Прозрение. Том 2

История двадцать третья. «Полигон» (Окончание)

Открытый космос, алайский испытательный полигон

Я не помню, сколько мы смотрели друг на друга. Я устал. Тело моё, как при перегрузках, всё глубже уходило в гель ложемента.

Но я соврал бы, если бы сказал, что ожидал вспышки генеральского гнева или капитуляции его подчинённых. Я вообще ничего не ждал.

— Восемь часов, — вдруг буднично квакнул генерал Варигой Гхэгэн. — Я прошу у тебя восемь часов на эвакуацию экипажей.

— Просишь — бери, — устало кивнул я и отключился, обрывая контакт.

Восемь часов. Можно будет пару часов поспать.

Я на секунду закрыл глаза, и Млич потрепал меня за плечо.

— Капитан, генерал Мерис вызывает.

Лица коснулось холодное. Я открыл глаза, увидел над собой мокрую губку, рожу дежурного медика и озабоченное лицо Келли.

Перевёл взгляд на пульт — два часа прошло!

— Алайцы? — спросил я в мельтешение подёрнутого рябью навигационного экрана.

— Всё ещё снимают экипажи, — отозвался Млич. — Выделенку не продавить. Мы в окружении, они давят нам всё. Придётся вам по бинарному коду.

Передатчик запищал, и компьютер сложил звуки в слова:

«Ждите Локьё, — передал Мерис. — Наших не будет».

— Долго? — спросил я и стал слушать писк передатчика.

— До суток, — расшифровал Келли раньше машины.

— Мда, — пробормотал Млич. — Это у нас как в песне будет: «Жаль, подмога не пришла, подкрепленья не прислали»?

Вот ведь вежливый, зараза. Даже выматериться нормально не может.

Я выругался за обоих. Врут, когда говорят, что умирают с хорошими словами на губах. С матами умирают.

— Однако, это… Кэп отдохнул, — резонно заметил Келли, комментируя моё внезапное остервенение.

В башке действительно прояснилось, и даже боль прошла. Оказывается, в здравом уме и твёрдой памяти даже подыхать приятней.

Я вытащил затёкшее тело из ложемента, потребовал йилана и велел Мличу идти к Хэду, то есть спать.

На вскинутые брови ответил коротко:

— Дальше Келли будет работать. Кинем проточку от ядерного реактора на реактор антивещества, и дело с концом.

Млич почесал затылок, махнул рукой, развернулся и ушёл к себе в кондейку, спаренную с навигаторской.

Чего тут теперь думать? Если не почудим с реакторами, нам не дадут даже разогнаться, чтобы вступить в бой. Расстреляют с ближней дистанции на низких скоростях. А реакторы антивещества сами по себе не взорвутся, это ещё организовать надо.

Келли приступил к делу не раздумывая. Видно, уже успел прикинуть, с какой стороны браться.

Последний козырь в кармане у капитана КК есть всегда. Генерал Варигой Гхэгэн, думаю, сумеет правильно меня оценить. Если он прикажет своим отойти и дать «Персефоне» разогнаться, он потеряет один корабль, если не даст — потеряет все. Будет интересно посмотреть, что выбирают в такой ситуации легендарные алайские генералы.

Я выпил йилану, пообедал, проведал в медотсеке пилотов основного состава.

Поднял из медкапсул тех, кого разрешил начмед. Вот ведь смешной, квэста патэра, нашёл, когда беречь личный состав. Сутки нам здесь никак не продержаться. Без вариантов.

Поспорил с медиком из-за Тусекса, он был мне нужен в любом виде.

Дерен, кстати, выглядел вполне сносно, Неджел тоже. На Бо я даже смотреть не стал — согласно моим подозрениям, он должен выглядеть как огурчик. Хаттский.

Так что «Персефону» ожидало забавное смешение пар стрелков основного и сменного составов.

Начмед отозвал меня в угол. Спросил, колоть ли ребятам транквилизаторы.

Я пожал плечами:

— Будет команда «к бою» — подашь в систему воздухообмена. Или мне ещё и инструкции переписывать?

— А почему нет?

Я фыркнул. Этот новый молодой начмед меня забавлял. Металась в нём какая-то сумасшедшинка. Похоже, можно бы его и оставить, если вдруг выживем. (Медиков я на корабле менял регулярно, бесили они меня).

— Ну, ладно, — отшутился я. — Действуйте креативно. На нижнюю палубу можно для разнообразия выставить спирт.

С момента перемирия с алайцами прошло шесть часов восемнадцать минут. Полагая, что особенно верить крокодилам нельзя, я отправился в навигаторскую, уселся перед экраном и велел заварить йилан.

Дежурный едва успел принести мне кружку, а алаец уже застучался, завозился в своей коробке.

Я нажал отзыв.

Теперь генерал Варигой Гхэгэн был один. Прошлый раз я ощущал чьё-то тайное присутствие в его нервном оскале и в напряжении спины. Сейчас туша алайца обмякла, даже зубы уже не так грозно торчали.

— Капитан, — прошипел он, — давай поговорим, как два взрослых человека.

— Полагаешь, что я получил приказ, как НЕ взрослый? И за шесть часов вырос? — мне пришлось подыскивать понятные ему выражения, и я соскользнул со стандарта на экзотианский.

— Могу предложить тебе твоего врага.

Мимика алайца не давала мне понять, врёт он или нет. Но это и не было важным.

Приказ был отдан мне Мерисом в самой категоричной форме, я даже физиологически не способен был сейчас искать в нём какой-то иной смысл, кроме самого простого. И в этом простом смысле маневров души и совести не предполагалось.

— Взяв у тебя, я стану врагом самому себе, — ласково ответил я алайскому генералу, не стараясь ему объяснить, но пытаясь затянуть в долгий и бессмысленный торг. Просто тянул время. — Да и ты ничего не добьёшься, убрав меня с дороги. Ну, пугнёте вы Империю зрелищем коллапсирующего пространства? Что дальше? Вам не выстоять в войне против Империи и Содружества. Сто лет назад мы были не готовы к войне с хаттами, и где теперь хатты? Война кормит тебя. Тебе хочется кусок масла на свой кусок хлеба? А не боишься потерять хлеб?

— Я не вижу здесь ни Империи, ни Содружества. Они ждут, как крысы… — оскалился алаец.

— Они ждут, чтобы ты начал первый, — я пожал плечами. — Ты же понимаешь: «Персефона» неисправна, она движется на ремонтную базу. Мы принесём вам все подобающие извинения. После. Но если ты начнёшь бой — пути назад для тебя не будет.

— Но и для тебя не будет уже никакого пути! — рыкнул генерал.

Не следовало мне переходить со стандарта на экзотианский, слишком богат оттенками смыслов этот проклятый язык.

— Я — капитан спецона. Я рискую жизнью каждый день. Работа у меня такая.

Генерал замолчал. Он понял, что уговаривать меня бесполезно.

У Гхэгэна тоже был приказ. Прямо противоположный моему. Он должен был транспортировать модули с полигона так же, как я не выпускать их. Любой ценой.

Сначала я ощутил дрожание пространства, а потом и увидел: дрогнула навигационная сетка на обзорных экранах. Алайские крейсеры готовились отходить, обеспечивая нам разгон.

Я разбудил Млича.

— Зашевелились, что ли? — спросил он, потягиваясь в экран.

— Расходятся. Благородные дуэлянты, что б их дакхи съело.

— Ну, я иду тогда. Коньяку попроси заварить?

Торопиться нам было некуда. Минут десять имелось точно.

Правда, медлить тоже не стоило. Нельзя было давать алайцам отойти на расстояние безопасной перекрестной стрельбы по кораблю с дестабилизированным реактором.

Хотя… Вряд ли они решатся проверить сколько у нас антивещества в непосредственной близости к их драгоценным модулям. А вдруг хватит на весь полигон?

Мы стали придирчиво выбирать жертву, понимая, что особенно нам интересен флагман, но его не дадут на съедение, перехватят.

Вошёл Келли, буркнул что-то нецензурное про привод. За ним втиснулся Неджел, поманил меня в коридор. Пилоты и старшие офицеры пришли пообниматься.

Лица у ребят были наигранно весёлые. Но только Дерен улыбался по-настоящему, да у меня было как-то подозрительно светло на душе.

Светлая радость конца пути? Или что там мне вбивали на эту тему в эйнитском храме?

— Радуешься? — прищурился я на лейтенанта.

— А два раза не умирать, капитан, — в тон отозвался Дерен и неожиданно сильно обнял меня, словно делясь со мной этой силой.

— Чего расслабились? — взревел с потолка голос Млича. — Хотите, чтобы алайцы расстреляли нас с двух единиц? Готовность номер один! Все по карманам! Начать разгон! Движемся в пределах сферы, прикрываясь модулями.

«Душа твоя будет легкой и чистой, если за тобою идёт не твоя смерть. Но такой же чистой она будет в тот день, когда ты погибнешь лучшей для тебя смертью», — так говорила мне Айяна.

На душе действительно было легко. Она неслась с околосветовой скоростью чуть впереди «Персефоны».

А потом вдруг оборвалась удерживающая её нитка, и душа словно шарик…

Ты знаешь, что будет с шариком в вакууме?

У меня закололо в груди, и сознание растеклось по полигону обширной, вздрагивающей кожей.

Я лежал в ложементе, иногда ассистируя Мличу по мере его мычания, но больше проникая чувствами в корабли врагов — в их сенсоры и энергетические щиты, световые и электромагнитные пушки, в их маленьких человечков, спрятанных глубоко в тёмном нутре. Мы были светом, несущим смерть.

Бой в космосе — штука странная и плохо поддающаяся описанию. Можно, например, попасть под свой же светочастотный, если скорости кораблей крутятся возле светового порога. А можно не учесть момент масс и провалиться в нерассчитанное пространство Метью. Навечно.

Аппаратура не очень выдерживает всё это. Только люди.

Компьютерные блоки стонут от напряжения, если крейсер бьётся в волнах смертельного света, но опытный навигатор спиной чует, когда чужой стрелок вдруг угадывает просвет между запаздывающими силовыми щитами и толстой корабельной бронёй.

И тогда огневые карманы невидимо скользят под обшивкой, готовые неожиданно отзеркалить опасный удар, и почти победитель вдруг становится проигравшим.

Но бой не закончен, агрессивный свет несётся со всех сторон, и крейсер едва не выворачивается наизнанку, чтобы успеть и отразить, и ударить.

Здесь есть большой соблазн слить мозг человека с сенсорами и камерами корабля.

Только это будет уже не человек. Делали. Получается… сумасшедший. Халиф на раз.

Такие эксперименты с сознанием запрещены сейчас хартиями. Но если мы и дальше будем воевать, боюсь, появятся скоро одноразовые пилоты, с психикой, заточенной под конкретную задачу.

Их будут держать в искусственном сне и выпускать один раз в жизни, как смертельные вирусы. Чтобы после победы зачистить пространство и от победителей.

Но только такой пилот мог бы иметь сейчас хотя бы теоретический шанс уцелеть, сражаясь с восемью противниками сразу.

Мы этого шанса не имели. Хоть Млич и делал гораздо больше того, что может делать человек.

Понятно, чего хотели алайцы. Выманить нас на расстояние достаточное, чтобы аннигиляция «Персефоны» не зацепила полигон. И хлопнуть.

