Последствия старых ошибок. Том 2

История двадцать пятая. Брикеты с мясом (окончание)

Саа, столица Аннхелла

Правительственная комиссия уже тусовалась в ангаре, разглядывая большие десантные шлюпки.

Разговор шёл о возможных удобствах и неудобствах полёта на военном транспорте.

Не все хорошо переносят проколы, но доставка гражданским кортом заняла бы двенадцать часов, а время дорого.

Перед отправкой принесли очередную видеограмму из военного министерства, которое параллельно вело собственное расследование.

Инспектор Джастин знал, что оно пожертвовало фон Айвином, чтобы отвлечь от настоящих шпионов, которых было поздно ловить и устранять.

Видеограмму, доставленную на кристалле прямо к шлюпкам, воспроизвели тут же, в ангаре.

На повисшем в воздухе экране возникло оплывшее лицо военного министра, требующего:

— Срочно и немедленно расследова…

Инспектор Джастин почувствовал головокружение. Этого ещё не хватало!

—… Расследова…

Помехи? Или министра заело, как попугая?

—…расследование прекратить до выяснения всех обстоятельств.

Стало непонимающе тихо. Не тот кристалл, что ли поставили?

Секретарь послал за техником. Экран перезагрузили.

— Расследование прекратить, по выяснению неожиданных обстоятельств! — Прозвучало теперь совершенно чётко.

Комиссионный люд зашумел. Инспектор Джастин, борясь с головокружением, обессиленно прислонился к опоре ограждения.

Что за чертовщина? Что значит, прекратить? Если кто-то ещё вмешался, то кто?

— Это что за хэдова Бездна? Уже никуда не летим? — спросил воздух перед лицом туповатый Ли Гарделин.

Воздух не ответил. Он был наполнен ругательствами, междометиями, смешками.

Были и те, кто настаивал на переполучении видеограммы. Затеяли голосование…

На запрос и переполучение ушло с полчаса. Кроме копии видеограммы пришли резкие комментарии секретариата министерства на тему: все ли пьяны в комиссии? Если нет, то пусть трезвые разъяснят прочим стоимость дополнительного запроса.

Плайта

— Анджей, поднимайтесь! Пока в министерстве очередной беспредел, мы вас успеем подобрать. В темпе!

Сообщение было странным и неожиданным. На экранчике спецбраслета капитана Пайела лендслер наземных войск южного сектора Колин Макловски был лыс, как коленка.

Хаго опять ничего не ответил, только кивнул. Потом долгим и странным взглядом посмотрел на Роса и повернулся к штрафникам.

— Коста, иди сюда.

Рукастый подошёл. Они с капитаном были почти одного роста, и встали глаза в глаза. Капитан, однако, покачнулся неловко, и штрафник его подхватил.

— Годен, — с усмешкой констатировал хаго. — Вот ты нас и повезёшь. Чтобы твои мозги раскачать, никакой паутины не хватит. Голова болит, боец? — спросил он строго.

Коста вытянулся, но кроме растерянности Энрихе в нём ничего постороннего не заметил.

Оно и верно — если в голове пусто, она и не закружится. Малоразвитые люди нормально переносят сдвиги по паутине. Их мозг особо не цепляется за «родной» вариант реальности. Он не очень-то различает ещё нюансы «своего» и «чужого».

А вот Росу досталось. Его бы усыпить сейчас от греха. Последствия по первости могут быть интересные и разнообразные, такие случаи иннеркрайт знал.

— Не боишься, боец, без грамотного второго? — весело спросил капитан. — Мы тебе рыжего посадим, но в самом крайнем случае — разбудишь меня. Но только — в самом крайнем. Надолго меня не хватит.

Он вдруг задумался, помолчал секунд десять, но потом махнул рукой. Поехали, мол.

Рос смотрел на него недоумевающее. Потом встал.

— С чего ты взял, капитан, что я вас отсюда не вывезу?

Энрихе смерил взглядом расстояние до пилота, вдруг придётся вязать?

— Я бы не смог, — спокойно сказал капитан.

— А тебе и не надо. Грузитесь! — скомандовал Рос и полез в шлюпку.

Это было прямое неповиновение, а не просто нарушение субординации. Но капитан постоял ещё секунды две, запоминая необыкновенный цвет неба, свистнул собаку и тоже полез в шлюпку. Видно, его и Роса связывали какие-то особенные отношения.

Подробностей полёта иннеркрайт не запомнил. Он спал.

Они долетели. Какая разница, как?

История двадцать шестая. Хаго

Линкор Империи «Каменный ворон»

Лендслер не облысел, он побрился.

Его пронзительные чёрные глаза захватили теперь принадлежавшую бороде территорию и намертво приковывали взгляд.

Иным борода добавляет властности и таинственности, здесь же она напротив маскировала страшную внутреннюю силу лендсгенерала Макловски.

Но хаго бросился к нему на шею — и лёд был сломан. Вместо чёрной ядовитой болотной жижи, в пролом хлынула живая, родниковая вода.

Энрихе оперся спиной о стену ангара «Каменного ворона» и закрыл глаза.

Ничего. Пока жив.

Он всё ещё не в родном, но в доме. Военный трибунал, Альдиваар и кровавые эрцоги — оставались далёким, хоть и неотвратимым сном о будущем. И нужно было как-то уйти из этой, чужой жизни, чтобы с головой окунуться в свою, какая бы она ни была.

Иннеркрайт оттолкнулся от стены, выпрямил спину и приготовился откланяться.

Последние три часа в шлюпке они уже просто спали, и это был самый приличный за последние сутки отдых.

Энрихе знал, что будет ещё «откат». Но в игру с паутиной он в этот раз не вмешивался больше необходимого, и резонно надеялся, что откат по нему не ударит.

Задача была выполнена: они не допустили дальнейшую мутацию борусов, сохранили планету — безжизненную, но здоровую и вполне пригодную для заселения в будущем.

Не лучшим образом все обернулось, но и не худшим. Остальное? А кому это важно?

Мир спасли? Так «спасателей» и рубят в первую голову. Зарубили бы и за меньшее.

Он приготовил пару вежливых фраз и ждал, пока лендслер обратит на него внимание. В том, что уговор не будет нарушен и имперцы его отпустят — Энрихе не сомневался.

Мгновения тянулись. Вот Колин разжал руки, скользнул взглядом по лицу Агжея, повернулся.

Иннеркрайт сделал шаг вперёд…

— Тебе нельзя обратно на «Леденящий», мальчик, — едва заметно покачал головой лендслер.

В его устах «мальчик» не прозвучало оскорблением. Генерал хорошо знал экзотианский протокол и употребил слово не в форме обращения, а в форме констатации статуса. Он давал понять Энрихе, что считает его в каком-то смысле членом своей семьи и ему не безразлично, что будет с ним дальше.

— Тебя требуют выдать не как заложника, — продолжал он. — Я ответил, что мы тебя ПОКА не нашли.

Лендслер говорил, как и положено в таких случаях, полунамёками и без лишних интонаций.

По его лицу человек несведущий вообще ничего не смог бы сейчас понять. Черты застыли, зрачки смещались настолько неуловимо, что требовался значительный опыт, чтобы прочитать что-то по их движению.

— Как чувствует себя эрцог дома Сиби? — куртуазно осведомился Энрихе.

— Твой отец в полном здравии, но ещё не принял командование. Он не возражает, если мы переправим тебя на Тайэ. Мне от тебя нужны биопробы. Делать придется дорого и красиво.

Хаго непонимающе уставился на лендслера, но иннеркрайт давно уже не был таким «мальчиком», как капитан «Каменного ворона».

Лендсгенерал имел в виду, что возвращать на «Леденящий» планируют контейнер с рубленой человечиной. А чтобы обмануть генетиков, у Энрихе возьмут пробы крови и тканей и вырастят немного биомассы.

Дорогой, но верный способ. Отец не против… Его тоже ждут обвинения в «сыновних подвигах».

Слава Беспамятным — Энрихе не родной, а признанный сын. Как признали, так и отыграют обратно.

Вот будет рад Пфайфер… Если, конечно, поймёт, что именно произошло.

Эх, сколько крови они попортили ему вместе с регентом, прошучивая тугодуму-барону его окаменевшее эго… Они с Бгоро Тауэнгибером вполне симпатизировали тогда друг другу…

Энрихе понимал, что регент поступил правильно, инициируя запрос к Совету домов. Ему нужно было отвести удар от дома Аметиста. Он не Локьё и не обладает таким весом в Совете, чтобы просто вычеркнуть из своей биографии неудавшееся знакомство.

Агжей, наверное, обиделся бы, обойдись с ним так его близкие и знакомые. А иннеркрайт даже не удивился.

Отец… Сердце Энрихе сжалось: отец отправлял его в укрытие, а весь огонь принимал на себя. Ведь именно он вызвал сына, он передал командование дураку-регенту…

Иннеркрайт коротко кивнул и развернулся, чтобы собрать немногочисленные вещи и закончить дела со «своими» алайцами.

Однако уйти так, как положено по протоколу, не получилось. Агжей догнал его и некуртуазно загородил дорогу. Да ещё и в плечо вцепился.

Энрихе с ним силой мериться не собирался, хотя мальчишеское желание возникло. Остановился.

Да, помериться силой с капитаном было бы забавно: физически он явно сильнее, а психически не умеет почти ничего, хотя тяжёл очень… Страшно тяжёл.

Уровняла бы его неумелость их шансы?

Жаль, что вышло так, что проверить это не удастся, скорее всего, никогда. Сейчас лишних сил нет. И вряд ли они ещё встретятся.

Иннеркрайт только хотел открыть рот…

Но капитан на него и не смотрел. Он смотрел на лендслера.

— Колин, так нельзя! Ему надо дать хотя бы отлежаться дня два! На Тайэ я был, там совсем не курорт! Может, вообще…

Энрихе усмехнулся: ну и буря эмоций по пустякам.

— Только на Грану или на Тайэ, — перебил капитана лендслер. Брови его сдвинулись, хоть голоса он и не повысил. — В любом другом месте его найдут через неделю. — Макловски чуть заметно покачал головой, не желая обсуждать то, что, по его мнению, обсуждению не подлежало, но продолжил. — Его обвинили в том, Анджей, что в сумме натворили вы оба. И искать будут соответственно. Я не уверен, согласится ли его принять на Гране Великий мастер. На переговоры времени нет. А на Тайэ у меня родня.

Ответ был резким, но хаго не обиделся. И плеча Энрихе не выпустил.

— Может, пусть слетает к своим? Попрощаться?

— Чем быстрее Энрека не будет в секторе, тем будет лучше и его «своим». Иннеркрайта, Анджей, будут искать не совсем привычными тебе способами. Я бы оставил его при себе, но риск слишком велик. А мастера зверей способны дать ту защиту, которая ему нужна.

Капитан снизошёл, наконец, до работы мозгами.

— Колин, мы кого-то ждём?

— Правительственную комиссию.

— Но ведь?..

— В течение суток пройдёт откат. Часть теперешней изменённой реальности будет замещена наиболее весомыми кусками старой. Я думаю, комиссия всё-таки будет. И нам следует в темпе уничтожить генераторы, над которыми поработали наши неведомые… союзники, и отправить Содружеству посылку с «телом Энрека». Эрцог будет «безмерно огорчён потерей сына». После чего в секторе начнётся такой огненный ад, что никакая комиссия на Плайту высадиться не сможет в принципе. Мы позволим Локьё выдавить наши силы из приграничья. Это и будет минимальная плата за всю эту историю. Империя потеряет часть спорной территории, эрцог потеряет сына.

— Это не свинство называется с нашей стороны, нет?

Лендслер вздохнул. Ему не хотелось отвечать, но он ответил.

— Это называется грата. Подчинение материи свободной воле.

Иннеркрайт видел, что капитан ничего не понял. А вот командующий, оказывается, знает и о работе с паутиной. И вполне осознает, что именно произошло.

Энрихе очень внимательно читал его биографию — там не было ни слова про обучение в каком-либо из высших домов Содружества, значит, мастерáм Зверя доступно больше, чем предполагают. Забавно.

— Тогда я его хотя бы провожу, — сказал капитан и потащил Энрихе по коридору.

— Не надо меня провожать! — иннеркрайт повысил голос и высвободил руку, когда командующий уже не должен был их слышать. И добавил уже мягче. — Иди, лучше генераторами займись?

— Почему — не надо? — капитан был прямой и острый, как лазерный бур.

Энрихе остановился, заставил себя посмотреть хаго в глаза и сказать простое, то, что тот поймёт:

— Я хочу побыть один.

Капитан кивнул. Этого ему тоже хотелось.

— Но только попробуй смыться не попрощавшись! — предупредил он.

— Хорошо, — выдавил улыбку иннеркрайт.

Энрихе знал, что это будет трудно, но он попрощается с хаго. Попрощается после всего, что сейчас сделает. И, может быть, даже скажет ему, что именно сделал. Чтобы разочарование наступило сразу, а не позднее.

Чтобы он смог увидеть это разочарование. Увидеть, как умрёт так и не родившаяся дружба. Редкое впечатление…

Хаго — они такие. Они не прощают поступков, продиктованных законом неволи.

Хаго…

В далёких горах Истока, там, где вечный холод и никогда не приходит лето, так называют охотников на гакхи, свирепых хищников с ценной шкурой и двумя рядами острых зубов.

Только хаго может один на один со снегом годами обходить ловушки, смотреть в глаза белой бездне и смеяться чему-то, понятному только ему.

В мире людей хаго иногда беспомощны и задают смешные вопросы, но даже чёрная бездна боится охотников на гакхи. Ведь бездна наивных глаз — самая глубокая.

Энрихе свернул в сторону карцера, спросил у проходившего мимо дежурного про алайцев.

Тот вызвался проводить. Видимо, все необходимые распоряжения капитан Келли отдал, и дежурные были в курсе.

В карцер его пропустили без проволочек. Это был даже не карцер, а наскоро приспособленная под незваных гостей каюта.

Иннеркрайт вошёл в довольно просторное и хорошо обставленное помещение. Двое алайцев встали ему навстречу.

— Счастлив освободить вас обоих, — с улыбкой сообщил иннеркрайт.

Алайцы верят, что смерть — это и есть настоящая жизнь. Хорошая вера для тех, кто воюет. Война день за днём приближает таких «верующих» к мечте.

Энрихе очень устал, но только его воля могла «раскрыть» бойцов, дать силу словам, поглотить сознание.

Он положил алайцам руки на плечи и со словами: «Дети мои, вы — свободны» — вынул их жизни из паутины.

Всё.

Тридцать секунд и два бездыханных тела повалились на пластиковый пол.

Иннеркрайт покачнулся, тяжело дыша, опустился на чьё-то спальное место. На душе было омерзительно.

Паклай не раз и не два закрывал его на Плайте собственным телом, да и второй боец себя не жалел.

Он привык к их тонкогубым зеленоватым лицам, к резким всплескам эмоций, даже к странному, раздражающему запаху.

Их кровь смешалась тогда, во время сумасшедшего старта с Плайты, и значит, он только что убил почти кровных братьев. Заблудших, порочных, но важно ли это после пережитого вместе?

Он наклонился, закрыл Паклаю глаза, и вдруг понимание обожгло его словно огнём.

Он видел записи последних разговоров отца и капитана алайского «Когтя», Бризо.

Когда Бризо называл капитана «Ворона» живым, в его глазах он был нежитью. Мертвецом, который остался в мире живых. Высшей формой жизни с точки зрения извращённого менталитета «змеиного народа».

Энрихе потёр виски, выждал положенное время, убедился, что алайцы мертвы, вышел в коридор и, кивнув охраннику, отправился собирать вещи. На лице его не отражалось ничего, кроме усталости.

* * *

Когда-то домов камня было девять. Они символизировали девять энергий этого мира, девять его цветов.

Дома Аметиста и Сапфира, ныне процветающие.

Дома Оникса и Ильмариина, зелёного камня, добываемого на Итрее, планете четырёх солнц, ныне отодвинутые более сильными, но сохранившие чистоту крови Истока.

Дом Обсидиана, остатки которого смешались с живущими на Гране.

Дома Белого Нефрита и Блезиара, угасающие и разъедаемые внутренними противоречиями, склоками и генетическими болезнями.

Дом Нарьяграат — Темного королевского граната, эрцоги которого склонны считать себя единственными наследниками императорской крови.

Дом Кешлы — разбитого, проклятого камня. Мёртвый дом.

Энрихе сам не понимал, отчего всплыла в его памяти эта генеалогия, и почему генеалогическое древо заслонило вдруг лицо Агескела Эйвори, сродного брата эрцога дома Нарьяграат. Ублюдка, вечно кривящего губы и возникающего в родовом зале Алдиваара, как тень между вековых колонн из тэрранских склитов.

Тэрра была искусственной и искуснейше воссозданной копией некогда утерянной Земли. Геологи и инженеры скопировали её до мелочей по старинным картам.

На ней было пять континентов, названных в честь земных — Акрика, Америа, Эвроза, Азиа и Арктида.

Родовое поместье дома Нарьяграат было, как и на Земле, расположено на самом благоприятном по климату континенте — Арктиде. Вечнозеленые леса, шипение гейзеров, воздух, пьянящий и влажный.

И черные глаза Хелеки Эславэ… Здесь, на Тэрре, он впервые увидел её.

«Сердце опять проснулось, — поморщился Энрихе, растирая грудь. — Как некстати».

И тут же кто-то выразил желание войти: замигал сигнал над дверной мембраной.

Оказалось, медик. Помозолил глаза непривычной красной формой, помахал диагностическим приборчиком, построжился, но ушёл, когда Энрихе объяснил ему, что вынужден срочно лететь восвояси.

Хаго явился спустя пару минут после медика, едва разошлись.

Сейчас начнётся…

Энрихе не собирался объяснять своё поведение, но хоть что-то говорить всё же придётся? Или — промолчать?

Они встретились глазами. У капитана были зелёные с золотыми искрами глаза.

Энрихе показалось вдруг, что зелень в них та же, что и на лицах убитых алайцев. Труп. Ходячий мертвец. Потому его и убить не могут…

Кровавые эрцоги считают, что бессмертных нет. «Все смертны, и так будет со всеми» — написано в их родовом зале на Тэрре, в доме Нарьяграат, наследников утраченной императорской крови.

Только сейчас Энрихе вспомнил, ГДЕ он видел выгравированный на «Каменном вороне» девиз — «И так будет!» Это и был девиз дома Нарьяграат. В старой, позабытой уже огласовке.

Перед глазами иннеркрайта словно бы вспыхнула молния, он покачнулся…

— Вот псих, — сказал, подхватывая его, капитан. — Сразу надо было тебя изолировать. Мне ещё в коридоре твоя морда лица не понравилась.

Он замысловато выругался, переводя Энрихе в горизонтальное положение и нажимая подбородком на спецбраслет.

— Куда я попал? Навигаторская? Медиков в двадцать четвёртую. Бегом!

Из отчёта импл-капитана Пайела

— Нервное истощение, — констатировал медик. — Да и контакт с вирусом даром не прошёл. Если иммунитета изначально нет, то даже после вакцинации остаются кластеры вируса, встроенные в ДНК.

Вошёл Колин. Он был закрыт эмоционально настолько плотно, что я смотрел на него и не узнавал.

— Готовьте капсулу для транспортировки, — сказал он медику. И пояснил. — Я попросил, чтобы Энрека взяли на ЭМ134. Курс не совсем совпадает, придётся корректировать, но так ему будет легче перенести дорогу, чем на шлюпке.

Я покачал головой.

— Он даже отца не увидит. Он же всё-таки почти спаситель цивилизации, а мы его, как мешок с дерьмом…

— Зато отец увидит его. Иди, встречай. Эрцог прибыл без приглашения, чего я за ним раньше не замечал.

Я нахмурился. Сначала не понял, причём тут эрцог, но тут же пиликнул браслет: пришёл запрос на стыковку и отчёты дежурных.

Выходило, что мы сейчас принимаем в седьмой ангар капитанскую шлюпку с «Леденящего». А в шлюпке эрцог Локьё с неприлично малым числом сопровождающих.

— Он нам так доверяет, или дело настолько плохо? — спросил я.

— Думаю, плохо.

Колин был внешне спокоен, но меня это не обнадёживало. От него не дождёшься открытых реакций. Сказал плохо — значит, так и есть.

Я быстро пошёл по коридору по направлению к ангару. Если Локьё — условно «один», то есть без положенной ему по рангу свиты, то дежурного за ним не пошлёшь, это будет уже даже не хамство… А что, интересно?

Набрал на браслете Млича:

— Ивэн, ты шлюз гостям уже дал?

— А что, проблемы с «гостями»?

— Да нет, опаздываю. Они вышли уже?

— У входа в ангар твой эрцог торчит.

— Прямо один, что ли?

— Только что матом послал обратно в шлюпку охранников. Интересное выражение. Я записал.

Млич был в своём репертуаре.

— Абэ то да хэрбэ, — выругался и я.

— Давно по экзотиански ругаться начал? — усмехнулся навигатор.

— С Къясны.

— Я тебе видео перегрузил. Вон он, видишь?

На экранчике браслета длинная фигура эрцога согнулась возле огромного ящика, похожего на саркофаг.

А откуда у нас в ангаре такой подозрительный ящичек? Почему я не в курсе?

Чмокнул шлюз, раскрылась, как цветок, дверная мембрана, и первое, что я увидел — торчащую из не заваренного железного ящика-саркофага худую зелёную ногу со скрюченными пальцами.

Это и были, видимо, предполагаемые «останки Рико» вперемешку с алайскими.

— Нельзя их вместе, — задумчиво сказал Локьё, взирающий на ногу без видимой брезгливости. Он стоял, уставившись в саркофаг, роста ему на это хватало. Рядом с ним висел в воздухе багажный контейнер. — Не было здесь алайцев по официальным приказам. Скажи, чтобы готовили другую коробку, эта — не подойдёт.

— Сейчас распоряжусь, — я потянулся к браслету. — Ты совсем один?

— Последнюю родню разогнал. Официально — я убит горем и никого не принимаю. А вот неофициально у меня есть отдельный ангар для неформатных визитов и пара вопросов к вам, комбинаторам. К обоим! — эрцог нехорошо улыбнулся.

— Только ко мне. У твоего сына сильное нервное истощение и последствия контакта с борусами. Боюсь, он не в состоянии отвечать.

— Сын?

— А что, уже нет? — на этот раз я дерзил вполне осознанно.

Но эрцог только хмыкнул.

— А ты знаешь, «защитничек», — сказал он, разглядывая скрюченные зелёные пальцы на алайской ноге, — что обвинили в произошедшем одного Рико? Тебя — даже и не заметили. Именно он, по версии нашего военного совета, уничтожил заводы на Плайте… — эрцог отвёл взгляд от саркофага, уставился на меня и рыкнул. — Так что убери эту зелень! Только алайцев мне сейчас не хватает!

Он брезгливо отряхнул руки, словно касался изуродованных человеческих останков не только глазами.

— Марш в капитанскую! Или где вы там обычно… — он опять оборвал сам себя на полуслове и выругался.

Однако на убитого горем эрцог был совсем не похож. На озабоченного, скорее. Видимо, перебирал возможные варианты дальнейших действий.

Мы двинулись по коридору. Багаж эрцога тащился за ним следом.

— Инспектор Джастин — здесь? — буркнул Локьё.

Я растерялся. Потом вспомнил: Колин сказал, что правительственная комиссия всё-таки будет, а с нею, видимо, и инспектор.

— Ждём.

— Ну, вот и ладно. Сначала у меня будут вопросы к лендслеру, потом — к тебе. Эта дверь — капитанская?

Я кивнул.

— Иди пока, поработай. Я уже сообщил своим, что получил труп Рико и безутешен. Сейчас начнётся. Удар будет через сорок четыре минуты с направления восток-восток, надир: 17/8/0. Иди, не стой столбом!

Что значит «удар будет»?

Я доскакал до навигаторской, но осознать смысла сказанного не успел.

Эрцог слил мне, как экзоты будут выстраивать манёвр? Зачем? Чего он хочет? Или — не манёвр? Он ведь сказал — «удар»?

Навигатор зависал над картой. Его тоже что-то напрягало.

На пульте валялись пирамидки жевательной резинки, и он, кивая мне, сунул в рот ещё одну.

Ивэн Млич называл это — думать челюстями. Процесс жевания, вопреки общераспространённому мнению, помогал ему сосредоточиться.

— Млич, вест-вест-надир, что у нас там?

— Ничего.

— Вообще?

— Разведка полагает — брошенная противником ремонтная база.

— Ясно. Переполяризация, курс 17–34. И свяжи меня с комкрыла. Лично, по выделенке, через доступ лендслера.

Млич не удивился, он ко мне, к сумасброду, давно уже привык.

Генерал Дайего Абэлис был весел и даже расслаблен. Или он был из тех, кому чем хуже, тем лучше, или ещё не осознал глубины маячащей впереди бездны.

Комкрыла едва перевалило за сто — и в плане новых ощущений у него всё пока маячило впереди.

— Доброго времени суток, — поздоровался я сдержанно. Не смог враз сообразить, сколько же у нас по корабельному времени?

— Доброго? — удивился комкрыла, и, видя рядом со мной не Колина, а Млича, которого посчитал за мебель, продолжил панибратски: — А морда чего такая опухшая? Ну-ка, в плане артподготовки, отвечай не думая — у нас сейчас утро или вечер?

— Без разницы, — сказал я спокойно. — Потому что операцию экзотианцы начнут через сорок две с половиной минуты. Направление удара — вест-вест-надир. Вест17/8 — надир полный.

— Там у них нет кораблей, — сразу включился Дайего Абэлис.

— Значит, есть что-то ещё.

— Время удара точное?

— Не в курсе. Больше — ничего не знаю. Разведданые. Лично от эрцога Локьё. Он сейчас с Колином общается.

— По-онятно, — протянул он, и экран погас.

История двадцать седьмая. Полный неадекват

Линкор Империи «Каменный ворон»

Из отчёта импл-капитана Пайела

Пространство ещё лопалось и гудело, но я уже видел — второго удара не будет.

Экзотианской эскадре больше не выдать такой каскад энергии, что обрушился было на нас.

Восемь минут понадобилось светочастотному удару, чтобы накрыть место дислокации крыла, учитывая скорость дрейфа, звёздный ветер, растянутость боевого построения и кривизну пространства.

Но и мы не дремали. Благодаря эрцогу Локьё, который не просто предупредил, но и назвал точные координаты в условиях полной сферы.

Мы развернули крыло на 90 градусов. На более хитрый маневр не хватило бы времени.

Раскалённым потоком плазмы корабли качнуло, но отражатели удержали. Мы даже не откатились. И для ответного удара нам достаточно было всего лишь перестроиться относительно оси зенит-надир.

Эскадра Содружества все эти дни противостояния у Плайты копила энергию, планируя смести наши корабли одним выверенным ударом. Опасная тактика, учитывая, что получилось в итоге.

Теперь уже мы имели очень серьёзное преимущество в энергетическом плане.

Удар истощил не только накопители противника, подвешенные в точке, координаты которой «сдал» нам Локьё. Частично разрядились и аккумуляторные батареи боевых кораблей.

И мы могли им та-ак ответить…

Но мы не ответили.

Мы откатились назад, пропуская обалдевших экзотов за условные границы орбиты Плайты. Как будто их замысел удался. И мы бежали, поверженные.

На моём корабле оставался эрцог Локьё, рисковавший своей жизнью в нашей тёплой компании. И на моём корабле был Колин.

Трудно было представить более-менее нейтральную территорию, где они могли бы встретиться вот так: лицом к лицу.

Эрцог не пошёл бы даже на полуофициальные переговоры на территории Империи. Но в открытом космосе, у едва не уничтоженной планеты, где сошлись в противостоянии две эскадры… На корабле, имевшем очень сомнительное отношение к командованию и носившем легендарное для Содружества имя…

Нити сошлись.

Экзоты очень ценят схождение нитей. А Колин оценил риск, на который пошёл эрцог Дома Сапфира, подставив самого себя под удар собственной эскадры.

Этой встречи просто не могло быть. Имперская субординация и этикет Домов Содружества рыдали в голос. Но я не мог не верить глазам — из капитанской в навигаторскую меня выгнали имперский и экзотианский командующие.

Они были примерно равны друг другу по полномочиям. В Империи выше лендслера только адмирал и военный министр. В наших традициях лендслеру подчиняются и космические войска сектора на уровне командиров крыла. А в традициях Содружества — напротив, наземники подчиняются космической эскадре.

Я не знаю, о чём говорили Дьюп и Локьё, но то, о чём договорились, было очевидно. Мне.

Даже сдержанный Келли пару раз оглянулся в недоумении. А Млич так вообще сидел, уткнувшись подбородком в грудь и сцепив за спиной руки. Он словно бы связал сам себя, оправдывая наше бездействие.

В навигаторской было смертельно тихо. Только эхо энергетического удара — разночастотная вибрация — давила на виски и била по нервным окончаниям.

— Анджей, — прорезался Колин. — У тебя «на входе» три средние шлюпки. Похоже, их зацепило слегка. Возьми в ангар, подержи, пока ремонтники не подойдут. И военный госпиталь вызови, до гражданского они достучаться не могут.

— Комиссия? — спросил я хрипло.

Колин кивнул.

— Распорядись. И зайди ко мне.

Млич расцепил руки, нервно пробежался по пульту, переключаясь на лидары внешнего обзора. Магнитное «зрение» «Ворона» барахлило, температура обшивки и помехи не давали нам лоцировать даже то, что у нас под брюхом.

— Вон они, чиновники твои, болтаются, чтоб их дакхи съело! — выдохнул он, вложив в эту фразу всё накопившееся раздражение.

Мальчику не дали пострелять.

Я усмехнулся. Глянул: действительно болтаются. Помятые такие. Даже подача аварийного сигнала не работает.

Видимо, их со стороны противника засекли и нам слили. Мы бы их не поймали в ближайшие полчаса из-за магнитных возмущений после светочастотного удара.

Ярость и растерянность Ивэна Млича были понятны. Он был не в курсе всех этих околополитических игр. Однако хамить и ругаться — это моя привилегия. По крайней мере — на «Каменном вороне».

Я аккуратно взял навигатора за шиворот, приподнял как котёнка, встряхнул. И посадил в навигаторское кресло.

— Мои? — спросил с деланым недоумением. — Из «моих» там только инспектор Джастин. А у него есть дурная привычка инспектировать всех подряд, кто под руку подвернётся. Келли пойдёт встречать его, а ты, надеюсь, и так меня понял?

Ивэн кивнул и закашлялся. Гнев — не только поражает печень, ещё и горло. По крайней мере, эйниты так считают. Если сдерживаешь злость и не даёшь ей выйти словами через горло — можно заработать ангину. Или по шее получить.

— Словами в следующий раз, — сказал я, похлопав навигатора по спине. — Что-нибудь вроде: капитан, я не понимаю, почему не стреляем? Не гарантирую, что стану объяснять, но так будет лучше.

— Есть, капитан, — выдохнул Млич. И уставился на меня со всей своей упрямой бескомпромиссностью: — А почему не стреляем?

Я пожал плечами:

— Пойду выяснять.

До капитанской я, однако, не дошёл. Колин вырулил мне навстречу и лёгким наклоном головы поманил в соседний коридор.

Он молчал. И я молчал.

Но я быстро понял, почему он молчал.

Помятые члены комиссии уже вылезли из шлюпки и мотылялись по ангару.

Шлюпку, на которой прилетел Локьё, Келли отогнал в капитанский бокс, но рядом со шлюзом всё ещё стоял злополучный железный ящик с крупно нарубленными алайцами. Отправлять я его не разрешил, а куда девать — не распорядился.

Амбре в ангаре висело непередаваемое. Желтые пупырчатые когти на скрюченной зелёной ноге не вызывали рвотных порывов, пожалуй, только у нас с Колином.

Да ещё у инспектора Джастина. У того, судя по выражению лица, и без ноги забот хватало. Инспектор был бледен не в плане особенной экзальтированности — он плохо переносил проколы и тряску.

Келли уже понял, что оплошал. И вызвал клининг-дежурных. Я велел ему быстренько организовать Гармана, чтобы проводить инспектора в капитанскую, или куда он попросит. Хватит ему с комиссией мотаться.

Остальных комиссионеров я дальше предбанника ангара пускать не собирался. Мыть за ними проще в одном месте.

Пока я здоровался с инспектором, члены комиссии разбрелись по углам, смущаясь моего пристального внимания к их неутончённым манерам. Однако какое-то подслеповатое чучело, воняющее пудрой и парфюмом похлеще рвоты, заблудилось и ткнулось нечистым рылом непосредственно в саркофаг.

Я подскочил и в раздражении захлопнул крышку… Нога хрустнула…

Из напомаженного мужичка так и полилось.

Спасла меня бригада медиков, загородившая останки несчастного алайца, с которыми я обошёлся так неуважительно.

— Давай-ка их с порога в госпиталь заворачивать, — тихо сказал Колин. — Нам здесь столько высокопоставленных чиновников не разместить. Гостевых кают не хватит. Гони их в общий зал и быстро готовь шлюпки. Как только магнитное возмущение опустится хотя бы до восьми единиц по Майеру, гони их всех в шею.

Я кивнул.

В конце коридора показался улыбающийся Гарман. Первый раз он именно такой, радостный и лопоухий, был самым необходимым сейчас человеком. Спокойствие и доброжелательность распространялись от него волной.

А позади Гармана маячил… бледный как смерть Энрек. Не успели мы парня на эмку переправить, не до него нам стало. Но из медблока-то его какой гад выпустил⁈

Я огляделся по сторонам, но никого подходящего не нашёл, чтобы иннеркрайта из ангара убрать. Энрек, хоть и полудохлый, та ещё сволочь упёртая. Пришёл на одних нервах, но чужие попортит запросто.

— Колин? — позвал я негромко.

Однако лендслер сам заметил иннеркрайта. И пошёл ему навстречу.

Линкор Империи «Каменный ворон», капитанская каюта

— Карты на стол, Адам! — Локьё приподнялся навстречу входящему в капитанскую инспектору Джастину. — Мы попали в безобразную историю!

Дверь снова зашипела, и на пороге образовался генерал Мерис.

— Рад видеть всех! — провозгласил он весело.

На этот раз замполич все неприятные события пропустил, и лицо его сияло. Он тут же начал по-хозяйски оглядываться.

Развернул стол, приказал дежурному организовать напитки и закуски.

Локьё и инспектор переглянулись, и были вынуждены изобразить положительные эмоции. А Мерис, наведя порядок так, как он его понимал, уставился на багажный контейнер эрцога, нахально висевший посреди капитанской.

Локьё хмыкнул, стукнул по контейнеру согнутым пальцем, он раскрылся, и бокалы старинной вычурной формы закружились в радужном свете галодиодных ламп.

Ножки бокалов были оправлены в серебро, горла — то расширялись, то сужались, словно стекляшки пытались вздохнуть.

Инспектор Джастин поймал один из бокалов:

— С «Каменного ворона»? Того, первого «Ворона»?

Эрцог кивнул.

— Царский подарок… — расплылся в улыбке инспектор.

— Должно же на этом корабле быть хоть что-то от того, старого. — Локьё откинулся на спинку плавающего кресла, любуясь причудливым танцем подсвеченного хрусталя.

Генерал Мерис приподнял бровь и вытащил из-за пазухи небольшой футляр: чёрный, простой с виду, но с магнитными замками и гравитационной подсадкой.

— Неужели акья? — удивился Локьё, приглядевшись к бутылке. — Единственный коньяк, который, говорят, действительно не уступает Земным… Придётся временно переквалифицироваться в здоровые и пьющие! — он послал кресло к столу, ловко развернув его в движении. — Кого ещё ждём?

— Колина и Агжея, они грузят по шлюпкам твою комиссию, Адам. А то весь коридор заблевали… — Мерис вскрыл контейнер, и старинная стеклянная бутылка завертелась на магнитной подставке. — Больше, полагаю, ни одной комиссии не захочется проверять в приграничных районах разные сомнительные теории.

— Я полагаю, светочастотный удар был лучшим решением, — ухмыльнулся Локьё, принюхиваясь — генерал Мерис разливал коньяк.

— Ну… — протянул Мерис с фальшивым сомнением. — Если мои орлы и нашарят чего…

— То ты мне, разумеется, не сообщишь, — усмехнулся Локьё и поднёс бокал к лицу, откровенно наслаждаясь запахом. — А я бы очень хотел посмотреть на остатки этих «генераторов»…

— Я завалю тебя голографиями, — пообещал Мерис.

— Голографиями меня и свои особисты завалят. А мальчишку вы допросили? Может, он видел чего?

— Уговоришь Колина, так и допросим, — хмыкнул Мерис. — Он с ним носится, как Господь со своими камнями.

— На Джанге служил? — уточнил Локьё, резанув голубыми глазами замполича.

Тот расплылся в улыбке, и эрцог качнул головой — не угадал. Но шутка-то с Господом и камнями — с Джанги?

Шутку и в самом деле придумали в экзотианском Поясе Дождей. Но не на столичной Джанге, а на соседней Яа. А уж потом имперская разведка подкинула её колонистам, дабы поумерить авторитет Зелёного эрцога.

Смех — неплохое оружие, если использовать его с умом. Колонистам были нужны машины для обработки земли, оружие и резинобетон, а эрцог прислал им тогда алтарь для религиозной общины. Чтобы не кормились, понимаешь, но окормлялись.

Вот и пошла в народ шутка. Собирался, мол, как-то Господь на пикник и долго выбирал, что с собой взять — варёный картофель и яйца или изумруды с алмазами?

Выбирал-выбирал — да и выбрал по красоте. Долго шёл он потом по джунглям, проголодался, устал. И вот нашёл красивое место, открыл корзинку…

И зачем, спрашивается, тащил эту тяжесть?

Линкор Империи «Каменный ворон», капитанская каюта

Из отчёта импл-капитана Пайела

— Не рано этого, молодого, в нашу экзотическую компанию? — прищурился инспектор Джастин. — Не воду лить будем.

— Ну, экзот-то здесь только один, и он не возражает, — усмехнулся Локьё.

— Вот если бы ещё знать, кто «другой», — заметил, входя, Колин.

Я держался пока за его широкой спиной. Это была единственная здесь спина, способная скрыть две «лишних» фигуры разом.

Энрека повязать и вернуть в медблок не удалось. Что уж он там сказал Колину, не знаю, но тот взял его в капитанскую.

Иннеркрайт был тише воды, ниже травы. Он просочился в каюту, тенью скользнул к самому дальнему от стола креслу, замер, пробормотал что-то вежливое по-экзотиански и сполз на сидение.

— Кто — другой? — удивился инспектор Джастин. И смерил Энрека долгим, оценивающим взглядом.

Но Дьюп только загадочно улыбнулся, облокачиваясь на свободное кресло между Локьё и Мерисом. (Значит, мне придётся сесть рядом с инспектором Джастином, ну-ну…)

Генерал Мерис священнодействовал — он разливал коньяк. От бокалов поднимался тяжеловатый, терпкий запах.

Мне очень хотелось сесть, я устал так, что просто колени подгибались, но Колин стоял, и я тоже заставлял себя сохранять вертикальное положение.

Мало ли чего он задумал? Вдруг вообще сейчас драться придётся?

Инспектор Джастин нервничал, что было странным и неожиданным. Он сцепил тонкие сухие пальцы, приподнял плечи, готовый защищаться. И Локьё выжидал, напряжённый, как змея перед броском.

— У нас сегодня, видимо, будет день загадок. — Генерал Мерис поднёс бокал к лицу и вдохнул аромат, жмурясь, как кот. — Ну что, вздрогнули? Колин, мы тебя ждали! Давай тост?

Он один был весел и якобы расслаблен. Хотя расслабленность особиста — история, скорее, театральная, чем жизненная.

Колин поднял бокал, повертел, разглядывая. И предложил:

— За Уходящих?

Мерис, уже отхлебнувший напиток, едва не подавился.

— Я тоже заинтригован, — равнодушно согласился Локьё, отпил из бокала, скользнул взглядом по лицу сына и уставился на меня. — Я начал бы с молодого. А потом его можно будет отправить в койку и поговорить про генераторы. Ты где был, мерзавец, пока тебя с собаками искали? — спросил он и скривил губы в подобие улыбки. — Только не говори, что, где нашли, там и лежал. Никто тебе не поверит.

Колин уже успел очертить мне в коридоре круг вопросов, и я был морально готов. Мне предстояло всего лишь противопоставить свою волю троим (я знал, что Дьюп не станет давить), из которых двое знают о психической силе поболее моего.

— Приношу все возможные извинения, — сказал я твёрдо и медленно. — Но я не могу рассказать. Я дал слово.

Стало тихо. Эрцог ещё улыбался по инерции, но лицо его уже начало изменяться.

Ой, что сейчас будет…

Я всё-таки сел. На всякий случай. Так мне было легче удерживать хоть какое-то равновесие.

Черты Локьё исказились. Я ожидал взрыва эмоций, но он вдруг закрыл ладонями лицо, и плечи его задрожали.

Я подскочил, не сообразив в первую секунду, что с ним.

— Эрцог⁈

Локьё хохотал. Спина ходила ходуном, из глаз текли слёзы.

— Вот же вырастили мерзавца на свою голову, — бормотал он сквозь смех. — Рассказать кому — не поверят!

Инспектор Джастин крепился, но и его губы дрожали.

Мерис сдерживаться не собирался. Он поставил бокал, чтобы не расплескать, и откровенно ржал.

— Как он сказал? — переспросил Локьё, доставая тонкий, расшитый гербами платок. — Слово дал? Вот хаго! Ну, всего я от него ожидал, но такого! Значит, не расскажешь? — он повернулся ко мне и попытался грозно сдвинуть брови, но не смог и зашёлся в новом приступе смеха. — Разливай уже всем, Виллим, пусть мальчишки попробуют! Сил же никаких нет!

Мерис, стараясь смотреть только на бутыль и кусая от смеха губы, занялся коньяком.

Я оглянулся на Дьюпа. Тот не смеялся, но, встретившись со мною глазами, улыбнулся и кивнул на кресло, садись, мол. И я опять сел.

Мерис протянул мне бокал.

— Поблагодари эрцога за подарок, — инспектор явно имел ввиду посудину. Коньяк привёз Мерис. Я знал, что ни Локьё, ни Дьюп не уважают спиртное.

— Спасибо, — выдавил я. Бокалы выглядели совершенно обычно. Видал я у Локьё и поинтереснее. — Дорогие, наверное?

— Оценить их попросту невозможно. Цены им нет, — туманно пояснил инспектор Джастин.

Он изучил мою, вытянувшуюся от удивления физиономию: что ценного может быть в кухонной посуде?

Пояснил:

— Это бокалы с того самого, легендарного «Каменного ворона».

— Имя которого — ты самовольно присвоил, очернил и что-то там ещё в депах писали, забыл, — поддакнул Локьё, утирая слёзы. — Ты, вообще, чем-то думал, когда корабль именовал? Или тоже слово кому-то дал? Бабушке? — он всхлипнул от смеха.

Я пожал плечами. Не помнил, как в голову пришло именно это название. Не видел я в нем тогда ничего особенного.

— «И, чтоб сердцу легче стало, встав, я повторил устало: 'Это гость лишь запоздалый у порога моего, гость какой-то запоздалый у порога моего, гость — и больше ничего», — тихо продекламировал Колин, принимая бокал.

Я понял, что надо пить и глотнул чего-то крепкого, ароматного. Кое-как не закашлялся, а то ведь опять ржать начнут.

Энрек пить не рискнул. Сидел незваным гостем, уставившись в поданный Мерисом бокал.

— Ну что ж, — сказал Локьё. — Значит по «белым гостям» — у нас как ничего достоверного не было, так и нет. Летают вокруг, словно бабочки, сожравшие Кашера, того и гляди — цапнут. Давайте хотя бы историю, откуда мальчишка? Что там накопал про него фон Айвин?

Мерис обернулся к лорду Джастину. Я тоже.

Тот картинно развёл руками, щёлкнул пальцами, разворачивая в воздухе голоэкран.

— Мне ничего не жалко для друзей, но… — протянул он. — Смотрите сами. Если кто-то тут хоть что-то в состоянии высмотреть. Единственное, что меня смущает — запрос генетического департамента всё-таки был. Значит, они зацепились за что-то? Но — за что?

В воздухе над столом повис экран. На нем вилось многоуровневое переплетение линий и чисел. Я едва догадался, что это и есть генетическая карта. Моя.

— Сие я уже имел неудовольствие изучать, — кивнул Локьё. — Что тут вообще могло заинтересовать ваш проклятый генетический департамент? В «коридор» реомоложения он проходит, даже более чем. Парень — абсолютно здоров и…

Локьё вдруг нахмурился, встретился глазами с Дьюпом и замер.

— Ну и что? — спросил он уже совсем другим тоном.

— Два гена, — сказал Дьюп. — Коридор «проходимости» — один ген — второй или шестнадцатый. А у него «проходные» оба. Оба маркера на месте — 144-й и 86-й. И в генах «рабочие» оба аллеля.

— И что ты хочешь этим сказать?

— С уверенностью? Ничего. Но предположить, что именно это и заинтересовало генетический департамент — могу. Возможно, они решили, что в расчеты вкралась ошибка или анализы были «грязные». И захотели проверить. Но возможно и другое…

Дальше я вообще ничего не понял. Дьюп говорил что-то о комбинациях генов и редупликации. Выходило, что мой случай — из ряда вон.

Эрцог слушал задумчиво, инспектор Джастин хмурился, только Мерис продолжал улыбаться и ехидно поглядывать на меня.

Дьюп тем временем объяснял:

— Мы предполагаем сейчас, что «коридора» по обоим генам просто не может быть, исходя из закона Хеппига-Генрера: если даже от матери индивид наследует в аллели 86аа и 86аа, то от отца два одинаковых маркер-гена он получить всё равно не может, тогда пришлось бы предположить, что у человека две матери. А мужчин, сохранивших обе продуктивные копии 144 или 86 — в освоенной галактике нет. Значит, само существование Анджея — это повод очень серьёзно об этом задуматься.

— Колин, извини, я запамятовал, ты факультет какой именно философии заканчивал? — перебил вдруг Локьё.

— Общей.

— В Содружестве? — сдвинул в удивлении брови эрцог. — На Диомеде?

Колин кивнул, и Локьё задумался.

— Человек семь, насколько я знаю, закончило общефилософский? — уточнил инспектор Джастин. — Или восемь?

— Да… Я бы на месте старого Вашуга не то, что выгнал наследника, удавил бы, — скривился Локьё. — Я-то полагал, что это было что-нибудь из локальных наук: факультет философии слова или философии математики… — он покачал головой. — Общая философия… И с этим парень подался в армию…

— А общая философия — это что? — спросил я, видя, что эрцог реагирует как-то уж очень странно. Да и вообще мне надоело ничего не понимать.

— Общая — это общая, — Локьё постукивал пальцами по столу, размышляя о чём-то.

— На гуманитарных факультетах Содружества студенты сами набирают себе курсы, — пояснил Дьюп. — Кто какие лекции хочет слушать, те и берёт в свой учебный план. Есть какой-то обязательный минимум, я не помню. Обычно лекции собираются по определённым темам. От этого зависит то, что будет написано в дипломе. Общая философия — означает философия вообще.

— Это означает, что он прослушал ВСЕ курсы философского факультета, — вернулся из задумчивости Локьё. — Насколько я помню, их было как раз сто сорок четыре. По числу маркера редупликации. Действительно, удавить такого наследника — и то мало. Какую карьеру он загубил, даже Беспамятные не знают. За всю историю факультета таким вот образом его закончили только семеро. Шестерых я помню, они живут и здравствуют. Министр энергоресурсов Содружества Джебраил Крашен… Впрочем, вам это вряд ли интересно. Тебя вычеркнули из списков, Колин?

— У меня была тогда другая фамилия. Очередной конфликт с отцом. Поначалу он планировал моё образование иначе. Текущую фамилию я придумал позже. В институте у меня не хватило фантазии, и я взял материнскую.

— Тогда ясно, — кивнул эрцог. — Томаш Аселин Дайкост. Мать звали Аселин?

Дьюп задумчиво кивнул.

— Томаш Михал якобы погиб на охоте, — эрцог сделал маленький глоток, смакуя напиток. — Томаш Дайкост разбился на термошехте в соляных пещерах Акса. Сколько раз ты умирал, Колин?

Дьюп пожал плечами.

Эрцог и инспектор переглянулись, но вежливо помолчали.

У меня же услышанное никак не укладывалось в голове — гены, маркеры, общефилософский факультет… А я тут при чём?

История двадцать седьмая. Полный неадекват (окончание)

— Я перебил тебя, — кивнул Дьюпу Локьё. — Ты не сказал главного. Откуда, по твоему мнению, свалился на нас этот хаго? Я понял, что мутацией данный феномен быть не может, но тогда — что он?

Дьюп покачал головой.

— Цепочка мутаций показывает, что его предки прожили здесь не одно поколение. Раз генетический департамент не заинтересовался родителями Анджея, значит, признаки отца и матери сошлись в нём случайно. Я, конечно, могу смоделировать ещё кое-что, но боюсь вступить на зыбкую почву догадок. Может… ты мне поможешь, Адам?

— Я? — удивился инспектор Джастин. Но прозвучало это неискренне.

— Ты не бойся. Анджей же сказал, что он «слово дал», улыбнулся Дьюп. — Мы тоже вполне можем дать тебе какое-нибудь «слово», если присутствующие не против?

— Слово в плане чего? — удивился Локьё. Потом внимательно оглядел каюту, задержал взгляд на цветущей физиономии генерала Мериса.

Тот развёл руками. Шпионов на «Вороне» я действительно не держал. Боюсь, появись тут такой, оступился бы и упал в реактор. Ребята у меня в команде простые, могли и в известность меня не поставить.

— Как ты сказал, Колин? — Локьё потёр лоб. — 32-я хромосома идёт в материнской версии? Это что? Значит, этот щенок — прямой потомок землян? Но откуда быть контактам с землянами, если… — Локьё вдруг уставился на инспектора Джастина. — А ведь меня пару раз посещала эта мысль, Адам. Ну, где в Империи могли выучить такого, как ты? Многие поколения Домов Содружества развивали и усовершенствовали искусство владения психической силой, но здесь, на древних землях, а не в Империи.

Локьё говорил «здесь» таким тоном, словно имперцы в Ледяном Поясе и чихать не имели права. Но никого это не задело, и я тоже выбросил его фразу из головы.

Инспектор Джастин молчал. Дьюп был «закрыт», но спокоен. Мерис ухмылялся. Энрек сидел, прикрыв глаза и, может, вообще дремал.

Я растерянно переводил взгляд с одного лица на другое.

Локьё что?.. Сказал сейчас, будто инспектор Джастин — земной шпион?..

— А парень-то, часом, не твой, нет? — поинтересовался Локьё.

Инспектор отрицательно покачал головой.

— Жа-алко, — протянул Локьё. — Вот был бы предмет для шантажа… А чей?

— Я не могу, — выдавил сквозь сжатые зубы инспектор.

— Слово дал? — развеселился эрцог.

Мерис фыркнул и затряс головой, давясь смехом.

Инспектор Джастин молчал.

Локьё промокнул уголок глаза уголком платка.

— Хоть пожалел бы, что ли? — посетовал он. — Мне же нельзя столько смеяться после операции. Мне тряска категорически противопоказана.

— Могу предложить такой вариант, — Дьюп поставил бокал. — В плане общего сбережения нервов. Я буду предполагать, а ты, Адам, соглашаться или не соглашаться со мной. Это ты можешь?

Инспектор Джастин с сомнением покачал головой, потом посмотрел на спокойное лицо Дьюпа, на улыбающегося Локьё… и кивнул.

Лендслер погасил голограмму с моей генетической картой и начал.

— Я работал какое-то время в архивах на своей родной планете, на Тайэ, — он налил себе воды.

Дьюп, сколько я его помнил, всегда пил воду с гораздо большим удовольствием, чем спиртные напитки.

— Там сохранился архив? — удивился эрцог.

— Дневники первых колонистов, переписные листы… Плюс моя врожденная способность получать через чужой текст определённую невербальную информацию. Обычно я хорошо понимаю, что чувствовал человек, когда писал или фиксировал на видео. Отец, отметив в детстве эту особенность, лет с пяти отдал меня в обучение к мастеру Зверя. В семнадцать мне это, однако, наскучило, и я сбежал на Диомед. Позже, уже в военной академии, я обратился к имперским архивам второй волны колонизации. Тогда у меня впервые появились сомнения в достоверности современного понимания истории. Истории того, как и почему мы оказались в космосе. Дело в том, что в письмах первоколонистов из архивов Тайэ не было даже упоминаний о конфликте с метрополией.

Я тихонько достал упаковку йилана и занялся заваркой, предчувствуя долгий разговор. Мне было хреново, усталость накатывала волнами, но задремать я себе позволить не мог.

Дьюп говорил. Локьё загадочно улыбался и косился на инспектора Джастина. Только Мерис был беспечен и весел.

Для особиста любая интрига — прежде всего, задача, а не эпизод чьей-то жизни. А её раскрытие — спектакль. В переживаниях по поводу и без Мерис ещё ни разу не был замечен.

— Имперские архивные записи подтвердили мои сомнения, — продолжал лендслер. — В письмах колонистов второй волны тоже не было ничего о проблемах якобы умиравшей Земли. Люди радовались, делились надеждами на будущее, писали о скорых визитах домой… Связь с Землёй оборвалась неожиданно, словно бы внезапно закрыли невидимую дверь между старым и новым миром. И катастрофа старого мира никак не аукнулась в новом. Земля была просто потеряна. Долгое время её пытались найти, проблемы казались авторам писем временными, техническими, но…

Вода закипела, и Колин снова прервал рассказ. Я виновато зашуршал, пересыпая йилан в заварочный чайник.

— Пока всё всех устраивает? — спросил он.

Инспектор Джастин сдержанно кивнул. Локьё — пожал плечами. Для аристократов принципиальное значение имела только история Домов Камня. Письма каких-то безродных колонистов?..

— Я предположил, что катастрофа, будь таковая в действительности, оставила бы хоть какой-то след в архивах. — Колин вызвал над столом веер голографических копий архивных документов. Я знал, что он и читать может вот с такой же скоростью. Веером, многие тексты сразу. Но сам не рискнул даже сфокусироваться на этом калейдоскопе.

— И не ищи. Его нет, — перебил Локьё.

— Но никому это не кажется странным, — усмехнулся Дьюп. — А ведь даже наши, имперские, умопомрачительные генетические запреты пришли на эти земли вместе с колонистами второй волны, а не как эхо некой более поздней катастрофы в метрополии. Значит, связь прервалась по иным причинам. Нас почему-то больше не захотели видеть на родной планете. Что же мы натворили?

Дьюп помедлил. Я оглянулся на иннеркрайта. Он был бледен до зелени. Наверное, ему было плохо.

— А ещё меня всегда удивляла разница между двумя волнами колонизации. Особенно — достаточно обширное генетическое разнообразие экзотианцев и удивительная имперская скудность на фенотипы. Среди планет Содружества есть, например, заселённые людьми с абсолютно чёрной кожей. Есть алайцы, явные потомки Землян, но отличные не только в плане агрессивных мутаций. Имперцы же — все на подбор, как шарики для игры в кех. Нас что, сортировали намеренно? А доконала меня генетика, когда я взялся за неё основательнее. Почему-то именно в пробах имперцев, озабоченных проблемами генетической чистоты, было больше всего «сбойных», изломанных мутациями генов.

Я разлил йилан и Колин сделал глоток.

— Это то, от чего я отталкивался, — пояснил он. — Далее буду уже предполагать.

Я тоже уткнулся в чашку. Мерис хмыкнул и долил себе коньяка. Предложил эрцогу, но тот мотнул головой.

— Итак, я предположил, что Земля и в самом деле погибала. Только катастрофа была скрытой от неопытных глаз, вероятнее всего — генетической. А вызвана она была, например, перенаселением. Что следует из перенаселения при экстенсивном пути развития цивилизации, вы знаете: масса искусственных пищевых добавок, нарушение экологических норм при производстве пластиков, хлорирование воды, использование при строительстве фенолов и прочие риски для генетического здоровья нации. Обратите внимание — перенаселение изучается на всех университетских курсах, хотя ни в Империи, ни в Содружестве мы не сталкивались с ним НИКОГДА. Но мы прекрасно знаем, какие генетические поломки вызывают у sapiens sapiens те или иные экологические катастрофы. И прежде всего — это сужение коридора толерантности. Люди становятся агрессивными. Но на какой современной статистике основаны выводы наших учёных?

Локьё, наконец, заинтересовался. Он наклонился вперёд.

— Ты хочешь сказать, что проблема агрессивности нашего вида связана именно с перенаселением на Земле? Что это теперь зашито у нас в генах?

— Да. Логично предположить, что проблему перенаселения мы привезли с Земли. Там она была закреплена определёнными «сбойными» генами. И мы бесимся теперь на открытой территории, как сумасшедшие лабораторные мыши.

Локьё покосился на инспектора Джастина. Тот отвёл глаза.

— Ну, ладно, — с неохотой согласился эрцог. — Допустим. И что дальше?

— Первая волна переселенцев с Земли, экзотианская, была просто волной переселенцев на фоне общей скученности в метрополии. Среди «первых» были и генетически больные, и более-менее здоровые. Совершенно здоровых на Земле уже, видимо, в то время почти не осталось. Экспансия в космос подтолкнула эволюцию человека, как вида. Но только эволюцию здоровых. Они стали меняться. Они пошли по пути усложнения психических реакций. А окружали их тупые, эмоционально неразвитые и генетически больные соплеменники. Думаю, их было больше.

Я отхлебнул йилана. Это куда он клонит? Типа среди первой волны переселенцев здоровые ещё были, а среди второй — уже нет? Получается, это не экзотианцы психи и мутанты, а мы? Ничего так себе, подарочек…

— Процесс психической эволюции человека не был распознан землянами сразу. Внешне такие «психи» не выделялись. А общая агрессия в популяции всё росла. Я предполагаю возникновение множественных военных конфликтов. Во времена первой волны колонизации на Земле было много изолированных территорий со своими границами, так называемых государств. И когда коса нашла на камень, противники начали сражаться так, как умели. Развитые и богатые государства использовали идеологическое, социальное, климатическое и психотропное оружие, их менее успешные конкуренты противопоставляли соседям неожиданно возросшую психическую мощь: сдвижки реальности, устранение политиков, путём затягивания их в кармический «мешок» и прочие ваши прелести, эрцог, ты знаешь их лучше меня. Необъявленная война, возможно, так и не перешла в открытую фазу. Если бы о ней знали многие, я нашёл бы это в письмах колонистов второй волны. Но я не нашёл.

Локьё покачал головой.

— Вы не трогаете эйнитов, — сказал он.

Дьюп кивнул:

— Мы научились не трогать эйнитов. Но на Земле их приняли бы за шарлатанов, заяви они о своих возможностях. Потому я предполагаю, что война велась скрытно. Пока пара-тройка неумелых сдвижек реальности не поставила под угрозу существование всей планеты. Это заставило сильных мира того осознать: неважно, в чьих руках оружие судного дня, если день этот не наступит вообще.

— А какое у них было оружие? — рискнул влезть я.

— Реакторы антиматерии не использовались на кораблях колонистов первой войны. Возможно ядерное или биологическое. Вряд ли дело дошло до него. Но оружие изменяющих реальность — ещё опасней.

— Они победили?

— Нет. Они вряд ли составляли некую единую группу. Скорее всего, это была война всех против всех. На время этой войны первоколонисты оказались предоставлены сами себе. Противостояние на Земле, если судить по архивам моей родной планеты, продолжалось около двухсот сорока лет.

— Колония на Тайэ на двадцатом году колонизации оказалась на грани вымирания, — подтвердил Локьё. — На Домусе ситуация была не лучше, а на Гране…

— На Гране, как я понимаю, тоже вспыхнуло противостояние между агрессивными мутантами и психически эволюционирующими людьми.

— Да уж, — поморщился эрцог. — Мы вымирали, а грантсы взялись делить власть, за что и поплатились.

Дьюп закрыл глаза, вспоминая:

— Прошло сто лет, и на Домусе выросли Великие Дома, а Мастера Зверя выкинули в освоенный космос тех, кто мог подчинять и вести за собой толпы.

— Чего ж ты не ведёшь? — усмехнулся Локьё.

— Разговор не обо мне, — повёл могучими плечами лендслер. — Вернёмся к итогу. За эти триста лет поселенцы первой волны нашли не просто способ выжить без метрополии. Были освоены несколько пригодных для заселения планет в Поясе Дождей. И вот тут на Земле тоже произошло нечто, а вторую волну переселенцев стали готовить к экспансии в космос. Волну из тех, кого собрались удалить с Земли. Побеждённых, проигравших в этой невидимой войне. Будущих имперцев. Возможно, это были те, чья психика оказалась неспособна к изменениям. Они не могли воздействовать на реальность. Это стало для них страшным сном. Чтобы они не вымерли от генетических поломок, им нужен был Генетический департамент.

Дьюп налил себе ещё чаю.

Мы молчали. Инспектор Джастин смотрел в никуда, но не возражал.

— Другое дело, что ледяной аристократии уже не нужна была никакая Земля, — продолжал лендслер. — Когда «имперская» волна широко пошла в космос, люди первой волны уже изменились достаточно. Они не приняли пришельцев, хотя какое-то время терпели их рядом. Боялись метрополии. Не знали, что имперцев вытеснили с Земли, как проигравших. И в какой-то момент дверца клетки захлопнулась за ними.

Инспектор Джастин тяжело вздохнул и тоже взял чашку с йиланом.

— А этот? — спросил Локьё, кивая на меня.

— У меня две версии, — задержался на мне глазами Дьюп. — Или его предки прибыли с Земли позднее, нарушив некий генетический карантин. А раз такое возможно — значит, земляне живут себе где-то рядом и время от времени появляются среди нас. Или — все наши генетики идиоты, и гены могут, спустя столетия, восстанавливать структуру. Айяна, если вам интересно, за вторую версию. Она предполагает, что Анджей является для нас неким маркером. Пробной попыткой системы вернуться к первоначальному состоянию. У неё есть информационная теория этого процесса. И она предположила, что мы и физиологически должны чувствовать генетическую чистоту мальчика. Испытывать к нему необъяснимую симпатию, например.

Локьё поморщился, посмотрел на меня с прищуром. Потом повернулся к Дьюпу.

— У меня было ощущение, что мне лет одиннадцать, я у дядьки в поместье и подобрал у дороги щенка. Грязного, с закисшими глазами, но такого уморительно тёплого. Шерсти у него на пузе не было, и сердечко колотилось прямо сквозь кожу. Если б я его не забрал, он бы издох. Но щенок казался породистым. Кузины так пищали, когда дворник его отмыл…

— Ты не поверишь, — откликнулся Дьюп. — Мы познакомились в увольнительной. Щенок был пьян, как свинья. Но эта свинья так трогательно пыталась войти мимо шлюза, что я дотащил её до каюты и запихал башкой в раковину. Там и выяснилось, что наркотика он выжрал столько, что до утра дожить не сумеет. А сдай его медикам — завтра же вылетит с корабля. Но шея — да. Была уморительно тёплая, и жилка пульсировала, как у живого.

— А за что его тогда так ненавидел фон Айвин? — удивился Мерис.

— Исключение только подтверждает правило. Фон Айвин ненавидел Анджея как раз за тот интерес, который щенок подсознательно у него вызывал.

Я отметил, что фонайвиновскую ненависть обозначили в прошедшем времени.

И вспомнил курсантов в академии. Не любовь, нет, её я не замечал, но дикую ненависть некоторых из них. Совершенно безумную.

Из-за этих кретинов мне пришлось тренироваться с десантом и брать личный курс физической подготовки. Иначе прибили бы ненароком.

— Это невозможно. Из ничего… — пробормотал инспектор Джастин.

— Ты против? — заинтересовался Локьё.

Инспектор мотнул головой.

— Колин просто в очередной раз стемнил, — усмехнулся эрцог. — Томаш Дайкост закончил не общефилосовский факультет, уважаемые. Он закончил — историко-философский. Старому лорду нужно было прижать седалище и скушать обиды вместе с перчатками. — Он задумчиво погладил бокал и раскрутил его на столе. — Человек с таким развитым мозгом способен просчитывать миллионы вариантов событий. Боюсь, Колин не сглупил, бросив карьеру и отправившись в армию. У него, похоже, не было выбора. Он, не владея искусством предвидения, сумел просчитать, что будет, если его судьба не ляжет таким вот извращённым образом. Чего ты боялся, Колин? Мы проиграли бы войну с хаттами?

— Нет. Но после победы силы Империи могли быть подорваны настолько, что война с Содружеством вспыхнула бы в течение года-двух.

— И? Чья бы взяла?

— Проиграли бы все. Разработки, использовавшиеся против хаттов, не стали бы консервировать. Ты знаешь. Мы воевали там вместе. Борусы — не самое страшное из разработанного против хаттов оружия.

— Исследования по «живому железу»?

— Гадрат.

— Но… — сказал Локьё и замолчал. — Бездна и все её обитатели! Так вот куда… Но об этом — потом. Давайте выложим наконец всё, что у нас есть, и что можно говорить детям. Ты готов, Адам? Мы должны с тобой расставить последние точки над «и». Колин просто слишком молод. Будь ему хотя бы лет 200 — он просчитал бы и остальное. Или ты будешь молчать?

Инспектор не ответил.

— Ну, хорошо, — согласился Локьё. — Тогда я. Ты не можешь этого знать, Колин. Тебя тогда ещё даже в проекте не было. И… если бы ты не предложил приют моему сыну в своей семье, не дожидаясь моей просьбы… Рико разыскивает Агескел. Он, находясь достаточно далеко, не смог понять, что один человек не в состоянии сдержать искривление реальности и стабилизировать наложившиеся пласты. В одиночку это может только такая свинья, как он. И даже не предполагает, почему он это может. Путь подобной практики для нормального человека не приемлем. Но я был здесь. И я знаю. Это они устроили вдвоём. Один — нарушил схему надвигающегося изменения, вон тот, молодой и глупый, — эрцог кивнул на сына. — А второй стабилизировал наш вариант реальности. Может, и бессознательно. Вся его щенячья суть — равновесие и стабильность. Живое биение на ещё голом пузе. Однако Агескел решил, что всё это — дело рук одного Рико. И разыскивает его теперь, как личного врага. Единственное место, где мальчик может отсидеться — Тайэ, земля достаточных знаний, но принадлежащая Империи. Я благодарен тебе, Колин, что ты всё понял и не заставил меня просить. И потому я скажу сейчас, кто охотится на вашего щенка. Это — служба вашего, имперского, генетического контроля. Он для них — как красная тряпка для ущемлённого самолюбия. Адам не даст мне соврать: то, что было на нашей с ним памяти, — это именно противостояние Земли и службы генетического контроля. Эта история и закрыла дверь между нашими мирами. Возможно, ты прав: имперцы были изгнаны, но не смирились. Генетический контроль объявил естественные психические изменения на Земле не эволюцией, а угрожающей Империи мутацией. Болезнью, если угодно. Это вымарали изо всех доступных вам документов. Но мой возраст ещё позволяет мне кое-что помнить. Ваш Агжей — рассадник заразы, разносчик «не тех» генов. Они обнаружили его. И сделают всё, чтобы его уничтожить. Если дела будут плохи, я помогу ему укрыться у нас. На Къясне или в любом другом мире. Биографию изменим, это не трудно. А теперь — пусть дети идут спать. Нам, оказывается, нужно обсудить кое-что ещё!

Локьё возвысил голос.

Я смотрел на Колина, пока он говорил.

Я очень хорошо знаю его лицо — смуглое, хорошо очерченное с широко расставленными глазами. Рот его был прям до равнодушия, взгляд холоден и спокоен, но я-то видел — он ЗНАЕТ. Знает и это.

Айяне-то, ведь, тоже, скорее всего, за двести…

Тряхнул головой — мысли досаждали, словно мухи. Оглянулся на Энрека — тот спал или прикидывался.

— Хоть один вопрос можно? — я не имел права спрашивать, сам я не рассказал ничего.

— Можно, — Колин глянул скептически.

Эрцог сощурился.

— Я опять что-то сделал не так? На Плайте? Скажите хоть, что?

— На мозоль Агескелу наступил, — осклабился Локьё. — Сильно. Мне рассказывали, у него случился сердечный приступ на фоне «отката». Зол мерзавец был так, что тебе этого даже и не понять по скудоумию. Доживёшь до сорока двух, может, я и возьму тебя в Дом… — он помедлил. — Или я не прав, Адам? У землян это происходит в каком-то ином возрасте?

Инспектор Джастин разжал губы:

— Возраст раскрытия индивидуален. Описаны случаи, когда оно наступало в двадцать четыре с половиной, но я только читал об этом. Обычно всё происходит после тридцати. Агжея нужно было придержать для его же блага. Но вышло так, что инициацию он прошёл в неоправданно раннем возрасте. Я не понимаю, зачем эйниты…

Колин перехватил его взгляд.

— Хорошо, — перебил сам себя Адам, — я понимаю.

Ещё бы… Даже я уже понял. Эйниты сразу поняли, кто за мной охотится. И дали мне шанс, иначе я был бы уже раз пять мёртв.

— Ой, как всё запущено у нас, — усмехнулся Локьё и повернулся к Колину. — Значит, про Гендепартамент ты знал?

Лендслер кивнул. А Мерис сделал эрцогу ручкой, подтверждая, что не такая тупая в империи разведка.

— Вы, оба, — сказал эрцог, кивая мне на Рико. — Марш спать. Тут и без вас сейчас будет тошно.

Я вздохнул, вопросов у меня меньше не стало, подхватил Энрека и вытащил его из кресла.

— Колин, с ЭМ134 связываться?

— Чем быстрее, тем лучше — ответил за лендслера эрцог. Он коснулся взглядом лица иннеркрайта, хлопающего спросонья глазами, и едва заметно улыбнулся ему.

Тот кивнул. Вот так они и попрощались.

История двадцать восьмая. Гибель Каменного ворона

Линкор Империи «Каменный ворон»

Из отчёта импл-капитана Пайела

Как я хотел спать!

Рико висел на моём плече мешком. Он уже не пытался доказать своё происхождение от прямоходящих обезьян. Или от кого мы там все произошли? От баранов?

Дежурный, увидев, что я тащу по коридору иннеркрайта, кинулся мне помогать. Но я его послал куда-то. Тихо, но далеко.

В голове у меня творилось что-то невообразимое. Если бы один я — дурак, тогда ещё как-то ладно. Но все! ВСЕ в обитаемой Вселенной — идиоты!

И как я понял, экзотианцы тоже не многим информированнее наших.

Ледяная аристократия — сама по себе, остальные выкручиваются, как умеют. Разве что, генконтроль не вычищает у них самых здоровых.

Если бы я услышал это не от Колина, поверил бы? Чушь же какая-то. Гены, редупликация кого-то с кем-то. И заговор Гендепартамента против собственного населения.

Стоп. Ведь есть же независимые учёные? Хотя… Не дадут денег, не будет и исследований на постороннюю тему. А выворачивать наизнанку информацию у нас умеют. Я столько читал про то, как и за что мы тут воюем — смеяться уже не могу. Скулы болят.

Но расскажи об этом не Дьюп, а Келли, я бы…

Вот как важно, оказывается, КТО говорит. Если своим бойцам скажу я — они тоже поверят. Они привыкли мне верить. Только что мы от этого выиграем, кроме осознания собственной ущербности? Не нужна моим парням эта информация. К Хэду!

Потом я вспомнил, что на Гране трое бойцов всё-таки отреагировали, когда меня мысленно «окликнул» мастер. Один был — Лимо Вайкунен, второй… Дисти Эмор, молоденький совсем парнишка, но пилот как у нас говорят — «от бога». И Бао Фрай. Он погиб.

Всего двое, значит. Но, учитывая, что пилотов я на Грану брал по минимуму, да и бойцов — не всех…

У Дерена, скорее всего, тоже рыльце в пушку. Замечал я за ним кое-что. Может, и Тусекс. Уж больно специфическое восприятие должно быть у пилота такого класса… Ну и Рос. Куда без него.

Пилоты — вообще в группе риска. Но до Плайты никакой особой чувствительностью Рос не страдал. Или это я в упор не видел?

Проверить бы всех. Да кто проверять-то будет? Инспектор, что ли? Он мне напроверяет теперь по шее. Мало он меня пас. Щенок, значит, да?

Но от Гендепартамента меня прикрыл не инспектор. Если запрос присылали в учебку, то только куратор группы мог «потерять» меня или документы.

Я вспомнил нашего старика-куратора, тоже бывшего особиста. Был он худой, ветхий, с крючковатым носом.

Имя у куратора было совершенно непроизносимое — Сенгерд Ло ДйЮлай. Курсанты звали его Стариком, пока на занятиях по истории Империи нас не осчастливили недавно рассекреченными документами.

Старик наш оказался бывшим разведчиком с позывным Кондор. И вот про этого самого Кондора уже ходило столько легенд…

Да, он мог. С его-то связями…

Если бы не эрцог, я вообще не узнал бы про Генетический департамент. Локьё эта информация, видимо, не показалась опасной. Негласно на Экзотике всегда знали, что имперцы — моральные уроды. Психически недоделанные.

Выходит, это некие «народные» отголоски реально происходивших событий?

Великая вещь — слухи. Целая Империя психически неполноценных и неспособных эволюционировать, это же надо.

А я — вообще редкий дебил. Вроде бы полноценный, но тупой. Если бы не Дьюп с его закидонами, никогда не научился бы думать самостоятельно.

Покосился на Энрека, но ему было не до чтения моих мыслей.

Медик сказал — нервное истощение? Значит, алайцев парень убил излюбленным способом ледяной аристократии — психическим. Подустал, бедняга, понимаешь ли. Перетрудился, зараза холоднокровная.

Я злился, но мне было всё равно его жалко. Энрек, как и я, был лошадью в шорах.

Нам дают видеть исключительно у себя под носом. Говорят как правильно, и мы живём и делаем.

Вот сейчас нам кажется, что правильно — воевать. Чтобы мы НЕ воевали — нас лечить, оказывается, нужно. Начиная с правительства. Связать военного министра и начать ставить ему укольчики в причинное место.

Эта мысль мне понравилась. Я бы в таком деле поучаствовал.

Может, на Земле на этот момент уже придумали, чем надо наших министров колоть? Или не придумали? Зачем земляне отделились от нас? Колин сказал, что изначально и там было мало здоровых. Может, они всё ещё воюют?

Но… НЕ будь мы такими, как есть, войну с хаттами проиграли бы точно? Или я опять мыслю в рамках своих лошадиных шор?

И… мне-то теперь что делать?

Хэд! Если комиссия установила официально, что я — это я, Гендепартамент снова может послать официальный запрос! Меня могут вызвать в один из столичных миров на экспертизу или арестовать по линии комкрыла. Вот ведь, эпитэ ма хэтэ, алья дэ бэстэ!

Я споткнулся, встряхнул Энрека, и он пробормотал что-то неразборчивое. Послышалось — Гадрат.

По-нашему — Гадрат, по-ихнему — Хадрас, «искажённые земли», планета и кусок пространства на окраинах Юга Галактики.

Территория в районе Гадрата под запретом и для военных, и для «научников». Ходят слухи, что события там тупо не поддаются контролю. Даже задавая кораблю курс, пилоты могут попасть вместо рассчитанной точки в любую другую. А могут просто кануть в небытие.

Остановился передохнуть. Привалил Энрека к переборке.

Усталость взяла своё, или просто на меня накатило?

На секунду закрыл глаза и увидел картину, заставившую тело окаменеть.

Окрестности незнакомой планеты…

Узнаваемые, но не до конца, птицы звездолётов…

И огромные пульсирующие клубки, похожие на сцепившихся осьминогов с блестящими панцирными спинами.

Вот один из клубков распадается на десяток округлых тварей. Щупальца у них гибкие, усиленные подвижными кольчатыми псевдо-суставами.

Я знаю — эти твари не живые и не мёртвые. Они синтез механики и биологической плоти. Искаженная особыми информационными фильтрами природа. Наш «ответ» «живому железу» хаттов.

Тварь, используя реактивный выхлоп, приближается к кораблю.

На брюхе у неё круглая зубастая пасть, способная присосаться и вырезать отверстие в пластике или металле любой прочности.

Мощные поля кораблей, рассчитанные на агрессивные излучения и огромные скорости, не реагируют на медленно плывущую «биомассу», хотя тварь может двигаться быстро, очень быстро.

Она приклеивается к алтановому боку корабля и в считанные минуты прорезает круглое отверстие, используя роторное вращение и едкие органические кислоты.

Податливое тело твари беззвучно втягивается в дыру…

Я вижу, как ещё два монстра оплетают щупальцами соседний, меньшего размера корабль, похожий на нашу эмку, и буквально раздирают его на части.

Три других «осьминога» уже вошли в плотные слои атмосферы, они приближаются к грунту.

Я тоже уже внизу.

