее желание тебя выпороть? С той самой нашей первой встречи?

Я покачал головой, вглядываясь в его лицо. Что за чушь он сказал? Он меня хотел… Да придушить он меня хотел!

Но я его, наконец, понял.

Скажи Локье мне сейчас «придушить», я отмахнулся бы от этой фразы. Не затормозил бы на ней, не дошёл своими мыслями до истинного смысла.

Мысль изреченная — есть ложь.

Он весь день сегодня лукавил, чтобы объяснить самым разным людям лишь им понятную правду. Это было похоже на стояние экскурсантов перед абсолютной белой картиной, где экскурсовод говорит одному — здесь нарисовано дерево, второму — а для тебя это — лошадь, третьему — а ты видишь солнце. И каждый уходит, понимая, что видел именно это. Хотя знает, что на картине на самом деле — ничего не было.

Истина — это не правда. Но и не ложь. В ней — правда и неправда сразу.

А любовь?

Локьё кивнул на меня Дьюпу, фыркнул:

— И ты боишься, что я его испорчу? В этих мозгах — пробу уже негде ставить!

— Просто сегодня он стал взрослым, — сказал Колин.

— Ты хочешь сказать, этот хаго больше не будет мне хамить? — нахмурился эрцог.

— Так неангажированно? Вряд ли. Он скоро будет умнее нас обоих. У нас с тобой никогда не было детей. По–настоящему — с капризами и грязными пелёнками. А у него — дочь. И ещё кто–то скоро… Алана говорит — мальчик.

— Мальчик, у меня? — неискренне удивился я.

Открыв рот, я уже знал, что родится мальчик. И знал — у кого. Это знание пришло сразу и само. Во всей его истиной противоречивости — с болью, страхом, радостью и любовью.

— Мда… — сказал Локьё. — А ведь и вправду вырос…

Он поднялся из кресла, шагнул к столу, потом вдруг развернулся ко мне и заглянул в глаза.

Не знаю, что эрцог делал со мной, но, закончив рассматривать, он вдруг протянул руку и коснулся моего плеча.

В этикете Экзотики — это крайняя невежливость — нарушить чужое физическое пространство. Но это была невежливость для него, не для меня. Он протянул руку, словно проверяя во мне что–то, какую–то чужую, иную правильность. А потом спросил:

— Ты мне дочку обещал показать, помнишь?

Послесловие

1. Кьясна, община эйнитов

— Белая Мга живёт за Костяными болотами. Через полый стебель донницы пьёт она ленивые людские души. Да так пьёт, что иной и рад. И кажется ему — нет счастья иного, чем выпитым быть до донышка. Уж потом только плачут. Да поздно. Выпьет Мга, и уйдёт себе за болота. А после и не отыщешь её. Не видна она тем, кто без души–то, вот как. У кого есть душа, тот и глядеть на неё не захочет, а у кого нету — тому, сколько не ищи — не откроется. Да ты спи, маленькая, спи. Сюда она не придёт. Нет тут у нас ленивых–то.

Но двухлетняя Майи–эль, живая и сообразительная не по возрасту, всё–таки спряталась на всякий случай с головой под одеяло. Под одеялом оно вернее.

Старая нянька покачала головой. Завтра опять приедут её «до», опять весь день на землю не ступит. Так и будут носить, передавая из рук в руки, бугаи здоровенные.

Агжея и Колина малая упорно называла «папа», а Мериса — дядя. Нянька пыталась объяснить ей, что он «дада» — дедушка, но Пуговица мотала беленькой головенкой и упорно стояла на своём: раз «папа Ажей» говорит, что дядя, значит — дядя!

2. Заключение

Мир не очень изменился за эти полтора года. Но напряжённость в секторе постепенно ослабевала: в дэпах потихоньку писали, что противоречия между нашими мирами не такие уж и глобальные, да и население гораздо ближе и в психологическом, и в социальном плане, чем считалось раньше.

Локьё, начав возиться с Лесом, вызвал на «Леденящий» полдесятка подходящих тому по возрасту племянников и всерьёз увлекся воспитанием детей.