Самой большой удачей для них было бы потерять в этой игре только один крейсер. Потому что свет в пространстве имеет всего лишь скорость света. И чтобы расстрелять корабль наверняка, нужно подойти к нему достаточно близко, в идеале, гораздо меньше, чем на те восемь минут, что когда-то бежал свет от Солнца до Земли, лучше — на доли секунды. А этого расстояния недостаточно, чтобы уйти невредимым из закручивающегося кокона аннигиляции.

Конечно, если бы не дестабилизированный реактор антивещества, алайцы легко расправились бы с одиноким кораблем. Загнали бы, например, между двух своих, чья отражающая броня многократно усилит светочастотный удар.

Но в нашем случае это был бы их проигрыш, ведь тогда пространство свернётся уже вместе с тремя игроками.

Потому нам предстояла игра один на один. Если мы сваляем дурака и позволим увести себя от полигона на расстояние больше критического, нас попробуют расстрелять издали. Если сваляют дурака они, мы прикончим одного из ловцов и, маневрируя между модулями, начнём охоту на следующего.

Мне ещё не приходилось участвовать в бою, где капитан сознательно вывел бы из строя реактор. Человек склонен надеяться до последнего. Надеяться, что спасут не свои, так враги, надеяться, что не такой уж ты крупный военный преступник, чтобы не кинули в обмен или на выкуп.

Только с алайцами не стоит питать особых надежд. И выживание лучше не планировать. Если наши зелёные друзья захватят «Персефону», жизнь её личного состава закончится где-нибудь в борделях Э-лая, в таком состоянии психики, что пускание слюней — подарок.

Я закашлялся, хватанув воздуха с изрядной порцией транквилизатора. Бой насмерть — это бой насмерть.

Экипаж не оповещали об этом, но идиотов на «Персефоне» мало. Любой палубный в состоянии оценить из какой диспозиции мы вдруг открываем стрельбу. И что с нами в результате будет.

Я ощутил приятное возбуждение, которое мой реактивный организм уже примерно на третьей минуте перевел в стадию лёгкой головной боли. Надо было мне надеть кислородную маску, пользы-то от трехминутного опьянения?

А вот Мличу зашло хорошо. Он прямо-таки расцвёл, и решения начал принимать на самой грани безумия. Тщательно подобранный дорогой медицинский яд не подавлял работы нейронов, но снимал страх и превращал его в безрассудство.

Мы сманеврировали на алайский флагман, едва не вылетели в прокол, зацепившись за момент масс бросившихся наперерез вражеских крейсеров, нанесли удар из положения «зенит», крутанулись и погнались за более слабым, как померещилось Мличу, противником.

Алайский корабль должен был убегать от «Персефоны» с сопоставимым ускорением, заманивая её как можно дальше от спасительного полигона. Но противник вдруг набрал субсветовую, а контуры его приятелей ушли, судя по спектру, в глухую защиту, кинув энергию с орудий на щиты.

Млич взревел от ярости, понимая, что жертву уже не догнать, бросил играть в догонялки, резко послал корабль в вираж и вывернул грудью на трёх алайцев, замерших в условных границах полигона.

Столкновение грозило аннигиляцией, и вражеские корабли пошли от нас веером, набирая скорость с минимально возможной кривизной.

— Куда, гады! — заорал навигатор. — Стоять!

Он рванулся из ложемента, словно пытаясь собственным движением придать кораблю дополнительное ускорение.

— Переполяризация! — скомандовал я, выключая у навигатора микрофон и отрубая ему канал доступа к пульту.

Техслужба отозвалась почему-то через помехи, но «Персефона» затрепетала, перегоняя под обшивкой маршевые двигатели и сбрасывая скорость.

— Ты что творишь! — Млич рванулся из ложемента, но сбруя и гель не отпустили его. Об этом я тоже успел позаботиться.

— Сидеть!

Окрик не подействовал.

Навигатор врубил аварийное отделение ложемента. Гелевый наполнитель опал безвольной сетью икринок, их перестало поддерживать домагнитное поле, а Млич начал резво выпутываться из силиконовых ремней, пытаясь добраться до пульта и поработать на нём руками.

Я приподнялся и ждал.

Когда навигатор вскочил, я врезал ему по башке. Иначе он бы просто не услышал меня и успел чего-нибудь нажать.

Корабль дрогнул — энергия потекла с обтекателей на щиты. Мы были целы. Только почему-то ослепли и оглохли.

На навигационном экране «давали» одну только рябь от «Лебединого озера», но я телом ощущал, как «Персефона» сменила вектор скорости и вышла на движение внутри условной сферы охраняемого полигона.

Мы снова шли по расчетной орбите цепной собакой вокруг невидимых пока модулей.

Млич валялся поверх дезактивированного ложемента, я проверял, куда делась связь. В наушниках шумело, а экраны перестали показывать даже тепловые траектории, только компьютерный расчёт.

Навигатор негромко застонал, завозился. Я похлопал его, где достал, подождал, пока придёт в себя и продолжил воспитывать уже словами:

— От нас побежали — не наше дело, куда! Нам нужно караулить модули, и с полигона мы не уйдём!

Ответом мне было гневное мычание.

Млич залёг в ложементе и, обхватив руками голову, издавал неясные, но нелюбезные моему уху звуки.

— Да ты вслух, вслух, я не расклеюсь, не сахарный. Ты что, матом вслух не умеешь? Интеллигенция… Транквилизатора наглотался? Водички попей, успокойся.

Сработало медоповещение. Оказывается, на последнем вираже потерял сознание дежурный, но запищал ложемент только сейчас. И я тоже только сейчас заметил, что дежурный молчит не из уважения к нашим с Мличем разборкам.

Из динамиков внутренней связи кроме кашля не доносилось ничего, но я поставил браслет на автодозвон и в конце концов сумел достучаться до Келли.

Он почти добрёл до навигаторской вместе с группой техников, я его «поймал» уже в нашей ветке коридора.

Оказалось, нам ещё повезло. Команда: «Переполяризация!» — успела пройти к техникам буквально за доли секунды до того, как корабельная связь сдохла.

Сейчас командный отсек был в абсолютной изоляции — и изнутри, и снаружи. Даже браслеты работали на ограниченном расстоянии: навигаторскую Келли услышал только когда подобрался почти вплотную.

Меня слегка отпустило, и я принёс Мличу воды.

За бортом было вроде бы тихо. Стрельбу мы ощутили бы обязательно, хотя бы по вибрации и перегрузке щитов. Значит, можно перекурить и подождать, пока техники разберутся с проблемой.

Пока ждал Келли, попытался оказать дежурному связисту первую помощь. Знания у меня кое-какие были, к меддиагносту я его подключил.

А потом до нас добрались техники, и пошло веселье.

Келли в навигаторскую не пошёл, висел где-то «в теле» командного блока и подавал оттуда нецензурные сигналы через браслет: «Матина Бездна! Вьен, твою Тёмную мать!.. Чё ж ты крутишь, это, а?.. Свиная дубина!»

Под его крики техники раскурочили пульт, вручную накидали «соплей» на аварийные блоки диагностики, к ним сигнал тоже не проходил, и минут через пять связисты всё-таки пробились в навигаторскую, сообщив, что «Персефона» «в волновом мешке».

То есть это не мы поломались, а аномалия нас накрыла. У нас-то всё как раз работало штатно, а вот пространство расфигачило к Хэду и пополам. Внутри полигона волны временно распространялись по другим, искажённым кривым, и нам их было просто нечем поймать.

Связистам пришлось перейти на сетевой импульс, чтобы наладить связь внутри корабля. Что делать с наружной связью, они пока не решили, но обещали изобрести что-нибудь креативное.

— Вот сейчас капитан Келли вылезет из навигаторского блока, и мы тут пошаманим на коленочке, — несмело успокаивал меня главтех, стараясь заглушить маты застрявшего Келли.

Залезть-то в машинную часть навигаторского блока он залез, чего на стрессе не сделаешь, а вытащить его оттуда не получалось.

Доступ в блок для ремонта положено специально организовывать: питание отключать, провешивать там домагнитку для защиты техников. А тут он дуром влез в работающее пространство навигационной машины и не мог теперь сообразить, как вылазить, чтобы не распараллелило.

Я вызвал медбригаду и ушел из навигаторской в санузел, давая техникам всласть поматериться. При мне они сдерживались, а без помощи хэдовой матери зампотеха было явно не вытащить.

Млич им работать не мешал: он тихо и злобно постанывал в ложементе, приложив к голове графин с водой. А я всё-таки высшее начальство. Да и не ругаюсь почти, толку-то? Мне проще сразу по башке двинуть.

'Ничего, — думал я, крепко обняв умывальник и прижавшись к нему, как к родному. Когда никто не видит, можно и так. — Главное — время идёт, а мы всё ещё живы. Решение теоретически есть всегда, было бы это самое время.

Интересно, алайцы тоже провалились «в мешок» или успели слинять с полигона?

История двадцать четвертая. «Капитаны в шампанском…»

Открытый космос, алайский испытательный полигон

Вместе с медиками явился капитан Келли. Помятый, возбуждённый и тоже страдающий от внезапно закончившегося банкета.

— Это надо… того… — бормотал он. — Того… Это…

Зампотех стал что-то искать под навигаторским пультом, где дежурный хранит иногда всякую мелочь.

Я наклонился к реанимированному пульту и погладил его тёплый гелиопластик.

— Ничего на тебя, гада, не действует, — прошипел Млич. Он всё ещё баюкал пострадавшую голову.

— Действует, — утешил я его. — Но не в таких дозах. Я ещё в штрафбате траванулся. Да и сияние…

Келли вылез из-под пульта, прижимая к груди пластбутыль литра на четыре.

— Это что? — спросил я чисто автоматически, не вовремя встретившись с ним глазами.

— Эта… — Келли растерялся и заискал, куда бы спрятать вещдок.

— Спирт, что ли? — опознал я бутыль. — Да пей ты… Только умеренно, ещё не конец.

— А что случилось? — В навигаторскую вломился Неджел на правах самого наглого из пилотов и знающего меня с появления в Ледяном поясе.

Я понимал, что уши сейчас навострили все, кому положено и кому не положено, вплоть до палубной обслуги.

Сказать «сам не понимаю»? Несолидно как-то.

И тут же одёрнул себя — лишняя значимость собственной персоны — это как раз то, за что меня постоянно «били» в эйнитском храме.

И я сказал:

— Не знаю. На момент завершения манёвра мне показалось, что алайские корабли с полигона ушли все. Может, мне вообще это померещилось. Мы ослепли и сориентироваться пока не можем.

Кажется, именно этот ответ удовлетворил Неджела. Он кивнул и вышел.

А потом связисты попросили чуть сместиться векторно, я отдал команду техникам, и на навигационном экране тут же замигала проснувшаяся настройка.

Мы с Мличем кинулись к пульту. Навигационная программа просканировала полигон и…

Один, два… Четыре патрульных. «Райот»…

Алайских кораблей на полигоне не было!

— Смылись, ёшкины дети! — Келли икнул и покрепче обнял бутыль.

Нос у зампотеха сиял, когда он выполнял то, что было положено сделать эвакуированному медиком дежурному. Включал в навигаторской ближнюю связь.

Вызывала «Верона». Там был улыбающийся Рос, изъявивший желание срочно занять своё законное место в огневом кармане.

Его улыбка насторожила меня. Улыбающийся ни с того ни с сего Рос — дело нечастое и нечистое.

Однако додумать эту мысль я не успел — долгая связь тоже заработала.