Гигантские, больше десантной шлюпки, монстры движутся прямо к скоплению ничего не понимающих людей.

Кровь заливает хемопластик шлема, я слепну там — и… Почти выныриваю из этого странного бреда — здесь.

Энрек трясет меня, что-то кричит… Но я снова ухожу в мир неживых панцирных осьминогов.

Чувства мои обостряются, и я понимаю, что здесь нет знакомого мне переплетения золотистых линий причинности.

Вернее, линии есть, но у них странный зеленоватый отсвет, а узлы событий похожи на лоскуты разлагающейся плоти или бензиновые разводы в луже.

Энрек бьёт меня по лицу. Ладонь проникает из одного мира в другой, боль тащит меня обратно, но я ещё вижу лопающиеся здания и пузырящийся человеческий фарш, наползающий на тротуар…

— Капитан! Анджей! Свинья, ленивая, имперская!

Ещё одна пощёчина. Слабая. Рико тяжело меня и бить, и держать. Он сам еле на ногах стоит.

— Кто же пускает транс на самотёк? Это куда тебя в следующий раз утащит? — шепчет иннеркрайт обессиленно. — Ты же меня за собой потянул, дурак. Учитывая твою связь с кораблем и экипажем — вполне мог и «Ворон»!

Лицо у него — оттенка восхода генераторов над Плайтой, нижняя губа прокушена и распухла, только глаза блестят, словно у кошки.

Он вздрагивает всем телом и отпускает меня.

Ложусь спиной на переборку. Корабль вращается вокруг оси и, если опереться, тебя немного придерживает.

— Я не умею, Рико. Совсем ничего не умею. То что внутри — ведёт себя как ему угодно. Я ему — не хозяин.

Иннеркрайт переводит дыхание и тоже прилипает спиной к стене.

— Отец сказал, что это ТЫ не допустил изменение реальности.

— Я просто лёг у него на пути бревном. И не спрашивай — как, не повторю.

— Это точно, — тихо смеётся Энрек. — Но второй раз так же не будет. Грата.

— Грата — это воля?

— Почти. Когда причинности или допричинности противопоставляется свободная воля.

— Ага, — ехидничаю я. — Спасибо, объяснил. Причинность — это чего?

Энрек вздыхает и закрывает глаза.

— Причинность — когда событие предопределено, — он говорит тихо и монотонно, словно ментор. — У него есть ПРИЧИНА. Допричинность — нахождение события в естественной паутине связей. Во множестве вариантов. Это когда кот Шрёдингера сразу и жив, и мёртв. И только от тебя зависит, каким ты его увидишь.

— Ну, ладно. Допустим. А свобода тут в чём?

— Свобода? — удивляется моей тупости Энрек. Он моргает, глаза у него слезятся. — Вот если бы у тебя были хоть какие-то причины противостоять на Плайте воле Агескела… — он тянет время, подбирая слова, судя по тону, смирившись с моими вопросами. — Если бы ты имел свой ИНТЕРЕС в происходящем. Ненавидел бы Агескела, хотел бы ему помешать. Тогда у тебя, необученного, ничего бы не вышло. Все, заинтересованные в событии, могут предоставить полю игры только собственную жизненную энергию и тренированность, а это — капли, в сравнении с энергией паутины. Я не мог противостоять Дому Нарья в открытую. Я старался сломать рисунок нитей на нашем участке, не дать схеме точно лечь на узор. А ты — НИЧЕГО не хотел. Ты сказал — НЕТ, и паутина ответила. Для неё главная причина для изменений, главный аргумент, это как раз — НИПОЧЕМУ. Почему должно закончиться вот так? А — НИПОЧЕМУ. Потому что — ты ХОТЕЛ НИПОЧЕМУ. Так же, как и она сама. Как воля допричинности. И нити выгнулись под тебя. И наката не вышло совсем. Реальность встала на дыбы, понимаешь? То, что БЫЛО, и то, что ДОЛЖНО было случиться — не срослось, повисла пустота. Нас потащило. Линейной воли достаточно, чтобы сломать, но мало — чтобы построить. Нужна сонаправленная воля. Сразу два вектора. Дающие и направление, и центр вращения. Ну, как планета кружится по орбите, понимаешь? Вот тогда бы нас просто выгнуло и провернуло. Но я вмешался, а ты встал на пути, и реальность сломалась. Мы повисли там, где совсем ничего нет. Хуже Бездны. А потом я не помню. Отец говорит — ты, значит, это ты сумел стабилизировать пласт. Хотя и другие пытались, я знаю. Но отец ещё слаб после операции, а Реблек — вообще в этом слаб.

— Ре-блек? Чучело черномазое? Регент? Зачем ему играть на нашей стороне?

— Выбора нет. Погибли бы все. Ты думаешь, будь как-то иначе, отец прилетел бы на «Ворон»?

Разговор выматывает нас обоих, и мы замолкаем, тяжело дыша. Я открываю рот первым.

— Ладно, — говорю я тихо. — Поднимайся. Велено тебя грузить.

— Ну, грузи, раз велено, — отвечает иннеркрайт, но продолжает лежать спиной на переборке.

И я поднимаюсь, и тащу его дальше по коридору. До навигаторской.

Млич застывает, когда мы вваливаемся. Улыбка на его лице странная. Излишне странная всего лишь для двух мужиков, застрявших в дверном проёме.

— Что-то случилось? — Я роняю Энрека на диванчик возле дверей и выруливаю к пульту. — Не ушла ещё двадцать четвёртая? Скажи, что «Ворон» запрашивает.

Млич неуверенно качает головой и кивает на экран.

— Вот он, наш «Ворон».

Я смотрю и вижу, что одному из кораблей крыла всё-таки досталось. Повреждения, судя по навигационной сетке, очень значительные. И задело — не боком.

Надстройки обзорных баз, стыковочные люки, выносные коммуникации — всё сплавлено в один бесформенный ком. Угол вращения показывает, что основной удар пришёлся ниже генератора. Значит, корабль даже не развернули носом к линии огня. Кто же у нас такой умный?

Определить название корабля по одной сетке трудно. Да и по лицу Млича я заранее понимаю — здесь что-то не так.

— Что за корабль?

— Так «Ворон» же, — отвечает навигатор с глупой улыбкой. — Можете перезапросить навигаторскую или штаб. Это — наш «Ворон». А где мы сами — я что-то пока не понял.

До меня начинает доходить, что мои старшие друзья уже вывели из игры корабль, на котором произошло сегодня то, о чём никогда не напишут ни историки, ни особисты.

Нет и не должно существовать крейсера, где о чём-то договорились командующие двух противостоящих армий.

Думаю, Локьё, страхуясь, ещё даже и не принял командования. И никто, кроме пилотов, его охраны да дежурного навигатора, не знает, где носит эрцога Дома Сиби. Дьюп же тем более никого не ставит в известность о своих перемещениях по сектору.

Наш «Ворон» повис сейчас в пустоте междумирья. Но не в реальности, а в информационном пространстве. Он был, а по документам его уже не было.

Я присмотрелся к очертаниям погибшего корабля.

На навигационном экране крутилась, скорее всего, инфицированная «Кора», которую ухитрились сунуть под светочастотный противника. Бедная девочка. Мне становится мучительно жалко корабль и его погибший экипаж. Хотя погибли они давно. И редко кому удаётся вместе с тихой и жестокой смертью познать вторую — парадную.

Кто приказал, интересно? Колин? А комкрыла-то хоть в курсе?

Или всё было решено ещё тогда, когда мы с Рико сидели на Плайте и ждали смерти?

Она была неизбежна, эта смерть. Да, вот она, собственно. Можно её даже пощупать.

— Смотри, Рико, — окликнул я иннеркрайта. — Это якобы мы. Наш «Ворон». Придётся искать кораблю другое название. Ты не знаешь, «Железный ветер» — это тоже какой-нибудь фетиш первых переселенцев?

Иннеркрайт приподнялся на диване. Он был сдержан, очень сдержан. Но тут подавился слюной и вытаращил на меня глаза.

— Ты что, совсем больной? — заорал он сипло. — «Железный ветер» — это название императорского корабля Содружества!

— Что, того самого? «Первые переселенцы во главе с императором нового мира»? — тихо развеселился я.

— Нет, какого-то другого! — прорвало Энрека. — У вас что, хэдова Бездна, в школах вообще историю не учат?

— Да на кой Хэд нам ваша, экзотианская, история? Мы изучаем линию императоров, руководившую отлётом с Земли. Её последний потомок мёртв, и мозг его хранится в музее Вечной скорби. Я там был — мозги как мозги.

— Таланты, амэ акомо… Вообще-то, это один и тот же император, если тебе интересно.

— Один? — Я понял, что устал удивляться.

Энрек заржал. Негромко, обессиленно.

— Сядь, — буркнул я.

Млич направил в сторону иннеркрайта плавающее кресло, чтобы он смог перебраться поближе к нам и к экрану.

Энрек попытался поймать его, но промахнулся. Кресло стукнулось о переборку.

— Ну ты… — Иннеркрайт жалобно посмотрел на кресло, потом на меня. У него не хватало сил даже на коммуникационный сигнал, чтобы подогнать к себе кресло. — В Доме Нарьяграат полагают, что они — прямые потомки крови, но даже у этих ублюдков не хватило наглости украсть название корабля. Мало тебе девиза.

— А девиз-то при чём? — помогать ему я не собирался. Не фиг так ржать.

— Девиз дома Нарьяграат у тебя напротив общего зала на стене намалёван, чудище ты харанское. Купи себе книжку по истории, наконец, раз у тебя в мозгах всё время двоится! «Железный ветер», — Энрек потёр виски. — У Агескела случился бы удар.

Он вздохнул, встал, доковылял до кресла, подплыл на нём к пульту и, набрав в грудь воздуха, продекламировал:

— Эскадра Содружества сложным и продуманным манёвром вывела из строя вражеский линкор «Каменный ворон». На смену ему противники спустили с верфей эспилер-арсенал последнего поколения, получивший название «Железный ветер». В результате не только Император перевернулся в гробу. В доме Тёмного королевского граната — сорокадневный траур. Брат великого эрцога Нарья, Агескел Эйвори, не выдержал нанесённого оскорбления и подавился собственным дерьмом. — Энрек издал кашляющий смешок и откинулся в кресле. — И первый раз лабуда в депах будет почти соответствовать истине! — торжественно закончил он.

— Энрек, а у вас земную мифологию изучают? — спросил я. — Кора — это же что-то мифологическое?

— Пожалуй. Только тут специалист нужен. Я же инженер, а не историк. А богов у землян — этажерками. Кажется, была и Кора.

Я вошёл в поисковик прямо через пульт, но никакой Коры среди богов не обнаружил. В сети значилось только, что это старинное женское имя.

— Ты лучше корабль «Белочкой» назови, — пошутил Энрек. — Будет необходимая для понимания тебя ассоциация с белой горячкой.

Позже я спросил про Кору у Дьюпа.

Услышав вопрос, он подумал немного и кивнул.

— Да, была такая богиня Кора или Персефона. Кору похитил бог царства мёртвых. Раз в полгода он отпускал её погостить на Землю, и там наступала весна. Красивая древняя сказка.

Сказка мне понравилась. Я рассказал её команде, и ребята меня поддержали.

Мы переименовали «Ворона» в «Персефону». Теперь о погибшей «Коре» останется хоть какая-то память.

Вот так мы «потеряли» корабль.

Мерис улетел в тот сумасшедший день первым. Инспектор Джастин планировал отдохнуть сутки-другие, он не побоялся остаться. Эрцог тоже остался. Он хотел поговорить с Колином наедине.

Мы с инспектором проводили замполича.

Всю обратную дорогу я косился на инспектора Джастина. Мне хотелось расспросить его о Земле, но приходилось выискивать безопасные темы.

— Вы не боитесь, что кто-то из комиссии сообразит, на каком корабле они были? — спросил я. — Ведь «Ворон» к тому моменту уже считался погибшим?

— А мы изначально и не собирались лететь на «Ворон», — усмехнулся инспектор Джастин. — Мы шли к моему флагману. Он нас и подобрал. Там я, собственно, и остался. На «Факеле», — подчеркнул инспектор. И добавил специально для меня. — Не здесь — а на «Факеле», понял? А саркофаг этот ты нарочно к ангару выставил?

— Мы его собрались отправить на «Леденящий». Эрцог забраковал. Пришлось готовить второй, а про этот дежурные забыли. Надо будет ещё настучать кое-кому…

— Опять, значит, нечаянно? — усмехнулся инспектор Джастин. — Ну-ну.

— А это правда, — решился я вдруг, — что земляне нас выгнали?

Инспектор посмотрел на меня, покачал в сомнении головой, но ответил.

— Сложно сказать, Агжей. Очень сложно. Если оценивать события с точки зрения стороннего наблюдателя, то Колин прав. Для нас же всё это выглядело немного иначе.

Он сказал «для нас». Я сделал вид, что не заметил.

Потом я дремал, сидя в навигаторской, пока меня не разбудил лендслер.

Он сообщил, что Локьё проводил сам. И приказал собираться на Кьясну.

Я копался в своих трофеях и изобретал немудреные подарки для малой и Тоо, когда меня неожиданно вызвали с «Леденящего».

Что-то дрогнуло во мне, пока я переключался. Неужели мало провидению того, что уже случилось сегодня?

Увидев физиономию Элиера, облегчённо вздохнул.

— С Аннхеллом давно связывался? — спросил он в лоб.

Тон был вполне деловой. А где «здрасьте»?

— Порядочно. Чего там опять? Революция? — и подумал, что Мерис уже наверняка долетел, это может быть кстати.

— Вроде того, — кивнул Элиер. — Показания приборов изменились. Или врут, или… Проверь?

Каких-таких приборов? Разве что… Колин вполне мог предоставить врачам Локьё мониторинг из бокса Вланы!

Я, не отключая Элиера, набрал резиденцию лендслера и вызвал тамошнего медика. Он подтвердил, что да, пару часов назад в работе мозга моей девочки приборы стали фиксировать незначительные изменения. Толковать их без консультации с главным врачом наш медик не решился, но я и не требовал. Элиер сам разберётся.

Вырубил наших и уставился на экзотианца:

— Чего ты меня пугаешь-то? Ничего страшного, как я понял.

— Страшного — ничего, — согласился он. — Но сама по себе кривая активности мозга так скакать не может. Нужно ещё раз обследовать вашу пациентку. Возможно, в этой реальности она получила немного другую травму.

— Как это? — не понял я. — Откат же прошёл?

Элиер утвердительно кивнул.

— Именно. Только стопроцентного совпадения старой и новой реальности, как правило, не бывает. Мелкие отличия всегда есть, а попадаются и крупные. Повторюсь, я рекомендовал бы повторное обследование. Может, оно ничего и не даст, не обольщайся.

— Ладно, — сказал я, стараясь именно не обольщаться, хотя сердце забилось. — Сделаем. А как там Лес?

— Если пойдёт теми же темпами, через месяц будем учить ходить. Второго, кстати, могли бы уже и забрать.

Опять я про Лекуса забыл. Даже справок о нём не наводил. А он, оказывается, выкарабкался. Хорошо, что есть кому вернуть это сокровище — капитан «Прыгающего» жив и здоров.

— Хорошо, заберём.

Мне очень хотелось поговорить с Элиером наедине, но сам я не мог себе позволить слетать за рейд-капитаном. Дьюп дал мне на сборы час.

Я просто улыбнулся, постаравшись вложить в эту улыбку всю мою благодарность. Снова связался с нашим медиком, объяснил, чего хочу от него. Потом попросил Гармана проконтролировать это дело в моё отсутствие.

Что же ещё-то с собой взять?

Достал разукрашенную бисером грантскую рубаху… и швырнул её на пол.

Вланка. Как же я полечу, не повидавшись с Вланкой? А вдруг хоть что-то? Хотя…

Откуда там это «вдруг»? Я понял бы первый. Сердцем. А вот иллюзии и химеры кормить своими нервами не стоит. Жрут дюже много.

Я поднял, но отложил грантскую рубаху. Жарко на Кьясне.

Вообще-то Энрек прав, что у меня плохо с историей.

Учили мы её, родимую. Но основной упор шёл на заселение родной планеты и начало колонизации.

Да, он был прав. Император у нас с экзотианцами один.

Это же — самый первый колонист. И у них, и у нас.

На Земле он был одним из последних принцев, какой-то ихней «голубой» крови.

Земляне, однако, никаких родословных в те времена уже особо не ценили. И лучшая кровь была унесена в космос.

От императора пошла потом наша, имперская, немногочисленная знать.

Но раньше я думал, что ледяные эрцоги в своих жилах никаких особых кровей не имеют. Ведь в начале колонизации их называли «дикими» аристократами.

Это были люди, выдвинувшиеся благодаря своим особым психическим талантам. На Гране и Тайэ — таковыми стали мастера, отбросившие политическую и прочую суету, а вот на Домусе «лучшие» пошли иным путем. Они образовали союз домов камня.

Мистическая и религиозная подоплёка появилась позже. Позже, наверное, придумали и «чистоту крови». Или это наши учебники врут?

В школе мы изучали, что цвета Великих Домов носили сначала сугубо практический характер. Олицетворяли Вселенную во всех её красках. Эрцоги увидели в мире нечто и разделили его между собой.

Школьный учитель рассказывал нам это, смеясь. Он не верил в мистику цвета, паутину и сдвижки реальности. Он и слов-то таких не знал.

История двадцать девятая. Точка равновесия

Грана, правобережье Тарге

Из отчёта импл-капитана Пайела

— Точка равновесия расположена в районе грудины. Иногда — по средней линии, иногда справа или слева от средины груди. Это важно. Наши предки, а многие философы и сейчас склонны ссылаться на мудрость предков, располагали эту условную точку, называемую ими «точкой сборки», сзади. Примерно в полуметре над правой лопаткой. По сути, они рассматривали проекцию точки равновесия за спину. Помните об этом, когда будете изучать реликтовые мнения. Они не безошибочны. — Дарайя улыбнулась и отбросила за спину хвост тяжёлых черных волос.

Волосы у неё были ниже пояса, густые, блестящие. Когда она сидела, они касались травы.

А ещё они жили какой-то своей жизнью, удирая из хвоста, сбегая на грудь, щекотя бёдра. Жарковато было сегодня на Гране даже в шортах из обрезанных форменных брюк.

Проводящая была порывистой в движениях и такой худой, что хотелось её накормить. Впрочем, урабатывала нас она, а не наоборот, значит — энергии и витаминов ей хватало вполне.

Свалилось на нас это стихийное бедствие с Кьясны.

Когда я отказался остаться там на очередные «пару месяцев», пока наш корабль для маскировки поболтается в доках, Айяна вызвала одну из самых молодых Проводящих и велела заняться моей персоной «на выезде».

Та согласилась легко, была в ней авантюристская жилка. А может, хотела подрасти по «службе», получить «свой приход», или как это у них называется?

Команде «погибшего» «Ворона» предстояло провести минимум пару недель на Гране на предмет реабилитации после Плайты, хотя по документам мы выполняли там некую миссию. Колин настоял, чтобы прикрытие было официальным.

Комкрыла не стал возражать и визировал это решение. Он вполне мог сейчас обойтись без особого подразделения спецона. Заменить «силовую» разведку обычной: в отношениях с экзотами наступила полная недоумения пауза.

В Содружестве не понимали, что произошло. Регент слился — его корабль ушёл к Терре. Локьё демонстративно принял командование только после трёхдневного траура по Энреку, подчёркивая, что не имел никакого отношения к событиям в районе Плайты и иметь не собирается.

Дьюп понимал, что у экзотов трения в руководящей верхушке. И контакты с «Леденящим» временно прекратил. И меня отослал подальше, чтобы я не влез.

Нас заткнули на каменистое плато в районе Старой Крайны. На берег буйного Тарге, разрезающего вулканическое плато пополам.

На сотни километров вокруг была лавовая пустошь, местами — с «наплаканными» горами, поросшая кустарником и чахлыми местными соснами. И наш лагерь — как бельмо на глазу.

Непонятно, что мы тут охраняли. Думаю, что природу. Но по документам это была «очень сложная и ответственная охранная миссия».

Название для миссии сочинял Дьюп, и я его даже читать не стал. У меня и так башка временами болела, вспоминая фиолетовое излучение «дружеских» генераторов.

Днём на плато было жарко, ночью холодно. Красиво, правда. Особенно если смотреть на горы — забавные низенькие округлые горы, словно лава капала сверху. Вот если бы небо плакало каменными слезами — так бы и вышло.

Развлечений здесь не было никаких. Режим и отдых. Пожалуй, если бы не Проводящая эйи — я бы заскучал.

Дарайю мои бойцы за глаза называли Змерайей и Привидением. Кроме блестящих чёрных волос, на которые украдкой не косился только ленивый, в наличии были: пронзительные черные глаза, не меньше тонны высокомерия, походка даже не от бедра, а из самой глубины женского естества, и вечно задранный подбородок. (Я подозревал, что тяжелый хвост просто не даёт Проводящей смотреть под ноги).

А ещё Дарайя любила возникать из пустоты. Ни один дежурный не сумел пока остановить Проводящую иначе, как перед собственным носом.

Откуда она бралась? Естественных укрытий возле лагеря не имелось. И забавные округлые скалы, и чахлый лесок — начинались у самого горизонта.

Ну и командовала Дарайя — тоже ничего. Куда там Гарману, временно отсутствующему в лагере по причине сопровождения иннеркрайта на Тайэ.

Эрцог попросил нас удостовериться, что Энрек прибыл к месту назначения, а от Гармана ещё никто не убегал. Он приклеивался как банный лист к… пояснице.

Кстати баню на грантских камнях Келли соорудил из первой же выгруженной палатки.

Баня — это что-то. Особенно, когда ты полчаса, как свалился на планету примерно с неба и тут — бац. Оказывается твой зампотех два года мечтает о бане.

Парились мы с Келли вдвоём. Неджел руководил разбивкой лагеря, Рос баню не любил, а Дарайя присоединиться к нам почему-то отказалась. Наверное, потому что к тому моменту Келли уговорил меня попробовать очередную настойку?

Отсутствовал и Млич, вцепившийся в корабль, как клещ. Он боялся потерять бывший «Ворон» не только на бумаге, не верил, что всё закончилось и теперь будет новый виток крепчающего маразма, который быстро позволит нам сделать из старого витка смешной анекдот.

К вечеру я успел отоспаться, после бани спалось как-то особенно хорошо, и был готов сдаться эйнитке. Но выяснилось, что заниматься только со мной Проводящей скучно.

Она ещё утром обошла наземный лагерь, развернутый вдоль правого берега Тарге, а вечером во время общего ужина ткнула пальцем: «Ты, ты и ты. А если кто-то захочет сам — выгонять не буду. Может быть».

В результате выяснилось, что предполагал я почти правильно. Выбрала она Роса, Дерена, Бо, Неджела, Эмора и Лимо Вайкунена.

Рос после ужина в указанное место не явился. Лимо — тоже.

Лимо Вайкунен был парень добрый и контактный, даже сержанты звали его по имени, но он служил на КК десантником, а остальные выбранные — пилотами.

Пилоты — элита любого корабля. Лимо постеснялся.

Рос, видимо, тоже решил слинять с навязанного ему мероприятия. Он вообще сторонился девиц. Только с Вланой у него не сразу, но установились какие-то дружеские отношения, и это было именно исключением из правил.

За Вайкуненом я послал дежурного. С Росом такое не прошло бы, лейтенант сам мог «послать» дежурного куда угодно. Не в карцер же мне его потом сажать, да и обстановка не боевая…

Пока я размышлял, Дарайя сходила за пилотом сама.

Вернулась она быстро: голова вздёрнута, тяжеленная копна волос развивается по ветру, словно пламя на тонкой спичке.

Позади неё плёлся сгорающий от стыда Рос — аж до красных пятен на скулах. Чего-то эта леди ему наговорила…

Я думал, «сам» не придёт никто, но от лагеря отделилась квадратная фигура, её обогнала черная точка и понеслась к нам.

Кьё! Следом хромал Логан. Ногу он подвернул на здешних камнях, а медики наши ещё не высадились.

Я так и не понял — Логан сам пришёл, или собака его притащила?

Вечер был теплый, Дарайя усадила нас на пластиковых ковриках прямо у воды и начала мучить.

* * *

— Теперь будем искать «точку равновесия». Встаньте!

Младшая Проводящая гибко распрямилась прямо из своего хитрого переплетения ног. Ну, натуральная змея!

Я с трудом разогнул подпираемую кулаками шею и поднялся с пуза. Вроде поспал, а уже хотелось зевать.

— Определите точку равновесия тела сами, как вы это понимаете. А я посмотрю.

Это было легко, любой боец знает, где у него точка равновесия в любой позе и в любой момент. Я немного согнул ноги и качнулся вперед-назад, проверяя.

— Нет, — улыбнулась мне Дарайя. — Ты корректируешь позу и делаешь её и физически устойчивой. А ты должен встать устойчиво с иной точки зрения. Смотри: ноги на ширине плеч, руки опущены. Это касается и остальных. Ищите точку, за которую бог мог бы поднять ваше тело одним пальцем. Вокруг которой вас можно раскрутить в пространстве как угодно, хоть вверх ногами. Я же вам сузила поиски? Проведите горизонтальную линию между сосками и вертикальную по позвоночнику. Сделай так, капитан…

Теплая ладонь легла на мое голое по причине грантской жары плечо. Я едва не вздрогнул.

—…чтобы я могла уронить твоё героическое тело одним пальцем? Не бойся, это будет не слабость. Ищи. И вы тоже, — обвела она глазами остальных. — Я повторю вам пока про природу чувств.

Проводящая так же мягко села, словно стекла в переплетение голеней и бёдер. Волосы взметнулись, вырвались из хвоста и покатились по плечам.

Парни мои застыли, глядя на это великолепие.

Дарайе было глубоко начихать на наши раскрытые рты и напряжённые тела. Она знала, что гормонов бойцам КК дают достаточно, чтобы массово не сошли с ума от красивой женщины.

Проводящая уперлась ладонями в бёдра и продолжила нас воспитывать:

— Чувства живых существ имеют четыре основные ступени. Первая — физическая. Обоняние, осязание, зрение, слух. Ими наделены в большей или меньшей степени все живые существа. Вторая — эмоциональная. Радость, любовь, страх и прочие гормональные проекции тела на психику. Третья — ментальные. Их генерирует уже тело вашей мысли. Сострадание и сопереживание. Зависть. Алчность. Гнев. Четвертая — кармические. Чувства принадлежности к роду и виду человеческому. Стремление выживать в группе. И, наконец, пятая ступень. Вот тут мы пока имеем мало примеров. Но пятая ступень — опора высших наших тел. То, что независимые учёные склонны считать третьей сигнальной системой человека. Чувство восприятия без слов. Чувство равновесия во Вселенной. Ну⁈ Продемонстрируете вы мне сегодня это равновесие или нет⁈ Чтобы овладеть «точкой» нужно сначала её ощутить, найти!

Я видел, что не только у меня не получается, а стараться мне было лень.

Дарайя — тем более видела. Она не раздражалась, нет, но голос повышала, чем вызывала во мне тёплую такую улыбку.

— Я буду за вас работать над собой, да⁈

Неуловимое движение, и Проводящая оказалась у меня за спиной, только волосы взметнулись на периферии зрения.

— Выпрями спину! Позвоночник прямой. Такой прямой, чтобы небо могло напиться через него. Голову не задирать. Подбородок под углом 90 градусов! Вы должны ПОЧУВСТВОВАТЬ, что бог может взять вас за макушку и приподнять. И тело ваше тогда потянется следом, бесконечное, словно время.

Она положила мне горячую ладонь на грудь. Жгло даже через футболку.

— Закрывай глаза. Что ты видишь под моей рукой?

Я покорно зажмурился. Место на груди, про которое говорила Дарайя, действительно виделось внутренним зрением как сгусток света.

— Пятно вижу.

— Ну, вот это оно и есть, — сказала Проводящая. — Видишь, как сдвинуто от средней линии в сторону сердца? Тень в тебе бесится. Запоминай, как ты ощущаешь. Завтра — не буду помогать.

Она похлопала меня по бицепсу и отошла к Лимо.

Я стоял. Небо пролезло-таки в позвоночник. Затылок тянулся и рос вверх, словно я дерево. А в груди горело сияющее пятно.

Тайэ, Цитадель

В снегах Тайэ нет людей. Только горстка безумцев отдаёт ледяной бездне своё тепло. Нет там и городов. Лишь древняя цитадель возвышается среди ледяных торосов, давая убежище безумным.

Но Энрихе не боялся холода. Он вырос на благодатных Новых мирах Юга Галактики, и попросту не знал, что может отнять у него здешняя белизна.

К тому же одет он был в отличный теплоизолирующий костюм с программным обеспечением, ветер не резал его, защищенное электромагнитным экраном лицо, пальцы не лизала чёрным языком Нама, бич зазевавшихся на морозе.

Он остановился, пытаясь проникнуть ощущениями через толстую каменную стену, окружавшую поселение, крохотный город, один из последних на Тайэ.

Когда-то это была Великая Цитадель, крепость, чтобы сохранить тела и души первых поселенцев. Теперь она стала крепостью духа. Жить здесь отваживались немногие.

На воротах — могучие быки столкнулись рогатыми лбами. Картинка, конечно, но какая! Звери были почти живые, огромные, покрытые длинной шерстью.

«Нет, это не быки, — вспомнил Энрихе. — Это яки, животные покинутой Земли».

Яки вздыбились — ворота открывались вверх и назад, вынужденная предосторожность на случай снежных заносов.

Гарман выбрался из шлюпки, попрощаться. Хороший парнишка. Добрый, вдумчивый, не по возрасту готовый отвечать за свои поступки. Повезло ему, что будет под таким капитаном, как Агжей.

Обнялись, по приобретённой на «Вороне» привычке. Повинуясь случайному порыву, Энрихе достал из внешнего кармана небольшецкого багажного контейнера, хвостом тащившегося за хозяином, сувенирный блокнот и протянул сержанту.

— Держи на память. Хорошая штука. Распознает самую невнятную речь, переводит в печатный текст и запоминает звуки, активируется щелчком. Щёлкни пальцами — настроится именно на твой щелчок.

Они ещё раз обнялись.

Пасть Цитадели была раскрыта, и как гигантский язык лежал перед иннеркрайтом легкий деревянный настил, уложенный прямо на снег.

Энрихе взбежал на настил и только тогда увидел встречающих.

Они стояли небольшой группой у левой из башен-близнецов, выдвинутых к самым воротам. Четверо бородачей — трое молодых и один в возрасте. Причем у того, что в возрасте, была непривычно короткая борода.

Лорд Михал! Сам вышел, ишь ты… Впрочем, он здесь не такого и высокого полёта птица. Здесь ему не Аннхелл.

Энрихе, вежливо улыбаясь, пошёл к группе мужчин.

Вглядываясь на ходу в хмурое лицо старого лорда, он понимал всё явственнее, что у лендслера куда больше проблем с отцом, чем таких же у него самого.

Церемония приветствия прошла как по нотам. Выручил этикет, который Энрихе знал в тонкостях. Он начал как принято в Домах Камня, и ему с облегчением ответили в той же манере.

Находясь на чужой земле, встречающие вполне могли приветствовать гостя по его протоколу, а вот выбрать что-то родное всем оказалось затруднительно — молодые бородачи прибыли, похоже, из разных мест.

Суровые лица молодых мужчин немного смягчились, высокомерие их порождала неловкость ситуации. Они были отпрысками знатных и не очень семейств, отправленными в родовое гнездо для обучения.

На Тайэ принято обучать уже совершенно взрослых, переступивших рубеж сорокадвухлетия. И тем не менее лендслер говорил, что его отдали мастеру в пять. Забавно…

Самого высокого бородача звали Арбех.

Радогаст Арбех, если Энрихе правильно помнил генеалогию этой фамилии. Младший и любимый сын прево Арбеха, главы основной имперской синоидарной церкви в Южном протекторате.

А наследник-то, значит, ереси обучается? Вот незадача… Впрочем, сбреет потом бороду, никто и не узнает.

Худощавый оказался самим Кейси Скароби. По информации разведки — убийцей и шпионом, по генеалогии — побочным сыном одного из Ксайских баронов. Кого именно, учитывая их не самые «золотые» корни, Энрихе запамятовал. Тем более что сына папаша признавать пока не собирался.

Низенький назвался Игор Крашего. Видимо, из славянских полукровок, осевших во времена первой волны на Тайэ.

Как выяснилось чуть позже, Энрихе угадал. Игор действительно родился и вырос здесь, среди снежных торосов и сияющей белизны.

Иннеркрайт предположил, что встречают его ученики мастера и попал, но что принесло к воротам старого Вашуга, сообразить не сумел.

Лорд Михал был мрачен, морду имел насупленную и даже дикую, однако, плохих намерений, кажется, не питал. И на том спасибо.

Одногодки постепенно разговорились, лёд первого недоверия был сломан, а лорд Михал, к счастью, не выразил желания двинуться в одном направлении с ними.

Кейси, как выяснилось, был ходячим сборником анекдотов, Радо знал кучу своих и чужих сплетен, а Игор — просто знал вокруг всё.

Энрихе предстояло встретиться вечером с кем-то из мастеров, а с утра Игор предложил прокатиться на местных лыжах, по его мнению, погода ожидалась подходящей.

Ворота сомкнулись, был втянут в маленькую башенку и деревянный язык настила, и Энрихе впервые за эти сумасшедшие дни почувствовал себя полностью защищенным. Цитадель напоминала утробу матери — в ней бился только мерный пульс мыслей её мастеров.

Грана, правобережье Тарге

Из отчёта импл-капитана Пайела

Абио склонился перед Дарайей так низко, как склоняются только перед Великим мастером.

Шутит или издевается? Или дело в том, что Проводящая — женщина?

Секунду она стояла с привычно вскинутой головой, являя поклону бретёра задранный подбородок, и вдруг стекла, согнулась в ответном поклоне, коснувшись ладонями песка:

— Цел у ю землю у твоих ног.

Тоже хороша. Тут тебе и ирония, и самоирония — сам догадайся.

Нет, эти двое друг друга стоили — видавший виды забияка-грантс и «молоденькая» эйнитка. Я подозревал, что ей лет 50, как минимум, но для Проводящей это не возраст.

Выглядела, она моложе, едва ли на тридцать, да и то, если приглядеться. А вот грантс за внешностью не следил — лицо обожжено солнцем, изрезано ранними морщинами.

— Абэ, Проводящая, — сказал он и ещё раз склонился, уже в обычном вежливом поклоне.

Дарайя наклонила голову.

Хороши фрукты-овощи…

— Привет, Абио, — сказал я. — Как спалось в ожидании встречи?

Ночка вышла та ещё. По причине необычно жаркого для этих мест лета ледники в горах подтаяли, Тарге хлебнул лишней воды и ночью пошёл на штурм заставы, которую прилепили над нашим лагерем местные перестраховщики.

Беды с нашей помощью избежать удалось. Повезло грантсам — роль мастера отлично сыграла эйнитка, поднявшая меня посреди ночи. Хватило и техники, и рабочих рук. Иначе — смыло бы местных вояк к Темной матери.

— Хорошая ночь, — кивнул Абио. — Куда уж лучше.

Сапоги его были покрыты засохшей грязью. Места нашего ночного сражения с одуревшей рекой он проезжал по пути в лагерь, и видел, откуда родом моя ирония.

А вот с эйниткой-то что не поделил? Разница школ? Или извечное противостояние между мужским началом и женским? На Гране я не видел мастеров-женщин, а у эйнитов в этом плане — полное равноправие.

— Не буду прерывать ваши занятия… — вежливо протянул Абио.

— Может ли прервать чувствующий? — удивилась Дарайя. — Ждешь воды, ветра или беседы?

— Буду рад, — согласился грантс и сел рядом со мной.

Вот как? Забавно.

Дарайя не удивилась. Она продолжила обучать нас, как она выразилась, нормальному дыханию.

Абио сидел молча, полуприкрыв глаза. Он ехал всю ночь и, наверно, сейчас просто дремал.

Проснулся только когда мы, закончив упражнения, заспорили.

Я уж и не помню, кто из парней первым брякнул какую глупость, я тоже почти уснул. Но, услышав голос Проводящей, выскользнул из сладкого полунебытия.

— Декларативные истины меня не интересуют вообще! Ими забиты учебники, но назови хоть одного, кто научился мудрости по учебникам? Истина познаётся: телом — в движении, разумом — в умственной работе, душой — в сопереживании. И только дух — знает. И мы учим тело, душу и разум слышать, что им говорит дух!

— А может, у меня и духа никакого нет? — весело предположил Дисти Эмор.

Парнишка он был зелёный совсем, а жизнью рисковал так часто, что стеснительности в нём не осталось — ни на кредит.

Дерен сдержанно фыркнул. Ано Неджел поднял затуманенные сном глаза. Он, будучи лейтенантом, тоже всю ночь не спал. Бойцов и молодняк мы разбили на две смены, а про себя, как водится, позабыли.

— Ну, вот и проверим, — обрадовалась Проводящая. — Она легонько коснулась коротко стриженого затылка Эмора и улыбнулась. — Потом расскажешь нам, где ты был.

Парень ничего не ощутил и не понял, я — тоже.

Абио сидел, словно соляная статуя — застывший и невозмутимый, только в глазах Дерена я заметил беспокойство. Давно бы надо поговорить с ним начистоту.

Бойцы с облегчением поднимались с ковриков. Впереди маячил второй завтрак — вещь менее святая, чем обед, но требующая серьёзного подхода, учитывая нахождение на грунте и соответствующее пищевое разнообразие. Абио как раз подвёз нам местный провиант. Свеженький, экзотический…

Я проводил гостя в свою палатку, чтобы он смог умыться и отдохнуть с дороги. Грантс вошёл первым, поклонился середине жилища, обернулся ко мне, чуть кивнув…

Я понял. Опустил голову, чтобы он мог коснуться моего виска.

Я был слишком высок для него. Плюс на Гране мужчин не называют мальчиками. Здесь и двенадцатилетний подросток может принять «домашний» жест за оскорбление, и на него требуется разрешение младшего.

Раньше я бы просто не заметил этого предлагающего поворота головы, не почувствовал ментального посыла. Я изменился.

— Изменился, — кивнул Абио. — Может быть, это хорошо.

— Почему — может быть?

— Многие мечтают жить без перемен. Так легче. Не двигаться, не изменяться, не воевать.

— Сравнил…

— Сравнил, — согласился он.

Принесли завтрак. Я кивнул Абио, вытирающему руки.

— Хариш? — спросил он, называя принесённую нам кашу с мясом здешним словечком.

— А кто его знает, — пожал я плечами. — Но крупу закупили уже на Гране. Будем пробовать.

Абио согласно покивал головой и достал из наплечной сумки серебряную ложку.

Мы уселись за пластиковый столик. Каша пошла отлично. Ароматная, посыпанная сушеными травами, мясо — выше всяких похвал. Пахло оно так, как может пахнуть только недавно бегавшее по лесу мясо.

Если мясо привёз Абио, то когда его успели сварить?

Мои парни тут что, охотятся, что ли? В камнях? Тут есть дичь?

Я вспомнил, что с утра не видел Кьё. И хитрую-хитрую морду Джоба тоже вспомнил.

А кто разводом дежурных занимается, если Гарман ещё не вернулся? Келли?

И у Келли физиономия сияла утром лучезарнее некуда. Охотнички, Хэд их возьми. Мы, значит, потоп разгребали, а они…

Но было так вкусно, что я махнул на самодеятельность Келли и Джоба, мясо же. Разве что…

— Мои парни тут ничего часом не нарушают? — спросил я Абио.

— Здесь и твоя земля, — он поддел кусок покрупнее и отправил в рот. — Какой хариш без убоины? Вот разве что женщина ваша будет против. Эйниты не едят мяса.

Нет, что эти двое не поделили, всё-таки? Я съел свою порцию и размышлял: попросить принести ещё, или жрать надо меньше?

— У вас с Дарайей какие-то разногласия?

— Она не хотела, чтобы власти ставили охрану у вашего лагеря. Власти обратились к младшему Мастеру, и он разрешил. А тут этот потоп…

— Ну и что? — удивился я. — Не будут же мастера предсказывать каждую мелочь?

— А ваша женщина предсказала, — хмыкнул грантс. — Старинное разногласие. На тему — может ли одна женщина заменить двух извращенцев.

«Хорошо, что Проводящая не слышит», — подумал я и спиной почувствовал, как раздвигается полог палатки!

Грантс вежливо кивнул входящей и продолжал есть.

Я послал дежурного за чаем. Дарайя явно всё слышала. Мяса она не ест, попробуем ублажить чем-нибудь сладким.

Подсознание советовало тихо смыться, и пусть эти двое сами выясняют, кто кому и чего должен. Но я же не трус, нет?

Дарайя неожиданно взглянула на меня искоса, и я опустил глаза. Слава Богам, дежурный внёс чайник и целую вазу с местными сладостями.

Мы отвлеклись, разливая превосходный напиток. Не чай, конечно, в привычном смысле слова, но не хуже. Мне очень понравилось. Нужно будет взять с собой.

— Так что ты там начал про извращенцев? — ласково спросила вдруг Дарайя грантса.

Таким тоном просят передать чашечку или конфету.

— Про двух? — уточнил, прихлёбывая чай, Абио. — Из рода Красного эрцога? — он подул в чашку, и пар над ней вдруг сложился в похожий на ромб знак.

— Кровавого, ты хотел скатать? — куртуазно уточнила Дарайя, и пар над чашкой окрасился в алый цвет.

Я заморгал от неожиданности.

— Кровь земле не помеха. А Спящий смотрит на всех одним оком, — Проводящая лукаво улыбнулась Абио.

Мда…Так они и будут бросать друг другу ничего не значащие для меня фразы.

Я решился:

— А что за разногласия ты имел в виду? — спросил я у грантса.

— Очень старая история, — вернул он Дарайе улыбку. — Этакий мужской шовинизм, как полагают… немногие.

— А подробнее? — я решил настоять на своём.

— Сказано же — история старая, и не стоит тебе её знать, мал ещё, — отрезала Проводящая. — А суть спора: может ли женщина то, что нормальный мужчина не в состоянии.

— Не в состоянии по причине законов морали, принятой у мужчин, — добавил Абио.

— Можно понятнее? — рявкнул я, замученный этими экивоками.

Абио посмотрел на Дарайю. Она пожала плечами и взяла из вазы орех в чёрном сахаре.

— Я не объясню, — сказал грантс. — Не сумею так, чтобы ты понял.

Дарайя фыркнула и взяла ещё один орех.

— Что уж тут запредельно сложного? — спросила она Абио. — Вот только слов он таких не знает, так можно же и показать. Ну-ка, встань, любопытный ты наш, — кивнула она мне.

Я выбрался из-за стола.

— Представь, что от точки равновесия вниз провешен маятник. Нитка и груз. Груз — на уровне солнечного сплетения. Попробуй качнуть этот условный маятник вперед-назад. Ты должен почувствовать так, словно у тебя там действительно есть маятник.

Я попробовал. Кажется, что-то ощутил даже.

Дарайя кивнула.

— Вот так работает «мужская» энергия во Вселенной. Мы называем её «направляющая». А теперь заставь маятник вращаться по часовой стрелке.

Я, видно устал, потому что внимание всё время соскальзывало, и я терял ощущение.

— Это труднее для тебя, — успокоила Проводящая. — Так работает женская энергия, её называют — «стабилизирующая». А есть иные — искажённые формы движений энергии, но тебе об этом знать рано. Они могут убить. Сядь. Суть спора вот в чём. Мужчинам, — она покосилась на Абио, — обычным, нормальным мужчинам — очень трудно поддерживать женский тип движения энергии. И почти невозможно — оба сразу. Потому… что бы ни представляло из себя энергетическое воздействие на реальность, мужчинам лучше работать парой. С равным или с женщиной. Потому что реальность нужно как бы раскачать сначала, а потом стабилизировать изменения. Если не сумеешь раскачать — беды нет, просто ничего не выйдет. А не сумеешь закрепить изменения — новый пласт реальности может снести игрока вместе с его миром. А вот женщина в состоянии в одиночку работать разом и с направляющей, и со стабилизирующей энергией. Мужчины, правда, не согласны с этим тезисом… — она усмехнулась. — С довольно давних времён.

Абио пожал плечами:

— Женщины во все века утверждали, что могут всё.

— А что говорит Великий мастер? — поинтересовался я.

— Не знаю, — удивился Абио. — Никому не пришло в голову загружать его ерундой.

Дарайя подняла глаза к низкому потолку палатки и развела руками:

— Мужской шовинизм, как это ещё назвать?

— Так продемонстрируйте им? — предложил я.

Дарайя посмотрела на меня пристально и сердито:

— Это ты серьёзно сейчас сказал⁈ Ты полагаешь, что дабы доказать друг другу очередную глупость мы будем сейчас рвать нити и перекраивать реальность?

Я растерялся.

— Рвать-то зачем? Нельзя что-то маленькое сделать, простое?

— Можно, — согласилась Дарайя не меняя тона. — Веником тебя огреть. Или как у вас бойцов наказывают в воспитательных целях? Ограничением свободы?

Абио расплылся в улыбке. Неподдельный гнев Проводящей здорово развеселил его.

Он потянулся, достал из висящей рядом сумки цилиндрик электробича и протянул ей.

— Лучше вот так, — предложил он. — Более распространённый способ.

Нужно знать, как относятся эйниты к насилию, чтобы оценить глубину оскорбления, нанесённого Дарайе.

Она не изменилась в лице, не сказала ничего, хотя глаза её просто впились в грантса.

Медленно-медленно отставила она чашку… И пулей вылетела из палатки.

— Женщины, — усмехнулся Абио. — Какое уж тут равновесие, когда ни капли самообладания?

История тридцатая. Два берега

Грана, правобережье Тарге

Из отчёта импл-капитана Пайела

У реки — два берега: один пологий, другой обрывистый. Мы стояли лагерем на обрывистом берегу.

Отдыха особенного не получалось. Эйнитка требовала от меня по три-четыре часа занятий в день. Психическая, эпитэ ма хэтэ. Едва успевал отсыпаться.

Кое-что, правда, выходило само собой. Например, «маятник». Представить маятник и раскачать. Или себя раскачать, как маятник.

Первый раз я случайно попробовал «раскачать» сам себя в шлюпке. Решил облететь окрестности с Росом на предмет состояния горных склонов и ледников, а то как бы нас не смыло очередным селем.

Водосбор Тарге — красивое место. Берег местами причудливо нависает над мощной горной рекой. Деревья, похожие на сосны, удерживают его своими корнями.

Но там, где нет «сосен» — только каменистые осыпи и разбросанные по округе ритуальные пирамидки из базальта, иногда — в человеческий рост.

Летели, записывали что и как, чтобы ещё раз взглянуть в лагере. И заметили на высоком скальном выступе тоненькую женскую фигурку.

Проводящая! Влезла-то она туда — как? А как спускаться будет? Обрыв же свежий, с курумником — мелкими камнями по склону, готовыми прийти в движение и потащить за собой незадачливого скалолаза.

Пока я размышлял, Рос развернулся и завис над выступом.

Предложение садиться в шлюпку было недвусмысленным, но Дарайя не отреагировала. Она смотрела куда-то вдаль, волосы развевались по ветру.

Рос решил, что она в трансе, а значит — не соображает ничего. Трансы эти мы у неё уже наблюдали — замрёт вдруг, и хоть землю рядом взрывай.

Пилот выругался, притиснул шлюпку к скале на расстояние минимума силового щита и спрыгнул вниз, намереваясь подхватить Проводящую и погрузить, как свёрток.

Схватить-то он её схватил. Но «свёрток» вдруг пришёл в себя, вывернулся из рук лейтенанта и заскакал сломя голову вниз!

Рос — за ним!

Пока я разблокировал управление и сажал шлюпку, Дарайя успела спуститься, прыгая, как коза, а пилот, не удержав заданного ею темпа, оступился и рухнул следом в граде устремившихся вниз камней.

Нет, Рос не разбился. И даже ничего не сломал. Он вовремя сгруппировался и включил простенький доспех, который положено надевать перед полётом.

Высота, однако, была значительная, камней тоже насыпалось прилично, и его всё-таки помяло.

Дарайя успела подскочить к Росу первой. Когда я спрыгнул, подбежал, она уже отключила защиту доспеха и растирала пострадавшее плечо.

Я активировал на браслете Роса меддиагност и выдохнул — цел, слава богам. Не показалось.

Хотел помочь пилоту подняться, но Проводящая отстранила меня и продолжала копаться у него в мышцах.

Она работала сосредоточенно и самоуглубленно, я исподтишка разглядывал её гладкое, молодое лицо. Сколько же ей всё-таки лет?

— Всё! — выдохнула она.

Рос сел. Ощупал себя. Морда у него была ошарашенная и глупая.

Я фыркнул.

— Ладно, давайте в шлюпку, — сказал примиряюще. — Мы ещё дальние склоны не осмотрели, как планировали. Предчувствия — это отлично, но съемку тоже надо бы сделать. Одно другому не помешает.

Дарайя кивнула соглашаясь и пошла к висевшей рядом шлюпке.

Рос потряс ушибленной рукой.

— Как это она так, а? — спросил он меня.

— Скакала?

— Плечо же вынес начисто.

Он ещё раз ощупал руку, с недоумением покачивая головой, видимо, не ощущая боли там, где ожидал.

— А чего ты хотел? Эйниты не только баки забивают, они и лечить умеют. Пошли, давай, а то она ещё и с управлением шлюпки разберется!

Я шутил, а самому вдруг стало невесело. Что-то поднялось во мне мутной волной и надавило на сердце.

Стоим тут, понимаешь, не понять где, под сель бы не угодить!

Только набрали высоту, как горы дрогнули, и автоматика перекинула полярность так, что нас тряхнуло.

— Землетрясение, что ли?

— Лавина рядом идёт, — тихо отозвалась Дарайя. — Ничего. Мимо. Давайте в лагерь. Устала я. Место нужное, но плохое.

Она вздохнула и прикрыла глаза. Рос обернулся, пристегнул Проводящую. С лица его ещё не сошло удивлённое выражение.

— Давай завезём леди, — предложил я. — Потом вернёмся и доснимаем.

Рос, кивнув, развернулся, и мы заскользили вниз, над смешными округлыми вершинами гор в долину Тарге.

В горах особенной скорости не наберёшь и, от нечего делать, я нашёл внутри себя этот самый маятник. Стал учиться раскачивать вперед-назад, как показала мне во время спора с Абио Дарайя.

Сидел я в кресле второго пилота, но бездельничал, Росу помощь была не нужна.

И вдруг он меня окликнул, выбивая из того странного состояния, где я пытался раскачать, по сути, часть самого себя.

— Капитан, что-то у меня указатель скорости врёт. По приемнику давления и зондам — двести сорок идём, а по указателю — триста. На профилактику надо ставить шлюпку.

— Это он маятник качает, — тихо сказала Дарайя. — Горизонтальный маятник ускоряет движение за счёт субъективации времени. В одной из точек отсчета вы начинаете двигаться быстрее.

— Да, ерунда, — не подумав буркнул Рос и прикусил язык. Спорщиков Дарайя укрощала быстро.

— Прекрати баловаться, мальчик, — сказала она мне. — Скорость и упадёт.

— Да я уже…

Шкала указателя издевалась над нами. Руки Роса неподвижно лежали на пульте, но скорость, судя по прибору, падала сама по себе, пока не дошла до заявленных двести сорока.

Мы переглянулись: совпадение, может?

Я плавно потянул внутренний маятник назад и цифры на приборе прыгнули.

— Ты… это, — сказал Рос. — Потише.

Но ведь не может такого быть!

— Прибор пусть проверят, как прилетим, — приказал я.

Хотя уже понимал: указатель исправен, это у меня дефективность всё нарастает. Уже приборами фиксируется. Доигрался.

Тайэ, Цитадель

Чтобы покататься на лыжах, мы взяли холду и полетели к океану. Возле цитадели было слишком много скальных выходов, да и местность повышалась в сторону гор — упреешь, а не покатаешься.

Холда — медленная бочкообразная машина, больше всего похожая на транспорт для естественных сыпучих грузов. Даже рассаживаться в ней полагалось не как попало, а симметрично, чтобы не перегрузить.

Пока летели — казалось тепло, высадились, и холодный воздух ежом полез в лёгкие.

Энрихе включил электромагнитный экран, сразу отделивший его от морозных иголочек. Спутники защитили лица масками, а Игор — вообще довольствовался бородой.

И скоро иннеркрайт понял причину. При быстром движении электромагнитный экран не справлялся с воздухообменом. Пришлось добавить мощности, но кривая расхода батареи сразу разъяснила ему, почему здесь пользуются более экономичными масками.

«Батарея в таком режиме долго не проработает, а сядет — конец всему и мы с тобой чужие», — подумал он весело, силясь догнать спутников, убежавших по глади замерзшего океана на полкилометра вперед.

Энрихе не привык к бегу на лыжах, да и последние события здорово ослабили организм. Пришлось подключить волю, чтобы не опозориться.

Наконец остановились передохнуть, потные, запыхавшиеся, с заиндевевшими лицами.

Игор предложил посмотреть на морского зверя и убежал проверить, вышли ли коэ и агуа к кромке воды на места привычной лёжки. Остальным же он посоветовал покататься пока неспешно, чтобы остыть.

И они покатились. Двинулись потихоньку в сторону незамерзающей реки в океане, где теплое течение держало чистой полоску воды. На ходу балагурили. При небольшой скорости и Энрихе стало комфортно и весело.

И тут Радо заметил чудесный ледяной холм, сияющий и искрящийся на солнце.

Как водится, стали снимать, потом кто-то предложил двоим залезть наверх и скатиться, а третьему снять голо.

Энрихе остался снимать, что-то противилось в нём этой затее. Может, предчувствие или не хотелось ломать красоту ради глупой забавы…

Разобраться во внутренних противоречиях он не успел, потому что «холм» вдруг поднялся на задние лапы и утробно рявкнул, являя солнцу мощные кинжальные клыки.

Маленькие стеклистые глазки и подходящие для охоты на морского зверя когти дорисовали образ. Это был вашуг.

Зверь оказался молодым и глупым — на солнышке его разморило, и людей он сразу не учуял. Только шум под самым носом разбудил доростка, обалдевшего от такой букашечной наглости.

Показался он «букашкам» со страху едва ли не больше транспорта на котором они прилетели. Люди замерли в ужасе, просто ступор какой-то напал, хотя зверь ещё не пустил в ход своё пси-коварство.

Он был молод и глуп. Посмотрел с любопытством и недоумением, облизнулся и направился к стоявшему ближе всех Радогасту.

— Сюда иди! — негромко крикнул, чтобы не напугать зверя, Энрихе. — Спиной пяться к нам и смотри на него.

Энрихе читал про вашугов. И знал, что важнее всего сейчас зверя не разозлить. Не растравить его охотничьи инстинкты.

Лучше им пятиться потихоньку. Отойти. Может, вашуг сытый, уйдёт?

Но Радо стоял. Похоже, остолбенел от страха.

Зверь был уже слишком близко. Он принюхался, потом поднял белоснежную лапу, чтобы начать игру с человеком.

Энрихе, ругаясь про себя, выхватил тестед и прицелился, лихорадочно вспоминая, где у этой твари жизненно важные органы.

Вашуг почуял угрозу, обернулся и рявкнул на такой низкой ноте, что мышцы остекленели.

Иннеркрайт не смог даже сглотнуть онемевшим горлом.

Вашуги были опасны именно пси-накатами, подавляющими сопротивление жертвы.

Но ужас парализовал тело, а не волю иннеркрайта.

«Напугал рыбака веслом», — даже развеселился он.

После алайских «клобуков смерти» Энрихе с трудом мог представить воздействие, способное полностью парализовать его.

Легким ментальным усилием он выскользнул из наведенного ступора. Остатки страха тут же испарились. Вашуг, кажется, даже уменьшился в размерах. Значит, это пси-накат заставлял воспринимать его более грозным.

«Хорошо! — подумал иннеркрайт. — Теперь… иди ко мне, зверушка! Хорошая зверушка! Иди, мы с тобой поиграемся!»

Он начал выстраивать ментальный образ другого вашуга, даже сумел на миг завладеть вниманием зверя…

Но тот вдруг затряс головой, словно Энрихе был для него совершенно несъедобен и повернулся к бледному как снег Радогасту.

Иннеркрайт выругался и утопил кнопку позабытого в момент наката разрядника.

Выстрела не последовало. Тестед остыл настолько, что генерация заряда горела в области ожидания.

Энрихе обхватил стабилизатор подачи импульса руками, задышал на него, уже понимая, что дыхание не пропускает электромагнитный щит.

А хищник вытянул длинное рыло к остекленевшему Радо и раскрыл пасть, готовясь откусить человеку голову.

Иннеркрайт заорал и швырнул бесполезное оружие в зверя, но тот даже не оглянулся.

— Хо-о! — раздалось вдруг над самым ухом Энрихе, и тело его ответило запоздалой дрожью. — Хоо на ска! Атэмэ! Дисти на! Хоо!

Перед вашугом вырос безоружный Игор.

Он не махал руками, просто смотрел в глаза зверю и, чуть присогнув ноги, сердито орал на него.

Орал так же низко, как только что ревел вашуг:

— Хоо на ска!

Зверь отвернулся от Радо, вздыбился, тряся озадаченным рылом.

— Хоо!

Хищник был молод, людей до этого, верно, не видел.

Мотая головой, чтобы избавиться от раздражающих звуков, он стал отступать, пятясь к свободной воде. Только продрейфовав задницей вперёд метров тридцать, он повернулся и, огорченно рявкнув, затрусил подальше от глупых букашек, которые так вкусно пахнут и так сердито ругаются.

— Вот и оставь вас, — устало сказал Игор. — Вашуга-то вы где раздобыли?

— А-а-а… С горки хотели с него скатиться, — пробормотал Кейси, стоявший с многозарядником в руке, но только сейчас сумевший отойти от парализующего рычания зверя. — А-а-а он не захотел отчего-то…

Радо медленно оседал на снег. Колени его подогнулись, лицо посинело.

«Сильно он на накат реагирует, — на автомате отметил Энрихе».

Прогулку продолжать ни смысла, ни возможности не было, и Игор вызвал холду.

По дороге он завёз их таки на берег незамерзающей реки в океане, но огромные ленивые звери не впечатлили Энрихе: куда им было до вашуга.

Грана, правобережье Тарге

Из отчёта импл-капитана Пайела

На следующее утро вернулся Гарман, захватив с собой и Млича. С этого момента на «Вороне» (теперь уже «Персефоне») не осталось никого, кроме ремонтников и дежурных.

А ещё мерзавец замполич притащил реанимированного Лекуса.

Втроем они вывалились из шлюпки буквально в двух шагах от меня и Дарайи. Я объяснял ей как раз про обеззараживание питьевой воды, а она утверждала, что наше обеззараживание опаснее взбесившегося мутного Тарге.

Тут они и нарисовались. Первым спрыгнул Гарман, совесть которого была начищена и блестела, потом Млич вытащил на божий свет Оби Лекуса.

Млич обладал более тонкой нервной организацией и уже чувствовал задним местом, что зря они сюда рейд-капитана привезли.

Я смотрел, размышляя: мне сразу казнь устроить, или отложить на послеобеда?

Пока думал, Дарайя оглядела всех троих и хмыкнула:

— Ну, вот и прибыло вашего полку. Ещё трое.

— В смысле? — не врубился я.

— Ещё трое, говорю. Особенно вот тот, ушастый. Проследи, чтобы вечером все у реки были.

И она направилась по своим делам, оставив меня тихо обалдевать.

Это, значит, что? И Млич, и Гарман, и Лекус?

Квэста Дади амаи гата! Может, удавить Лекуса прямо здесь — нет человека, нет проблемы?

Лицо у меня, видимо, мыслям вполне соответствовало.

Лекус попятился к шлюпке. Гарман заоглядывался и захлопал глазами.

— Нагулялись, — невесело усмехнулся я. — Сержант Гарман, примете обязанности у Келли, пообедаете и ко мне! Лекуса возьмёте и Дерена. А вы, Ивэн — сразу зайдите.

Я пошёл к своей палатке, и Млич обречённо потащился следом.

Едва миновав полог, он замер в дверях:

— Бить будете, капитан?

— А что ты натворил?

— Я?

— Ну не я же! Кто боится, того и бьют, — я фыркнул и задышал, пытаясь угомонить ударившую в голову кровь. — Садись, давай, рассказывай.

— Что рассказывать?

— Как дошёл до такой жизни, что эйниты на тебя пальцами показывают. Будешь темнить — тогда подумаю, какой фарш из тебя делать: диетический или вместе со стулом.

Я шутил, но до Ивэна не доходило.

— Капитан, я не понимаю…

— Ну, чем-то ты же должен от нормального человека отличаться?

Навигатор обречённо кивнул и сел.

— Ну? — нажал я.

— Сам себя последний месяц не узнаю, — Млич покачал головой. — Из себя выхожу по каждому пустяку. Ночами — Хэд знает что. Думал сначала — вирус. Кровь два раза сдавал — ничего. Потом думал, оттого что близко к Плайте стоим. Может, воздействие какое-то. Но вы улетели, капитан, «Ворон» отогнали к ремонтникам, и стало ещё хуже. Спать совсем не могу. Кошмары снятся — то я убиваю, то меня убивают.

— А переаттестацию ты когда проходил?

— Да вот в доках и прошёл! — Млич почти выкрикнул.

— С медкомиссией? — поинтересовался я, зная процедуру и подразумевая ответ.

— Ну, как иначе-то!

— Тише, не ори, — я достал из ящика походного стола ландгор и налил ему полстакана.

Спиртяру эту местную мне Абио привёз, на вкус она лучше многих.

Я выпил тогда треть бутылки с грантсом. Надеялся узнать что-нибудь про сапфир. Но сапфир, по словам Абио, мне велел передать Великий мастер. Больше он не знал о нём ничего.

— Выдохни и глотай, тут градусов семьдесят, но пьётся легко. Ну! — я заставил Млича выпить и плеснул в тот же стакан воды. — Запивай. И — спокойнее, а то дежурные прибегут.

Что же это с навигатором-то у меня творится? Проворонил я его где-то? Если он от меня заразился? Вдруг я не только в плане иммунитета заразный?

— Значит, психотехник ничего особенного не заметил?

— Спать сказал надо больше, — выдохнул Млич. — А так… Ничего особенного. А я спать совсем не могу.

— Рассказал бы ему? Подключили бы к психовизору?

— Обойдусь, мне ещё этими мозгами работать.

— Ладно, успокойся. У нас тут Дарайя. И Абио завтра из-под горы вылезет, разберёмся. В руках себя держи немного, хорошо?

Полог дрогнул, заглянул дежурный, которого бесцеремонно оттащили, судя по возне, за шиворот, и ввалился Неджел. Спокойный, как Мать Зверья.

— Пожар? — спросил я.

— Млича пришёл выручать. Гарман говорит, у тебя такое лицо, будто все они уже трупы и проблема только в транспортировке, — улыбнулся лейтенант.

— Гарман поел?

— Они с Росом за Змерайей… За эйниткой полетели. Рос сказал, так лучше будет. Он-то в курсе про Лекуса.

Лекуса-пекуса. И какого Хэда я этого пекуса ещё на Аннхелле на удобрение не пустил⁈

— Спокойно, капитан! Спокойно! — покосился на меня Неджел. — Сейчас чаёк погреем. Всё будет нормально. Девушку привезём.

— Откуда? — удивился я.

— Так она же опять в горы ушла. Каждый день на скалу лазит. Встанет там и стоит. Рос её забирать приноровился. Он боится, что она свалится рано или поздно, а она, — Неджел рассмеялся, — боится, что он свалится. И в шлюпку теперь сразу садится. Полный контакт.

Лейтенант хозяйничал в моей палатке не хуже дежурного. Нашёл и чайник, и припрятанные орехи в сахаре, которыми я прикармливал Дарайю.

Я подышал. Посмотрел в стену.

— Понимаю, что ты на «Вороне» поесть успел, но, может, второй раз пообедаем? — предложил Мличу.

Тот кивнул машинально.

Я крикнул дежурного и велел нести обед.

Неджел демонстративно уселся между мной и Мличем.

Мы уже пили чай, когда ввалились всем скопом: Рос с эйниткой, Гарман, Лекус и Дерен.

Сытый, я, обычно, не такой злой. Велел принести ещё два столика, усадил всех пить чай.

На Лекуса старался не смотреть, чтобы не заводиться. С Лекусом лучше потом.

Когда допивали чай, пришёл Келли. Парой секунд позже втиснулся Джоб. Оба пробормотали что-то невразумительное, но уселись.

И тут полог снова дрогнул, пропуская Айима. Самого здоровенного из наших десантников. Единственного, пожалуй, кто мог сгрести меня без порчи мебели и ломания костей.

— А ты-то откуда? — так и подскочил я, чуя неладное.

— Так вязать, если чего… — растерялся боец.

— Кого вязать? — я огляделся.

Судя по лицам, выходило, что меня.

— Вы чего, ребята?

— Так это, — поднялся мне навстречу Келли. — Все говорят, что ты уже ямку копать приказал за лагерем. Ну, для Лекуса…

— Мусор я велел закапывать! Му-сор! С утра ещё. Откуда я знал!..

И замолчал.

Мне не верили. Подумаешь, делов-то было выяснить, что Гарман летит сюда вместе с рейд-капитаном.

Защитники, блин!

— Оби не виноват, — поймал мой взгляд Дерен. — Он хотел как лучше. Кто ж знал, что фон Айвин до конца пойдёт, и что вы, капитан, уже на «Короне».

Оби Лекус поднялся. Какую-то речь он заготовил, но она из него не лезла.

— Я не предатель, — выдавил рейд-капитан и замолчал. И в стол уткнулся. — Если бы я… Я бы на «Прыгающий» и в столицу потом. Я не…

Всё, слова кончились. А говорят, болтливый был парень.

Айим тихонечко заходил сбоку. Видимо, на всякий случай.

— Гады вы, — буркнул я и сел. — Захочешь кому по шее надавать — так…

— Ну, по шее-то можно, — усмехнулся Неджел и встал. — Это дело святое. Пошли, мужики.

Келли покосился на меня, но поднялся. Айима утащил за рукав Джоб.

Через минуту в палатке остались я, Лекус и Проводящая. Она с удовольствием ела орехи и взирала на нас с материнской улыбкой.

Дарайя точно знала, что ничего я Лекусу уже не сделаю.

День кончился мирно. Но приключения не завершились. Буквально через час после отбоя лагерь прорезал полный ужаса вопль.

Кричал Дисти Эмор. Во сне. Разбудить его не могли, пока не влетел Дерен, он спал в самой дальней палатке.

Когда прискакал я, Эмор уже озирался и ощупывал себя, словно не веря, что целый.

— Это Проводящая, — сказал Дерен. — Наведённый сон. Это она пошутила так.

Тайэ. Цитадель

Чернила замерзли. А может, Энрихе просто не справлялся со старинным устройством для письма?

Непослушные пальцы скользили, буквы разбегались, да и холод… Но так хотелось написать отцу на настоящей бумаге.

Он вздохнул и полез в шкаф за термокостюмом.

Келейку ему выделили маленькую, вырубленную в сплошном камне, температура держалась на плюс восемнадцати, но от узкого окна несло холодом и по ногам дуло.

В дверь постучали. Игор?

Иннеркрайт угадал — в проёме чернела широкоплечая фигура наследника здешней стужи. Плащ распахнут, рубаха — расстегнута и топорщится над кудрявым чёрным волосом на груди: кое-кому, оказывается, жарко.

Он кивнул — заходи. Костюм надеть не успел. Пришлось поставить чайник.

— Замёрз? — улыбнулся Игор.

— Есть немного, — ответил в том же тоне иннеркрайт. — И как у вас все вашуги ещё не передохли от холода?

— Шкура у них особенная. Потому и блестит так. Часть волосков срастается в чешуйки, это верхний слой, он отражает или поглощает солнце. Смотря как зверь шкуру вздыбит. А второй слой волоса пропитан жиром и не дает промокать подпушку. У взрослых особей чешуйки иногда образуют своеобразный панцирь, не враз пробьешь. Наш-то вчерашний знакомец молодой ещё был совсем, пацан, тонны полторы, от силы.

— Как это? — удивился Энрихе. — Мне показалось…

Он даже растерялся. Показалось-то, что тонн двадцать. Потом, правда, он делал скидку на морок. Да и сам удивлялся, глядя на уходящего зверя. Уж больно быстро он слился со снегом.

— Так пугает, — тепло и открыто улыбнулся Игор. — Не только рычит, но и иллюзию наводит, что большой, мол, и страшный.

Бородач прошёлся по комнатушке, приземистый и широкоплечий, как гном из сказки, присел за деревянный стол.

— Мне другое не нравится. Не мастер я, понятно, но, думаю, именно за Радо зверь приходил. Если бы не ты, я б не успел. Спасибо тебе.

— Не за что, — улыбнулся Энрихе. — Я ведь не знал, как с ним надо. А тестер — замёрз.

— Не знал, — согласился Игор. — Но не растерялся. Жалко, ты не учиться сюда приехал. Получилось бы у тебя. Я, когда ты на зверя смотрел, видел — любопытства больше, чем страха.

— Да я, вообще-то, не против, но кто ж меня возьмёт? Мастер и не говорил со мной толком. Посмотрел, кивнул — живи, мол.

Энрихе сам себе не признавался, что белая бездна зовёт его. Ещё когда бывал в родовом гнезде Сиби, на Домусе, замечал.

Там — другая белизна, не такая сильная, но манила тоже.

Хоть и холода не любил, а нравилось летать над бескрайними пустошами и горами, подсматривать за зверьём. Особенно любил он игры скальных леопардов, айсхетов. Смотрел, как любят друг друга кошки, как растят детёнышей. Скальный леопард — не чета здешнему хайбору, хотя общее в повадках есть.

— Есть, — улыбнулся Игор, легко читая нескрытые мысли. — Мощные звери. Иного матерого и вашуг боится. Хайбор ловчее. Прыгнет вашугу на холку и рвёт его сверху. Тот только лапами машет. Редко такое бывает, на видео я смотрел.

— А мастер зверя, он в контакт входит или правда зверем становится? — не удержался Энрихе.

Заразился, что ли, от капитана этого языкастого? Вопрос был из тех, на которые не отвечают.

Игор улыбнулся рассеянно, не зная, что и сказать.

— Я не мастер, — повторил он, разводя руками. — Но я полагаю, с каждым это происходит так, как знает только он.

Грана, правобережье Тарге

Из отчёта импл-капитана Пайела

Когда Дарайя погладила Эмора по голове, и ночью он весь лагерь перебудил, это была всё-таки немного смешная история. Ну, «пошутила», ну, приснилось парню, ну испугался.

Но следующей ночью от страха не проснулся только ленивый.

Я и сам видел во сне что-то странное. Оно не то, чтобы напугало, но закрутило и выбросило меня из небытия. И тут же я услыхал крик.

Кто-то кричал во сне.

Пока оделся, подскочило ещё человек двадцать.

Объяснить, что снилось, никто не мог. Сходились на том, что сон был неприятный и пугающий.

Дерен молчал. Я видел, что догадки у него есть, но расспрашивать его при остальных не стал. Послал за Проводящей.

Дарайю едва нашли, она и ночью уходила, оказывается, для медитации в горы. Так уходила, что дежурные не видели. Рос её, однако, быстро нашёл.

Проводящая слушала нас, качала головой. Потом долго пытала Дерена.

Я правильно угадал. Парень не испугался и запомнил свой сон лучше прочих.

Внешне во сне ничего пугающего и не было: уродливый человек в багровом костюме да ночное небо с незнакомыми созвездиями.

История тридцать первая. Этюд в неприятных тонах

Тэрра, Алдиваар — родовое поместье эрцогов Дома Нарьяграат

Низкорослый кривобокий мужчина в чёрном плаще с багровой подкладкой шёл, прихрамывая, мрачным каменным коридором.

Неровные звуки шагов возбуждали галоидные лампы, и они медленно разгорались перед ним, постепенно угасая за спиной. Наблюдателю, замершему на узком карнизе под высоченным потолком, казалось, что по коридору медленно движется светящаяся змея.

Наблюдатель не обольщался. Не был Энсель Айиктан Эйвори, эрцог дома Нарьяграат, какой-то особенной сияющей гадиной. Он был просто гадиной. И премерзкой.

Наблюдателя звали Дрегор. Это было имя-прикрытие. Даже под пыткой он не выдал бы настоящего. Дрегор его просто забыл. Забыл всё, кроме цели. Это возможно, если цель твоя достаточно велика.

Походка эрцога казалась походкой работяги, уставшего от многотрудного дня. И если бы наблюдатель не видел плоды скорбных «трудов» Энселя Эйвори — вряд ли сумел бы догадаться, что клокочет и поёт в мерзком нутре кровавой мрази.

Но Дрегор видел! Он сумел запустить в подземелья Алдиваара сеть живых мнемографов. И теперь каждый модифицированный слизень фиксировал изображение и передавал собрату нервный импульс, а специальная оптическая камера складывала эти сигналы в цельную картину. И картина была ужасна.

В подвалах дома Нарья не просто пытали и убивали людей. Процесс был эстетизирован и поставлен на особенный извращённый поток.

Наблюдатель видел в действии изогнутые коагулирующие ножи для фигурного снимания кожи с живых, иглы из жидкого найлона, прорастающие в ткани жертвы, уникальные психовизоры и гипномашины высочайшего класса.

Здесь для пыток использовали всё, начиная от самых свежих медицинских разработок и кончая атрибутами алайских борделей.

Дождавшись, пока лампы погаснут, наблюдатель бесшумно спустился и исчез в ответвлении главного коридора.

Дрегор спешил, ему нужно было успеть передать увиденное, пока его давно уже предначертанная судьба не стала явью.

Он мог, конечно, бежать, бросив всё, ради чего сюда прибыл, но долг перерос желание жить. Экспериат союза Борге был поглощён узнанным и желал лишь исполнения миссии.

То, что ему открылось, переворачивало все истины мира людей.

Издавна в Сороднениях союза считали, что мать Вселенная не принимает волю садистов и извращенцев, а искажённый Путь сам по себе невозможен и не вызовет отклика золотых нитей бытия.

Но Дрегор видел, как кровавые выродки приносили жертвы и пили из них энергию себе подобных. И паутина принимала в себя проклятых так же, как и святых.

И правы были Ушедшие: нет во вселенной добра или зла — одна свободная творящая воля. Воля. А добро или зло — лишь в самом человеке!

Дрегор ушёл мыслями в рассуждения и потерял бдительность. Огромная чёрная тварь с красными светящимися глазами вынырнула вдруг перед ним из темноты.

Боргелианин бросил ей в морду горсть сонного порошка, но было поздно.

Завывание зверя возбудило фотоэлементы, вспыхнул свет…

Лицо экспериата совершенно точно запечатлелось теперь. И не на кристаллах камер, а во всей коммуникационной сети этого страшного подземелья.

Следовало бежать, но боргелианин медлил.

Собственная жизнь всё отдалялась от него и утрачивала смысл. Знание, вот что было дороже сиюминутности бытия.

Дрегор замер у стены, не в силах нести увиденное дальше, колени его подогнулись. Он должен передать знание людям. И… будь что будет!

Грана, правобережье Тарге

Из отчёта импл-капитана Пайела

Я едва дождался, пока вернётся из очередной отлучки Абио. И тем же вечером собрал всех, кто был в теме, у себя в палатке.

Спросил Дарайю, брать ли Логана?

Проводящая пожала плечами: пойдёт — бери.

Логан пошёл. Правда, забился в самый дальний угол, вместе с Лекусом и Кьё.

Хотя… Какие дальние углы в палатке четыре на шесть метров? Просто затаились, гады, за спиной.

В палатке стоял низенький стол. Однако усесться за него означало внести в это импровизированное собрание совершенно лишний официоз.

Я встал перед столом.

— На повестке дня два вопроса, — тон задал сразу: чтобы было просто, но без переходов на личности. — Кто виноват и что нам теперь с этим делать. Начнём вот с чего, — я перекатился на пятках и сел на стол. — У кого симптомы были до встречи со мной?

— Симптомы чего? — переспросил наивный Гарман.

— Сумасшествия, — весело прокомментировал Неджел. — Капитан полагает, что спятил, а мы от него заразились. С чего он это взял — никто не в курсе, но совесть уже захватила все ближние подступы и пошла на штурм.

— А капитан-то тут причём? — перебил Тусекс.

Обычно веселый, сегодня он был мрачен и раздражителен. Его Дарайя почему-то не выбрала, и это вдруг показалось ему обидным.

— Ты у него спроси, — фыркнул Неджел.

— Ну, так я и спрашиваю! — Тусекс поднялся, сразу заняв внушительный объем в тесном пространстве палатки. — С чего вы это взяли, капитан⁈ Какое там, кадмо та ребэ, спятил? Какие, к Хэду, симптомы, хаммэт та мае?