Энрек осел на Тайэ, но вел там далеко не отшельнический образ жизни. Он ухитрился влезть в десяток весьма странных историй, и не закончил бы обучение, если бы капитально не обморозился. Болезнь приковала его к постели на полгода, но нервной системе пошла на пользу.

Колин с головой ушёл в политику. В нашу, имперскую. Придуманное нами равновесие требовало, чтобы в Центральных мирах Империи продолжали питать милитаристские иллюзии.

Комкрыла проводил совместные с Содружеством военные учения. Он догадывался, к чему приведёт это странное перемирие. Впрочем, и я уже догадывался, что будет, когда войдёт в силу настоящий наследник крови дома Аметиста — Эберхард Эйбол. Только сформулировать вряд ли бы смог. Истинное знание существует само по себе, вне процессов нашего мозгового вещества. Оно — просто существует. Хотя с трудом сводится к человеческим словам и понятиям. Разве что иносказания выручают…

В целом — понятно было, что с усилением дома Аметиста вся наша система сдержек и противовесов рухнет в одночасье, юг Империи развернётся ядовитыми зубами к своему же центру, а в Домах камня прольётся кровь, которая поглотит большую часть ленивых и слабых.

Но всё это будет потом. И я успею ещё выучиться, разобраться в детях и обеспечить грантскими охотничьими всех капитанов, мечтающих завести на корабле собаку.

Мы отыграли почти два десятилетия условного мира. И ты сам решай для себя, стоило ли это жизней тех, кого уже не вернуть.

Я пока научился всего лишь не ставить вопросы ребром. Потому что истина — не рождается в споре. Она же просто не может быть выражена словами…

Я чувствую теперь, что иначе поступить не мог. Это было бы предательством самого себя. Если бы ты выбрал другое решение — это была бы твоя жизнь и твоё мироздание.

И не надо жалеть о прошлом. Если когда–то ошибся — не повторяй ошибок, вот и всё.

И знай — никто и никогда не сможет предвидеть будущее, если его творцы не закованы в твердь телесных понятий о мире. Мир — сначала тонкое и невидимое, и лишь потом из замыслов и причинных связей рождается твёрдое и способное плакать.

Content

Бэд Кристиан Последствия старых ошибок

Предисловие

История первая. Последствия старых ошибок

История вторая. Энимэ

История третья. Леопард против вашуга

История четвертая. Плайта

История пятая. Провалилась бы эта медицина

История шестая. Клинок

История седьмая. Семь запретов цивилизации

История восьмая. «Кто знает?»

История девятая. Сплошная нейрофизиология

История десятая. «Леденящий»

История одиннадцатая. Информация тоже бывает заразной

История двенадцатая. «Что угодно богам?»

История тринадцатая. «Кто чего боится?»

История четырнадцатая. «Судьба — дело подневольное»

История пятнадцатая. «Правило четвертого камня»

История шестнадцатая. «Тем временем…»

История семнадцатая. «Под горячую руку»

История восемнадцатая. «Заложник»

История девятнадцатая. «Провокация»

История двадцатая. «Двенадцатая поправка»

История двадцать первая. «Всего два часа»

История двадцать вторая. «Сон в зелёную ночь»

История двадцать третья. «Брикеты с мясом»

История двадцать четвертая. «Хаго»

История двадцать пятая. Полный неадекват

История двадцать шестая. Гибель «Каменного ворона»

История двадцать седьмая. Точка равновесия

История двадцать восьмая. «Два берега»

История двадцать девятая. Этюд в неприятных тонах

История тридцатая. «Немного больно, но…»

История тридцать первая. «Уж лучше бы пираты»

История тридцать вторя. «К вопросу о потери совести»

История тридцать третья. «Человек в белом»

История тридцать четвертая. «Приманка»

История тридцать пятая. «Вкус крови»

История тридцать шестая. «Оба маятника»

История тридцать седьмая. «Один на один»

История тридцать восьмая. «Богам снова было плевать»

История тридцать девятая. «Предательство»

История сороковая. «Кровь с ножа»

История сорок первая. «Изнасилование, как способ»

История сорок вторая. «Мясорубка»

История сорок третья. «Как делается история»

История сорок четвертая. «Коварные маски сна»

История сорок пятая. «Истина, как мера правды и лжи»

Послесловие

2. Заключение