Тут же с полуслова к нам начал ломиться Мерис, но попал в канал новостей, вызвал наводку, и вместо генеральского голоса динамики пафосно проблеяли:

— «…Э-лай не будет первым развязывать войны. Однако мы не исключаем нанесение упреждающего удара, если наши враги проявят агрессию», — так заявил военный советник, подчеркнув при этом, что Империя не может даже представить, каким масштабным и всеобъемлющим будет ответ Э-лая. Он станет прелюдией к гибели мирового неравновесия сил…

Мы переглянулись. Заявление было сделано в сугубо алайском духе: мол, вы нас не трогайте, а то мы вам та-ак превентивно врежем — тут же и окочуритесь.

— …и Хэдову мать!.. — ворвался в навигаторскую голос Мериса, перекрывая поставленный тенорок диктора.

— Абэ, — отозвался я. — То есть… Доброго времени суток, господин генерал.

— Зараза ты эйнитская! — обрадовал меня Мерис.

— Так точно, — согласился я на всякий случай.

— Это кто из вас придумал шантажировать Гхэгэна эйнитами⁈ — продолжал проверять мощность динамиков генерал.

Млич поморщился и чуть прикрутил бушующее начальство.

И тут же прорезалась картинка с перекошенным от гнева и помех лицом Мериса, небритым и бледным.

— Не могу знать, — ответил я уже генеральскому лицу.

— Что значит — не могу? — возбудилось лицо. — Что ты опять несёшь! Что за бардак у тебя тут творится!

Мерис был не один, но кто с ним, я не мог разглядеть, потому отвечал обтекаемо:

— Сам ничего не понимаю, господин генерал.

— Шлюпка — в ангар, — вполголоса скомандовал Млич.

— Что за шлюпка? — удивился я машинально.

— Рос вернулся. С… Э-э… С гостями из храма, как я понимаю, господин капитан. — Млич, напуганный рёвом Мериса, сразу начал меня навеличивать.

— У тебя что, действительно на борту эйниты? — жилка на виске генерала билась, как ручеёк, прыгая по невидимым мне камням. — Сколько⁈

Я пожал плечами:

— Не в курсе пока.

Келли ввел второй канал, и аккурат напротив морды Мериса проявилась голова Локьё.

Всполошились, начальнички. Сдохни мы здесь, вряд ли добились бы подобного интереса.

— Двенадцать, господин капитан, — тихо подсказал Млич, но Локьё услышал.

— Двенадцать эйнитов?

Я понял, кто это мог быть. Тоо не успокоился. Рос привёз наследника и забрал кого-то из несовершеннолетних. Но двенадцать-то зачем?

— Да там одна молодёжь…

Я осёкся. Понял, что сморозил глупость. Сколько раз мне твердили, что сила может только убывать с возрастом. А на пике психический потенциал как раз у 20−40-летних.

Мерис сделал большие глаза, налил себе из длинной бутылки без надписи и залпом выпил.

— И что? — спросил я.

— Да ничего, — в тон мне отозвался до сих пор молчащий Локьё. — Листнуло так… Что листнуло. Вы не просто продавили причинность: на неё слон наступил. Знаешь, кто такой слон?

Я кивнул. Слонов разводили на соседней с нашей ферме — забавные такие тушки с ушами.

— Двенадцать эйнитов, — пробормотал Локьё, провёл рукою по горлу, словно его что-то душило. — Ладно, — выдавил он. — Теперь отходите к краю полигона и не мешайтесь под ногами. Буду договариваться с алайцами, пока они не в себе. Что удастся потом ратифицировать — непонятно, но шанс нужно использовать. А ты, — он посмотрел на меня пристально. — Сиди тихо. Дёрнешься — придушу.

— Алайцами командует генерал из учебников по хаттской войне, Варигой Гхэгэн, — вставил я.

— А то я не знаю! Брысь, я сказал. Сиди тихо!

Я покосился на Мериса, тот кивнул и налил себе ещё, показывая мне свободной рукой, что убивать он меня будет после, сейчас можно пока отключаться.

Келли резво прихлопнул оба канала, а Млич подмигнул мне затёкшим глазом и вывел на обзорный экран трансляцию из ангара.

Я, наверное, брякнул на автомате что-нибудь нехорошее, потому что прелестное светловолосое создание, которое как раз выбиралось из шлюпки, опираясь на руку Роса, подняло глаза к камерам и уставилось на меня.

Лицо девушки заняло всю обзорную панель в навигаторской — автоматика решила, что это важно, — и я услышал сиплый, сдавленный выдох Млича.

Девушка была не просто красива — она превращала мозг в чердак с голубями. Золотистые волосы, голубые с золотом глаза…

— Эт хто? — пробормотал Келли, уже стоявший в дверях и чуть не пропустивший самое главное в сегодняшнем психозе.

— Это Данúни, — отозвался услышавший нас Рос. — Из джангарского храма. Это она предложила донести до алайского флагмана, что у вас на борту эйниты. Мы тут устроили простенькую комбинацию для алайской разведки. «Верона», она же… — Лейтенант отпустил руку пассажирки и принял ещё одну женскую ладошку, чуть более смуглую. — А это — Кераи.

Точно! Ой, я, ташип! «Верона» — никакой не патрульный, это же крейсер разведчиков!

Экран заняло ещё одно девичье лицо. Млич сжал руками виски, видимо, чтобы нейроны через уши не разбежались.

Эту красотку я знал. Мне такие не нравились — слишком бойкие, самоуверенные, яркие. Она и заноза была под стать блестящим каштановым волосам и губам, похожим на вишню.

Кераи была одной из самых эффектных девушек в храме. А вот блондинку я раньше не видел. Но мог поспорить, что выглядит она покруче.

Однако и это было не всё! Рос принял ещё двух девиц, и только потом пошли парни.

Четыре девчонки, одна симпатичней другой! Мама Тёмная, да что же я с ними делать-то буду? Старшие сержанты уже имеют право выбирать, проходить ли им гормональную терапию, не говоря про лейтенантов! Женщина — вообще проблема на корабле, а… А…

— Рот закрой! — шепотом, чтобы не услышали в ангаре, подсказал Млич.

Отыгрался, свинёнок.

— Щас ещё раз кого-то по башке стукну в превентивных целях! — взревел я, и услужливый компьютер снова увеличил лицо заинтересованной моим воплем Данини.

Лицо было скульптурной лепки самой высокой пробы.

Я закрыл ладонью глаза, имитируя головную боль. Рос продался какой-то хэдовой матери и привёз эйнитов. Я не запретил, не подумал. Значит, я и виноват. Хэд…

— Угу, ещё и ему глаз подбей, — прошипел Млич. Он даже в меблок сходить не мог — ситуация требовала постоянного навигаторского контроля, пусть и одним глазом. — Не притащи он эйнитов, где бы мы сейчас были?

Навигатор понимал, что констатируя мне очевидное — бесит ещё больше. И бесил. Намеренно. И надо было срочно с этим что-то делать.

Мы с Мличем долго ходили по краешку. То он меня воспитывал, то я его.

Он был старше и опытнее в плане навигаторских навыков и ведения боя в космосе, я был опытнее, исходя из того количества крови, что довелось хлебнуть.

Это забивало во мне всё. В критической ситуации я действовал не думая и не спрашивая ничьего собачьего мнения. Будь это животное кем угодно — навигатором, эрцогом…

В этот раз Млич вроде бы на меня не обиделся. Был у нас до этого прецедент, когда я только замахнулся, но выясняли мы потом субординацию долго и муторно.

Принял как должное или стерпел?

Выбора у меня не было. Да он и сам теперь понял, что на переполяризацию у нас были доли секунды, иначе вылетели бы с полигона. Мы не понимали, почему убегают алайцы. Ведь про эйнитов мы в тот момент ничего не знали.

Я смотрел на заплывший глаз навигатора и мучился размышлениями. Генеральское: «Сидеть тихо» для меня в такой ситуации было хуже наказания.

А главное — экипаж тоже мог расслабиться непомерно. Решить, что всё уже кончилось. Нужно бы самому спуститься на вторую палубу и попугать там обслугу двигателей, пилотов второго состава, бегунков и прочих бездельников.

Я встал, направился было к выходу, но в дверях совесть порекомендовала обернуться.

— Ты бы в медчасть, что ли, сходил?

— Это было типа «я извиняюсь»? — ехидно переспросил навигатор.

Простил.

— Это было «я извиняюсь». Можешь считать, что транквилизатор на меня тоже подействовал.

— Вот только не ври, а? Как был ледяным уродом… — буркнул Млич и осекся.

Ага, значит, и на «Персефоне» ходит байка, что я внебрачный сын Локьё…

— Ну-ну? — переспросил я. — Где вторая часть марлезонского балета?

— Чего? — рассердился навигатор. Словарный запас у него всегда был бедноват. — Опять твои шуточки экзотские? Иди уже отсюда! Глаз я тебе простил, только башку мне не забивай — болит!

Интонации у Млича были те ещё. Я покачал головой. Зыбкая у нас с ним всё-таки сложилась субординация. В небоевой обстановке меня это даже забавляло, но химеры имеют обыкновение вылупляться из яиц в самый неподходящий момент.

Да и нервы. Келли бы уже забыл, как недоразумение. А Млич продолжал психовать. Устал вот уже из-за пустяка. Постреляли-то всего ничего, а если сегодня продолжение?

— Знаешь что, Ивэн, — сказал я, вглядываясь в багровое лицо. — А составь-ка ты мне сегодня компанию в спортзале?

— Ты что, спятил? — огрызнулся навигатор. — Я похож на взбесившегося гикарби, чтобы составлять ТЕБЕ компанию?

— Разговорчики посторонние отставить! — повысил я голос. — В двадцать по корабельному!

Приказ прозвучал с долей психического нажима, положенной в таких случаях. Раз постоянно возникают вопросы, кто из нас под кем должен ходить — можно и на практике проверить. Делов-то.

Я коснулся пульта и потребовал в навигаторскую медика. И удалился, дабы свет не застить и не слышать шипения в спину:

— Сдохнуть спокойно не даст…

Млича я любил, но подмять под себя добром не получалось.

Келли тоже был старше, опытнее, и тоже постоянно читал мне нравоучения, а Рос был выше по навыкам и просто умнее.

Но зампотех слишком меня любил, чтобы я принимал близко к нервам его гиперопеку. С Росом тоже не возникало тёрок. Чего с ним спорить — он всё время молчит, если что-то и буркнет, не прислушаться — себе дороже.

А Млич…

Нет, я, конечно, не собирался его бить. Попугать, может…

Физподготовка у большей части старших офицеров весьма средняя, не положено им по должности десант имитировать.

Хотя я, в отличие от Колина, способен с бойцом любого уровня подготовки быть в меру предупредителен и ласков. Я дружескую возню люблю.

Млич такой «ласки» не понимал, у него каждое прикосновение к чужому телу становилось событием. На Юге такое нормально, здесь дистанцию держат кто как умеет.

В результате на фоне общего корабельного бардака, когда старички вполне могли повалять капитана по матам, он мне руку-то пожимал раза полтора.

Если ему сломать пару рёбер, может, тогда и шарахаться перестанет?

Я спустился вниз, построжился на нетрезвые морды техников. Ну да, я понимаю, все испугались. Одно дело боевое задание, пусть и с серьёзным риском, другое — затыкать своим телом пробоину в чьих-то планах.

Написал Мерис: «Давай ко мне мухой».

Дал. Взял двойку, пару пилотов из запасных. Так было быстрее.

Я по опыту знал, что Мериса лучше не заставлять повторять это своё «мухой». А Локьё предполагал, что «Персефона» с грузом эйнитов останется здесь, значит, проще было смотаться к генералу в одну голову.