Я нахмурился. Не хватало нам всем начать демонстрировать, кто какие слова знает на алайском и прочих мусорных языках.

Дерен ущипнул Тусекса за ногу, и тот рухнул на неустойчивый пластиковый стульчик.

Ещё два-три таких падения, и прощай мебель.

Пилоты переглядывались. Они, видно, что-то обсуждали уже между собой, и мнения разделились.

Наконец снова встал Неджел.

— Если вы, капитан, считаете, что БЕЗ ВАС кошмары по ночам никому не снились — вы крупно ошибаетесь. Снились, и ещё как. А всё остальное… Да кто бы его понял? То, что показывает Дарайя, получается, вроде. Но чему она нас учит? И почему все видели один и тот же сон? Этот карлик с уродливой мордой — кто это?

Я знал «кто это», но прикусил губу. Информация, озвученная Локьё, вряд ли предназначалась для широкого обсуждения.

— Это был эрцог дома Нарьяграат, — отчеканил Дерен. — Энсель Айиктан Эйвори. Он же Принц Запада, он же — кровавый ублюдок. Кому интересно — можете по сети посмотреть.

— Ты-то откуда экзотианскую генеалогию знаешь? — нехорошо прищурился я.

Дерен передёрнул плечами. Отвечать он не хотел.

Бойцы мои шептались, сомневаясь, кажется, в его словах. Пришлось подтвердить:

— Да, это эрцог дома Нарья.

Парни отреагировали живо и нецензурно.

— И что ему надо, Хэдова Бездна?

— Рагнэ дэ эббэт!

У меня вдруг заломило в висках.

— Прекратите орать, и без того тошно. От сотрясания воздуха что-то изменится? Думаю, — решился я, — эрцог разыскивает Энрека, инженера, которого мы переправили на Тайэ. Меня уже путали с ним, скорее всего, мы чем-то похожи.

— Ну, так надо вызвать огонь на себя и… — Млич изобразил руками условное отрывание головы. — Энрек — нормальный мужик, а горбатый этот, как я понял — сволочь!

Ребята одобрительно загудели.

— Капитан, — сказал вдруг Дерен тихо. — Только мёртвый ещё не понял, что мы слишком близко общаемся с экзотианцами. Мы прекрасно видим, на каких кораблях бывают наши шлюпки и кто «гостит» у нас. Может, вам лучше поговорить сначала с эрцогом дома Сиби?

Он добил меня этой фразой, мерзавец. Интересно, ещё хоть кто-то здесь в курсе, кроме него, эйнитки и Абио, что дом Сапфира по экзотиански называется «Сиби»?

Дерен почувствовал, что сказал лишнее и сделал шаг назад, а Неджел качнулся на меня, прикрывая его от разозлённого начальства.

— Да не съем я тебя, хэммэт та мае! — я не удержался и тоже выругался. — Но меня давно уже напрягает твоя информированность, сержант. Ещё с Аннхелла. Пытать не буду, просто знай это.

Дерен кивнул, соглашаясь.

— Мы в одной лодке, капитан.

Глаза у него были спокойные, светло-серые, с золотой искрой. Вода и мёд.

Неджел обернулся к Дерену:

— Ну, капитан, может, и не будет пытать, а я — буду. Биография твоя, Вальтер, не самая прозрачная, и ты это знаешь. Стэфэн, ну-ка расскажи всем, что ты накопал? Давай, говори!

Гарман встал. Уши его порозовели от возбуждения.

— Капитан, я тут запросы делал по переименованию «Ворона» и решил личные дела перезапросить через ведомство Армады. Неточности там были. Ну и выяснил кое-чего. Оказывается, Дерена в Академию приняли по личной просьбе генерала Абэлиса. То есть ему сначала отказали в приёме из-за религиозной неблагонадёжности, а потом всё-таки приняли. На торговые линии. На военные он уже потом как-то попал. А как попал — в личном деле этого нет.

Религиозной? Генерал Абэлис…

Косой срез смоляных волос на правом виске и: «…Такое только в чёрном сне может присниться…»

— Боргелиане, — осенило меня. Я сам не понял, как выстроилась в моей голове эта цепочка, но Дерен сделал ещё шаг назад, ткнувшись спиной в грудь Гармана.

— А кто это? — удивился тот.

— Секта такая, — бросил Млич. — Типа тех же эйнитов. Тоже «мирные» больно… — он покосился на Дарайю, невозмутимо изображающую статую. — Но близко лучше не подходить.

Всё это время и эйнитка, и Абио — молчали. У грантсов, я знал, принято сначала выслушивать младших, а Проводящая-то кого стесняется?

— Ты, Вальтер, у нас тут нечаянно или с особой миссией? — пошутил Эмор.

— В смысле? — насторожился прямой и острый Гарман.

— Так Эмор-то у нас из Академии разведки вылупился, — усмехнулся Неджел и похлопал Дерена по плечу, но глаза стали колючими.

— Балаган прекратите, — выругаться пришлось про себя. — Дерену я доверяю. Я ему спину подставлял. Если у него проблемы с биографией, это не значит, что он тут у нас мины закладывает. Вероисповедание — личное дело каждого. Я одно хочу знать — опасно моё влияние на вас, или мне мерещится. Всё остальное — в рабочем порядке.

— Ну, и как мы это узнаем, капитан? Конечно, в Северном крыле мне ничего подобного не снилось, но там мы и воевали иначе, — пожал плечами Неджел. — Ты, Тусекс, что думаешь? — он толкнул сидевшего рядом толстяка.

Тот больше не рискнул вставать.

— У пилотов само по себе крышу рвёт, чем выше квалификация, тем сильнее. Откуда я знаю, от чего конкретно меня плющит? — буркнул он.

— Дерен? — продолжал допытываться Неджел, ухватив Вальтера за плечи и не давая ему сесть.

— Меня с детства учили, — спокойно отозвался тот, глядя мне прямо в глаза. — Вы не имеете к этому отношения, капитан.

— Гарман?

— Я вообще не в курсе, о чём вы, — пожал плечами замполич. — Сон видел, да. Но пока вы не стали вспоминать, сам бы не вспомнил, что там за дрянь была.

— Рос?

— Не знаю, — буркнул пилот. — Я много чего вижу.

— Эмор?

— Меня всё устраивает как есть. И капитан, и как мы воюем. Это лучше, чем превратиться в машину для стрельбы, как на Севере.

— Лимо?

Боец растерялся. Он не привык вот так вот, публично… Посмотрел на меня, потом на Неджела.

— А что я должен сказать?

Неджел закусил губу, чтобы не расхохотаться.

— Капитан полагает, что плохо влияет на нас, — помог Дерен. — Мол, он медленно сходит с ума, а мы от него заражаемся. Ты согласен?

Лимо быстро помотал головой и сел.

— Ещё кто остался? — продолжал пилот. — Лекус?

Я не видел, что происходило сзади, но, видимо, Оби тоже головой помотал.

— Логан? Млич?

— Я не знаю, — сказал Млич, поднимаясь. — Во мне действительно что-то изменилось в последний месяц. Но я имел контакт не только с капитаном. Ещё с борусами. И с Энреком, сыном эрцога Локьё. Он тоже «другой». Меня учили, что необычные психические способности — это уродство, мутация. Что экзотианцы не могут чувствовать так же, как мы. Их восприятие искажено, оно похоже на восприятие человека, накаченного наркотиками. Так говорил психолог, который преподавал нам в колледже, так меня учили в академии Армады. Но я много общался с Энреком, и он куда здоровее упомянутого психолога. Он чувствует ровно так же, как я, но при этом обучен распознавать, что у него происходит внутри. Со мной же происходит то, чего я не понимаю. Я стал думать и ощущать иначе. Меня это пугает, а его не пугало. И ещё… — навигатор помолчал. Все ждали. — Раньше я точно знал, чего хочу — карьеры, успеха, денег. У меня хорошая профессия для военного. Теперь я ничего не знаю о себе. Я потерял некий формальный смысл. Спрашиваю себя — зачем воюю? Кому нужен? И не нахожу ответа. Возможно, капитан, вы об этом?

— Ну, ни фига себе, вопросы пошли, — прошипел Тусекс. — И выпить не дают.

— Мличу, может, и виднее, он у нас недавно, — неожиданно встрял Гарман. — А мы привыкали ко всему потихоньку. Был момент, когда я боялся вас, капитан. До судорог боялся. Вы шутя хлопали меня по плечу, а я полдня ходил потом как стеклянный. Думал, вот сейчас споткнусь, ударюсь о переборку этим самым плечом, и оно отвалится. А потом привык. Мне кажется теперь, что вот так и надо, чтобы старший по званию смотрел на тебя, а ты уже знал, что он тебе сейчас скажет. И… — он потерялся в словах, замолчал.

— И мы понимаем тебя без слов, довольно часто, — помог Неджел, не заметив, как перешёл на «ты». — Мы к этому привыкли. Мне трудно будет теперь служить с человеком, которому тупо на меня плевать. Влияешь ты на меня — не влияешь, ты же не борус, в конце концов? Да я и не знаю, возможно ли такое вообще? Может, ты просто переутомился, капитан? Все мы на этом ненормальном Юге стали психами, вот и мерещится всякая дрянь. Лендслер недаром приказал поставить корабль на карантин. Может, это борусы нам боком вышли? — Неджел почесал заросшую щёку и обернулся к эйнитке. — А леди нам сегодня что-нибудь скажет? Это же по её части: разобраться психоз тут у нас или нет?

— Я бы сама хотела это знать, — разомкнула губы Дарайя. — Влияет, как правило, сам исток мироздания. Или — его проводник, — она обернулась и посмотрела на меня долгим, вытягивающим душу взглядом. — Ты не адепт и не проводник эйи. И влиять ни на кого не должен. Но, наблюдая за тобой, я вижу — это не так. Ты не согласен, грантс? — переключилась она на Абио.

Тот туманно и непонятно улыбался, пока эйнитка говорила.

— Весь мир — сеть взаимовлияний, — отозвался он эхом.

— Ты же понимаешь, что речь сейчас не об этом! — женщина повысила голос.

— Я долго ехал прошлой ночью, потом видел Великого Мастера, — сказал Абио ещё тише, и мы тоже примолкли. — Он редко нисходит до пользования техническими средствами связи, но я говорил с ним. Спросил его о сапфире. Он рассмеялся и велел рассказать вам, капитан, сказку о цветах Домов камня. Вот я и расскажу. Девять их было. И каждый цвет символизировал чистоту пути своего Дома. Зелёный камень хранил пути сердца, жёлтый — мысли, красный — плоти, синий — интуиции. Не забыли и о черноте бездумия, и о чистоте помыслов. Только тень позабыли. Обиделась она и пришла первой к тем, кто хранил чистоту помыслов. И погибли они во мраке, потому что не видели меры, кроме белого. Тогда засмеялась тень и вошла в черноту бездумия. Она искушала тьму стать главной силой среди прочих. И Великий мастер велел наследникам Дома Обсидиана разбить камень и разделить кровь, чтобы не было в нас соблазна для тьмы. И поняли мы свою ошибку, и смешали кровь с чужаками…

Абио замолчал, поднялся, выпил немного воды из кулера, стоявшего у входа в палатку.

Никто из бойцов не пошевелился. Рассказ подействовал на нас магнетически.

— Остальным домам тень была не так страшна, — так же тихо продолжал грантс. — Красный стал багровым, синий — цветом пепла на закате. Сказка. Но ведь известно, что хранящий чистоту цвета должен и в сердце сохранять истину пути, или камень его потускнеет. Мастер не сказал мне, но, думаю, я понял, почему он велел передать сапфир вам, капитан. Он увидел в вас наследника путей синего камня. Не крови, но пути. А чистота цвета — сама по себе радует душу, у кого не рассыпалась она ещё пеплом, — Абио потёр руками лицо. — Нет тут сумасшедших. Человек — иной, чем вас учили. Иначе устроен. И учится человек — только сам у себя. Что женщина вам покажет, вы без усилия из себя не возьмёте. Для остального же — разговоров нет. Зря их затеяли. То, о чем говорите — друг другу положено передавать молча. Открывая рот — знание убиваем. Оттого и глупости в людях много.

Грантс посмотрел на дверь.

Я отрицательно качнул головой. Мне хотелось знать, о чём он ещё говорил с Великим Мастером.

— Устал я. Поспать бы? — Абио уставился на меня воспалёнными глазами, и я вздохнул, соглашаясь.

— Уснуть бы ещё, — пробормотал Неджел.

— А ты собери в тело всё, что за день от земли взял — и небу отдай. И снов тебе больше не будет.

Абио кивнул мне и вышел. Дарайя тоже поднялась и потекла к выходу.

Я хотел её перехватить, спросить про смысл последних слов грантса, но не успел. Парни отвлекли.

Неджел стиснул в объятьях Дерена, тот вывернулся, налетев на меня…

Боргелиане не были сектой в прямом смысле этого слова. Жили они родственными группами — сороднениями. Некоторые группы вообще никакой религии не признавали. И политики сторонились.

Церковь же наша считала атеизм ещё большей ересью, чем приверженность к «искажённым» учениям Экзотики. Почему, интересно?

— Боргелиане, значит, — констатировал я, подхватывая Дерена, чтобы он не упал. — А в армии ты зачем?

Пилот улыбнулся беспомощно:

— Так мне легло, капитан. Я думал — мир иной, чем теперь вижу. Оказалось — «игра камней».

— Наигрался? — усмехнулся я.

— Да, — кивнул Дерен. — Но я нужен здесь. В мире идёт волна обновления. Старым философским системам жить осталось совсем немного. Прав ваш грантс — мы слишком увлеклись словами. Свели мыслительный процесс к проговариванию, а восприятие мира — к словесным клише и штампам. Мирозданию тесно. Оно готово выскользнуть из плохо затянутой словесной удавки, скинуть седоков в то море крови, которое натекло из открытых во все времена ран. Боюсь, мы перебьём друг друга в этой войне, капитан. А кто уцелеет, начнёт всё по новой.

Дерен смотрел на меня, но зрачки его остановились вдруг, как у впавшего в транс.

— Вальтер! — Я встряхнул его. — Очнись? Ты не собрался «утонуть на суше»?

— И это ВЫ мне говорите? Это же вы неделю назад вытащили нас из бездны. Мы же едва не уничтожили себя!..

Изменившаяся мимика исказила лицо моего пилота до неузнаваемости.

Бойцы примолкли и столпились вокруг.

— Вы понимаете, зачем летела сюда правительственная комиссия? — Дерен тяжело дышал, словно пытался вынырнуть из своего странного состояния, но продолжал говорить. — Правительство хотело любой ценой заполучить новое бактериологическое оружие. И того же хотели в военном совете Содружества. Любой ценой, понимаете? Они уже не могут мыслить живыми реалиями, ведь слова-то совсем нестрашные. Разве страшно это звучит — «уничтожить обитаемую Вселенную»? Всего лишь — уничтожить. Слова, пустые звуки. Мы сейчас на таком технологическом уровне развития, что новая угроза, подобная борусам, — дело нескольких лет. И только идиоты надеются на здравый смысл. Психическая сила, противовес, поставленный когда-то чересчур агрессивному разуму — союз Домов камня — больше не существует. Союз Домов пал, потому что принципы взаимодействия с энергиями паутины реальности нарушены. Формальное подтверждение моим словам — дело нескольких дней. Ну а в Империи никогда и не было особенно серьёзных моральных сдержек. Ждите новых смертельных идей! Не важно — с той — или с другой стороны. Уже не важно.

Дерен закрыл глаза… Открыл. И произнёс совершенно чужим голосом:

— Я почти мёртв, но я передал данные во всеобщую сеть. Пусть тайное станет явным. Прости меня, Лиза…

Он точно был в трансе — зрачки его расширились, лицо побледнело, как лист пластика с расписанием у выхода из палатки.

Я ещё раз встряхнул его:

— Вальтер, ты меня слышишь? Вальтер?..

Пилот не отвечал. Надо было уложить его и вызывать медика.

— А ну, расступитесь!

Я повернулся на голос и увидел Абио с объёмным походным котелком в руках.

Через секунду выяснилось, что было в котелке — холодная вода Тарге.

Пока она стекала по нашим лицам, взгляд Дерена постепенно прояснялся. Он с удивлением озирался вокруг, не понимая, чего все на него уставились, и почему вокруг так мокро. Может, это слова превратились в воду?

История тридцать вторая. Немного больно, но…

Тэрра, Алдиваар — родовое поместье эрцогов Дома Нарьяграат

Привязанный к столу раб не кричал, ему не дали такой возможности.

Ядовитое масло красавки с шипением капало на раскалённый металл. Душистые испарения забивали запах горелого человеческого мяса, но волна чужой боли била в солнечное сплетение и обжигала мозг.

В помещении, где Агескел любил пытать и допрашивать, было благостно и уютно: каменные полы с подогревом, со вкусом подобранные картины (из тех, на которых цветные пятна будоражат эмоции), хорошее освещение, удобная, коллекционная мебель.

Не для всех, конечно, удобная. Вряд ли рабу нравилось лежать в нелепой и вынужденной позе, которая уже сама по себе причиняла страдание.

Однако пленник, привязанный так, чтобы видеть муки раба, выглядел равнодушным и безучастным.

Даже тренированные чувства Агескела не сумели уловить в нём страха. Куда уж томографу? Тупая машина…

Запах горелого мяса стал слишком навязчивым. Энсель заёрзал в кресле и покосился на брата. Агескел успокаивающе кивнул:

— Скоро всё поймём, Кико.

Наедине братья называли друг друга по второму имени. Вторым именем Агескела было Сейво, а сиятельного брата он ласково называл Кико.

Понятно, что эрцог Нарья нервничал. Поймать шпиона в самом сердце родового гнезда. Шпиона наглого и не скрывавшегося совершенно.

Его нашли во внутренних покоях Кико. Пришелец листал его личные записи!

Агескел небрежным жестом велел убрать истерзанного раба и уставился рыбьими глазами на пленника.

Выглядел тот как мужчина средних лет, был светловолос, небрит. Но что-то подсказывало аке (двоюродному брату), что даже с внешностью здесь всё не так просто. Стоило сощурить глаза, как она становилась мутной, как река по весне, начинала меняться и течь.

Эрцог не мешал брату. Лишь наблюдал за ним, более опытным в допросах и пытках. Вот губы его пришли в движение, но звуков не последовало.

Двое прислужников смотрели на эрцога пристально, ловя малейшие изменения в его лице. На их обнажённых телах змеились причудливые, симметричные узоры-шрамы: Агескел любил на досуге вырезать по задыхающемуся от боли живому, соревнуясь с самим собой в изысканности рисунка.

— Собаки, — неожиданно проронил пленник, очнувшись от своих туманных раздумий и подняв глаза на прислужников.

В голосе было сочувствие. До этого он совсем ничего не говорил, а серые глаза смотрели и не видели.

— Собаки, — повторил он.

Прислужники вскочили, но Энсель отмахнулся от них.

— Кто ты, раб? — спросил он, презрительно выпятив губы.

Может, шпион только что отошёл от самогипноза, или находился под действием специальных составов, потому не ощущал ничего и не говорил?

— Это ты — раб, — улыбнулся пленник.

Энсель нахмурился. Агескел возвёл очи горе и изобразил пальцами, что полагается приготовить для дальнейшего допроса.

Руки и лицо пленника уже носили следы пыток, но за суетой вокруг собственной персоны он наблюдал равнодушно.

— Зря вы это затеяли, — произнёс пленник, расправляя плечи, и пластиковые оковы жалобно заскрипели. — Каждому человеку даётся время на оправдание и раскаяние. Но я не вижу одного и причин для другого.

Агескел фыркнул:

— Похоже, он нас хочет запугать, Кико? Бог а ми будешь грозить? — ехидно вопросил аке, и глаза его заблестели в предвкушении человеческих мук.

Но тут какая-то ниточка в мироздании тренькнула и оборвалась, а взгляд пленника снова стал мутным. Словно кто-то заглянул в комнату его сознания, постоял на пороге и вышел.

Агескел разочарованно хмыкнул, развёл руками. Мол, теперь и пытать бесполезно, пробовали уже.

Дверь засветилась.

Аке прислушался. Не уловив ничего опасного, кивнул.

Электромагнитный контур двери погас, и двое рабов волоком втащили человека в чёрном.

— Ещё один! — прошипел эрцог, и прислужники отскочили к двери, уронив бесчувственное тело.

Агескел встал, мелкими шажками подошёл к распростёртому на каменном полу человеку, склонил на бок голову, прислушиваясь.

— Ну-у… — протянул он, анализируя ощущения. — Этот шпион будет попроще. Я полагаю — эйнит или боргелианин. А ты что скажешь, драгоценный брат?

Эрцог рыкнул на слуг:

— Вон! Все!

Бегство прислужников было скорым.

Агескел хмыкнул и пожевал губами:

— Предлагаешь мне позабавиться самому?

— Два! Два шпиона за один день, Сейво! Им что тут, мёдом намазано? Где твои ловушки и сенсоры! Где охранники?

— Ежели желаешь — уже висят, — развёл аке тонкими худыми руками.

— Знать! Я желаю знать! Кто эта мразь?

— Это? — Акескел легонько пнул лежащего. — Один из секты недовольных нами. Ручки-ножки будем укорачивать? Или всё-таки сначала допросим? Тебе важно, какую именно мать почитает это человекообразное?

— Мать, — хмыкнул эрцог. — Да, я хотел бы видеть его мать! Привязанной к пыточному столу!

Он поднялся из термокресла и подошел, прихрамывая, к мужчине, распростёртому на каменных плитах.

— Кто ты? Отвечай мне! Или ты будешь подыхать так медленно, что все здешние крысы изойдут слюной! — прошипел он.

Агескел изловчился и пинком перевернул лежащего.

— Э, похоже, его башкой приложили, — хихикнул аке. — Но изо рта — течёт, да и биение я слышу. Оклемается.

— Тем хуже для него! Жалкий червяк!

— Ну, не такой уж и жалкий, — усмехнулся Агескел. — Забрался-то он прилично. Поймали уже на выходе из лабиринта. — Аке провёл ладонью по интерактивной столешнице, вызывая прямо над столом голосхему подземных переходов. — Посмотри, какую интересную систему наблюдения он придумал. С помощью слизняков. Любопытно…

— Твоё унылое любопытство будет мне дорого стоить!

— Так давай прекратим канитель? Достанем оба мозга и поместим в психовизор. Я предлагал это сразу, но ты же сам хотел пыток. Я всё устроил, как следует. Однако первое тело нам досталось накаченное, Беспамятные знают, чем. Сознание в нём едва брезжило. А вот наш новый гость оклемается, если с ним повозиться.

Энсель поморщился и неловко захромал по подвалу, разминая больную ногу. Её выращивали заново уже три раза, но, похоже, дефект крылся в голове эрцога, а туда медики не допускались.

— Всё плохо, Сейво, всё! Неудачливые шпионы, неудачное наложение пластов. Как ты мог так ошибиться?

— Кто ж виноват, что восемнадцатый по счёту ублюдок Локьё унаследовал наконец его кровь? Мы не приняли в расчёт полукровку, вот и получили откат. Неожиданный, но поправимый. Я ищу ублюдка все эти дни. Отец заявил, что он издох, но меня не обманешь. Нужный спектр вполне различим в линиях Граны, значит, ублюдок скрывается там. Правда, один из шпионов доложил, что его видели и на Тайэ, что странно само по себе, но не невозможно. Хоть мне и не нравится такое раздвоение…

— И что? — развернулся всем телом Энсель. — Что ты можешь, если оба района закрыты для кораблей Содружества? Да и с психическими проекциями на Гране не очень-то поиграешь, а на Тайэ ты не пробьёшься вовсе!

— Ну, во-первых, я могу выманить оттуда ублюдка. У меня есть сведения, что он давно и безнадежно влюблён в некую Хелеку Эславе, да-да, внучку той самой Хелеки.

— Любовь? Что может значить любовь для взрослого мужчины?

— Нужно изучать низших, Кико. И знать их так, как я. Да, у ублюдка в жилах кровь Локьё, но наполовину-то он такой же, как все двуногие. Зачешется в причинном месте — прибежит, как бесхвостый ташип.

— С Граны или с Тайэ?

— А какая нам разница? Шпион у меня есть только на Тайэ, но на Грану я могу отправить посланца снов. Такой молодой умелец должен доверять снам. Если срастётся, нам не придётся тревожить прах Кэрэка Эславе и его дочери и портить связи с его семьёй. Или… — он неприятно улыбнулся, — придётся, когда мы захотим поговорить по душам с ублюдком.

— Вот именно, — недовольно поморщился эрцог, и глаза его заледенели. — Когда мы ЗАХОТИМ поговорить. А пока будет достаточно вызова отца. Он не посмеет не откликнуться, если его призовёт эрцог дома Сиби. Воспользуйся голокодом Локьё, — он вернулся в кресло, задрал больную ногу на плавающую рядом скамеечку.

Раздражение повисло вокруг эрцога Нарья темной пеленой.

Агескел не посмел спорить, хоть и не был согласен с такой топорной простотой плана. Он выжидал.

Энсель уставал быстро. Это Агескел мог полдня носиться по подвалам, словно одуревшая крыса, а потом, вдохновлённый мучениями жертв и пролитой кровью, до ночи заниматься делами государственными.

Разум аке поражал цепкостью, хотя перспективное видение иногда его подводило.

При всей своей садистской распущенности, он не обладал по-настоящему демонической хваткой тех, для кого душа — всего лишь досадное недоразумение в куче кричащего человеческого мяса.

Потому брата аке побаивался. Особенно его усталой «маски», даже тень которой обращала сущее в падаль и грязь.

Многие, очень многие полагали, что первую скрипку в доме Нарья играл сводный брат, а не сам эрцог. За мелким болотом заросшего рва они не видели стен крепости.

Агескел же видел. Он замер, выжидая, чтобы не перечить брату сразу, но и не промедлить лишнего, чутко угадывая, как ворочается в естестве Кико приподнявший голову мрак.

— Но если Энрек действительно унаследовал кровь Локьё, он может почувствовать чужую волю даже за голообразом… — осторожно предположил он.

— Ну, так придумай что-нибудь, чтобы он НЕ почувствовал! — нахмурился Энсель, не желая менять свой план. — Не ошибись в этот раз. И свяжись с Локьё. Я хочу видеть, наконец, голову лендслера. Набальзамированную и просушенную! И никаких отговорок больше не приму. Настрогал ледяной урод ублюдков, так пусть отвечает за них! Много что-то развелось «наследников крови». И в доме Паска тоже подрастает щенок!

— Последыш Рика Эйбола? Как его там… Эберхарт? — ухмыльнулся Агескел, пряча за усмешкой дрожь. — Так малышу Эби едва ли сравнялось восемнадцать. Нескоро нас позовут на его совершеннолетие. Или ты хочешь, чтобы НЕ позвали?

— Мальчишка глуп и наивен. Он будет плясать под ту музыку, которую закажу я. А вот Энрек Лоо, к сожалению, если и будет плясать теперь, то только в клетке, подвешенной над огнём.

— Он не проявил дара в раннем возрасте, — пожал плечами Агескел. — Не проявил его и после введения в дом Сиби. И вдруг… Никто не брал ублюдка в расчет. Я помню его. Он был на акреадиях и на введении регента в дом Паска. Здесь, в Алдивааре. Я наблюдал за ним. И у меня есть все необходимые мнемо и голограммы для работы с его телом и подсознанием. Лучше поздно внушить ублюдку, кто его хозяева, чем никогда.

— Если он так же упрям, как и Локьё — убей его!

— Зачем? — удивился аке. — Энрек не защищён статусом. Парень — военный преступник. Ему вряд ли позволительно выбирать и крутить носом. А не захочет выбирать — убрать мы его всегда успеем.

— Хорошо, — кивнул Энсель. — Убеди его. А после всё же убей. А что молодой «наследник» дома Паска?

— Агжелин Энек? — аке заулыбался. Даже слово «убей» вызывало в его крови очень приятную гормональную бурю. — Вот этот, насколько я осведомлён, и упрям, и туп. Неужели ты планируешь оставить его главой дома?

— А нам нужен СИЛЬНЫЙ дом Аметиста? Нет, Сейво, цирк в этом доме меня вполне устраивает. Метис-регент и пацан-недоумок… И восемь вдовствующих баб старого Эрзо. Это даже забавно. Дом Паска их усилиями на ближайшие 20 лет выведен из игры. Пока не подрастёт Эберхарт. Которому ты должен стать отцом родным, Сейво. Да и Энрека, если не сразу на кол, то хорошо бы сначала настроить против отца, — эрцог дома Нарья хихикнул, но лицо оставалось сосредоточенным и злым. — Что там на шахтах?

— Шахтёры уверены, что грузовой транспорт блокируют корабли Империи.

— Ну, хоть здесь всё, как надо. А на кредитном рынке?

— Алайская компания перекупила урановые рудники на Портогале.

— Ассоциация торговцев куда смотрела? — эрцог неуклюже завозился, поднимаясь. — Придётся вводить ограничения закупок и торговые санкции…

Он потёр лоб, и маска снова превратилась в лицо — эрцог дома Нарьяграат излучал уже умеренное недовольство.

Агескел с облегчением хлопнул по столешнице, призывая слуг.

— Приведите в порядок обоих идиотов, — распорядился он. — Я займусь ими, когда мне позволит время. Возможно, они умрут завтра вечером. Сегодняшний вечер у меня занят.

Грана, правобережье Тарге

Две недели истекли, и наш карантин на Гране заканчивался. Мы отдохнули достаточно, чтобы начать устраивать друг другу подначки: почти каждый вечер то один, то другой боец становился жертвой дружеских розыгрышей.

Ещё — купались в ледяной воде Тарге, баловались маятниками…

Хоть Дарайе это и не нравилось, но маятники выходили у нас лучше всего. Видимо потому, что пилоты вообще хорошо чувствуют движение и скорость.

Я было начал готовить ребят к возвращению на корабль, когда на исходе ночи меня разбудил Колин.

Лет шесть назад, чтобы поднять меня, тем более в самый сладкий предрассветный час, требовалось трясти и орать в ухо. Теперь я проснулся за пару секунд до еле слышного писка сигнала общей связи.

Прислушался, не понимая, что разбудило. Ничего не уловил в зыбкой утренней тишине. Успел подумать: «Неужели керпи опять подрылись под сигнализацию?»

Собаки в палатке не оказалось, некому было лаять, когда хулиганят эти пронырливые плотоядные свинки…

И тут замигал сигнал на браслете, и запищало, не громче, чем пищит насекомое.

Я потянулся, переключая режим…

Колин. Сигнал синий — «выделенка».

Улыбнулся и сел на низенькой походной кровати. Развернул изображение над браслетом.

Тревоги в лице друга я не заметил, а может, был слишком спокойным и непробиваемым сам.

— Доброй ночи.

— Доброй? — удивился Колин.

— Ну, так не кусается же, — пошутил я и прислушался. Сигнализация почти не срабатывала на лёгконогих керпи — вякнет чуть-чуть — а свинки уже вот они.

— Что там?

— Падальщики одолевают. Много вкусного мы закапываем по их поросячьему мнению. Придётся камней навалить сверху, а то разведут после нашего отъезда антисанитарию.

— Не будет отъезда.

— Опочки, — растерялся я. — А отчего вдруг?

— Просто сиди на Гране.

— Это приказ? — переспросил я.

— Приказ. Но по общему ведомству он не пойдёт.

— То есть мы, якобы, будем на «Вороне», то есть на «Персефоне», а на самом деле?..

— Точно, — кивнул Колин, не желая ничего пояснять.

— Хочешь посмотреть на реакцию министерства на эту историю?

— В том числе. Не забудь, что ты в очередной раз официально погиб. И у нас на данный момент есть нигде не учтённый корабль.

— Думаешь, пригодится?

— Всяко бывает. Отдохните ещё пару недель. Если понадобишься — вызову. Кстати, может случиться и так, что зря мы вывели из игры «Ворон».

— В смысле? — удивился я. До этого момента я считал, что неплохо понимаю Колина, и вдруг — провис.

— Перестраховались, — сказал он задумчиво. — Не долетела до Империи правительственная комиссия. Транспорт достался Бризо. Я отпустил его после суда над фон Айвином. Как в огонь смотрел.

Колин лукавил. Он отпустил алайца, руководствуясь собственными моральными принципами, а не расчетом.

Но в данном случае — совпало. Бризо грезил отомстить фон Айвину, полагая, что именно генерис и подставил его. И решил, что корабль с имперскими чиновниками утолит его чувства.

Смешная логика у алайцев. Бризо никто за уши не тянул и не выкручивал рук, чтобы он взял у фон Айвина заказ и деньги, а виноват оказался Душка. Бризо, однако, пылал живо и праведно.

Отомстить фон Айвину он не мог, бывшего генериса приговорили к тридцати годам заключения с отбытием непосредственно на Аннхелле. Интересно, скольких он взял в отместку? И что теперь будет?

Учитывая, какую угрозу военному министерству и лично министру несло возвращение комиссии, никто и предположить не мог ответного хода властей.

Империя должна будет расследовать то, что меньше всего желает… И? Что же она предпримет? Пошлёт «карательную» миссию на Э-лай?

Дьюп рассказывал, а его чёрные глаза смеялись.

Мы не были в выигрыше. Но более двусмысленной ситуации, чем сложилась, нельзя было даже вообразить. Кануло в вечность сразу и моё воскрешение, и документальное подтверждение участия министерства в скандале с фон Айвином.

Из явных плюсов было то, что в свете случившегося, факт моей смерти потерял всякую ценность. Живых свидетелей раздвоения «капитана Пайела» вне Южного сектора больше не существовало.

Даже если кого-то из членов комиссии сумеют выкупить с Э-Лая, показаниям такого человека — грош цена. Ещё не было случаев полной психической реабилитации после алайских «каникул».

Один Душка так и остался сидеть в каземате. Сам по себе он был нам не нужен, может, продать Бризо?

Дьюп улыбался. Я ещё ни разу не видел его таким весёлым.

Всё повисло на нитях судьбы: и министерские козни, и наша игра. И это забавляло его.

— Так что — посиди пока, — резюмировал лендслер. — Пусть твоя карта полежит в отбое. Биографию тебе после придумаем. Неизвестно как придётся играть дальше.

— Кстати о биографии, — решился я. — Ты про Дерена в курсе?

— Ак ренья? — спросил Дьюп.

«Чего?»

Ну, когда я научусь его понимать⁈

Командующий понял вопрос, но молча улыбался моему искреннему недоумению.

Пришлось спросить вслух:

— А что это значит?

— Девиз союза Борге. Дословно: «Сохраняющий сердце». Хороший девиз.

— Значит, ты в курсе?

— Дайего говорил мне, что его крестник выпросился к тебе. Я не стал возражать.

«А мне сказать?»

— Дереном я, вообще-то, доволен. Но неожиданно было.

— Учись распознавать не только шпионов.

Я опустил голову. Все подлавливают, кто на чём может. Дьюпу — 160 лет, но, когда мне будет 160, не останусь ли я перед ним таким же щенком?

— Смотри, чтобы бойцы у тебя не заигрались, — подвёл итоги нашей беседы командующий. — Поставь им задачу на местности. Агескел так ничего и не предпринял, и это настораживает. Жди подвоха. Отбой связи.

Ну вот, дослужился. Дьюп уже опекает меня…

Взглянул на браслет — без четверти семь. Ложиться спать не имело смысла, и я вышел из палатки.

История тридцать вторая. Немного больно, но… (окончание)

Грана, правобережье Тарге

Из отчёта импл-капитана Пайела

Дежурный, стоявший у входа в палатку, улыбнулся и на браслет мне пришло: «Доброе утро, капитан!»

Я фыркнул и свистнул Кьё — тишина. Опять собаку сманили, охотнички.

Дьюп был прав: бойцы отдохнули, отоспались, как бы не начали куролесить. Но это был не тот повод, чтобы поднять всех на уши за пятнадцать минут до побудки.

Решил пройтись по периметру, посмотреть — не прорвались ли где демосвинки.

Падальщики на Гране всеядные, шустрые и весьма кусучие. А вот как мясо никуда не годятся — запах. Местные их как-то по-особенному коптят, чтобы отбить присущее керпи амбре.

Лагерь спал. Солнце только-только подрезало горизонт — самый крепкий сон.

Оба дежурных по лагерю торчали на своих местах — один у электронного экрана, на котором тоскливо мигал периметр, второй — на импровизированной вышке.

Еще десять минут, и тот, что на вышке, включит местное радио. Тут по утрам бодренькое такое чирикание на одном из каналов. Мы приспособили его как звуковой сигнал а ля «пора вставать».

На взгорке за периметром, прямо со стороны восхода появились две человеческие фигуры. Охотники?

Не похоже… Одна из фигур уж больно тонкая… Женская?

Шлем я не надел, оставалось положиться на собственное зрение.

Пригляделся. Ну, точно. От реки к лагерю шла Дарайя, а сопровождал её… Рос.

Хэбэ тэ на марэ… Ну и дела.

Я быстро свернул к ближайшей палатке и затаился там. Электроника, конечно, пишет, но вряд ли эти ночные гулёны хотят, чтобы я их увидел.

Дарайе я разрешил по ночам шляться, у Роса достаточно полномочий, чтобы выйти следом, и специально докладывать об этом дежурный не обязан. А вот если я их спалю — придётся и объяснять, где были и что делали.

А где они были, спрашивается, ночью вдвоём?

Я фыркнул и втянулся в палатку, где досматривало сны два десятка бойцов. Прошёл её сквозь и выбрался на зады лагеря.

А это что за Хэдова Бездна⁈

Берег, где мы стояли лагерем, был каменистым, но кое-где имелись проплешины тяжелого глинистого грунта. И вот в этом самом грунте, у края палатки, отведённой под походную кухню, зияла дыра!

Вездесущие керпи проникли-таки в лагерь! Похоже, они всю ночь рыли туннель со стороны берега. И, несмотря на камни, добились своего!

В дыре хрюкнуло и возникло радостное, перемазанное глиной зубастое рыло!

Этого я стерпеть не мог.

— Керпи на кухне! — заорал я и выхватил станнер.

Рыло преступно скрылось в дыре, дежурный, услышав мой рёв, врубил сирену, и из палатки-кухни прыснул с десяток перемазанных в земле кабанчиков!

— Хэммэт та мае!

Один из керпи ошалело заметался у меня под ногами, другой юркнул в дыру, остальные рассыпались по лагерю.

Штук пять перепуганных свиней влетело в палатку, где спали десантники.

Раздался свиной визг и радостный рёв двух десятков отдохнувших мужиков.

Хорошее утро, нечего сказать…

Я заржал и ввалился в обожранную кухню, чтобы оценить масштаб потравы.

Может, я и преувеличиваю про Роса с эйниткой, но было бы забавно, да…

Тайэ, Цитадель

Неожиданная боль за грудиной не даёт обычно даже мгновений на глупые вопросы. Ты не мечешься в калейдоскопе взбесившихся мыслей: «За что вдруг именно тебя, а не кого-то ещё?», а просто пытаешься вдохнуть.

Грудную клетку топит жидкий свинец, дыхание упирается в боль, как в запертую дверь, и…

Чтобы начать в моменты сердечного приступа размышлять о вечном, нужно сжиться и слюбиться с болью. Энрихе такого опыта не имел.

Он был здоров, как вашуг, и неопытен в плане сердечных недугов. Потому он половил-половил ртом воздух и рухнул на пол.

Хорошо хоть из сидячего положения — пол-то в келье каменный.

То что эффект, сходный с сердечным приступом, даёт выстрел из сенсора в спину — Энрихе знал только в теории, пробовать не приходилось. И когда очнулся, то и подумать не мог, что в него стреляли. Погрешил на борусов, усталость, холод…

Морщась поднялся, умостил тело на массивном деревянном стуле с резной спинкой. Стал растирать руки — они совершенно окоченели, и занемели пальцы.

Противно ныло сердце… Есть ли в Цитадели нормальные медики? А что, если нету?

Сейчас бы показаться Домато. Тот разобрался бы с непривычной болью, а заодно с перепадами настроения и подступающей тоской.

Энрихе ощущал последние дни, что его словно бы отрезали от остального мира, заперли в чёрном ящике Пандоры, где лишь он и… Неизбежное.

Чтобы согреться и успокоить боль в груди, иннеркрайт включил батарею костюма на полную мощность.

Это не помогло, и он выверенным медитативным движением коснулся деревянной столешницы, отполированной многими руками. Закрыл глаза, срастаясь с природой живого, и нытьё отступило немного.

Дерево — оно, даже загубленное людьми, хранит солнечное тепло.

Живое дерево — большой дефицит на Тайэ.

И тут мигнул маленький сетевой экранчик, висящий над столом не сам по себе, а прикрученный болтами к пластиковой подвеске (!). От него в стену уходила толстая змея кабеля.

Какая допотопная конструкция…

Иннеркрайт решил, что мигание у бедняги от переохлаждения.

Здешняя сеть оказалась не только морально устаревшей, она вообще дышала на ладан.

Связь с внешним миром Энрихе грозила только через активацию собственного нойбука, но энергии тот жрал немеряно, а где его потом перезаряжать?

Да и транскодер в условиях нестабильного магнитного поля Тайэ вряд ли дал бы устойчивый канал. Для такого нужно сразу ставить дополнительные батареи и «вешать» спутник.

Экранчик мигнул ещё раз, выдал голоразбег для модальной настройки, замигал и ушёл в режим видео. Кто-то пытался связаться, но параметры голорежима не совпали.

Видео тоже вышло мутным, но лицо можно было узнать. Отец!

Энрихе подался к экранчику, и тут же его взяли сомнения: зачем нужен отцу подобного рода контакт, который перехватить — два раза плюнуть?

Звук не появлялся. Голова эрцога Локьё тоже помаячила и пропала, но экран продолжал рябить, словно попытки установить связь продолжались.

Энрихе терзал негнущимися пальцами магнитный замок на своём багаже.

Настраивать нойбук полностью не было времени, но вычислить, откуда идёт на экранчик сигнал можно и без общей настройки.

Он набросил клемму автосети прямо на змеящийся по стене кабель. Если сигнал идёт с «Леденящего»…

Автокарта крутанулась и замерла, указывая на ближайшую незаселённую планету у соседней звезды.

Геда! Перевалочная база для контрабанды и полигон для околонаучных экспериментов.

«И кто же так шутит со мной?»

С отцом Энрихе связаться сейчас не мог, на «дальнюю» связь не хватило бы мощности. А заархивировать сообщение и послать обычным путём, так когда же оно дойдёт?

Он скользнул пальцами по голограммам чисел и разочарованно цокнул… Через трое суток…

Нужно было плюнуть на весь этот розыгрыш, успокоить нервы и ложиться спать. Утро вечера — здоровее.

Иннеркрайт запер дверь на тяжёлый железный засов — магнитных замков тут и не ночевало, завернулся в термоодеяло, чтобы прогреться наверняка, сел в кресло и занялся телом.

Мысленно прошёлся по каждой мышце, начиная с пальцев ног, начал закручивать энергетический кокон но, ощутив вдруг бешеную усталость, едва добрался до постели.

Снять костюм не хватило сил, он включил экономичный режим и провалился в сон.

Впрочем, сон был недолгим. Минут через двадцать его разбудило скопидомство — не стоило так расходовать батарею костюма, когда есть одеяло.

Иннеркрайт выбрался из своей двойной грелки и юркнул под одеяло, набросив сверху для верности шкуру дьюпа, подаренную на днях Радогастом.

Шкура немного пованивала, но ему сейчас было всё равно. Главное, прогреться как следует и не заболеть от лежания на ледяном полу.

Утром Энрихе ожидал новый сюрприз: у главных ворот цитадели висела армейская шлюпка.

Игор, оповестивший его об этом, сообщил, что на шлюпке — опознавательные знаки эскадры Содружества.

Ещё не вполне проснувшийся, иннеркрайт глянул на экран связи…

Сгорел экранчик. Вчерашняя задача оказалась ему не по силам.

У Энрихе был с собой софон, который вполне подходит для режима «короткой» связи, но устройство это тупое и примитивное, а что за люди в шлюпке — неизвестно.

Пришлось выходить наружу.

Слава Беспамятным — погода стояла отличная (по здешним меркам). Солнышко, снежок, морозец.

Снежок аппетитно похрустывал. Жрать потому что хотелось.

Иннеркрайт сразу узнал серебристую эмблему «Леденящего».

Один из пилотов выпрыгнул из шлюпки.

В лицо Энрихе пилота не знал, но форма соответствовала и психоэмоциональный фон не настораживал.

Пилот был в меру возбуждён и сосредоточен. Если это заговор, и его хотят похитить, то почему такими малыми силами?

— Доброго утра, — поприветствовал Энрхе пилота. — Чем обязан?

— Господин главнокомандующий просил передать вам приказ, разрешающий настройку экстренной связи, — пилот протянул стандартно упакованный кристалл.

Второй пилот помог вытащить кримитер в заводской упаковке.

— Правда, в секторе солнечный ветер при нулевом угле достигает двадцати баллов, а магнитная аномалия Тайэ вообще ни по какой шкале не проходит. Мы поставили дополнительную приёмную станцию на Геде. Пытались наладить канал с «Леденящим» оттуда, но не вышло. Эрцог, наверное, недоволен. Мы сейчас откорректируем настройку на грунте и оставим дополнительный модуль на орбите. Может, тогда удастся продавить связь.

«Вот идиоты! Кроме Геды нигде станцию установить не догадались?»

— Константные координаты?

— Можете посмотреть сами. — Пилот кивнул с готовностью и пригласил Энрихе в шлюпку.

С Гедой иннеркрайта кое-что связывало. Его семья когда-то контролировала там лаборатории, где занимались совсем не безобидными экспериментами.

Станция на Геде на сигнал со шлюпки, разумеется, не откликнулась.

Пилот развёл руками. Расчетной мощности вполне хватало, но с учётом ветра и магнитного момента — задачка не решалась.

Энрихе усмехнулся про себя. Солнечный ветер виноват, как же. Геду глушат пираты. У них там свои каналы связи.

— Станцию с Геды убрать, — приказал он.

Будь у Тайэ хотя бы один спутник… Хотя эклистерная распайка в шлюпках есть, нойбук можно будет подзарядить. Потом подняться на орбиту и посчитать, что и как.

Задача была ему вполне по зубам. Нойбук — машина посильнее навигационного компьютера. Только сначала надо сунуть хоть что-то в реальные, не гипотетические зубы, а уже потом — на орбиту.

Он пообедал. Сделал на шлюпке пару кругов над Тайэ, пока перезаряжался нойбук.

Черновые расчеты оказались неутешительными — навести закрытый, выделенный канал с опорой только на независимые ретрансляторные станции Тайэ не получалось.

Пилоты вернули его в Цитадель. По всему выходило, что нужно отдохнуть до утра и лететь в район Геды. А уж там ломать голову, куда перенести станцию.

Только войдя в свою келью, иннеркрайт вспомнил про кристалл.

Тень сомнения коснулась его своим пыльным крылом, перекрашивая на свой лад радужную суетливость, но Энрихе отмахнулся от дурных мыслей.

Тем более, нойбук он оставил в шлюпке (пилоты ночевали в Цитадели, не убегут), а экранчик так и не починили. Да и потом, что может быть важного в голограмме приказа?

Утром иннеркрайт ощутил невероятный душевный подъём. Всё его естество просилось вперёд, к делам и свершениям. Честно говоря, ему давно уже хотелось сменить обстановку, и если бы не эта шлюпка с «Леденящего», ещё через неделю добровольного заточения в Цитадели он ревел бы от скуки как голодный хайбор.

Прощаться вышел только Игор. Обнял и сказал еле слышно:

— Людей твоих посмотрели. Вроде бы они верят в то, что говорят. Но линии событий неспокойны. Будь осмотрительней.

Иннеркрайт энергично кивнул и запрыгнул в шлюпку.

Как он соскучился по движению и убегающей вниз земле! А вот к беспокойному мерцанию паутины за последний месяц пришлось притерпеться — когда постоянно трясёт, отвыкнешь от твёрдой опоры.

В шлюпке он вставил наконец кристалл в реляционное гнездо нойбука. Хотел просто взглянуть на лицо отца.

Кристалл крутанулся и замер.

И здесь изображение сбоило. Просто заговор какой-то.

Иннеркрайт попытался развернуть запись в технорежиме, что с перебоями, но удалось.

Файл был знакомым. Очень знакомым. Это… Это же сообщение, которым отец вызывал его на «Леденящий» месяц назад!

Что за бред собачий⁈ Ошибка? Или…

Тень сомнения снова коснулась сознания.

— Где вы это взяли? — спросил Энрихе первого пилота, проверяя, не поднял ли он нечаянно предыдущий слой записи.

Пилот не отвечал. Время в шлюпке начало стопорить и зависать: они входили в зону Метью.

Лёгкая шлюпка способна нырнуть в зону Метью рядом с любым мало-мальски массивным телом. При отсутствии у Тайэ спутников, разгоняться до скорости света приходилось максимально быстро, чтобы суметь воспользоваться магнитным моментом самой планеты.

Энрихе откинулся в кресле и позволил ему плотно обнять тело.

Когда-то на Земле существовала релятивистская теория, согласно которой масса тянется, как резиновая, за разгоняющимся кораблём.

На деле же ничего такого не вышло. Преодолевая скорость света, корабль просто оказывался в пространстве с совершенно иными характеристиками.

В довольно опасном для передвижения пространстве. Отдельные точки которого были связаны некими коридорами, с разной силой домагнитного напряжения.

Неправильное вхождение в такой «коридор», могло закончиться просто: вошёл и сгинул. Зону магнитной аномалии, из которой можно безопасно нырнуть в ближайший «коридор», назвали зоной Метью, по фамилии математика, который сумел её рассчитать.

До того — корабли и зонды просто время от времени проваливались в никуда на сверхсветовых скоростях. Слава богам, исчезнувших зондов было больше, чем погибших людей. И спасибо математикам.

Раньше Энрихе мало что понимал в навигации, но полетав с Тусексом и Росом, которые вычисляли на ходу и постоянно обменивались со вторыми пилотами цифрами, кое-что запомнил.

Прикидка в 150 единиц, светившаяся на экране навигационного компьютера, была неоправданно велика. Ну, не двадцатка, которую предпочитал Рос, но пусть 40 или 50? Но 150 — почему?

Энрихе потянулся и потряс первого пилота за плечо. Пилот не отреагировал.

Что-то с ним было не так. Прикоснувшись — иннеркрайт словно нырнул в ледяную воду!

Он потряс парня энергичнее, отстегнулся. Борясь с тошнотой, симптомом того, что шлюпка движется в вымороченном пространстве, добрался до кресла пилота.

Тот сидел, удерживаемый только защитными ремнями и невесомостью. Глаза его закатились, а лицо превратилось в безжизненную маску.

Энрихе оглянулся. Второй пилот выглядел не лучше.

Таймер пискнул. Шлюпка снова входила в зону Метью.

Иннеркрайт выругался. Отстегнул первого пилота и втиснулся на его место.

Из зоны Метью шлюпка выйдет на автомате. А там придётся самому…

Он пробежал руками по пульту, но тот автоматически заблокировался при проколе, а кода автоблокировки иннеркрайт не знал. Да и пилот из него тоже был аховый.

Одна надежда — после выхода в обычное пространство настроить нойбук на ближайшую безопасную волну и ждать помощи.

Да и с этим надо будет повозиться: Геда — этакая древняя Тортуга для контрабандистов и рейдеров. Не налететь бы на пиратскую «помощь».

Энрихе не думал о том, что именно произошло. Заниматься анализом ситуации лучше в безопасном месте.

Волна вибрации возвестила о выходе в нормальное пространство.

Он уже подключил к тому времени нойбук к основной батарее шлюпки, загрузил необходимые настроечные коды…

Но что это за красные искры на навигационном экране? И почему первый пульт замигал?

Точечки увеличивались. Теперь было видно, что их три, и они приближаются.

Первая уже окуталась навигационной сеткой.

Пульт был заблокирован, но это не мешало компьютеру просчитывать потенциальную опасность. И он полагал, что 9 из 10 — на экране рейдеры…

Руки Энрихе заскользили по голоклавишам нойбука, вводя в основные сети сигнал о помощи, хоть он и понимал, что пока сигнал дойдёт хотя бы до Тайэ…

Нет, помощи ждать было неоткуда.

История тридцать третья. Уж лучше бы пираты

Грана, правобережье Тарге

Из отчёта импл-капитана Пайела

Это в каком, интересно, пути должна находиться крыша, чтобы мне приснился эрцог Локьё, который просил меня срочно прибыть на Тайэ, через слово называя «сынок»?

Сон был мутный и прерывистый. Мало того, проснулся «сынок» с головной болью и ощущением, что по мозгам проехался уплотнитель грунта.

Не стал бы жаловаться, но уже дежурный участливо спросил на выходе из палатки:

— Плохо спали, господин капитан?

Взглянув в зеркальце возле умывальника, я вынужден был мысленно согласиться: да, плохо.

Ну и Дарайя сразу же привязалась: что видел, где болит? Отшучивался, как мог, но пришлось-таки рассказать.

Эйнитка постоянно вникала в наши сны, а к этому вообще отнеслась серьёзнее некуда. Расспрашивала, с чем у меня ассоциируется тот или иной образ, как я сам его понимаю.

Родителей моих вспомнили. Едва не дошли до первого секса.

— Чужой сон был, — констатировала, наконец, Дарайя. — Кто-то наслал его на тебя.

Дерен понимающе усмехнулся. Я понял, о ком он подумал.

Написал сообщение Дьюпу, но «радостный» Мерис тут же оповестил, мешая имперский с алайским-матерным, что командующий, так его разэтак, опять улетел «к треклятым эйнитам» на Кьясну. А он тут — скучай в одиночестве: ни войны, ни перемирия.

Понятно было, чего Мерис бесится — Кьясна в глубоком вражеском тылу. Мотаться туда опасно, да и с разговорами «через весь космос» лучше повременить.

Пришлось рассказать ему про сон, но какой из особиста советчик в таких вопросах?

Мерис пообещал посоветоваться с комкрыла, генералом Абэлисом, вдруг тот что-то понимает в этих хэдовых снах, ну и стукнуть мне, когда Дьюп объявится по нашу сторону сектора.

Вот и всё, чего я от него добился. Хорошо хоть он не поржал надо мной.

Дарайя ушла медитировать. Велела пока не думать про сон. Однако беспокойство и мучительное желание срочно лететь к Тайэ не отпускало меня. Закрывал глаза: и тут же перед ними вставало лицо Локьё.

«Сынок…»

Отец меня такими нежностями не баловал.

Но если «сынок», то почему мне надо лететь на Тайэ? Сынок-то уже там?

После завтрака, мучимый головной болью и дурными предчувствиями, я отозвал Дерена и Неджела в сторону — посоветоваться. (Рос, зараза, куда-то слинял. Пришлось бросить ему на браслет, чтобы тоже подтягивался).

Пока я размышлял, как начать разговор, Дерен глазел в небо и улыбался.

Неджел посвистел ему: спустись, мол?

— И чего ты там разглядел? — спросил я.

— Это упражнение, — признался Дерен, улыбаясь беспомощно, как пойманный в кухне на воровстве булок. — На расширение сознания. Надо смотреть в небо и… — он развёл руками, не зная, как объяснять. — И стать как небо.

— Лучше б ты попробовал стать как кровавый эрцог, может, поняли бы, чего ему надо. Достал, гад… — Небо меня сегодня не впечатляло. Облачность уже тридцать процентов, так и до дождя… А сидеть в дождь в палаточном лагере — удовольствие ниже среднего. — Этот мутный бред становится навязчивым. Как бы ему врезать?

— Эрцог Нарья — опасный человек. И братец его не лучше, — Дерен нахмурился и покачал головой. — Думаю, мы даже оценить не можем, насколько опасный.

— Значит, эрцогу и нужно врезать, чтобы не отсиживался в тени братца! — рубанул Неджел.

— Нападать — гораздо трудней, чем обороняться. — Дерен чуть побледнел — он всегда бледнеет, когда ему приходится перечить начальству. — Мы слишком мало понимаем в том, как устроено ментальное противостояние, а Агескел — гикарби съел. Ни союз Борге, ни эйниты никогда не занимались активными стратегиями. Может, тебе, капитан, поговорить с кем-то из грантских мастеров?

— И что я скажу? Научите меня «по бырому»? Часа за два? — возмутился я. — Здесь учатся годами.

Я прислонился спиной и затылком к туго натянутому пластику капитанской палатки. Пластик прогнулся, но это было как раз удобно. Даже думать стало легче, когда затылок обрёл опору.

Интересно, а Энреку тоже эти тупые сны снятся? Хотя… Сон с отцом для него вряд ли тупой…

А его куда звали? Он-то на Тайэ.

— Надо бы предупредить Энрека и Локьё, — начал я размышлять вслух. — Удар направлен не на меня — на них. И это как раз те самые люди, которые разбираются в стратегии нападения. А действовать вслепую — опять подложить эрцогу какую-нибудь незапланированную свинью…

— Керпи, — подсказал Неджел, и оба пилота засмеялись.

Вчера мы ловили демосвинок по всему лагерю. Спугнёшь, а они не хотят отваливать за периметр, носятся между палатками и визжат благим матом. Ну и все, кто не занят, с хохотом за ними.

— До Тайэ рукой подать, может, всё же туда? — предложил, просмеявшись, Неджел. — Засады там не устроить. Это имперская территория. Вот и посмотрим, куда и зачем тебя заманивали.

— Связь в районе Тайэ малостабильна, — не согласился Дерен. — Вкинут на орбиту две-три шлюпки, а автоматы слежения примут их за магнитную аномалию…

— Так и мы туда можем проколоть сразу двумя-тремя. Пока разведка спохватится — в лапшу нарежем. И будем в своём праве. — Неджел расплылся в ухмылке. Пострелять — это ж святое.

— Лететь тебе нужно на «Леденящий». — Из-за палатки вышла Дарайя и уставилась на меня совой: зрачки расширены, волосы шевелятся, словно это не ветер их раздувает, а каждая прядь имеет свой волосяной разум.

Чистая змея, Даяр та хэба…

Я поёжился: лететь к Локьё — это уже суперхамство.

Одно дело — наша, имперская планета в соседней системе, тут расстояния — на один прокол. И совсем другое — пробраться в расположение вражеской эскадры в режиме издохшего перемирия. Дьюп мне не просто пистон вставит, башку оторвёт. Он вообще на месте велел сидеть.

Дерен, обычно призывающий более «свободолюбивых» к армейскому порядку, возражать почему-то не стал. Выдал задумчиво:

— Корабли Содружества перегруппировались после удара. Вряд ли даже разведчики в курсе точных координат «Леденящего».

Я пожал плечами. Вот с координатами было как раз решаемо.

Тут же набрал «скучающего» Мериса и попросил последние разведданные.

Дерен оказался прав — эскадра Содружества бурлила словно терранский базар, как тут угадаешь на каком углу продают эрцога? Но генерал пообещал скинуть мне всё, что удалось нарыть.

Я спросил Мериса про Тайэ. Прикроет он меня перед Дьюпом, если я туда прогуляюсь?

Генерал официального прикрытия не пообещал, но и против особенно не был. Мы на своей территории. Если сходим малыми силами до Энрека…

— Комкрыла на тебя давно забил, гуляй. Но если лендслер застукает — по башке сам получать будешь, — предупредил Мерис.

Я кивнул, отключился и снова ощутил, как пристальный взгляд Дарайи сдирает с меня «лицо вместе с кожей».

Всё это время я пытался изобразить хоть какую-то уверенность в том, что делаю. Но её не было. Совсем.

Лететь на «Леденящий», когда меня так тянет на Тайэ?

Я провел ладонью над браслетом. Где-то в предгорьях бродил Абио. Он мог не ответить на вызов по экстренной связи… Но он ответил.

Грантс кивнул на моё приветствие, говорить ему не хотелось.

Занесло его высоко. Я видел только небо вокруг головы.

—…Сон зовёт меня на Тайэ, а Дарайя считает, что надо лететь на «Леденящий». Мне не у кого спросить совета… — Я смотрел в чёрные глаза Абио со зрачками во всю радужку и понимал, что он почти не видит меня. Наверное, я выдернул его из медитации.

Дарайя ядовито молчала.

«А ведь эйнитка, если что, меня и отмажет, — подумалось вдруг. — Но не эта, а та, что на Кьясне. Дьюп же сказал, что официального приказа не покидать Грану он не подписал, значит, под трибунал не влечу. А к воспитательным мерам мне не привыкать…»

Я закусил губу: меня тянуло на Тайэ. Но если сон наведённый, то это же он меня и тащит туда?

Мерис не видел ничего опасного в проколе до Тайэ, разведчики бы предупредили, но…

— Торопиться нужно, — сказал вдруг Абио и зрачки его сузились. — Сердцем чувствую.

— Что ты чувствуешь? — сам я был с утра, как бревно. Ноль эмоций — ноль реакций. Как будто меня бревном и оглушили.

— Не могу разобрать, — грантс прикрыл глаза и замер, прислушиваясь к себе. — Мир словно в вату укутан. Ничего не слышу. Но нужно торопиться, капитан. Решай быстро.

Экран погас.

Дарайя фыркнула, развернулась на пятках и заскользила к своей палатке, гордо неся чёрный хвост.

Дерен беспомощно посмотрел ей вслед, потёр виски:

— Капитан, — он обернулся ко мне. Светло-серые глаза были мутными, как у едва проснувшегося. — Абио прав — время уходит. Совсем уходит.

Я нехотя отлепился от своего палаточного «кресла» и хлопнул пилота по плечу. Да, Дерен был напряжен, как струночка.

Но со мной-то что творится? Нюх потерял? Почему я хочу лететь к Тайэ? Кто ошибается — я или эйнитка?

Дерен смотрел расфокусировано — и на меня, и на палатку, и в небо. Это был не его выбор.

Я вздохнул.

— Значит, так. Двумя шлюпками прокалываем к Тайэ. Поведут Дерен и Рос. Полная боевая готовность. А я тем временем из нейтрального сектора попытаюсь связаться с Локьё. Расскажу ему этот дурацкий сон. Один. Одного он меня точно не съест, подавится. А вы проверите, как там Энрек. Если в порядке — отбой тревоги, если нет — играем по обстоятельствам.

— А я? — спросил Неджел.

— Ты остаешься за старшего. Келли я заберу, мне нужен его технический гений. Есть одна шальная идея со связью. Непорядок, что Энрек рядом, а связи с ним нет. — Я посмотрел на поникшего лейтенанта: — Ты приведи пока ребят в бегающий и прыгающий вид. И не спускай нас с экранов. С планеты это будет трудно, придётся тебе повесить на орбите ещё пару шлюпок.

Неджел кивнул понимающе и отвел глаза. Ему тоже хотелось лететь.

Нарисовался мокрый Рос, только что из душа, и я велел собираться.

Дерен взял Эмора, Рос от второго пилота отказался. Сказал, что в атмосфере да на «двойке» — ещё куда ни шло, а в космосе на тяжёлом десантном «крокодиле» второй ему только мешает. Там если стрелять — и целиться не надо, при такой-то кривой светочастотного.

Я подсадил к нему Келли. Сам тоже никого из пилотов не взял — если придётся гостить у Локьё, лучше в одиночку. Меньше риска. И понятно, что сам взял привычную «двойку». Мне пока не стрелять, а просочиться, а там — как выйдет.

Может, Мерису меня потом выкупать придётся. Или менять на Энрека.

Ледяной пояс, эскадра Содружества под командованием эрцога Локьё

Из отчёта импл-капитана Пайела

Локьё был мрачен.

— Только тебя тут не хватало, — буркнул он, когда я на него вышел через дежурный канал связи.

И тут же глаза эрцога раскрылись шире. Он увидел, ГДЕ именно я сейчас болтаюсь.

— А ну живо сюда! — заорал Локьё. — Эй, кто-нибудь, в навигаторской! Примите шлюпку на луч! Вот дурак, вот кретин, вот!..

Знаешь, почему он ругался? Потому что я использовал как точку выхода из прокола магнитный момент экзотианской ремонтной базы и нарисовался в самом центре эскадры Содружества, под самым носом у «Леденящего». Ну и других кораблей эскадры.

Не было у меня безопасных вариантов. И шифр нового вражеского канала для дальней связи я пока тоже не знал, разведка не подсуетилась. Мог только с ближнего расстояния стукнуться прямо на пульт дежурного или на браслет самого Локьё.

— Ты что, совсем сбрендил на Гране? Что ты себе позволяешь, мальчишка! — скрипел в наушниках голос эрцога, пока я швартовался. — Ну-ка, марш сюда, мерзавец! Мало мне других проблем!..

Шлем я снимал на ходу. Клапан ещё заело.

Дверь, коридор, ещё две двери… Знакомое всё такое — белизна и белое золото.

Локьё совсем ругаться не умеет? Что это за выражения: дурак, кретин?

—…Ещё и ты! Ты чем думал сейчас? У вас там что, револю?..

Последняя дверь. И шлем наконец сдался.

— Я не мог не прилететь, эрцог. Ты мне снился сегодня и убеждал, что ты — мой родной папа и хочешь видеть меня на Тайэ. Мне сказали, что сон наведённый и адресован не мне. Ты с сыном давно связывался?

Локьё глазами не захлопал, но рот на время закрыл.

Потом сказал:

— Надо же. И ты, значит, тоже. Ну, садись, думать будем.

— Я уже мозг сломал, думай ты? Можно я чучело пока посмотрю?

Перед знакомым подковообразным столом эрцога установили новый охотничий трофей. Помесь гиены с дикобразом. И зубы, как у акулы в два ряда, только тоньше.

— Кто это? — я такого зверя даже на голо не видел.

— Гикарби, — буркнул Локьё. — Очень специфический хищник. Впивается в жертву, прокалывая зубами. Сосёт кровь. Отцепить трудно — вонючий, колючий…

Я хихикнул.

— Что тут смешного? — удивился эрцог.

— Дерен сказал сегодня «гикарби съел».

— Дерен? — удивился эрцог. — Апло Дерен умер.

— Может, однофамилец, — пожал я плечами.

— А зовут?

— Вальтер, — я сунул руку в пасть гикарби. — Ух, душечка, какая зубастая! Точно два ряда! Парням бы показать! Можно я на видео сниму?

Эрцог не ответил. Он копался в сети, я слышал характерное щёлканье поисковой системы.

— Не-ет, не однофамилец, — протянул он. — Надо же, как срастаются линии. Я знал его деда.

— Дерена и Роса я отправил к Тайэ. Из прокола они уже вышли, — я взглянул на браслет, сверяя время и выставляя видеорежим, чтобы заснять гикарби. — Учитывая механику, через полчаса будут на планете.

— Вот что с тобой хорошо, так это воевать с одной стороны, — голос эрцога был всё ещё недовольным, но уже умеренно. — Я приказал Хилеану готовить шлюпки, а твои уже там.

— Меня как импульсным бичом гнали сегодня на Тайэ. Я посоветоваться прилетел. Ничего не соображаю после этого сна.

— Дерен твой, между прочим, в снах должен разбираться…

Пискнул экран над подковообразным столом.

— Шлюпка-империя-116-спецон просит связь с капитаном Пайелом. Разрешить? — дежурный был сама невозмутимость.

116 — это Дерен. Лёгок на помине. Я его назначил старшим на время операции.

— Давай сигнал сюда, — кивнул Локьё.

— Адаэ, господин эрцог, — поздоровался вежливый Дерен. — Капитан, мы в непосредственной видимости Тайэ. Связались с Цитаделью. Энрека на планете нет.

И вот только тут эрцог выругался так, что я чуть не вздрогнул с непривычки. Умел, оказывается.

— Около получаса назад он вылетел на шлюпке с опознавательными знаками Содружества, — продолжал докладывать Дерен. — И с эмблемой «Леденящего». Куда — неизвестно. С вашего разрешения, я спущусь и поговорю на месте? Если сядем — связи с нами скорее всего не будет — сильный солнечный ветер в секторе.

— Действуй по ситуации.

— Есть, капитан, — кивнул Дерен и отключился.

— Надо же, — тихо сказал Локьё. — Какая причудливая вязь у старой суки-судьбы.

— А ты почему хотел посылать за Энреком? — спросил я, понимая уже, что произошла подстава.

— «Драгоценный брат» связался сегодня со мной. Угрожал, — усмехнулся Локьё. — Требовал голову вашего Дьюпа. И был как-то преувеличенно уверен в себе и настойчив. Значит, он снова вас перепутал, раз и тебе в мозги насыпало. А ну марш в медотсек, стоишь тут столбом!

— Зачем? — Я укололся о шкуру гикарби.

— Надо. Руки в ноги!

Локьё двигался быстро и порывисто. Операция, видимо, пошла ему на пользу — выглядел он отлично. Однако роста во мне столько, что я и рядом с лошадью иду без особого напряжения.

— А где водятся эти гикарби?

— В секторе Дождей.

— Кто-то подарил чучело?

— Один знакомый прислал, увидев лицо милого брата на Зимних встречах…

— Милый брат — это тоже Агескел?

— А кто ещё? — Эрцог притормозил перед закрытыми дверями в медотсек, пневматика не успела отреагировать, она не была настроена на такую скорость.

Домато сам вышел нам навстречу.

За его спиной маячила любопытная физиономия Элиера. Я подмигнул ему, он мне.

Из-за этого переглядывания я что-то пропустил в обмене эмоциями между эрцогом и его врачом. Когда перевёл взгляд, губы Домато уже изогнулись в недовольной гримасе. Но возражать он не стал.

В медкабинете мне велели садиться в силиконовое гомеостатическое кресло.

— Зачем?

— Сон твой посмотрим, — буркнул Локьё.

— Я предупреждаю: в сознании это опасно! — сердито сказал Домато.

— Жить тоже опасно. Особенно в его темпе.

Я не знал, чем опасно подключение к психовизору в сознании, но слышал, что неприятная штука.

— Садись, давай, — сказал, видя, что я раздумываю, эрцог. — Не расклеишься, не бумажный. Я раз сорок на себе пробовал и живой.

— Мальчик несовершеннолетний, — предупредил Домато.

— Ага, — поддакнул эрцог. — Ты бы видел, что этот грудничок учудил сегодня. Прямо не снимая подгузника! Я потом ещё службе контроля пистон вставлю! Этак у нас завтра вся армада противника выйдет посреди расположения… — Он выругался, но на этот раз менее интересно. А вот первую фразу надо запомнить.

Я нырнул в белизну силиконовых переплетений — кресло максимально комфортно перераспределяло вес и расслабляло мышцы.

— Настраиваемся, — скомандовал Домато. — Смотришь на меня и повторяешь за мной…

— Давай без этой байды, а? — попросил Локьё.

Он выговорился и был уже почти весел. Происходящее перестало его злить и начало забавлять. Азартный он был.

— Это опасно для мозга, — мрачно предупредил Домато.

— Не будет же он сопротивляться, в самом деле? Давай, подключай его!

Домато недовольно покачал головой, но обернулся к психовизору. А Элиер положил ладонь мне на запястье и сжал его.

— Как там Лес? — спросил я шёпотом.

Ответить Элиер не успел.

Но его тёплая живая рука меня спасла. Ощущение контакта с психовизором было настолько неприятным, словно меня вскрыли, как консервную банку.

Видит там что-то на экране Локьё или не видит — я не осознавал. Да и не пытался. Нужно было как-то перетерпеть это состояние и не свихнуться.

Потом мне приходилось ещё не раз испытывать чувство механического проникновения в сознание, и действительно, уже на второй раз было гораздо легче.

Но тогда, на «Леденящем», Элиер просто не дал мне сойти с ума.

Очнулся я в кислородной маске — благо положение более чем знакомое. Незнакомого я сегодня испытал с избытком.

— Подышал и хватит, — сказал Локьё. — Поднимайся. Со мной полетишь.

— Может, я на своей?

— Ты и так сегодня пол эскадры под трибунал подвёл, пусть люди успокоятся. Пришлось сообщить, что это была плановая проверка службы безопасности.

— Удалось как-то сориентироваться? — спросил я, не зная, оправданы ли мои мучения.

— По месту — нет. Если только твои люди что-то раскопают. Но говорил с тобой во сне «милый брат». Значит, его же люди похитили Энрека. Как же он на двоих-то размахнулся? Но, хаго, не дрожи, не всё потеряно. Агескел уверен, что и ты — тоже Энрек. Вставай, некогда ждать.

Я осторожно поднялся из кресла. Покачивало, но не больше чем после двух-трёх проколов подряд.

Элиер протянул мне блистер с капсулами.

— Одну-две в сутки, если голова болеть будет.

Эрцог уже отдавал какие-то распоряжения в коридоре. Я шагнул к дверям и чуть не споткнулся об Леса, вынырнувшего как из-под земли.

Подхватил мальчишку, сжал несильно.

Он весь дрожал.

— Ну, ты чего? — рассмеялся я. — Вон какой молодец!

Леса разодели на «Леденящем», как принца. Рубашка из натурального шёлка, хитрый камзол с застёжками, отделанный серебром. Вряд ли он мог оценить это великолепие даже частично. Воспитание не то.

— Ему ещё лечиться и лечиться, — сказал, подойдя, Домато. — Ну-ка, отпусти его. Стоит? Точно, молодец. Ну, и ты — молодец, ему как раз именно такого стресса и не хватало. Всё, постоял. Усаживай его, Рэ.

Элиер вынырнул с минигравом, видно, на нём и возили Леса.

Локьё заглянул в дверь, махнул — пошли, мол.

Напоследок я обнял Леса покрепче.

— Мальчика забрать, может быть? — спросил эрцога, догоняя его. — Мы и так вам много беспокойства доставили. Если…

— И не думай, — перебил Локьё. — Я вообще ещё не решил, отпускать его или нет. Парень с хорошими данными. Сирота, полукровка, неизбалованный. Домато говорит, что толк из него будет.

— Нате вам. Это мой парень. А то смотри, Энрека перехватят сейчас мои, так ведь не отдам, — усмехнулся я.

— Только бы перехватили, — не поддержал шутки эрцог. Оглянулся на ординарцев: — Не звонила Империя?

— Никак нет, мой лорд, — ответил наглаженный экзот в синем кителе с нашивками, равноценными нашим генеральским. Выправка у него была — кровь стыла в жилах.

Я поморщился. Этикета в Содружестве больше, чем можно вытерпеть. И живая физиономия Леса очень выигрывала на бледном фоне свитских Локьё.

— Правда, способный? — переспросил я.

— Домато говорил. Сам я не тестировал его. Маленький больно. Да и вставать только сегодня начал. Тебя вот увидел…

Лицо Локьё смягчилось.

— А правнуки у тебя есть, эрцог? — спросил я, осенённый неожиданной догадкой.

— Есть, — усмехнулся он. — Постарше тебя будут.

И я понял. Кто ж ему доверит ребёнка, как это принято у нас. Какой он дедушка? Он, если и держит на руках малыша, то на приёме каком-нибудь, секунд десять, в символическом смысле. А Лес — мальчишка совсем…

И я не я буду, если не привезу Локьё показать Пуговицу. С условием, что не сдохнем, конечно.

Эрцог вдруг обернулся и пристально на меня посмотрел. Я и забыл, что он читает мысли.

Тайэ, Цитадель

Острые стальные глаза казались чужими на юном лице пилота. Лицо было мальчишеское, наивное, с мягко очерченным ртом и выбившейся из подшлемника светлой прядью.

Шлем парень снял, а подшлемник оставил, холодно.

— Меня зовут Вальтер Дерен, спецон, — пояснил он.

Игор уже по голосу распознал посвящённого. Неважно, к какой духовной школе принадлежал прилетевший, важно, что владеть он к своим 25 годам умел не только телом.

Мастер велел встретить пилота. И помочь, если необходимо. И Игор протянул руку в непривычном имперском приветствии.

Дерен ответил на рукопожатие. Поклонившись низкому дверному проёму, прошёл внутрь присутственного зала, где обычно встречают чужих.

Следом за ним в зал вошли ещё двое — мальчишка-пилот и капитан, совсем уже не мальчишка, который почему-то держался сзади, не выпячивая своего звания.

За капитаном тащился на антиграве приличный багаж.

— Приношу все возможные извинения, если нарушаю какие-то местные обычаи, — твёрдо начал Дерен. — Но нам нужно понять, кто именно прилетал за Энреком Лоо и куда его увезли. Покажите мне место, где ваш гость жил в последнее время?

Игор кивнул и пошёл вперед. Чужих редко пускают дальше присутственного зала, но мастер просил посодействовать.

В комнате Энрека Дерен повёл себя так, как повёл бы не ученик, но мастер. Он долго смотрел на неработающий экран, потом сел за стол из реликтового дерга и начал писать. Подул на пальцы, поднял глаза к экрану и вдруг замер, побледнел, и сполз на пол, хватая губами воздух.

Своих он, видимо, предупредил. Лица у них были нехорошие, но помогать не бросились. Стояли в углу и смотрели.

И Игор смотрел.