Командовал: «Разгон» и видел, что на полигон один за другим просачиваются корабли Локьё. Тяжеленные многокилометровые патрульные монстры. Официальное силовое подавление.

Значит, конфликт как-то разрулили. Но явно не силами Империи.

Имперским тяжёлым крейсерам вход в условно алайский сектор был заказан. Только на уровне обычного патруля и нештатной ситуации, которую мы умело разыграли на «Персефоне».

Мерис планировал «нападение алайцев на 'Райот», но Млич сыграл тоньше и интереснее. Талант одноглазый.

Но ведь по очкам-то мы у алайцев выиграли! Генерал Гхэгэн сам попросил у меня время на эвакуацию!

Конечно, без эйнитов наши шансы равнялись даже не нулю, меньше. Разве что корабли Локьё подошли бы быстрее?

Причинность, вязь всех этих линий, даже логике поддавалась слабо.

Что мешало Локьё выйти на полигон хотя бы минут за сорок до того, как мы устроили там мясорубку?

Возможно, такие серьёзные магнитные возмущения в пограничном секторе могли спалить нашу операцию перед комиссией, блуждавшей по двенадцатому сектору в вооружении очень серьёзной аппаратуры. А тут такой всплеск?

Или политика, будь она неладна. Возможно, Локьё всё ещё торговался с алайцами?

Умом мне было этого не понять, но эйниты сумели как-то учесть натяжение клубка силовых линий. И вмешаться.

Рос привёз их на «Верону», они оказались на полигоне в слишком опасный момент. И риск потерять вот этих забавных парней и девчонок усилился так, что реальность буквально «поднялась на дыбы», вздулась пузырём волновых искажений.

А чтобы это не привело к катастрофе с жертвами, ведь в такой мешанине корабли могли и столкнуться, Рос запустил дезу. И алайцы позорно удрали с полигона, уже издали убедившись, что поступили единственно правильно.

Красиво, что скажешь.

Но как? Как они это делают?

Открытый космос, нейтральная территория

Мы вышли из пространства Метью на развязке в районе скопления Альди.

Мерис ждал меня на самом тяжёлом разведчике, «Лавине», больше известной под прозвищем «Голый кот».

Крейсер был под завязку набит аппаратурой разночастотного подавления сигналов. И броня на нём была какая-то испытательная. Ходили слухи, что светочастотный удар она не отражает, а как бы позволяет кораблю просачиваться сквозь.

Разведчики по сему поводу пытались забить за собой гордое прозвище «Кот Шрёдингера», но получили «Голого кота». Дежурные связисты — народ веселый, а «Лавина» была сверхобтекаемой, вёрткой и «лысой» — по её броне радары «скользили».

Незамеченными подойти к «Голому коту» нам не удалось: шлюпку постоянно «опрашивали». Здесь тоже висели корабли Локьё. И мой зелёный друг, генерал Гхэгэн, тоже рядышком ошивался.

Гнездо, как и положено змеиному, кишело себе. (Район скопления Альди называют ещё Змеиное гнездо). Ну, а ещё тут был просто нейтральный сектор.

Тут уже можно было постоять всем, кто не боялся «засветить» свои силы, способные принять участие в схватке.

История двадцать четвертая. «Капитаны в шампанском…» (Окончание)

Открытый космос, нейтральная территория

— Ты понимаешь, зараза ты эйнитская, что алайцы прямо с полигона выскочили к развязке у Змеиного гнезда⁈ И планировали ударить прямо под хвост имперским идиотам, притащившимся в двенадцатый сектор со своей вонючей миссией! Если бы корабли Локьё не успели выйти сюда раньше Гхэгэна — мы бы уже имели войну с Э-Лаем! Ты, больной, самолюбивый ташип! Который даже сдохнуть не может там, где его поставили!

Я сидел, опустив глаза, косился на секундомер на браслете и пытался почувствовать себя виноватым за то, что не сумел правильно сдохнуть.

Получалось плохо. Я подозревал, что эйниты «знали», что алайцы уже не сумеют попасть в двенадцатый сектор, потому и допустили воздействие на пространство. Локьё был близко, но и нам оставалось жить совсем немного. Вот они и разрулили проблему по-своему, вызвав в пространстве «короткое замыкание».

Мерис это тоже, может быть, понимал. Но сжатый последние дни как пружина, он нашёл щель для эмоций и орал уже девятнадцатую минуту. И конца-края было пока не видно.

— Морду подними! — рявкнуло разгневанное начальство. — Сидит, довольный собой, как тайянская… свинья!..

Почему, интересно, свинья должна быть довольна собой? Свинья устала, и кортизол у неё на орущее начальство давно уже не вырабатывается. Он у неё на пытки-то перестал вырабатываться. Даже алайцам уже не обламывается, хоть и профи.

— Мне что, показательно тебя выпороть?

Я пожал плечами. Смысла-то на меня орать? Я не был намерен объяснять Мерису, что и сам не знал, какую комбинацию задумал Рос. Да и сдавать лейтенанта тоже был не намерен.

Сам я не стал бы прикрываться пацанами и девчонками из эйнитского храма, а запретить это Росу мне даже в голову не пришло. Значит, я и виноват. Обычное дело.

Мог бы сообразить, какого хэда лейтенант увёз Эберхарда на среднетяжёлой шлюпке. Видел же, что в ангаре осталось три «тяжа» из четырёх. В голову не взял. Ну, увёз и увёз, всё-таки прыгать на ней комфортней.

Видно, молодёжь как-то перетянула Роса на свою сторону. Эйниты знали, что сами мы эту ситуацию не разрулим. И, в общем-то, так бы оно и вышло.

Сколько-то мы, конечно, ещё продержались бы на полигоне. Вопрос — сколько. И что именно планировал сам Мерис.

— На меня смотри! — взревел генерал.

Видимо, я задумался и снова опустил глаза.

— А ты меня в штрафбат отправь? — предложил я, вдруг остро вспомнив историю с Дьюпом.

Так и не выдавило её из меня. Так и пила она потихонечку кровь. Попробуй расстрелять в лицо человек пятьдесят, и ты поймёшь, о чём я.

Мерис нецензурно выругался, махнул рукой, схватил со стола бутылку борджиа, она выскользнула и…

…и я её поймал.

Генерал бережно взял из моих ладоней тонкий сосуд настоящего кварцевого стекла и с размаху врезал об угол плавающего стола.

Бутылка выдержала. Мерис вздохнул всей грудью и вдруг спросил почти нормальным тоном:

— Малая здорова?

— Айяна говорит, что по состоянию иммунитета она сейчас уже наравне с рождёнными вовремя. Так что если и зачихает — ничего страшного.

— Угу, — отозвался генерал, оценил на глаз насколько «взбился» напиток в бутылке и налил себе. — Я тебя, гада!.. Я тебя Локьё сдам. Пусть он тебе объяснит, почему нам нельзя сейчас воевать с Э-Лаем! — сипло пробурчал Мерис, набрал спиртное в рот, покатал и сглотнул.

Голос сорвал, однако. Бывает…

— Да я понимаю…

— Что бы ты понимал!.. — генерал взвыл хоть и с присвистом, но уже комфортнее для моих многострадальных ушей. — Положение отрасли по внедрению новых технологий опять хуже некуда. А в министерстве сидят люди, которые поняли, что раздувая военный бюджет, можно обогатиться. Если бы ты знал, с каким трудом этот бюджет задавили после хаттской кампании! Пузырь вздулся и готов был сожрать всё! Всё! Наши власти сегодня провоцировали алайцев на военный ответ! Это ты понимаешь⁈ — На этой фразе голос у генерала хрюкнул и закончился совсем. Мерис хлебнул ещё и просипел едва слышно. — И у нас, и у Э-Лая есть замечательные высокотехнологичные способы ведения войны. А корпорации держат министерство за горло. Им нужны деньги, чтобы начать выдавать свою дрянь на-гора. И Колина нет.

— Генерал Гхэгэн намекнул мне, что Имэ у них.

— Врёт, — отрезал Мерис. — Я бы знал. Ох, какая же ты всё-таки свинья. Если бы не успел подойти Локьё…

— Ну, так отдай меня уже службе Генконтроля и отвяжись, а?

Мерис глянул прицельно и прошипел:

— А ну, встать! Руки по швам!

Я вытянулся и замер.

— Ты когда прекратишь учить меня, что я должен с тобой делать! В глаза смотреть!

Опять завелся, Хэд же меня дёрнул рот открыть.

Но генерал устал, да и шипение было какое-то неубедительное. Быстро выпустив пар, он махнул на меня рукой.

Я сел и отвернулся, чтобы он не видел, как мне трудно не улыбаться.

И раньше не очень-то боялся генеральского ора, а после слов Дерена вдруг резко доехало почему.

Правда была в том, что если кто-то и имеет право на меня орать, то только Мерис. Слишком уж много самодеятельности было в его решении перетащить меня в Южное крыло.

Кому я был нужен? Пилот-недоучка с уходящей вразнос психикой?

Заметив странности в моём поведении, Дьюп решил, наверное, что это он на меня дурно влияет.

Все эти «накаты» сильных мира сего — штука для психики небезобидная. От лендслера на «Аисте» шарахались, как от чумы. Боялись его неожиданных эмоциональных подъёмов и спадов: то он светился изнутри, то от него несло мертвечиной. Боялись его «давления»: когда он смотрит своими нечеловеческими глазами, а тебя словно бы затаскивает прямо посреди корабля в «дыру» Метью.

Не шарахался только я. И он решил, что ничего хорошего из этого не выйдет.

Дьюп не обучался ни у эйнитов, ни у истников. Он умел наблюдать и чуять, но вряд ли знал, как истолковать то, что происходило с ним и со мной.

Он решил, что дурно влияет на меня. И оставил на Севере.

Разлучённый с ним, я остался без психического давления, как без наркотика. Потому и кусался, как бешеная собака. Не факт, что меня тогда вообще можно было держать в Армаде.

Мерис психом, конечно, не был, но нашего брата наблюдал давно и много. Может, потенциал какой-нибудь разглядел, а может, решил, что под одну задачу я точно сгожусь. Смогу опознать труп Дьюпа.

Думаю, комбинацию с внедрением лендслера в группу повстанцев они задумали уже тогда.

Но даже «до трупа» меня ещё нужно было вырастить и обучить.

С моим пониманием субординации я был готов тогда подчиняться только лендслеру, и Мерис решил набрать специально под меня банду отморозков и вручную довести ташипа от сержанта до капитана, искусственно создав необходимую репутацию.

Для разведчика такая задача не казалась невыполнимой. Да и дурная слава сама шла впереди меня: я изо всех сил старался зарекомендовать себя отморозком похлеще алайцев.

Сначала Мерис создал отряд особистов, потом отдал под меня эмку, а «проверив» на истории с Дьюпом, стал готовить на капитана крейсера.

Раз подопытная собачка не сдохла, он начал продвигать меня по службе, что называется, назло и вопреки.

В крыле меня, конечно, не приняли. В среде капитанов, где средний возраст сотка, возникло стойкое недоумение, что над ними хотят поиздеваться каким-то особо изощрённым манером.

Однако с комкрыла у Мериса отношения были хорошие, да и инспектор Джастин помог ему сгладить возможное недовольство моим повышением.

Первый крейсер я получил из рук инспектора, и капитанское сообщество утёрлось, не приняв меня до конца, но и не чиня особых препятствий. Отворачивались, конечно, но Адам Джастин пользовался в крыле бешеным авторитетом.