Пилот полежал минут пятнадцать, поднялся, растирая руки, подошёл к шкафу, но ничего оттуда не взял. Подошёл к постели, коснулся её. Замер.

— Его оглушили сзади, — сказал он, поворачиваясь. — Вероятно, из сенсора. Сколько времени я лежал?

— Четырнадцать минут, — ответил младший.

— Капитан Келли, что-то можно сделать с экраном за это время? — спросил Дерен.

— Да что угодно! — насупился старший.

Он подошёл к допотопному экранчику, снял его со стены и раскрыл свой багаж.

— Что вы делаете? — спросил озадаченный Игор.

Действия Дерена он понял, тот «считал» по фантому, что было с Энреком в ночь перед прилётом шлюпки. Но что делал капитан?

— Я не могу определить, кто стрелял, — сказал Дерен. — Этот человек хорошо подготовился. Но капитан Келли попробует выяснить, были ли манипуляции с экраном. Из ваших слов я понял, что Энрек не мог связаться с отцом и отправился провешивать линию. Мне кажется, его обманули. Да, связи с планетой временно нет, но опытный пилот вполне мог найти подходящие условия для дальней связи уже на орбите. Значит, и в помещении приёмник мог хоть и с перебоями, но работать. Тем более — приёмник такой старой конструкции. Энрек, как и многие сейчас, полагал, скорее всего, что допотопные механизмы устроены хуже, чем современные. Это неправда. Капитан мне кое-что рассказал, пока мы летели. Сейчас он это продемонстрирует, если получится.

Старший возился с приёмником. Он подключил к нему какой-то прибор, и обесточенный экран вдруг засветился ровно и матово. И по нему поползли размытые пятна изображений.

— Что это? — спросил Дерен.

— Эхо какого-то хэдова сигнала, что б его… Очень чёткого — иначе не было бы контура. Вот ореол этот… — капитан ткнул пальцем в экран.

— К визору что-то подключали?

— Хреновину какую-нибудь для ближней связи.

— Из соседних помещений?

— Да только жучок ткни.

— А более чётко можно хоть что-то увидеть? Визор мог сработать как камера?

— Так это… Можно «обратное эхо» снять.

— В смысле? — не понял Дерен.

— Модель из тех, старых. Когда использовали «обратное эхо». Сейчас нету такого, но экран-то — старьё. Даже на выключенный идёт наводка. Прогоню через архиватор сигнала, может, и зачирикает. Во! Вот какая-то морда!

Келли покопался в приборе, и мутный абрис лица стал чётче. Оно занимало весь экран, словно человек наклонился к нему.

Капитан крутил настройки, пытаясь отрегулировать изображение. И частично ему это удалось. В мутном овале проступили очертания тёмных провалов на месте глаз, носа…

На Игора смотрел Радогаст.

История тридцать четвертая. К вопросу о потере совести

Эскадра Экзотики (Содружества), флагман эрцога Локьё «Леденящий»

Из отчёта импл-капитана Пайела

Направляясь к ангару, я выщелкнул из блистера капсулу и сунул в рот. Гадость-то какая… Но клубившаяся в мозгах муть начала таять.

Локьё шёл чуть впереди, воспитывая вполголоса начальника охраны.

Я не вникал. Голова болела всё меньше, и сразу хотелось глазеть по сторонам. Потому шлюпка, приготовленная для эрцога, мне не понравилась сразу.

Это было некое типовое правительственное корыто, в котором у нас, в Империи, возят «стадо» — людей не обязательно штатских, но полагающих, что они ценный двуногий груз. Пилоты в таких шлюпках сидят отдельно, а салон оборудован специальной бронированной капсулой для «высоких» гостей.

Гости при этом не видят, куда и зачем их везут, что им, наверное, кажется особенным шиком. Но вот я как-то плохо представляю себя в виде барана, не способного сказать в пути ни бэ ни мэ.

— Мы что, на корыте полетим, что ли? — я врос у открытого люка и заглянул внутрь. — Это у вас такая форма неуважения к гостям?

Эрцог, уже поднимающийся по специальному гравитрапу, который в ангаре, оборудованном посадочными «мостиками», раскатан был сугубо для понтов, остановился.

— И что ты нашёл тут неуважительного?

— А разве хороший тон, когда гостя везут, а он не видит — куда?

— Ну ты и сказал, — усмехнулся Локьё. — Чего же там смотреть, в космосе?

— Ваши приборы не так уж отличаются от наших. Думаю, разберусь. Вдруг придётся решать по ходу?

— Да?

Эрцог задумался. Или просто замер, прислушиваясь к себе?

— А почему бы и нет? — пробормотал он моргая. И скомандовал: — Хилеан, обычную шлюпку! На этой полетишь ты со своей командой!

Начальник спецслужбы попытался возразить, но Локьё уже спрыгнул вниз, минуя пафосный трап, и направился к соседней посудине. Обычной среднетоннажной шлюпке вроде нашей полутяжёлой десантной.

Свитские кинулись следом.

Хилеан наградил меня многообещающим взглядом, однако подходящей медали для незваного гостя у него не нашлось. А он бы мне вручил сейчас что-нибудь вроде ордена сутулого.

Вот так мы с эрцогом оказались в посудине, что должна была сопровождать наше «корыто».

Я вертел головой — на экзотианских среднетоннажных шлюпках летать мне ещё не приходилось.

Ничего особенного здесь не было — два пилотских кресла, двадцать четыре посадочных. Все — под лёгкий доспех, а вот ложементы наоборот усилены. И есть стационарные шлемы — сунул голову и лежишь, можно вообще со скафандром не заморачиваться.

Вот, значит, как летают экзоты, голову берегут…

О, а подача-то у шлюпки инжекторная…

У нас на десантных стоит двойной модуль, он понадёжнее будет. Но в маневренности, видимо, у шлюпки Содружества выигрыш. Особенно в атмосфере.

А на фига десантникам маневренность в атмосфере? Правильно, мирняк воспитывать…

Эрцог пристегнулся и похлопал по подлокотнику, привлекая моё внимание: так нравится, мол?

Я кивнул. Шумно в момент отстрела от корабля. Не орать же.

Локьё ухмыльнулся и сунул в рот капсулу. Помахал упаковкой транквилизатора.

Я отказался. Помаячил — попить бы?

Эрцог показал, где у них крепится к сиденью контейнер для воды.

Вот это кстати. Головная боль прошла совершенно, только горечь во рту напоминала ещё о ней. Но я напился и забыл об утренних неприятностях.

Невесомость приподняла меня в и без того удобном кресле, я нашарил радиосвязь — в чужом шлеме она оказалась примерно там же, где и в наших…

И улыбнулся с облегчением.

— Чего веселимся? — спросил Локьё. Он тоже включил радиосвязь.

— Отпустило, — признался я. — Голова болела, и предчувствие какое-то смутное…

— Господин главнокомандующий, — обратился первый пилот. — Разрешите получить приказ о перестроении?

— А тебе зачем? — откликнулся эрцог. — Как планировали, так и двигайтесь. — За… — он обернулся ко мне. — Как ты назвал правительственную шлюпку? Корыто? За корытом!

И расхохотался.

Первый пилот закусил губу. Он не мог позволить себе рассмеяться.

Мы перешли с маневровых двигателей на генератор антивещества, и стало тихо.

Я вытащил голову из шлема. Меня раздражает специфическая акустика во время прокола. Не люблю, когда пустота рвущегося пространства бьёт в мозг, и лучше не усиливать её давлением шлема на уши.

Эрцог тоже уже наигрался в пилота. Он высвободил голову, трансформировал кресло и разлёгся в нём.

— Ну, — сказал он, — развлекай меня, раз затащил. Что там интересного можно увидеть по приборам?

Я осмотрелся, не зная, с чего начать.

— Вот видишь красную точку в левой части экрана? Это наше «корыто». Паутинка, которой оно словно бы опутано, навигационная сетка. Наличие сетки при таком увеличении означает, что скорости сопоставимы. Даже если больше никуда не смотреть, сразу ясно, что шлюпка на экране впереди нас единицы на две, не больше.

Второй пилот, желая помочь мне, увеличил изображение пафосной посудины.

— Она приближается? — спросил Локьё.

— Нет, цвет-то не изменился. Посмотри в нижний правый угол. Там цифры — это расстояние.

— А почему дёргается?

Шлюпка на экране действительно рыскнула и начала терять скорость.

— А это проблемы, — сказал я. — Что-то у них не в порядке. Чтобы вот так «дёрнуться» на экране — шлюпка должна очень быстро изменить положение в пространстве. Я бы предположил взрыв на борту. Стрельбы-то нет.

Локьё подался вперёд.

Второй пилот какое-то время безуспешно пытался связаться с «корытом». Наконец ему ответили. Начальник охраны, Хилеан, пробился, по личному каналу. Но связи с пилотами шлюпки не было и у него.

— Вот что значит летать в «корыте», эрцог, — усмехнулся я. — Они там, в гнезде своём бронированном, целы, конечно, но уже никуда не летят. Ставлю на диверсию.

— Ну, это он перешёл все мыслимые рамки, — зло бросил Локьё. Его ледяные глаза сузились. — Первый пилот, сообщите второй шлюпке сопровождения, чтобы оказали помощь корыту. Мы обойдёмся и без балласта! И пошевеливайтесь!

— Направить запрос на поддержку полутяжёлыми судами, господин главнокомандующий? — пилот был сама вежливость. Он понимал, что эрцог, пробирающийся в шлюпке на вражескую территорию — уже само по себе нонсенс, но в шлюпке без сопровождения и огневой поддержки другими шлюпками?..

— Оставим это Хилеану! — отрезал Локьё.

— С «Леденящего» запрашивают, господин главнокомандующий, — сообщил второй пилот. — Просят добро на перевод сигнала по долгой связи. Империя-спецон-116.

— Давай! — оживился Локьё.

— Мы у Геды, — господин капитан. — Прорезался голос Дерена. Потом подстроилось и изображение. — Вам лучше сразу сюда. Координаты примите, пожалуйста.

Два раза отражённый сигнал шёл на удивление чисто, а вот с Вальтером было что-то не так. Он даже лица ко мне не повернул, напряжённо смотрел вправо.

— Неприятности?

— Три неопознанных шлюпки. Ведут себя как рейдеры, господин ка… — маячок дальней связи мигнул, словно шлюпка Дерена вошла в вираж. —…питан. Всё под контролем. Один уже отлетался. Координаты ушли. Принято?

— Принято, — отозвался второй пилот.

— До связи, — предупредил Дерен, прежде чем отключиться. Он и в бою был вежливым и воспитанным, не чета мне.

— И там стреляют, что ли? — спросил эрцог.

— Там Рос и Дерен. Они разберутся.

Локьё выровнял кресло и рявкнул на пилотов:

— Ну, полетели уже!

— Просчитываем зону Метью, господин главнокомандующий, — отозвался первый пилот.

— И когда уже изобретут в космосе что-нибудь пошустрее! — сердито сказал Локьё.

— Терпи, — улыбнулся я. — Неправильно посчитают, и у наших врагов будет праздник. А надо, чтобы праздник был у нас. Хорошо, что я ребят вперед послал.

— Этот твой Дерен годится на что-то?

— Он на Аннхелле налётами командовал.

— Страшная штука — кровь.

— А по мне — это всё ваши предрассудки, эрцог. Сколько у тебя сыновей? Восемнадцать? Ну и где кровь? Дарайя говорила, что если и была у аристократии какая-то генетическая перспектива, негативная информация давно разрушила её.

— Кто? — не понял Локьё. — Что ты вообще понимаешь в генетике?

— Внимание, господа, входим в зону Метью, — предупредил первый пилот.

Эрцог бросил в рот ещё одну капсулу.

— Плохо прокол переносишь? — спросил я, решив сменить тему. Генетику я действительно знал хреново.

— Средне. Чумной ты.

— Я-то почему?

— Работы мне опять задал. Хилеану карьеру испортил. Рыльце-то у него в пушку…

— А я — виноват?

— Я и не говорю — виноват. Я говорю — чумной ты, хаго. Ты бы не подлез, я бы и не прислушался в спешке.

— Так ты понял, что?..

— Мелькнула такая мысль. Выходит, сильно вы брательнику насолили. Рико он хочет взять любой ценой.

— Или тебя напугать?

— Напуга-ал, — протянул, неласково улыбаясь, Локьё. — Будут ему головы. Сразу три. Только он ещё не знает — какие.

Окрестности Геды, открытый космос

— Вальтер, тридцатку займи?

Если рейдеры и успели настроиться на переговоры двух внезапно вынырнувших из зоны Метью имперских шлюпок, то принятый на «Вороне» жаргон всё равно сбил бы их с толку.

Келли, что был родом с крайне отсталой планеты, не только держал в руках настоящие деньги, но и сумел объяснить парням, как можно «занять» какую-то сумму в денежных знаках. Молодёжь этот рассказ так впечатлил, что просьбу об огневой поддержке они связали потом с этим самым «заёмом».

В данном же случае фраза означала, что Рос просит Дерена помнить: определённый угол между силовыми щитами шлюпок — тоже оружие. И если противник не превосходит их по огневой мощи — достаточно эффективное.

Что и подтвердила шлюпка Дерена, пересекая под нужным углом курс шлюпки Роса.

Светочастотный разряд, посланный рейдером, метнулся по треугольнику со щита на щит и, отразившись, вернулся к «хозяину».

Этот приём пилоты называют «тридцатка», потому что «играют» минимум трое — от прямого отражения легко уклониться. Или «зеркальце».

Свет мой, зеркальце, скажи, отчего у тебя вся морда оплавлена и ты завертелся волчком в пространстве ослепший и оглохший? А не надо быть излишне самонадеянным.

Второй рейдер уже понял, в какую игру сыграли с его товарищем, и удирал теперь со всех двигателей, быстро меняя угловую скорость.

Третий рейдер гнался за падающей на Геду шлюпкой Содружества, где, скорее всего, и находился Энрек Лоо.

Рос и Дерен метнулись было спасать иннеркрайта, однако тут же на экранах возникли ещё две рейдерские шлюпки.

Принимать бой в космосе — проще, чем в атмосфере. И посудина с Энреком благополучно вышла из зоны доступности «лоцмана», позволяющего захватить лучом близкую цель. А за ней в атмосферу Геды нырнул и условно «третий» рейдер.

— Ясен? — спросил Дерен.

— Бери ниже, — поправил его Рос. — Ижон. — Следовало учитывать приблизившуюся Геду.

— Камушки?

Если бы пираты знали, как материли имперский спецон разведчики Содружества вот за этот самый жаргон.

Фразы, которыми вместо стандартных команд перебрасывались Рос и Дерен, варьировались довольно широко, часть из них вообще звучала на родном Келли лхасском. Ясен — означало паук, ижон — муравей. И тут уже понятно, что ног у паука восемь, а у муравья соответственно шесть. А камушки…

Только что целей на экранах рейдеров было две, а стало — шесть.

Больше четырёх фальшивых целей Рос создавать не рискнул. Просчёт фантомов — большая нагрузка на навигационную систему шлюпки.

К фантомным целям рейдеры вполне могли бы подготовиться, включив свои компьютеры на просчёт. Но это здорово грузит машинные мозги и может вызвать временное зависание всей системы, а какое в бою зависание?

Прозевал рейдер треть секунды — и тут же два светочастотных луча ударили в одну точку. Теперь компьютер пострадавшей машины можно было переводить и на вычисление фантомов. Больше он никуда не годился.

Противник остался один, и фантомы были имперцам уже без надобности.

Рос вырубил маскировку. Струсивший рейдер под условным номером «два» опомнился, переполяриизовался и спешил на помощь своим, но находился ещё слишком далеко, а тот что поблизости — снова оказался один против двух имперских шлюпок. Что и закончилось для него плохо секунд через восемь.

— Одиннадцать? — спросил Дерен, что почему-то означало «преследование».

— Молоко, — отозвался Рос.

Дерен кивнул, соглашаясь. Хитрюга «второй» рейдер, снова переполяризовался и набирал скорость, удирая от них со всех двигателей.

А вот время действительно было потеряно.

Обе шлюпки — и с Энреком, и с пиратами — уже достигли атмосферы Геды. Ищи их теперь.

Дерен пробежался по всем доступным частотам, окликая иннеркрайта, в надежде, что тот имеет доступ к связи. Тщетно.

Оставалось парить над планетой, искать.

По последним данным измерительных приборов пилоты определили очень примерный угол и пошли вниз.

Над Гедой болтались спутники, провешенные пиратами, и Келли пытался получить доступ к «картинкам сверху», но это тоже требовало времени. А пока предстояло искать едва не наощупь. И такой поиск вполне мог продлиться неделю.

Осознав это, Вальтер Дерен вздохнул, передал управление второму пилоту, откинулся в кресле и закрыл глаза.

Геда, орбита, ледяные пески

Энрихе так и не понял, почему за ним погнался только один рейдер, ведь запеленговали его сразу трое.

Некогда ему было строить конспирологические теории. Сначала он, подключив нойбук, лихорадочно подбирал код, чтобы разблокировать пульт. Потом пытался не потерять набранную неуправляемой шлюпкой скорость, хотя скорость надо было как раз гасить…

Шлюпка неслась, как сумасшедшая.

Пираты крепко уселись на хвост, но не стреляли, вываживая и выжидая, пока скорость перестанет болтаться возле околосветовых значений, и шлюпку можно будет захватить «посадочным лучом». Видно, решили «сажать в мешок» и брать на абордаж.

И потому вокруг Геды понеслась невесёлая карусель — за посудиной иннеркрайта хвостом растянулись три пиратских. Энрихе казалось, что он слышит клацанье зубов — так всё это было похоже на погоню хищников за истекающей кровью жертвой.

Скорость инннеркрайт сбросить не мог, только «стереть» об атмосферу, и через полчаса этой сумасшедшей гонки у него застучало в висках.

Околосветовая — неполезна для мозга. Скоро он просто свихнётся, болтаясь на границах обычного и изменённого пространства. А шлюпка будет продолжать свой сумасшедший полёт.

Зато пираты его не возьмут. Он станет космическим аватаром, кораблём-скитальцем с сумасшедшим пилотом на борту.

Разве что снова нырнуть в зону Метью, выскочив у Тайэ, координаты которой уже были введены в полётный лист?

Ещё через полчаса Энрихе понял, что его притягивает к Геде, а зону Метью он, конечно, рассчитает… Если откроет сейчас руководство, и никто ему не будет мешать хотя бы ещё пару часов.

Часов…

А секунд пять — не хочешь?

Энрихе попытался сориентироваться, как долго шлюпка будет падать на Геду, но показания приборов только мешали — мелькали слишком быстро и было их гораздо больше, чем на гражданских пиеттах или клаймерах.

А потом замелькали блёстки облаков в единственном иллюминаторе…

Перед тем, как разогревшаяся, словно болид, шлюпка воткнулась в покрытый углекислым льдом песок Геды, Энрихе показалось, что он услышал в наушниках отдалённо знакомый голос.

Он его не узнал — никогда не слышал, как Дерен говорит по экзотиански. А через секунду связи просто не стало.

Иннеркрайту сильно повезло, что успел как следует пристегнуться — при разблокировке креплений кресла пилота катапульта может и не включиться. Однако экстренная автоматика сработала успешно и успела вышвырнуть иннеркрайта вместе с креслом.

Энрихе уцелел. И даже почти не ушибся.

И раскаленная шлюпка не взорвалась, просто умерла, выплюнув из себя человека. И будь это просто аварийной посадкой, сердце иннеркрайта заколотилось бы от радости, а не окаменело от ужаса.

Плен или гибель — вот что повисло сейчас на паутине причинных связей. И неизвестно было, что хуже.

Ледяные пески, припорошенные сухим льдом, так похожим на настоящий, дышали мертвенным холодом, куда там тайянскому. Кое-где из песка торчали камни величиной с корову.

Стадо «коров» на восемь часов было единственным доступным укрытием. Холодным и жалким, способным только отсрочить неизбежное.

Иннеркрайт поёжился, открывая «забрало» шлема. Дышать было важнее, чем греться.

Нормальной генерации кислорода в легком лётном костюме не предусмотрено — так, экстренный резерв на случай потери сознания. Но кислород-то на Геде есть, на ней нет тепла.

Атмосферу усиленно чистят и обогащают уже лет восемьдесят, а за климат ещё никто и не брался — зыбучие пески да сухие углеродистые льды. И минус пятьдесят — среднегодовая.

Иннеркрайт ощупал себя. Изо рта натекла кровь, и в районе шеи хлюпало. Правая нога слушаться не желала.

Он помассировал начинающее распухать колено, выругался. Одинокий голос прозвучал фальшиво и гулко.

Боль-то он снимет, короткий транс — и можно бежать, но куда? За каменной «коровой» и собаку толком не спрячешь.

В наушниках раздался характерный свист, и Энрихе поднял голову.

Садился рейдер.

Катапульта отбросила иннеркрайта от упавшей шлюпки едва ли не на условную единицу, может, пираты его пока не заметили?

Припадая на правую ногу, Энрихе двинулся туда, где возвышались из песка куски скальной породы. Нужно попробовать залечь там. Раз рейдер сел — брать будут живьём.

Плен…

Иннеркрайта обдало холодом. Нет, в плен он не сдастся. Он достаточно выкупал пленных, чтобы надеяться остаться собой после пыток и допросов с применением психовизора.

Оставалось самоубийство. Штука глупая и постыдная.

Сможет ли он убить себя, чтобы не попасть в руки кровавых ублюдков?

Энрихе сглотнул кровь и улёгся за невысоким каменным выступом. Привёл в порядок колено, выгнал из сознания страх.

Преследователей он увидел издалека. И услышал.

Пираты шли по песку и обсуждали, не шифруя связи, не зажарить ли им вместо поимки ту сволочь, от которой УЖЕ столько неприятностей. Ведь ни один живой не стоит трёх потерянных шлюпок.

Эта скудная информация заставила сердце Энрихе немного оттаять.

Его ищут! Где-то рядом подмога! Нужно всего лишь продержаться до прилёта своих!

Наученный тайанским холодом, тестед иннеркрайт держал за пазухой. Ещё минута… И настало время доставать оружие.

Семизарядник и одна запасная батарея. Мало. Батарею пока в тепло.

А если свои не успеют? Сможет ли он выстрелить себе в рот, или животное желание жить разорвёт его духовную оболочку, заставит смириться, сдаться в надежде уже на саму надежду?

Энрихе встряхнул головой. Нет, он не самоубийца.

Он — смерть. И рейдеры скоро узнают об этом.

История тридцать четвертая. К вопросу о потере совести (окончание)

Шлюпка Содружества, открытый космос

Из отчёта импл-капитана Пайела

— Парни, вы где?

Как только мы вышли из зоны Метью в районе соседней с Тайэ планетной системы, где условно обитаемой могла в отдалённом будущем стать только Геда, я выгнал второго пилота из его кресла и сам начал вызывать своих.

Первым откликнулся Рос. Он висел над Гедой, наблюдая за обстановкой.

Дерен отозвался с грунта.

Первый пилот шлюпки Локьё покосился на меня и попросил переключиться на досветовой контроль скорости.

Я привычно скользнул ладонью по пульту, чужому, но такому похожему. Нашёл глазами незнакомый тумблер со знакомым графиком скорости над ним. Перевёл в положение, соответствующее графику.

Да, с некоторой задержкой, но управиться с чужой шлюпкой я бы сумел. Не факт, что сражаться, но сесть на Геду — вполне.

Мы стремительно теряли скорость, приближаясь к термосфере планеты. Цапнули пузом протонный шторм, вышли из параболического скольжения, стали снижаться. Не вертикально — жалели эрцога.

Локьё проявлял нетерпение, и я снова вызвал Дерена.

— Энрека нашли?

— Нашли, господин капитан. У вас спирт есть?

Я оглянулся на Локьё. Тот кивнул, доставая бутылку коньяка.

— Есть. Что-то ещё?

— Одежда нужна теплая. Он замёрз, но обморожений, кажется, нет. Мы его пока завернули в термопалатку. Садитесь по моему личному браслету, так будет ближе.

Лицо Локьё застыло в мрачном напряжении, и я улыбнулся ему:

— Всё будет хорошо, эрцог.

Он уставился на меня с недоумением.

— Всё будет хорошо, — повторил я. — Энрек — живой, значит, успели мы более-менее вовремя.

Локьё поморщился, покачал головой, но ничего не ответил.

Иннеркрайт сидел на песке, с головой упакованный в полотнище термопалатки. Рядом висели две шлюпки — наша и разблокированная пиратская. Два рейдера в чёрно-зелёных комбинезонах лежали возле них на песке в таких аккуратных позах, что стало ясно — добивал Дерен.

Верхний аварийный люк пиратской посудины был открыт, и она глядела в безоблачное небо Геды чёрным обесточенным нутром.

Чёрное на чёрном…

Рейдеры не только срез а ли заводские знаки со шлюпок, они еще напыляли на металл слой светопоглощающего композита.

Я окликнул Энрека — мешок из палатки не отреагировал.

Подошёл Локьё в сопровождении двух ординарцев, нагруженных теплой одеждой.

— Что с ним? — спросил я. — Шок?

Эрцог пожал плечами. Он стоял на ледяном ветру в своём лёгком парадном кителе и даже не ежился. Колкий снег впивался в его лицо, оставляя следы на щеках, словно бы командующий неумело побрился.

Я взглянул на браслет: минус восемьдесят по Фаренгейту. Для Геды — жара, но эрцога нужно срочно отправлять в шлюпку, он без скафандра.

Но ведь не пойдёт, зараза… Не тащить же его, в самом деле?

Попросил экзотианских пилотов поставить палатку. Пять минут здесь уже грозили обморожением. Ещё и ветер дул словно со всех сторон сразу.

Дерен помахал мне от невысокого скального выхода.

Каменная площадка торчала из песка сантиметров на тридцать, кругом были разбросаны небольшие, словно бы сплюснутые валуны. Я ожидал увидеть следы схватки, но…

Да, оплавленные камни присутствовали, как и трупы рейдеров. Однако умерли пираты отнюдь не от лучевых ударов, учитывая, что все были облачены в скафандры средней степени защиты.

Дерен как раз расстегивал скафандр одного из пиратов. Уж больно в странной позе тот лежал — буквально передавленный пополам.

Я помог. И вместе мы убедились, что тело пережато, а потом и разорвано. Скафандр выдержал, человек — нет.

— Ну и чего думаешь? — спросил я Вальтера.

Тот в сомнении покачал головой и промолчал.

— А Энрек? Только ушибы?

— Он был совершенно голый и весь в синяках. Вот. — Дерен перевернул тело другого пирата и указал на разрыв термокомбинезона. — Это какую силу надо иметь, чтобы порвать силикрон? И не соображает он ничего, не говорит. Словно спятил или в глубоком трансе. Даже зрачки не реагируют.

— Все тут? — спросил я, разглядывая «поле битвы».

Дерен кивнул.

— Да. Пилоты оставались в шлюпке, а группа захвата здесь.

Я обошёл каменистую площадку. Восемь тел раскинулись в самых причудливых позах. Все — хорошо вооружены, в основном лучевым.

— Если бы тут не было Энрека, я бы подумал, что какой-то зверь поработал, — сказал пилот. — Вроде ракоскорпиона. Излучателем его броню не пробить, а тела пиратов рвали и давили, словно клешнями. Может, рейдеры поймали инженера и начали избивать, а зверь выскочил и?..

— На Геде нет фауны, Вальтер, — перебил я. — Вообще нет. Это планета с искусственной атмосферой. Кроме бактерий мы сюда ничего пока не занесли.

— Ну, тогда я не знаю, — Дерен развёл руками. — Могу попробовать с местности считать, но время нужно. Хотя бы минут двадцать. А времени у нас нет.

Я посмотрел ему в глаза и понял, что парень устал. Молодой он ещё для участия в таких боях, которые ему сегодня выпали.

Мы подхватили одно из изуродованных тел и потащили к палатке, где пилоты и полдесятка свитских эрцога суетились вокруг Энрека. Его развернули и растирали коньяком. Иннеркрайт не сопротивлялся — смотрел и не видел.

Я подозвал эрцога и показал ему почти разорванное пополам тело пирата.

Тот сморщился, как от боли, зажмурился, постоял так секунды три, и ушёл к сыну в палатку.

Я смотрел на него через прозрачное полотнище. Он встал над сыном и что-то зашептал — губы зашевелились едва заметно.

Видимо, Локьё делал нечто более важное, чем походный медик и порученцы. По телу иннеркрайта пошли судороги, потом его вырвало чёрной, свернувшейся кровью.

Когда иннеркрайт перестал давиться кровью и глотнул коньяка, в его глазах появилась мысль. Энрек настороженно огляделся по сторонам, вроде бы узнал знакомые цвета и эмблемы.

— Где охрана? Почему вы прилетели без охраны? — спросил он резко.

И вдруг заметил отца. Рванулся встать, ему помогли.

— Так нельзя рисковать, господин главнокомандующий. Где корабли сопровождения?

Эрцог рассмеялся.

— Вон у меня сопровождение, — он показал в мою сторону. — Один псих пока вполне заменяет мне Хилеана с его «особистами».

Локьё кивнул порученцу, и тот снова поднёс к губам Энрека стаканчик с коньяком. Иннеркрайт глотнул было, но закашлялся сильно, с надрывом.

— Я теперь понял, почему никто до сих пор не подстрелил этого вашего Дьюпа, — продолжал с усмешкой Локьё. — Если вот так мотаться по всему сектору без охраны, то риска, конечно, больше… Спонтанного риска. Но основной риск проистекает от собственного окружения и прочих доброжелателей, вроде…

— Я есть хочу! Яблочка бы… Нет у вас ЯБЛОЧКА? — перебил его громкий и весёлый голос Роса.

Браслет мой был переведён в режим громкой связи, оттуда и прозвучало, как из динамика.

Тон пилота настолько диссонировал с происходящим, что и Энрек, и Локьё, и сопровождавшие его полдесятка бездельников — все уставились на меня.

— Это он о чём? — спросил удивлённый эрцог. — Какого ему, к Темной матери, яблочка?

— А тебе сколько, Хьюмо? — спросил я.

— Абис но трэма. А потом мешок, но, боюсь, лопну, — откликнулся Рос в том же тоне.

— Рейдеры, эрцог, — пояснил я, отключившись. — Пока трое, но переговариваются активно. Рос полагает, что рядом их около десятка и предлагает сделать тут из чего-нибудь мешок… То есть брандер.

— Это он вот так полагает? — засомневался Локьё. — Требуя яблоки?

— Ну, да…

Стенки палатки просвечивали достаточно хорошо, и я уже изучал рейдерскую шлюпку.

Дерен, проследив направление моего взгляда, покачал головой.

— Это К40, капитан, там реактор антивещества при авариях блокируется автоматически.

— А было бы везением… — протянул я разочарованно. — Придётся вашу распотрошить, эрцог. Мы свои лучше знаем, нам на своих удирать будет проще. — Я посмотрел на самого остепенённого из охранников и приказал. — Грузитесь к Дерену! Энрека в медкапсулу!

Тот непонимающе уставился на эрцога.

— Хилеан на связи? — спросил у него Локьё.

Охранник дал на меня косяка и покачал головой.

— Ну и чего тогда вылупился? — ехидно поинтересовался эрцог. — Временно переходишь в распоряжение капитана Пайела. Повешу Хилеана — тогда и решу, премировать тебя или под трибунал. Но Рико никуда не суй: он не тело, одни мозги обморозил.

Эмор фыркнул мне в ухо — радиосвязь была выкручена на полную, чтобы не пропустить очередную реплику Роса.

Я не сумел оценить экзотианскую шутку. Уже вызвал обоих пилотов эрцога и сдал их Дерену — нужно было быстро обследовать пиратскую посудину на предмет работоспособности. А ординарцев погнал в нашу шлюпку.

— Ты чего творишь-то? — остановил меня озадаченный эрцог.

— Я хочу, чтобы вы перебирались к нам. А из вашей шлюпки мы сделаем бомбу. Если повезёт и проскочим без шума — то ничего страшного. Тут на пятнадцать минут работы. Келли по голо пацанов проинструктирует. И переварит потом, как было. А не повезёт проскочить — только одну шлюпку потеряем. Ваш генератор антивещества обеспечит нам как минимум получасовой ступор противника. А нам и надо-то — успеть разогнаться до скорости света и уйти в зону Метью. Но шлюпкой придётся пожертвовать. Мы бы свою не пожалели, да только Дерен — пилот более высокого класса, чем твой, ты уж извини.

— Опять семейство Деренов меня грабит, — усмехнулся эрцог. — А рейдера вы можете в воздух поднять?

— Поднять? Да без проблем. Пилотов хватает. Пусть в хвост нам встают с запаздыванием… Дерен?

— Десять секунд.

— Отменно, — обрадовался Локьё. — Не на вашей же шлюпке мне в расположение возвращаться. Ты там уже достаточно переполоха наделал. Теперь пусть будут пираты…

Он мечтательно улыбнулся, и лицо его просветлело.

Энрек смотрел на нас, как на сумасшедших. Но он меня тоже уже слегка знал. А обстановки не знал совсем. И не тот он был человек, чтобы начать орать, не разобравшись.

— Поднимаемся, — приказал я. — Выходить из прокола будем, как я понимаю, у Тайэ?

— Правильно понимаешь, — кивнул эрцог. — Есть у нас там вопросы.

Окрестности Геды, открытый космос

Из отчёта импл-капитана Пайела

— Эй, Империя! Отдайте инженера и проваливайте! Мы вас не тронем! — проорал какой-то молодой и нахальный пират.

— Они что, слепые? — спросил Дерен. — Не видят шлюпку Содружества?

— Они наглые, — усмехнулся я и потянулся к микрофону.

— Может, лучше мне? — предложил Дерен. — Вам не стоит светиться.

— Ну, давай, — согласился я.

— Господа пираты! — бодро начал пилот. — Меня хорошо слышно? Включайте запись — это нужно будет заучить наизусть. Если вы ещё раз запеленгуете шлюпку со спецоновскими позывными Империи — бегите с этого места. Может, успеете сохранить здоровье. А сейчас: или вы сдаётесь или начнём незапланированную зачистку сектора. Это удачно, что вы так плотно построились. Жду 30 секунд. Время закапало.

Построились пираты действительно плотно. Девять штук. Стояли и облизывались. Хотели применить групповой удар, чтобы ослепить «цель», перегрузив нам все приборы.

— Это кто там такой наглый? — раздался другой голос. Первый пират, заговоривший с нами, так не сипел.

— Дерен моя фамилия. 25 секунд.

— Я тебя родственникам по частям отправлю, Дерен. Половину…

— 20 секунд, — Дерен хорошо знал, что такое деморализация противника. В переговоры вступать он не собирался.

— Гони инженера, выродок хаттский! — вклинился третий пират. Ещё более молодой, чем первый. — Мы из трёх ваших шлюпок сейчас шесть сделаем!

— Считать научись. 13 секунд, — Дерен фыркнул, прикрыв ладонью микрофон. — Сдавайтесь, господа пираты. У вас осталось ровно десять секунд. Даю обратный отсчёт: девять, восемь…

Глаза у Вальтера заблестели, в голосе появился металл. Он почувствовал, что почти дожал голубчиков. Я бы добился такого эффекта быстрее — послал бы по известному адресу. Сэкономили бы секунд двадцать.

Терпение у пиратов лопнуло на двадцать восьмой секунде.

Ну, сам подумай — девять шлюпок против трех (как они полагали). То ли не заметили Роса, который держался чуть в стороне, то ли посчитали, что трофейная пиратская по ним стрелять по причине сугубого железного патриотизма не способна.

Пираты видели своё явное огневое преимущество, а Дерен хамил, как мог, заставляя их открыть огонь.

Мы (кроме Роса), стояли ещё более плотной группой, чем пираты. Прикрывали до поры «брандер» — шлюпку с разбалансированным реактором.

Нам нужен был плотный встречный залп. Защита у шлюпки была отключена, чтобы голубушка не оплавилась, а лопнула под давлением вырвавшегося антивещества, как плод мальпы…

Ну и… давай боги ноги. Тут главное — скорость. Антивещество — очень плохая штука. Ему без разницы, кого и сколько.

Мы убегали, а пространство за нами уже сворачивалось в кокон.

Жалко пиратов. Вот так вот захочешь кредитов, а получишь пару долгих секунд смерти.

Вышли мы у Тайэ. Причём Рос и тут всех обогнал.

Он нам и сбросил картинку: над Тайэ висели два десантных корабля Содружества, класса наших эмок, и десяток тяжёлых шлюпок.

Это и было «поднятое по тревоге» спецподразделение, которое Хилеан благоразумно отправил туда, где ни эрцога, ни Энрека не было.

Что тут было? А только возможность устроить провокацию в секторе, принадлежащем Империи.

Думаю, Мерису уже доложили. При всей нестабильности связи в районе Тайэ, кораблю к ней незамеченным не пройти.

Домагнитное возмущение после прокола судами даже среднего класса несложно заметить на значительном расстоянии, хотя бы с той же Граны.

Я понял, что скрыть это моё «приключение» уже невозможно, и от Дьюпа мне всё равно влетит и с облегчением рассмеялся.

— Ты чего, малой? — удивлённо спросил Локьё.

— Хрен ты повесишь своего Хилеана, — улыбнулся я. — Он давно уже ноги сделал.

— Типа — раз не удалось Рико украсть, так хоть ткнул меня рылом в Империю? — уточнил эрцог. — Нет, хаго. Он и тут просчитался. Щитом от Империи мне послужит твоя хитрая морда, а чтобы повесить предателя, не обязательно гоняться за ним.

Я пожал плечами. У Хилеана явно не менее могущественные покровители, чем эрцог Локьё, раз он решился на такой цирк. Но спросил:

— Будем садиться на Тайэ?

— Ты, я и Рико, — кивнул он. — Сейчас прикажу подать нашу шлюпку. Остальные пусть ждут здесь.

Я обернулся: Энрек спал, уронив голову на подлокотник.

— А мне он пока нужен не как оратор, — сказал эрцог. — Мы должны вернуть его в Цитадель. Идём. Я поговорю здесь кое о чём, а ты меня устраиваешь, как охрана. Тебя даже вашуг не станет жрать. Вы с ним — родственники. Мать у вас одна.

— Тёмная? — поинтересовался я.

— Хм, — задумался Локьё. — Может, и Тёмная тоже. Но на ум, на тебя глядя, кроме как «твою мать», ничего не идёт.

Тайэ, Цитадель

Из отчёта импл-капитана Пайела

— Имэро, — сказал мастер Эним. — Нагэ имэро.

Я больше разглядывал его, чем слушал. Мастер был маленьким, худощавым, совсем не старым на вид. Ходил в обыкновенной одежде, без охраны. На этот раз он явился даже без своих бородатых учеников. В общем — мужик как мужик, лишь чёрные глаза завораживали глубиной. Первый раз, когда Беспамятные занесли меня на Тайэ, я видел мастера Энима с приличного расстояния, и он меня тоже. Но узнал. Кивнул.

Разговор шёл сложный, перетекающий из языка в язык, из намёка в аллюзию.

Понял я только одно — Радогаста мастер выдавать эрцогу не собирается, как бы тот ни настаивал. И Энрека брать обратно, кажется, тоже не хочет.

— Это был таррак, ты понимаешь? Таррак! Богомолообразная тварь из пустынь Хакса! Как ему теперь с собой справляться? Мне его что, в клетку сажать?

— А он у тебя и сейчас в клетке. Вспомни девиз своего дома. Что обещал Сапфир обитаемым мирам? Сохранять память.

Локьё резко развернулся и подошёл к узкому вертикальному окну.

— Вот-вот, — усмехнулся маленький низенький мастер. Этакий торжествующий гном в сравнении с двухметровым эрцогом. — Погляди-погляди. Перед вами был целый мир, а вы превратили его в цель. Холодно, первородный.

Локьё поёжился и долго смотрел в окно. Потом обернулся.

— Да, — сказал он. — Но не только мы.

— Каждый отвечает в этом мире лишь за себя, — ухмыльнулся мастер. Но ухмылка не вышла — в глазах не было ни иронии, ни смеха.

— Я не могу отвечать за себя. Я — командующий. Я отвечаю за все Южные земли Содружества, — тихо и безразлично сказал Локьё.

Мастер подошёл к грибоподобному растеньицу в горшке, которому было неплохо и на столе в полутемной комнате, выскреб из горшка щепотку земли и протянул эрцогу.

— На. Отвечай. Тогда и я тебе отвечу.

Я понял, что это конец разговору. Эти двое неспособны ни до чего договориться. Чувство долга Локьё и мирской пофигизм мастера — необъятны.

— А сам Энрек имеет право голоса? — спросил я.

Мастер обернулся и склонил голову вбок. Он был не против послушать меня.

— Радогаст помог похитить иннеркрайта, так? — начал я осторожно. — Хотя именно Энрек спас его от вашуга?

Мастер улыбнулся мне, как улыбаются первым словам ребёнка.

Кивнул:

— Вашуг приходил взять своё. Разомкнув круг, Энрек сам вынудил Радо на предательство. В содеянном виноват тот, кто способен увидеть дальше, а не слепой, — он говорил и покачивал головой в такт словам, как бы помогая мне слушать. С эрцогом мастер разговаривал иначе.

У Локьё дёрнулся угол рта.

— Ударили тебя по правой щеке, подставь левую, — пробормотал он. — Ересь земная.

— Да, — сказал мастер Эним. — Подставь. Ведь это ты заставил слабого ударить тебя.

— А если ударивший — сильнее? — спросил я.

Мастер снова улыбнулся.

— Слабей всегда тот, кто ударил. Кто не выдержал и ударил.

— Значит, Энрек поступил неправильно, спасая Радогаста? — спросил я тихо.

Меня угнетал этот разговор. Это ж надо так видеть реальность, чтобы оправдать зверя: мол, раз он кого-то жрёт — значит, судьба?

— Энрек пытался противопоставить зверю силу. А сила в нас — от зверя.

— Но что он мог? Дать вашугу «взять своё», сожрать Радо? И что тогда?

— Тогда многого не было бы. Иная судьба. Иная ветка. Но сохранилось бы равновесие жизни. А теперь события захлестнуло петлёй. Вы отсюда ушли — и вот вы здесь. Но уйдёте теперь — и больше не произойдёт ничего. Так будет лучше.

— А Энрек? — я понимал, что эрцог не зря просит оставить здесь иннеркрайта. На Геде произошло что-то страшное…

— Кто он тебе?

Я растерялся.

Друг? Да с чего бы. Бывший союзник? Человек, с которым тебя перепутал некий сановный мерзавец?

— Никто, наверное.

— Это хорошо, — обрадовался мастер Эним, и глаза его тоже заулыбались. — Если ты просишь за него по праву проходящего мимо, тогда есть очень маленький шанс. Пусть он остается здесь до тех пор, пока морок не выйдет весь. Тогда он ещё раз попробует выбрать.

Эрцог открыл рот и закрыл его.

Мастер даже не обернулся к нему, он смотрел на меня чёрными, как космос глазами:

— Ты просишь?

История тридцать пятая. Человек в белом

Тэрра, Алдиваар — родовое поместье эрцогов Дома Нарьяграат

…Я не понимаю, кому пишу.

Ленивые тела и кривые души

дороже теперяшним малого креста света.

Они не желают больше учиться у книг.

Время записанных истин прошло.

Ловцы душ используют звуки и образы, в которых нет больше смысла.

Ведь только слово несло смысл.

И в начале мира людей — было слово. А значит —

наши начала теперь разошлись.

Рóгард, поэт и философ эпохи Исхода

Никогда не читайте перед сном философских трактатов!

Агескел захлопнул книгу, перекопированную со старинных плёнок. Якобы уничтоженных, как и прочее наследие философской мысли Уходящих.

Одни Беспамятные знают, зачем он взялся перебирать этот хлам! Яд и скверна так и капают из него!

Недаром во все века жгли именно книги. Голофильмы — глупы и мимолётны, они тревожат подсознание разрозненными образами, подсаживая потребителя на нужную линейку эмоций. Мыслей эти образы не генерируют. И не вызывают в памяти устойчивых мыслительных схем.

Человек мыслит словами. Так он устроен. И лучше бы оставить ему только голо и видео, без этих проклятых слов.

Сколько ни подсыпай глупости в печатные депы, даже случайно сталкиваясь между собой, слова могут порождать идеи. Они способны разрушить цивилизацию. Ведь свободомыслие — это свобода блужданий в словесных одеждах мира, а одежды рвутся легко.

Слава Беспамятным, уметь читать слова ещё не значит уметь мыслить.

Агескел прикрыл глаза и прошёлся бдительным внутренним оком по расслабившемуся телу.

«Спать!» — приказал он себе, и Гипрос, бог сна, набросил на его сознание тёмное покрывало.

Но тут же чья-то рука сдёрнула невесомую пелену.

Слабый свет коснулся лица, и Агескел открыл глаза.

Широкая кровать, занимавшая половину округлой спальни, была всё так же тепла и манила сонными запахами. Но светильники разгорались.

Что за самоуправство? Или — технический сбой?

Аке приподнялся и… замер — в кресле напротив его постели сидел человек.

Среднего роста, русоволосый, небритый. На руках и лице — следы ожогов.

Это был прикованный в синем подвале «нежданный гость»!

Первой мыслью Агескела было — сон. Второй — наведённое пограничное состояние сознания.

Он незаметно ущипнул себя за руку.

Гость улыбнулся, и мурашки побежали по телу аке — такой жуткой была эта добрая, отеческая улыбка.

— Здравствуй, мальчик, — сказал Гость глухо, но очень явственно, как говорят все обученные психическому воздействию. — Здравствуй там, где есть мир твой.

— Как же ты сюда проник, скотина? — пробормотал аке, озираясь и не желая вступать в разговор с будущим трупом.

— Я прохожу везде, где мать Вселенная прокладывает пути. А вот ты — заблудился, мальчик. Пора бы тебе домой…

Агескел не вслушивался. Он прикидывал расстояние до зоны действия экрана связи. (До постели излучение не доходило немного, вредно спать под постоянным электромагнитным контуром).

Интересно, вооружен ли Незваный Гость?

Русоволосый засмеялся и развел руками — беги.

Агескел поднялся с достоинством и шагнул в зону воздействия на экраны связи.

Оставалось щёлкнуть пальцами. Он помедлил, растягивая удовольствие и представляя пленника, поджаривающегося на медленном огне. Улыбнулся.

Гость тоже улыбнулся и сказал мягко:

— Посмотри, поджилки твои трясутся в ожидании моих мучений. Ты болен, мальчик, ты не способен более испытывать удовлетворение от настоящей жизни. Только смерть развлекает тебя.

Агескел вздрогнул, и щелчок прозвучал излишне нервно и громко.

Экран, однако, не загорелся, чего и следовало ожидать. Незваный Гость хорошо подготовился.

— Кто ты? — сердито спросил Агескел, усаживаясь и сделав вид, что щёлкал, подзывая кресло.

— Я? — удивился русоволосый. — Для многих я — Райяр, Путник. Но для тебя, аке, я — твой Белый Гость. Ты же читал, что к живым иногда приходит человек в чёрном? А к мёртвым приходит человек в белом. Рядом с чёрной бездной лежит белая, ты разве не знал?

— Чушь, детские сказки, — отмахнулся аке. — Поспеши сам признаться, кто ты? Сейчас прибегут мои люди, и ты…

— Не прибегут, — шутя перебил Белый Гость. А ведь до того перебить младшего брата удавалось только старшему. — Я отпустил их. Все твои люди были рабами. В душах рабов нет воли. Я дал её, и они ушли.

Аке смерил Гостя долгим недобрым взглядом:

— Если ты врёшь, ты всё равно укорачиваешь жизнь тех, о ком солгал. Подумай о них.

— Зачем мне врать? — пожал плечами Гость. — Я равнодушен к дрожанию бытия. К тебе я пришёл только потому, что таков закон человека. Боги не решают за нас кому жить, а кому умереть. Мать Вселенная принимает всех.

— Закон человека? Что ты несёшь, ублюдок? Что такое человеческий закон для сильных? Это прах под ногами!

— Ты читал Рогарда? — Гость кивнул на лежащую у кровати книгу. — Плохо читал.

Он покачал в сомнении головой, но продолжил:

— Люди всегда знали об этом. На Земле они обратили это знание в легенду о Рае, где бог решал что есть для человека добро, а что зло. Но люди взбунтовались. И стали сами определять добро они творят или зло. Мы сами решаем, мальчик. Я пришёл предупредить, что не боги накажут тебя, и не врагов следует опасаться. Твоё собственное сознание поднимется против твоего же нутра. И твоя рука схватит тебя за горло. Так есть и было, и будет. Путь наш во Вселенной подобен спирали. И перед очередным витком всегда наступают смутные времена, когда истина ковром ложится, попираемая ногами людей. Но только сам человек является мерилом добра и зла в мире своих иллюзий. И лишь природа духа восстаёт против тёмных глубин души. И свет в нас временно побеждает. До нового витка. Иначе цивилизация гибнет.

Гость встал.

— Прощай же, мне нечего больше сказать. Вы сами решите, сгорит ли ваш мир в огне выбора.

— Нет уж, постой! — взорвался Агескел, ослеплённый внезапной злобой.

Но гостя уже не было, лишь светильники угасали так же медленно, как были призваны из небытия.

— Свет! — крикнул аке.

Электроника комнаты «не услышала» его.

Он заметался в кромешной тьме, снова не понимая, сон вокруг или явь. Нашарил экран и ударил кулаком, в кровь разбив руку…

И автоматика сработала наконец.

Свет разгорелся лениво, нехотя.

Расправленная постель, раскрытая книга на столике, висящем в изголовье кровати…

Неужели сон, морок?

Аке взял томик Рогарда, выхватил глазами верхнюю фразу…

«… И когда выпускаешь живущего в душе зверя, надеешься, что уж тебя-то сей зверь не тронет…»

…и отшвырнул!

Потом, вспомнив старинную примету сноходцев, снова поднял книгу.

Текст не изменился. Те же буквы змеились по белизне бумаги.

Не сон.

Слуги не отвечали на сигналы, и аке оделся сам. Тщательно, хоть нетерпение и тянуло выскочить из спальни в халате.

Открыл дверь, коснувшись ладонью. Автоматика заедала.

Прямо у порога спальни лежали оба охранника. Лица их были умиротворены и спокойны.

Агескел ощутил, что охранники мертвы.

Дальнейший его путь в подвалы сопровождался трупами шпионов и рабов. Они лежали в уродливых позах с улыбками на губах, словно пытались оскорбить предсмертными оскалами хотя бы взгляд своего хозяина.

Наконец аке разблокировал дверь в синий подвал. У порога лежали два улыбающихся раба с умиротворёнными лицами и закрытыми, словно во сне, глазами.

Больше в подвале не было никого.

Грана, правобережье Тарге

Из отчёта импл-капитана Пайела

Зря я не пересел на обратном пути к Дерену. Всю дорогу Келли пилил меня. Он решил, что шутку с антивеществом я задумал ещё на Гране, потому и велел ему лететь с Росом.

Логика в доводах зампотеха была. Это только на словах легко переварить генератор антивещества так, чтобы он лопнул от перегрева. На деле же там столько предварительных расчетов, что только Келли с его золотыми мозгами мог прикинуть на глаз объем, вес и грамотно проинструктировать Дерена.

Как я мог доказать ему теперь, что да, планировал использовать бродячий капитанский гений, но совсем не таким способом? У меня всего лишь была идея, как недорого обеспечить связь с Цитаделью.

Но оправданий Келли не слушал. Он пространно объяснял мне, сколько стоит тяжёлая десантная шлюпка, оснащённая реактором антивещества, сколько рапортов и объяснительных нам пришлось бы писать, если бы не подвернулся эрцог со своей посудиной. И что я ещё далеко не командующий крылом, чтобы планировать убытки в подобном объёме.

Он был прав, об убытках я не подумал. И о том, что шлюпки арендованные и их нужно будет вернуть.

Нам вообще здорово повезло с этими шлюпками, потому что обычные двойки в игре с пиратами вряд ли дали бы такой выигрыш во времени. Парни справились бы, конечно, но не с таким разгромным успехом.

Но «Ворон» (читай «Персефону») велели освободить полностью. И чтобы перевезти всякое барахло, нам выделили пять штук десантных «крокодилов». И одного я вполне мог бы сегодня угробить.

Впрочем, мне и без нытья Келли было невесело.

За время пути я несколько раз мысленно возвращался к разговору с мастером Энимом.

Да, я сказал «прошу», хотя сказать хотелось совсем другое.

Почему я? Почему опять МНЕ нужно выбирать? Некому больше, что ли?

И выбирать мне всё время приходилось совершенно неважные для меня вещи. Если бы я мог выбрать хоть что-то стоящее…

Мы вернулись на Грану, и жизнь в военном лагере понеслась привычным аллюром.

Дьюп в секторе так и не объявился, а скандал с появлением возле Тайэ кораблей Содружества замял Мерис.

Он же послал на орбиту Тайэ две эмки. Как бы не для охраны иннеркрайта, а для поддержания связи с Цитаделью, но… Кому нужна вмёрзшая в лёд крепость с населением в полторы тысячи голов вместе с гостями?

Подозреваю, что Локьё проставился, потому что на патрулирование суда встали якобы с подачи комкрыла и под его подчинением, а на деле они подчинялись генералу Мерису, читай спецону.

То есть по бумагам это было одно, в жизни — другое. Хитрая военная канцелярщина. Случись чего — никакая комиссия не разберётся, кто тут за что отвечал.

Созерцая весь этот кипиш, Келли постепенно отмяк и с головой ушёл в идею продавить-таки нормальную связь с Тайэ. Мотался туда-сюда, сидел над кубиком чертежей до пота на залысинах.

Не то чтобы я был таким уж гением со своей идеей на тему усовершенствования древних аналоговых модулей, что до сих пор висли над Тайэ, но от скуки техник схватился бы сейчас за любой плохо изолированный провод. Шлюпку ему было жалко до боли, даже экзотскую. Келли любил железо, а оно национальности не имеет.

От связи с Тайэ я бы тоже не отказался. Сумей Цитадель подать сигнал о помощи — не пришлось бы нам устраивать эту полупиратскую вылазку. К планете нырнули бы спецоновские эмки, зачистили экзотов вместе с пиратами, да и делу конец.

Но связь с Тайэ никогда не была стабильной. Всё «железо», что там висело, относилось едва ли не к эпохе начала колонизации, а перепровешивать модули над никому не нужной планетой было дорого и даже Хэду не нужно.

Да и нам не факт, что спасибо скажут. Бардак — тоже средство военного планирования. Но Келли поставил себе задачу и развлекался. А я не мешал.

День, когда с Кьясны вернулся Дьюп, начался с очередного мелкокалиберного ЧП. Когда бойцы долго находятся вне боя, армейская жизнь превращается в один сплошной анекдот.

Утром Дерен проспал подъём. Дежурные его разбудить не сумели, а сумевший медик был так далеко послан тут же отрубившимся Дереном, что я застал у постели «больного» целую делегацию перед развёрнутым вирт-экраном.

Парни ржали и пытались перевести незнакомую, явно ругательную фразу. Тоже событие, ага.

К Дерену меня вызвал медик. Я разогнал «зрителей», долго смотрел на бледное лицо Вальтера, не понимая, что безопаснее: не трогать его или разбудить?

Попросил медика тихонечко подключить пилота к меддиагносту и действовать по показаниям. Вроде бы он действительно спал, может, переутомился?

Вышел из палатки — споткнулся о разъяренную эйнитку.

Дарайя продолжала возиться с нами. Ей нравилось.

Нравилось даже то, что мы постоянно спорили и не верили вещам простым и привычным для неё.

Она полагала, что мы совершенно не понимаем себя. Не знаем истоков чувств, потребностей, желаний, болезней. Не знаем, как работает организм, что и как он у нас просит. Проводящей это казалось забавным.

Разговор Эмора с собственным кишечником вообще вошёл в анналы, если это не очень смешно звучит.

В какое-то, не предвещавшее ничего плохого утро, Дарайя прочитала нам лекцию на тему, что с собственным организмом можно разговаривать.

Правда, к каждому органу нужен свой подход. С чем-то следует общаться в приказном порядке, с чем-то — вежливо.

Такой «разговор» требует определённых навыков, а легче всего неофитам удаётся диалог с кишечником.

Говорить с ним нужно, как с маленьким ребёнком: ласково, немного опережая события и безмерно восхищаясь содеянным.

— Это вот так, что ли? — спросил Эмор. И проиллюстрировал. — Ах ты мой чемпион по производству (…)! Какая замечательная куча! Я первый раз вижу, чтобы кто-то так быстро и хорошо произвёл столько высококачественного навоза. И в такие сжатые сроки! Тебе, наверное, положена мировая премия за скорость. Это же достижение месяца!

Говорил пилот очень эмоционально, не выпуская некоторых слов, которые я не дописываю сейчас.

Мы веселились — подерзить Дарайе хотелось многим.

И вдруг Эмор замолчал. Потом побледнел и хотел было сеть, но так оказалось ещё хуже.

Парень сморщился от смущения и, провожаемый дружным хохотом, поскакал к периметру, где виднелась вереница маленьких пластиковых домиков…

Погрузившись в воспоминания, я счастливо пропустил мимо ушей все претензии эйнитки, покивал ей сочувственно и уже хотел идти в свою палатку, когда Дарайя схватила меня за ухо!

Я отскочил. Растопырил ладони, пытаясь унять женщину, которая одним ухом не удовлетворилась и попыталась достать второе.

— Ты почему не слушаешь, когда я с тобой говорю!

— Я задумался!

— Ну, так раздумайся!

— Да что случилось-то⁈ — вот же Змерайя, что б её дакхи съело!

Сегодня Дарайя планировала возиться только с новичками. Когда на Грану пришлось вывозить и техников, нашлось ещё несколько «перспективных» на её взгляд ребят. Но они сильно отстали от основной группы, потому у старичков утро оказалось свободным.

И не надо так на меня смотреть!

— В чём дело-то? — повторил я с безопасного расстояния.

— Господин капитан! — из кухонной палатки выплыл лучезарный Гарман. — Там госпиталь грантсы разворачивают! С разрешения лендслера. Все бумаги в порядке, я проверял! Я…

Замполич запнулся, смолк и расплылся в улыбке, позабыв закрыть рот.

Но не потому, что оценил мою позу и покрасневшее от гнева лицо Проводящей. Он нас вообще едва замечал.

Сегодня Гарман не только светился счастьем, а ещё и благоухал им, родимым. От него воняло парфюмом, а китель был тщательно вычищен и застёгнут на все липучки, несмотря на подступающую жару.

Дарайя вздохнула и стала разглядывать пострадавший в схватке ноготь. Руку я ей сумел не сломать, что было отдельной доблестью. Рефлексы — страшная штука.

Я стряхнул примагнитившийся к браслету длинный чёрный волос. Спросил замполича:

— А чё радостный-то такой?

Гарман заблагоухал ещё интенсивнее:

— У них там практикантки приехали вместе с медиками. Ну от медвуза… Молодые такие…

И я всё понял. Понял, что неофитов своих эйнитка сегодня не дождалась — все незанятые по лагерю кинулись помогать грантсам разворачивать госпиталь.

Она пришла жаловаться мне, а я, понятное дело, не то, что не вник, даже слушать не стал.

Ох уж эти женщины…

Развёл руками: ну, могу разогнать в приказном порядке. Даже в палатку-карцер могу посадить, что-то она у нас долго пустует.

Дарайя посмотрел на меня, как на идиота, и ушла к себе.

Я думал — сдалась, ан нет. Через пару минут мне сообщили, что лендслер уже на Гране, и скоро вылетит в лагерь.

Нужно было срочно навести хотя бы видимость порядка, какие уж тут занятия. Но Дарайя-то откуда об этом узнала?

— Без происшествий? — с ходу спросил Дьюп.

Ввалившись ко мне, он садиться не стал, навис над низким столом, сервированным чайником и орехами. Разносолов у нас не водилось, но йилан я для него сберёг.

Лендслер был тяжёл и мрачен. Мерис уже успел мне стукнуть, что командующий прилетел согласовывать с грантсами развёртывание дополнительных боевых модулей на орбите.

Я замялся, не зная, что рассказал ему генерал про нашу вылазку к Тайэ.

— Что-то наклёвывается? — спросил осторожно.

Скрывать эмоций командующий не умел. Его неудовольствие клубилось вокруг хозяина туманным грозовым шлейфом, но адресовано оно было не мне.

Что-то ещё стряслось? И забило наши мелкие прегрешения?

— Периметр мне покажи, станции магнитного подавления и силовой купол, — приказал лендслер, думая о чём-то своём.

— Ну полетели, посмотрим, — с периметром у меня всё было как надо. Чего не сказать о неуставном парфюме, который прямо-таки источали дежурные.

— Позже, — он повернулся к двери, оглянулся. — Сначала здесь осмотрюсь.

Дьюп глядел на меня и не видел. Говорил об одном, а думал явно про что-то другое. Я расшифровал это так: дела наши плохи, но знать об этом не моё керпячье дело.

— Может быть, завтрак? — предложил осторожно.

— С-сиди. Я… пройдусь. — Зубы Дьюпа были сжаты. Он прямо выдавил это «сиди».

— Да что случилось-то?

Дьюп мотнул головой и вышел из капитанской палатки. Уверенно миновал кухню и зашагал по тропинке к реке.

Ординарцев с ним не было. Ни одного, положенного ему по чину бездельника, лендслер сроду с собой не таскал.

Вспылив вот так — он становился страшен. Давление на психику было такое, что без привычки прилететь могло до реанимации.

Их бы сейчас по меблокам пришлось рассовывать, ординарцев этих, болтайся они у входа в палатку.

Я ещё на Севере притерпелся к «потемнениям» настроения командующего. Однако ни дежурный у моих дверей, ни Эмор, тащивший для Дарайи два ведра ледяной воды из Тарге, от Дьюпа не шарахнулись. Пилот ещё и поздоровался. И даже изобразил улыбку.

Дьюп кивнул в ответ на приветствие, что тоже было немало в его состоянии.

Я задумчиво почесал отросшую щетину. До меня стало доходить, почему лендслер в последние полгода устроил из «Ворона», то есть уже из «Персефоны», одну из своих неофициальных ставок.

Мои парни не шарахались от него. Они притерпелись ко мне, научились обезоруживать взбесившееся начальство всякими хэдовыми шутками, хохмами и подначками. Даже психического наката не боялись, гады. Знали, если бешусь, то это скорее моя беда, чем пороки характера.

С появлением у нас Дерена, под эту теорию была подведена ещё и научная база.

Зараза Дерен вообще с завидным постоянством совался мне под горячую руку, и я ощущал, что он не сильнее меня, нет, но более скользкий, что ли. С него стекало, как с гуся вода. А я разряжался и остывал.

Получалось, что Дьюп отдыхал у меня «в гостях». Среди моих парней он ощущал себя более «нормальным», чем в окружении собственных подчинённых.

У кого-то из них был, конечно, естественный иммунитет к накату, какой я наблюдал у Мериса, а из моих — у Джоба и Келли, но большинство реагировало на лендслера, как на монстра. А у меня он был раздражителем — командующий всё же — но… Если орехами прикормить…

Я только сейчас сообразил, что вместе с прилётом Дьюпа на столе в капитанской всегда появлялись кислые зелёные орехи, которые он почему-то любил, и ячменное печенье.

Вот гады-дежурные! Они же начальство как керпи прикармливают!

Я мог бы разозлиться, но это было слишком смешно. А Дьюп, пока я ржал, дошёл до реки и уставился в воду.

Вот и ладно, вода успокаивает.

Дьюп улетел, так ничего и не рассказав мне. Мы накормили его шашлыками из очень условной «оленины», развлекали, как могли, но всё без толку.

Вот если бы напоить…

Но напоить командующего ещё никому не удавалось, это я слышал от Мериса, а в теме спиртного он разбирался получше меня.

После отлёта лендслера вроде бы ничего не изменилось, но страшные сны стали приходить чаще, и я вдруг ощутил страх. Понял, что тоже умру, что смертен.

Просыпался иногда ночью и долго слушал, как бьётся сердце, а дыхание поднимает рёбра. И понимал, что подошёл вплотную к какому-то иному пониманию себя.

А ещё думал о Вланке, о том, что скоро мы, так или иначе, станем ближе.

Впрочем, мрачнел я один. Команда увлечённо строила планы по поимке «гикарби». После того, как я привёз видео с чучелом, иначе Агескела никто и не называл.

С очередным планом по поимке гикарби Неджел заявился ко мне утром двадцать шестого дня нашего вынужденного пребывания на Гране. Кажется, я на него всё-таки наорал.

Вышел на воздух, пытаясь успокоиться.

И тут же пискнул браслет: срочный вызов. И — озабоченное лицо Дьюпа.

«У тебя что стряслось?»

Я растерялся. Не мог же он ощутить, что меня в очередной раз вывели из себя эти доморощенные «охотнички»?

«Я… Ну, это…»

«Я рядом болтаюсь. Жди к вечеру».

Дьюп на экране выглядел задёрганным и озабоченным. Похоже, прерывал какое-то срочное дело ради лицезрения моей рожи. Но зачем?

Я не знал. Вернее, знал, но не придал значения тому, что в палатке связи дежурил вчера Дерен.

Плохо я его изучил. Очень плохо. И когда увидел спускающуюся шлюпку лендслера, даже не заподозрил, что именно Вальтер лапу свою мытую приложил.

Спустя две недели комкрыла рассказал мне эту историю, как анекдот. Улыбаясь своей обычной улыбкой сейфа, ключей от которого никогда и не было.

А произошло вот что. Комкрыла в тот день попросил порученца «вызвонить» меня на перспективу грядущего запроса из канцелярии. «Персефону» пора было вводить в строй хотя бы по документам.

Порученец был обычным хамоватым необстрелянным переростком, вроде Оби Лекуса. И что-то брякнул, выходящее за рамки стандартного запроса, дежурящему в связной палатке Дерену.

Дерен же, имея внешность милую и безобидную, умел огрызаться, как прыгающая яанская гадюка. Порученец от него получил так, что не просто потерял дар речи, а отшатнулся от экрана, запнулся о собственную ногу и рухнул под пульт.

Комкрыла, заинтересовавшись грохотом, подошёл и поинтересовался у Дерена, не изобрели ли мы на Гране новый вид бесконтактного оружия?

Дерен был его крестником, и они поболтали немного, пока ждали меня.

Разговор у них вышел примерно такой.

— Ну, и как тебе твой капитан, Вальтер? — спросил комкрыла.

— Нормально, — улыбнулся Дерен.

— Что, совсем без претензий? — удивился генерал.

И Дерен ответил, подключив своё хэдово знание экзотианских пословиц:

— Вроде бы без. Только грустный он какой-то. Такое чувство, что «удавился бы, да длины веревки не знает».

Дерен объяснил мне потом, что это просто крылатое выражение, оценка моего настроения, не более. Однако незадачливого порученца фраза впечатлила сугубо.

Минут через пятнадцать он уже рассказывал в кают-компании, что этот псих, капитан Пайел, собирается повеситься на Гране. Только — вы ж его видели? — верёвки, способной выдержать эту двухметровую перекачанную тушу никто не может найти: выбор синтетики на Гране скудный, а натуральное волокно рвётся.

Свитские тут же пересказали байку соседнему кораблю. И пошло-поехало…

Заинтересовались спецслужбы. Кто-то умный поспешил доложить лендслеру: мол, спятил там ваш протеже…

Дьюп связался со мной. И вот прилетел.

Первой фразой свалившегося на меня с неба лендслера, было:

— Совсем сбрендили, гады.

Я не понял.

Он объяснять не стал. Вместо этого буркнул:

— Пошли на закат посмотрим.

Мы спустились к Тарге, и там Колин рассказал мне, какая информация прошла по спецслужбам.

Рассказал, уже воздерживаясь от лишних эмоций и непечатных слов.

— Талантливо, — сказал я. — Дерен вчера дежурил. Позвать?

— Сам разберёшься.

— Новости есть?

— По кораблю?

— По кораблю я знаю. По дому Нарья.

— Тихо там. Нехорошая такая тишина. Есть одна информация, опять же по линии комкрыла… — Колин помедлил, не очень желая меня просвещать, но продолжил. — Шпион союза Борге побывал у Агескела в подвалах и сумел бежать. Как ему удалось вырваться — молчит. То ли умом тронулся, то ли видел что-то, в чём даже своим признаться не может. Вроде тебя, в истории с Плайтой… — он посмотрел мне в глаза, и я едва не задохнулся, ощутив его вырвавшееся-таки раздражение.

Если бы Дьюп не отвёл взгляд, я бы не выдержал.

Но он отвернулся.

Еще минуты две я кашлял и хватал губами воздух.

— Колин, я…

— Знаю, — отрезал он.

Мне стало муторно и противно. Но рассказать я ему не мог ничего.

— Ты меня сам такого воспитал, — огрызнулся я.

— Воспитаешь тебя, — усмехнулся он криво.

— Ну чего ты злишься? — вырвалось у меня. — С чего ты взял, что я мог повеситься? Чушь же несусветная!

— Чушь. Но только борус — есть борус.

— Были такие случаи?

— Не было. Но мы не знаем ничего про его информационную природу. Все наши меры безопасности могут оказаться недостаточными, Анджей. Я сомневаюсь, что нам удалось справиться с борусами так просто. И у меня есть основания для сомнений.

Сказать было нечего, и я взглянул на солнце.

Оно уже приготовилось купаться. Я кивнул Дьюпу:

— Смотри.

Лендслер повернулся, вглядываясь в небо. Я знал ещё по Северному крылу, что он любит смотреть на заходящее солнце.

— Как ты думаешь, а боги всё-таки есть или это только сказки? — спросил я.

Дьюп долго не отвечал. Я уже перестал ждать, когда услышал вдруг:

— А разум есть?

— Разум? — удивился я. — А причём тут разум?

— Жизнь была бы лишена смысла, если бы в нас не было разума. Значит, если есть душа, есть и бог. — И процитировал:

…и свечение фосфора никогда не заменит опала.

Если ты, как и я,

Однажды

Глядел уходящему в спину.

Я глядел ему в спину,

Однажды.

Всегда.

И я буду глядеть.

— Вот такие простые стихи, — Колин говорил отстранённо, подчиняясь медленному стеканию заката в воду. — И сборничек этот маленький так и назывался «Уходящему»:

Я не догоню и не спрошу его,

Потому что — не догоню.

Потому что

Не я его догоню.

Потому, что

Он меня не догонит.

— Первый сборничек разошелся довольно большим тиражом. Если хочешь, я поищу в нашей родовой библиотеке. Он должен быть там, отец не возьмёт чужой книги.

— Трудно вот так с отцом? — спросил я осторожно.

— С отцом всегда трудно. Ты — его полный антагонист, его «уходящий», иначе ты — никто.

— Маму только жалко, — сказал я, вспомнив своего отца.

Колин не ответил. Он просто положил мне на плечо свою широченную горячую ладонь.

Сколько мы видели с ним в космосе самых разных закатов? Но вот здесь, у реки, впервые смотрели вместе, как солнце уходит не за тяжёлый бок планеты, а падает в воду. И бурный Тарге кипит.

— Скажи, а это правда, что сильный человек обязательно добрый? — спросил я.

— Это ты сам для себя решай. Чаще добрый. Не потому что слабин а у него такая, но чтобы не сломать этот мир.

И тогда я решился:

— Колин, ты же нас здесь не просто так держишь? Как приманку?

— Да, — сказал он, не отрывая глаз от реки. — Но я не знаю, на что ОН пойдёт и когда. Если мы вернём вас в космос — станет только опаснее. Там сложнее будет за тобой следить.

— Ты думаешь, кровавый эрцог не успокоится?

— Это не в его стиле. Я не могу понять, чем вызвано затишье в доме Нарья, но оно так или иначе скоро закончится.

История тридцать шестая. Приманка

Грана, правобережье Тарге

Из отчёта импл-капитана Пайела

— Победить человека может только его собственный гнев.

— Ещё одна боргелианская пословица?

Дерен кивнул. Он стоял ровно, по струнке, как и положено по уставу, взирал на меня вежливо, но без намёка на раскаяние.

За тонким пластиком палатки бушевала гроза. У меня грозы не получалось.

— Ты меня слушаешь вообще? — спросил я резче, чем хотелось.

— Да, господин капитан.

— Я тебя уже полчаса воспитываю. Хоть бы притворился, что понял? Тебя учить — только портить!

Дерен опять кивнул.

— Портить, да⁈ — рассердился я.

— Да, господин капитан, — в глазах Дерена застыло терпение.

Вывел он меня всё-таки. Мальчишка, а держится лучше иного ветерана. Это какие же нервы надо иметь, чтобы смотреть на звереющее начальство, как на больную простудой мышь?

Что он там про гнев говорил? Я выровнял дыхание и отодвинул эмоции.

— Почему ты так решил?

— Меня учили, что человек рождается с определённым знанием. Сразу. Потом он якобы учится, но только тому, что дремлет в нём само по себе. Остальное знание свободно разлито вокруг: бери — не хочу.

Я вздохнул. Дерен мне в плане воспитания оказался явно не по зубам. Не понятно было: кто из нас кого воспитывает?

— Ну, тогда давай сам выводы делай, — сдался я. — Что думаешь о своем поведении?

— Я думаю, господин капитан, что это была случайность, совпадение. Но я буду внимательнее следить за тем, что говорю.

— Хорошо хоть так, — согласился я без особого восторга. — С вами, гадами, и вправду иной раз повеситься хочется.

— Когда ждёшь долго, но не имеешь привычки ждать — бывает и хочется, — согласился Дерен.

— Ну и что делать?

— Учиться ждать.

— Легко сказать…

— Есть специальные упражнения. Вы у Дарайи спросите. Я рассказать могу, но там есть особенности восприятия и нервной системы. Я не учитель.

— Дерен, скажи, у вас совершеннолетие когда наступает?

— После сорока, в среднем.

— А тебя как из гнезда выпустили?

— Я взрослый уже родился. Так бывает.

— Что значит, «взрослый родился»?

— Душа взрослая. Сама помнит много непроявленного ещё для меня. Я — не знаю, она — знает.

— Трудно так?

— Бывает, — он вздохнул, и черты лица стали мягче. — Но мне нельзя помочь. А посоветовать — ещё труднее. Душа всё равно знает лучше. И моя жизнь не зависит от моей личной воли. Я, господин капитан, не мог подсознательно сделать глупость. Вот сознательно — да. А разговор с генералом Абэлисом не был запланирован нами. Он произошёл спонтанно. И говорил я — не думая. Значит, так было нужно, чтобы прозвучало именно это. Возможно, вам не следовало находиться здесь неосознанной приманкой.

— Ты это откуда знаешь? Про приманку? — насторожился я.

— Мы это обсуждали между собой, но не знали, как вам сказать. А теперь я вижу — вы знаете. Я, наверное, искал какой-то способ натолкнуть вас на эту мысль.

— Ты меня запутал. Получается, что разговор с комкрыла ты всё-таки планировал?

— Нет, — терпеливо пояснил пилот. — Нити сошлись сами. Не я планировал его, как человек, а моя душа, наверное, да. Я не умею этого делать сознательно.

— Везёт мне на… — Я не понимал, злиться мне или радоваться, что имею в лице Дерена такое вот «сокровище». — Мой мир до тебя был проще и яснее.

— Нет, — не согласился пилот. — Если человек не чувствует натяжения нитей и не понимает, как действует извечный закон — жить труднее. Человеку кажется тогда, что жизнь полна несправедливостей: кто-то незаслуженно богат или облачён властью, кто-то умирает от голода. Жизнь вслепую, только по законам логики, жутко несправедливая штука.

— Ты меня учишь, мальчишка? — усмехнулся я.

Кто бы рассуждал в 25 лет о справедливости жизни? Мне не многим больше, конечно, ну, так я и молчу.

— Я не принадлежу себе, господин капитан, — Дерен даже плечами не повёл. Что он умел в совершенстве — так это стоять, как положено по уставу, вытянувшись и убрав руки за спину. — Я — капля на пластике. Смотрите…

По покрытию палатки шуршал дождь, дождинки сливались и, словно маленькие реки, текли по пластику окна.

— Где я среди них? — чуть улыбнулся Дерен. — Но потому мне и не больно. Внутри — не больно. Для таких, как я, есть только физическая боль. Но и её можно перетерпеть или пережечь самого себя. Когда ты готов внутренне принять боль и открыт ей — телесные рецепторы выгорают. И ты уже ничего не чувствуешь.

Я смотрел на пилота, и мне казалось, что говорит со мной не он, а кто-то гораздо старше и мудрее. Может, он прав, и так тоже бывает?

— Ладно, иди, — сдался я. — Нет, стой! Если мы приманка, то… Что нам делать?

Тайэ, Цитадель

Зверь был великолепен — мощный, осанистый, с дымчатой блестящей шкурой и холодными, умными глазами. Вблизи он показался даже массивнее, чем на голо, а страшные клыки виднелись и при сомкнутых челюстях. Хайбор.

Зверь смотрел на Энрихе с ленивым достоинством: вали, мол, отсюда, чужак, не до тебя мне. Значит, сезон спаривания ещё не начался, и самки поблизости нет. Повезло.

Сезоны на Тайэ подвижны, звери создают семьи не по календарю, а чуя грядущую оттепель. Этот был занят чем-то своим, но чем?

Энрихе вгляделся в серый «валун» на снегу и заметил кровавое пятно.

Так вот оно что. Человек задумался и чуть не наехал на остатки трапезы этой огромной красивой кошки. Хайбор кинулся защищать своё добро, вот они и столкнулись нос к носу.

Энрихе сумел создать нужный эмоциональный настрой: звери на Тайэ — эмпаты. Нет, он не предъявляет прав на чужую добычу. Он тут проездом. Идёт мимо.

Они выдохнули оба, попятились и двинулись по своим делам: хайбор — досыпать, Энрихе — восстанавливать физическую форму. Лыжи и купание в проруби — что может быть лучше?

Иннеркрайт плохо помнил, что с ним случилось на Геде. Вернее, помнил, как отстреливался до полного истощения зарядной батареи, а потом поднялся во весь рост, готовый голыми руками рвать и…

И шепот отца: «…Риго титэми. Энимэ та…»

И нахальную морду капитана Пайела: «Наши пилоты классом выше…»

Порвать бы в клочья любую самодовольную…

Но уже не подняться вот так. Словно бы просто не хватает длины туловища, чтобы встать над ними всеми и…

Энрихе затошнило, и он едва успел наклониться, чтобы не испортить комбинезон.

Вырвало желчью. Желудок уже с утра самоочистился пару раз самым радикальным способом.

Он достал фляжку с белковым коктейлем и заставил себя выпить немного. Тошнило его регулярно, но вне Цитадели — всё-таки меньше.

Пора бы и в помещение. Кружочек мимо вот этого выступа — и в койку.

Дневной сон иннеркрайт сам себе прописал — врачебного досмотра в классическом понимании этого слова на Тайэ не было.

Он довольно удачно скатился с горки — слабость исчезла внезапно, как и подступила. Но кататься больше не стал, повернул назад.

Вспомнил про остатки трапезы хайбора. Надо бы объехать подальше.

Но сильно подальше не получилось — торосы и камни не пустили в объезд. Оставалось надеяться, что хайбор уже «освидетельствовал» незваного гостя и пропустит обратно.

Энрихе проехал мимо объеденной туши здоровенного серого зверя. Судя по уцелевшему хвосту, это был харпик. Вполне съедобный и для людей морской обитатель, похожий на земного тюленя.

Надо же, сколько хайбор сожрал в одиночку. И залег недалеко от добычи, экономный. Вот почему он болтается так близко к человеческому жилью: жалко недоеденного харпика.

Харпики жирные, харпики вкусные…

Энрихе ощутил слабый запах крови и проглотил образовавшуюся вдруг слюну. В желудке заурчало.

Да что это с ним! Объеденная тушка «тюленя» пробуждала в нём совсем иные позывы, чем питательный витаминизированный коктейль.

— Опять ездил? — сердито бросил ему у ворот маленький мастер. — Гон скоро у зверя будет.

— Я недалеко, — отмахнулся Энрихе, стараясь не встречаться с тайанцем глазами.

Мастер Эним покачал головой, но больше ругаться не стал.

Перед входом во внутренние помещения младшие ученики затеяли потасовку. Хохотали, кидались снежками, наскакивали друг на друга. А ведь точно — скоро оттепель, дети её нутром чувствуют.

Энрихе вдохнул всей грудью промороженный, сухой воздух и вдруг уловил в нём неожиданную влагу. Вот как, значит, здесь пахнет весна…

Лёгкие его раскрылись, в висках зазвенело мелодично и настойчиво.

Маленький мастер смотрел на него, поджав губы и покачивая чёрной, без единой ниточки седины, непокрытой головой.

Из-за здания ратуши вывернули Игор и Кейси. Кейси тащил овальную доску, обшитую кожей. Кататься пошли.

Энрихе сторонился теперь одногодок, ему не хотелось обсуждать с ними то, что случилось на Геде. И Радогаст сторонился, но по иным соображениям.

Услышав о предательстве Радогаста, Кейси схватился за разрядник. Он был воспитан в среде торговцев, где с предателями разговор короткий. Но Игор сгрёб ксайского полукровку и держал, пока тот не остыл достаточно, чтобы уяснить, что разрядник «чёрный вашуг» оторвёт в случае чего вместе с рукой.

Угроза не была пустой — Игор оказался сильнее Энрихе, Радо и Кейси вместе взятых.

Тогда Кейси плюнул и выскочил полураздетым во двор, в снег. А Радо с тех пор попадается ему на глаза только в учебных комнатах.

Энрихе не держал зла на Радогаста. Но любые разговоры о происшедшем раздражали его, так как напоминали и о собственной глупости.

Однако выдержки ему было не занимать, и он изобразил улыбку при виде Игора и Кейси.

— Хайбора видел? Вылинял он уже? — спросил тайанец.

Как догадался?

— Видел, — осторожно ответил иннеркрайт. — Нажрался харпятины и спит возле туши. Вроде уже не линяет.

— С полуострова скоро пойдут мускусные быки, то-то будет ему праздник, — улыбнулся Игор. — Весна! — и добавил вдруг: — Мастер сказал, что возьмёт тебя в первый день весны. Как только солнце встанет над Майской башней.

Энрихе заозирался недоумевающее: что за странный календарь?

— Во-он, — Игор махнул рукой в сторону шпиля у западной стены Цитадели. — Когда солнце встанет точно над самым верхом — с того дня и считаем весну. Послезавтра по нашим расчетам. Не всегда она с оттепелью совпадает, но этот год — ласковый. Готовься, мысли очищай. Мастер может и спросить что-то о твоём внутреннем «я». Но раз он сказал — возьмёт, думаю, придираться не будет. Главное, чтобы ты был утром в присутственном зале, и всё будет хорошо.

«Ну-ну, как у Радогаста», — подумал Энрихе.

И вместо радости подступила тоска. А ведь он хотел поучиться у мастера Зверя, очень хотел. И губы его изогнулись в улыбке, идущей от ума — не от сердца.

Тэрра, Алдиваар — родовое поместье эрцогов Дома Нарьяграат

Больше всех от затянувшейся болезни Агескела пострадали медики. Оперируя его, они рисковали не только жизнью пациента, но и собственными головами.

Время, однако, лечит. И дурная желчь — тоже не может изливаться вечно.

Пострадавшие от приступа ярости сосуды были заменены на новые. И в один прекрасный день Агескел отправился в любимые подвалы в любимом одиночестве.

Пока младший брат хворал, безопасностью родового замка занимался старший. Он не доверял даже подобиям людей, и подвалы заполонили механизмы всех мастей и предназначений.

Агескел морщился, проходя обезображенными железом и пластиком коридорами.

Однако «разноцветные комнаты» брат не тронул, только запер синий подвал. Но Агескел и не любил его особенно. Его больше развлекали бордовый и красный.

В красном подвале аке уже хотел было вызвать наложницу, из тех новых, что недавно доставил алайский корабль.

Нетронутые, но уже достаточно психически обработанные девицы…

Аке развернул голограммы пленниц, чувствуя, как возбуждение начинает овладевать им.

Совсем еще юные. С каких-то забытых богом периферийных планет: глаза, побитые золотом мутаций, вытянутый костяк…

Сознание жертв было затуманено: зрачки словно подернуты пленкой, а на дне этих бездонных колодцев души бился смертельный ужас.

«Очень хорошо! Как там было в этой древней книге: 'Напои меня иссопом»?

— Тебе следовало сразу поговорить с этой разряженной обезьяной! — вырвал аке из полутранса голос брата.

Энсель вошёл, наряженный в парадный мундир. На лице — государственная гримаса.

Но Агескел и без того чувствовал — брат не в самом игривом настроении. Пришлось щёлкнуть пальцами, гася движущиеся по подвалу голограммы гибких тел.

Притащился слуга с вином. Эрцог схватил бокал, и капли выплеснулись на белую рубашку, проступив кровавыми пятнами.

— Ты слышал, что говорит Симелин?

Симелин Эргот был главой дома Зелёного камня. Камня равновесия сердца — Ильмариина. Зрелый, но безвольный, как червивое яблоко, сброшенное деревом раньше срока.

— Симелин полагает, по старости и недоумию, что связи были нарушены. Паутина стремится теперь к исходному натяжению…

— Я не об этом!

Ещё одно порывистое движение, и слуга едва успел подхватить бокал и выскочить вон.

— Вся эта ваша паутина — не более чем насилие над человеческим восприятием! Ты утонул в иллюзиях, Сейво! Реальные события сносят все твои построения, как дитя в песочнице разрушает замки! Ты оторвался от предметного мира и не видишь ничего под самым носом!

Агескел открыл было рот и… закрыл его. Этому не было аргументов.

Человек или чувствует паутину Изначального Закона, или не чувствует её. Что это сегодня с братом?

Энсель взмахнул рукой, и посреди комнаты повисло изображение Симелина Эргота, шлёпающее лягушачьими губами:

—… и мы вынуждены были заключить союз с имперской разведкой. Плодом его было уже то, что мы попытались воздействовать механически на окружение лендслера наземных войск юга Империи. Самым проблемным персонажем оказался генерал спецона Мерис, который имеет собственную сеть разведки и частей быстрого реагирования. Генерал — человек сугубо логический и предсказуемый, психологи легко вычисляют его возможные ходы, но он окружил себя спонтанными аниками и интуитами. В результате, коктейль их действий не просчитывается механически и недоступен изначальным техникам воздействия на паутину событий. Мерис отдаёт приказы, повинуясь логическому расчёту, а его подчинённые выполняют поставленные задачи, пользуясь интуитивным разумом. Среди них замечены обладающие возможностями моделировать и сращивать нити реальности. Самый опасный — некий «капитан Пайел», инициированный год назад в эйнитском храме Тёмной матери…

— Это ты слышал⁈ — взревел Энсель.

— Слышал, — пожал плечами аке, ощущая страшное, мертвящее спокойствие. — А ты как узнал? Это ведь ментограмма. Неужели старая жаба больше не может держать в тайне даже собственные мысли?

— Я узнал! — прошипел эрцог. — Я заплатил ему! Купил его мысли!

— Заплатил? — тихо спросил Агескел, более испуганный, чем удивленный.

— Да! А ты хотел, чтобы я зверел здесь в неведении⁈ Ты, глупец в паутинных тенётах! Смотри же!

Ещё один взмах руки и изображение сменилось. Теперь в комнате повисло голо молодого офицера в имперской форме.

Имперец был высок, широк в кости, белобрыс, и его вполне можно было спутать с одним из полукровок дома Ильмариина или Аметиста.

— В лицо смотри! Никого не напоминает тебе? Этот ублюдок стоит сейчас лагерем на Гране! А этот, — рядом повисло изображение мужчины в бело-синей форме Содружества, — ловит вашугов на Тайэ! Справа — имперский капитан Пайел, слева — выкидыш Локьё — Энрек Лоо! Смотри же!

Энсель выдохся и упал в кресло.

'Да, проблемочка, — подумал Агескел. — Вот оно значит, в чём тут собака порылась. Как же они похожи ментально, эти двое… Ну ничего. Теперь легко будет развести нити. Что ж, дети поиграли, но любая игра рано или поздно заканчивается. Вот, значит, почему целеполагание Аши было так тесно переплетено. Мальчики шутили со мною. Они оба будут хороши в сексе. Особенно вот этот, имперский, он помоложе.

Губы аке изогнулись в улыбке.

— Это так замечательно, брат, — сказал он, ощущая небывалый душевный подъем. И поле случайности, называемое для красоты паутиной, легло перед внутренним взором Агескела, словно знакомая дорога к желанной цели. — Это даже почти не потребует усилий. Какая нелепая, смешная игра… Надеюсь, ты разрешишь мне взять мальчиков себе? Такие милые, неиспорченные дети… — Как давно аке не испытывал такого сладострастного подъема и такой тёмной радости, затопившей его до самых пальцев.

— Боюсь, нечего будет брать, — усмехнулся Энсель, снисходительно выпятив губы. — К Гране я послал три боевых корабля из резерва. А по Тайэ, учитывая, что территория там далеко не нейтральная, пришлось опять заплатить рейдерам. Впрочем, они и сами очень желали…

— Что? — Агескел ощутил, как под языком разливается немота. — Что ты сделал?

— Я приказал капитанам трёх кораблей из резерва эскадры Содружества выйти из зоны Метью в непосредственной близости от Граны и стереть с планеты имперскую военную базу. У Локьё будут маленькие неприятности, — хихикнул Энсель, не замечая самой смерти в голосе брата.

Глаза Агескела остекленели. Перед его внутренним взором развернулись последствия механических, не выверенных событий, ломающих создаваемую годами вязь.

— Кто сказал тебе, что так можно, братик? — спросил он едва слышно. Братиком он называл Энселя, когда тому было лет пять.

Энсель был таким подающим надежды! Всегда — подающим. После инициации в сорок два года перед ним лежал весь мир…

Что же случилось с ним? Была ли власть той раскалённой иглой, что проколола его естество и наполнила мозг ядовитым жёлтым туманом холодного разума, застилающим мир текущей Вселенной?

Агескел и сам был изломан властью. Его экзальтированная психика билась в обусловленном мире, словно рыба в сетях. Но неужели Энсель потерял ВСЁ?

— Разве ты совсем ничего не чувствуешь, братик? — спросил аке, и на глазах его выступили слёзы. — Ты же был способнее меня? Ты помнишь?

— Муть это всё, — усмехнулся кровавый эрцог и отпил из бокала брата, парящего над столом. — Я давно уже не ощущаю всей этой вашей хрени. Мир — дохлая воняющая тварь. Его можно только рубить на куски. Я запутался во всех этих интуитивных построениях и бросил маяться дурью. Деньги и расчёт, вот мерило вашей хвалёной «души». Я долго позволял тебе соблюдать идиотские ритуалы, но я устал надеяться на весь этот бред. Мне надоело! Ты уже шестьдесят лет бьёшься с лендслером и ещё сотню — с Локьё. Хватит! Всё, что может быть куплено, будет куплено. Остальному место в небытие. Пусть цепляются хоть за паутину, хоть зубами за воздух!

Агескел не слушал и не смотрел на брата. Он плакал.

Чего же теперь смотреть, если все приказы отданы?

Грана, правобережье Тарге

Из отчёта импл-капитана Пайела

Зараза-дождь кончился, наконец. Утро порадовало ослепительной синевой. Каменистый грунт просыхал прямо на глазах, и похоже было, что сегодня мы сможем заставить личный состав побегать.

Вот только не радовала меня эта синева и всё тут. Мне всегда нравилось смотреть, как просыпается лагерь, но сегодня я уставился в небо и залип, выискивая там признаки грядущей беды.

Очень хотелось отдать команду сниматься отсюда к Хэду, когда ко мне подошёл бледный до синевы Дерен.

— Доброе утро, господин капитан.

— Да какое уж доброе… Что с тобой? Ты не отравился? — спросил я, разглядывая обмётанные лихорадкой губы и мокрые, явно не от умывания, волосы.

— Начнётся сегодня, — сказал пилот, тоже глянув вверх.

— Мир предчувствий? — улыбнулся я. Но развеселить парня не сумел. — Что будем делать? Изображать жертву, как и планировали?

— Нужно принять, что будет. Выбора у нас нет.

— У меня есть смутное желание снять лагерь и переместить его… В столицу, например.

— Нельзя. Лучше не будет, только хуже.

Из соседней палатки вышел заспанный Рос. Лицо у него было удивлённое и злое.

Он из «жаворонков», всегда встает задолго до сигнала «подъём». И вдруг… проспал.

Увидев меня, Рос скривил губы в улыбке, но глаза искали явно не мою унылую морду. Я понял, что Хьюмо озирается в поисках Дарайи.

Обычно он привозил её утром, а сегодня проспал и забрать не смог. И не понимает теперь, вернулась она сама или нет.

Рос пошёл было к шлюпкам, но я перехватил его и завернул в сторону столового блока, чтобы позавтракал сначала. Денёк предстоял тот ещё.

Тоже огляделся по сторонам — Дарайи не было. Или отдыхает в своей палатке, или не вернулась из очередной вылазки в горы.

Ну, ничего, начнём занятия позже, если вообще начнём.

Рос в столовую не пошёл. Сделал круг и снова нарисовался. Направился к палатке, где жила Проводящая, сунулся туда, но тут же высунулся назад. Значит — не вернулась.

Беспокойство разрасталось во мне. Нужно было что-то делать. Что-то. Сейчас и срочно.

Посмотрел на Дерена, но тот помотал головой.

Я помнил, что он мне сказал вчера. Есть момент неизбежности, который положено просто принять.

Ждать. Как же это трудно.

Кто у нас умел выжидать, так это комкрыла генерал Абэлис, что, оказывается, и не мудрено с его боргелианской выучкой.

И ведь не было операции, которую генерал проиграл бы. Как не было и ни одной шумной победы.

Компания всегда завершалась сама собой, как бы невзначай, двигаясь по каким-то только ему видимым рельсам.

Ждать…

Свернуться же можно!

Дерен сказал, что если нас оставили как приманку и жертву, то мы должны это выдержать. Даже если погибнем. Слишком многое встало на весы.

Если тигр полез в мышеловку, уж мышку-то он получить должен. Но какое это всё-таки гадкое ощущение, быть мышкой.

А может, мы все идиоты, и ничего не произойдёт? Такое невинное синее небо…

И тут Колин прорезался на браслете. Я стоял посреди лагеря: есть не пошёл, не хотелось. Дежурного отправил брюхо набить, всё равно я вроде как возле собственной палатки «дежурю».

— Слушаю, господин лендсгенерал, — отозвался я по-уставному. Надо Колину — сам отбросит регалии.

— Никуда не двигайтесь. Включить силовые щиты на полную мощность. Ввести весь возможный резерв. И без паники — мы постараемся что-нибудь предпринять.

— А что слу…? — начал я, но он уже отключился.

Зато со мной связались из центра навигационного контроля Граны.

«Три неопознанных корабля, по очертаниям похожих на корабли Содружества, вышли из пространства Метью и движутся в опасной близости экзосферы. На запросы не отвечают, — сообщил дежурный навигатор. — Примите трансляцию со спутников».

Толку-то в ней? Перехватить корабли в экзосфере нет никакой возможности. Экзоты сильно рискуют, выходя на скорости света так близко от планеты, а значит, рискуют намеренно.

Девять из десяти — у них просто намечены цели на Гране. И цели эти — мы. Если бы авария или форс-мажор — голосили бы уже по всем доступным каналам.

И никакие щиты нас не спасут от удара из космоса — мощность не та. Ну и прав Дерен — даже суетиться не имеет особого смысла. Думаю, даже больно не будет.

Я тихо отдал приказ дежурным активировать периметр на полную мощность с учётом резервных генераторов шлюпок и включить отражатели — приказ есть приказ, хоть это нам, как мёртвому покурить.

Поднимать личный состав не имело смысла. Пусть ребята поедят спокойно. Они и испугаться вряд ли успеют.

Сейчас корабли, гася скорость, войдут в горизонтальную петлю и постараются вынырнуть уже в «точке сброса энергии», где-то над нашими головами.

Манёвр рискованный: не сбросишь энергию — может произойти дестабилизация реактора от таких-то «скачков».

У них даже и выбора нет — так и так придётся стрелять по планете.

Сколько же нам осталось? От двух до трёх минут, наверное, если мне вовремя сообщили. Бездна времени, чтобы полюбоваться небом.

История тридцать седьмая. Вкус крови

Грана, правобережье Тарге

Из отчёта импл-капитана Пайела

На небо можно смотреть долю секунды, а можно — всю жизнь. Ощущение одно.

Воздух дрогнул — началась экстренная активация периметра, и лагерь задышал нагнетаемой генераторами энергией.

Губы мои разошлись в бессмысленной улыбке. Время замерло.

Вот так сознание и повисает в вечном покое. Пока тебя не выключат, как это самое поле, когда «бог из машины» вспомнит про свой рубильник.

Зависал я секунды четыре. Примерно на пятой из столовой выскочил Рос и скачками понёсся к шлюпкам.

Я бросился за ним, уже понимая, что за блажь его посетила.

Остановить не успел. Успел заскочить, задыхаясь, в отрывающуюся от земли «двойку».

— Стоять! Куда⁈

— Там Дара! Я хочу сдохнуть там! Прыгай! — Хьюмо заложил вираж, чтобы меня вытянуло через открытый люк.

Я отлетел к выходу, но успел схватиться за страховочный поручень.

Подтянулся на руках и крикнул ему:

— Люк закрой, контур не включится! Периметр уже нажрался процентов на сорок! Тебя не выпустят одного!

Рос ничего не ответил, но герметизацию включил.

— Сдурел совсем, да⁈ — Я перебрался к нему поближе.

— Да что бы ты понимал! — огрызнулся он, сливая мощность маневровых двигателей в контур маршевого.

— Всё равно не успеем, — констатировал я.

Рос промолчал, и я мог сколько угодно дискутировать сам с собой.

— Мне сообщили сорок шесть секунд назад, — предупредил я красную от напряжения щёку Роса. — Даже если именно в этот момент корабли прошли экзосферу по касательной, всё равно у нас не больше двух минут на всё и про всё. Где мы её будем искать в горах? Почему она не вернулась?

— Знаю я, где она, — выдавил Хьюмо сквозь зубы.

— Шансов — ноль.

— Шансов ноль, когда сдохли. Садись, поможешь.

Как же, нужна тебе моя помощь…

Но я втиснулся в кресло второго пилота. Пристёгиваться не стал, только символически защёлкнул один из страховочных ремней.

— Левый переводящий. Следи за охлаждением, он склонен перегреваться, — предупредил Рос.

Пилот был мрачен и сосредоточен.

— Надо было браслет на неё надеть… — нервы зудели, и я не мог заставить себя заткнуться.

Вот хотел же сдохнуть красиво. В небо смотрел. Даже помереть нормально не дали!

Рос молчал, у него поджилки покрепче. И выжимал из двигателей всё, что можно и что нельзя.

Мы, конечно, не успевали. Это ведь только кажется, что от лагеря до горной гряды — рукой подать.

Я смотрел на приборы, как бы двигатели не перегрелись в таком режиме.

Нашёл, понимаешь, заботу. Ну, перегреются. И?..

Приборы, как назло, показывали всякую хрень. Похоже, я расслабился на Гране и начал терять квалификацию.

— Хьюмо, векторные колебания в проекции к магнитке — девятнадцать, это что значит? — спросил я, понимая, что провис, как школьник.

— Это аномалия Орта… — прошипел Рос, сам глянул на показания магнитометра, и шлюпка резко пошла вниз.

Ну, да, мы же учили, что если…

Я ещё смотрел на дисплей, а Рос уже выдёргивал провода, ведущие к топливному запалу.

— Вниз! Вниз же! — Он врезал по пульту ладонью, одновременно выворачивая меня из кресла вместе со страховочным леером.

Ремень натянулся, меня прижало спиной к пульту.

Аномалия Орта — магнитная аномалия, возникающая при спонтанном завихрении торсионных полей относительно условного магнитного момента. Ядра планеты, например, при прохождении экзосферы крупным астероидом или кометой.

Наверное я шептал, потому что Рос перебил меня:

— Учат курсантов фигне хэдовой!.. Аномалия Орта — это значит падай на пол и закрывай башку руками!

Он вырубал источники питания.

Неуправляемая шлюпка стремительно неслась вниз. Я вслепую шарил рукой по пульту, но до аварийки дотянуться не мог. Оставалось надеяться, что она сработает на автомате, и мы не разобьемся.

Рос, видимо, надеялся на что-то другое, потому что, вырубив двигатели, упорно пихал мою голову под пульт, параллельно ругаясь с кем-то.

— На! — он ткнул мне в лицо запястье. — Скажи, чтобы вверх не смотрели, бандаки безносые! Мордой в землю!

Я понял, что он разговаривает с дежурным по лагерю:

— Лицом в землю все! — успел заорать я.

И тут нас накрыло. Связь оборвалась, из браслета Роса потекло прерывистое: «Уи, уи…» А меня скрутило так, что я даже выключить не мог эту адскую музыку.

Теперь я понял, почему Роса не заботило, куда мы летим. Мы уже, собственно и не летели: зависли где-то вне пространства Минковского.

Только в ушах всё стоял этот тихий, но пронзительный и почему-то слепящий писк. А потом началась та самая вечность, которую я не досмотрел сегодня в небе.

— Глаз не открывай, — услышал я между свистом и вечностью голос Хьюмо. — Верхом прошло. Лезь на своё место, только не открывай глаз — ослепнешь.

Я ощупью выпутался из проклятого ремня.

— Левый маневровый включи и переводи в четвертый режим, потом разберёмся. Пусть рыскает. Маршевый я капитально вырубил. Ладонью в левый нижний угол до упора и два пальца вверх.

— Ты раньше такое видел? — спросил я, чувствуя, как двигаю губами, но не слыша своего голоса.

— Видел. Глаз не открывай. Ещё секунд двадцать.

— Парни в столовой сидели и по палаткам. Им не до неба было.

— Повезло.

— Сколько это длилось?

— Две двадцать восемь секунды.

— Ты же сказал — глаз не…

И тут шлюпка задрожала, как припадочная.

— Вышли! — крикнул Рос.

И «двойка» рванулась вверх.

Запищали датчики противометеоритной защиты. Это-то с чего вдруг?

Шлюпка вильнула, видимо Хюмо воспринял угрозу всерьёз.

— Горы видишь? — спросил он.

Глаза у меня слезились, но не от света, а от звука.

Я попытался вытереть лицо о плечо.

— Да, вижу… — Ага, вижу я, как же… Или уже вижу?

— Вон она!

У Роса не зрение, а…

— Прыгай, я развернусь! Защиту включи!

Я сначала вытолкнул тело из люка, потом уже исхитрился включить доспех.

Но не понадобилось — перекатился удачно, вскочил. Схватил Дарайю и снова упал, накрывая её собой — сверху что-то падало. Мелкое, похожее на раскалённый пух.

Рос завис рядом, и я втиснулся в люк вместе с Проводящей.

Она не сопротивлялась, я вообще не чувствовал её в руках, как живое. Мягкая была вся, как кисель.

— На пол ложись!

— Там сверху валится что-то!

— Сейчас ещё не так повалится!

Шлюпка вошла в вираж. Я продолжал прижимать к себе женщину.

Живая, хоть?

— Что там? — не оборачиваясь спросил Рос.

Я осторожно уложил Дарайю на пол и только тогда увидел, что левая рука у меня в крови.

Рос быстро оглянулся. Шлюпку тряхнуло, и силовой щит завибрировал от напряжения.

— Что творится-то? — спросил я, ощупывая эйнитку в поисках раны или пореза.

— Радиационное загрязнение I-II степени. Что у тебя?

— Кровь. Только не пойму, откуда. Вроде всё цело. Хэд, по ногам течёт! — Я наконец установил источник крови.

— Сильно?

— Умеренно. Какое-то внутреннее повреждение. Надо меддиагност разворачивать. Тут жгут не наложишь.

— Брось. Сорок секунд до контура.

Да, обратная дорога часто оказывается короче. Казалось, мы так долго летели вперёд, и вот уже я с истекающей кровью женщиной на руках пытаюсь выбраться из шлюпки.

Рос выпрыгивает через аварийку и принимает Дарайю. Прижимает к себе. Кровь капает, стекая по её ногам, и я начинаю кое-что понимать.

Вот только в ушах уж очень звенит, а мне ещё нужно выяснить, что случилось. И я шевелю губами дежурному, чтобы связал меня с планетарной службой навигационного контроля Граны, как только техники восстановят связь.

Медики скачут по периметру, словно керпи — есть ожоги сетчатки, но опасных для жизни поражений, кажется, нет. И не понятно, куда делись экзотианские корабли.

Тайэ, Ласковая долина

Может, и не надо было в это утро никуда ехать, но уж очень сильно хотелось. Даже воздух звал — сладкий, влажный.

«Всего-то пару кружочков», — сказал себе Энрихе, лукавя. Что может быть приятнее самообмана? К тому же Игор сообщил, что хайбор ушёл. Не любит этот большой кот запахов человеческого жилья.

И действительно, на месте вчерашнего пиршества не сохранилось даже кровавых пятен. Кровь — это, между прочим, дармовой гемоглобин.

А вот запах остался — сильный, мускусный. Аж в горле запершило.

Иннеркрайт понимал, что сегодняшний день лучше бы провести в покое и созерцании. Разговор с мастером Энимом — не самое лёгкое и приятное времяпрепровождение. Вполне возможно, что завтра утром его будет плющить и колбасить, и выйдет боком сегодняшняя трата сил…

Но весна манила вперёд. Чувства обострились, и человек упивался влажными запахами и размашистыми движениями собственного тела.

Сначала Энрихе добавил к «двум кружочкам» ещё парочку, а потом и вовсе решил спуститься к океану.

Какое-то время он удачно вилял меж камней, скатился в распадок, взобрался по крутому каменистому склону на сравнительно ровное плато и тут, как назло, провалился в занесённую снегом впадину.

Выбрался, ругаясь. И сразу ощутил тревогу и холод. И снова — резкий мускусный запах.

Неужели хайбор так и бродит поблизости? Может, вернуться в Цитадель?

Сердце забилось быстрее, но запах больше волновал, чем пугал.

Иннеркрайт с наслаждением вдохнул пахнущий мускусом воздух и начал будить в себе благоразумие. Скорее всего, рядом лёжка зверя, нужно тихонечко сдать назад и…

Додумать он не успел. Хайбор поднялся из снега рядом с лыжнёй. Белоснежный, с узкой деликатной мордой и лучистыми игривыми глазами.

Самочка. Молодая, кокетливая. Человек понравился ей, и большая кошка решила взглянуть на него поближе.

Энрихе улыбнулся и чуть попятился — благо хитрые местные лыжи были приспособлены и к такой манере движения.

Самочка сделала робкий неуверенный шаг вперёд. Энрихе снова попятился.

Ещё шажок…

Человек не удержался от соблазна — чуть качнулся навстречу.

Кошка отступила и упала на бок. Это было явное, недвусмысленное предложение чужому самцу поиграть.

«Самец» осторожно, стараясь не делать резких движений, снял лыжи. Кошка ждала: поглядывала искоса и раскатывала по снегу белоснежный хвост.

Неужели даст себя погладить?

Адреналин выплеснулся в кровь и погасил последнюю осторожность.

Энрихе медленно направился к зверю, время от времени останавливаясь и делая шаг-другой вбок, как обхаживающий самку хайбор.

Шаг вперёд, вбок, ещё шажок…

Оставалось протянуть руку, когда самочка насторожила уши и шумно фыркнула, уставившись иннеркрайту за спину.

Энрихе оглянулся.

Из-за ближайшего скального выступа показалась квадратная чёрная морда с красными выпученными глазами.

Морда была складчатой и скорбной, но приоткрытая пасть, усыпанная треугольными зубами, не оставляла сомнений: хищник или падальщик. И что-то уж больно смелый.

Самочка зашипела. Энрихе ощутил, что она напугана.

«Морда» вывалилась на ровное место. У неё оказались кривые мощные лапы и коротко обрубленный хвост.

Черная тварь была впятеро меньше хайбора, но она пришла не одна.

На плато оскальзываясь вскарабкался ещё один «пёс», из-за соседнего выступа нарисовалось сразу полдюжины.

По снегу пришельцы двигались неуклюже и были больше всего похожи именно на собак, а слишком короткая шерсть говорила о том, что «собачки» не местные.

Незваные гости почуяли запах хайбора и затоптались в нерешительности. Шипение самочки за спиной у Энрихе сорвалось в визг — следом за собаками в распадок спускались на лыжах люди.

В армейских комбинезонах, безбородые, вооруженные. До них было ещё метров пятьсот, не меньше, им нужно было сначала скатиться вниз, а потом карабкаться, пробираясь меж скал, но собаки, ощутив близость охотников, осмелели и прыжками понеслись к иннеркрайту.

Энрихе издал низкий горловой звук, похожий на рычание и выхватил разрядник.

Самочка рявкнула, тоже не думая отступать, и иннеркрайт ощутил прилив сил. Он был не один против чужого зверья.

Как же кому-то хочется уничтожить его. На орбите — два среднетоннажных судна Империи, но просочились, гады. Сейчас, поди, думают, что им повезло! Даже выслеживать не пришлось!

Самочка зарычала низко, на грани слышимости. Звук потёк над снегом, вязкий и колкий, как мурашки, что бегут по спине.

Иннеркрайт хватанул ртом воздух, и иголочки звука заполнили лёгкие. В голове зазвенело, по мышцам потёк горячий цемент.

Рычание хайбора действует парализующе. Но…

Это же союзник, друг! Надо собраться и сбросить морок. Он же справился с пси-накатом вашуга!

Энрихе попытался перехватить оружие, однако пальцы потеряли чувствительность, и тестед упал в снег.

Самочка за спиной рыкнула пугающе басовито.

Зрение Энрихе внезапно обострилось. Он увидел, как следом за охотниками в распадок скользит белая тень.

Хайбор!

Здоровенный, матёрый, раза в полтора крупнее самки!

Сзади снова раздалось басовитое рычание.

Иннеркрайт кое-как повернул негнущуюся шею: рядом с самочкой стоял, облизываясь, молодой дымчатый самец, вчерашний его знакомец.

Охотники вряд ли видели хайборов за спиной человека. Снег, солнце… Даже для хорошей оптики в таких условиях полые полупрозрачные шерстинки зверей — почти неразрешимая задача.

Но охотники вооружены, а у больших кошек нет толстой шкуры дьюпа или жёсткого подкожного жира вашуга. На них можно охотиться даже с огнестрелом, а от рычания пираты, наверное, защищены фильтрами.

«Нужно дать охотникам подойти ближе», — решил иннеркрайт.

На близком расстоянии фильтры от инфразвука не спасут. Начнут дрожать внутренние органы, мутиться сознание. Он должен это выдержать, а пираты…

Пусть идут за своей смертью. Быстрее и ближе!

Охотники спешили взобраться на плато, но собаки приближались быстрее. Они неслись гуськом по накатанной иннеркрайтом лыжне. Энрихе уже видел пену на первой оскаленной морде.

Дымчатый хайбор пригнул лобастую голову, и его парализующее рычание осадило незваных гостей в снег.

Собаки забились на лыжне. Псы задыхались. Мышцы горла уязвимей, чем крепкие мускулистые лапы.

Охотники, разглядев неладное, засуетились, замахали оружием, пытаясь целиться.

Энрихе раскинул руки, заорал что-то оскорбительное про трусов, боящихся схватиться с ним один на один. Хайборы за его спиной вжались в снег, сливаясь с ним в одну лохматую злую массу.

Пока охотники пытались выцелить белые пятна на белом снегу, матёрый застал их врасплох.

Старый кот догнал пиратов. Его низкое, почти неслышное ухом грозное: «Рру-у-у» отняло у людей волю, прорываясь сквозь защитные фильтры.

Оружие посыпалось в снег.

Дымчатый хайбор вскочил. Матёрый и молодой, обгоняя друг друга, бросились на скованную ужасом добычу.

Тайэ — жестокая планета. Рычание местных хищников способно парализовать жертву. Только подготовленный охотник может вырваться из наведённого морока, заставить сокращаться онемевшие мышцы, выдернуть сознание из наведённого страха.

Но горе и ему — если зверей много.

* * *

— Я думаю, они вышли прямо на весеннюю лёжку, где пара самцов обхаживала самку, — подвёл итог Игор, выбивая ногой впечатанный в снег разрядник.

Сзади толпились ученики мастера. Охотники не разрешили им разбредаться, чтобы не затоптали следы.

Сам мастер Эним, пожелавший пойти с поисковой командой, присел на вытаявший на весеннем солнышке камень.

Игор поднял и отряхнул оружие.

— Это Энрека. Боюсь, мы и костей уже не найдём. Весна только началась. Каждая капля крови на снегу даст кому-то жизнь. Падальщики съели даже окровавленную одежду. Судя по следам, тут были люди и модифицированные собаки. Четверо-пятеро людей и два десятка псов. Добыча вполне по зубам и одному взрослому самцу, а здесь были двое.

— Но люди же пришли с оружием? — развёл руками ошарашенный Кейси.

— Рычание хайбора парализует жертву. Самец, да ещё и во время гона, издаёт инфразвук такой мощности, что ушные фильтры ему не помеха. А ещё он наводит морок на жертву. Воздействует на альфа-волны мозга. Нужно обладать недюжинной волей, чтобы устоять на весеннем снегу. К тому же зверь очень умён. Он прекрасно знает цену нашим стреляющим палкам и даст себя заметить только тогда, когда его будет уже хорошо слышно. Странность тут другая: обычно хайборы не нападают на чужаков без нужды. Что-то разозлило их.

— А Энрек? — спросил кто-то из младших учеников, опасливо косясь на мастера, не любившего лишней болтовни.

— Энрек? — Игор вскинул голову и посмотрел на высящиеся впереди горы, потом оглянулся на мастера Энима. Поклонился почтительно, прежде чем задать вопрос. — Сколько взрослых самцов делит Ласковую долину, мастер? Я помню, их было двое — старый и молодой?

Мастер кивнул.

— Вон там, — сказал Игор, указав рукой на взгорок. — Хайборы дрались потом за самку. Посмотри сам, следы скольких самцов ты найдёшь?

Вниз, в распадок убегал ровный, тяжелый след взрослого самца, перевитый петляющим следом более легкой и мелкой самочки.

Грана, долина реки Ларица

Из отчёта импл-капитана Пайела

Я бы, наверное, так и не понял до конца, что же произошло в то утро, если бы через неделю нас не посетила грантская делегация.

На тот момент мы уже закончили черновую дезактивацию сектора, хоть лагерь и пришлось перенести километров на двести, в долину маленькой речушки Ларицы с одноименным селением рядом.

Здесь мы были хорошо защищены от ветра, и до берега Тарге, где продолжались работы по дезактивации, было недалеко.

Ребята мои подустали — пришлось работать в тяжёлых скафандрах высокой защиты. Ну и постоянная обработка транспортных средств — шлюпки, зонды, платформы. А людей и техники нам никто подкидывать не собирался.

Дьюп сообщил, что на высшем уровне творится что-то невообразимое. Экзоты собирают Совет Домов, а «горячо любимого» в Империи военного министра медики изолировали с полузабытым древним диагнозом: предынфарктное состояние.

Впрочем, настроение у лендслера было прекрасное. Такое прекрасное, что я перезвонил Мерису и спросил, не хотят ли нас убрать из бытия вместе с сектором?

В общем, Дерена я проспал. Пока я со словарём изучал политические отношения между Содружеством и Империей, пилот свалился с нервным истощением.

Я только тогда и выяснил, что каждое утро он корректировал зоны очистки по карте, сообразуясь с собственными ощущениями, которые оказались точнее показаний зондов.

Корректировку эту затеял Неджел, за что по шее и получил. А Дерена пришлось временно сдать в медблок.

Дарайю мы тоже попытались отдать на растерзание медикам, но не срослось. Через час-другой она разругалась с главным медиком и вернулась к себе в палатку.

«Раки», так называют медиков за красную униформу, туда больше не допускались. Допускался Рос. Он и сообщил, что «Дара полагает медикаментозное лечение идиотским, и лучше к ней с этим не лезть».

Медики нервничали, но опасались взывать к разуму эйнитки, Рос предупредил, что она в таком состоянии может нечаянно и убить — с неё станется.

Главный медик сказал, что он умывает руки, на что Рос буркнул: «Ну, и мой чище».

Вот тут нам и сообщили, что к лагерю направляется местная правительственная делегация.

Грантсы выехали из ближнего райцентра на местных коротконогих лошадках, побрезговав нашим предложением перевезти их на шлюпках. Мы, как могли, подготовились к встрече — поставили дополнительные палатки, расширили, чем могли, меню.

Добирались незваные гости несколько суток. Я даже успел разыскать в своем багаже подаренный мне ритуальный кинжал и как раз вертел его в руках, когда дежурный просигналил, что видит человека на лошади.

Человек тут же ускакал, но я уже много читал на тот момент про Грану и догадался, что впереди ехал разведчик. Заметив нас, он вернулся к основной группе. Значит, скоро будем встречать…

И тут странная мысль родилась во мне ярко и неожиданно — словно током ударило.

— Ну-ка, найди Джоба, — сказал я болтающемуся за спиной сержанту. — Бегом!

Повертел в руках грантский клинок — он был, как и положено, трехгранный. Две грани — острые, третья тупая.

Подбежал связист и по совместительству специалист по реликтовому холодному оружию.

— На, — сказал я, протягивая ему кинжал. — Наточи, чтобы острыми были все три грани. Наточишь и передашь мне, через дежурного или сам, смотри по обстановке. Это срочно.

Джоб кивнул. Он ничего не спросил.

Тайэ, Цитадель

Маленький мастер сбросил у дверей теплую одежду и проследовал во внутренние покои — туда, куда не пускают чужих, и куда своим вход разрешён лишь по его приглашению. У мастера Зверей нет прислуги, кроме собственной тени.

Энрихе лежал в крошечной келье, мокрый от спадающего жара и тепла горящего камина. Он был укрыт тёплыми шкурами морского зверя.

Мастер, увидев его, удовлетворенно покивал — температура спала.

Охотники из Цитадели отыскали иннеркрайта ночью. Боялись — замёрзнет. Батарея костюма может работать без подзарядки часов восемь-девять, не больше, а к холоду он непривычен.

Но два хайбора, прижимались к человеку, согревая его. И отошли, недовольно рыча, только тогда, когда один из охотников заговорил с ними особенно низко, опуская голову, как это делает рассерженный вашуг.

Иннеркрайт рычал, огрызался, и возвращаться в Цитадель не хотел. Охотники сумели связать его и завернуть в шкуры, а вот переобуть не догадались, потому пальцы на ногах Энрихе всё-таки обморозил.

— Давай-ка ноги твои посмотрим? — сказал, покивав приветливо, мастер. — Помощи не придётся ли просить у ваших? Не надо бы им совсем знать.

— Что я живой?

— Что ты не ушёл по распадку со своей самкой.

— Я и сам почти поверил уже, что я… — Энрихе ощутил во рту тошнотворную сладость и поморщился.

— Психика принимает черты зверя, но не форма наша, — улыбнулся мастер, осматривая пальцы на ногах иннеркрайта. — Дураки верят, ну и пускай верят. Нам-то оно и лучше.

— Значит, на Геде — я пиратов… голыми руками?.. — с тупым удивлением спросил Энрихе.

Мастер улыбнулся, покачивая головой.

— Ты не думай, что изменённые состояния сознания — это так просто. Отца даже испугал, да? В неконтролируемом трансе ты пока опаснее вашуга. Не ты зверя ведёшь — он тебя, — мастер хихикнул. — А голова — хорошая твоя, да. Трёх хайборов на дураков натравил. И звери сыты, и тебя больше никто не будет искать.

Энрихе опустил ресницы, и перед его внутренним взором возникла беленькая самочка, старательно вылизывающая ему губы и окровавленный подбородок.

Тепло потекло по ноющему телу. Радость весны. Возбуждение и любовь…

Но он заставил себя открыть глаза:

— Я же вижу её, мастер!

— Твоя душа связана теперь надолго с молодым хайбором. Ещё не раз он придёт и будет смотреть на Цитадель. А его щенки — будут и твоими щенками. Так есть. Молодые решат — это ты к Цитадели приходишь. А ты положенное проведёшь во внутренних покоях. Когда контролировать себя начнёшь, то и вернёшься. По осени. В ночь, когда не закрывают ворота от зверя. Не бойся, не заскучаешь. Не один ты у меня такой.

В ноздри Энрихе ударил запах наваристого мясного бульона, и он приподнялся на локтях, вглядываясь в полутьму — кого ещё принесло?

Бульон принёс Игор.

Иннеркрайт вопросительно посмотрел на маленького мастера, и тот кивнул:

— Этот, ага. Только этот умный уже. Ранний он у нас, скучно ему во внутренних коридорах. Да ты догадался, поди, а?

Энрихе вспомнил стальные объятья Игора и кивнул неуверенно.

— Кто зверем владел — телом владеют лучше потом, так это, — улыбнулся мастер Эним. — Бульон пей, ага, с отцом твоим свяжусь, скажу — в горы ты ушёл. Чтобы он не думал лишнего. А ты — пей и спи. Долго тебе теперь. Пальцы-то беречь надо было, вот что.

Мастер засеменил к выходу. Энрихе глотнул бульона и тихо спросил у Игора:

— Скажи, я что, вместе с хайборами жрал потом этих?..

Тайанец смерил его оценивающим взглядом:

— Кто знает. Кровью рвало потом?

Энрихе покачал головой, больше не помня, чем сомневаясь.

— Может, и сдержался. Одежда целая была. Да ты не бойся, кто её не ел, человечину? Думаешь, мясо определяет, что ты есть? Душа определяет, радость её. Дух определяет — силой. Кто из людей над чужой душой издевался — вот тот и есть людоед. Спи, давай. Поправляйся. К морю с тобой пойдём.

Игор забрал пустую чашку и, отвечая на недоуменный взгляд Энрихе, добавил:

— Выход не один из Цитадели. Пройдём под землёй немного, а подальше и выйдем. Кто же из простых решится по весне к морю ходить? Я тебе много чего покажу, выздоравливай только.

Он направился к выходу, но Энрихе окликнул:

— Скажи, почему меня мастер сразу не брал, а потом вдруг?.. Я же видел, он не хотел меня брать.

— Не хотел. Но изменилось потом многое. Никто такого не ждал. Ты спи.

Энрихе прикрыл глаза и… лизнул шершавым языком подбородок подруги.

Та, увидев, что самец очнулся от своего полудремотного состояния, укусила его и прыгнула вбок.

Дымчатый хайбор бросил последний взгляд в сторону человеческого жилья и, игриво опустив голову, стал подкрадываться к белоснежной самочке.

История тридцать восьмая. Оба маятника

Грана, долина реки Ларица

Из отчёта импл-капитана Пайела

—…только сейчас стало известно, что аналитики Содружества ещё три месяца назад предсказали мятеж в скоплениях Мгаренн и Загшге. Доклад с возможными причинами беспорядков был представлен на закрытом заседании комиссии межсекторной торговли. Оппоненты «синих кресел» предположили, что после свержения диктаторского режима Обсейгера они смогут наладить взаимодействие с новыми правительствами, по крайней мере, на двух планетах…

Ага, предполагали. Читай: кто предполагал, тот и срежиссировал это самое «свержение режима». Гадай теперь — был ли это диктаторский режим?

Время однозначных решений прошло для меня как-то тихо и незаметно.

Лет десять назад я, может, и отметил бы газетное ворчание дэпов, как факт бытия. Но ещё ни разу на моей сознательной памяти мятежи самопроизвольно не возникали. Стоило копнуть слегка, и тут же вылезали уши то экзотианских спецслужб, то наших.

Интерес каждый раз был только один — экономический. Мятежи выбивали определённых игроков из политической раскладки, меняли устоявшиеся торговые пути. Кому это было выгодно — те эту музыку и заказывали.

Сейчас сомнений не вызывало только одно: сержанту, который врубил на весь лагерь новости, я настучу по заплывшему жиром мозгу.

Только новостей моей головной боли с утра и не хватало. Полночи размещали гостей…

Вчера вечером грантсы допилили до нас, наконец, но не захотели входить в лагерь. Расположились рядом и долго кого-то ждали. Или чего-то. Потому что больше никто не прибыл.

Потом меня разбудил Абио. Он отлучался куда-то в своей манере на пару дней, и вот вернулся.

А в три часа ночи явился-таки посланец с просьбой впустить визитеров на территорию лагеря.

Мы их размещали почти до утра.

Ну и не уснул я потом.

Из палатки Дарайи вышел Рос. Морда чёрная. Этот, видно, вообще не ложился.

Неджел, к счастью, был бодр, деятелен и как раз раздобыл у медиков две упаковки отрезвляющих таблеток.

Я поблагодарил его, сунул блистер в нагрудный карман, и задумался. Делегация явно едет, чтобы поговорить с некой имперской группой. А где я им группу возьму? Навигатор ушёл в отказ, Келли улетел в доки. Нету на боевом корабле спецона ни высших чинов, ни боевых орлов, увешенных орденами. У меня лейтенантов всего два, ибо и эти достали.

Нет, ну почему я не сумел запереть Проводящую в медблоке⁈ Теперь её придётся показывать гостям. Она-то им по рангу — самое то. И она, к сожалению, уже не так плохо себя чувствует, чтобы не схватиться тут с кем-нибудь.

Зачем меня вообще мама родила, это что же сегодня будет?

Оттягивая грядущую встречу с грантсами, я пошёл убивать дежурного связиста, размышляя дорогой, кто у меня в наличии из высоких гостей.

А в наличии у меня имелись.

1. Старейшина местного клана — едва живой благостный дедушка, не имеющий по традиции никакого отношения к мастерам. И вообще ни к чему отношения не имеющий. Где-то возят с собой знамёна, где-то верительные грамоты, а грантсы возят таких вот почтенных дедков.

2. Изия Экрист, человек опять же «гражданский», заместитель планетарного министра экономики и торговли, председатель торговой палаты. (Смешно было видеть чиновника такого ранга верхом на мохнатой крутобокой местной лошадке в живописном охотничьем одеянии с хвостами и зубами на причинном месте).

3. Зам главы таможенного союза Ико Са Акели. Вот он, кстати, оказался приличным наездником и, в отличие от замминистра, задницу не отшиб.

4. Начальник комитета безопасности Граны Кло Сье Ласко, тоже в расшитой орнаментами клана куртке с хвостами. Чем запомнился, что цвета не сине-чёрные знакомого мне горного района, а красно-бело-синие.

5. Ещё полдюжины чиновников рангом ниже.

6. Абио, служащий этаким мостиком между моими и правительственными интересами. Моими — потому что от начальства по поводу визитёров никаких указаний так и не поступило.

7. Полдюжины местных отморозков, до зубов вооружённых самодельными ножами, луками, пращами и охотничьими духовыми трубками. То ли это были ученики мастера, то ли «сампа» — авторитетные люди горного клана. Эти, кроме ритуальной одежды, ещё и не мылись неделю для приличия.

8. Двадцать три сопровождающих — охотников, проводников и просто бандитов.

9. Пятьдесят две местных лошади, четыре собаки и одна ручная аку — мелкий зверек вроде дикой кошки.

Зверек принадлежал замминистра. В первые же полчаса на него покусилась Кьё, подбив на это шумное дело четырёх чужих собак, оказавшихся как на зло кобелями.

Это была ещё одна причина, почему я не смог уснуть. Сначала ловили аку, потом разводили по разным углам леди и джентльменов.

Потом…

А что же было потом? Потом сработала сигнализация, отреагировав вообще Хэд знает на что…

Запахло едой, мокрые бойцы потянулись на завтрак. Вода в Ларице (после Тарге) казалась нам вполне пригодной для утреннего купания, там и умывались.

Гости ели отдельно. Развели костры, грели чай. За этикет я не беспокоился — Абио подскажет, если что не так.

Поесть бы самому? Но ведь опять в горло ничего не полезет.

Я прислонился к опорам наблюдательной вышки. Ветерок разгонял поднимающуюся от земли влажную духоту, пахло свежестью и гарью грантских костров.

Слава Беспамятным, долину мы дезактивировали. Всё-таки три корабля, хоть и перемолотых магнитными и торсионными полями, оказались очень приличным источником загрязнения.

Особенно доставляли куски обшивки и реакторов, устойчивые и к перепадам температур, и к агрессивным излучениям. Уничтожить их вряд ли что-то смогло бы, приходилось собирать и вывозить в специальных контейнерах на орбиту, с расчётом, чтобы мусор затянуло потом на солнце Граны.

Кажется, я задремал. Разбудил Рос, похлопав по плечу и сунув в руку бутерброд.

У него была с собой целая корзинка бутербродов и фляжка. Корзинка — явно из палатки Дарайи, в экипировку такие не входили.

Я откусил от бутерброда и даже не понял с чем он. Рос тоже взял бутерброд и откусил.

Мы жевали и молчали. То, что нас объединяло, было больше, чем слова. Или меньше. Так или иначе — говорить было не о чем.

Грантсы наелись и разбрелись по лагерю. Мои бойцы их искусно «не замечали», а если общались — то на ничего не значащие темы.

Никаких споров и драк. Всё — как на международном приёме — спины натянуты, аж звенят. «Старички» уже бывали раньше в обществе грантсов, а молодёжь в боевых условиях учится быстро.

Старейшина понял, что ничего интересного до вечера не будет, и отправился в палатку отдыхать. Экрист, вопреки стонам отбитой задницы, посетил соседнее село. Говорил там, как мне доложили, про социалку и урожай.

И тут, к счастью, вернулся Келли и вытащил из своих тайников две канистры самогона.

Грантсы слегка оттаяли, разбрелись по группкам. Опять развели свои костерки.

Я сослался на занятость, потому таможенник и начкомбез молча пили с Келли, на которого в присутствии гостей нападало особенно острое косноязычие. Впрочем, с самогоном они прекрасно понимали друг друга без слов.

Абио — смылся под шумок. Я, однако, наблюдал пристальнее всего именно за ним, и отъезд зафиксировал раньше, чем мне сообщил дежурный.

Вернулся Абио уже в темноте. Судя по съемке со спутников, ездил здороваться с соседней горой.

К вечеру в центре лагеря как-то сами собой собрались все — собаки, грантсы, тучи, но потом вызвездило, и на небо вылезли все четыре местные луны.

Абио, уставший и недовольный (как мне показалось), попросил выделить в центре лагеря площадку для «очень большого костра».

Я кивнул. Приказал сержантам посодействовать.

Они, как и я, замученные полуторасуточным ожиданием Хэд знает чего, развили бурную деятельность: соорудили вокруг кострища дырявую крышу из маскировочного полотна, похожую на бублик, приспособили для сидения зачехленные матрасы.

Грантские охотники набрали дров и сложили внушительного вида кострище.

Напряжение нарастало. Гости нервничали и поглядывали на перевал, который мы подсветили для безопасности.

Видно было отлично, но никто так и не появился.

Я отправил ребят спать, оставив десяток дополнительных дежурных, Роса с Неджелом и кое-кого из сержантов. Дарайю Рос уговорил остаться в палатке и к гостям не выходить.

Наконец, с оглядкой на перевал, гости развели костер.

Пришлось составить им компанию и разбудить ещё с десяток надёжных парней.

Мы расселись у костра рядом с грантсами — остепенённые гости и мои сержанты сели поближе, охотники и бандиты подальше, своим кругом.

У самого огня притулился костровой с палкой, чтобы следить за огнём.

Нас одарили резными деревянными чашками с местной водкой, специально привезённой в вонючих аутентичных бурдюках. Пить такую и не морщиться было невозможно.

Я тихонько послал Гармана на кухню за закуской.

Замминистра поднялся, справедливо полагая, что говорить тост в такой разношерстной компании придётся ему.

Он набрал полную грудь воздуха… И вдруг замер и сдулся, как плохо завязанный шарик.

В круг огня бодренько вошёл поджарый дедок с костыльком, им же потыкал сидящего у самого кострища охотника…

Тот подвинулся, и старичок сел. На лицо его упал отсвет, и я узнал великого мастера.

Хэдова бездна! Как он через периметр просочился! Это ж целый дед, а не керпи!

— Ну-ну, — мастер уставился на Изию Экриста, который выглядел как министр, только что разжалованный до клерка. — Чего замолчал-то? Говори, давай. Кто такие? Чего явились? Этих-то — он махнул палкой в сторону моих сержантов, — я давно знаю.

Экрист, судя по лицу, потерял дар божьей речи.

Мастер показал Неджелу ладонь, собранную в горсть и поднесенную к губам, и тот метнулся за водой.

Я кивнул сидевшему рядом бойцу, чтобы поторопил Гармана. Ребята быстренько организовали чай, принесли что-то из столовой.

Мастер, узрев бутербродное разнообразие, всплеснул руками и сделал такой откровенный жест сожаления, что нечего выпить. Своих сородичей и их выпивку он словно не замечал.

Дежурный тут же принес кувшин с самогоном. Этого добра, благодаря Келли, и у нас хватало.

Фляжки, стаканы и резные деревянные чаши тут же стали передавать по кругу: так было принято здесь в очень давние времена. Мастер улыбками и кивками усадил к костру даже моих дежурных.

Грантсы пили. Мастер шутил и балагурил. Дежурные как могли отказывались от самогона.

Ласко глотал спиртное не закусывая. Дедушка-старейшина дремал. Остальные как загипнотизированные подносили к губам чаши, стаканы или фляжки.

Не пил только Абио: он смотрел в огонь. И никто из сидящих рядом почему-то не осмеливался позвать его в этот мир и протянуть чашу.

Спустя сорок минут, мастер взял для верности сразу весь кувшин, там оставалось ещё больше половины, и подсел ко мне:

— Не знают, что делать, а? — спросил он, отхлебывая. — Пятьдесят лет учу, сто лет учу — ничего не понимают. Птицы бы уже города построили, мыши — горы срыли… — он сокрушенно покачал головой, отхлебнул из кувшина и протянул его мне.

— На-ка, попей?

Я глотнул осторожно. И замер: в кувшине была вода!

Видимо глаза у меня увеличились в размере.

— Понял? — спросил мастер, сощурившись.

Вода — символ женского начала…

— Дарайю позвать?

Мастер состроил уморительную гримасу: и смеясь надо мной, и удивляясь.

— А чего скажешь ей? — спросил он, жмурясь, как кот.

— Не знаю, — честно признался я.

— О! — обрадовался он. — И они, — взмах костылём в сторону Экриста со товарищи, — не знают. Меня ждали. А я не буду учить. Пойду я уже, — он похлопал меня по плечу. — Сам давай, расскажи. У тебя же готово? В кармане?

Я схватился за карман куртки, пытаясь сообразить, что у меня там.

Не надо совать в карман кинжал, пусть даже в ножнах. Оружие требует уважительного обращения.

Джоб ухитрился-таки наточить ритуальный грантский трехгранник, хоть это и казалось невозможным. Внешне наплавленный стальной горб на месте третьей грани почти не изменился, или полутьма не дала мне рассмотреть это?

Я провел ладонью, чтобы проверить.

Ощутил тепло и влагу, поднял окровавленную руку и несколько секунд все глядели только на меня. И только потом я ощутил режущую боль.

Обернулся.

От своей палатки в круг света шла Дарайя.

На её лице застыло плохо скрытое раздражение. В руках — перевязочный пакет. Она не хотела играть в нашем спектакле, но пришлось.

Дарайя взяла у мастера кувшин, обмыла мне руку, зажала порез пальцами, пробормотала что-то через полусжатые зубы. И быстро перевязала ладонь.

— Стыдно-то как, — выдохнул вдруг Экрист. — Лицо сохранить хотел. Чего ждал? Прости меня, девочка.

И тут плотину ожидания прорвало.

Все загомонили, мешая родовые диалекты со столичным. Министр протиснулся к Проводящей и поклонился, касаясь ладонями земли.

— Прости нас, — пробормотал кто-то сбоку, и я увидел пеструю куртку Ласко. — Прости меня, — поправился он, потому что в старых наречиях вообще не было формы «нас».

— Прости.

— Прости.

Я вертел головой по сторонам и не понимал ничего.

— А что случилось-то? — спросил, когда гомон стал смолкать. И взглянул вниз, на мастера.

Но никакого мастера рядом со мной уже не было.

Под утро самогон в моей палатке допивали: я, Экрист, Ласко, Абио и Рос. Все остальные спали вповалку у костра.

Я никогда раньше столько не пил, но голова, благодаря таблеткам, была ясной, лишь ноги и руки начинали временами погружаться в собственные сны и забывали откликаться на команды мозга.

Ласко, похоже, вообще был генетическим пьяницей, вроде генерала Мериса: чем больше он вливал в себя, тем трезвее и пронзительнее становились раскосые чёрные глаза.

Экрист ругался и закусывал, не позволяя себе свалиться раньше менее титулованных.

Абио не пил, и ему не предлагали. Он сидел, сжав зубы, и спирт вряд ли разговорил бы его.

Рос просто не пьянел, он так переживал потерю нечаянного своего ребёнка, что прихлебывал самогон, будто воду.

—…там же и вариантов не было, — рассказывал, гоняя ножом солёный грибок по пластиковой тарелке, начкомбез. — На всё про всё — секунды какие-то. Корабли вышли из зоны Метью, мы вам сообщили. Ну и… того, значит, вас. Она, скорее всего, знала. Иначе — чего бы ей на скале сидеть?

— А почему на скале? В палатке — нельзя было? — поинтересовался я, рассеянно глядя на грибные мучения.

— Сосредоточиться же надо. В транс войти. Задача не то, что трудная. Невыполнимая задача, так считалось.

— Я одного не понимаю… — замминистра передал мне фляжку, пришлось глотнуть. — Почему Проводящая никому не сказала? Ну, допустим, она не знала, КОГДА это произойдёт по времени. Да, точно не знала! В горы она бегала при каждом удобном случае, словно стояла там и караулила. Но версия же у неё была? И можно же было предупредить хотя бы меня? Хоть в какой-то форме!

— Не-е, — покачал головой Ласко и съел замученный гриб. — Паутина на то и паутина. Нереализованное вследствие предупреждения событие — гораздо опаснее в плане последствий, чем предотвращенное через жертву.

— Да и не знала она наверняка, — вмешался Экрист. — Исход зависел не от вас, а от дома Нарья. От тех событий, что нам, убогим, и не узнать. Ведь дернул же Агескела какой-то дрыгоногий бес? Осенило же нанести физический удар по Крайне? Кто завернул ему башку с переда на зад? Лайба да тонэ? Сакрома тэ… То есть… — он покосился на меня. — Не свернулся же «дорогой братец» в своей преисподней, дерьмом обожравшись? Агескел — опытный игрок. Ну не мог он так бездарно… — министр зашевелил пальцами, подбирая понятные нам с Росом слова. — Не мог не знать, какой последует откат, если он не просто дёрнет не за ту нитку, а лупанёт по центру батута кулаком. Последствия же могли быть вообще необратимыми. Он перечеркнул всё, что обустраивал сотню с лишним лет. Паутина может вообще вышвырнуть его теперь вместе с оборванными связями. И будет он никто, и назовут его — никак. Я не пойму, свихнулся он, что ли, на своей Тэрре?

— Докладывали мне — болен, — усмехнулся Ласко. — И что видел он Белого человека в припадке. Вот крыша у него и поехала.

— А девочка стояла и ждала, — тихо сказал Абио. — А я — тупая тёмная… скайя на тэ дамтэ.

— Да, — согласился Экрист. — Мироздание провисло, а она почувствовала. Уж чего эйниты умеют — так это ждать и слушать. А ты понял, капитан, что она вас, дураков, охраняла? Вставала над лагерем, чтобы точка локализации её жизненной энергии была выше ваших. Это чтобы напавший на вас, вошел сначала в энергетическое противостояние с ней. Учат, конечно, что не по силам такое одному человеку. Ну, так любая наука устаревает. А может, мы и не поняли ничего за столько лет. Мастер-то посмеялся над нами. Такие, значит, хреновые мы у него ученики. Учились чегой-то, учились…

— Она же пыталась погибнуть вместо нас! — дошло до меня.

Рос молчал, уткнувшись глазами в стакан.

— Не, — перебил Ласко, назидательно задрав мизинец. — Она ДОЛЖНА была погибнуть! Обязательно! Жертва в таком деле, так или иначе, должна иметь место быть. Но твой пилот успел, понимаешь, набезобразничать. Однако он же её и спас этим. Тут — или так, или этак. Или её засыпало бы тем, что осталось от кораблей, или разорвались бы связи. Третьего нет. Ханер камат.

Я взглянул на усовершенствованный Джобом кинжал, лежащий на земле в гордом одиночестве. Как он его исхитрился так наточить, что вроде и не заметно?

— Правы эйниты, — выдохнул Абио. — Только женщина может совместить в себе и своё, и наше. И направить. И остановить в себе. Взять силу обоих маятников. За то мы и не любим их, женщин.

Вот эту странную фразу он и держал в себе всю ночь.

— Почему не любим? — искренне удивился я.

— Ну, это ты, капитан, такой дикий и необразованный, — усмехнулся Изия Экрист. А мы, образованные, да. До сих пор тешим себя мыслями, что женщина — существо более глупое и низкое в своём принципе. А кое-где считают, что у неё и души никакой нет. И без мужчины — это как бы недоделанная копия человека. Да ваша же, имперская, церковь… Как её?

— Синоидарная? — подсказал я.

— Она самая. Она полагает, что баба была создана богом позднее, как дополнение к человеку. А в основании вашей церкви стоит учение о том, что именно через женщину произошло грехопадение двуногих. Так-то, грешник.

Ласко налил ещё тем, кто пил из стаканов.

Я пожал плечами, церковь меня так мало интересовала, что подначка не задела вовсе. И я совершенно искренне считал, что в наше время подобные идеи — это вроде полёта в космос на велосипеде.

— Таким образом, мы сами будим в женщинах самое низкое, — продолжал Экрист, закусывая в процессе своего спича. — Они, бабы, пластичные и стараются оправдывать то, что мы хотим в них видеть. Душа их свободна, конечно. Но не каждому дана сила проявить зримое среди слепых.

— Мы ведь даже не соглашались до последнего, что случившееся — не совпадение, — Ласко усмехнулся, развёл руками и хихикнул. — А вдруг и правда — аномалия Орта? Сама по себе? Совпадение? Эта версия устроила бы всех. Только вот не срослось. И Экриста теперь будут поджаривать прямо в парламенте на самом медленном. Кро агген. Все неверующие будут поджаривать, все не уважающие, да и вообще все. Но будут и плюсы, да…

Он полез за мясом, потерял равновесие и уселся несколько мимо матраса, едва не свалившись на землю. Готов, что ли?

— Какие тут могут быть «плюсы»? Эйниты нам за убийство нерождённого ребёнка голову оторвут? Конец мучениям? — предположил я, проверяя, повинуются ли мне ноги.

Ласко покачал головой, фыркнул и посмотрел на Экриста. Тот кивнул.

— Два было сильных игрока на одном поле. Если один ошибся, другой вряд ли проспит. Понял о ком я? — и посмотрел мне в глаза трезво и пристально.

Вот тебе и пьяный.

Пришлось помотать головой. Ласко явно хотел признания моей некомпетентности.

— Синий эрцог оторвёт теперь голову красному. Локьё получил столько, что ему и не заглотить. Но он — попробует. Или — мы не знаем синего эрцога.

Экрист кивнул.

— А может, аномалия всё-таки? — пробормотал вдруг Рос жалобно, словно взмолился. — Она же даже не знает, что такое аномалия Орта. Как она могла её вызвать?

— Ей знать и не нужно, — разочаровал его Ласко. — Она имеет дело с вероятностями событий. Вероятности движутся в Паутине. Связываются в узлы. В крайних случаях — ты можешь пожертвовать собой для такого движения. Если событие равновесно тебе, как сгустку свободной воли. Она и пожертвовала. Она играла не с конкретными явлениями, а с причинами и вероятностями исходов событий. У вас были в паутине выиргышные варианты, иначе бы вы тут не сидели. Очень отдалённые и маловозможные варианты, так как сама ситуация была патовая. Будь эти варианты близкими — другое дело. Многие увидели бы. Помогли бы. Но чтобы притянуть отдалённый вариант, нужны умение — раз, — он начал загибать пальцы, — и две разнонаправленных силы. Мужская и женская. Вот только так, — начкомбез изобразил рога. — Я тебя уверяю, вступив в резонанс с вариантом происходящего, она вообще не в курсе была, чем занято её тело. Телесное стояло само по себе. Ты его спас, и ей было куда вернуться. А аномалия Орта или блуждающие «силки Агни» (знаешь такую дрянь?), или нестабильность трёх реакторов разом… Это она не понимает, она не техник. Так что — проспали вы всё, вояки. Вас спасла маленькая девочка. И в связи с этим у нас будут крупные неприятности. У вас — нет. Даже наоборот.

Ласко разлил остатки самогона и сунул стакан Росу:

— Ты только иллюзий на её счёт не питай, пилот. Это равно, что с ядовитым удавом в одной постели… По последней, мужики!

Рос закусил губу, и я понял, что Ласко — попал. Что Хьюмо не только любит, но и боится Дарайю. Боится, что она связалась с ним, лишь для того, чтобы откупиться от Бездны ещё не рождённым ребёнком.

Эйниты — они такие. И страшны именно цинизмом своего понимания мира. И за это тоже надо было выпить.

Я поднес к губам чью-то фляжку, где ещё плескалось на самом дне.

Экрист помотал головой, подождите, мол. И взял стакан.

— С утра, капитан, ты это… Таможенник там спит. Так ты переговори с ним насчёт титана. Если так и дальше пойдёт, то титан к концу месяца у вас будет, а мы бы купили. Ну, по последней! Пусть ещё постоит этот мир!

— Пусть стоит! — усмехнулся Ласко.

— Да пускай, нам-то что, — согласился я.

И тут Абио вдруг поднялся.

Замминистра выругался и выплеснул самогон на землю.

А мастер открыл свою фляжку и протянул мне, кивнув, чтобы я пустил по кругу.

Я выплеснул остатки самогона и сделал глоток. Уже ожидаемый.

Вода.

История тридцать девятая. Один на один

Грана, долина реки Ларица

Из отчёта импл-капитана Пайела

Караван уходил.

Правда, за Экристом прилетели раньше. Но остальные грантсы свято блюли традицию и собирались преодолевать перевал верхом. Утром они погрузились на лошадёнок, кажется, даже не мучаясь особо с похмелья, хотя выпили за ночь всё, что горело, и выехали за пределы лагеря.

И встали там. Потому что Абио исчез. Пропал напрочь. Только лошадь его кушала травку за нашими палатками, лениво обмахиваясь хвостом.

Я вызвал дежурных, выяснил, что под утро грантс зашёл в палатку Дарайи, но так и не вышел оттуда, и решительно направился к Проводящей. Всё-таки такая толпа ждёт.

Потом я решительно постоял у символического порога… Ну, и решительно послал дежурного к гостям сообщить, что Абио задерживается.

Грантсы безропотно расселись на земле. Хоть бы один пришёл повозмущаться.

Они сидели и даже не говорили почти — весёлый таможенник, с которым мы успели поторговаться с утра, начкомбез, банда местных…

Солнце медленно тянулось к зениту. Все ждали. Молча, словно, так нужно.

Наконец Абио появился, но не заторопился к своим, а остановился в задумчивости у палатки.

Я подвел ему лошадь.

Грантс был погружен в себя по самые уши, но кивнул мне, и я, повинуясь всё тому же внутреннему импульсу, протянул ему «испорченный» ритуальный кинжал.

Абио взвесил кинжал в руке, вынул из ножен свой и вручил мне. С улыбкой, с дружеским наклоном головы… Не взять было невозможно.

Кинжал Абио оказался гораздо «старше» моего. Со странным ассиметричным узором вытравленным по лезвию. Таким тонким пронзительным узором, что даже смотреть было больно.

— Скажи, — спросил я, с трудом отводя глаза от переплетающихся линий, — а почему не приехал ни один из мастеров? Ну, из тех, что встречали меня здесь? В первый раз?

— Одного достаточно, — покачал головой грантс, проведя большим пальцем по напайке на полученном от меня клинке. Чтобы наточить несуществующее лезвие, Джоб наплавил узкий шов из другого металла.

— В смысле? — не понял я.

Палец Абио не порезал, напротив, я видел, что посторонний блеск — притупился.

— У жителей Крайны традиционно два имени, Агжей, — тихо-тихо сказал Абио. — У ученика мастера — три имени. У мастера — одно. А у великого мастера имени нет совсем. Он очень смеялся, узнав, что ты «забыл» тогда именно его фальшивое имя.

— Значит, ты рангом выше, чем…?

Абио кивнул:

— Хоть я и тот ещё дурак, видит Амо. Ну, прощай.

— Почему — прощай?

— Потому, что нам нужно попрощаться. Может, умрём. Тогда — вспоминай меня живого, — он коснулся рукой моего виска. — Удачи тебе. Даже если не увидимся: знай, что все мы — мыслями, душой и волей — с тобой.

И он поехал к ожидавшим его людям.

И караван медленно двинулся к перевалу.

Я стоял и смотрел ему вслед.

У меня было по самое не могу работы, но я стоял.

Я ведь пытался командовать им на Аннхелле. Безуспешно, правда, но Абио и намёком не указал мне ни разу, где его место, а где — моё.

Я полагал, что Абио — местный отморозок, вроде погибшего Тако. И в упор не замечал, как на него залипали здешние. А историю с лордом Михалом вообще слопал, в подробности не вдаваясь.

Стоп. А Н’ьиго? Кто бы он ни был, он тоже очень авторитетный человек в этих местах. Рядом с великим мастером стояли тогда двое — Абио и Н’ьиго.

И ведь у Тако, как ни крути, тоже было одно имя…

И ещё этот мальчик, с которым меня познакомил инспектор Джастин? Как же его звали-то? Ки-А-но? Это одинарное имя или тройное? И там в чём фишка, он же совсем щенок?

Да… Мне-то казалось уже, что я неплохо стал разбираться в своеобразии здешней жизни, а оказывается — успешно себя обманывал.

— Господин капитан, — включился на браслете дежурный. — Командующий экзотианской эскадрой, эрцог дома Сапфира, Эзерберт Аний Локьё, вызывает вас по официальному каналу.

Локьё? По официальному? Опять перемирие, что ли? А по крылу почему не сообщили?

Я зашагал в сторону палатки связистов, пытаясь размышлять по дороге, что же могло стрястись, чтобы Локьё вызвал меня официально?

Эрцог дома Сапфира, командующий эскадрой Содружества официально вызвал капитана имперского спецона? Такое даже сниться не должно. Не положено. Несмотря на все наши неофициальные контакты.

Но лысая голова Локьё уже крутилась в моей палатке. Связисты постарались — голоизображение было качественным, выше всяких похвал.

Эрцог поздоровался по-экзотиански, я на автомате ответил. Языковой практики у меня хватало и здесь.

Спросил:

— Чем обязан, господин командующий?

Локьё молчал, вглядываясь в моё, не самое свежее после этой ночи, лицо.

Выглядел я, наверное, соответственно выпитому, но голова болела даже меньше, чем вчера. Где-то я читал, что во времена примитивные радиацию из организма выводили как раз алкоголем. Будем считать, что полечился.

— Что-то случилось? — я не то, что не выдержал паузы, не видел в ней смысла.

— Что-то? — переспросил Локьё. — Это — ты называешь что-то?

Но конкретизировать он не стал. Отвернулся от экрана, отчего его изображение стало плоским, провел рукой над пультом.

— Ты приглашён на официальную встречу в рамках Cогласительной комиссии по вопросам провокации на Гране. Приглашение получишь ближе к вечеру. Можешь не лететь, делать тебе там нечего. А на неофициальные мероприятия — жду. Послезавтра, в шестнадцать по всеобщему времени. Не сочти за труд выспаться к этому сроку, не то мне твой лендслер что-нибудь отгрызёт.

— А я точно там нужен?

— Нужен, хаго. Где не нужен — я тебе сразу сказал. Без твоей несообразительной тушки в виде буфера мы с вашими можем вообще ни до чего не договориться. Адама в секторе нет, а кроме него ещё никому не удавалось успокоить вашего командующего. Я буду не один. Потому я возлагаю на тебя большие надежды. Он зол, как собака, твой лендслер.

Локьё нахмурился, нервно прошёлся по каюте. Меня он не стеснялся совершенно. При посторонних такую игру эмоций на его лице увидеть было бы нереально.

Дьюп на меня уже два дня не выходил, но я подозревал, что он сильно не в духе. Его раздражение само собой не проходит. И цена этому раздражению известная. Лендслер имел привычку держать в рукаве столько неожиданных карт, что икалось потом всем.

Ещё на «Аисте» он довел замполича до обморока, просто знакомя его с предварительной аргументацией своей позиции.

Так и сказал: это пока предварительные аргументы. И выложил десятки голозаписей прегрешений замполича — от бытовых косяков до вполне весомых проколов по службе.

После чего замполич на моей памяти в наш огневой карман больше с претензиями не поднимался. И на «Аисте» у меня, благодаря Дьюпу, была тихая, лишённая начальственного досмотра жизнь.

— Ну, вот и отлично, — кивнул Локьё, видимо, заметив в моих глазах проблеск понимания. — Послезавтра. У меня. В шестнадцать. На этот раз тебя примут на луч и проводят. Абэтодасмэ, мальчик.

Голограмма командующего погасала.

Я вышел из палатки. Сейчас пока было сегодня. И следовало ещё немного этим сегодня пожить. Может, даже искупаться напоследок. Мало ли что там будет, на «Леденящем», учитывая слова Ласко про то, что синий эрцог сожрёт теперь красного, и неподдающиеся учёту реакции Дьюпа.