Так что Юг я покорял, как «бешеная собака генерала Мериса», и я был ему за это очень многое должен.

Не знаю, рискнул бы так я сам на его месте? Всё-таки он имел дело с непонятными психическими феноменами, пугающими и опасными. А он всегда опасался психов.

Генерал посмотрел на мою довольную физиономию, полную показного раскаяния, и махнул рукой.

— Бросай всё, ищи Имэ, — прошипел он устало. — Я дам тебе десяток профессионалов. Там есть и разведчики, и медики, заточенные под ведение допросов. Ищи. Связей у тебя в Содружестве достаточно. Делай, что хочешь, но к концу месяца я должен резать Имэ на куски, макать в соус и жрать!

Я вздохнул, встал.

— Разрешите идти?

— Комкрыла хотел тебя видеть. Пока я говорю с разведчиками, слетай на «Гойю». Я уже отписался, что ты будешь. Привязался, понимаешь, как банный лист. Типа, всё равно на границах торчит полкрыла, и кворум у него имеется. Достал со своим кворумом…

— Есть, генерал.

— Давай-вали. Девчонки там у тебя, говорят, красивые? Весь флот на ушах стоит, какие на «Персефоне» бабы.

— Я, честно говоря, их близко ещё не видел, только через камеры.

— Серьёзное упущение. Будешь себя так вести — выговор объявлю, — пошутил Мерис, и глаза у него вдруг подёрнулись плёнкой.

Наверное, он тоже вспомнил Влану.

Я вышел из личной каюты Мериса и столкнулся нос к носу с каким-то полузнакомым капитаном крыла.

Капитаны обычно едва кивают мне, я чужак в их элитном стаде. Но этот вдруг улыбнулся и притормозил:

— Вы на «Гойю», наверное? Ну, до встречи, капитан!

И засмеялся.

Чего он от меня хотел?

В шлюпке не с кем было даже парой слов перекинуться. Привезли меня два молодых пацана, опухших от осознания неожиданно свалившейся ответственности.

Я затосковал было, на этих даже не выругаешься, не заслужили, а потом уснул.

Чёрти какой прокол уже был за корабельное «сегодня».

Корабли крыла висели на нашей территории, но у самых границ скопления Альди. Я даже выспаться не успел.

Два десятка тяжёлых крейсеров, развёрнутых в боевое построение, дрейфовали, перемигиваясь и обмениваясь пакетами сигналов. Видно, связисты трепались от нечего делать.

Нашим в бой вступать было нельзя. Корабли висели, капитаны сходили с ума, понимая, что творится в сорока минутах от них. Тоже не позавидуешь…

После недолгого сна голова гудела, как барабан. Мозг, подсаженный на йилан, выдал меддиагносту браслета привычное фэ, я запил раздражение и капсулу с витаминами и обезболивающим, и спрыгнул на дорогой хемопластиковый пол ангара «Гойи».

Дежурный лейтенант ждал меня, чтобы проводить в капитанскую. Я попросил его пристроить моих пилотов, чтобы отдохнули.

— А как же вы? — спросил дежурный растерянно. — Мне приказано было вас проводить.

— Не идиот, сам дойду! — огрызнулся я излишне резко.

Лейтенант шарахнулся. Ну, да. Эйниты, Энрек, Локьё, парни мои, привычные к моим взрывам… Распустился я. Раздражение сорвал.

Хотя и голову успокоил. Боль вкусила чужого страха и отправилась почивать.

Выродок я, да? Ну, выродок. Лейтенанта должны были предупредить, кого встречает.

Он безропотно отрапортовал мне и увел пилотов. А я пошёл один.

В провожатом я не нуждался. Бывал на «Гойе» и планировку примерно помнил.

Но, вместо того чтобы сразу подняться на верхнюю палубу, я за каким-то Хэдом спустился на самый низ и зашагал по технической.

Бойцы и палубные запинались, столкнувшись с бродячим чужим начальством, испуганно ели глазами.

Спина прямая, знаков различия нет… Они не понимали, кто я и как на меня реагировать.

Я вглядывался в незнакомые лица, нарочито громко здоровался.

Привязался к бойцу из обслуги двигателей, что нёс себя по коридору, словно стакан с водой. Остановил. Проверил реакцию зрачков, приложил к шее браслет… Хинг, да ещё в зверской дозе!

Парнишка был низенький, субтильный. Велел пробегавшему мимо дежурному вызвать медика.

Прочитал медику лекцию на тему того, что бороться с употреблением наркотиков, конечно, нужно, но дозу на вес тела бойцы всё-таки должны уметь рассчитывать. Всю заразу не выловишь, надо знакомить и с передозом.

Пока я раздавал бесплатные уроки употребления хинга, подошёл дежурный сержант.

— Разрешите обратиться, господин капитан?

Нашивки капитанские на мне имелись, я ж к Мерису летел и был почти при параде: китель, рубашка, а не пилотская куртка или компрессионка на голое тело.

— Валяй.

— В реакторной зоне гипронастройки сбились, вы не могли бы посмотреть?

Ну, мог бы, почему нет?

Посмотрел. Настройки не сбились, а какой-то вредитель накрутил их совершенно бестолково.

— У вас кто за кинетику отвечает?

— Сержант Каневский!

— Шею он давно мыл?

— Не могу знать!

— Надо помочь, намылить…

Браслет согрелся, и насмешливая физиономия комкрыла посетила техпалубу виртуально.

— А мы вас потеряли, капитан Пайел. Я уже всех дежурных на уши поставил. Что вы делаете в реакторной зоне? Кончайте чудить. Я жду вас не в капитанской, а в общем зале.

Сержантик, заманивший меня, побледнел:

— Извините, господин капитан, я подумал — вы наш новый зам. по техчасти. Извините…

Я фыркнул. С раскрученными настройками всё стало ясно. Подначку я оценил, хлопнул сержанта по плечу и пошёл к лифту.

По-моему, когда ехал вверх, вздох облегчения всколыхнул всё нутро «Гойи».

На основной палубе в нос ударил резкий запах спиртного. Это ещё что, пьянка у них тут, что ли? Я на флагмане, или где?..

Запах был сильный и шёл словно бы со всех сторон. Может, они тут полы так дезинфицируют? Новое слово в борьбе с борусами?

У лифта меня встречали два дежурных: беленький новенький ординарец и давнишний лейтёха. Выученно встали по бокам. Эскорт…

Я вывернул под этим несуразным конвоем в офицерский зал, он же «общий», и замер.

Оно и было от чего. Посреди внушительного, флагман же, помещения для совещаний и банкетов возвышался бассейн, заполненный… скорее всего вином. Запах более крепкого напитка был бы резче.

Высотой бассейн был мне примерно по пояс, в диаметре — метра три. Середина пузырилась декоративным фонтанчиком.

Вокруг бассейна стояли офицеры — улыбающиеся, ехидные морды. В основном — высший командный состав. Я узнал капитана «Ирины», «Зигзага», «Выплеска», «Прыгающего»… Узнал, но не вспомнил по именам еще полдесятка менее знакомых. Двух навигаторов узнал.

— Ну что? — расплылся в улыбке комкрыла. — Добро пожаловать в полагающееся тебе по чину братство?

Улыбка была нехорошая, словно эта банда приготовила мне какую-то подставу.

Офицеры зашевелились и двинулись на меня, сжимая кольцо. Их было с полсотни, плюс всякая ординарско-порученческая мелочь.

Я обвёл глазами зал: бассейн, плавающие по углам зала столики с пока пустыми фужерами…

Келли рассказывал, что на флоте есть старинная традиция — купать новоназначенного капитана в… каком-то вине. Он говорил, я… Забыл. Название было не очень распространенное.

Я не был капитаном крыла и в капитаны вылез не совсем обычным путём. С традициями меня никто особенно не знакомил, да и относились, как к выскочке-малолетке. Всё-таки самому молодому здесь было вдвое больше, чем мне.

Я всегда полагал, что корабли спецона не подчиняются командиру крыла. Значит, не относятся ко мне и сомнительные байки. Но…

Что же делать? Мне совершенно не хотелось намокнуть в вонючем бассейне.

Я разглядывал весёлые лица капитанов и навигаторов, оценивая возможных соперников, и понимал, что членовредительства позволить себе не смогу, а значит, такой толпой они всё равно со мной справятся.

Попробовать накат? Но, сумею ли я хотя бы никого не убить?

Капитанам было весело. Им и в головы не приходило, что я совсем не люблю шуток и… И что? Что делать-то?

Кольцо людей, настроенных, в общем-то, весело и добродушно, сжималось. Если я начну сопротивляться по-настоящему…

Поймал взгляд комкрыла. Он кивнул, давай мол, двигай к бассейну.

— Холодненькое! — Капитан «Ирины» подлез сзади и по-свойски стиснул меня за плечи, а потом толкнул в руки высокому седоволосому мужику с нашивками разведки.

Разведчика я должен бы знать, но не знал. Контрразведка, что ли?

Чья-то рука потянула китель, стягивая его с меня.

Я беспомощно оглянулся: ну не драться же, в самом деле?

Вроцлав Драгое ободряюще подмигнул мне. Слава беспамятным, сегодня я надел под китель рубашку.

Хэд!

Жидкость была ледяная, пузырящаяся и липкая. Кто только придумывает эти идиотские традиции!

— Если вас не купали в ледяном шампанском — вы не настоящий капитан, — смеясь, сказал мне Драгое, помогая выбраться из бассейна. Его небольшая ладонь оказалась неожиданно крепкой.

Мне сунули бокал, и уже ничего не оставалось, как посмеяться над собой, запивая шампанское шампанским. Терпким, колючим, взрывающимся во рту пузырьками, как минералка.

— Нам будет хуже, — заверил комкрыла. — Мы должны будем выпить из этой… — он брезгливо поморщился, — …чаши. Жаль, традиция не приветствует коньяк.

Мне принесли полотенца, но обтирали кое-как. Видимо, по правилам игры я должен был остаться наполовину мокрым.

— Это что-то вроде посвящения в капитаны? — спросил я.

Вино было ледяным, но тело горело под мокрой рубашкой. Хорошо хоть китель спас улыбчивый капитан с «Солнечного волка», вовремя стянув его с меня.

— Итак! — торжественно провозгласил комкрыла. — Еще один, научившийся плавать, согласен плыть вместе с нашим братством по волнам безбрежного Космоса! Ибо истину в вине мы сегодня опять не найдём. И будем пить Вселенную, как самый сильный наркотик. И чувство это никогда не покинет нас. И смерть возьмёт нас, если сможет, здесь же, за капитанским пультом корабля, рассекающего в кровь Великую Тёмную Бездну.

— Аминь! — Драгое зачерпнул бокалом прямо из бассейна.

Мне снова помогли наполнить бокал.

Пить я не люблю ещё больше, чем купаться, но деваться было некуда.

Ну, хоть тут я был в некотором моральном выигрыше. Грязные ноги в бассейне побывали — мои!

Переодеться мне позволили часа через два. Когда каждый из присутствующих вдоволь наговорился тостов.

Шампанское било в голову, и скоро я узнал, что обо мне думают в крыле. Я догадывался, конечно, но тут пришлось выслушать.

— Чтобы между нами не осталось ничего недоговоренного! — смеялся Драгое. — Когда инспектор Джастин «пересадил» тебя с эмки на новейший крейсер, мало было тех, кто не воспринял это как личное оскорбление. Но потом стало ясно, что ты в тот момент был разменной картой, которой Юг играл против военного министра Империи. И раз уж в отбой не вылетел…

Драгое был весел и… Напряжения между нами больше не вспыхивало. Словно бы притёрлись, что ли.