А вдруг экзоты решили самоубиться и нас ликвидировать?

Над Ларицей кричали и кружились каники, местные ласточки или стрижи. Это к перемене погоды. Завтра будет дождь, а лучше бы — послезавтра.

И нужно срочно лететь и проверять, что у нас радиоактивного может смыть дождём в Тарге. И хватит ли нам концентрата для бактериальной очистки воды…

Палм, база резерва эскадры Содружества в искусственной системе Реге

Генерал армии резерва Риигхард Дегир никогда не понимал, о чём вообще можно разговаривать с врагами, если не о демаркационных линиях или выкупе военнопленных.

Дегира в игре между аристократическими кланами держали за фигуру нейтральную, иначе ему не доверили бы резерв. Сам он не был даже полукровкой: выходец из среднего сословья, служака, прямой, острый и не знающий компромиссов.

Но генерал сумел проявить исполнительность и мужество в войне с хаттами, и как только речь зашла о порядке и стабильной работе — о нём вспомнили.

Командование резервом — это не для молодых и горячих. Дисциплина и строгая отчетность здесь не роскошь, а средство сохранения должности. И генерал Дегир не мог не выполнить приказа, за который ему теперь грозился оторвать голову Локьё.

Локьё командовал эскадрой Юга, но формально эрцог дома Нарьяграат является главнокомандующим всех родов войск Содружества.

Дегир, не обладая особенными психическими способностями, имел большой практический опыт встреч со знатью: всё-таки ему уже перевалило за двести. И он прекрасно представлял, что может с ним сделать находящийся не в духе Локьё.

Мало того, генерал был готов принимать такое положение вещей и терпеть, но… Согласительная комиссия с имперцами?

Он успел с утра вычистить перья всем нерадивым ординарцам, отдать под трибунал заворовавшегося интенданта и назначить трое суток карцера нерасторопному дежурному. Но настроение это ему не улучшило, напротив, приближающаяся официальная встреча давила на мозг и ворочалась ядовитым ежом в желудке.

Переговоры — ещё куда ни шло, но Cогласительная комиссия?

С чем это командующий эскадрой Юга собирается «соглашаться»?

И откуда у двух воюющих сторон могут взяться «взаимные» претензии?

Перемирие-перемирием, но это не мир, а всего лишь НЕ война! Может, ещё нанесённый ущерб начнём подсчитывать?

Риигхард Дегир рявкнул на связиста, только что подтвердившего идиотский приказ и удалился в полном смятении чувств, потому что официальный вызов «на ковёр» к Локьё не оставлял ему никаких лазеек к отступлению. Нужно было присутствовать, и всё тут.

Походив в раздражении по капитанской «Донатьеры», генерал набрал личный код старого приятеля, начальника военной разведки, генерал-полковника Навуходоносора Элиаса Лопеса, называемого друзьями просто Нави. (Это имя ему вполне подходило, ведь нави в старых сказках — жуткие всадники из самой Преисподней.)

Нави Лопес был хитёр и прозорлив, умел находить общий язык и с сильными, и со слабыми, а уши и глаза у него имелись даже в самых высоких кабинетах Империи, не говоря уже про Дома камня, набитые родственными связями, как цветок тахе семенами.

Если кто и понимал сейчас, куда и откуда дует ветер — то это он.

Личный канал генерал-полковника оказался занят. Но Дегир продолжал давить на кнопку коммуникатора, и ему всё-таки ответили, наконец.

Дежурный подключился с параллельной линии и сообщил, что вызов принят, а освободившись, генерал-полковник Лопес свяжется с командующим резервом сам.

Да, похоже, жизнь вокруг бурлит водоворотом, раз уж докатились отголоски и до резерва. Вот и Лопес занят…

Генерал Дегир сел, открыл бар и достал текилу. Коммуникатор пискнул, и он увидел, что приятель отписался: «Прилетай, если есть нужда. Граутер прислал отличное вино с Джанги. Вино, как и добрая беседа, отличное лекарство для больного желудка».

«Вот как? — подумал Дегир, — Нави боится точить лясы по сети?»

Но прогулка действительно могла развлечь, а беседа, может статься, и успокоит.

Беседа не успокоила.

Стояли разведчики рядом, в той же искусственной системе Реге, что и резерв. И прибыл генерал Дегир быстро.

Однако у Лопеса уже гостил кое-кто. Похожий на слюнявую жабу эрцог дома Ильмариина Симелин Эргот!

Риигхард Дегир вообще не любил иметь дело с эрцогами. Их психическое превосходство заставляло сердце сжиматься в постоянном нервном напряжении, словно он — приклеившаяся к паутине муха.

Даже если «ледяные аристократы» не говорили ничего раздражающего или обидного, всё равно подсознание накручивало сигнал за сигналом, склеивая липкие нити тревоги. И ты выходил с лёгкого званого ужина выпитый до самого дна, истерзанный дурными мыслями, с желудком, заполненным холодными комьями страха.

А уж если эрцог бывал недоволен…

Симелин Эргот, глава дома Ильмариина, зелёного «сердечного» камня, — был худшим вариантом из всех возможных.

Он являлся воплощением лишь отрицательных черт экзотианской аристократии — достоинствами природа обделила его совершенно. А жесткое воспитание, принятое в домах камня, не закалило психику, а изуродовало.

Симелин Эргот был низким, трусливым, продажным. Он пил энергию подчинённых, как и прочие «ледяные аристократы», но не обладал умом и предвиденьем Локьё, торговым гением главы дома Оникса, Измаила Пресохи или психическими умениями «кровавых ублюдков».

Дегир «закрыл лицо», лишив его всяческого выражения, и поприветствовал присутствующих.

— Садись, Риигхард, — пригласил Лопес. Он был без мундира, в забавной домашней шапочке и халате. Весь вид его говорил о безделии и беззаботности.

Это не означало ничего: начальник разведки работает, даже когда спит, антураж — не в счёт.

Возможно, предполагаемый разговор входил в его планы. Но раньше Нави не подставлял Дегира вот так откровенно, пригласив на личную встречу изуродованную воспитанием жабу.

Генерал воспроизвёл положенное приветствие, кивнул и уселся.

Эргот заквакал, что рад неожиданной встрече, улыбаясь неприятно и заискивающе, и три его подбородка задрожали в такт.

Риигхарду Дегиру хотелось отвернуться, но он выдавил вежливую улыбку.

Принесли напитки.

Нави наливал, нахваливал. Вино действительно стоило сказанных слов: терпкое, пахнущее летом и солнцем.

Дегир пил и трезвел.

Эргот косился на него и натужно улыбался. Похоже, он тоже хотел переговорить с Нави, но не с генералом резерва.

— Удивительная штука — случай, — рассказывал тем временем Лопес весьма весело. — Я пролетел пол галактики за два часа, а от Джанги до Реге — добирался трое суток.

— Зоны Метью расположены так, как хочется Вселенной, а не нам, — поддержал беседу Риигхард Дегир. — И стоит ли обсуждать то, что изменить невозможно?

— Изменить невозможно многое, — усмехнулся Лопес и долил всем вина. — Три тысячи лет мы лежим, словно медузы, выброшенные на берег, и не смеем приподнять глаз под властью великих домов. И вдруг — эта власть начинает качаться…

— Чего в ней такого качательного? — не понял Дегир.

— Ну, например, то, что эрцогу дома Нарья НИКОГДА не требовались мои советы. Дом обходился методами, недоступными пониманию простых смертных. Мы привыкли, что власть имущие знают про нас больше, чем могут дать технические средства шпионажа. Да, у меня и раньше запрашивали сведения по конкретным объектам, но оценивать ситуацию мне не позволялось. Ведь априори было известно, что неразвитый мозг простолюдина не способен анализировать информацию системно, опираясь и на интеллект, и на интуитивные модели реальности, и на прозрение как таковое. И вот я вижу, что мир изменяется, и почва уже уходит из-под ног кое-кого из сильных. Даже Симелин прилетел сегодня ко мне, обеспокоенный теми же событиями…

Жаба сморщилась и всосала сразу две трети бокала.

Лопес засуетился, подливая вино.

— Эрцог дома Ильмариннен, наш уважаемый лорд Симелин тоже хочет знать, что делать. Ведь Симелин — из самых демократично настроенных к нам, простым смертным, — польстил итрейцу Лопес. — Он может даже поддержать при необходимости малых…

Симелин не поднял глаз, хотя Дегир почувствовал его удивление спиной.

Всё-таки эрцог зелёного камня был обучен так же, как и прочие. И, кроме презрения, человеческие букашки не вызывали в нем ничего.

Однако итреец был труслив. И великолепно развитая интуиция безошибочно привела его в место зарождающейся смуты.

Но думал ли он присоединиться к кому-либо из простых смертных?

Чушь. Прощупать почву на болоте — вот это он, возможно, хотел. Но — не более.

— Да, — закатил глаза Нави Лопес. — Такого ещё не было в истории нашего мира. Дом Нарья качается, а эрцог Сапфира ведёт далеко не однозначные переговоры с Империей. Мир рушится? Или мы торопимся с выводами?

Симелин шумно выдохнул и вытер шелковым платком красные губы.

— Однако, — Лопес сел и сложил на груди изящные, «дамские» руки. — Я видел на днях Локьё, и, уверяю вас — он-то в полном здравии. А мы помним, — генерал-полковник поднял средний палец, — что сама история правления домов камня такова, что правы в ней — сильные.

— Эрцоги всегда грызутся, это так, — буркнул с неохотой Дегир. — Но чтобы они соглашались с Империей?

— Я хотел бы узнать, если мой друг и покровитель Симелин позволит, что говорит его чутьё? — заискивающе улыбаясь, Нави Лопес снова взялся за бутылку. — Я могу предоставить для размышления только то, что даёт мне логика.

— Пусть будет сначала логика, — шлёпнул губами зелёный эрцог.

Лопес кивнул, сплёл пальцы, сосредотачиваясь.

— По данным разведки, последние два года Локьё вступил в достаточно тесный контакт с некоторыми высшими военными чинами Империи. С первого взгляда может показаться, что выбор его хаотичен. Он встречался с командующим наземными войсками юга Империи лендсгенералом Макловски, игнорируя своего прямого противника, командира крыла генерала Абэлиса. За последние два года официальных и неофициальных визитов, так или иначе проходивших с присутствием лендслера, было восемь, тогда как с начала войны до указанного периода — всего два. Встречался Локьё и с инспектором его императорского величества Джастином. Фигурой загадочной и тёмной. А сейчас, внимание — самое смешное, — Лопес пальцами поднял уголки губ, изображая улыбку. — Было, как минимум, три встречи с неким имперским капитаном. Просто капитаном. Наглой имперской шавкой без роду и племени.

— Я знаю, кого ты имеешь в виду, — отозвался Дегир. — Ходят слухи, что этот имперский капитан — внебрачный сын эрцога.

— Профанация, — усмехнулся Лопес. — Хотя и сыгранная успешно. Впрочем, если уважаемый Симелин имеет другое мнение?..

Эрцог мотнул головой.

— Что же мы получаем таким образом? — спросил с нехорошей улыбкой Лопес.

— Что? — переспросил туповатый Дегир.

Жаба промолчала.

— Генерал Макловски, насколько я в курсе, происходит из тайанской линии лордов. Его настоящее имя Томаш Кристо Михал. Он сын лорда Михала. И как бы тот ни скрывал сей факт, если наследник воспитывался на Тайэ — это получивший должное обучение и инициированный зверем наследник, — Лопес загнул указательный палец. — Проследить корни инспектора Джастина я не сумел, что наводит на ещё более серьёзные размышления. Знать из центральной части Империи у нас на крючке и на ладонях. Напомню — на неинициированного человека мы можем воздействовать достаточно широко и успешно. Очень психологически простыми и беззатратными методами. Перед началом войны вся имперская знать и высшие чиновники были весьма правильно сориентированы и готовы к смене власти на Юге. Нам удалось устранить и лендслера, но, как вы помните, комиссию по спорным территориям возглавил тогда именно инспектор Джастин. Чем всё это закончилось — не мне вам рассказывать, вы участвовали, Симелин, а вы смотрите газеты, Дегир. Можно ли сделать однозначные выводы в отношении инспектора Джастина, я не знаю. Но уже сам интерес к нему Локьё заставляет меня задуматься, с кем же мы имеем дело? Это второй аргумент, — он загнул безымянный палец с серебряным кольцом тонкой ксайской работы. — И наконец, некий капитан, инициированный эйнитами на Аннхелле. Вы меня понимаете?

Эрцог кивнул. Генерал замялся — ему неудобно было признаться в непонимании чего-то, очевидного обоим собеседникам.

— Я не знаю, что желает предпринять эрцог дома Сиби, — подытожил Нави Лопес. — Но он занят делом. И работает он в стане врага с теми, коих раньше на стороне Империи просто не было, как мы полагали. Я не знаю, чего он хочет — уничтожить таким образом зреющего врага, объединиться с ним? Это его дело. Он в здравом уме и твёрдой памяти. И нам не поздоровится, если паутина придёт в движение, и он ощутит признаки бунта. Содружеством правят эрцоги, господа. А дело простолюдинов — встать на сторону того, кто сильнее. Это обеспечивало нам более чем трёхтысячелетнее процветание. Поправьте меня, если я говорю что-то не то, друзья мои?

«Леденящий», эскадра Содружества

Из отчёта импл-капитана Пайела

Уже сама форма заявленной неофициальной встречи свидетельствовала о том, что лендслер в ярости: он пожелал увидеться с командующим экзотианской эскадрой один на один.

Однако Локьё достаточно изучил меня, тоже инициированного с теневой стороны, чтобы предположить, что из себя представляет взбешенный Дьюп.

Для начала эрцог решил убить двух зайцев, настояв на приглашении и на «неофициал» генерала резерва, Риигхарда Дегира, чьи недальновидность и бездумное исполнение идиотского приказа тоже сыграли свою роль. Это был, в общем-то, более-менее честный ход. И Колин согласился с этим «третьим лишним».

Ну а потом эрцог вызвал меня, что не лезло уже вообще ни в какие ворота.

Колина, он, разумеется, в известность не поставил, правильно рассчитав, что и мне никому сообщать о встрече в голову не придёт.

Дегир просто подавился воздухом, увидев имперскую форму и сообразив, кто я примерно по должности (в лицо он меня вряд ли узнал).

Судя по остекленевшим глазам и отвисшей челюсти — генерал резерва был из тех реомоложенных, мозг которых так и не сумел подобрать ключи к подкорке собственных предрассудков.

Дегир был весьма знающим и опытным, это читалось в циничных усталых чертах, но никакими особенными способностями не блистал. Я бы почуял это.

Я давно присматривался к тем, на кого указывала Дарайя, и понимание «подходящести» кандидата во мне постепенно росло.

Дегир не был таким, как я или Рос. И эрцог, скорее всего, решил скормить служаку Колину. Видно, не первый числился за ним прокол.

Дьюп вошел один, но гостям он не удивился.

Мы встретились глазами, он кивнул сначала мне, потом Локьё…

По Дегиру скользнул взглядом, как по пустому месту.

Внешне лендслер был спокоен, внутренне — абсолютно закрыт. К нам, по сути, просто внесли сейф.

Дегир, не уловив ничего пугающего, а он был явно знаком с психическим накатом, приободрился, расправил плечи и шаркнул обшлагом кителя по столешнице.

Но лучше бы генерал сидел тихо, потому что Колин обернулся на звук.

— А-а, — оскалился он. — Это и есть то самое грязное пятно на твоей репутации, Аний? Вчера оно сидело далеко и тихо.

И тут же свет померк, и покрывало давящего ужаса развернулось над нами.

Эмоциональный или психический накат (теперь я знал, как это называется) был плотный и вязкий. Меня буквально вдавило в кресло.

По ощущениям происходящее напоминало перегрузку в 5–6 g. Причём мы имели дело с уже холодным, дозированным и логически выверенным «накатом». Потому что пилот выдержит и двадцать, не сдохнет, но пилот, а не генерал.

Локьё, видимо, успел закрыться, потому что сидел улыбаясь. Я закрыться не успел, но расслабился в процессе и ушёл по привычке «сквозь».

Дегиру хватило. Генерал посинел, глаза вылезли из орбит — воздух в его гортани превратился в свинец.

Это было смешно. Потому что смешно разматывать годы, жрать дармовое время и не учить себя ничему. И делать заносчивую морду, отпихивая зовущий звон бытия.

Я не верил уже, что никто не слышит иное, нелогичное в нашем мире.

Просто трудно оторвать задницу. Трудно, если в тебя не пихают знания, как в школе, и рядом не стоит учитель с кнутом и пряником. Трудно, если есть только ты сам. И ты сам должен себя научить.

Ты ж эмоционально ленивый, тупой, да, генерал армии резерва, Как-тебя-там, Дегир? Впору раздавать таким, как ты, генерал, специальные таблички с надписью: «Недоделан по собственному желанию», да? У тебя, генерал, было столько возможностей изучить и эго, и мир, но ты не воспользовался ни одной. Ну, и как тебе свинец в легких?

Колин покосился на меня и фыркнул. Недоумение Локьё тоже длилось недолго. Эрцог от смешка удержался, но очень понимающе осклабился.

Они оба поняли, о чем я думал. И это как-то сняло напряжение.

Колин бросил укоризненный взгляд на эрцога, тот едва заметно пошевелил плечами — мол, я-то тут при чём?

Дегир хватал ртом воздух, всё-таки здорово его долбануло.

Локьё обернулся к нему:

— Если я ещё раз уловлю в твоих пустых глазах даже мысль о самоуправстве… — сказал он тихо. Помедлил. — А ведь хотел под трибунал отдать, гада… Бе-егом отсюда! Марш!

Дегир уставился на меня стеклянными глазами.

Мыслей он читать не умел, но понял, что я как-то нехорошо посмеялся над ним.

А я понял, что нажил ещё одного врага. Я спас его унижением, а униженному не всегда нужна оплёванная кем-то жизнь.

Но генерал выскочил из каюты и из моей головы тоже. Врагов хватало: одним больше, одним меньше…

— Да… спасибо он тебе не скажет, — понимающе усмехнулся Локьё. И повернулся к Колину:

— Нашему спору конец?

— Конец? — удивился тот. — Ты полагаешь, я не верил тебе? — он усмехнулся и дотронулся до спецбраслета, скрытого широким рукавом кителя:

— Давай его ко мне!

— Ты кого-то привёз? — удивился Локьё.

— А то ты не знаешь, кого. Иначе получится тот же правовой казус, что и при Эскгаме. Я бы тогда повесил вашего Пештока. За ноги. На площади Первого колониста, на Аннхелле. И возможно, мы бы не воевали сейчас. Но на этот раз мы с тобой разрешим все противоречия обстоятельно и до конца.

— А отчего не у Дома правительства? — поинтересовался Локьё. — Там вешать веселее — народа побольше.

— Обзор хуже, — усмехнулся Колин.

Дверь открылась. На пороге стоял иннеркрайт. Немного бледный, но уже вполне вменяемый. Только в глазах застыло что-то дикое.

Я встал ему навстречу, и мы обнялись.

Не ожидал я от него такого сильного объятия. Энрек был довольно рафинирован и изнежен, на мой вкус. И вдруг я ощутил в нём ту отдалённую силу, которая шевелилась иногда и во мне самом.

Ощутил и начал покрываться гусиной кожей, а мышцы вздулись, с треском разрывая ставшее вдруг тесным хэбэ. Угораздило же надеть форменную рубашку вместо обычного бесшовного белья.

— А ну-ка разводи их! — крикнул Локьё. — Это что мы будем делать с двумя психами сразу⁈

— Ничего, я справлюсь, — усмехнулся Дьюп.

Энрек не разжимал железных объятий. Сердце моё стучало, грозя вырваться из груди.

— Ладно, — вздохнул Локьё. — Пусть дети погуляют, они давно не виделись. А мы поговорим с тобой вдвоём, как тебе и хотелось. — Слышали⁈ — взревел он так, что мы отшатнулись друг от друга. — Марш отсюда! Оба! Я с вами позже… — он вдруг улыбнулся. — Поговорю.

Энрек дернул меня за руку, и мы вывалились в коридор: мокрые от пота, ошарашенные и, в общем-то, радостные. По крайней мере — я ему обрадовался точно.

История сороковая. Богам снова было плевать

«Леденящий», эскадра Содружества

Из отчёта импл-капитана Пайела

— Отойди, меня сейчас вырвет!

Энрек повалился спиной на переборку и замер, задрав голову.

— Не вырвет, — сказал я озираясь. — Не сумеешь.

Дежурный боец поглядывал на нас от коридорной развязки. Идеально белые полы наводили на грустные мысли об их ежедневной обработке.

Энрек подышал-подышал и покосился на меня.

— Это с чего я вдруг не сумею?

— Слишком интеллигентен, чтобы блевать на глазах у низших чинов.

Я издевался, но с весьма серьёзным лицом, и он не сразу понял, что я шучу. А когда понял — приступ прошёл. (Дарайя учила, что приступ тошноты или икоты можно снять каким-нибудь выбивающим из ситуации предложением. Ну, я и попробовал).

Энрек понял, конечно, что это подначка, выругался. Потом рассмеялся.

— Где я — это я вижу, — сказал он, вытерев платком лицо. — Но что я тут делаю — кто бы сказал?

— А на меня-то чего смотришь? — фыркнул я. — Нашёл у кого спрашивать.

Я тоже был мокрый, по вискам — просто бежало. Но платков не носил.

«Леденящий» дёрнулся, дрожь пошла по палубе. Крупный метеороид ударил в щит.

Но Энрек оглянулся на дверь каюты отца.

Я не выдержал, расхохотался.

Иннеркрайт помотал головой:

— Помню, как я… На Тайэ себя помню. И смутно — как в шлюпку садился. И всё.

— И чего там, на Тайэ? — спросил я лениво, зная, что Энрек не расскажет.

Мне докладывали вкратце про историю с хайборами. Наши эмки сначала упустили пиратов, но стартующую с Тайэ шлюпку перехватили, а с нею и кое-какие съёмки с дикими котами и озверевшим мужиком. Самих голокадров я не видел и жутко хотел услышать версию Энрека. Но вопросов он от меня не дождется, не фиг его баловать.

— Там хорошо. Весна, любовь…

— У кого любовь? — удивился я. — У вашугов?

— И у вашугов — тоже, — мечтательно протянул Энрек и губы его разъехались в улыбке.

— Есть хочешь, влюблённый вашуг?

— Хочу.

Он продолжал улыбаться открыто и наивно, и лицо его стало моложе.

— Тогда пошли. Я помню где тут столовая.

— Нам с тобой столовая не по рангу, — пробормотал Энрек, всё ещё улыбаясь.

— Пошли давай. Я есть хочу, а не стюарда дожидаться. Сами возьмём.

— Простой ты, капитан. Демократичный, Хэдова бездна… — протянул иннеркрайт, но глаза блуждали, и губы были полуоткрыты.

— Ага, и пинка кому-нибудь сейчас пропишу. Для морально-нравственного лечения.

Я толкнул его. И не легонечко, а во всю дурь, и попытался сделать захват. Мне очень хотелось покататься с ним по полу, а вмешается дежурный — и тому навалять по загривку.

Если бы Энрек сейчас поддержал игру, растаскивать нас точно пришлось бы Дьюпу.

Но иннеркрайт извернулся, как кот, и шутливо поднял ладони, сдаюсь, мол. И кивнул на бойца, который взирал на нас квадратными от усердия глазами.

Воспитание в инженере победило: он встряхнул головой и быстро пошёл по коридору в сторону офицерской столовой. Я в два прыжка догнал его и зашагал рядом.

На «Леденящем» мне уже кивали встречные. Я отвечал.

— Ты тут как дома, — удивился Энрек.

Хотелось говорить с ним, но я молчал. А он продолжал улыбаться как бы про себя.

Что его так развеселило на Тайэ? Не думал я, что там весело.

И вообще что-то с ним было не так. Он изменился глубоко, но неуловимо. Как солнечный луч, скользнув по лицу, выявляет вдруг скрытые черты. Неужели, история с хайборами — правда?

Я покосился на него.

Иннеркрайт загружал с раздачи третью порцию мяса, жадно взирая на четвертую.

— Отдай, обжора, — сказал я, перехватывая тарелку.

— Руку откушу, — огрызнулся Энрек.

Зубы у него были белые-белые, а в голосе появились низкие, пугающие нотки.

У меня снова побежали по спине мурашки. Приятные такие, бодрящие.

Мы сели за столик в дальнем от входа углу, что не избавило от любопытных взглядов офицеров с «Леденящего».

Энрек впился в антрекот, щурясь от удовольствия. Какая-то часть его «я» продолжала соблюдать этикет, другой активно мешали столовые приборы. Он пару раз замер с кластерной вилкой в руке, явно забывая, что ей берут и разрезают мясо.

Антрекотов иннеркрайт нагрёб четыре порции. И ещё два последних бифштекса прихватил с раздачи. Я нагло забрал у него одну из тарелок.

— Ничего-то ты не боишься, — хищно ухмыльнулся Энрек. — А зря.

— Боюсь, — сказал я серьёзно. — Но не этого.

— А чего? — поинтересовался он с набитым ртом.

— Я за Влану боюсь, — мне вдруг расхотелось шутить. — Даже смотреть на неё боюсь, как она там лежит в капсуле, не живая и не мёртвая.

Энрек перестал жевать.

— Влана — это девушка твоя? — он положил мне на плечо неожиданно тяжелую руку. — А у меня скоро котята родятся. Или щенки. Я не знаю, как их называют. Да и не важно. Важно, что на Тайэ — ты напрямую часть всего, а не отделён от природы. Я иногда смотрю, как умирает от предрассветного мороза только что народившийся лист — и мне больно. Только это — другая боль. В ней сразу и радость тоже. Боль, что он умирает. И радость. Странно, правда?

— А как это бывает, когда ты…?

Он покачал головой.

— Это ты сам поймёшь. Не буду портить тебе удовольствие. Только не обольщайся сильно. Во всём этом мире есть какая-то незаконченность. Потому что вокруг — жизнь. А законченность — это смерть.

Он похлопал меня по плечу и проглотил очередной кусок мяса.

* * *

«Нужно есть мясо», — думал Энрихе. В шлюпке кто-то сунул ему энергетический батончик из доппайка, и дымчатый хайбор страдал теперь от резей в желудке.

Открытый космос, «Гойя», флагманский корабль командира Южного крыла Империи генерала Абэлиса

Из отчёта импл-капитана Пайела

С комкрыла Колин переговорил без меня. Они поспорили: генерал Абэлис вылетел из капитанской бледный, с бисеринками пота на лбу.

Колин остался, и я вошёл.

Я бывал раньше в капитанской «Гойи». И сразу вспомнил её ненавязчивый уют: неброские сувениры, поражающие точностью работы, возле кулера — вышитое полотенце. Всё это я забыл, но вернул себе одним взглядом.

— Как ты понимаешь, Локьё будет вынужден отреагировать, — начал Колин без предисловий. Он стоял возле коммуникационного экрана и просматривал схемы межпланетного сообщения. — Действовать будешь по ситуации. Главное — скорость. Если операция затянется, вам конец.

Лендслер обновил экран и развернул голосхему построения крыла. В чужом кабинете он чувствовал себя уверенно. (Он вообще везде чувствовал себя уверенно, насколько я помнил).

— Дайего может отдать под тебя восемь кораблей. Локьё пропустит их до Джанги. Дальше рассчитывайте только на себя. От Джанги до Тэрры — ещё один прокол. Вот здесь, — он протянул мне синийский кристалл, — всё, что мы знаем об обороне Тэрры. Но если ты не уверен… — Колин помедлил и вдруг выключил экран, и сел напротив меня. — Ты должен понимать, Анджей, что это не приказ. Ты можешь отказаться.

— Ну да, — усмехнулся я. — Откажусь и что? Сам полетишь? Эта операция в моём духе, а не в твоём. В крайнем случае — отдашь меня под трибунал. Мне не привыкать.

— Я не об этом, — он покачал головой. — Ты должен понимать уже, что жизнью рискуют во имя чего-то. Во имя жизни, свободы. А здесь мы всего лишь навязываем перемирие. Если выключим сейчас из игры эрцога дома Нарья, энергия сопротивления иссякнет, и нам удастся заключить перемирие на достаточно серьёзный срок. Эйниты уверены, что двадцать лет у нас будет. Содружество и без того последние два года ведёт себя вяло. Мы навяжем перемирие, а там, я надеюсь, процесс слияния этносов на планетах Абэсверта потихоньку возьмёт своё. Он сам по себе силён здесь, на Юге. Пассионарность высока только в районе Тэрры и в скоплении Алди, откуда родом сегодняшняя ветвь кровавых эрцогов. Энсель сделал очень рискованный ход, допустив прямое военное вмешательство в события, завязанные на колебательный контур Пустоты. Благодаря эйнитам нам удалось спустить ситуацию без отката. Таким образом, на плане физических событий образовалось случайное провисание причинных связей. Этакая неразорвавшаяся бомба в тылу врага. Яма. Я понимаю, что риск велик, но возможность устранить эрцога физически у нас есть только сейчас. Агескел рано или поздно придёт в себя и сумеет компенсировать полевую разбалансировку. Ну, или он умрёт, и прореха затянется сама. Ждать нельзя. Другого шанса у нас не будет. Ты понимаешь меня?

Я кивнул, пытаясь изобразить уверенность. Всё это было алайской грамотой — пустота, провисание…

Понимал я только одно: не соглашусь — полетит он сам, больше некому.

Локьё, как я понял, хотел бы пришить красного эрцога, но репутация стоит дороже, и на прямое убийство он не пойдёт. Эрцогу ещё потом управлять Содружеством.

Я спросил:

— Сколько у меня будет кораблей? Восемь или девять?

— С «Персефоной» девять.

«Значит — четыре пары плюс командный пункт».

— А в обороне Тэрры сколько тяжёлых линейных?

— По бумагам — два крейсера, как и положено. А что там на самом деле — знают одни Беспамятные. Я проанализировал закупки техники и запчастей за последние десять лет. Полагаю, что на орбитах обоих лун Тэрры, Нарядной и Глее, висят, по крайней мере, две дюжины эскэперов. Они легче линейных кораблей на порядок и смогут преследовать вас в атмосфере. Если же подойдёт тяжёлый резерв с Джанги — сам понимаешь, что будет. Но Локьё затянет приказ насколько сумеет. А в сжатые сроки — в течение часа-двух — они сумеют снять с сектора не больше четырёх-шести линейных. Класса «эсминец Бакри», не выше. Расчетное время перестроения — сорок минут, плюс разгон. Но это всё, что у тебя будет. Через час вас свяжут схваткой, через два — начнётся бой не в вашу пользу. Если не сумеешь заручиться головой кровавого эрцога, вам не вернуться.

Я кивнул. Задача была яснее некуда, мыслей — ноль. Обычное дело.

Колин обеспокоенно сдвинул брови.

— Справлюсь, — успокоил я его. — У меня всегда такое чувство перед заданием, словно вообще ничего не знаю. Может, оно мне и помогает. Орехи у тебя есть?

— Орехи? — удивился он.

— В шлюпке был запас, но кончились. Попроси, чтобы докинули? Я полетел. Мне ребят надо проинструктировать, потом не до своих будет. Влана… — Я провис, теряя слова. — Она — как?

— Состояние стабильное, — эхом отозвался Колин.

— Ты говоришь, я не понимаю, за что рискую жизнью? — выдохнул я. — А вот чтобы женщины хотя бы не гибли. Этого мало, что ли? Ведь перемирие будет длительным, если военный совет возглавит не эта свинья-гикарби, а Локьё? Двадцать лет — это точно?

— Можно не верить дому Сиби, Анджей, но будущее окрашено синим, — Дьюп прикрыл глаза, прислушиваясь к чему-то в себе. — Или — залито кровью. Мы выбираем меньшее зло, даже если Локьё задумал свою игру. На предательство способен любой из нас. Не потому, что низость людей велика, а потому, что трудно преодолеть страх. Ты же помнишь, как тело поначалу наливается свинцом под дулом наведённого оружия? Умом ты понимаешь, что тяжелеет только тело, но это оно в этот миг владеет тобой, а не ты им.

— Локьё же — не первогодка!

— Есть и другие страхи, кроме страха смерти. Их ещё два, как минимум. Страх чужих мнений и самого себя. Они плохо подчиняются контролю разума. Лучше тебе их не знать, Анджей. Но, так или иначе, даже при самом плохом раскладе в секторе будет существенно тише, если мы сумеем локализовать кровавого эрцога. Любым способом. Взять в плен, убить — всё равно.

— Думаю, это достаточная мотивация. — Я поднялся.

Колин кивнул.

— Тогда прощай? — спросил я.

— Почему — прощай? — командующий не то, чтобы удивился, но я сумел его озадачить.

— Меня Абио научил, — пояснил я. — Что нужно попрощаться. На всякий случай.

— Ну, это у них так нужно, — усмехнулся Дьюп. — А меня, в случае чего, вызывай безо всяких сомнений. Напрямую. Сделаю, что смогу.

— Хорошо, — улыбнулся я. — Тогда — абэ.

— Да пребудут, — согласился он.

— В смысле? — затормозил я в дверях.

— Абэтодасмэ — да пребудут с тобою Боги, — перевёл Колин, заполняя очередной мой пробел в экзотианском.

Пока летел обратно — думал. Больше такой роскоши со временем не предвиделось.

Действовать придется быстро. Хорошо хоть не нужно решать с комкрыла какие с нами пойдут корабли, Колин сделал это за меня. Он лучше знает капитанов.

Он кинул мне на браслет пачку инструкций, обоснования, рекомендации. За время полёта я как раз успею всё это переварить.

После Плайты слушаться меня будут. Крыло здорово впечатлило, что в истории с борусами уцелели те, кто был ближе ко мне. Я теперь частенько замечал, прилетая на официальные встречи, что меня стараются нечаянно коснуться, задеть плечом…

Однако вести придётся на смерть. И люди нужны цельные и спокойные. И нужен кто-то, кто сможет командовать кораблями в космосе, пока я буду ловить гикарби на Тэрре. Здесь я надеялся только на совет Колина.

Грана, долина реки Ларица

Из отчёта импл-капитана Пайела

— Дуплекс или индукция? — сходу спросил Рос, едва я обрисовал в общих чертах задачу.

Неджел молчал, состроив жутко умную морду. До Келли ещё не дошло, куда я его тащу, и он озадаченно моргал.

Дерен сидел, опираясь спиной о полотнище палатки, похудевший и бледный после перенесённой болезни. У этого на лице не было ничего постороннего — как улыбался, так и улыбается. Может, у боргелианцев вообще нет нервов? Комкрыла только потеет, ругаясь с Дьюпом.

Еще я позвал на импровизированный совет эйнитку, Гармана и Млича. Гармана с Мличем — по должности, Дарайю — из уважения. Она оценила, пришла.

— Ребята, кто к экрану ближе, наберите в сети «эскэпер»? — попросил я.

— Не надо, — махнул рукой Рос. — Такое разведка не светит, только время зря потеряем. Скорее всего «Джи-7» там стоят. Дуплекс. Если на лунах размещают, значит — реактивная тяга. Восьмёрка — классом выше, но там водород пополам с гелием. Это был бы нам слишком щедрый подарок. Надеяться будем на худшее.

— Нужно решить, что в атмосфере делать с этими эскэперами, — сказал я. (Об остальном я с ребятами советоваться не собирался. Разве что с Дереном).

— Только «двойками», — отрезал Рос.

— Шутишь? — вытаращился на него Млич. — Корпус с напылением эзотитана? Плюс щит? Двойками долбить?

— «Двойками», — повторил пилот упрямо. Спорить он не любил, и черты лица сразу закаменели. — С одного выстрела полностью разряжать батарею и катапультироваться.

Дерен кивнул:

— Нужно решить, как пилотов будем подбирать.

Я задумался. А ведь мысль была ничего, вполне в моём духе.

Маленькая безобидная «двойка» один раз может выстрелить с мощностью огневого корабельного кармана. Второго выстрела она уже не сделает, и сама заряд больше не накопит, батарея на нулях сама по себе не восстановится, шлюпку потом только на перезарядку или в утиль, как повезёт. Но «двоек» у нас — до Тёмной матери. И вторая ударит при необходимости хоть в ту же точку.

Вот только… Сажать в «двойки» придётся лучших. А ведь катапультироваться — ещё не значит выжить. И никакая свинья не стоит стольких пилотов. Впрочем…

— Годится, — сказал я. — Работать будем парами. Ведомый будет подбирать пилотов с ведущего. Первая «двойка» — стреляет, вторая подбирает катапультировавшихся пилотов. И никакой самодеятельности. Узнаю — голову оторву. Именно так будете инструктировать. Неджел, Гарман? Это я для вас говорю! — мне не понравились их отсутствующие лица. — Ведомый — не стреляет! Никакого героизма! Даже если свинью не поймаем — своих в тылу врага не оставлять. Это — приказ.

Ребят я разогнал, нужно было готовиться к старту. А Дарайя осталась.

Я сгребал с походного стола документы, она смотрела. Боковым зрением я видел её точеный профиль. Всё-таки эйнитка была слишком хороша для нашей компании, и я отлично понимал Роса: если искра проскочила между ними — мог ли он удержаться?

Загнал последнюю пачку пластика в планшет, осмотрелся, проверяя, не забыл ли чего…

— Я привязалась к тебе, мальчик, — прозвучало за моей спиной тихо и чётко. — И должна сказать…

Я обернулся.

— В той ветке реальности, где эрцог дома Нарья проиграл — для тебя тоже ничего нет.

— В каком плане — ничего? — удивился я, разглядывая её отрешенное лицо. — Не вернёмся, что ли?

— Вернётесь, — качнула она головой. — Но назад ты уже ничего не вернёшь.

Женщина шагнула ко мне, и ей пришлось смотреть теперь вверх — я был на полторы головы выше.

— Последнее время ты, сам того не понимая, двигался в вариантах реальности к той ветке, где твоей Влане помогут. Медицина постоянно развивается, да и у эрцога Сиби есть очень хороший врач. Ты двигался медленно и неумело, но добился бы своего. Потому тебе нужно знать сейчас. Ты ведь уже не маленький…

Дара потянулась ко мне, обняла и прижала голову к моей груди. Теперь её голос отдавался у меня внутри.

— Если ты не убьёшь эрцога дома Нарья — будет война. Война затяжная и изматывающая. Но девушку твою спасут. Она будет долго болеть, и память вернётся к ней не до конца. Тебя никто не обвинит, если ты не сможешь его убить, потому что это действительно будет трудно. Очень трудно. Нужно будет убить. Не верь тем, что говорят, будто можно обойтись без крови. Не пытайся взять его в плен. Ты убьешь его, или он уничтожит вас. Он даже мёртвый попытается вас уничтожить. Но если ты отступишь перед силой, если дашь гадюке скрыться и вернёшься без крови на руках, твою девушку сумеют спасти. Потом. Через несколько лет. Помни, никто не посмеет тебя осудить.

Я стоял. Голова Дары лежала у меня на груди.

Жёсткие чёрные волосы. Горячее дыхание. Чужая голова.

— Если ты убьешь кровавого эрцога — войны не будет двадцать лет, как и обещает Локьё. И то, что начнётся потом, уже не будет войной между Содружеством и Империей. У Южного сектора в другой ветви совсем иное будущее.

Она затихла, слушая мое сердце.

Кьё просунула морду в палатку, вошла, виляя задом и заглядывая в глаза. Собака намекала на подачку.

Если сердце мешает — брось его собакам. Так говорят здесь, на Крайне.

Горячее сердце — хорошая пища для зверя, да и бездна не станет потом жрать того, кто холоднее её.

Убей себя. Горячий человек — лишь пища для таких же горячих.

Эй, а ты — горячий? Или чувства твои вырвали, и собаки подбирают их вонючие перламутровые кишки⁈

А ты пустой. В тебе больше нет тёмного материнского нутра.

И только нити пустоты проходят там, где раньше билась душа. Нити, соединяющие тебя с Ничем. Тень твоя — Пустота. И вокруг тебя — Пусто. И сам ты — сродни Бездне.

Дара подняла голову и отшатнулась от меня, а я механически подхватил её, не дав упасть.

Она ничего не сказала.

Кьё заскулила, обеспокоенная нашими неподвижными лицами, и я потрепал её между ушами. Печенья у меня для собаки не было.

Ничего. Скоро поднимемся на орбиту.

«Персефона» полностью оснащена и готова к бою. И уж сладостей там для этой хитрой морды хватит.

Всем хватит. Жизнь кормит и поит по полной. Пока ты не поймёшь, что есть её пища, и она не встанет тебе поперёк горла.

«Леденящий», эскадра Содружества

— Отец, я должен лететь с ними! — Энрихе буквально ворвался в каюту Локьё, расшвыряв, как котят, стоящих у дверей особистов.

Как он узнал? Эрцог дома Сапфира не планировал посвящать сына в задуманное.

— Агжей не справится один! — выдохнул иннеркрайт, и зрачки его заблестели, как у дикого зверя.

— Ну, это пятьдесят на пятьдесят, — холодновато усмехнулся Локьё. — Шансов, я думаю, достаточно. — И возвысил голос. — Сядь, здесь не зоопарк!

— Ты не понимаешь, отец! — Энрихе всё-таки рухнул со всего размаха в кресло. — Там двое ублюдков, а он будет стоять против них один!

— Ну да, — кивнул эрцог. — Я не понимаю. Я — старый полоумный идиот, которому и без того трудно будет заштопать твою репутацию. Но я заштопаю. А некоторая текущая твоя тупость будет мне даже на руку. Чем же мне ещё оправдать плохое воспитание наследника?

— Какого наследника? — не понял в первое мгновение Энрихе.

Но ответа ему не потребовалось. И он выругался. Выругался так, как ругались на «Вороне» штрафники — грязно и некрасиво. И сжал ладонь в кулак.

Глубокие рваные царапины проступили на слоёной белизне столешницы.

История сорок первая. Предательство

Грана и воздушное пространство над ней

Из отчёта импл-капитана Пайела

— Что-то случилось, капитан? На вас лица нет, — нахмурился поджидающий меня у шлюпки Дерен.

Нет лица. Ага. Было, но всё вышло.

Я легко вернул привычное выражение, надев его, словно маску.

Никто кроме меня не узнает, что сказала сегодня Дара. И никто кроме меня не имеет права на это знание. Даже Дьюп.

Какое-то время я следил за руками Дерена, активирующего шлюпку. Движения вполне соответствовали задачам. Значит, можно считать, что парень выздоровел. И можно брать его сегодня с собой в ту мясорубку, что мы готовы устроить.

Вылечили — и в мясорубку. Служба у нас такая.

Девять кораблей армады в самом тылу врага. Почти в чужом сердце.

Это невозможно, но Локьё подыграет нам. Резерв отреагирует с запаздыванием.

И только два варианта. Мы уходим, прикрываясь кровавым эрцогом. Живым. Или мы убиваем тварь в течение часа и исчезаем раньше подхода экзотианского резерва с Палма.

Все остальные варианты оставляют нас покоиться там же, на Тэрре. Вместе с кровавым эрцогом или без него. Абэ.

Если бы я мог сделать всё один, мне было бы легче. Но я потащу за собой девять кораблей. Почти двадцать тысяч человеческих жизней — от капитанов до распоследнего штрафника.

Тут бы хоть снять с кораблей десантников, но мне и десант понадобится. Мне же что пять тысяч угробить, что двадцать.

Я достал синийский кристалл и развернул план обороны Тэрры.

Весьма приблизительный план, составленный нашей разведкой. Но были в нём и неожиданные проблески. Особенно схема родового поместья эрцогов дома Нарья.

Знакомая какая схема… Где я мог видеть эти каменные коридоры?

Дерен оглянулся. Понимает, о чём я думаю?

— Управление второму передай, — сказал я одними губами, проверяя его. — И пересядь ко мне.

Он почти тут же наклонился к Тибу Адмасу, веселому парнишке жутко смешанных кровей.

Тот тряхнул бритой головой — жарко было на Гране.

Шлем на нём, конечно, наличествовал, но по причине бритости съехал на затылок и прилип там довольно крепко. За уши зацепился, что ли? В другой день я бы проверил.

Хэд. Вот хотя бы таких зелёных надо бы придержать. Зачем его Гарман вторым сунул? Убью.

Я щёлкнул по браслету, кидая Гарману приказ заменить в «двойке» второго пилота.

Дерен, уже отстёгиваясь, оглянулся на напарника и поправил ему шлем.

Точно понимает, о чём я думаю. А почему я не могу? Пригодилось бы, наверное. Хотя… я и по лицам читаю уже прилично, даже по экзотским.

Дерен ловко перехватился и вплыл в соседнее кресло. Повернулся ко мне.

Белокожий, светло-русый. Он, наверное, красавчик, только спросить не у кого. У Дарайи, разве? Но для неё парнишка до отвращения юный. Ей и Рос — мальчишка, а тому за сорок.

Вот и мне не по себе делается, когда смотрю в эти чистые наивные глаза. А взять с собой нужно именно его вместе с его боргелианской подкладкой.

Если я не ошибся, на переданном Дьюпом кристалле были подземелья замка Алдиваар. Схема и голограммы, переданные нам именно союзом Борге.

— Глянь сюда, Вальтер, — сказал я, указывая на план замка. — Знакомо тебе это?

Но смотрел я не на экран, а ему в лицо.

— Это… — пробормотал Дерен, — это же… Это на Тэрре? Мне сон снился…

Он узнал. Тут и я вспомнил свой сон: с кровавым эрцогом и блужданиям по подвалам. Как я сразу не вспомнил? А вот Дерен запоминал такие штуки чётко.

— Ну? — поторопил я.

— Да, это подземелья в замке кровавого эрцога. Те, что во сне. И после тоже. Как он шёл по этим коридорам… — лицо Дерена побледнело.

— Эй, — я похлопал его по щеке. — Не спи, парень, ты мне нужен бодрый. Кто — он?

— Экспериат, отец Дрегор. Он был там, в Алдивааре. Это он передал план подземелий нашему Сороднению. А генерал Абэлис видимо перенаправил план вам.

— Ты будь осторожнее. Не вырубайся пока. Голову побереги, она мне пригодится.

Я с сомнением разглядывал Дерена, и он на миг опустил глаза.

Нервничает.

Это хорошо. Пусть понервничает. Я знаю, что он не трус, а мальчишеского безрассудства сейчас и не нужно.

Потрепал пилота по плечу: не бойся, мол, сдохнем — так вместе.

Дерена придётся брать на грунт, в небе летать будут другие. Во главе с Росом. Этот — злой как раз по самую планочку. Вот пусть и порвёт оборону в клочья. Отомстит за свою дочку.

Я был уверен, что это была бы дочка. Они крепче сидят.

Если Дара хотя бы чуть-чуть любила Роса и надеялась сохранить ребенка, то зачать могла только девочку. Эйниты это умеют.

Мы вошли в ангар «Персефоны» следом за другими нашими шлюпками.

На «двойке» можно было сразу «в карман встать». В бою она ещё и ударная сила автономных огневых ячеек, скользящих под обшивкой корабля, но я хотел посмотреть на ребят — как выгружаются, какие у них лица.

Скольких-то обязательно не досчитаемся завтра. При любом исходе.

«Персефона». Открытый космос

Из отчёта импл-капитана Пайела

За что я ценил Келли, так это за его умение строить техников.

Казалось, корабля вообще не касались чужие руки. Всё на своих местах, вплоть до моих любимых маячков, выставленных на пульте в капитанской: частота колебаний электромагнитного контура, зарядка батарей огневых карманов, угол движения к всеобщей горизонтали.

Капитану эти ориентиры не нужны, а вот пилоту, который дремлет в самой глубине души…

Я набрал на пульте генерации восьми кораблей, которые участвовали в операции, и одновременно включил связь.

Задачи были уже поставлены, Колин сделал это лично.

Командовать на орбите будет капитан «Ирины» Вроцлав Даргое. И только в крайнем случае, если того потребуют задачи, командование перейдёт ко мне.

По плану наши корабли под руководством Драгое блокируют подступы к Тэрре, «Персефона» и «Критик» сбросят десант. Если внизу станет жарко — десантироваться будут готовы бойцы ещё четырёх кораблей. И Даргое сделает всё, чтобы дождаться нас — с грузом или без.

— Доброго дня, господа, — сказал я коротко и обыденно, увидев напряжённые лица капитанов. — Прошу вас следовать за мной.

Повисла пауза, но Драгое уже сообразил, что я больше ничего говорить не собираюсь, потому что включились двигатели и «Персефона» на его экране налилась красным.

А значит, операция началась, и командование переходит к нему.

— «Критик» — запаздывание двадцать! — объявил Драгое.

— Есть запаздывание двадцать!

— «Разрывающий» — запаздывание сорок пять!

— Есть запаздывание сорок пять!

Это он правильно перестраховывается. «Разрывающий» — брандер, он в полтора раза тяжелее линейного.

— «Ласковый» — тридцать пять!

— Есть, капитан!

«Ласковый» — это же разведчики? Заменили в последний момент «Брезу»?

Но зачем нам разведчики? Опять лохматая лапа Мериса?

Двигатели «Персефоны» взвыли, форсируя скорость. Нам предстояло «нырять» в зону Метью первыми.

«Ирина» уйдёт в прокол последней, это её битва. Наше дело проскочить. Отбиваться будут те, кто сзади.

Я плохо знал Вроцлава Драгое, хотя был наслышан о нём. Не мне он был ровня по опыту и числу операций.

Дайего, верно, с кровью его оторвал. Слава Беспамятным, не я этого просил.

Переключился на навигаторскую и оторопел на мгновение: там висел забористый многоголосый мат.

Оказывается, Рос так инструктировал пилотов кораблей армады, участвующих в операции.

Я уже упоминал, что пилоты спецона общаются в эфире весьма своеобразно, и это доставляет противнику массу проблем.

Рос, видно, попытался быстро сориентировать в наших терминах армейских, но терминов оказалось больше, чем времени, и Хьюмо решил пойти по самому простому пути — использовать выражения неуставные, но общеизвестные. Вроде: херня слева, вместо «помеха слева», и сейчас парни хором вспоминали ходовые фразы «в тему».

Торопились: техники параллельно готовили корабли к входу в зону Метью. Скоро связь прервётся на момент прокола.

Я не стал мешать, отключился. А через пару минут в висках загудело, тело стало тяжёлым и пустым, словно надувной шарик из свинца.

Так не бывает, наверное, но в изменённом пространстве меняется всё. У кого-то шалят зрение или слух, у кого-то вкус, но «с весом» проблемы у всех.

Пошла плясать…

Ещё два удара сердца, и… скорость разгона переросла критическую отметку. Мягкий толчок…

Всё. Домагнитная аномалия приняла корабль.

Тут же навалилась уже сплошная, нешуточная тяжесть, а сознание забилось, потеряв привычные ориентиры.

Ощущение мёртвого пространства само по себе неприятная штука, но сегодня оно давило на виски всё сильнее с каждой личной секундой. Мы не стали сбрасывать скорость до световой, положив на технику безопасности всё, что не катается.

Общего времени в зоне Метью нет — все часы здесь показывают что-то своё. И непонятно было, когда эта пытка закончится. Опыта подобных проколов у меня не было.

Вот ради таких перегрузок и бережем личный состав.

Промедление сейчас — не подобно смерти, это и есть смерть.

Палм, база резерва эскадры Содружества

Палм — база резервных сил Содружества в искусственной системе звезды Реги.

До изобильной Джанги и домагнитной развязки в её окрестностях, откуда лежат невидимые пути на многие центральные миры Экзотики — рукой подать.

До Тэрры от Палма тоже можно добраться в два прокола: разгон, вхождение в зону Метью, выход, торможение, переполяризация, и ещё разгон. На всё про всё — девяносто две минуты, учитывая десятиминутную готовность дежурных судов резерва.

Но что должен делать генерал резерва Риигхард Дегир после разноса, учинённого ему Локьё в присутствии имперского (!) лендслера, когда наблюдатели докладывают ему о подозрительной гравитационной аномалии в районе Джанги?

Должен ли он предположить имперскую диверсию и среагировать тотчас же?

Джанга — пересечение многих путей. Всплеск массы мог быть вызван не только военными судами противника, но и торговыми махинациями алайцев или пиратов.

Джанги не миновать при контрабандных перевозках того же йилана. А уж про редкоземельные металлы вообще лучше молчать. Тащут, как крысы.

Но ведь не такими же массивными караванами!

Дегир сжал кулаки. Старинное железное кольцо впилось в безымянный палец.

Судя по силе и рисунку магнитной составляющей всплеска, Джангу «прошили навылет» не меньше полудюжины тяжелых кораблей, а может и все десять.

Цель у них, после всего случившегося, может быть только одна — Тэрра.

Что делать? Реагировать или ждать приказа командующего?

Дегир стянул кольцо и сунул в карман. Кольцо ему подарил когда-то хороший приятель, ныне уже покойный. Он тоже не знал компромиссов.

Ладонь, ставшая вдруг влажной, легла на пульт, и радужные тепловые разводы побежали по пружинящей поверхности.

Будь у генерала более тёплые отношения с Локьё, он вышел бы сейчас на командующего по личной связи, и дело решилось бы в пару минут. Но тёплых отношений и не предвиделось.

Запрос через официальный канал с фиксацией времени подачи рапорта снова вызовет раздражение эрцога Сиби, но спасет его, Дегира, голову, если Локьё проиграет. Но что если он НЕ проиграет?

Электронные зрачки часов на пульте издевались над генералом.

Мучительная вечность обернулась двадцатью минутами, а потом время остановилось совсем.

Дегир бродил взад-вперёд по каюте, пытался просматривать отчёты, поступившие на днях от ревизионной комиссии. Прочёл три листа. Поднял голову.

Плюс две минуты. Чтоб оно сдохло, это проклятое время!

Блеснул маячок сигнала и тут же погас. Дежурный не дал побеспокоить генерала и перевёл вызов на себя.

Ещё минута.

Ещё…

Да о чём они там⁈

— Господин генерал, срочное сообщение разведки!

Сердце кольнуло, и боль связала дыхание. Началось.

«Леденящий», эскадра Содружества — Грана — « Гойя », имперская эскадра

Энрихе метался по запертой каюте, как хищник по цирковой арене, накрытой силовым щитом.

Щитом был долг, ареной — ревущей и многоглазой — совесть.

Отец запер его весьма символически — до момента старта, как он выразился.

Скоро имперские корабли уйдут в зону Метью, и магнитная дверь разблокируется сама. С едва слышным шипением, не услышать которого после Тайэ невозможно.

Энрихе повернул голову — да, мембрана медленно раскрывалась, издевательским шелестом втягивая «лепестки» армированного пластика.

Он вышел из каюты и двинул в ангар.

Дежурный боец, увидев иннеркрайта и оценив выражение его лица, даже не потянулся к браслету, чтобы настучать отцу — лишь сглотнул и вжал голову в плечи.

Но эрцог, видимо, сам следил за передвижениями сына, потому что голо вспыхнуло и оформилось в его фигуру прямо в полутьме между законсервированными шлюпками.

— Куда-то собрался? — с усмешкой спросил Локьё.

— На Грану, — спокойно ответил Энрихе, — с эйниткой поговорить хочу.

— Дело, — неожиданно согласился эрцог. — Вникай, я не возражаю.

— Благодарю, — вежливо наклонил голову иннеркрайт и вызвал пилотов.

Похоже, шлюпку он по недоразумению угнал не самую маленькую, и над Граной его засекли на раз. И без того бледные от соседства с ним пилоты растерялись, пришлось разговаривать со службой безопасности лично.

Дежурный особист, однако, услышав, кто именно прилетел и зачем, тут же развернулся на 180 градусов — заулыбался, а шлюпке дали коридор и даже выделили провожатого.

Палатки всё ещё стояли на берегу, видно их некогда было сворачивать.

Грузились имперцы быстро, это было заметно, но мусор убрали, и жилым в лагере уже совершенно не пахло.

Энрихе вдохнул носом, потом через приоткрытый рот, пробуя воздух на вкус. Пусто.

Хэд и его покалеченные прислужники! Он огляделся, не замечая рвущего душу пейзажа и сладости влажного ветра с реки.

Опоздал! Но ведь он же чуял, что эйнитка осталась здесь!

Ноги сами потянули к реке. Энрихе сбежал под уклон и замер — у воды, под прикрытием нависающего козырьком берега, по щиколотку в песке стояла Дарайя.

Женщина казалась частью пейзажа, она росла, словно деревце, и ветер раскачивал её длинные тяжёлые волосы.

Иннеркрайт открыл рот, но слов там не было. Не было их и в опустевшем вдруг сознании. Хотелось не говорить, а засмеяться или заплакать, просто так и с одинаковой силой.

Энрихе вздохнул и опустился на песок, поросший редкой, но сочной травой. Обнял колени. Замер.

Время потекло.

Из невысоких кустов выбрался зверёк, вроде енота. Толстенький, полосатый. Вразвалочку двинулся по своим делам.

Людей он не замечал, принимал за камни или забытый солдатами мусор.

Вот «енот» соблазнился сочными корешками, стал рыться в траве, похрюкивая от удовольствия. Сожрал что-то, затряс мордой, избавляясь от налипших песчинок.

Энрихе хорошо понимал его немудрёные чувства. Вкусно, но как же скрипит на зубах.

Звериное шевельнулось в человеке, касаясь души забавно жующего толстячка.

Зверь всегда поймёт зверя. Если бы отец сумел ощутить, как ему больно и невозможно отдавать мальчишку-капитана в лапы ублюдкам и нелюдям, один из которых из дерьма, второй из железа…

Но отец не зверь. Он не поймёт. Вот Игор бы понял, не спрашивая. Или…

Или?..

Иннеркрайт заморгал озадаченно, приподнялся, помогая себе руками, и… бегом бросился к шлюпке, оступаясь и чуть не падая на четвереньки.

Дарайя улыбнулась чему-то понятному только ей, не спеша, по одной, высвободила ноги из песчаных капканов, отряхнула их и пошла следом за иннеркрайтом, разбирая на ходу спутанные ветром пряди волос.

«Гойя», открытый космос

Лендслер наземных войск Юга Империи всё ещё был на «Гойе», так сказала Дарайя.

Ему, может быть, и не понадобятся слова, чтобы понять такого же, как он, зверя, но командиру крыла, Дайего Абэлису, придётся что-то говорить, убеждать…

Что?

Энрихе выругался и поймал укоризненный взгляд женщины. Раньше он не позволял себе ругаться при женщинах. Он был совсем другим. Раньше.

Иннеркрайт склонил голову и подставил шею, как делает провинившийся хайбор. Сознание его помутилось на миг, в глазах заблестел снег, но шлюпку тряхнуло на входе в ангар, и он кое-как выплыл в текущую реальность, и «Гойя» без лишних вопросов принял условно вражескую посудину.

В ангаре пахло космосом и горячим металлом.

Энрихе выпрыгнул первым. Он не стал пропускать женщину вперёд: забыл, что у людей положено так.

У шлюза его уже ждала толпа ординарцев. От них, как и от пилотов в шлюпке, остро воняло потом.

Боятся…

Энрихе привычно кивнул планктону, приглашая двигаться позади.

Кто они? Мелочь, падальщики, что всегда бегут по следам крупного зверя.

Какой-то идиот в чёрной форме первым проскользнул в шлюз, и Энрихе с трудом сдержал рычание.

Вцепиться бы в этот нахальный загривок! Какое он имеет право идти впереди, молокосос⁈

Иннеркрайт едва сдержал рвущееся из горла рычание. Ординарцу очень повезло, что капитанская оказалась всего в двух поворотах от ангара. Очень!

В капитанской иннеркрайта ожидали двое — высокий, худощавый, темноволосый генерал Абелис и…

Энрихе застыл на пороге, уставившись в бархатные чёрные глаза. Сознание извернулось в нём, но упало не на четыре лапы. На ноги.

Нет. Это не вашуг. Это лендслер наземных войск юга, генерал Макловски, Колин, друг Агжея!

Энрихе выдохнул и рухнул в предложенное кресло, сдерживая дрожь, поднимающую дыбом все волоски на коже.

С чего он решил, что у него нет аргументов в этом споре?

Ещё до знакомства с биологическим отцом он занимался поставками военной техники и программ быстрого реагирования на внутренние планеты Содружества. Пришлось монтировать системы ПВО и на Тэрре. И он прекрасно помнил не только общие схемы, но и коды защиты, настройки. А пароль подобрать — не более чем дело техники. Или — одного техника.

Да, это предательство. Но его уже объявили предателем и даже осудили условно.

Осудили по одному только слову кровавого эрцога. Так пусть же ложь станет наконец правдой.

История сорок вторая. Кровь с ножа

«Гойя», открытый космос

— Почему ты взялся его защищать?

Это Колин. Зачем он спрашивает? Он же понимает, что звери друг друга не предают, не лгут. Они не умеют, не могут.

Энрихе затравленно молчит, но лендслер требует понятного другому человеку ответа. И иннеркрайт бормочет:

— Не знаю… Он свой… живой. От него молоком пахнет.

— Слыхал такие аргументы? — усмехается лендслер, но глаза у него серьёзные и страшные.

— Кончай мучить парня, — отвечает ему худой и черноволосый.

Кто это? Это? Это командир Южного крыла Империи, генерал А… А…?

* * *

— У меня салфетки кончаются, — генерал Абэлис коснулся очередной изысканной бумажной лодочкой лба Энрихе.

Иннеркрайт обвис в кресле и дышал тяжело, с хрипом. Он был мокрым, как мышь.

Внешне ничего особенного в капитанской «Гойи» не происходило. Лендслер даже, в общем-то, не допрашивал гостя. Но расспрашивал: глядя в глаза и выпуская из поля зрения лишь на короткие промежутки — глоток-два воды. И уже через час такой беседы Энрихе лежал в кресле, даже не пытаясь подняться.

Дарайя замерла в углу, превратившись в статую из редкого в освоенном пространстве синего акцидита — хоть и поделочного, но весьма дорогого камня. То ли свет так падал на неё, то ли зримым стал плотный кокон психической защиты.

Без защиты тут было нельзя — сама атмосфера капитанской давила, как многометровая водяная толща. Не давала дышать, а если лёгкие выпрашивали-таки вдох, тяжёлый воздух закупоривал лёгкие.

— Он похудел у тебя на три кило, не меньше, — поморщился генерал Абэлис. В каюте явственно пахло не человеком — зверем. — Бросай, право. Я тебе уже раз десять поверил.

— Дело не в тебе. Ему не дали «перегулять» своё состояние. Теперь нужен стресс, чтобы полностью вытащить человека из того, что ты видишь.

— Ты уже из меня человека вытащил!

Комкрыла тоже выглядел не лучшим образом. Загар скрывал бледность, но не синеву на висках и под глазами.

— Тогда иди пройдись, я ещё не закончил, — с каменным лицом предложил Колин.

Лендслер улыбчивостью и раньше не страдал, и было непонятно, угнетает ли его самого им же созданная тяжесть.

— Думаешь, он потом тебе спасибо скажет? — комкрыла поискал глазами салфетки. Не нашёл. Однако дежурного не позвал.

— В гробу я видел его спасибо. Но я должен быть уверен, что помутнения рассудка у Энрека на Тэрре не случится. Я не собираюсь за ним бегать.

— На Тэрре?

— Не делай такое лицо, словно не понял. Кое-что мы сообщили Драгое по выделенке, но в подземелья мне придётся лезть самому. Коды защитного купола можно ввести только на месте.

— Сумас… — хотел возразить генерал, но оборвал сам себя и обречённо махнул рукой. — Да иди ты хоть к кошачьей матери, спорить с тобой. На шлюпке?

— А как ещё? Время дорого. О, смотри-ка, глаза почти прояснились…

Лендслер, склонив голову к плечу, разглядывал Энрихе. Генерал Абэлис тоже встал над иннеркрайтом: меняющие цвет глаза нежданного гостя, его странные интонации и жесты, пробивающиеся сквозь лоск манер — всё это он уже изучил в подробностях.

— Ты полагаешь, Энрек действительно так опасен?

— Трудно сказать… Но человека пополам порвать может, если ему что-нибудь померещится. Думает он как зверь. В этом состоянии вообще иначе воспринимаешь реальность. Переболеет — тогда будет контролировать себя лучше.

— Как ты? — невесело сыронизировал комкрыла.

* * *

Энрихе на миг открывает глаза. Лицо у генерала Абэлиса синеватое, покрытое испариной. Ему трудно находиться рядом с теми, внутри которых нервничает и ворочается полусонный зверь. Он не знает, как ему повезло, что полусонный.

* * *

— А что, созрели новые претензии? — лендслер поймал и удержал взгляд генерала.

— С чего бы? Ты невыносим, как и всегда, — комкрыла вздохнул, повертел головой, но из сухого в каюте осталось только расшитое декоративным узором полотенце. — Только один человек на моей памяти мог тебя не просто терпеть, и того ты пытаешься сейчас угробить.

— Вот потому я и должен лететь на Тэрру.

Генерал Абэлис, поколебавшись, взял полотенце, наклонился к Энрихе и стал вытирать ему лицо.

— Это не заразно, хотя бы? — спросил он, аккуратно и тщательно убирая пот.

— При контакте? Вряд ли.

— А как?

— Мама в детстве говорила — не ешь с ножа, придёт вашуг, уведёт с собой душу. Часть правды в этом есть. Мне попалась потом старинная история про то, что посредником духу зверя служит именно холодное железо. Вот это мы с тобой сейчас и проверим.

* * *

Странный звук шелестит и тянется во внезапной тишине, как нитка из скрученной шерсти.

Энрихе трясёт головой, выпутываясь из звука, и заставляет себя смотреть, но видит лишь спину генерала Абэлиса и тёмные глаза Дарайи — материнские, тёплые.

— Какой красавец, хоть и однолезвийный, — удивляется комкрыла. — А у нас больше в ходу кинжалы.

— У нас тоже, но кинжалом неудобно бриться. — Вроде как шутит лендслер.

— И что, парня надо совсем зарезать? Или обойдётся кровопусканием? — Комкрыла тоже пытается шутить.

Дарайя бестрепетно наблюдает за происходящим. Крови она не боится.

* * *

— Спирт есть?

— «Акватика». 72 градуса. Подойдёт?

— Дашь ему запить. Если просто кровью напоим — может открыться рвота.

— Чьей кровью?

— Его собственной. С ножа.

— Мракобесие какое-то… — Генерал Дайего Абэлис передёрнул плечами, но бутылку принёс и в стакан чего надо налил.

— Теперь держи его: дёрнется не к месту, а нож острый.

— Может, позвать кого?

— Лучше без лишних глаз. Не бойся, удержишь.

Энрихе вскрикнул, и по его телу прошла судорога. Но той, сумасшедшей звериной силы в нём уже действительно не было.

— Всё, — сказал Колин, вытирая окровавленные руки о вышитое полотенце. — А ты боялся. Сейчас очнётся и полетим. Спасибо, что помог. И… — Он оглянулся на Дарайю. — Проводящую нужно отвезти на Кьясну.

— Я бы ещё погостила на этом удивительном корабле, — улыбнулась эйнитка, превращаясь из статуи в женщину. — Должен же кто-то вас ждать.

— Это может быть опасно для тебя, — нахмурился Колин.

— А может быть и не опасно. И в таком случае вам трудно будет обойтись без меня, — она расправила юбки и улыбнулась. — После.

— Лучше бы не рисковать, — покачал головой лендслер. — И без того рискуем без меры.

— Как знаешь, Носящий зверя, — Дарайя встала. — Я передам Айяне, что ты помнишь. И думаешь о ней. Да и мальчишку вашего заберём, если что. Взяли бы и этого, — Она кивнула на безвольное тело в кресле. — Но отец не отдаст. Вот тут уже ни при каком раскладе, как у вас говорят. Торопись, лендслер. Паутина неспокойна. Если ты не полетишь…

— Я знаю, — нахмурился Колин.

— Тогда — удачи тебе. Хотя вряд ли в этом мире есть слепоглухонемая удача.

Эйнитка тенью выскользнула из каюты. Лендслер тоже поднялся, наклонился к иннеркрайту, похлопал его по щекам, приводя в чувство.

Комкрыла, генерал Абэлис, окинул тоскливым взглядом дефлорированную капитанскую и поднял с пола испачканное кровью полотенце.

— Знаешь, почему я выбрал когда-то Армаду? — спросил он то ли соседнюю стену, то ли пульт. — Я хотел более простой жизни. Безо всей этой мистики, которой забиты мозги в Сороднениях. Мне казалось, что хоть где-то можно жить сообразно законам человеческой мысли, а не биться в невидимых сетях причинных нитей. Как я ошибался.

— Тебе уже перевалило за сто, не пора ли наплевать на утраченные иллюзии? — повёл плечами Колин. — Мир таков, каков он есть. И полагать, что люди определяют его законы, может только щенок, которому хозяин впервые налил в миску молока и тычет туда мордой. Ты не слепой и не глухой, это заметил ещё Адам.

Дайего вздохнул. Меньше всего он сейчас был похож на умудрённого опытом столетнего капитана.

* * *

Уже в шлюпке Энрихе ощутил вдруг холод и сосущее одиночество. Но и силы постепенно возвращались к нему.

Зверь не ушёл, он всего лишь дремал: мышцы наливались энергией по первому зову. Но что-то родное душе удалилось, и иннеркрайт начал тосковать по утраченной части самого себя.

Энрихе стало зябко, и лендслер накинул ему на плечи куртку.

Куртка пахла чужим телом, хранила чужое тепло. Иннеркрайт пригрелся, начал дремать. Ему снилось то, что было явью совсем недавно. То, что было с ним в капитанской каюте «Гойи».

Внутренним зрением Энрихе видел там совершенно иное, чем внешним.

Он видел, как горы вырастали на лезвии тайянского клинка, и солнце садилось сквозь солнечное сплетение.

Стороннему наблюдателю происходящее показалось бы весьма обыденным и банальным. Располосовали ладонь, провели по губам…

Этой обыденностью и отличается настоящий обряд от дешевого спектакля.

Над Тэррой

Из отчёта импл-капитана Пайела

Скорость после выхода из прокола была такой, что мимо Тэрры «Персефону» протащило.

Потому, переполяризовавшись, читай, развернувшись, мы и успели засечь самое начало сражения. Когда корабль-брандер отстрелил своё массивное «пузо», и один из сторожевых кораблей Содружества обратился в плазму.

Дальше я не знаю, что было на орбите. Мы стремительно гасили скорость и неслись к планете, чтобы выпасть на неё рассветным дождём из тяжёлых и лёгких шлюпок. За нами с минимальным запаздыванием шёл «Критик», обеспечивающий и шумовое прикрытие, и огневую поддержку.

Остальные корабли, расправившись с тяжёлыми сторожевыми судами, веером охватывали спутниковую оборону планеты.

«Персефона» выскочила на линию поражения первая, прямо из-за солнца, когда радары ослепли на один долгий миг. А через секунду компьютерам спутниковой обороны было уже проблематично считать, сколько маленьких пчёл движется к Тэрре, потому что защитный пояс был атакован кораблями крыла.

А «Персефона» всё неслась вниз, не отвлекаясь на стрельбу.

Мы выплюнули завесу аэрозольно-дипольных помех, «ослепляющую» системы наведения противника. Работало радиоподавление на «Критике», заточенном под создание помех.

Маскировка и разночастотная буря в эфире дали обоим кораблям возможность невредимыми войти в тропосферу. Пара минут, и спутниковая ПВО стала нам до лампочки.

А вот эскэперов всё ещё стоило опасаться. Только их пока что не наблюдалось. Что-то долго они раскачивались и обалдевали от сообщений со станций орбитального слежения.

Наглость в нашем случае оказалась лучшим оружием. И когда, достигнув стратосферы, мы выпустили шлюпки, они проскочили в ближнее воздушное пространство Тэрры практически все.

Я услышал в наушнике приглушённый мат, «Критик» прикрыл нас сбоку, но стреляли уже наземные ПВО, гораздо менее убойные, чем те, что болтаются в термосфере планеты.

Оставалось преодолеть силовой купол над поместьем кровавого эрцога — сложное магнитное поле с диамагнитными завихрениями.

Магнитка — это не так страшно, её снесут вместе с наземными контрольными вышками идущие впереди тяжёлые шлюпки. А вот домагнитка… Эту коварную тварь нам придётся «бурить», выискивая дыры в пляшущих силовых потоках.

Наша масса слишком велика, чтобы просочиться, высчитав дыры в контуре защиты. Да и скорость сбрасывать нельзя. Время сейчас дороже всего.

Мы неслись вниз, вращаясь, как сумасшедшие. Не снижая запредельной для атмосферы скорости. Этот бешеный ритм захватывал до последней сплющенной перегрузками клетки.

Мне казалось, что я слышу, как тяжело дышит Дерен. Или это в ушах сопело и чавкало?

Карта подземелий на моём браслете мигала, притягивая взгляд. Мы словно бы неслись под землю.

— Дерен, эбит рэ! Ни Хэда не видишь! — раздался в наушниках голос Роса, и мы вильнули вбок.

Эскэперы. Ну, наконец-то. Я уж думал, никто за нами и не погонится. Нехорошо, право, так клювики разевать. Это не мама летит птенцов кормить.

Справа полыхнуло так, что навигационная система «двойки» ослепла на пару мгновений.

Судя по сообщению с «Критика», это ударом с орбиты снесли одну из пяти силовых вышек, генерирующих магнитную защиту Алдиваара.

Кусаемся, да? Бывает…

Шлюпка вздрогнула, отдавая заряд.

— Дерен, хэммэт тэ мае! Не стрелять! Выполнять основную задачу!

— Рука дрогнула, господин капитан.

— У меня тоже сейчас чё-нибудь дрогнет! На тридцать градусов уходи, вест к надиру!

— Есть, тридцать.

— И отдай всё напряжение на щит, чтобы соблазна не было. Стрелок, эпитэ а матэ!

Хотелось ругаться дальше, и я замолчал.

Второй пилот тоже выругался, но неразборчиво, сквозь сжатые зубы.

Вторым я посадил Эмора. В воспитательных целях. Ему тоже без меры хотелось стрелять.

Дополнительным грузом со мной в шлюпке летели Келли с Дейсом и один из наших техников, Ико Лемель. Проблемка у него имелась — на стандарте плохо говорил, но мы понадеялись, что физиомат — он один для всех.

Больше в «двойке» мест не было — Дейс и Лемель и так лежали на полу, в реанимационных капсулах вместо противоперегрузочных ложементов.

— Капитан, «сетка», — предупредил Дерен.

Я уже тоже видел на экране постоянно меняющуюся «вязь» домагнитной защиты.

Словно сети или силки раскинулась она в небе над Алдивааром. Его называли поместьем, но с виду под нами был небольшой город. Наверное, секундами раньше тут жила и родня кровавых эрцогов, и прислуга.

Сейчас там было ничего не разобрать в дыму и светочастотных вспышках, пока ещё частично отражаемых куполом защиты.

Взвизгнул силовой щит шлюпки — нам прилетело от своих по касательной. С надсадным воем обрушилась ещё одна вышка.

Корабли били с орбиты с чудовищной силой, проминая защитное поле, вспахивая город вместе со зданиями, испаряя бетон, железо и пластик. Но магнитная сетка всё ещё держалась и не давала пробиться шлюпкам.

— Дерен, вниз по спирали! Эмор — мордой в экран. Первая брешь — наша.

Тряхнуло от ближнего взрыва. Сопровождающие нас тяжёлые шлюпки тупо шли тараном на головное здание наземной системы ПВО.

Даже если защитное поле они не пройдут, взрыв антивещества скоро даст такую температуру, что компьютерные мозги потекут и за периметром. А на грунте поймут, что у нас самые серьёзные намерения, к чему они здесь, в тылу, совсем не привыкли.

— 24/40 — завихрение поля!

Завихрение — это такая воронка в домагнитной сетке защиты. Не 100%, но, может и проскочим.

— Жми! — скомандовал я.

Дерен что-то насвистывал себе под нос. Он успокоился — события развивались веселее некуда. Нас кидало так, что адреналина уже хватало и без стрельбы.

Завертело, подбросило… Проскочим или нет?

Хэд! Хорошие компьютеры на Тэрре!

Я думал, Дерен заложит вираж, но он перевернулся пузом вверх и снова вошёл в ту же воронку, но не вертикально, а под углом градусов в сорок.

Шлюпку провернуло, словно в гигантской мясорубке, и выплюнуло. И мы понеслись к земле не снижая скорости.

Только теперь я увидел внизу не сполохи огня в дыму и пляску силовых линий, а рассечённый гигантскими рытвинами каменный город. С башенками и подвесными садами, что всё ещё скользили в вышине над агонизирующим силовым контуром.

— Капитан, можно? — прошептал Дерен.

Я понял, о чём он.

— Стреляй уже, Хэд с тобой, — сжалился я.

Перед нами вырастало из облаков головное здание компьютерного центра с жабрами вентиляционных шахт, спрятанных под землёй электронных мозгов.

Трудно первому прорвавшемуся не всадить светочастотный прямо в жабры такому отличному монстру.