Я понимал: сорвись я на Кьясне, и ничего этого не было бы. Я сам себе выписал талон на купание, подчинившись Драгое, не пускавшему меня в архив.

— Спорили мы давно, — Седой капитан «Энжи» тостонул мне шампанским и выпил залпом. — Плебей, недоучка…

— Да какой же он плебей? — рассмеялся капитан «Выплеска». — Ты это Локьё скажи. Он тебе метрику покажет.

Драгое подмигнул мне, показывая, что отвечать не надо. Старые споры, смысла-то в них.

— Ты сам-то хоть знаешь? — спросил капитан «Солнечного волка».

— Да кто бы мне признался?

По залу прошёл хохот.

Я не готовился к пьянке, шампанское и мне ударило в голову. Но постепенно организм справился, помог родной метаболизм.

Наверное, нужно было благодарить за оказанную честь, но я едва выдержал затянувшуюся пьяную церемонию. Чтобы я расчувствовался, поить меня нужно спиртом.

Под конец я всё-таки замёрз, и был счастлив, когда комкрыла предложил пройти в гостевую и переодеться.

Разговоры капитанов казались мне детсадовским лепетом. Они словно бы не знали, что пару часов назад мир висел на волоске, не знали, что всего в двух проколах — «минное поле» алайского испытательного полигона.

Не знали, что исчез лендслер наземных войск Юга, и генералу Мерису всё труднее скрывать его отсутствие. Не знали, что эпидемия угнездилась на Кьясне незаживающей раной.

Не знали или знали — сегодня это стало неважным.

Я понял, что и до сегодняшнего вечера они были готовы умереть за меня, кем бы я ни был. А теперь мне вообще нужно будет подумать трижды, чтобы не заставить себя выручать и спасать.

Потому что я видел — меня будут спасать. И мне было всё ещё зябко от этого непрошенного знания.

Открытый космос, алайский испытательный полигон

На «Персефону» я вернулся к отбою. В капитанскую не пошёл, всё равно там пусто, а в навигаторской застал только Келли.

— А где Одноглазый Млич? — провозгласил я весело, ожидая, что Ивэн отправился отлить в соседний блок и слышит мой рёв.

— Так эта… В спортзале же сидит, — удивился Келли. — Тебя, эта… ждёт, вроде?

Ну, хэдова бездна! Я же ему там стрелку забил!

Понёсся в спортзал, расталкивая техников, бредущих после смены в корабельный бассейн.

В офицерской части спортзала было пусто. Пилоты основного состава ещё отдыхали от перегрузок, кто-то, наверное, и в медотсеке, а сменный состав был на боевом дежурстве — шлюпки скользили внутри корабля и вокруг обшивки, совершая головоломные учебные манёвры, чтобы близкошляющиеся алайцы не думали, что на «Персефоне» расслабились и не готовы врезать кому-нибудь по рогам.

Млич сидел, обхватив руками колени, у моей любимой шведской стенки. Мне показалось, что он дремлет.

Устал, бедняга. Ему тоже сегодня досталось.

Я взобрался под потолок, зацепился ногами за перекладину, повис вниз башкой и начал качать пресс.

Навигатор приподнял голову, глянул на меня, снова опустил. Я спрыгнул и встал рядом.

— Знаешь, чего думаю? — спросил, с удовлетворением констатируя, что синяк на физиономии навигатора не выдержал нападок медика и уже почти рассосался.

Млич вскинул глаза. Без навигаторской формы, в обтягивающем спортивном комбинезоне он показался мне мальчишкой — худым, со сниженной костной массой, и вообще удивительно уязвимым. Куда начмед смотрит, а?

— Что? — спросил навигатор, не дождавшись продолжения.

— Думаю… А воспитывай-ка ты себя сам! Я тебе не нанимался!

Протянул ему руку.

Млич неуверенно ухватился за неё, поднимаясь. И вдруг оказался со мной глаза в глаза, едва носом в меня не ткнулся.

— Капитан, от тебя шампанским несёт, — удивлённо сказал он.

— Странно, — нахмурился я. — Вроде в душ ходил. Вот зараза въедливая! — Мне казалось, что я и отмылся, и зубы почистил, и выпил какую-то антипохмельную дрянь.

— Волосы, — улыбнулся навигатор. — Они запах долго потом сохраняют. Значит, они тебя приняли?

История двадцать пятая. «Заноза с глазами цвета алайской бирюзы»

Суэ, территория Содружества

Имперская боевая шлюпка, из тех, что чаще называют «двойками», кружилась над вымощенной светлым гранитом площадью небольшого городка на Суэ, колыбели двух старейших родов дома Аметиста.

Городок был безымянным. Обычное родовое поместье, обросшее со временем городскими структурами. Административные, медицинские, культурные, детские учреждения строились постепенно, с любовью, не нарушая уюта и роскоши полудикой речной долины.

Площадь утопала в зелени, лишь один из её углов был отмечен бело-розовой свечкой городской ратуши.

На высоком крыльце ратуши стояли трое. Седая статная женщина в лёгком струящемся платье и двое мужчин. Один был в белом, другой в чёрном костюме. Как два шахматных офицера, угрожающих королеве, они безмолвно высились рядом c женщиной, не пытаясь предложить ей опереться на руку или уйти пока от греха.

Шлюпка была такая маленькая. И такая опасная для мирной планеты. Уже своим реактором антивещества, способным наделать больше бед, чем вся её световая ударная мощь.

Только трое встречающих решились выйти на крыльцо: сестра матери неудачливого наследника дома Аметиста, Эберхарда Имэ, юрист, присланный сыном эрцога Локьё, Энреком Лоо, и юрист семьи Имэ.

В обширном холле ратуши, выглядывая в проём распахнутых двустворчатых дверей толпились те, кто был трусливей и ниже рангом — племянники, приживалки и прочая мелкая многочисленная родня матери Эберхарда, успевшей покинуть мир до позора, случившегося с сыном.

Рядом с крыльцом висели на всякий случай два полицейских катера. Полицейские знали, что разрешение на посадку получено, но обтекаемое космическое судно, бликующее коконами индукторов домагнитного напряжения, вызывало даже у хорошо вооружённых людей древний животный ужас.

Суэ лежала в ладонях Вселенной слишком далеко от войны. Здесь казалась неизлечимой даже нечаянная боль.

Шлюпка погасила скорость и снизилась, зависнув в полуметре от нагретых солнцем плит. Контуры домагнитного щита вспыхнули и опали. Сухо щёлкнул охлаждающийся хемопластик обшивки, иногда трескающийся от перепадов температур, способных, впрочем, порвать металл.

С шипением провернулся шлюз, расслоился и обнажил чёрное нутро выхода.

Одинокая фигурка в текучем компрессионном костюме неловко спрыгнула вниз, и гранит удовлетворённо вздохнул.

Люди, толпившиеся у дверей, в испуге отпрянули в холл, только трое так и остались стоять. Фигурка тоже застыла, не пытаясь приблизиться к родичам.

Шлюпка снова окуталась дымкой силовых линий, заблестела побежалостью щитов и уверенно, словно её потянули за нитку, заскользила вверх.

Фигурка не двигалась. Она ждала ещё чего-то опасного и важного, и это мешало ей броситься под ненадёжную защиту каменных стен.

Но больше ничего не случилось. Шлюпка заложила прощальный вираж и в пару секунд растворилась в зеленоватом небе.

Одинокий пассажир долго разглядывал облака, пока полицейский не проорал на всю площадь, что спутники зафиксировали выход чужого судна из жизненного пространства Суэ.

Тогда пассажир вздохнул и зашагал к ратуше, откуда ему навстречу уже бежала седая женщина, путаясь в длинном шелковом платье.

Открытый космос, «Персефона»

«Как-то хреново они его приняли, — отсигналил мне Рос. По запаздыванию сигнала я определил, что он всё ещё в районе Суэ. — Стрельбы, что ли, боялись?»

«А ведь боялись», — подумал я, разглядывая видео с места высадки Эберхарда, присланное мне лейтенантом.

И пацан боялся. Я ведь даже не дал ему попрощаться с Дереном, не сказал, куда и зачем везут.

Понятно, что мы торопились. До меня и так с большим опозданием допилило, что у Эберхарда возникли бы слишком большие проблемы, если бы «Персефона» сгинула на полигоне, и я не смог бы отвезти его на родину.

Как только Энрек стукнул, что документы готовы, а его юрист вылетел на Суэ, я тут же вызвал Роса. И уже когда отправил его, вспомнил, что можно было послать Дерена, с ним наследнику было бы покомфортней.

С другой стороны, Рос мне был пока не очень-то нужен, а Дерена я прикрепил к разведчикам. Я не люблю чужаков, а Вальтер достаточно чуток, чтобы без допросов и слежки присмотреться и присмотреть.

А вот Рос мог кое-чего выведать у эйнитов. Что там за настроения? Сердится ли Проводящая за выходку молодёжи, оккупировавшей гостевые каюты «Персефоны»?

Ещё мне очень хотелось бы знать, отдала бы Айяна наследника давно облизывающемуся на него Энреку, если бы мы не вернулись?

Рука зачесалась под монетой. Может, всё-таки нужно было пришить её прямо к коже? Или она напомнила мне сейчас не о Дьюпе, а о мальчишке?

Бледная физиономия Эберхарда так и встала перед глазами. Я помнил его и в дэле — измученного животным ужасом, насылаемым ворлоками, и на алайском крейсере, едва живого и одурманенного наркотиками.

Чего я привязался к мальчишке со своими претензиями?

Ему семнадцать лет. Другой бы десять раз сдох. Почему его лицо до сих пор цепляет меня недовыплеснутым раздражением и недосказанными словами?

Ни разу не поговорили, как люди? Но должен ли он мне что-то, как человек, а не как марионетка в игре?

Ну, спасли. Ну, как-то протащили через пенитенциарную систему Содружества. Что было недёшево, но Энрек был рад рассчитаться со мной таким вот манером.

Это не помешало бы ему использовать наследника после моей гибели любым другим способом. Ведь долг выплачен, верно?

Но раз уж я жив — то мальчишку Кот не получит. И никто не получит. Ни почему. Ну, или потому, что не дело калечить во взрослых играх детей.

Так почему же между нами висит недосказанное?

Всё что можно, я для Эберхарда сделал. Осталось разве что помолиться за него. Но этого я не умею, это пусть они сами…

— Господин капитан? — сунулся под ноги один из присланных Мерисом разведчиков, Сингорин Кетрик, главный аналитик разведгруппы.

Я отмахнулся. Все выкладки разведчиков я сегодня уже видел, и это было не то.

Разведчики предлагали схемы поиска, логичные для Империи. Мерис опробовал их достаточно, чтобы даже до меня дошло: нам нужно иное, совсем иное, даже принципиально. Вот только я не знал, что именно.

Я бродил из угла в угол по навигаторской, Кетрик не отставал. Худой, ушастый, мелкий, он суетился под ногами так, что приходилось опускать глаза, чтобы не наступить на него.

— Что вас так взволновало? — сжалился я.

— Господин капитан, — аналитик замялся. Огляделся — кроме меня и дежурного в капитанской не было никого, но ему мешал и дежурный.