Тэрра, Алдиваар — родовое поместье эрцогов Дома Нарьяграат

Из отчёта импл-капитана Пайела

Внизу нас совсем не ждали. Кто ж так воюет?

Разве что в хаттскую войну допускали на грунте бои, превращающие планету в иллюстрацию для постапа. Вот только хатты были врагами, а сейчас…

Миновав выжженную светочастотным рытвину в плотной застройке вокруг замка, мы сели, подавив огнём слабое сопротивление наземной защиты.

Система навигации шлюпки отмечала искорки прорвавшихся следом за нами двоек: одна, две, сразу восемь, подчинённых общему смертоносному «танцу»…

Следом за «двойками» на Алдиваар посыпался десант с «Персефоны» и «Критика». Вот этих стратосферных прыгунов в тяжёлых доспехах купол отсеять не мог: малый вес, низкая скорость.

Экипировка бойцов выдерживала самые адские перепады температур. И это было кстати, потому что внизу наши корабли презентовали как раз филиал ада.

Светочастотные удары с орбиты выжигали рвы и проплешины в плотной застройке Алдиваара, выбивали фонтаны пара из агонизирующей канализации.

Системы ПРО захлебнулись, и теперь земля Тэрры взбрыкивала от домагнитных разрядов тяжёлых шлюпок, утюгами ползущими над зданиями.

Видимость на грунте была близка к нулевой, связь давили с обеих сторон, и я метался по пылающему полуразрушенному поместью кровавого эрцога, ориентируясь на звериное чутьё. Собирал бойцов. Вниз нужно было идти хоть и небольшой, но группой.

Я предусмотрел несколько вариантов. С заменами, потому что не все десантники долетают до грунта. Но человек двести нужно было собрать.

И уберечь в этом аду Дерена. Я не знал, смогу ли почувствовать, где прячутся эрцог и его братец. Как их найдёшь, если под поместьем — многокилометровый многоуровневый лабиринт?

Вспышки светочастотных вынесли мозг системе распознавания шлема, а снять его я не мог: вокруг всё пылало, и анализатор захлёбывался, не успевая оценивать агрессивность среды. Пришлось спрятаться за бетонной стрелой навигационной вышки. Здесь защитный периметр замка ещё держался, и это оберегало нас от падающих сверху пылающих обломков. Но становилось всё жарче.

Домагнитка скафандров пока справлялась с температурой, а вот радиация уже зашкаливала. Нужно было срочно спускаться вниз. Долго на поверхности находиться в таком режиме было нельзя.

Да и медлить нельзя. Противовоздушная защита на Тэрре вряд ли старой системы, а значит, она имеет вторую, а то и третью линию защиты. Сейчас переключат управление периметром на резервные подземные блоки, и магнитное поле над нашими головами начнёт затягивать «раны».

Пробиться наверх — тоже будет потом отдельной задачей. Когда сумеем захватить эрцога.

О том, что не сумеем — я даже не думал.

Группа десантников постепенно собиралась вокруг меня. Ребята прорывались к нам, ориентируясь вообще уже не понять, на что. Но слишком медленно. Разброс по приземлению оказался критическим.

Набралось пока человек пятьдесят, но ждать я больше не мог.

Поискал глазами Дерена: парень стоял, привалившись к стене, глаза закрыты. Что это с ним опять?

Схватил за плечи, встряхнул…

— Не могу, капитан, — прошептал он. — Что-то не пускает. Не слышу ничего, и давит. Со всех сторон давит…

Я выругался. Оглянулся на Эмора — тот выглядел лучше, но у него и чувствительность меньше.

А у меня, видимо, ещё меньше, потому что в моей голове всё тикало как надо, без «не могу» и «давит». Но кроме плана лабиринта, закачанного в спецбраслет, никакой «лишней» информацией я и не владел.

И как я теперь должен ловить этих проклятых свиней⁈

Хэд… Мне-то казалось, что просчитано всё… Кроме нечеловеческих возможностей кровавых ублюдков!

Нужно было менять тактику. И на всё про всё боги отводили мне сорок четыре минуты.

История сорок третья. Изнасилование как способ

Тэрра, Алдиваар — родовое поместье эрцогов Дома Нарьяграат

Агескел Сейво Эйвори, сводный брат Энселя Айиктана Эйвори, эрцога Дома Темного королевского граната, почти не спал последние трое суток. Бессонница измучила его.

Не помогли ни лекарства, ни проверенные приёмы психического контроля. От бессилия и невозможности справиться с болезнью он страдал больше, чем от самой болезни.

Врачи настойчиво рекомендовали аке (сводному брату) наладить режим дня: завтракать, обедать и ужинать по часам, ходить пешком, начать практиковать лёгкий физический труд на свежем воздухе.

Энсель рыдал от умиления, просматривая голозаписи врачебных консилиумов, а Агескел злился, беспомощно перебирая неудачи и обиды последних дней.

Неудач хватало. Даже те из ментальных практик, что давались раньше в одно касание, вызывали теперь пустоту в груди и пляску вестибулярного аппарата.

Он по-прежнему видел паутину. Видел динамический хаос её разноцветных нитей, колебания силовых узлов. И траектории судеб в поле этого странного аттрактора как и прежде затягивали его сознание в свои лабиринты.

Но стоило Агескелу «качнуть» хотя бы самую малую нить судьбы, как ментальное пространство выплёвывало его. Унизительно и резко, словно неуклюжего неофита. Бросало навзничь, издевательски запуская стены комнаты каруселью.

Раз за разом аке рвало, и тошнота запиралась только горечью во рту, когда последняя желчь оказывалась на шёлковых коврах.

Паутина больше не принимала в себя Агескела. Она словно бы разлюбила его, оправдывая женский род самого этого слова — паутина.

Аке искал причину, размышляя с ужасом, не заразился ли он какой-то особенной болезнью прогрессирующего бесчувствия от брата? Не является ли недуг наследственным, родовым? Ведь общие корни у братьев всё-таки были.

Он мог бы обратиться к генетикам, но как расписать свою слабость перед неподконтрольными тебе врачами? Поставить им задачу, а потом — удавить всех, кто сумеет доискаться причин? Уничтожить вместе с лаборантами и гнусными институтами?

Аке нервничал, а брат его перекупал осведомителей и наводнял обитаемое пространство шпионами, опасаясь мести Локьё.

Впереди был большой приём на Домусе. Энсель знал, что «синий эрцог» явится на него обязательно. Вряд ли он проглотил нападение на признанного сына.

Уже сам ход — объявить презренного полукровку, Энрека Лоо, наследником — был изощрённой местью всем старым Домам с их разветвлёнными родовыми связями.

И после неудавшегося устранения мальчишки эту плохую шутку оставалось только запить хорошим липовым вином из подвалов Джанги.

Локьё не уймётся, не в его это духе. А о том, чтобы выковырять эту лысую гусеницу из её родового дупла, рано даже мечтать. Хитёр. Он и Энрека вкинул, чтобы отвлечь от настоящего наследника. Понимает, что полукровку всё равно уберут, пусть только высунет свой длинный нос с Тайэ.

* * *

На четвертый день, когда к изнуряющей Агескела бессоннице добавились слабость и головная боль, Энсель тоже заволновался.

Он сам пригласил для консультации известных врачей, не обнаруживших, впрочем, ничего выдающегося или неясного.

Докторишки были строго допрошены, но не признались в глупости. Причинами болезни аке были названы и переутомление, и «синдром правителя», и ещё масса нервных недугов с красивыми длинными названиями и размытыми симптомами.

Но кровавый эрцог, не имея способностей ощущать паутину, по лицам читал превосходно и видел врунов насквозь. И он взбесился.

Энсель устроил умникам реальное светопредставление. Старший брат был почти лишён психической силы, но человек и без лишних премудростей может многое сотворить с другими, были бы деньги и власть.

Психотропные вещества легко распыляются в воздухе или наносятся на предметы, специальные приборы могут генерировать колебания, избирательно нарушающие самые разные функции мозга, а фразы и жесты, подчиняющие чужое «я», были проработаны ещё века и века назад.

Эрцог дома Нарья знал о психотропных веществах больше любого врача. И практика у него тоже была отменная.

Он мог ввести в транс даже самого подготовленного психофизиолога. Подчинить, раздавить, обезобразить.

Деятели науки всю ночь развлекали эрцога. Они скакали перед ним в непристойных позах, любили друг друга в извращенной форме и остались живы лишь потому, что он решил подарить им голозапись этого незабываемого визита.

Всласть поиздевавшись над врачами, Энсель ощутил небывалый душевный подъем. Вот тогда-то он и посоветовал брату выбросить из головы свои сверхъестественные страдания, вернуться к сексу и излишествам, а там организм сумеет взять своё.

Агескел подумал-подумал, и решил последовать доброму совету.

Секс всегда давал аке силы. Особенно хорош был секс с детьми и девственницами.

Ключом здесь была невинность, замком — резкое изменение ближнего будущего жертвы. А это было сродни изменениям паутины.

Имело смысл и принесение кровавой жертвы. В идеале — невинной.

Планирование грядущего всегда нуждается в кровавом толчке, но невинность имеет особенные смысл и цену.

Кровь не равна точно такой же крови. Важно не количество, а убеждения, возраст, невинность.

Энергия невинной крови привязана к текущему миру. Её сила пока ещё не растворена в сущем, чтобы породить новое. Бесхозная, бродит она, то поднимаясь над бытием, то опускаясь вниз и вызывая всплески насилия в физическом мире.

Подчинённая воле, сила невинной крови даёт возможность продавить далеко отстоящие по связям события. В ранних религиях этот феномен использовали достаточно широко: бросая девушек и младенцев в разбушевавшееся море, чтобы унять непогоду, или оставляя в лесу, чтобы вымолить урожай.

Девственность — невинность высшего рода. Суть девственной силы — в целости психоэнергетического кокона будущей матери, мощного природного щита, сохраняющего в женщине изначальную причинность связей, делающую любую девственницу ровней Матери Тёмной.

Ненадолго. Потому что женщины мало что ценят меньше, чем девственность.

Но чужая глупость — знающим не помеха. И сейчас Агескелу больше подошла бы именно девственница, чья сила полностью уходит в того, кто насилием разрушает целостность её первозданных связей.

Целостность кокона — гарант единства с Паутиной, мощью её и сутью. Потому девственного даже боялись в периоды дикости человеческого рода. Не каждый мужчина в темные века человечества считался способным «нейтрализовать», как это тогда называлось, девственницу.

Нейтрализовать, впрочем, несложно, сложнее научиться использовать её энергию в своих целях.

Эти мысли успокоили аке. Что-то в нём посчитало, будто, принеся невинную жертву, он сможет хотя бы уравновесить себя, успокоить. А может, повезёт и восстановить силы за счёт чужой целостности.

Девственниц в подвалах Алдиваара хватало. Он не уделял им внимания последние недели, а поступления по давно заведённой традиции продолжались каждый восьмой день, и значит — выбирать было из чего.

Вот если бы достать девственницу-эйнитку… Эйниты умеют выстраивать энергетику и у молоденьких женщин. У такой — не просто природный кокон — уникальный бастион на дорогах причинности.

Сила девственности при нужном воспитании может быть настолько велика и ценна для общины, что многие из адептов-женщин у эйнитов вступают в сексуальный контакт только тогда, когда вопрос целостности кокона для них уже полностью решён, и даже рождение ребёнка не может нарушить его.

Секс с адептками Тёмной Матери может стать смертельным для неподготовленного человека. Но если раздобыть совсем молоденькую…

Губы Агескела повлажнели, а кровь устремилась к гениталиям. Но тут же программа-секретарь напомнила ему о давно согласованном визите.

Живых секретарей аке не держал. Слишком многие родовитые семьи мечтали пристроить отпрысков в приёмные сильных мира сего, а Агескел был гневлив и несдержан.

Вот сейчас он бы просто удавил секретаря его же одеждой, а куда потом девать труп, у которого сотни любопытных родственничков?

В приёмной уже томился очередной зануда-учёный. Напыщенный, разодетый, причёсанный по последней джангарской моде.

Его камзол цвета лепестков розовой лилии на закате был из лучшего шёлка, а пуговицы сияли нешуточной цены агатами — полосатыми, броскими, оскорбляющими само понятие Домов камня с их чистотой оттенков.

Подлые научники не принимали покровительство ни одного из Домов. Они держались собственным кланом, различая роды своих низких занятий по излюбленным цветам плебейских многоцветных камней.

Агескел поморщился и вошёл, кивком приняв приветствие некого Дорелло Фьеороватти, мастера механики высшей ступени. Тьфу.

Аке напрочь забыл, что за дело было у глупого научника к эрцогу дома Нарья, пришлось заглядывать в витруальный блокнот.

Оказалось, научник просился с визитом к эрцогу, но аке по традиции не допускал до брата таких вот «слишком умных» гостей.

Люди глупы. И они тем глупее, чем лучше образованны.

Механические знания разума — тлен и разрушение для Вселенной, знания околопсихические — экзальтированность и самодовольство. Впрочем, эйниты, боргелиане и прочая шваль считают, что есть ещё некие духовные знания. Добавленные к этим двум, они якобы могут дать силу и путь. И лишь направление этому пути выбирает сам человек.

Любопытная ересь…

Агескел поморщился. Что-то подобное твердил ему ночью и Белый Гость. Мерзкая, разлагающая мысли змея.

Якобы человек и рождается, чтобы разделить относительно своей развитости добро и зло. Ведь человек был создан Вселенной как уникальный безмен, измеритель сути вещей, маркер белого и тёмного в ней.

Ересь, ибо нет такой веры в освоенной Галактике. И даже в самых старых религиозных книгах, вывезенных с Земли, — нет. А это — перворелигии. Их книга называлась библос, то есть просто книга.

Листал Аке и библос. Там говорилось, что перволюди ослушались бога добра и съели из рук бога зла некий плод, чтобы самим различать, что есть добро в этом мире. И были изгнаны из некого рая, где бог кормил и опекал дурней.

Людишки полезли не в своё дело. Вмешались в божественный промысел, за что и были наказаны. Не их дело решать, где добро, а где зло. Их дело служить этим вселенским силам. Чья победит, те и возрадуются.

Но радоваться службе богам люди не умеют. Со времён библоса они, как в шорах, мечутся между хорошим богом и богом плохим.

Это полезно. Религии с подобным разделением безопасны для правителей, ибо далеки от понятия о настоящем устройстве Вселенной, где правит только и исключительно Сила. А чья она…

Аке опять вспомнил Белого Гостя, и губы его против воли скривились.

Закон человека! Это ж надо было такое придумать!

Слабаки не могут жить без богов. Они не в состоянии нести на своих плечах ответственность за свои деяния. В их добре или зле виноваты боги, больше никто! И правитель может творить что угодно, ведь всегда есть кого обвинить в неудачах.

Религии во все века поддерживались правителями. Потому идеи Уходящих показались им ядом.

Это Рогад заявил тогда на демократичной Джанге, с трибуны на празднике Возрождения, что НЕТ никакого тёмного начала во Вселенной. Что ВСЁ — есть ослепительный свет, а гадость исключительно внутри каждого из людей. И поборов эту гадость, они будут свободны и счастливы. Поборов каждый в себе…

Просчитав кумулятивный эффект такого учения, психоаналитики ужаснулись. На Рогарда и его последователей началась нешуточная охота спецслужб, адептов основных церквей, сотрудников центров психического контроля (Рогард и их лишал работы, рассказывая о личном развитии внутреннего пространства).

Гонения становились нешуточными, и Уходящие сгинули, потому что бороться не посчитали нужным. Любая борьба порождала, по их мнению, агрессивные и бессмысленные энергии.

Впрочем, защищаться последователи Рогарда умели — среди них было достаточно учёных с мировыми именами, одаренных техников, психологов, генетиков. И в лапы спецслужб никто из основателей новой веры так и не попал.

Агескел полностью ушёл в свои мысли, а учёный ждал. Сначала терпеливо, потом покашливая слегка, потом — постукивая по дубовому паркету модной туфлей с позолоченной пряжкой.

Однако привлечь внимание достопочтенного брата Дорелло Фьеороватти не сумел.

Аке вынырнул из раздумий сам и воззрился на гостя, как на подёнку: что это, мол, за букашина тут летает? Я полагал, что за время моих размышлений она давно уже сдохла!

Учёный не смутился. Сильные мира сего славятся своими дурными манерами — так они скрывают забывчивость.

Брат эрцога дома Нарья явно запамятовал, что сам же и призвал Дорелло Фьеороватти, и сам определил ему задание.

— Глубокопочитаемый Брат, — Ученый шаркнул туфлей. — Я уполномочен советом техников представить вам план реконструкции защитного купола Алдиваара.

Аке нахмурился: а что не так с куполом? О собственном распоряжении он за хлопотами последних дней и в самом деле позабыл напрочь. И даже в блокнот занести забыл.

— Я не уполномачивал совет на такую глупость! — вызверился он на научника.

— Но вы дали распоряжение приступить к анализу защитных систем, который по традиции проводится раз в десятилетие, чтобы учесть все новые изыскания науки и внедрить их.

— А что, разве новые изыскания были? — ехидно спросил Агескел.

— Нет, но…

— Так чего ты тогда приперся?

Учёный откашлялся: от едкого неприятного взгляда брата эрцога у него запершило в горле.

— Осмелюсь напомнить глубокопочитаемому брату, что система защиты Алдиваара состоит из трёх куполов: магнитного, домагнитного и приливно-силового, самого древнего. Именно эта, третья купольная система, давно устарела. — Он развернул перед лицом аке голоизображение схемы всех трёх куполов. — Взгляните, вот здесь цифры его защитной способности. А вот здесь — историческая справка. Такого типа механизмы перестали использовать ещё во времена хаттской войны. Доказали свою бесполезность. Понимаете ли, эта простая механика…

— Она работает? — перебил Агескел.

— Разумеется, допотопные механизмы тщательно обслуживаются. Но дайте мне пояснить правильно. Комиссия давно пытается до вас донести особенность данного казуса. Дело в том что приливно-силовой купол — это третья, внутренняя, самая важная часть защиты. Но система его устарела. Это устройство не сможет защищать Алдиваар от налёта пиратов или орбитального удара. Светочастотные, а особенно новейшие полиспектральные лазеры пройдут его сквозь, даже не заметив. Он нас не спасёт. Он рассчитан на устаревшее оружие и слишком низкие скорости. Силовой купол способен удержать только стартующие с планеты, ещё не набравшие нужный темп шаттлы, запереть внутри тех, кто попытается бежать, покинуть поместье. Это бессмысленно. Если случится большая война…

— Это ты о чём? — аке нахмурился. Только они с братом знали, что третий купол был создан именно для того, чтобы запирать внутри разбегающихся из поместья крыс. Защиту вполне обеспечивали первые два.

Бывают дни, когда родственники особенно раздражают. И не нужно, чтобы они сумели стартовать с Тэрры безнаказанно. Для этого и построили третью линию «защиты» поместья. Не от атаки сверху, а от его же крыс.

— У тебя всё? — спросил аке нервничая.

Вот ведь ушлая зараза, этот научник. Почти докопался до изнанки, сунул свой напудренный нос куда не просили.

— Есть ещё одна проблема, — ученый, уловив недовольство брата эрцога, оглянулся на дверь, опасаясь стражи. Но продолжил: — Ручной часовой закрывающий механизм третьего купола. Он…

— Опять? — взревел Агескел. — Опять третьего?

— Он самый старый и ненадежный, — промямлил учёный и развёл наманикюренными руками. — Часовому механизму уже больше тысячи лет. Его чуть ли не с Земли привезли. Его невозможно подключить к интеллектуальной системе поместья. Это смешно — закрывающий механизм, который нужно включать вручную…

«Ну да, спуститься в подземелье и включить. И передавить всех родственничков. Что может быть лучше? — ухмыльнулся аке. — Никто не знает и не узнает, зачем нужна запирающая сила, кроме потомков тех, кто велел когда-то смонтировать её».

Агескел уставился на учёного, забавляясь его страхом, задержал взгляд на тонком морщинистом горле.

Сейчас удавить? Или пусть сначала шпионы за ним походят, узнают, один ли этот Фьеороватти такой умный?

— Оставь свои чертежи, я поизучаю их на досуге, — буркнул аке. — Часовой механизм исправно работает?

— Да, но…

— Ну, вот и убирайся.

Выпроводив научника, Агескел почувствовал прилив нервной, суетливой энергии и утком засновал по комнате.

«Кровь родственников — это ведь тоже вариант восстановления душевного равновесия, — думал он. — И пытки. Обязательно пытки. Да, тётушка Агатция? Я тебе устрою горящие кудельки волос на глупой куриной башке! Как это будет прекрасно! А рядом дядюшка Херций, созерцающий твои муки. Привязанный к креслу, с распорками в глазницах и зафиксированной тыквообразной лысой башкой!»

Агескел метался по комнате, вожделея мести. Грядущего официального Совета знати Домов камня он избежать не мог, а там всегда царило напыщенное ветхое ханжество, вызывавшее у него рвотные позывы уже вторую сотню лет.

Старые ханжи остепенились, конечно, когда им не по силам стало творить непотребства. Стали законопослушны.

А ведь тетушка прекрасно плясала когда-то в неглиже между бутылками с выпивкой. Как она научилась потом поджимать губы…

Впрочем, её ли это вина? Человек слаб. Ему так хочется немножечко власти, капельку чужой крови…

Чем его тётушка отличается от сотен других, родовитых-бездарных? Её призрачная власть — бумажки с гербами предков, деньги предков, авторитет предков. Сама она — не стоит ни эрго.

Это враньё, что сила обязательно должна передаваться по наследству. Эрцоги заводят сотни внебрачных детей, чтобы обновить кровь. Ищут и не находят.

Только Дом Аметиста уцепился за линию Рика Эйбола, но ни один генетик так точно и не сказал, что заставляет пробуждаться нужные гены. А потому — власть до сих пор лишь слова о власти. Враньё о некоем праве наследовать ложь да трупы.

И чем крепче твоя родовая власть, тем толще под нею подстилка из человечьих костей и мёртвых оболочек светлых идей. Так на чём будет стоять твой трон?

Мир устроен так, что лишь самые лживые и жестокие способны добиться власти. Душа ребёнка уязвима. Искалеченная в детстве или юности — она порождает цивилизацию жертв. Ей управляют силой и ложью.

Уходящие говорили о связи каждого с Изначальным. Но в чём она, эта связь, если мир — толпа трусов, по собственной воле бегущих на алтари для заклания?

Что они потеряли? Дух? Волю?

Они тянутся к другим искалеченным, намертво врастая в ячейки общественных структур. Они способны целыми днями выполнять бессмысленную работу ради своего места в человеческом муравейнике. Они мнят безопасным единственное место — свою личную клетку.

Освободи такое двуногое, и оно впадёт в ужас. Оно было отрезано от Вселенной, эту связь не сшить. Паутина пугает его до смерти.

И это хорошо. Любое государство устроено так, чтобы максимально успешно калечить своих будущих членов. Не покалеченному — государство без надобности.

Здоровый энергетически человек никогда не бывает одинок внутренне. Не стремится в чужие сети. Он гость самому себе и миру, сам себе муж и жена.

Такие разделяют с сородичами и партнерами только истинные совпадения, освобождая друг друга духовной связью.

И размножаются они чрезвычайно плохо, долго и тщательно, производя на свет таких же изначально цельных и самодостаточных.

Потому цивилизация жестко пресекает попытки настоящей духовной свободы, заманивая свободами телесными чернь, а эмоциональными — элиту. Ещё не пришло время повергнуть государства во прах.

Стоящим во главе известно: дверца клетки должна быть закрыта так, чтобы пленники даже не подозревали, что в клетке может существовать дверь.

Зато мышам даётся на выбор целых четыре угла. А так же самые разнообразные тренажеры и кормушки — для «самореализации», а по сути — для кормления налогами государственной машины.

Агескел любил следить за судьбами людей известных и популярных, которых государство, отработав, вышвыривало из системы, заставляя умирать в одиночестве, среди непривычных страхов. Любил он наблюдать и за малыми мира сего. Знал, что жертвы насилия идут иной раз в бордель вполне добровольно, стремясь наполнить опустевшее, но беря из себя всё больше.

Человек по определению глуп. А у глупого — грех не отнять самое дорогое. Целостное. Совершенное. Чему не знают цены.

Недаром соблазнять во все века было приятней монахов. Они носят в себе золото воздержания, редко осознавая его истинную цену.

Аке почувствовал, что мысли возвращают его к равновесию, и слабость в самом деле постепенно отступает.

Тогда, вызвав двух алайцев, он решил перейти к практике и отправился посмотреть девчонок и мальчишек из последней партии рабов.

Алайцы, зная вкусы работодателя, постоянно пополняли запас детей и девушек в подвалах Алдиваара. Среди миров Экзотики были и такие, где рабство существовало не только на бумаге в виде долговых обязательств.

Спускаясь в подвалы, аке заранее хмурил брови и стучал ножкой. Ему хотелось чего-то особенного. Тем более, что он был оскорблен не только Белым Гостем, но и рясоносцем из союза Борге. И жаждал теперь эйнитской или боргелианской девственности. И готов был хорошо заплатить.

Алайцы, услышав требования работодателя, призадумались. Связываться с эйнитами они почитали за телесный грех, а вот о боргелианах знали мало, слишком закрытой была секта, и предварительные обязательства взяли.

Глаза аке заблестели, губы выпятились в предвкушении. Он даже размечтался было о насилии над старым мерзавцем, который бежал из его подвалов.

В смотровой зал Агескел вошёл улыбаясь.

Экспонатов было дюжины две — разноцветие полуголых тел и волос, ауры в пятнах страха. Цельные ауры, ибо это являлось основой товарной цены. И показателем девственности. Кокон не заштопаешь.

Алайцы не посмели бы обмануть аке, они знали, что имеют дело с видящим. А он нервничал, опасался не увидеть того, что ему было доступно ранее. Но увидел.

И понял — страх и сомнения — вот что нарушило его уверенность в своих силах и сами силы! Страх.

Он рассуждал о нём так часто, но сам попал в эту клетку. Белый Гость всего лишь хитрый фокусник, напугавший его.

Он исцелится. Возьмет полдюжины тех, в ком свет наиболее ярок, и ему полегчает, наконец. Это лекарство всегда помогало, так стоило ли пенять на врачей?

Аке взял к себе в комнаты девчонку, следовало начать именно с девственной силы.

А хотелось мальчишку. В знак того, что оскорбление, нанесенное союзом Борге, смыто. Но алайцы пообещали, что будет и мальчишка. Из Сороднения. Этого стоило подождать.

Девчонка оказалась хороша. Гладкокожая, с опаловыми глазами. Очень широкими от ужаса. Она знала чего бояться — алайцы умели наказывать рабов, не портя товар.

Агескел велел приковать девушку к литому изголовью кровати, выпроводил слуг и развязал халат. Девушка беззвучно вскрикнула и вжалась в холодный металл изголовья.

Аке расправил плечи и потянулся затылком к воображаемому небу. Небо — терпеливый отец. Он любит всех своих непутёвых детей. Любит. Лю…

Агескел начал входить в транс, чтобы захват жизненной силы жертвы совпал с моментом физического удовлетворения. И вдруг в горле у него запершило.

Он закашлялся, шагнул к столику у изголовья кровати, чтобы взять бокал с водой, но колени ослабли и подломились.

Аке упал не на каменный пол, а на кровать, лицом в подушки. И не успел посмеяться над своей неловкостью, как ощутил под левой лопаткой раскалённый прут.

— Кто посмел⁈ — успел прошептать он, прежде чем багровая тьма выплеснулась из небытия и заполнила его лёгкие.

Девушка забилась в дальний угол огромной кровати и плакала, глядя как корчится в мягких подушках страшный уродливый человек.

Агескел пытался отдать голосовую команду и не мог. Он задыхался, не в силах поднять головы. Только голые волосатые ноги ещё немного подчинялись хозяину — дрожали и дёргались.

Аке подергался ещё пару минут и затих.

И тут же раздался тревожный зудящий звук, а по стенам побежали сияющие буквы.

Девушка закричала.

История сорок четвертая. Мясорубка

Тэрра, Алдиваар — родовое поместье эрцогов Дома Нарьяграат

Из отчёта импл-капитана Пайела

11 часов 52 минуты

Я не знал, что когда мы вышли из прокола над Тэррой, Агескела, незаконного кровавого братца, уже паковали в реанимационную капсулу и «на хозяйстве» оставался только сам эрцог дома Нарья — горбатый и страшный на вид Энсель Эйвори.

Не один, конечно, но психов уровня братца он возле себя не держал.

Дьюп говорил мне, что Агескел на порядок опаснее Энселя. Над Тэррой я ждал ментального нападения, готов был прикрывать своих людей…

Но минуты текли, а ничего экстраординарного не происходило.

Мы снесли электромагнитный купол Алдиваара, завалив генерирующие магнитку вышки, а сквозь домагнитку умелые пилоты шлюпок не враз, но просачивались.

Домагнитное поле неоднородно. Мы использовали резкую смену векторов скорости и естественные завихрения поля. Ну и понятно, что пилотов для атаки на Тэрру отобрали высочайшего класса, из тех, что умеют использовать для прокола минимальный домагнитный момент.

Прорвавшись к грунту, шлюпки сбрасывали десант и начинали равнять с землёй всё, что ещё стояло.

Тяжёлые корабли, распахав поместье прямо сквозь купол, вынуждены были прекратить это редкое развлечение и переключиться на подоспевшие эскеперы — более лёгкие, но и более многочисленные.

Мы временно лишились орбитальной поддержки, потому шлюпкам на грунте работы хватало.

Плохо было то, что разночастотное радиоподавление полностью убило связь над Алдивааром. Только прижавшись к земле мы начали использовать длинные волны и кое-как ловили «окошки» для коротких переговоров.

Наконец нам удалось запеленговать шлюпку, что несла вторую бурильную машину.

«Двойка» Роса выловила её в воздухе в самом прямом смысле этого слова и привела к нам.

Мы быстренько вытащили ценный груз. И тут же заработала первая бурильная машина, Келли успел её активировать.

— Кэп, я с тобой, — из повисшей над нами «двойки» выпрыгнул Рос, и она тут же рванулась вверх.

— Это, типа, чтобы не выпер? — прошипел я и закашлялся.

«Наоравшееся» горло болело, я то и дело выкрикивал в микрофон координаты, искажённые шифром, чтобы не оповещать противника куда именно мы собираемся лезть.

Теперь, когда бурильная машина заработала, тихариться стало незачем. Нас и так уже слышали.

— Это, конкретно, чтобы тебя прикрывать, — ухмыльнулся Рос.

В руках он держал тяжёлый десантный гэт, а морда, защищённая пластиком и домагниткой шлема, была предовольная.

Я нехотя кивнул. Не планировал брать его вниз, но ситуация сложилась такая, что сейчас нужны были любые свободные руки. Двести голов десанта я набрать не успел.

— Зараза ты, — оповестил я Роса.

Тот ухмыльнулся и подмигнул бледному Дерену — парня всё ещё плющило.

Бурильная установка крякнула и провалилась в проделанное отверстие сразу метров на двадцать. Келли — гений, точно в канализацию попал.

— Прямого запрета не было, — дёрнул плечами Рос. — Может, это грата моя — по подземельям за тобой лазить?

Грата… Слов-то каких от Дары набрался.

Я маякнул Келли, чтобы включал вторую бурильную установку.

Мы не собирались искать вход в туннели под основным зданием. Понятно, что у входа нас ждут, там сейчас вся охрана поместья засела. Потому мы и планировали вбуриться где-нибудь посередине этого дорогого борделя.

Спутниковая карта, дополненная сообщениями шпионов, у нас имелась. Хуже было с энергией для бурильной машины. Но батарей на сколько-то хватит, а там — как пойдёт.

Я приказал Неджелу оставаться на поверхности, собирать вторую группу бойцов и ловить шлюпки с третьей бурильной машиной и запасными батареями.

Повезёт — он нас догонит. Не повезет…

Рёв снизу оповестил, что бетон машине — как семечки. Эскеперы, словно хуги, закружились над нами, пытаясь точнее установить место, откуда доносится звук.

Наши шлюпки не оплошали, и хугам тут же стало не до нас.

Мы почти с комфортом десантировались в канализацию, чтобы внедриться в вентиляцию и прыгнуть ещё ниже, на верхние этажи лабиринтов под основным зданием.

Лезли в самое пекло, но страха не было — адреналин захлёстывал. Мы пробились. Вот она вам — непобедимая оборона Тэрры!

И ведь не новички были со мной. Понимали всю опасность нашего положения, а радовались как первогодки. Помню, на третьей боевой операции мне море казалось, как и сейчас, — в аккурат по колено.

До первого ранения (если, конечно, прошёл уже «боевой ступор») вообще ничего не боишься. Вот когда оторвёт руку или ногу, когда проваляешься пару месяцев в госпитале, тогда тебе уже не только адреналин диктует куда бежать, если «в ухо» орут команды, а по нервам лупит сенсорный приказ.

Башкой начинаешь думать. Но всё-таки и адреналин…

Я гнал ребят на максимально возможной скорости. Время тикало. Если успеют подойти корабли резерва, они отрежут нас от своих. И возьмут, если мы не сумеем взять в заложники гикарби и его братца.

А нам их не с руки брать живьём. Нужно убить и уйти раньше, чем нас застанет на планете резерв. А то найдутся потом защитники…

Только уничтожить. И успеть стартовать с планеты.

Адреналин и меня старался лишить осторожности. Но я боролся, дышал, как учили эйниты, и готовился к встрече на другом «полюсе» битвы. На ментальном.

Что будет, если я сойдусь с таким, как Локьё один на один (или один на двое), я и представить себе не мог. А потому всё казалось простым и легким. Найти. Замочить. И кислотой облить. Чтобы генетики потом не попользовались.

Иногда я закрывал глаза, чтобы сосредоточиться, но тут же открывал их. Темнота заставляла меня вспоминать Влану.

Я вздрагивал, выныривал из адреналиновой реальности в обычную, словно бы просыпался. И уже совсем другими глазами смотрел на каменную крошку, пропитанную кровью тех, кто пытался не пропустить нас ниже.

Мы бурили, спускались, отстреливались, опять бурили…

А потом машина захрюкала вдруг с какой-то зверской энергией. В наушнике засмеялся Дейс, видать, они с Келли чего-то там опять намудрили…

Но эффект был налицо — усиленный бетон поддался, и мы рухнули вместе с машиной прямо в лабиринт пестро раскрашенных коридоров.

И вот тут началось уже по-настоящему. Визг слуг, сполохи автоматических светочастотных орудий, фальшивые голоцели, мечущиеся по стенам, открывающиеся в полу или стенах проёмы, откуда валила охрана.

Земля то и дело вздрагивала — видимо наши корабли иногда посылали и нам выстрел другой.

В какой-то момент погас свет, а потом я заметил, что Дерен повеселел, да и меня оставило последнее беспокойство.

Может, наши нечаянно Агескела пристрелили? Обрушили коридор, завалили бедолагу обломками?

«Дерен? — позвал я. — Что думаешь?»

«Думаю, что это не человек был. Автоматика. Читал о таком. Свет погас. Значит, энергетический контур поместья разрушен. Видимо, сдохла и психомашина».

«А я почему не?..»

Выстрел. Ещё.

«Машина — не человек, чтобы под вас подстроиться. Видимо, не по всем диапазонам били».

Я хмыкнул. Дерену видней, но… Где же тогда Агескел?

Копит силы для личной встречи?

Как мы пробивались по этажам лабиринтов Алдиваара, как шли по своим и чужим трупам я рассказывать не буду. Не умею я такое рассказывать. Пробились и пробились. Навыка у нас было больше. И жестокости больше. И наглости.

Война — это наука уничтожать человеческие массы максимально быстро и эффективно. И выглядит она соответственно. Для тех, кто смотрит снаружи.

А изнутри…

Я часто замечал, что «свои» и «чужие» на войне — это примерно как люди и макеты из симмаркета, которые демонстрируют одежду и даже способны поболтать о погоде, но внутри у них не кишки.

Видимо, так психика защищается от реальности. Социальное давит на нас, ставя табу на неприкрытое насилие. Биологически возможность осуществить насилие — большой соблазн для людей. Мы подвержены этому искушению гораздо сильнее, чем способны представить.

В первый раз стрелять в людей страшно, во второй — ты «исполняешь приказ», в третий — уже способен считать удачные попадания.

Так что или ты забываешь потом самого себя и выкидываешь сделанное из головы (а не умеешь — ложишься на кушетку психотехника и тебе помогают забыть), или ты псих, и всё тебе экшн.

Но я не псих. И смотрю в такие моменты словно бы отстраненными, чужими глазами. И лучше в подробностях не вспоминать, что делал и как.

Только для отчёта командующему: вбурились, ориентируясь по съемкам из космоса и информации, переданной боргелианами, а потом и Энреком Лоо, что было слегка неожиданно, прошли вниз по канализации 45 метров, вбурились в вентиляционную шахту, вышли на верхние уровни подземелий. Там подоспел Неджел, втащили дополнительно третью бурильную машину, подключились к местному кабелю и в течение 18 секунд, пока противник его не обесточил, работали от сети. Потом снова пришлось бурить «на резерве», но мы уже были близко к нужным нам ярусам.

Всего-то 40 секунд наши противники размышляли: взорвать нас вместе с частью своих лабиринтов или нет, и тут взрывать стало поздно — мы провалились в самое сердце внутренних коридоров.

Охрану просто размазали по полу, пустив накатом бурильную машину. За спиной я приказал не оставлять никого. Гражданских тоже, включая женщин. Никогда не знаешь наверняка, кто будет стрелять тебе в спину.

Под визг этих самых женщин, под запах горячего камня и палёного мяса, мы и двигались по норе, где обычно развлекался Агескел.

Скульптуры из сушёных людей в нишах, порнографические картины на стенах… Хватит подробностей?

Кто сегодня в этой норе хозяин, я заподозрил, только увидев возникшее над нами гигантское голо.

Оно не помещалось в узком каменном коридоре: голова ушла в потолок, а весь правый бок — в стену. Однако понятно было, что фигура горбатая.

— Это не гикарби! — Неджел полоснул из гэта по стене, пытаясь найти голотрансляторы.

— Вот раздуло урода, — буркнул Рос.

Пилоты понимали, что тихариться смысла уже нет. Враги нас видят, просто они налажали с изображением.

— Не урода — ублюдка, — поправил я.

И кивнул Келли, чтобы начинали засыпать коридор сублимированным порошком живых кристаллов. Нужно было пробиться ещё ниже, а резервы буровых установок истощились.

Живые кристаллы запрещены к применению на заселенных планетах. Хартия 118-я Совбеза «По вопросам общего обитаемого пространства». Положение о пригодных для жизни мирах номер 224 п.5, приказ Управления по биогенетическим разработкам, параграф 12/4. Наизусть, хэммет та мае, в Академии учили.

Но Колин велел использовать любое оружие. По необходимости. А необходимость была: минуты текли, словно в песок.

Я посмотрел на голограмму. Эрцог красавчиком не уродился. Но самомнение у него оказалось на высоте: метрах в полутора над нами примерно.

— Чего висим, кого ждём? — спросил я голограмму. — Звук заело?

— Недолго мучилась старушка в высоковольтных проводах, — пошутил Эмор.

Я фыркнул. Шутка была исключительно бородатая. Ещё в учебке её слышал.

Пискнула «готовность к активации». Я нажал «подтверждение», и техники начали распылять воду.

Кристаллический порошок взбухал пеной, проникал в малейшие трещины в камнях и прорастал стрельчатыми друзами. С треском лопался камень.

В какой-то момент «кривая напряжения» была пройдена, и вниз обрушилось сразу полкоридора, а камень продолжал трескаться и рваться.

Живые кристаллы могут и планету превратить в облако каменной крошки. Процесс роста легко становится неуправляемым — ведь вода присутствует и в воздухе, и в системах жизнеобеспечения. Да и живые организмы — тоже вода.

Охраняющим подвалы есть теперь, чем заняться. Участок поражения нужно срочно обозначить, деактивировать. Иначе кристаллы сожрут всё, до чего успеют добраться.

Без распыления воды рост кристаллической массы будет символическим, но он будет.

Мы провалились ещё на один этаж вниз, и голофигура эрцога дома Нарья снова вспухла посреди коридора.

Теперь она совершенно окривела, потому что мы успели выставить электромагнитные щиты, искажающие чужие голосигналы.

— Стойте! Остановитесь! — донеслось сразу со всех сторон.

Голос был один, но в стенах вокруг было не меньше десятка трансляторов.

Эрцогу захотелось поговорить? Удивил, ничего не скажешь.

— Безумцы! Даже если найдёте меня, вы не улетите с планеты безнаказанно! Что вам нужно?

Я выстрелил в стену, и количество трансляторов речи уменьшилось сразу на два.

— Зачем вы пришли?

Я вычислил и выбил ещё один динамик.

— Назовите ваши условия! — Намёк был понят, и «голос» голограмме оставили один.

— Арест твой и брательника, — соврал я.

— Пусть твои люди останутся здесь, а мы поговорим, — предложила голограмма. — Ты спустишься на два этажа вниз, в лифте и без оружия.

— Два этажа мы и сами прокопаем.

— Но вы не сумеете покинуть Тэрру. У Алвидаара есть третья линия защиты. Это приливно-силовое поле. Слышали про такое? Сверху его пробить несложно, но стартовать оно вам не даст. Да, вы получите то зачем шли. Но только до прихода наших основных сил. А потом судить будут вас. Вернее, тебя, капитан, или как это там у вас называется? Твоих людей просто перемешают здесь с камнями и грязью, никто не будет возиться с чернью. Если хочешь спасти людей — спускайся. Иначе я закрою купол. Вы в ловушке, имперцы. В этом мире нет ничего безнаказанного.

— Ты врешь, эрцог, — я подал радистам сигнал, рассчитать возможное местонахождение говорящего. — Нет тут никакого третьего купола.

Голограмма хрюкнула, изображая смех, и тут же раздался ужасающий скрежет.

— Давно не включали, — пояснила голограмма. — Сейчас посмотрим, сколько ваших птичек поймает наш купол.

Взрыв на поверхности эхом и стоном докатился до подземелий.

— Передай своим, что стрелять бесполезно, — хихикнул эрцог. — Основные мощности находятся очень глубоко. Пусть бегут, кто сумеет. Через двадцать минут купол будет активирован полностью, и все, кто попал в его сети, останутся здесь.

Я быстро написал сообщение Келли, и он кинул мне характеристики.

Такая дрянь, о которой говорил эрцог, существовала. Она была у нас на вооружении ещё во времена хаттской войны. Бесполезное против современной атаки сверху, приливно-силовое поле вполне могло не выпустить шлюпки с планеты.

Почти тут же мне достучались с поверхности, кинув сводку той какофонии, что началась в небе. Видимо, эрцог велел отключить радиоподавление, чтобы мы смогли пообщаться с теми, кто на поверхности.

На грунте был хаос и ураган. Приливные силы прижимали шлюпки к земле. Нарастали они волнами, расшвыривая и наши судёнышки, и эскеперы. Жалеть своих эрцог не собирался.

— Хэдова бездна, — выругался я. — Выключай свою тупую машину. Давай поговорим об условиях твоей сдачи. И братца своего тащи.

— Иди по коридору до конца, там лифт, капитан. Один. Без оружия. Если сканеры покажут оружие, я закрою купол и говорить мы не будем.

Голограмма опала, и я посмотрел на браслет.

Я не знал, отключил ли эрцог свой купол — новая буря в эфире оборвала связь с поверхностью.

Я не верил ему. Но понимал, что бурить будет дольше. И мы можем просто не успеть.

12 часов 7 минут

Обернулся к Келли, как к старшему.

— Командование наземной частью операции на время моего отсутствия берёшь на себя ты. Продолжайте бурить до подвалов. Если связь со мной пропадет, значит, миром не вышло. Срочно поднимайтесь и возвращайтесь на «Персефону». Приказ понятен?

— Ну, так чё тут не понимать, — насупился Келли.

На лице у него было написано всё, что он про меня сейчас думал. Что надо бурить, а не договариваться. Что я так и не научился субординации, и не дело капитану самому лезть в переговоры с больными на голову экзотами. С экзотами надо вообще сначала стрелять, а потом разговаривать.

Я вздохнул и покачал головой:

— Исполняйте, капитан Келли.

И быстрыми шагами двинулся к лифту.

Келли сделает. Выпнет и Роса, и Дерена. Ничего. Если я один тут останусь на милость генерала Дегира — это тоже вариант. Может, Локьё потом вытащит.

В стене глухо заворчало, отошла вбок фальшивая панель, и я увидел лифт. Старинный, судя по скрипящему механизму, внутри отделанный шелком и драгоценностями.

— Кэп, не верьте ему, — предупредил Дерен. — Он не способен договариваться.

Я кивнул, снял спецбраслет и, зажав его в кулаке, шагнул в лифт.

Выбора не было. Времени на то, что предлагал Келли, тоже не оставалось. Или я переиграю эрцога, или…

Но где Агескел, Хэд его раздери?

12 часов 9 минут

Если бы я шёл на встречу с эрцогом Нарья в какой-то обычный день, в форме или гражданском костюме, я выстраивал бы иллюзии нашей встречи, и каждая моя внутренняя химера порождала бы следующую.

Но я устал. Отупел от крови и вообще ни о чём не думал.

Несмотря на двойную защиту — дезактиватор и боевой костюм, на зубах скрипела пыль.

Нагревшийся гэт оттягивал руки, его магнитная балансировка, завязанная на излучение защиты, съехала куда-то в область шеи, и сбившийся поисковый импульс колол мне кожу всё навязчивей.

Будь у меня третья рука, я начал бы чесаться, как шелудивая собака. А будь ещё одни мозги — может, и думал бы. Но я не думал.

О чем, если выбора нет?

У нас оставалось на всё про всё минут сорок, не больше. Это вместе со стартом.

Мы не выроем за это время эрцога и его брата. Нужно было искать другое решение.

Кусок коридора был перегорожен силовыми щитами, за ними пряталась охрана в тяжёлых доспехах класса «земля-космос».

Испугались. Смешно. Земли нет, но есть доспехи класса «земля»…

У мерцающего контура я отбросил гэт в сторону распластавшейся по стенам охраны.

Контур завизжал, и я отцепил импульсник, потом кластер с кумулятивными зарядами. Потом перевёл защиту доспеха на минимум, и контур смолк.

Машинный мозг посчитал, что повышенный электромагнитный фон теперь не мощнее, чем устройство для связи. Но активировать доспех полностью он мне, скорее всего, не даст. Наводка возникнет.

Перешагнул через условный порог — струившуюся по камням синюю жилку силового щита — и увидел эрцога.

Я много раз видел его на голо, но личного впечатления это не испортило. Некуда было портить.

Есть лица некрасивые, изуродованные людьми или природой, а есть — уродливые по своей сути. Физиономия Энселя Айктииана относилась к последнему типу.

У него было не просто некрасивое лицо — оно вызывало желудочный спазм. Да и пахло в этом, отгороженном щитами конце коридора, не самым приятным образом.

Дезактиватор отреагировал и что-то впрыснул мне в кровь. Шея зачесалась уже нестерпимо. Хэммет та мае!

Помещение было обставлено так скудно, что было понятно — охрана просто отгородила щитами кусок коридора.

Я огляделся. Эрцог был один, без братца.

Он рассматривал меня, опираясь на воздушное кресло, из тех двух, что зависли над необработанным каменным полом.

История сорок четвертая. Мясорубка (окончание)

Мне казалось, что я весь покрыт слоем пыли — мы много и разнообразно долбили и взрывали камень.

Это было иллюзией. Даже когда я снял шлем, чтобы идти на встречу с эрцогом, лицо уберегала от пыли домагнитка.

А вот физиономия кровавого ублюдка стала серой, когда он меня увидел. И совсем не от пыли.

Эрцог смотрел на меня и мрачнел всё сильнее. Не думаю, что я был особенно страшный или сильно в крови его подданных.

Эрцог не ожидал, что нападение окажется не провокацией, а самой настоящей охотой за головами? С оружием, применение которого строго запрещено мораториями и не используется при захвате планет? Плохо представлял себе войну изнутри?

Я знал, что война между Содружеством и Империей в умах чиновников никогда не была настоящим побоищем с пожарами и трупами.

Чиновникам казалось, что идёт сложная политическая борьба по выдавливанию противника из колонизационных зон. Они словно бы не понимали, что кровь давно уже льётся всерьёз. Что многокилометровые боевые корабли, наследство хаттской войны, могут обрушиться из космоса и на их родные планеты.

Это было против всех писанных и неписаных правил. Против понятий о гуманизме и ратифицированных правительствами Империи и Содружества деклараций о максимальном сохранении стабильности биосферы освоенных планет.

Но это было. И я проиллюстрировал всё это с должной степенью убедительности.

Я не понимал: эрцог струсил или его мучает что-то ещё? Если ему казалось, что грань войны может пройти где угодно, но не поперёк его личного кабинета, то почему он сереет, а не дрожит?

Может, я просто не вижу эмоций на его покерфейсе? Эрцогу было слишком много лет, его мимические мышцы давно утонули в морщинах и складках кожи.

Можно было бы пожалеть старого мерзавца, но я жалел в этот момент Влану, которая умрет просто потому, что умрёт он. Нет бы мрази пойти да повеситься.

А ещё я видел, что и эрцог не может прочесть мои эмоции. Или читает, но не в состоянии понять. Ведь я в этот момент повис между смертью и любовью.

Я и его любил. Он тоже был куском той Вселенной, где моя девочка ещё жива. Вот сейчас его не станет и?..

Кровавый ублюдок прищурился. Мозг его перегрелся, я чувствовал.

И вдруг глаза изменили выражение — он определился. Решил, что нет смысла пытаться понять, если можно убить?

Эрцог поднял руку и провел от угла рта вниз, чуть зацепив нижнюю губу. И меня затошнило, а он расплылся в улыбке.

Психофизика, понял я. Он проверяет, поддаюсь ли я магии связок психического давления, жестов и мимики.

Я поддавался, но успевал осмысливать. И это ему совсем не понравилось.

Эрцог горизонтально рубанул ладонью воздух, и мою грудь залила боль. Сердце, скорее всего.

Он был ас в программировании тела. Я мог лишь отступить. И я мысленно отстранился от самого себя.

Увидел, как моя фигура судорожно дёргается в ответ на его жесты. Пытается агонизировать, но…

Дальше тела импульс не прошёл, сознание я успел выдернуть из-под процесса воздействия. Потому тело подёргалось-подёргалось, да и перестало.

Тогда я сжал пальцы в кулак, и они послушались меня.

Шагнул к одному из воздушных кресел, сел. Грудь ныла, залитая болью, словно расплавленным металлом. Но — не более этого.

— И что дальше? — спросил, всё ещё удерживая сознание в некоторой отстраненности от тела. — Какие-то приказы я, может быть, и исполню. По незнанию. Но их будет немного. С чего ты взял, что разум должен подчиняться всей этой телесной мути?

Я выбил его из логики происходящего словом «разум».

Не разум мой отстранялся сейчас от тела, только душа и воля. И логика моя была совершенно иной, не логикой разума. У бестелесного — своя логика.

Моё поведение и без того было загадкой для эрцога. Как вопрос, на который невозможно ответить ни да, ни нет.

Кто я? Зачем я здесь?

Имперец, подкупленный Локьё? Да или нет?

Помнишь, как в детских стишках? «Вы перестали пить по утрам виски, леди? Не перестали? Значит, пьёте? Перестали? Так вы бывшая алкоголичка, милая?»

Я был и на одной стороне с Локьё, и на своей — тоже. Мы с ним соприкоснулись спинами в паутине причинности. Соприкоснулись до того, как поняли это.

Это и есть допричинность. Когда внутри одного живого — оба взаимоисключающих начала сразу. Сросшееся и «да», и «нет».

Я — безродный плебей, имперский убийца, он — родовитый экзот из тех, кто «ходит по небу». Мы были слишком разными, чтобы встать на одну чашу весов.

Но мы встали. На миг. Случайно. И этот миг всё длился.

Эрцог дома Нарья смотрел на меня пристально, пытаясь прочесть и понять. И чем дольше он смотрел, тем больше вытягивалось его лицо.

— Пытаясь одурманить меня химией в воздухе и посылая телу невербальные приказы, ты, может, и добился бы чего-то при ином раскладе причин, — продолжал я, наслаждаясь секундами отдыха. — Но я не связан чужими приказами и обязательствами. Я сам пришёл тебя убить. И свободен в своей воле, если ты понимаешь, о чем я.

Руки мои налились вдруг свинцом, и я опять отстранился, лишь наблюдая за телом. Знал уже, что, потеряв связь со мной, оно станет неподатливым и для чужой воли.

Эрцог пытался завладеть моим разумом, моими реакциями, но не в состоянии был, как борус, заменить всю систему связей человека и его мира.

У меня было слишком много связей. Ему, видать, не попадались раньше такие фальшивые марионетки.

Я повел плечами, и тело послушалась меня. Правда, левое запястье всё ещё подергивалось на подлокотнике.

Посмотрел на него ласково и с любовью: это была МОЯ рука.

Запястье задрожало, дёрнулось и… подчинилось. Пальцы мягко обхватили подлокотник.

А вот правая рука вообще не послушалась эрцога. У неё была своя задача — она крепко сжимала спецбраслет.

Я поднял глаза на кровавого эрцога и посмотрел на него уже не из тела, а из своего отстранённого состояния.

Флёр силы опал. На меня смотрел старый жалкий карлик, похожий на усыхающую поганку.

Вот от такого человеческого недоразумения и зависят порой судьбы миллиардов более умных, добрых и здоровых, больных и искалеченных.

И ведь не природа изувечила этого человека. Власть над другими проела ему мозг. И смотрела сейчас на меня сквозь его пустые глазницы. Но и я был пуст.

Власть пустоты сошлась сейчас на десяти квадратах подземного коридора с пустотой человеческой власти.

Я смотрел в пустоту ума, лишенного высших связей с бытием, через нити души. Те, что вплетаются в мировую паутину, заставляют нас тосковать в пустоте одиночества среди равных, пока мы не скользнем бусинами в теплое материнское небытие.

Мало кто сохраняет изначальное тепло одиночества. Очень трудно быть сразу мертвой и живой бусиной, как того требует от нас Вселенная.

Я встал.

Наитие проснулось во мне внезапно, как и всегда. Я поднёс сжатый кулак к губам, а потом несильно укусил сам себя за запястье. И улыбнулся, увидев, как страшный кровавый ублюдок безвольно впивается зубами в свою же руку.

Нет, эрцог не был таким, как Дьюп и Локьё. Его внутреннее равновесие было нарушено до меня. А психофизические приёмы не спасли.

Он попытался позвать охрану, но я легко заставил его молчать.

На нём был защитный доспех, как и на мне, но он не знал, что если медленно и плавно, то руку я ему заломить смогу.

Эрцог заверещал жалобно, по-бараньи. Он не привык даже к такой слабенькой боли.

Охранники отреагировали на крик, но кровавый ублюдок, подчиняясь моей воле, заставил их вернуться к своим обязанностям.

Я держал его, как свинью, за бок, но пока не мог загнать в сердце нож. Только допросить.

— Где Агескел?

— Тва… — эрцог задыхался, я слишком сдавил его.

— Тварь, — кивнул я. — Где твой брат?

Он не хотел отвечать, но глаза против воли нашли на стене карту.

Пока эрцог не смотрел на неё, она была неактивна. Я бы не нашёл её даже со сканером.

Но сейчас на стене загорелась вдруг схема всей разветвлённой сети подземных туннелей. И один сектор светился особенно ярко — госпиталь!

— Он в госпитале? — Да, я умел читать не только по-имперски.

— Тварь! — завизжал Агескел. — Ты не выберешься! Часовой механизм уже активировал купол! Я обманул тебя! Ты тварь! Тварь!

Из каких-то адских глубин в подтверждение его слов раздался душераздирающий скрежет. Я узнал этот звук.

Эрцог завизжал и вывернулся из моего неумелого психического захвата, но из моих умелых рук вырваться не сумел.

Я схватил его, словно мешок, потому что тело эрцога дома Нарья было всё ещё упаковано в скользкий кокон силовой защиты, а у меня не было времени искать, как он отключается, и потащил к выходу. Мне были нужны оба трупа.

Охрана шарахнулась и выпустила нас обоих.

Почему?

Я держал в свободной от эрцога руке батарейку от спецбраслета.

Как-то Келли рассказал мне байку про одного умельца, расковырявшего «атомную» батарейку.

Говорят, что в давние времена особо любопытные археологи пытались разбирать найденное в земле оружие предков, чтобы остаться без рук. Этот, видимо, надеялся остаться без корабля.

Хотя простейшее, в общем-то, устройство. Но потому в гражданских вариантах и не существует.

Прежде чем вытащить эрцога из огороженного силовыми щитами пространства, я достал из спецбраслета черный шарик, величиной с яйцо попугайчика, вынул из кармашка на запястье мини-контейнер с сублимированным порошком живых кристаллов, которые сканер не смог бы засечь при всём желании его изобретателей, и… открыл контейнер.

Порошок зашевелился — в воздухе тоже есть молекулы воды.

Теперь порошку достаточно было попасть на мою влажную ладонь, и я прорасту живыми кристаллами вместе с зажатой в руке «батарейкой».

Зная, что охрана наставила на меня все свои камеры, я осторожно умостил контейнер в ладони вместе с черным шариком «батарейки».

Конечно, я тоже погибну. Но и «батарейка», скорее всего, лопнет.

По крайней мере, вряд ли охране захочется это проверить.

12 часов 18 минут

«Батарейку» в браслете связи по старинке называют «атомной», на самом деле она, скорее, субатомная. Энергию дают слишком быстрые для нашего мира частицы.

Что будет с планетой, если «батарейка» лопнет, точно пока неизвестно, но это — не моя головная боль, а охраны.

Вот пусть подрожат, поищут консультантов. А я пока доберусь до госпиталя.

Сначала неудобно было тащить одной рукой скользкий энергетический кокон с эрцогом, сжимая в другой «батарейку» и контейнер, но меня не нервировали.

Выбравшись за силовой контур, я активировал спецкостюм на полную мощность и примагнитил эрцога к нему. Тащить сразу стало полегче.

Однако потащились мы не туда, где меня ждали бойцы, а к лифту в пересечении коридоров.

Схема подземных этажей просто горела у меня перед глазами. Я не мог её не запомнить. От этого сейчас зависело больше, чем моя жизнь.

Скрежет нарастал. Внутри стен — шуршало и лязгало. Купол постепенно активировал резервы магнитки, а значит — закрывался.

Я знал, что мой браслет больше не в сети, связь со мною потеряна, а значит, Келли начал выводить группу из подземелий. Он должен успеть.

И я должен успеть замочить эрцога. А мне ещё нужно было убедиться, что Агескел мёртв.

— Ты не сможешь, — шипел эрцог, прекрасно понимавший, куда я направляюсь. Я шёл в медцентр, на «синий» этаж, где лежал его едва живой братец. — Ты не пройдёшь! Там силовой периметр! Беги! Беги, пока можно! Через двадцать минут купол закроется! Ещё через час здесь будут силы резерва!

«Не через час, а тоже через двадцать минут», — поправил я его мысленно и перешёл на бег.

Оказавшись в лифте, я, стараясь не дышать лишнего, аккуратно закрыл контейнер с субкристаллическим порошком.

Выдохнул.

Блеф удался. Да я и сам в него почти поверил.

Вот только в «батарейке» предусмотрена защита от разгерметизации. И даже живые кристаллы враз её не прожрут.

Но это нужно быть космофизиком или очень хорошим техником, чтобы сообразить. Келли мне и рассказывал ту историю, как хохму. А вот прорасти живыми кристаллами я мог запросто.

И тут по ушам шибануло, внутренности оторвались, а башка впечаталась в крышу лифта.

Только потом я узнал, что в этот момент наши тупо уронили на Алдиваар военный спутник. Слава беспамятным, что хоть не я это учудил.

Спасла меня полностью активированная защита доспеха. Эрцог тоже был жив в своем электромагнитном коконе, хоть ему и досталось по голове.

Ослепший лифт трясло. Потом заклинило. Где-то справа рушились перекрытия.

Над нашими головами что-то грозно заскрежетало, но не обвалилось. Однако на резерв лифт переключиться не смог и повис в шахте, подрагивая от отдалённых разрывов.

Спасать нас никто не бежал — охрана предпочла спасаться самостоятельно. Эрцога списали на меня вчистую: я слышал рёв эвакуационной сирены, крики через голотрансляторы, оповещающие всех, кто слышит.

Эрцог тоже слышал, что его люди эвакуируются. Аж пена изо рта повалила от злости.

Его бросили. Так бывает, ничего личного. Своя шкура — дороже.

Я включил освещение спецкостюма, сориентировался кое-как, выбил пластиковую крышу лифта и вылез в шахту.

Лифт не застрял. Он завис между силовыми пластинами. Аварийный резерв таки удержал его.

Если энергии в аварийке хватит, пластины могут спустить нас на следующий ярус, хотя бы до техплощадки. Нужно только замкнуть их друг на друга.

Я помолился Келли. Сообразил, как замкнуть, выдохнул, и мы медленно поползли вниз.

На техплощадке ухватил поудобнее эрцога и пополз по ремонтному пандусу между этажами. План по уничтожению обоих кровавых ублюдков становился всё более реалистичным.

Фиг меня теперь вообще найдут, учитывая отсутствие у меня связи и отсутствие интереса у охранников.

Я тоже мог найти только Агескела. «Батарейку» я уронил. Во время удара пальцы сжались на автомате, но сцапали только контейнер.

Медцентр был освещён в аварийном режиме, но ни двери, ни баны автопередвижения по этажу не работали. К счастью, обесточенные двери отлично открываются методом пинка.

Агескел лежал в прозрачной реанимационной капсуле. Приборы показывали, что электрическая деятельность мозга поддерживается искусственно. По сути, он был мертв. Можно ли считать, что это я его убил, когда отключил капсулу?

Я устал и очень торопился. Рядом со мной сопел маленький, измученный ужасом и непривычной физической нагрузкой старичок, похожий на скрюченную поганку.

Повернулся к нему. Проще всего было тут же придушить и эту заразу. Упаковать в соседнюю медкапсулу и замуровать там.

Он заслужил. Белыми и чёрными камнями выложена дорога судьбы, и камней поровну для всех.

Но я достал мини-контейнер с порошком живых кристаллов. Очень хрупкий контейнер, блокирующий только влагу. И высыпал на тело Агескела.

Эту маленькую коробочку я брал для себя. Чтобы наверняка.

Но обострившиеся инстинкты требовали этого: засыпать и плюнуть.

И я плюнул.

12 часов 24 минуты

Долгие секунды я смотрел, как вздувается и кристаллизируется живая пена, как, словно живой, корчится в своём коконе труп кровавого ублюдка.

Я смотрел. А нужно было спешить.

— Ты всё равно не выберешься, тварь! — сипел эрцог. — Ты сдохнешь здесь вместе со мной! И твои люди подохнут! Все!

Эрцог то ли завизжал, то ли захихикал, и я потащил его прочь. Инстинкт подсказывал мне, что этот орущий тюк ещё пригодится. Нужно было найти и отключить купол.

Или купол издох? Тихо-то как…

Вдруг оборудование не выдержало орбитального удара? Неужели Боги всё-таки есть, и мне можно выбираться отсюда?

Я успею… Купол недозакрылся. Даже если все ребята уже на орбите…

Жуткий лязгающий скрежет сотряс стены. Потом что-то двинулось в мёртвых лифтовых шахтах и заскользило с визгом.

Энергия под землёй всё-таки была. Силовой купол автоматически переключился на другой источник энергии и продолжал закрываться!

Я выскочил из медцентра и бросился к лифтам. Вынес двери: основная шахта была обесточена, но по старинной, резервной, ползли, словно змеи, металлические тросы и цепи.

Что-то работало в полудохлом нутре этих подвалов. И остановить это неумолимое движение не было никакой возможности. У него был какой-то автономный источник энергии, а где рубильник — я не знал.

Время всё истончалось и таяло, как туман перед рассветом. В коридоре даже, кажется, стало светлее.

Нет, это же я идиот. Какой рассвет? Это же аварийный экран связи светится на стене. Кто-то залез в кишки здешней техники. Наши!

Аварийный экран мерцал и был мутным, но он принял сразу четыре потных физиономии Келли, Румо Бесмера, нашего связиста, Дерена и Вирта (в обнимку), Дерен не давал бойцу упасть.

— Капитан! — прокатилось многоголосием.

Увидеть они меня не могли, я не знал, как подключиться к голотрансляции. Но услышал отборный мат Роса и тоже выругался.

— Капитан! — Дерен первый сообразил, что я не знаю, как выйти на связь, но, может быть, слышу. — Над поместьем закрывается силовой купол… — По лицу пилота что-то потекло… Пот или кровь? — Похоже, поднять все шлюпки мы уже не успеем.

— Келли? — спросил я.

Он не услышал меня, но кивнул.

— Не успеваем, капитан, — продолжал Дерен. — Много помех. Сначала ребята угадали с коридором, часть ушла. Но сейчас, похоже, вообще не пробиться.

Я кивнул сам себе. Ничего, справлюсь. Где-то должен быть мозг у этого странного «купола».

Или нет мозга у такого старья? Тогда что? Рычаг? Рубильник? Но где?

Я закрыл глаза и, уже не слушая Дерена, прошёлся по схеме самого нижнего этажа, последнего, под госпиталем. Встряхнул эрцога: где?

Он пытался мотать башкой, но я уже вспомнил, что видел на схеме что-то похожее на машинный зал. Ещё мелькнула мысль, что за хранилище железа?

12 часов 29 минут

Разномастные залы нижнего этажа были заставлены допотопной каменной мебелью, медными подсвечниками, канделябрами, разодетыми манекенами, завалены хламом.

Эрцог пытался делать вид, что не понимает, что я с него трясу, но машинный зал обнаружился сам — по стуку, контрастному среди общего лязга.

Установка внутри небольшого каменного помещения с высокими потолками, одного из многих, без всякой вывески, с дверями, разблокированными от общего энергосбоя, была похожа на шнек — винтовой транспортер, восходящий, кажется, к «винту Архимеда». Это изобретение с успехом использовали ещё древние греки в подъемных устройствах своеого времени.

Тэрра не была планетой первого заселения, но может быть, строители копировали Землю?

Времени для размышлений не оставалось совсем. Больше внизу ничего не работало, шум шёл только отсюда. Да ещё лязгали цепи в старинных лифтах.

Или я остановлю сейчас эту железную тварь, или мои ребята сдохнут на Тэрре.

Это в лучшем варианте. А в худшем? Что будет в худшем?

Суд? В каком протоколе, интересно?

Я вздохнул и поморщился. Грудь болела всё сильнее — разговор с эрцогом даром для моего тела не прошел. Осмотрелся.

Машина, запирающая небо над Алдивааром никакого видимого пульта управления не имела. Состояла она из огромной шишки, наверное, редуктора, и ленты транспортера, уходящей под углом вверх и исчезающей в потолке.

Вся эта конструкция была защищена стальными листами. Однако в корпусе имелись отверстия. Достаточно большие, чтобы пролез человек. Может, сунуть туда что-то? Или перегрузить ленту, чтобы конвейер встал?

Я отцепил и взвесил в руке одуревшего от страха эрцога. Швырнул его об пол, оглушая. Мне некогда было с ним возиться.

Притащил из соседнего помещения яшмовую столешницу и, грохнув её об каменный пол, стал кидать куски на ленту транспортёра. Гигантский винт хрустел и давился, а когда я засунул в него каменное основание стола, захрипел и плюнул в меня крошкой…

Хэд! В редуктор же проще!

12 часов 31 минута

В вентиляционном отверстии редуктора было видно, как медленно вращаются гигантские шестеренки.

Пропихнул туда обломок стола. Он завертелся, как на карусели.

Нет, не камень туда нужно бросать, а что-то длинное и мягкое, чтобы запуталось в шестеренках…

Эрцог едва пришёл в сознание после удара о каменный пол. Видимо, его кокон уже слегка разрядился. Он был вял и беспомощен и даже не крикнул, когда полетел в редуктор.

Машина чавкнула, сжевала упругий магнитный кокон, но… Тушка эрцога тоже была слишком маленькой, чтобы заклинить шестеренки.

Кого-то бы покрупнее…

Я увидел, как в недрах машины вспыхнул кровавый глаз предупреждающего сигнала.

Это означало только одно — работа завершается, и купол сейчас закроется.

Не только Влана. Но и Келли, и Дерен, и Эмор, и безымянные бойцы и техники, все, кто помогал мне пробиться вниз…

Я много, очень много видел плохого в этом мире. Но нет ничего страшнее, когда медленно и словно бы нехотя собственная кровь капает на лицо, затекая в глаза и рот.

Я, наверное, сошёл бы с ума. Но, когда закрывал глаза — серебристая паутина эйи занимала мой внутренний взор. А потом — когда и не закрывал.

И я ощущал себя там. А значит — был жив?

История сорок пятая. Как делается история

Тэрра, развалины Алдиваара

Сполох в небе, одинокий и бесполезный, агония противовоздушной обороны — и знакомый силуэт «двойки» скользнул в щель между пелесгасовыми половинами так и не закрывшегося купола.

Купол над поместьем кровавых ублюдков оказался такой древней и старой хренью, что кроме магнитно-силового щита имел и щит видимый, уже дырявый от выстрелов с орбиты.

И всё-таки для оставшихся на земле пелесгас был не так уж и бесполезен. От орбитального удара не защитит, конечно, но ведь там свои. А вот вражеский эскепер не враз найдет нужный угол для стрельбы по маленькой шлюпке, укрывшейся в развалинах.

Вот так и вышло, что горстка людей на остатках Алдиваара была защищена от огня противника его же фортификационными сооружениями. Больше здесь и защищать было нечего. Родовое поместье эрцогов Нарья, многовековой труд дизайнеров и инженеров, представляло теперь интерес разве что для команды археологов или чёрных копателей. Если и остался кто-то живой, то только внизу, в подвалах.

Капитан Келли поднял голову, прищурился: шлюпка была своя, имперская. Он махнул Росу, но тот не торопился снимать с плеча тяжёлый трофейный разрядник.

Только когда «двойка» вырулила к полуразрушенной стене, за которой прятались оставшиеся на грунте имперцы, и шлёпнулась на пузо, подняв облако пепла и пыли, Рос поморщился и «ссадил» тяжелое оружие на обломок стены.

Капитан Келли нахмурился. Это только кажется, что небрежно плюхнуть боевую «двойку» пузом на грунт — проще пареного. На деле же скорость относительно рельефа нужно гасить с точностью до сотых секунды, а не умеешь — изволь повиснуть в амортизационном поле, иначе за две-три таких посадки мозги взобьются и потекут.

Келли покачал головой: мало кто так кидает на грунт шлюпки. Своим бы руки поотрывал. «Ой, не к добру это всё», — было написано на его очень просто вылепленном лице. Рос развел руками, подтверждая догадку капитана.

Келли вздохнул и наклонился к медкапсуле, которую только что выковырял из шлюпки. Оставалось проверить резерв гравиплатформы, и можно спускаться вниз.

Он кинул взгляд исподлобья на своё карликовое «воинство» — Дерен лежал на земле, прикрыв руками лицо, Рос прятался за куском стены с трофейной светочастотной установкой в обнимку… Потом посмотрел на всё ещё дрожащую «двойку», утопающую в пыли. Меры бы принять? Хотя бы Роса и Дерена согнать вниз?

Однако «меры» принять капитан не успел — массивный, крепкий пилот не стал ждать, пока обшивка остынет, выпрыгнул сверху, через «аварийку», и уже шагал к ним широко и стремительно.

Точно, командующий! Хэд и все его перерождения!

Только лендслера здесь сейчас не хватало. Оставшись на грунте, бойцы нарушили и приказ своего капитана, сгинувшего в подземных лабиринтах Алдиваара, и капитана «Ирины», отозвавшего бойцов с Тэрры.

Келли сам проследил, чтобы свои ушли все. А сам остался. Экзотианские корабли будут здесь с минуты на минуту, положение безнадёжное, но не попытаться спасти Агжея он не мог. Челюсти зампотеха упрямо сжались, словно жвалы псевдобогомола, в порошок перемалывающие камень.

— Почему не стартовали? — бросил лендслер, обводя глазами диспозицию: поместье всмятку, импровизированная насыпь из обломков бетона для защиты шлюпки от экзотианцев, которые время от времени выбирались из подвалов через воздуховоды… — Приказ отходить касался всех!

Келли молчал, уставившись в землю. Выдержать взгляд командующего он и не пытался.

Шлюпка, на которой прилетел лендслер, тяжеленная махина из алюмотитана и хитинопластиков содрогнулась, словно кто-то пытался вынести изнутри шлюзовую дверь.

Лендслер оглянулся, отведя на миг от Келли жуткие темные глаза. Сердце зампотеха, подтянутое было к горлу, плюхнулось в пятки.

Да, приказ был. И капитан Келли честно отправил наверх всех, кого смог. Но Роса выпихнуть не удалось, а Дерен обнаружился только пару минут назад — выполз из дыры воздуховода. Грязный, в полуразряженном спецкостюме и полубессознательном состоянии.

Шлюпка снова вздрогнула. Лендслер сдвинул брови.

Плечи капитана Келли окаменели, желудок впечатало в позвоночник, но отступать он не собирался.

— Поднимайтесь! — приказал командующий.

— Никак нет, господин лендсгенерал. — Веко у зампотеха задергалось. — Я вниз пойду. Нам капитана это… Искать надобно.

— А с чего вы взяли, что он живой?

Келли замолчал. От командующего расходилась волна нервного напряжения, подобная всё возрастающей силе тяжести, оттого язык зампотеха отяжелел и прилип к гортани.

— Чумной вон вылез, говорит, что знает. — Рос, спокойный и равнодушный, мотнул головой в сторону вскочившего Дерена. Тот хлопал глазами и не мог сообразить, о чем идёт разговор.

Лендслер перевёл взгляд на молодого пилота, давая Келли вздохнуть.

— Хорошо! — неожиданно согласился он. — Вы и Дерен — за мной. Рос — охраняйте шлюпки.

Он обернулся и, коснувшись спецбраслета на запястье, разблокировал «двойку».

Шлюзовая дверь закрутилась, и в образовавшемся отверстии показался худой лохматый мужчина. Глаза его горели недобрым огнем, он озирался и принюхивался, словно зверь. Это был внебрачный сын эрцога Локьё, иннеркрайт (по-имперски — инженер) Энрек Лоо, недавно объявленный наследником «синего» Дома.

Он одним прыжком покрыл расстояние от шлюпки до дыры, из которой вылез Дерен.

— Тихо! — приказал лендслер. — Не лезь вперед. — Он обернулся к Келли. — Нужны тросы для спуска.

— Проще прыгнуть, — Дерен уже совершенно пришёл в себя и деловито перезаряжал доспехи. — Существенных препятствий там нет. Воздуховод обвалился в шахту, а бурили мы вертикально. Просто надо поставить домагнитку на максимум.

Лендслер едва успел схватить за шиворот Энрека, который потоптался-потоптался, недовольно ворча, и опять сунулся в оплавленное отверстие.

Иннеркрайта почти насильно обрядили в спецкостюм, выставили «максималку».

Костюм ему активно не нравился: он рычал и огрызался, но желание залезть в дыру воздуховода пересилило, и человек смирился с тяжёлой сбруей защиты, как собака мирится с ошейником.

Прыгнул Энрек всё-таки первым, не уследили. Следом пошёл Дерен, потом Келли. Лендслер спускался последним, успев перекинуться парой фраз с Росом.

Защита действительно самортизировала. Правда, зампотех приложился носом, а у Дерена снова начала кружиться голова, но это были мелочи, потому что Энрек что-то почуял.

Он подобрался, сунул голову в лифтовую шахту, принюхался, шумно втягивая ноздрями воздух, и прыжками понёсся по коридору.

Когда спустился лендслер, его уже и след простыл.

Маячок на Энреке был, решили идти по его следам — спускаясь в шахты и пробираясь в завалах.

Келли нервничал. Судя по времени, корабли экзотианского резерва уже кружили над Террой. Но Дерен был благостен и спокоен, а по лицу командующего прочитать было невозможно вообще ничего, и зампотех побурчал-побурчал и заткнулся. Все понимали, на что идут.

Догнали Энрека на самом нижнем этаже. В странном помещении — машинный зал посреди гор заброшенного хлама.

В центре зала утробно рычала старинная машина: овальный механизм в два человеческих роста в высоту и примерно такого же диаметра отходящий от него шнек, тянущийся сквозь этажи. Шнек дёргался время от времени, но движению явно что-то мешало.

Энрек рычал и пытался влезть внутрь — в корпусе машины было два отверстия, куда вполне мог пролезть человек. Но темнота и запах железа пугали его.

Лендслер с трудом оттащил вцепившегося в машину иннеркрайта, сжал «в объятьях», стал что-то тихо шептать в ухо. Инженер рычал и огрызался.