— Леон, выйди, — приказал я и сел. Так было легче созерцать низенького разведчика. — Садитесь, Кетрик. Не бойтесь, это кресло только выглядит как ложемент. Чтобы оно так же сработало, надо ещё кровь сдавать, генмаркеры и прочую лабуду. Даже если вы нечаянно попытаетесь его активировать — ничего не случится.

Аналитик сел и вздрогнул — кресло поменяло форму, перераспределяя вес его тощего тела.

— Господин капитан, я понимаю… — начал он с сомнением в голосе. — Мы ищем… Должны искать лендслера. Но ситуация такова, что нам лучше переключиться на Э-лай. Там всё очень нехорошо. Очень, поверьте мне. Худшего просто не может быть.

Он уставился на меня в упор. Сквозь тонкие бледные уши просвечивали кроваво-красные датчики на противоположной стене.

Я знал, что разведчики сейчас в основном заняты анализом информации из открытых и частных источников — дэпы, блоги, чаты, зашифрованные с разной степенью сложности.

— Ну и что в сети пишут такого, что вы решились на этот демарш? — спросил я. — Вы лучше меня знаете, что приказал генерал Мерис. Наш приказ — искать лендслера.

Кетрик начал перечислять, что пишут, поясняя, как нужно понимать те или иные намёки в дэпах и частной переписке.

Я почти не слушал. До меня вся хитрость его построений просто не доходила. Много незнакомых фамилий и рангов, кто кому о чём намекал…

Понятно было, что разведчики старались. Они искали Дьюпа, но Э-лай лез изо всех щелей. В любых прогнозах и разговорах было сейчас только это — война. Новая война между Империей и Содружеством, развязанная руками алайцев.

Обсуждалась и попытка Империи переманить крокодилов на нашу строну, перекупить, заставить «подменить колоду».

Традиционно Э-лай, зажатый между мирами Содружества, больше сотрудничал с экзотами, чем с Империей. Ничего личного, сплошная дислокация.

Но ходили слухи, что военный министр Империи, Нóрвей Херриг… Да, тот самый прошлый «хозяин» Мериса, которого мы водили за нос в двенадцатом секторе, на которого пахал так любимый мною Душка, и который ещё во время Эскгамского конфликта…

Я вскинул голову, понимая, что пропустил мимо ушей большую часть рассказа Сингорина Кетрика и зацепился только за ненавистную фамилию.

— Что? — переспросил я.

— Ну вот, например, — разведчик открыл новостную ленту. — Пресс-секретарь заявляет, что министр Херриг не планирует встречаться с военным советником Э-лая…

— И что это значит? — перебил я сразу, не давая ему завести себя в дебри слов и понятий.

— Значит, что как раз планирует. И это сообщение означает, что разведка зондирует почву через инфовброс. Как отреагируют экзоты на Домусе и Асконе…

— Хэд!

Разведчик закивал. Но я-то думал не о его статьях, а о том, что мог бы перехватить Имэ ещё на Асконе. Мог!

И теперь нам следовало снова плясать оттуда! Я должен понять, куда побежал этот ташип, когда инаугурация сорвалась! Я должен лететь на Аскон!

Там центр приората и их веры. Тихушник — он же у нас церковная крыса?

Удивительно, но «беспамятная» религия — мутант земной веры в единого бога. И мутант нашей имперской ортодоксальной церкви, что вышла из тех же чресл. Такие, кажется, разные религии, а корень один.

Земную веру сгубил дискомфорт, как объясняли мне в эйнитской общине. Она призывала к воздержанию на фоне всеобщего неожиданного обжорства.

Верующим нужно было соблюдать ограничения в еде и одежде. А Земля развивалась в то время как общество неумеренного потребления. Вся её экономика была рассчитана на прогрессирующий рост сбыта.

Внутренние противоречия нарастали. Тем более что сами священники тоже соблазнились потреблением. Так что вопрос краха религиозных догм стал вопросом времени.

Хотя и сейчас логика, по которой все достижения человеческой цивилизации есть «бесовщина и прелесть», — это самоубийственная для религий логика. По ней получается, что дьявол-прогресс в короткий срок дал людям всё то, о чем они тысячелетиями тщетно молились богу.

Наша, имперская, церковь после своеобразного бунта нравов и последовавшей за ней религиозной войны ушла в подполье. Догматы не декларируются теперь публично, обычные прихожане не допущены к таинствам. Я сам видел этому подтверждение в архиве.

А экзотианская ветвь выродилась иначе. Она стала неким мостиком для теряющих память о Земле, провозгласив, что даже богам свойственно забывать. Забывать и менять догматы, согласно изменяющимся временам. А потому неофиты — безгрешны в своих исканиях.

Выросло это в традицию казуистики и оправдания чего угодно. Вот и по наследнику видно было, что Имэ совершенно забил ему башку, растягивая нормы допустимой морали до невообразимых пределов. Он, верно, ас в этом деле — путать и выворачивать наизнанку да паразитировать на страхе двуногих перед её суфейшеством смертью.

Я вздохнул: религиозного консультанта, что ли, нанять? Может, я не могу понять поведения Имэ из-за своего атеизма?

Но зачем мне консультант, если на корабле уже есть двенадцать профи? Эйниты в религиях разбираются прекрасно. И у меня на борту их полный комплект.

Вот только девушки…

Вошёл Леон с докладом, что шесть пилотов сменились с боевого дежурства и просят разрешения в медотсек не ходить. Под ответственность дежурного сержанта.

Я кивнул. Сингорин Кетрик погасил экран, на котором показывал мне свои изыскания. Видимо, профессиональная привычка. Кто-то вошёл, нужно убрать бумаги или видео, с которым работаешь.

Против я не имел ничего, однако свет от экрана перестал падать на лицо разведчика, и мне оно вдруг совсем не понравилось.

Бледный — ладно, может, генетика такая или в отпуске давно не был, а вот капли пота на линии роста волос, это уже показатель стресса.

Разведчики хоть и выглядят тощими, подготовлены не хуже моих парней. Выносливые, готовые к пыткам и допросу машиной. Ну и чего это он?

— Вы чем так озабочены, Кетрик?

— Вы меня не слушаете, капитан… — аналитик рыбой смотрел в пустой чёрный экран. — Я понимаю — у вас приказ. Но и молчать не могу, это переходит уже все возможные границы.

— Да? — я тоже посмотрел в мёртвый лик голопроектора. — А ну-ка, включи ещё?

Кетрик покосился на дежурного, но подчинился.

На экране возникла пышная зала в столичном духе. Высоченные потолки, огромные люстры. Люди выстроились двумя квадратами — одни в чёрной, другие в красно-золотой форме (в цветах алайского флага).

Съёмка велась сверху на очень слабую камеру, и люди напоминали козявок, но форма — штука говорящая.

Какая-то алайско-имперская встреча на уровне вояк?

Завизжала музыка, и алайцы в белых фартуках и перчатках вынесли два больших подноса с чем-то розово-красным.

Имперская делегация подозрительно заколыхалась. Люди шушукались, оглядывались на стоящих сзади. Камера их не захватывала.

Качество съёмки было отвратительное, и я никак не мог разглядеть, что лежит на подносах. Какая-то еда? Трофеи? Подарки? А отчего такая реакция?

Наконец изображение приблизилось, и я понял, что на подносах мясо.

Хорошо разделанное — розоватая вырезка, бедро с остатками кожи, тщательно обескровленные ступни и кисти рук, чтобы было понятно самому невнимательному — это человечина.

Я пересчитал останки, прикинул объём и вес — не больше ста килограммов. Скорее всего, это один человек, разрезанный на куски.

Голову внесли чуть позже, когда шум в зале стих. На отдельном железном блюде. Я видел только кудрявый венчик рыжих волос вокруг лысины.

— Кто это?

Разведчик сглотнул.

— Это Дэниел, наш информатор.

— Ты его знал?

— Да, мы были… — он замолчал, оглянулся на бесстрастно взирающего на экран Леона. Сержант и не такое видел, на него этот мясной ряд особого впечатления не произвёл. — …Знакомы. Это человек генерала Мериса. Всё это означает, что алайцы сместили военного министра и готовы назначить другого. Они уже дарят его людей новым союзникам. В дэпах этого пока нет, но… Похоже, мы проиграли, капитан. Это конец.

— Хорошо, — сдался я. — До завтрашней планёрки ваша группа может позаниматься Э-лаем. — Идите к себе, Кетрик. Вам сейчас лучше бы отдохнуть.

Разведчик встал, покачиваясь. Хорошо знал этого Дэниела? Вряд ли его так впечатлила разделанная человечина.

Или фишка тут в том, что у некоторых людей уже сам вид алайцев вызывает ступор и позывы на рвоту? Этакая непереносимость другого подвида хомо.

А Леон? Привык? Были у нас на борту и алайцы, благодаря иннеркрайту. И довольно долго.

— Леон, проводи, — кивнул я дежурному.

А сам уселся перед экраном и внимательно пересмотрел запись, которую где-то дюзнул разведчик. Приблизил, что мог. Прогнал по базе физиономий.

Херрига я в зале не заметил. А ещё там не было ни одной «южной» рожи, сплошь северяне.

Север хотел войны с Содружеством, Юг — нет.

Мы уже два года изучали завязавшиеся плоды перемирия. Почти иссякшую энергию бунтов на Аннхелле и Мах-ми, профит торгового баланса, зачистку пиратов на ресурсных линиях.

Юг был готов срастись вопреки разрезам, искусственно проведённым между Империей и Содружеством. А Север, далёкий от «психов и мутантов», хотел воевать и наживаться на этой войне.

Разведчики не понимали, что поиски Дьюпа приоритетны для нас при любом раскладе. Только он достаточно хорошо знал ситуацию и на Севере, и на Юге. И мог разрулить ее, если такое вообще возможно.

Мда… Толку-то от этих разведчиков…

Я встал и чуть не споткнулся о дежурного.

— Господин капитан, я аналитика до медотсека довёл. — Леон давно стоял за моей спиной и терпеливо ждал, пока повернусь.

— А ты чего думаешь про эту мясную лавку? — Я знал, что он пялился на видео.

— Думаю — странно немного… — сержант покосился на меня, проверяя, не сержусь ли, и продолжил: — Они же не так обычно разделывают, господин капитан. Пальцы отрезают, а кисти выбрасывают. Пальцы у них деликатес. Значит, они не для еды его принесли. Попугать, может, хотели?

Я хмыкнул. Сержант был прав — алайцы не доверяли «новым» союзникам. Это не дар, а деморализация…

— Не боишься алайцев? — спросил я.

— А чего их бояться? — Леон улыбнулся с явным облегчением. Вот меня он побаивался, это да. — Мясо и мясо.

Я кивнул сам себе: вот так-то, господа аналитики. Найдём поводок и на ваш Э-лай.

Нам бы только отыскать командующего, с остальным как-нибудь справимся сами. Алайцами у меня и сержанта не напугаешь.

Я дождался возвращения Роса, давая себе ещё немного подумать и посовещаться с аналитической группой.

Нужно было двигать к Асконе. Что толку бессмысленно метаться на больших скоростях? Но я надеялся, что Рос привезёт из храма что-то важное.

Эйниты получше нас понимают и ситуацию с Э-лаем, и видят возможные сектора поисков Дьюпа. Ну, ведь видят, наверное?

Дождался. Нового лейтенант не привёз. Айяна выглядела умеренно сердитой, но ничего передать не просила. Значит, пока мы двигались в допустимом для храма направлении.

Подсказок нам давать тоже не собирались. Ну что ж… Подсказки уже сидели у нас на борту в гостевых каютах. Целых двенадцать штук.