Келли показалось, что ухо Энрека дёргается, словно собачье. Зампотех потряс головой и переключился на механизм: осмотрел, даже простукал.

Дерен забрался на крышку огромной овальной шишки, обшитой стальными листами с гравировкой, и пытался рассмотреть, что у неё внутри. Шишка была тёплой и слегка вибрировала.

— Капитан Келли, — окликнул он. — Эта штука работает? Вроде её просто заело! Вот здесь цифры и дата… Может, это часы?..

«Леденящий», флагман эскадры Содружества

— Отец, я НИЧЕГО не хочу!

Энрихе смотрел на Локьё невидящими глазами. Он был затянут в новёхонький белый мундир, прическа была безукоризненной, как и маникюр. Но глаза…

Такими глазами на эрцога будет смотреть Извечный Ангел со своего Темного престола. Сто восемь ангелов закрывают крылами Вселенную, а одиннадцать — режут её на куски чёрными от крови ножами. И лишь Один — вечен. Он и рассудит.

Эрцог молчал. Впервые он не понимал, что говорить.

— Я потерял что-то, на что и не надеялся никогда, но оно у меня было, — продолжал сын, глядя туда, откуда приходят Беспамятные. — Очень недолго. Но до него — не было ничего. Даже детства у меня не было. Я много учился и работал, никогда не был глупым самонадеянным юнцом. Влюблён был всего один раз… Не знаю, взаимно ли, потому что потерял её так быстро, что не успел понять. А теперь я потерял себя. Я не могу и не хочу ничего! Я ненавижу людей! Люди — ещё большие твари, чем звери! Если ты меня отпустишь — уйду в горы с хайборами. Если не отпустишь — сам не знаю, что сделаю. Но не жди, что я буду жить здесь, сообразно этикету и прочей людской дряни!

Дверь за Энреком чавкнула, словно пережевывая его последние слова.

Локьё застыл, плотно захватив левое запястье правым. Он не верил в богов. Раньше. Верно, они решили ему отомстить.

Это надо было придумать такую месть: найти того, кто никогда не имел привязанностей, и вырвать из его сердца первый скудный росток!

Эрцог прошёлся по капитанской, бездумно провёл ладонью по пульту и вычленил из побежавших в беспорядке цифр две знакомые. И повинуясь неожиданной боли в сердце, донабрал код.

Пульт полыхнул синим, но миновал распознающий импульс противника беспрепятственно, а на экране возникло смуглое лицо лендслера. Весьма нерадостное лицо, но эрцог думал о своём.

Он смотрел в глаза лендслера Юга Империи и молчал.

Тот нахмурился едва заметно, но Локьё было достаточно. Он видел, что Колин понимает его без слов. И ждал.

— Я не могу тебе советовать, — разжал губы лендслер. — Единственное, что скажу, если бы мне отец дал время перебеситься, может, всё сложилось бы по-другому. Мой отец не умел прощать ни юношеской глупости, ни такого же сорта высокомерия. Его просто так воспитали, как я сейчас понимаю.

Локьё коротко кивнул и повернулся в профиль. Совсем отворачиваться было бы невежливо.

Они ещё помолчали.

Эрцог вздохнул, и тупая игла вдруг ушла у него из груди. Как вообще-то легко наплевать на этикет, если тебе действительно этого хочется.

Разговора с Рико не слышал никто. И только его дело — простить или не прощать. Или просто дать мальчишке время подумать.

В конце концов, ещё никто из ледяных аристократов не впускал в себя дух зверя. Значит, только отцу теперь и решать, какое поведение приемлемо для наследника.

Локьё снова повернулся к экрану.

— Благодарю, что нашёл слова… — сказал он тихо. — Времена изменились… У сегодняшних — вкус другой крови.

Лендслер кивнул.

Локьё приподнял углы губ в вежливой улыбке:

— Ну, а как там поживает наш?.. — начал эрцог. И осекся. И без того чёрные глаза лендслера показались ему окнами в непроглядный мрак.

— Что? — спросил он. — Всё так плохо? Ну, так вези его ко мне!

Лендслер покачал головой:

— Он в главном госпитале. Мне нужен серьёзный предлог, чтобы забрать его оттуда.

Эрцог задумался и вдруг усмехнулся хищно, почти оскалился.

— А ты выдай его, как военного преступника. Ноту я тебе напишу. Компромата у нас на него хватит на четыре рип-камеры и одну гильотину. А я тебе уступлю за это что-нибудь мелкое. Хочешь, отдам под трибунал Пештока?

Лендслер отрицательно качнул головой.

— Освобожу дорогу на скопление Пьюмела?

— Не слишком жирно?

— Ну, так я ж только до тех пор, пока этот мерзавец не сбежит.

— Разгон займет минут 40, — сказал лендслер. — И плюс стыковка с госпиталем.

— Через 40 минут нота Грегора будет у тебя на руках. Абэ, Колин. Да, чтобы ты был в курсе — Энсель больше всего мечтал именно о твоей голове.

«Леденящий» — Кьясна, община эйнитов

Из отчёта импл-капитана Пайела

Домато выхаживал меня сам. Поил с ложечки и охранял от химер. Куда бы я ни выплывал из бреда, везде находил его водянистые глаза и длинную унылую физиономию.

Верно, дух мой утомился блуждать, и лодка, в которой он плыл по реке смерти, просто не смогла найти берега, где бы не маячило недовольное лицо доктора.

И воспаление прекратилось.

Мне объяснили потом, что в имперском госпитале программу лечения выстроили неправильно, пытались подавить иммунитет, чтобы качественнее прооперировать, но это был не привычный нашим медикам иммунитет, а тот зверский коктейль, который достался мне от эйнитов и алайцев.

Организм взбунтовался. Я умирал. Началось отторжение телом собственных клеток.

Последствия я видел и сейчас: в тех местах, где были язвы, остались глубокие шрамы. Их стимулировали и заращивали, но это была уже простая работа, и я быстро шёл на поправку, удивляясь этим жутким ямам по всему телу и слабости.

Домато сказал, что теперь мне больше нужна реабилитация, и Дьюп увез меня на Кьясну.

Когда меня привезли в эйнитскую общину — я еще не мог вставать. Но Айяна к лечению подошла весьма экстравагантно. Сначала высказала всё, что думает по поводу тупоголовых идиотов, которые наделают детей, а сами бросаются самоубиваться. А потом положила мне на живот малую.

Мы оба обалдели — и я, и Пуговица.

Она растопырила глазёнки и от изумления описалась. Я, кажется, как-то сдержался.

— Держи, — сказал Колин, протягивая мне спецбраслет.

Первым делом он завалился ко мне: уставший, пахнущий космосом.

Я подтянулся, чтобы лечь повыше, вздохнул и блаженно впился глазами в экран. Последние два-три дня мне стало значительно легче, и информационный голод был уже хуже боли.

— Сейчас, — сказал командующий. — Только поздороваюсь. И поговорим.

Я кивнул и начал листать газеты. Лежать без связи с миром было той ещё пыткой. Я до сих пор толком не знал, чем кончилась операция на Тэрре. В гостях у Домато был ещё полутрупом, а Айяна презирала внешнюю информацию.

«Есть линии эйи, — говорила она ехидно. — Читай. Всё, что важно, там отразилось».

К счастью, газеты ещё бурлили. Я успел прочитать, что выдача моей персоны Содружеству окончательно испортила репутацию Колина в среднем армейском звене. Там полагали, что нас с ним связывают более-менее дружеские отношения. Но Колин, не моргнув глазом «продал» меня экзотианцам, чем вызвал бурю в стакане воды: ведь среднее звено ничего не решало в Армаде.

Я фыркнул. Мою «продажу» Локьё с историей на Тэрре дэпы вообще не связали. По версии экзотианских писак, в поместье кровавого эрцога случилась техногенная катастрофа, вызванная утечкой из лаборатории живых кристаллов. Якобы кристаллы проели под поместьем дыру, а потом всё туда рухнуло.

В наши новостные ленты про Тэрру вообще почти ничего не попало. Только про то, какой я бандит, а Дьюп — сволочь.

Дверь приоткрылась, и просочился лендслер.

— Ругается? — спросил я.

Айяна считала, что внешние контакты мне пока вредны. Я должен был только есть, спать, медитировать и делать кучу специальных упражнений. И ничего больше.

Дьюп пожал плечами.

— Но как вы успели стартовать? — Эта мысль не давала мне покоя вот уже третий день. — Корабли Дегира должны были появиться минут через десять после остановки купола. Случилось что-то непредвиденное?

Дьюп сел рядом с моей кроватью.

— Тебе говорили, что когда наши корабли начали операцию над Тэррой, на «Гойю» прилетел Энрек и привез схемы её защитных систем?

Я мотнул головой. Кто бы мне что сказал, разбежались, ага.

— Он действительно неплохой инженер — что не знал, то додумал. У нас появилась возможность взломать оборону планеты быстро и наверняка. Когда вы начали бурить дорогу в подвалы, Драгое уже получил новый приказ. Мы изменили сценарий. По его условиям, на Тэрру напал лишь один тяжёлый имперский корабль. Экипаж взбунтовался. Пилоты были из тех, что подверглись воздействию борусов. Форс-мажор. Драгое всего лишь пытался остановить безумцев…

— Вы подставили «Персефону»? — неприятно осенило меня. — Мне её опять переименовывать?

— Она так и не прошла регистрацию. Бумаги осели в департаменте. Так что название можешь оставить.

— Значит, я теперь ещё и псих? — смеяться было немного больно, но удержаться я не сумел. — Я напал на Тэрру, чтобы отомстить кровавому эрцогу за борусы и Грану? А Драгое честно меня ловил?

— И даже поймал. К приходу Дегира «Персефону» контролировали магнитные поля четырёх кораблей. Локьё подыграл нам по ходу. И мы перевели ситуацию из военного нападения в ужасную случайность.

— Ну да, матёрый военный преступник взбесился и уничтожил полконтинента. — Я тихонечко рассмеялся. — Он погиб?

— Арестован, — улыбнулся Дьюп, видя моё почти детское веселье. — И выдан Локьё. Однако сегодня сбежал.

— Вот зараза, — удивился я. — А куда?

— Говорят, что его примет Э-лай. Там просто восхищены твоими подвигами. — Он повернул голову к окну, словно уловил какой-то шум.

— Да, Бризо бы такое понравилось. Ради личной мести послать к Хэду долг и устав, сравнять с землёй врагов вместе с хорошим куском планеты… Это действительно как-то по-алайски. Значит, потом вы просто стартовали с Тэрры, и Дегир не стал вмешиваться?

— Мы задержали военного преступника, прекратили конфликт… — глаза Дьюпа смеялись. — Формально некоторая законность была соблюдена.

— Темнишь? — улыбнулся я.

— Ну, на самом деле, взъерепенься Дегир, потерь мы бы не понесли. К тому моменту, как два десятка тяжёлых судов резерва вышли к Тэрре, комкрыла подкинул нам подкрепление уже официально попросив коридор и сообщив Локьё о твоём сумасшествии. Силы были примерно равны, и Дегир не решился настаивать.

Дьюп опять посмотрел в окно.

— Ты кого-то ждёшь? — спросил я.

— Пожалуй, — согласился он. — Только не все разговоры тебе пока полезны. Твоё дело — побольше спать. Это не касается Тэрры, так что я промолчу.

Я успокоил дыхание и тоже промолчал. То, что смерть от избытка информации мне не грозит совершенно — было ясно как божий день.

Но скажи, ожидание какой встречи могло заставить моего невозмутимого друга два раза подряд посмотреть в окно?

Лендслер ушёл, а я подремал немного и открыл привезенный им сборник стихов Рогарда. Подарок.

Дьюпу пришлось лететь за ним на Тайэ и встречаться с отцом. Заодно он увёз к хайборам Энрека.

Вот эту часть истории я уже знал. Кое-что слышал сквозь бред ещё на «Леденящем».

Увидев в подземельях ту кучу мяса, что от меня осталась, иннеркрайт озверел совершенно. Домато сказал, что это пройдёт. После. Просто звери иначе ощущают справедливость, и то, что случилось на Тэрре, было для Энрека слишком тяжёлым испытанием его любви к людям.

Дьюп знал, наверное, что это будет трудно. Но не брать Энрека на Тэрру было нельзя. Меня бы без него не нашли.

Сборник оказался лёгким и тоненьким. Пластиковая электронная панель. Старенькая. Таких сейчас не делают.

Я провел пальцами по оглавлению, вызывая первый попавшийся стих.

Нет ничего

Легче слезы,

Тяжелее слезы.

Ладонь на весы:

Левую, правую —

Которая тяжелей?

Отруби,

Проверь?

Верил ли?

В лицах

Меняются облака.

Истина.

Ветром

В солнца закат.

Пеплом.

Плетью…

Легче слезы,

Тяжелее слезы.

Влёт!

Сомнёт.

Искалечит.

Вечер.

Поверь,

Это пройдет.

Но оставит ли?..

Закрыл глаза. Мне трудно было сейчас читать про истину.

Истина содержит в себе вещи взаимоисключающие и с отдельной человеческой жизнью редко совместимые.

Истина в том, что тьма и свет существуют вместе, что в один и тот же миг мы и живём, и медленно умираем. Истина в том, что я и победитель, и преступник, и герой, и сволочь. Всё сразу.

С правдой — легче. Правдой было то, что я выжил и уничтожил Алдиваар.

Спаслись единицы, и они мало о чём могли свидетельствовать. Охрана видела озверевшего меня — и это полностью совпадало со спектаклем, разыгранным Дьюпом.

Сбрендивший военный, который пришёл мстить. Сам. По своей воле. Я ведь об этом и говорил кровавом эрцогу. Возможно, у охранников даже записи сохранились.

Империя сразу же предоставила Тэрре всю возможную помощь. Работы по деактивации живых кристаллов пришлось проводить с помощью наших же бактериальных форм, на лабораторные исследования у экзотов времени не было. Живые кристаллы — действительно очень гадкое оружие.

Камни ещё не успели остыть, когда Дьюп связался с Локьё и предложил прислать группу наших учёных. Он был готов и к этому повороту, знал, что у меня «в рукаве», и чем я мог воспользоваться.

— Устал? — спросил Колин, открывая простую деревянную дверь и впуская аппетитные кухонные запахи.

Я вздрогнул. Решил, что это массажист явился и опять начнёт на меня покушаться.

Как всегда неожиданно накатили слабость и головокружение, пришлось разжимать зубы усилием воли.

— Это его самый первый сборник?

— Первый. И единственный официальный. Рогард здесь вроде тебя по возрасту. Ему и тридцати ещё нет. Никто не знал тогда, что мир получил великого смутьяна вместо великого поэта.

— Я благодарен. Мотаться на Тайэ…

Маленькая книжечка из дешевого пластика, сделанная без возможности подкачки и изменения содержимого, тускло светилась, ведь я не выпустил её из рук.

Такие книжонки издавались «на раз», просмотрел, и в мусор. Не говорящая технокнига, не голоарт, разворачивающий перед читателем целое представление, согласно его воле и образам, а блёклый кусок пластика, что суют в столовой Академии вместе с дешевым напитком, влажной салфеткой и утренним расписанием на очередной студенческий день: гляньте, мол, наши же студенты и накропали.

Никто не знает, какая книга станет великой. Что назовут потом раритетом — шикарное издание или кусок пластика.

— В библиотеке Цитадели есть настоящие бумажные копии, но именно это издание было первым. Ты прав — дикий ширпотреб, — улыбнулся Колин. И добавил, предугадывая мой вопрос про Энрека. — Ему лучше.

— Он заявил отцу, чтобы тот проваливал ко всем чертям, и смылся. Так говорили медики на «Леденящем».

— Да. Он неделю болтался на Джанге. Потом я увёз его к Мастеру. Его примут. Сейчас многие пересматривают старые правила. Миропорядок в очередной раз совершил кульбит. Не без твоей медвежьей помощи, — командующий усмехнулся. — Это ж надо было додуматься — прыгнуть в часовой механизм ремпрессора.

— Часовой?

— Ну да. Все эти шестерёнки, где ты застрял, были часовым механизмом, запускавшим механизм самого купола. Дуракам, однако, везёт. Часы остановились. С двигателем такое бы не прошло. Питался он непосредственно от планетарного ядра, и мощности там соответствующие. Если бы ты действительно сунулся в запускающий редуктор, то мы бы тебя собирали потом по всему поместью. А так получилось, что выжил. Хоть и помяло тебя здорово. Но и защита, видимо, какое-то время держала. По крайней мере, пока тебя закручивало между шестерёнками… — Он пристально посмотрел на меня. — Будешь рассказывать, где соврал в отчёте?

Я отвёл глаза. Свидетелей моего позора не было. А спасательные работы на Тэрре косвенно подтверждали версию, отраженную в рапорте.

Отчет и рапорт я вчера переслал Мерису. Вернее, отдал Айяне, чтобы отправила. Значит, и в самом деле отправила, а то крику было…

О том, что произошло в подвалах на самом деле, я мог бы сейчас промолчать. Дьюп не стал бы настаивать. А вспоминать было не просто противно, но и больно: грудь опять налилась свинцом, в висках застучало.

Друг посмотрел на меня обеспокоенно, и это было ещё труднее вынести, чем ложь.

— Контейнер с порошком я не уронил, когда нас заклинило в лифте, — пробормотал, стараясь избегать подробностей, чтобы память не столкнула опять в сумасшествие пережитого. — Удар был сильным, контур лифтовой площадки нарушился, и я действительно мог бы уронить эту дрянь на «синий» этаж. Но я не уронил. Я сам засыпал Агескела кристаллами. Да, я понимал, что будет. Мы на тот момент уже обрабатывали кристаллами часть коридора, но там у парней был и деактиватор. А я, наверное, озверел. Мне надо было его убить. Убедиться, что он издох. А эрцога… Эрцога я сбросил в… часовой механизм. Думал, что машина подавится силовой капсулой. Но скользкий гад проскочил между шестерёнками, и я потерял его из виду. Выхода не оставалось — или моя более крупная туша там всё-таки застрянет, или купол закроется.

Я вздохнул. Это только на словах легко — столкнуть человека в работающую машину. Пусть он трижды мразь и сволочь, но критерий ответственности не в нём — во мне. Убивать вооруженных людей — это другое. А тут… Я сам себе с трудом признавался, что всё было именно так, как помню. Может, не только желание удержать закрывающийся купол, но и внутреннее несоответствие толкнуло меня следом за Агескелом в переплетение гигантских шестерёнок.

— Агескел, кстати, застрял, — вернул меня к реальности Колин. — Его просто протащило немного дальше, а там намотало на штифт. Может, это тебя и спасло.

— А что с ним? — я так и подскочил, даже головокружение позабыло на миг, что мы с ним родные братья. Но тут же вспомнило — и я рухнул.

По кровати прошла судорога недоумения — её маленький мозг не мог сообразить, что мне надо: лечь или встать?

Дьюп прошёлся по комнате и снова посмотрел в окно.

— Умер, — сказал он спокойно. — От страха, скорее всего — герметизация кокона не была нарушена. Эрцог Нарья, в отличие от тебя, не верил в допричинность и любовь Вселенной. А иных шансов на спасение у вас не было. Теоретически спасти вас было невозможно. — Дьюп помедлил. — Мы вытащили его тело и подняли через технический люк на «синий» этаж. Келли там придумал систему блоков… Всё, согласно твоему будущему рапорту. Думаю, кристаллы всеядны.

Я вздохнул. Он как всегда был в курсе. Похоже, что и рапорт моё подсознание согласовало с ним заранее.

— А всё-таки, как вы меня нашли? — я приподнялся, и изголовье кровати услужливо последовало за мной.

Кровать прислал на Кьясну Дьюп, здесь субмеханика была не в моде. Как он Айяну-то уговорил?

— Сначала тебя нашёл твой пилот, крестник Дайего, Дерен. Объявил живым, и капитан Келли не решился стартовать с Тэрры. Твои парни искали тебя, когда прилетел я. А потом Энрек почувствовал запах крови. Кровь живого пахнет иначе, а он был в таком состоянии, что вряд ли мог спутать. Он и привёл нас к этим часам. Без него мы бы вряд ли успели вытащить тебя живым.

Заглянула Дара.

— Опять разлёгся, — усмехнулась она. — А ну, вставай, лежачих у нас не кормят!

С Дарой было легко. Она не жалела меня и не делала мученическое лицо, когда меняли глюэновые повязки, за счет которых тело заращивало слишком глубокие шрамы. И я не стеснялся при ней своего состояния.

Потянулся привстать. Комната начала плясать адорский национальный танец. Не скоро я, однако, увижу, как это делают люди.

Эйнитка терпеливо ждала, не пытаясь помочь, и я был ей благодарен за это.

Колин принял поднос, поставил на стол, но я успел рассмотреть, что там снова гадкая зеленая каша.

С Дарой, однако, сильно не повозмущаешься. Вполне возможно, что это было даже именно то, чего мне не хватало сейчас, но хотелось-то мяса. А пихать в себя пришлось кашу. За это мне дали молока напополам с йиланом и похлопали по макушке.

— А дальше? — спросил я, когда дверь за эйниткой закрылась. Я не знал, надолго ли прилетел Колин, и мне очень хотелось дослушать, чем же всё кончилось.

— А дальше мне удалось на время привести в чувство Энрека, и он остановил эту гигантскую мясорубку. Иннеркрайт занимался в свое время монтажом оборудования на Тэрре, знал он и про эти допотопные часы. Потом вменяемость мальчишку покинула. Пока мы с твоим упрямым зампотехом соображали, как разрезать часы, чтобы не задело тебя, Энрек забавлялся, отрывая от их корпуса стальные листы. А до этого он вынес бронированную дверь в центр управления. Он был сильно раздражен. Я думаю, что-то учуял в этих подвалах или вспомнил. И теперь пытается разобраться в себе и своём бывшем окружении.

История сорок шестая. Коварные маски сна

Кьясна, община эйнитов

Из отчёта импл-капитана Пайела

Приснилось ли мне что-то, или разбудил какой-то случайный звук, но я проснулся, и заснуть больше не мог.

В комнате было не очень темно — за окном висела голубоватая луна Кьясны. Казалось, всё вокруг спит, но я кожей ощущал, что не всё!

Встал, как-то оделся, не зажигая имеющегося на такой вот крайний случай электричества, вышел в тишину сонного двора.

Было тепло и влажно, почти безветренно. Тени огромных листьев евгеники шевелились едва-едва. Кусты юкки качались основательнее — там шла бурная ночная жизнь зелёных кьючьи — маленьких насекомоядных птичек.

Я прошел наискосок мимо общей спальни для юношей. Чуть поодаль стоял одинокий дом мастера войны Эйче.

Окна не светились, кроме, пожалуй, одного. Оно было ярче на самую малость, словно в глубине комнаты лежал газовый шар, наполненный светящимися бактериями. Так эйниты любят освещать по вечерам дома.

Хозяин комнаты мог и спать, оставив на столе «подсветку», но я почему-то был уверен, что именно там меня не хватает.

В окно я постеснялся, но ведь и двери по здешним обычаям не запирались. Я миновал прихожую и застыл на пороге комнаты, у которой и дверей-то не было, лишь прозрачная занавеска.

Кто-то, сидящий спиной к голубоватому квадрату окна, длинноволосый, в длинной одежде, курил кхару. Я не знал этого запаха, но тонкий голубой дым и длинные палочки для курения, сразу четыре, замысловато удерживаемые одной рукой — это я видел на голо.

Кхара, харка, горькая — страшный наркотик с Джанги. Говорят, что его дым способен свести человека с ума буквально в пару минут.

Курят кхару сумасшедшие или законченные наркоманы, которым уже ничего не страшно. Но я дышал голубоватым дымом, и со мною не происходило ничего более странного, чем ранее. И ступор прошёл.

Я обвел глазами комнату.

Тени медленно обрастали плотью. На столике справа действительно лежал едва светящийся шар. Рядом сидел Дьюп в расстёгнутой рубахе, открывавшей могучую грудь. Рукава рубахи были закатаны выше локтя, словно ему было жарко. Наверное, что-то тайское?

Проводящих в комнате было с полдюжины, они расположились тесной группкой в правом углу.

Куривший чуть улыбнулся, в его одежде проступила синева, и я узнал Ньиго.

Мы встретились глазами. Я покачнулся от неожиданной глубины контакта и едва не упал. Косяк выдержал, но занавеска осталось у меня в кулаке.

«Усадите его уже», — услышал я, но не словами, а внутри себя.

Колин встал, посадил меня на свое место, а сам прислонился к стене.

Теперь, обретя устойчивое положение, я ещё раз пересчитал присутствующих: Ньиго у окна, Айяна, старший из проводящих, Сайем, очень пожилой и бумажно-ветхий, Эйче, мастер войны, Нискья, Спящая, тоже своего рода титул, матушка Датари, Колин, и…

И кто?

Я понял, что это — человек, который заговорил у меня в голове.

Он сидел в левом дальнем углу, одет был во что-то светлое. В белое? Лицо его не существовало в стадии покоя. Черты изменялись, текли, словно я смотрел в воду или на огонь. И я не мог оторваться.

Время замерло.

Молчание висело, текло, прохаживалось взад и вперед по комнате, едва не задевая сидящих.

Я его видел. Оно было похоже на Леса: худощавое, грациозное молчание. Наверное, я надышался-таки дыма кхары.

Вдруг старинная навесная входная дверь всхлипнула, хоть я только что открывал ее без скрипа, и, цокая когтями по выскобленным доскам, вошла Кьё.

Девочка виляла отяжелевшими боками, брюхо у нее отвисло, соски набухли. Нагуляла на Гране.

Я погладил собаку, и она с готовностью ткнулась мне мордой в колени.

Молчание обернулось и строго посмотрело на меня.

И я проснулся.

Под боком шевелилось что-то живое, влажное.

Открыл глаза и сразу же встретился с другими глазами, круглыми и коричневыми. Кьё!

Я пошарил рукой… Сбоку рубашка намокла, сбилась, а рядом…

Кьё взвизгнула.

Я вытащил руку вместе с влажным и мягким.

Это был щенок. Новорожденный, облизанный. Второй лежал у моего бедра. Ещё двоих я едва не придавил — они скатились в ямку от тела, стоило мне пошевелиться.

Четверо.

Собрал щенков в кучку. Выдохнул: не раздавил.

Кьё виляла хвостом. Кто-то привёз её ночью, и она на радостях ощенилась, подложив дорогой сердцу груз мне под бок.

Я кое-как выбрался из постели, и Кье тут же прыгнула на моё место, начала хозяйничать, отаптываясь на одеяле.

Убьет меня Айяна или нет?

Налил собаке воды, понимая, что после тяжелой работы ей хочется пить.

Кьё благодарно лакала из кружки, когда вошла Дарайя с завтраком. Я чуть-чуть струсил, но она лишь покачала головой.

— Сон странный видел, — пробормотал я.

— Сон — это хорошо.

Поставила поднос с кашей на стол, развернулась и вышла. Неожиданно вышла, явно изменив первоначальные планы.

Не успел я перебазировать собаку с кровати на коврик в углу, пожертвовав ей одеяло, как явился Колин.

Одет он был по-домашнему — в широкую рубаху из местного льна, босой, только армейские брюки и спецбраслет остались от прежней экипировки. И то — штанины он закатал, а браслет едва угадывался в широких рукавах.

Я понял, что он не улетал, а ночевал здесь.

— Доброе утро, — начал я осторожно. Ведь надо же было что-то сказать.

— Доброе, — кивнул Колин. — Пойдём, поговорим.

Я вышел за ним в сад. Меня уже почти не качало, только пот выступил по всему телу.

Осмотрелся: крупные кусучие бабочки, которых можно встретить утром на Кьясне, уже убрались восвояси — значит, часов девять или десять.

Глянул на спецбраслет — точно девять. Отвык я от него. Вывалился из времени на время болезни.

Умыться бы? Подошёл к рукомойнику, укрепленному на стволе белени, плеснул воду в лицо и коснулся мокрой кожи тонкой тканью вышитого полотенца.

— Значит, запомнил? — спросил Колин.

— Что? — не понял я. — Сон, что ли?

— Не сон, — он сел на деревянную, гладко вытертую чужой одеждой скамейку. — Не знаю, кто тебя поднял, но ты ввалился вчера весьма к месту. Или — не к месту.

— Я думал — приснилось, — улыбнулся, вспоминая. — Хотя бы потому, что Ньиго курил горькую. Я бы свернулся, если бы надышался.

Колин фыркнул.

— Сказки всё это. Гхарга — не наркотик, а нейротоник. Сильный. В этом плане его и используют. А слава у него дурная исключительно благодаря имперской пропаганде. Гхарга будит волевые центры. Человек становится более настойчивым в принятии решений, и более отстранённым в плане личной корысти. Не знал?

Пришлось качнуть головой. Я и не знал раньше, что так много не знаю.

— Так что… — Колин задумался, помедлил, — к худу или к добру, но Он тебя видел. Я полагаю, даже узнал.

— Кто? — вскинулся я. — В белом? Этот?

— Ну да. В белом, — задумчиво согласился Колин. — Ты садись, тебя качает.

— А кто это был? И… О чем вы говорили? Если не секрет? — Я прижался спиной к теплому стволу.

— Не секрет, — кивнул он. — Мы вообще не говорили. Часа два прошли в полной тишине. Ньиго курил, женщины раза два пытались поставить чайник. Потом ввалился ты и встал, вцепившись в косяк.

— Он сказал…

— Он НЕ сказал, — перебил Колин. — Он не открывал рта. Но более явной мыслеречи мне слышать не доводилось.

— Это был «белый человек»?

— Боги его знают, Агжей. Белый человек, зелёные человечки. Я не знаю. Предположить могу, что это какой-то куратор наших территорий из Уходящих. Они наблюдают за нами, как и земляне. Им тоже не всё равно.

— А почему он молчал?

— Видимо, он разговаривал с нами. Просто мы не слышали или забыли. Я думаю, он хотел сделать так, чтобы мы воспринимали происшедшее, словно сон. Но мы не забыли. Что-то пошло не так с этой иллюзией. Когда ты сел, он поднялся, шагнул к столу, погладил тебя по голове и сгинул. Мне показалось, он вышел в дверь и открыл её. Значит, он всё-таки был материален. А потом в комнату вбежала собака. Рос прилетел поздно вечером и привёз её.

— Из-за Кьё прилетел? — удивился я.

— Из-за Дары. Я велел прилететь Дерену, а этот увязался и собаку притащил. Я думал, Уходящий захочет увидеть Дерена, но он захотел видеть тебя. Вот такие пироги с котятами.

Я покачал головой:

— Не с котятами, со щенками. А как ты узнал, что Он прилетит на Кьясну?

— Предчувствие, — серьёзно сказал Колин. — Мы все эти месяцы с ними по одному краешку ходили. После того, как они спасли тебя над Плайтой, я понял, что и говорить они рано или поздно захотят.

— Ты знал, что Они… — я растерялся. Чего он вообще не знал?

— Я предполагал, Анджей. Не думай, что я тебя допрашивал в реанимации. Я не садист.

— Я и не… — он меня пристыдил, умел же. — Ну, и что она значит, эта встреча?

— Не много, наверное, — командующий покачал головой. — Но хотя бы то, что держат нас за людей, а не за население муравейника в лесу. Они дали понять, что видят наши усилия. Это совсем немало. И мы не так много наделали косяков.

— Ну, это кто как, — я зябко повёл плечами. — Я до сих пор слышу, как визжит силовая оболочка кокона этого хромоногого эрцога, как кричат женщины.

— Это хорошо, что слышишь, — кивнул Дьюп. — Такое не может даваться легко. Кто знает, отупей ты от крови, стали бы они на нас смотреть? Мы же — изгои. С Земли нас выгнали. А лучшие из родившихся в этом мире — ушли и хлопнули дверью. Мы тут как в резервации, в зоопарке. Я уверен, что нам не дадут вырваться в другую Галактику, мы там никому не нужны. Эволюция людей, как вида, застопорилась на нас.

— Может, всё-таки это не так… — я замялся.

— Не так категорично? — помог Дьюп. — Это мы довыясним сегодня. Я ожидаю Адама, он поможет мне в переговорах с Локьё. Уходящие и земляне — два разных лагеря. Надо, как сумеем, подключить оба.

— А я?

— Тащить тебя полуживого?

— А почему — нет? С головой у меня всё в порядке. А шрамы — это ерунда.

— Да, Ньиго удивился, что с головой у тебя, несмотря на пережитое…

— Так это ты его вызвал?

— Хотел устроить тебе консилиум психотехников. А вышел консилиум с твоим «белым человеком». Но подсознательно я был готов. И Ньиго тоже. Эйнитов же вообще непросто выбить из равновесия. Так что все остались целы… Ладно, — решился он, помявшись немного. — Собирайся. Не знаю, как с официальной частью переговоров, а до неофициальной я тебя допускаю. Если Локьё не возразит…

Локьё не возразил.

Но провожали меня со скандалом. Айяна, Дарайя и собака были категорически против. В конце концов Айяну уговорил Колин, Дарайю — Рос, а Кьё пришлось взять с собой вместе со щенками.

«Леденящий», флагман эскадры Содружества

Из отчёта импл-капитана Пайела

На «Леденящий» я прибыл с корзинкой щенков и собакой. Колин отправился на официальную часть на экзотианский «Фрей», а я отлеживался и наблюдал, как Кьё кормит своё круглоухое потомство.

Лес частенько торчал возле меня. В свободное время заходил Элиер. Даже Домато заглянул разок посмотреть на щенков и бывшего пациента.

Совещание затянулось на две недели. Психотехника ко мне почему-то не приставили, врачи только забирали анализы и меняли повязки. Я много читал, пожалуй, больше, чем за всю предыдущую жизнь.

Вернее, я и до этого читал, но по программе или по необходимости. В школе — что задавали, в Академии — иногда и то, что не задавали, но цензурного там попадалось мало. А здесь в моём распоряжении была библиотека иного мира. Не сказать, чтобы мы были закрыты для Содружества, наши культуры сообщались, но раньше мне просто не хватало серого вещества, чтобы читать экзотианских философов.

Шрамы стягивались и бледнели. Эрцог возвращался пару раз, но был устал и озабочен, мы перекинулись парой фраз, не больше.

Щенки перестали походить на пятнистые сосиски. Мы их потихоньку брали на руки, смешных и слепых. Это было такое лекарство — взять теплый, пахнущий молоком живой комок.

Лечились мы вместе с Лесом: держали в ладонях маленькие хвостатые жизни и молчали. Говорить не хотелось — слова казались фальшивыми и многократно использованными до нас.

Лес заговорил всё-таки, он был моложе и гибче. В какой-то момент внутри у него оттаяло, и он стал рассказывать мне, чему его учат на «Леденящем», с кем и о чём он говорил, как относится к нему эрцог.

Мальчика мучило, что он не хочет возвращаться в Империю, хоть и скучает по мне, по Неджелу и даже по Келли. Я понимал — по устройству психики ему просто легче с экзотианцами, чем с нами.

Они вошли вместе. Колин и инспектор Джастин.

Я сидел на кровати в обнимку с собакой. Они вошли в самый неподходящий момент.

Не знаю, поймёшь ли ты, но я только сегодня ощутил вдруг, что Вланы больше нет.

Да, я знал, что всё безнадёжно. Ещё до предупреждения Дары чувствовал это каким-то внетелесным нервом.

Но сначала мне некогда было думать, потом два месяца я напоминал растение, был оглушен антибиотиками и обезболивающими, потом зависал, как во сне — шок бывает не только болевым… И вот, наконец, выздоровел настолько, что ощутил жизнь и в себе.

Я был рад, что Лес сегодня занят учёбой, а Элиер пахал в медотсеке. Я был один, был конечен и пуст, как Вселенная, и так же был бесконечен и наполнен. И я был ОДИН.

И тут их Хэд принёс.

А я до этого, похоже, не верил ни в жизнь, ни в смерть. И только сейчас поверил. Они там что, за дверью ждали, чтобы помешать мне, наконец, сойти с ума?

Дьюп посмотрел на меня, покачал головой.

— Даже если у тебя будут дети, это будут и её дети тоже, — сказал он спокойно. — Если двоих связывает паутина — разорвать невозможно. Что бы ты ни сделал, Влана поймёт тебя — иначе это была не любовь. И простит, если будет нужно. Простит не только то, что ты жив. А остальное — не нам решать, По необходимости Влана пролежит в реанимационной капсуле и сто, и двести лет. Никто не видит так далеко. И никому не известно, что тогда будет. Шанса нет, когда уже нет нас. Но и тогда — только для нас нет шанса.

Он сел рядом со мной. Кьё ткнулась в его руку и снова сунула морду мне под мышку.

— Ты плачь, если можешь, — сказал Колин. — Это лучше, чем ничего.

Я мотнул головой.

Слезы душили, выжигали дорожки на щеках, но глаза оставались сухими, горячими. Их резало, такими они были горячими.

— Всё пройдёт мальчик, — сказал инспектор Джастин, тоже усаживаясь рядом. — И боль пройдёт, когда научит тому, чему хотела научить. Но пройдёт она только тогда, когда разрежет тебя пополам, и ты станешь по-настоящему целым. Одним. Не одиноким, какими часто бывают люди, а одним. Целым. Мир неразделённый несёт в себе тьму и свет, мужское и женское. Тьма — мать наша, свет — отец. Мы — третье, мы соединяем и разделяем тьму со светом.

— На Земле исповедуют трехначалие? — выдавил я, как-то преодолев молчание в себе.

— Нет, — качнул головой инспектор Джастин. — На Земле сейчас исповедуют только Жизнь. Ценность жизни.

— Вот-вот… — я погладил Кьё. — Я в этой жизни столько народу уже «исповедал»… Я люблю собаку, мне её жалко. Как я могу быть сразу тем, кто любит и кто убивает?

— А никто и не знает, дар это или проклятье — любить и убивать одними руками, — усмехнулся Колин и похлопал меня по плечу. — Может, боги и задумали нас, чтобы это проверить. — Он встал. — Поднимайся. Тебе нужно привести себя в порядок. Кончай мучиться. Ты делал, что мог. Грош цена была бы тебе, если бы не преодолевал себя. Победить можно только преодолевая себя. Формальная победа через десяток-другой лет приводит к повторению событий уже на ином, более сложном витке. И — не больше.

Я мотнул головой, не очень понимая его, хотя и ощущал, как он вытягивает из моего нутра волю, погрузившуюся было в депрессию.

Колин вдруг улыбнулся, просто и по-детски…

— Тремлер про капитана «Бури» смотрел? Как он раз за разом спасает мир то от гения Зла, то от Человека-актара?

Я кивнул. Кто же из курсантов не смотрел гипноленты про капитана «Бури»? Они даже относились к условно-тренировочным, столько там было патовых моментов, связанных с моторной памятью и интуитивной логикой.

— А ты думал, почему он раз за разом спасает мир, и раз за разом зло возрождается?

— Плохо спасает? — ответил я механически, как курсант.

— Хорошо спасает. Он лучший. Ему не нужно ломать и преодолевать себя. Он любит женщин, и он же потрошит бандитов. Ему легко всё это даётся. А значит — мир ему не спасти. Спасение мира — не его задача. Если планка не стоит выше твоей головы — решения ты не найдёшь. Настоящего решения. Только пустое, формальное. Оно временно заткнёт дыру, но не изменит во Вселенной ничего. Вот потому супергерои раз за разом спасают мир, а мир, как свинья неблагодарная, изыскивает всё новых проводников зла. Нет никакого зла, мальчик. Зло — только в тебе. Преодолев его, ты побеждаешь. Количество параллельно поверженных противников роли не играет.

Я мотнул головой и невесело улыбнулся:

— И все кроме меня всё знают…

— Чужие задачи увидеть и решить просто, — усмехнулся Дьюп. — Лабиринт задач у каждого личный. И в своём — ты тот же слепой котёнок. Но вот тебе кое-что объяснить у меня, по счастью, уже выходит. Немногое, правда. А теперь готовься объясняться сам. У тебя полчаса. Надень парадную форму — будет много незнакомых людей. Эрцог желает, чтобы ты рассказал кое-что из того, что было на Тэрре. Не о том, что МЫ там делали, а о том, что ты видел. Отвечай только на его вопросы, понял?

Я кивнул. Но думал о другом. О том, что нужно будет потом взять малую и показать ей лежащую в капсуле мать. Пусть знает, что мама уснула и ждет там, нас в своем долгом сне.

История сорок седьмая. Истина, как мера правды и лжи

«Леденящий», флагман эскадры Содружества. Зал для совещаний

Из отчёта импл-капитана Пайела

— Я хочу, чтобы присутствующие выслушали нашего военного консультанта, любезно приглашенного генералитетом Империи. Это — импл-капитан Гордон Пайел, принимавший участие в спасательной операции на Тэрре…

Локьё врал.

Врал с лицом торжественным и невозмутимым. Только больной на всю голову мог не догадываться, что именно я делал на Тэрре. Все в этом зале знали, что я был военным преступником, напавшим на Тэрру. И тем не менее, мне всё это не снилось.

В общем зале «Леденящего» было холодно от тусклых высокомерных лиц, выверенных мертвенным отчуждением.

Экзотианская знать давно не держала имперцев за людей. И демаркационная полоса, незримая, но такая явственная, разделяла теперь сидящих рядом представителей Содружества и Империи.

Меня никогда раньше не допускали до прямых переговоров с элитой Содружества. Я знал, КАК высокородные экзотианцы относятся к «имперским выскочкам», но не ожидал, что презрение может быть так зримо.

Энек Агжелин, эрцог дома Аметиста — единственный высокородный, с кем я был знаком до Локьё — был слишком молод и, видимо, плохо воспитан по их меркам. Или я был тогда так туп, что принимал страх и напряжение юного аристократа за доверие к случайному имперскому вояке.

А Локьё, эрцог Сиби, как я только сейчас понял, был, о-очень большим демократом. Потому что теперь на меня смотрели, как на говорящую обезьяну. Да нет, куда там — как на говорящее мусорное ведро!

Смотрели и сомневались — что это сидит перед ними? Может, моё явление на Совете — шутка дурного тона? Розыгрыш?

На прямые переговоры с экзотианцами в нашем, Южном секторе, рисковали выходить Колин, инспектор Джастин, Мерис, капитан «Ирины», Вроцлав Даргое и… И, Файсин, кажется. Вон он сидит — Ли Файсин, глава разведчиков, вертлявый хитрый мужик со смешным прозвищем «желтолицый наследник».

Все они были из «перерожденных». А в Северном крыле — давно уже никто не рисковал близко контактировать с «психами».

Экзотианская элита не сразу стала «табу» для нашей. Было немало нехороших историй о встречах «на уровне высшего руководства», пока экзоты не стали для нас «психами», а мы для них — недолюдьми.

Но сейчас «наших» в зале было столько же, сколько и «не наших». Значит, многие «наши» тоже впервые попали в этот ледяной суп.

Я сидел в центре зала.

Вокруг — девятнадцать человек. Имперцев, кстати, меньше на одного. Видимо, потому, что эрцог был хозяином встречи. Он восседал чуть сбоку и был преувеличенно напыщен и спокоен.

У меня спокойствие получилось не сразу. Взгляды экзотианских военных и штатских касались меня, будто тоненькие иголочки. По коже пошло покалывание, заныл затылок, а лоб нагрелся, словно в голове включили микроволновку.

Тренированные, гады. Их этому учат с детства.

Будь я простым имперским парнем, наверное, спёкся бы уже на стадии «ощупывания» и рассматривания. Но я давно уже не был «простым». И взгляды «возвращал» владельцам без особых затруднений. Нечего на меня давить, я и сам давить умею.

Меня больше заботило то, что присутствующие принадлежали к довольно широкому кругу экзотианской знати. Я понял бы, собери Локьё генералов, но вон тот, худой — священник, справа от него эспер, по-нашему особист, потом — комарт торгового флота…

Имена и должности светились над креслами, но почти ничего мне не говорили.

Что здесь затевается-то? Среди наших были только военные — комкрыла и несколько старших офицеров. И совсем не было посторонних, даже инспектора Джастина — не было.

Правая от меня, экзотианская часть зала пребывала в напряжении. Все знали, что эрцог — один из кукловодов стремительно развивающихся событий.

Это для меня два с половиной месяца тянулись невыносимо медленно. Для политики такие сроки — калейдоскоп. И сейчас многорукая власть меняла своих перчаточных кукол так стремительно, что присутствующие не знали, в какой мир они выйдут из совещательного зала «Леденящего».

А вот наши, имперские, были эмоционально скованны, но, в целом — спокойны, разве что удивлены моей возродившейся из небытия персоной. Но удивления старались не показывать. Видимо, Колин проинструктировал.

Он сидел почти напротив меня, и остальные за его спиной без команды не гавкали и не мяукали.

Впрочем, с подчинением в Империи всегда порядок, оттого у нас так много бунтов.

Обозвали меня военным консультантом, а устроили форменный допрос. Поставили детекторную платформу и специальное кресло. И не только достоверность моих ответов, но и нейропараметры могли оценить все присутствующие.

Правда, вопросы задавались корректно. Меня не спрашивали, ЧТО я делал на Тэрре, спрашивали — что видел и чем, по моему мнению, могли бы заниматься в подобным образом оборудованных помещениях.

Ну и далее по списку — евнухи, полуголые женщины с вырезанными по всему телу монограммами, панно из высушенных черепов с подписями и голо, кто из политиков добровольно или нет пожертвовал свою голову для украшения конкретного зала.

Помня слова Колина, я какое-то время отвечал только на вопросы Локьё, игнорируя реплики с мест.

Реплики не отвлекали — моей нервной системой можно было уже забивать гвозди. На Тэрре меня вывернуло наизнанку, и плоть, ставшая новой кожей, больше не болела.

Позже я сообразил, что все эти дни Колин ждал кризиса. Он и Ньиго позвал на Кьясну — на меня посмотреть. Когда я позже спросил его об этом в лоб, он кивнул и ответил, что такие кризисы — показатель определённых психических процессов. Гораздо хуже, если их нет.

Условно неудобных вопросов становилось всё больше. Экзотианцы почуяли, что я не просто ящик с костями и ливером, и пытались как-то зацепить, чтобы выбить из равновесия и прощупать поглубже.

Я поймал взгляд Локьё, мимолетный и пронзительный… На миг мне стало страшно, но только на миг.

Эрцог прикроет, если что. Он один знает, чего хочет от меня. И подстрахует при необходимости.

Все-то меня страхуют…

Один раз взяв недоделанного напарника, Колин носится теперь со мной, как со списанной шлюпкой. А я? Леса бросил, Влану… Как ребята на корабле — даже не знаю. Рос, молодец, хоть собаку привёз.

Я неожиданно разозлился сам на себя. И на пятом или шестом вопросе «не в тему» начал кусаться.

— Принимаете ли вы во внимание, что согласно протоколу о перемирии между сторонами даже ненамеренное провоцирование обострения отношений рассматривается специальной комиссией по конфликтам как злоупотребление служебным положением? Ответственность при публичном озвучивании подобных оценок и заявлений исключительно велика. Вы должны понимать, что человек склонен не только неправильно истолковывать увиденное, но даже видеть не то, что существует объективно, а то, к чему готова его психика. Вы знакомы с данными аналитики пограничных психосостояний?

Локьё поморщился и хотел было заткнуть витийствующего комарта, но я приподнял руку, соглашаясь ответить.

— А вы серьезно полагаете, генерал Стэфен, будто голых баб солдаты Империи видят так редко, что не в состоянии отличить от одетых? — спросил я с протокольной улыбкой. — Но вы должны быть в курсе, что хотя бы порнография поставляется в Империю в достаточном объеме? Вы же — генерал от торговли, как я понимаю?

Я встретился с комартом глазами, фиксируя его «на белое» и не давая ответить.

С нашей стороны кто-то не удержался и фыркнул. Поставлять порнографию в мирах Экзотики считалось делом зазорным, но прибыльным. А прибыль всегда даст фору порядочности.

Зал замер на миг, и сразу несколько сигналов возвестили, что количество вопросов ко мне возросло.

Что, вот так? Ну что ж, спрашивайте, господа, коли не боитесь.

— Капитан Пайел, вы отдаете себе отчет в том, что ваши адекватность и психоэмоциональное состояние в момент нахождения на Тэрре могут поставить под сомнение приводимые вами факты. Параметры вашей нервной системы…

Эрцог прицельно сощурился. Тему подхватил прилизанный занудец в форме эспер-генерала Содружества. «Эсперы» — это у них такая служба безопасности.

Локьё по протоколу не мог перебить прилизанного, мог только дослушать и объявить вопрос несущественным. Но мне-то чихать на их протокол.

— Параметры МОЕЙ нервной системы, господин генерал… — я открыл рот и параллельно распрямился внутренне. Воля взметнулась во мне петлёй, как удавка из сталекона. —…позволяют, наступив вам на одну ногу, выдернуть другую. Я не кабинетный работник, и мои средние данные можно оценить только в условиях, приближенных боевым. Мне продемонстрировать?

Подождал пару секунд, вежливо наклонив голову, словно действительно полагал такой эксперимент необходимым, и закончил, одновременно завершая ментальный «захлёст» собеседника:

— Уверяю вас, генерал, в боевой обстановке я гораздо спокойней, чем на пресс-конференции. А вы можете оценить, что я и сейчас не особенно нервничаю.

Приборы действительно фиксировали показания в «желтой» зоне. А когда я отпустил волю, цифры съехали ещё ниже.

Данный феномен я знал уже — волевая сфера стоит над нервной. Если сейчас начну «давить» на тех, кто в зале, то впаду в состояние расслабленное и умиротворенное. Это поначалу я боялся в себе таких всплесков, вот тогда детекторы, может, и показали бы что-то.

Я ещё раз улыбнулся на все зубы.

Мой собеседник молчал. Он бы ответил, по крайней мере, ему очень этого хотелось, да вот незадача — помешала хлынувшая носом кровь.

Локьё лениво перебирал синийские кристаллы, которые прислали с Тэрры спасатели. Он умело делал вид, что ничего не замечает.

Колин вообще повернулся к сидящим сзади офицерам и тихо заговорил с ними, по сути, прикрывая от моего неумышленного воздействия.

Я понял, что мои старшие товарищи вовсе не против, если я сорвусь. Тем более что офицеры Содружества были далеко не жертвенными телами с Агле. И вполне могли противостоять психическому насилию.

В лицо мне словно швырнули горсть снега, я поймал возмущённый взгляд поджарого человека в штатском. Судя по надписи над креслом, это был советник по спорным территориям, профессор философии Хакисам Глей.

— А детей из этих подвалов расстреляли вы, капитан? — спросил он с наивежливейшей улыбкой по-имперски. В экзотианском нет обращения «на вы».

Собеседник был не очень силён, но техничен. Сочетать вежливую интонацию и разрушающую волю — это требует школы и навыка.

Вопрос был откровенной провокацией. Спроси я сейчас, что профессор имеет в виду, он извинился бы за реплику не по теме. Но, апеллируя к регламенту, я продемонстрировал бы свою слабость.

— Расстрелял бы, — мой голос звучал так же спокойно. — Командир должен быть готов первым выполнять собственные приказы. — Но рад, что на этот раз не пришлось.

К сожалению для профессора, сказанное мною было правдой. Соври я, и автоматически раскрылся бы. Удерживать два параметра психической активности — куда ни шло, но три — это для меня пока слишком.

На миг аура профессора замерцала, резонируя, и воля его тоже ослабла на этот самый миг…

Я среагировал почти нечаянно. Противник был дестабилизирован, а чтобы сдержаться и не добить — тоже нужен опыт.

Воля выплеснулась сама, профессор хватанул бесполезного воздуха, посинел…

Маятник! Энергетический разбег наращивал амплитуду, и каждая клетка моего тела с восторгом отвечала его движению.

Это было дикое удовольствие — захватить общее «я» этого зала, смять, как лист пластика, переделать по-своему.

Эрцог ударил по столу ритуальным жезлом, выбивая меня из ритма. Я вздрогнул и выпустил жертву.

Убийство — это слишком. Но я просто не знал, что вот так можно убить!

— Прошу присутствующих тщательнее соблюдать протокол, — поморщился Локьё. — Я понимаю, что многим открывшиеся факты о беззаконии в лучшем из Домов, в доме Нарья, кажутся несовместимыми с реальной картиной мира. Но уверяю вас, господа, капитан Пайел не преувеличивает. Он, скорее, преуменьшает, согласно особенностям своей боевой подготовки. Да, господа, имперские военные стреляют в детей и в женщин. Но даже они не допускают бессмысленного и нелепого издевательства над пленными, в чём, надеюсь, убеждать никого не нужно? Не допускают пыток, запрещённых военной хартией. Пыток, которые оставляют вполне определённые следы и ничем иным при современных методах допроса, кроме намеренного издевательства, считаться не могут. Чувственная природа имперского офицера проста, — эрцог кивнул на меня.

Я, простой и беспомощный имперский парень, занимался в это время дыхательными упражнениями, и одновременно раскачивал горизонтальный «маятник», проводя эмоциональный «захват» эгрегора зала. Дабы убить всяческое пиканье и неподчинение моей воле всех, кто здесь сидел.

И у меня, в общем-то, получалось.

А Локьё теперь уже не просто лукавил. Он издевался:

— Да, в Империи не находят времени для утонченных психических упражнений. Люди там менее чувствительны и не владеют даже собственной нервной силой, не говоря уже о волевом императиве…

Недодушенный мною мужчина мучительно закашлялся. Эрцог встретился с ним глазами, но штатский мотнул головой, отказываясь от медпомощи.

Я не понимал, куда клонит Локьё. Но «раскачался» уже, чисто вошёл в резонанс с эмоциональной составляющей эгрегора зала, подчинил мысли и чувства собравшихся собственной воле и наслаждался этим весьма странным ощущением.

Психика моя пребывала в покое, а мозг — в ленивом размышлении. Он сомневался: я слился чувственно со всеми присутствующими или я — некая эмоциональная надстройка над ними?

Эрцог тем временем продолжал экскурс в историю имперской психической беспомощности и уязвимости.

Зачем он это делал?

Я только что продемонстрировал собравшимся, что владею не только своими эмоциями, но и чужими. И волевой посыл у меня далеко не средний.

Зачем он продолжает ломать комедию?

Или желает, чтобы с ним спорили? Ну, так я ведь не дам никому спорить. Пусть только пикнут. Или от меня… это и требуется?

—… Империя сильнее, чем народы Содружества пострадала от тотальной депрессии. Страшной болезни, привезённой нами с Земли. Болезнь эта была связана с отсутствием цели у цивилизации наших праотцов. Что может быть целью развитого государства, если не цель потребления, полагали они? Ешь, развлекайся и покупай. Этот лозунг и погубил самое ценное — генетическое разнообразие человека. Вы помните, надеюсь, что гены реализуются в зависимости от развития эмоциональных и волевых центров человека. При снижении психических потребностей — падает и генетическое разнообразие. И генетическое разнообразие людей было нарушено невосполнимо, как мы считали. Я вспоминаю сейчас историю, чтобы быть понятым всеми, — подчеркнул Локьё и откинулся на спинку кресла. — Два тысячелетия назад, столкнувшись с проблемой взаимосвязи физического выживания людей с развитием психических качеств человека, мы объединили лучших из тех, кто покинул Землю, в сообщества, положившие начало домам Камня. Но человек слаб. Многие из жестких и даже жестоких приёмов сохранения наследия были нарушены. Мы же тем временем отворачивались от Империи всё больше, полагая, что раз сильные подвержены разложению нравов, слабые уже погибли. К счастью, человек — уникальное творение Вселенной. И ни для кого не закрыты пути, если усилия прилагаются. Мы в странном неравновесии внутри и в недопустимом равновесии снаружи, господа.

Он встал.

— Я заявляю перед лицом всех присутствующих, что в войне с Империй нарушены традиции. Я заявляю это как наследник хранителей традиций. Как глава Дома синего Камня Памяти, о которой следует говорить вслух! Я предлагаю вам к изучению архивы Дома Королевского граната и заявляю, что война ведётся не по причине различия между нашими культурами и не во славу выживания наших народов. Война ведётся за пригодные к эксплуатации территории, для наживы одних и унижения других!

Эрцог сел.

В зале было пугающе тихо.

К чему же клонит Локьё? К тому, что воевать с имперцами-недочеловеками нравственно, а с имперцами-людьми — безнравственно? Но это — неправда. Воевать безнравственно всегда. Или…

Или — этого всё равно не поймут? А истиной может стать в какой-то момент даже нелепый огрызок правды?

— Мы не можем пойти на переговоры с правительством Империи, — продолжил Локьё уже из своего кресла. — Сегодняшнее положение психического равновесия аллеретив сложилось только здесь, на Юге. Только здесь мы можем опереться на собравшихся. Только на тех, кого я выбирал для этого совета поименно.

Он помолчал. Похоже, просто устал говорить. Думаю, эти две недели Локьё и Дьюп, подключив инспектора Джастина, обрабатывали по отдельности тех, кого сегодня собрали вместе. Но дожать будущих союзников должен был «синий» эрцог.

Имперцы стерпят всё, что прикажет лендслер, у нас дисциплина получше. Представителей Содружества приходилось уламывать. Потому основной силой убеждения должен был стать человек, авторитетный для миров Экзотики. А Локьё по-своему уважали даже на Э-Лае.

— Когда-то те из нашего общества, кто ощутил, что мирами движут всё-таки не жадность и желание испражняться там, где застала нужда… — он помедлил. — Просто ушли. Они знали, что нельзя научить человека быть человеком, можно лишь позволить страданиям воспитывать его дух. Мне тоже было бы легче уйти. Я не буду скрывать, что положение наше безвыходно. Мы не в состоянии заключить мир, но и дальнейшая война не приведёт к победе ни одной из сторон. И вы сейчас видели, почему. Я поясню для недогадливых. Противостояние на уровне паутины приведёт к обрывам и напластованиям вариантов событий. Рано или поздно паутина лопнет, и мы погубим всё обитаемое пространство. Понимающие услышат во второй части сегодняшней встречи трагическую историю, которая произошла в незримой Вселенной. А привела эта история к гибели одной из планет Содружества, имя которой — Плайта. Две разные воли сошлись там с неоправданной силой, и ткань паутины была разорвана. Запаситесь паллиативами, эта история будет достаточно тяжела для восприятия. Если вы ещё не ощутили пропасти между миром людей и мирозданием,– я дам вам эту возможность. Для этого мы и собрались сейчас здесь. Капитан Пайел, — обратился он ко мне, — покиньте кресло. Я хочу, чтобы каждый из присутствующих принёс клятву не разглашать услышанное, ибо иного выхода я не вижу. Формально на этой встрече мы подтвердим военное перемирие. На деле, мы заключим перемирие с учетом взаимопроникновения культур в границах сектора. Мы восстановим торговые коридоры и миграционные потоки. Не сразу, но осторожно и постепенно. Война в южном секторе должна стать большим и хорошо сыгранным блефом для Северной части Империи и Содружества. Потому что речь не идёт об уступках и демаркационных линиях, речь идёт о медленном затухании конфликта. Средствами военных изначально, а следом — средствами пропаганды. Такой умелой и осторожной, какую сумеют разработать психологи обеих держав. Процесс должен затянуться не менее чем на двадцать лет, чтобы ему не угрожала кратковременная человеческая память. Через двадцать лет, даже если я не доживу до этого, война должна смениться в сознаниях простых граждан неким условным противостоянием сил Содружества и Империи.

Эрцог снова поднялся и подошёл к детекторной платформе.

— Сейчас каждый из вас по очереди займёт это кресло и выскажется. И вы понимаете меня правильно, если полагаете, что сумевший скрыть свои мысли просто не выйдет из этого зала. Я — не кресло, и физические параметры меня ещё ни разу не обманули.

Я посмотрел на Локьё — лицо его ничего не выражало. Совершенно. Оглянулся на Колина. Тот едва заметно кивнул мне, успокойся, мол.

Я не понимал, нравится мне происходящее или нет. Эрцог говорил слишком много взаимоисключающих вещей сразу. Что из всего этого враньё, а что — правда?

Но свои, похоже, его понимали. А наших от лишних вопросов удерживал Дьюп.

У них, наверное, картина происходящего раздвоилась уже полностью, а может, и расстроилась. Версий было три — мы напали на Тэрру и оказали некую услугу дому Сиби, за что эрцог идёт на некое странное перемирие. Мы не нападали на Тэрру, там был кто-то ещё, неведомый враг, и благодарное Содружество открывает торговые пути, нужные больше всего им самим… Чушь полная. И третья версия — мы напали на Тэрру, но Содружество продляет перемирие, потому что у нас хватило психической силы встать с ними на одну ступеньку, а раз так — значит, нам МОЖНО было напасть…

В голове у меня зазвенело от таких построений.

Атт и все его звери!

Присутствовавшие медленно, друг за другом, под тяжелыми взглядами эрцога и Колина клялись в своей лояльности и расходились на перерыв.

Наши офицеры ещё пытались как-то пообщаться, хоть у них и не очень получалось. Экзотианцы уходили молча.

Вот и скажи мне теперь, что есть правда, а что — ложь? Ведь начни эрцог с правды, что вышло бы из этого разговора?

«Леденящий», флагман эскадры Содружества, гостевая каюта

Из отчёта импл-капитана Пайела

К концу дня я так устал, что ничего уже не соображал.

После перерыва Локьё устроил нам эмоциональную встряску, дав прочувствовать на примере Плайты, как именно рвётся реальность и перекрывают друг друга событийные пласты.

Удивляюсь, почему никто не отдал концы прямо в зале.

Лично я не сдох только потому, что был на Плайте вместе с Энреком, видел всё это вживую. Но не знал, что все эти «сдвижки пласта» — результат неумелых и жестоких игр человека с мировой паутиной связей, когда наше «хочу» — рвёт и калечит мироздание.

Это, пожалуй, всё, что я понял.

Остальные слова и действия Локьё были для меня одним сплошным внутренним противоречием. Я ждал конца встречи, чтобы поговорить, или хотя бы помолчать об этом с Колином. Потому и заметил, как они с эрцогом скользнули в одну из гостевых кают.

Может, хотели и дверь запереть, но не успели? Впрочем, никто мне особо не удивился.

— Ну, как ты сегодня? Развлёкся? — спросил Локьё Колина, наливая себе воды, а мне кивая на кресло.

В стакан он без особых церемоний сыпанул порошка из маленького контейнера, обитавшего в нагрудном кармане. Эрцог «утомились» и нуждались в допинге.

Колин в допинге не нуждался, он сам был себе допингом. Мысли блуждали в нём иначе, чем во многих. Но и занимали его почище любого наркотика.

— Садисты, — отреагировал я, откровенно вышаривая в баре йилан. — Если я что-то понял, кроме того, что мою тупую персону использовали втёмную — считайте меня яблоком с ушами!

Локьё захохотал и развалился в гомеокресле. Кресло с готовностью присосалось к нему, массируя.

Йилана я в баре не нашёл. Каюта, куда Колин и эрцог юркнули, спасаясь, как выяснилось, от стюарда, медика и дежурных, оказалась не заточенной под мои вкусы.

Дьюп снизошел до обозрения занятий младшего командного состава, вытащил из кармана кителя плоскую пачечку и кинул мне.

Пока я заваривал чай, было тихо. Оба командующих молчали, думая или медитируя, я возился с йиланом, взбивая его, как это делали на Кьясне.

Когда я закончил, Локьё сцапал чашку, что я наливал для себя. Видно, даже подумать не мог, что я не собираюсь играть роль стюарда.

Налил себе ещё.

— У нас кроме тебя никого на эту роль и не было. — Локьё отхлебнул свежезаваренный йилан, покатал жидкость во рту и расцвёл, что твой бакросский веник. — Не боись, не спёкся бы. Эйниты заверили, что ты и не такое выдержишь. А предупреждать тебя было нельзя, подставу наши раскололи бы сразу.

— Почему никого не было кроме меня? А Колин?

— Твой «Колин» — фыркнул эрцог, — потомственный лорд Михал. Что он мог доказать? Что переметнулся с нашей стороны на имперскую? Среди ваших есть пара-тройка небездарных, но девять… Девять — это полноценный кольцевой эгрегор, как тебя, надеюсь, учили. Это минимум для создания общего психополя, весьма агрессивного при таком негативном настрое.

— Я же ни разу на практике… — Видимо, я занервничал, потому что чай пролил.

— Если бы ты хоть раз на практике… — Локьё зажмурился и отдался креслу.

И замолчал.

— Поубивал бы всех сегодня, — кивнул на мой вопросительный взгляд Дьюп.

— Знаешь, почему в Содружестве совершеннолетие в 42 года? — спросил Локьё, жмурясь и раскачиваясь в кресле.

Я задумался. А действительно, почему? Возрастной ценз у экзотов не был продиктован нуждами государства, там хватило бы и 25-ти, которых добивались наши.

— Не знаю, — сдался я. — Это-то тут при чём?

— Возрастной ценз инициации нарушается в Домах камня, — бросил Колин блаженствующему эрцогу.

Тот приоткрыл один глаз:

— Не так уж часто. Опасное это дело — взять малолетнего щенка с его взрывной энергетикой, способностью самовосстанавливаться и резервами психики, а главное — с абсолютной детской беспринципностью. И выучить на монстра.

— Почему на монстра? — удивился я.

Колин направил кресло к столику, где я заварил йилан, и тоже завладел чашкой.

— Видел, что ты можешь натворить при желании? — спросил он, наливая себе горьковатой жидкости. — А ведь тебе далеко не семнадцать. Какие-то личностные механизмы уже сформировались и в беспредел сползти не дают.

— Сила, мальчик, от возраста зависит, в обратной пропорции. — Эрцог выпрямился и жестом потребовал подлить ему йилана. — Начиная с полового созревания психическая сила начинает нарастать. Пика она достигает примерно к двадцати-тридцати годам. Это очень в среднем, бывает и раньше. Потом самоотдача индивида становится меньше, жертвенность поступков тоже падает, и сила устанавливается на каком-то стабильном уровне. Вот с этого момента у нас и начинают обращению с нею учить. Можно бы раньше… — эрцог помолчал, смакуя напиток. — Но больно сложным становится процесс воспитания. Чтобы личность смогла управлять собственной энергетикой — должна сначала сформироваться эта самая личность. Человек должен пройти через все положенные кризисы, созреть. А наша знать и так с детства в не самых лучших условиях растёт. Вот потому, кстати, про воспитание в аристократических семьях и рассказывают всякие ужасы. Уж кто как может, так и пытается научить молодёжь выживать и правильно социализоваться. Всё, что в обычной семье ребенок получает сам по себе — трудности, ограничения, наказания — мы формируем искусственно. Потому что психическая сила — огромный соблазн. Страшнее чем непомерные наши состояния и власть. Так что с тобой нам сильно повезло: кого-нибудь со средними данными наши задавили бы, девять — достаточное число для коллективной воли. Один ты у нас такой, хаго. Безродный имперский щенок. Видно же, что безродный, это впечатляет. И ни одного реомоложения не прошёл: голая стихия. Ты ж со страху, как на Мать опирался, так и опираешься. И выезжаешь не на знании, а дурака включаешь. Этого не подделать. Тут и доказывать никому ничего не надо было. Снесла курочка яичко, а из него вдруг и вылупилось… — он смерил меня оценивающим взглядом. — Все знают, хаго, что воля и направленность мыслей первична физике, что именно устремления человечества изуродовали его генетический код, а уж потом придумали все эти биодобавки и яды, на которые списывают упадок цивилизации землян. Все знают. Но никто не видел. Руками не щупал. А тебя можно пощупать. И убедиться, что воля заставляет природу отыграть назад. Что мы получаем второй шанс, чистый, настоящий. И мы выживем как цивилизация людей… Громко я сказал? Напугал, поди? — он натянуто рассмеялся. — Выкинь из головы.

Я оглянулся и увидел, что на эрцога весьма сердито смотрит Дьюп.

— Ну да, — согласился Локьё и уставился на меня прицельно: — Хвалить тебя — только портить. И генералов душить бросай. Увижу ещё раз — мало не покажется. И не надо мне говорить, — мотнул он головой, не давая мне оправдаться, — что ты не знал, а он сам напросился. Отвечает тот, кто сильнее.

— А виноват, между прочим, тот, кто пострадал, — парировал я. — Тот, кого ударили, сам несёт в себе первопричину насилия. Эйниты так говорят.

— Вот ты сейчас пострадаешь, а виноват пусть даже буду я, — согласился эрцог. — Ты знаешь, что у меня не переходящее желание тебя выпороть? С той самой нашей первой встречи?

Я покачал головой, вглядываясь в его лицо.

Что за чушь он сказал? Он меня хотел… Да убить он меня хотел! И так сильно, что всерьёз это планировал!

Но я его, наконец, понял.

Скажи Локье мне сейчас «убить», я отмахнулся бы от этой фразы. Не затормозил бы на ней, не дошёл своими мыслями до истинного смысла.

Мысль изреченная — есть ложь.

Он весь день сегодня лукавил, чтобы объяснить самым разным людям лишь им понятную правду. Зацепить крючком слова, вытащить, заставить задуматься. Это было похоже на стояние экскурсантов перед абсолютно белой картиной, где экскурсовод говорит одному — здесь нарисовано дерево, второму — а для тебя это лошадь, третьему — а ты видишь солнце. И каждый уходит, понимая, что видел именно это. Хотя знает, что на картине на самом деле — ничего нет.

Истина — это не правда. Но и не ложь. В ней — правда и неправда сразу.

А любовь?

Локьё кивнул на меня Дьюпу, фыркнул:

— И ты боишься, что я его испорчу? В этих мозгах — пробу уже негде ставить!

— Просто сегодня он стал взрослым, — сказал Колин.

— Ты хочешь сказать, этот хаго больше не будет мне хамить? — нахмурился эрцог.

— Так неангажированно? Вряд ли. Он скоро будет умнее нас обоих. У нас с тобой никогда не было детей. По-настоящему — с капризами и грязными пелёнками. А у него — дочь. И ещё кто-то скоро… Алана* говорит — мальчик.

— Мальчик, у меня? — неискренне удивился я.

Открыв рот, я уже знал, что родится мальчик. И знал — у кого. Это знание пришло сразу и само. Во всей его истинной противоречивости — с болью, страхом, радостью и любовью.

— Мда… — сказал Локьё. — А ведь и вправду вырос…

Он поднялся из кресла, шагнул к столу, потом вдруг развернулся ко мне и заглянул в глаза.

Не знаю, что эрцог делал со мной, но, закончив рассматривать, он вдруг протянул руку и коснулся моего плеча.

В этикете Экзотики — это крайняя невежливость — нарушить чужое физическое пространство. Но я не шелохнулся. Это была невежливость для него — не для меня. Он протянул руку, словно проверяя во мне что-то, какую-то чужую, иную правильность.

А потом спросил:

— Ты мне дочку обещал показать, не побоишься?

* * *

* Вариант имени Айяна.

Послесловие

Кьясна, община эйнитов

— Белая Мга живёт за Костяными болотами. Через полый стебель донницы пьёт она ленивые людские души. Да так пьёт, что иной и рад. И кажется ему — нет счастья иного, чем выпитым быть до донышка. Уж потом только плачут. Да поздно. Выпьет Мга, и уйдёт себе за болота. А после и не отыщешь её. Не видна она тем, кто без души-то, вот как. У кого есть душа, тот и глядеть на неё не захочет, а у кого нету — тому, сколько не ищи, не откроется. Да ты спи, маленькая, спи. Сюда она не придёт. Нет тут у нас ленивых-то.

Двухлетняя Майи-эль, живая и сообразительная не по возрасту, всё-таки спряталась на всякий случай с головой под одеяло. Под одеялом оно вернее.

Старая нянька покачала головой. Завтра опять приедут её «до», опять весь день на землю не ступит. Так и будут носить, передавая из рук в руки, бугаи здоровенные.

Агжея и Колина малая упорно называла «папа», а Мериса — дядя. Нянька пыталась объяснить ей, что он «дада» — дедушка, но Пуговица мотала беленькой головенкой и упорно стояла на своём: раз «папа Ажей» говорит, что дядя, значит — дядя!

Заключение

Мир не очень изменился за эти полтора года. Но напряжённость в секторе постепенно ослабевала: в дэпах уже писали, что противоречия между нашими мирами не такие уж и глобальные, да и население гораздо ближе и в психологическом, и в социальном плане, чем считалось раньше.

Всё это была голая пропаганда. Но мир и состоит из нее. Мы то, чем считаем себя, то, чем нас научили себя считать. И чем меньше мы это осознаем, тем эта чушь в нас крепче. Те, кто говорят мне, что никогда не смотрят новости, ненавидят политику — политизированы до мозга костей. Их мысли, их мир формируют любимые депы. Чужими мнениями, красивыми кадрами. Они даже не разделяют себя и весь этот бред. Чтобы разделить, нужно нырнуть в кровь и в живое.

Но я рад за них. Им так проще. И нам проще — меньше паники. Ведь если бы жители Тэрры знали, что творится в небе, паника в разы умножила бы жертвы среди мирного населения.

Но они не знали. Потому погибли только те, кто был в поместье. Лучше не знать, что происходит вокруг тебя на самом деле. Лучше быть зому в загоне, и считать, что загон — это и есть весь твой мир.

Мир. А мир — это не война.

Локьё, начав возиться с Лесом, вызвал на «Леденящий» полдесятка способных племянников и всерьёз увлекся их обучением.

Энрек осел на Тайэ, но вел там далеко не отшельнический образ жизни. Он ухитрился влезть в десяток весьма странных историй, и не закончил бы работу с Мастером, если бы капитально не обморозился. Болезнь приковала его к постели на полгода, но нервной системе пошла на пользу.

Колин с головой ушёл в политику. В нашу, имперскую. Придуманное нами равновесие требовало, чтобы в Центральных мирах Империи продолжали питать милитаристские иллюзии.

Комкрыла проводил совместные с Содружеством военные учения. Он догадывался, к чему приведёт это странное перемирие.

Впрочем, и я уже догадывался, что будет, когда войдёт в силу настоящий наследник крови дома Аметиста Эберхард Имэ. Только сформулировать вряд ли бы смог.

Истинное знание существует само по себе, вне процессов нашего мозгового вещества. Оно — просто существует. И с трудом сводится к человеческим словам и понятиям. Разве что иносказания выручают.

В целом — понятно было, что с усилением дома Аметиста вся наша система сдержек и противовесов рухнет, Юг Империи развернётся ядовитыми зубами к своему же центру, а в Домах камня прольётся кровь, которая поглотит большую часть ленивых и слабых.

Но до этого времени я должен найти решение. Должен был выбить у вырастившей меня Империи ядовитые зубы.

Хорошо, что часам ещё есть, куда тикать. Я успею выучиться, разобраться в детях и обеспечить грантскими охотничьими всех капитанов, мечтающих завести на корабле собаку.

Мы отыграли почти два десятилетия условного мира. И ты сам решай для себя, стоило ли это жизней тех, кого уже не вернуть.

Я пока научился всего лишь не ставить вопросы ребром. Потому что истина — не рождается в споре. Она просто не может быть выражена словами.

Всё, что я сделал — было моей дорогой меж звёзд. Иначе я поступить не мог. Если бы ты выбрал другое решение — это была бы твоя жизнь и твоё мироздание.

И не надо жалеть о прошлом. Если когда-то ошибся — просто не повторяй ошибок.

И знай — никто и никогда не сможет предвидеть будущее, если его творцы не закованы в твердь телесных понятий о мире.

Мир — сначала тонкое и невидимое, и лишь потом из замыслов и причинных связей рождается твёрдое и способное плакать.

Книга 3 «Прозрение».

https://author.today/reader/135837/1089402

✏Это последняя книга трилогии «Дурак космического масштаба».

Наградите автора лайком и донатом: https://author.today/work/121788

Content

Последствия старых ошибок. Том 2

История двадцать пятая. Брикеты с мясом (окончание)

История двадцать шестая. Хаго

История двадцать седьмая. Полный неадекват

История двадцать седьмая. Полный неадекват (окончание)

История двадцать восьмая. Гибель Каменного ворона

История двадцать девятая. Точка равновесия

История тридцатая. Два берега

История тридцать первая. Этюд в неприятных тонах

История тридцать вторая. Немного больно, но…

История тридцать вторая. Немного больно, но… (окончание)

История тридцать третья. Уж лучше бы пираты

История тридцать четвертая. К вопросу о потере совести

История тридцать четвертая. К вопросу о потере совести (окончание)

История тридцать пятая. Человек в белом

История тридцать шестая. Приманка

История тридцать седьмая. Вкус крови

История тридцать восьмая. Оба маятника

История тридцать девятая. Один на один

История сороковая. Богам снова было плевать

История сорок первая. Предательство

История сорок вторая. Кровь с ножа

История сорок третья. Изнасилование как способ

История сорок четвертая. Мясорубка

История сорок четвертая. Мясорубка (окончание)

История сорок пятая. Как делается история

История сорок шестая. Коварные маски сна

История сорок седьмая. Истина, как мера правды и лжи

Послесловие