Да. Пора было переговорить с эйнитской молодёжью, но заставить себя я не мог.

Мне уже некуда было оттягивать этот разговор, но…

История двадцать пятая. «Заноза с глазами цвета алайской бирюзы» (Окончание)

Открытый космос, «Персефона»

Знаешь, что такое заноза? Это когда ты уже четвёртый раз проскакиваешь мимо дверей общей каюты для офицерского состава, откуда слышатся разговоры и смех.

Идёшь, катаешь в глотке какую-нибудь корявую фразу, а потом разгоняешься с полным намерением войти и…

В двух шагах до цели фраза тебе кажется идиотской, дверь — узкой, и ты опять проскакиваешь мимо!

Вся беда в гормональном фоне. Мы хорошо постреляли, и тело желало теперь отдыхать. А я, будучи капитаном и полным самодуром на своём корабле, вообще позабыл про эту раздражающую процедуру — регулярно делать себя бревном.

В результате каждое утро после совместного чаепития с эйнитами, у меня все внутренности колом стояли!

Зачем я туда ходил? Да на автомате же. Привык утром пить чай в офицерской столовой. Обедал чаще всего у себя, ужин вообще частенько проходил «на бегу», а вот завтрак — это было святое.

Росу хорошо, Рос был крепко и не без взаимности влюблён в Дарайю.

Хоть она и Проводящая эйи, и ей неизвестно сколько лет, и вообще, змея она редкая, но сексом им это заниматься не мешало. Потому кровь у лейтенанта разогревалась ровно настолько, чтобы с удовольствием кокетничать с Данини и Кераи.

Особенно с Кераи — смуглой, бойкой и языкастой. Потому что на Данни вообще нельзя было смотреть слишком долго. Она пробуждала в мужчинах что-то животное, но не дикое, а превращающее мышцы в кисель.

Если Кераи давала двуногому вспомнить в себе дикого волка, то Данини — собаку.

Бойцы таскались за ней по коридорам «Персефоны», роняя слюни. Я каждое утро наблюдал теперь эту игру в паровозик.

Прежде чем заявиться к эйнитам, я сделал штуку страшную и вряд ли простительную кому-то ещё: сбросил очередной план разведчиков Энреку. Тот, что утром подкорректировали и подновили.

Кот даже отвечать мне не стал — прислал смайлик. Мол, мне наша разведка уже доложила про ваши планы.

«И что скажешь?» — написал я ему.

«Фуфло», — коротко отозвался невежливый Кот.

В животе заныло. Нет, выхода не было. Оставалось только одно — использовать для поисков Дьюпа эйнитскую банду, захватившую «Персефону».

Я был просто обязан родить сегодня фразу, с которой войду в общую каюту. Но ведь это же можно и после обеда, верно?

Поем? Сил наберусь?

Остановился у дверей, выругался вслух, вызвав улыбки двух дежурных бойцов, наблюдающих за порядком в коридоре и за дверью этой самой каюты, откуда доносился переливчатый женский смех.

Им очень хотелось заглянуть, так же сильно, как мне не хотелось.

Я покачал головой и шуганул дежурных. Детский сад опять на борту! То медики, то эйниты!

В коридоре нарисовался один из едва сменившихся пилотов, мокрый, только из душа, вот как ему чесалось. Увидел меня у дверей и в панике ретировался.

Зачем он сюда шёл, было непонятно только ташипу.

Если птице отрезать руки, если ноги отрезать тоже, эта птица всё равно доползёт до общей каюты, помогая себе сам знаешь чем. Потому что девчонки третий день подряд устраивают здесь посиделки.

Эйнитов двенадцать голов, в другом месте им собираться тесно. Но…

Ладно: вдох-выдох и!..

Дверь бесшумно распахнулась, уловив сигнал с моего браслета. Я подошёл слишком близко, и она отреагировала сама.

Внутри было шумно. Рос, Дерен, плюс куча пилотов и бойцов развлекали четырёх эйнитских девиц.

Их парни не мешали. Их тут вообще не было.

Эйниты мужского пола играли сейчас в игры для мальчиков — бродили по кораблю, обтирали смазку с чужого железа.

А вот разведчики из группы Мериса в общей каюте присутствовали. Видимо, чтобы довести эту компанию до полного абсурда.

Судя по лицам, молодёжь смеялась шутке Хоггинса, спеца по допросам, что прислал мне Мерис.

Я вздохнул и вошёл.

Мне нужно было поговорить с Данини серьёзно. К сожалению, именно с ней. Потому что, по словам Роса, она и была негласным лидером эйнитской группы. Она, а не парни, с которыми общаться было гораздо проще.

Да и Энрек написал, что среди молодёжи самый сильный истник — именно эта маленькая беленькая девушка. Хрупкая, в треть меня, если брать по объему. С золотистыми ресницами и глазами цвета алайской бирюзы — голубыми с прожилками золота.

— Доброе утро, господин капитан! — вежливый Дерен подскочил первым.

Ну, да, разведчики — чужие в нашем стаде, и только мне решать, будут ли меня сейчас навеличивать свои.

Я сделал запрещающий жест встающему Росу. И жестом же отправил из общей каюты всю молодёжь с нижней палубы. Я разрешал им подниматься сюда, но сейчас — только их не хватало.

Бойцы ретировались, остальные уставились на меня. По каюте медленно распространялась тяжёлая давящая тишина.

Картина была забавная: мои парни видели, что я недоволен, разведчики насторожились и запаниковали, ощущая всё возрастающее психическое напряжение, но не понимая его причин. Эйниты с недоумением переглядывались. Заточенные под ювелирное выражение эмоций, они не могли сообразить, что именно я пытаюсь транслировать, чего хочу? Да я и сам не понимал.

Такова природа таких как я уродов.

Скаламбурил. Мне бы стихи писать.

— А ты попробуй? — произнесла Данини, поймав мои глаза. — Стихи требуют предельного напряжения души. У кого душа есть — может и получиться…

И она улыбнулась.

Не раскрой Данни лепестки губ, сказанное могло бы иметь философский подтекст. Но на её улыбку отозвалось не сердце, а то, что намного ниже.

Вниз по спине наперегонки устремились стада мурашек. Я напрягся.

— Так! — вырвалось неоправданно резкое. — Я не за стихами сюда пришёл! Давайте договоримся собраться здесь же после обеда. Я хочу видеть весь ваш круг, или как это правильно называется?

— Круг — это девять… — раскрылась мне навстречу Данини.

Она закончила фразу, но губы остались разомкнуты, словно бы девушка что-то забыла договорить. И хотела, чтобы я сам закончил.

Данини уставилась на меня. Вошла мне в глаза, в уши, под кожу. Казалось, я даже слышал, как сокращается её сердце. Или это кровь стучала в ушах?

— Все рядом, — спас меня голос Кераи, и я выплыл в каюту по нему, как по ниточке. — Не нужно после обеда. Мальчики уже идут сюда.

— Мы давно ждём вопросов… — последняя фраза Данини опять повисла в воздухе, словно бы недосказанная, но я уже боялся смотреть на неё, и на крючок не попался.

Дверь с готовностью зевнула и выплюнула медика из людей Мериса. Медика звали Исаак Ривен, и эйнитом он точно не был. Скорее очередным сектантом. Может не явным, но наследственным.

Я поморщился. Дерен со своей боргелианской сектой, эйниты, евреи…

Следом за медиком вошли сразу двое из храма — Эесси и Пауль.

Эесси — совсем мальчишка на вид, тощий, с глазами в пол-лица. Я знал, что ему тридцать пять, но на вид можно было дать и на десятку меньше.

Пауль был строгий и хмурый, ему сравнялось сорок, и по нашим меркам он был вполне уже адекватный пацан. С ним я бы поговорил, но с девчонками…

А потом — как гром среди ясного неба — остальные эйниты ввалились группой, и во главе я увидел Тоо.

Меня снова обожгло каким-то мерзким предчувствием. Как в первый раз, когда я увидел его на своём корабле.

Не знаю почему, но я был уверен, что Тоо не решится на эту проклятую экспедицию. Что Айяна не отпустит его.

Я успел увидеть только девушек, а потом улетел к Мерису.

Когда вернулся на «Персефону» от комкрыла, то не стал даже вникать, кого из эйнитов занесло к нам звёздным ветром. Было поздно, я зверски хотел спать.

Утром, когда мне доложили, что Тоо прилетел и хочет поговорить со мной, я буквально вздулся от гнева.

Слишком много гормонов бродило по организму туда-сюда, и они, наконец, ударили в мозг.

Мир сузился до коридора в бездну. Гнев был готов выйти из меня, лишь внешнее давление ещё мешало ему. Но я чуял: сейчас стены рухнут, и я обрету Вселенную моей ярости!

Тоо уже стоял в дверях капитанской. Он шагнул вперед и встретился со мною глазами, пытаясь перехватить пневмопоезд.

Его лицо загородило мне мир, растворило меня.

Стены поплыли, но скорость восприятия продолжала нарастать. На нас неслась смазанная до мутной звездной каши космическая бездна, словно мы разгонялись в пространстве сами, без корабля. И время готово было пожрать нас, беззащитных при коверкающих его скоростях.

В релятивистской физике время тянется вместе со светом, в нашей — время присутствует, как сумма расчетных векторов. Если речь идёт о скоростях, близких к световым, учитывается сразу три вектора.

1. Время равноускоренное, направленное согласно сумме ускорений корабля, оно же биологическое, и оно же время износа.

2. Время тёмное, аналогичное в движении вектору тёмной энергии.

3. Время возврата, направленное обратно направлению поступательного движения.

Вот из трех этих координат и рождается время, текущее вокруг корабля, приближающегося к скорости света. И сейчас я, похоже, сам создавал подобную временную петлю.

Мы с Тоо уже задыхались от напряжения и готовы были сдохнуть в переплетениях силовых линий, но я не в состоянии был расслабиться, а он — уйти с моего пути.

И… И… вдруг я ощутил на шее что-то горячее, и у меня появилась шея!

А потом почувствовал руки, поглаживающие по плечам, теплые, щекотливые, прошибающие током прямо в пах…

Реальность извернулась во мне, и я увидел руки у себя на груди.

Оказалось, что вместе с Тоо пришли две девушки. И блондинка Данини, увидев, что я завис в стазисе ярости, зашла мне за спину, прижалась грудью к спине и обняла.

Когда я пришёл в себя, она дышала мне в шею и поглаживала так, что меня скололо иголками всего.

Я отшатнулся, схватился за воротник, лихорадочно застёгивая единственную пробоину во мне — самую верхнюю пуговицу.

В горле было сухо и горячо. Я давился распухшим языком.

Тоо рассмеялся.

— Давай поговорим один на один, — сказал он.

И мне оставалось лишь согласиться.

Нет, я не поменял своего отношения к ситуации. Я не хотел видеть на корабле Тоо. Не хватало мне ещё рисковать единственным человеком, в котором текла кровь моего друга.

Но я понимал, что не смогу выпроводить его с корабля малой кровью, разве что связать скотчем?

Мы поговорили о перспективах поиска Дьюпа. Даже пришли к какому-то предварительному согласию.

Но с этого «знакомства» я и начал избегать своих незваных гостей из эйнитского храма. Присутствие Тоо превращало меня в зверя, а от Данини просто выворачивало наизнанку. Поднимало всю кровь и выдавливало изнутри наружу.

Я понимал, что нам придётся как-то сработаться, искать вместе, но…

Дверь снова раскрылась, вошли люди Мериса — два разведчика из важняков, что он мне прислал. Их тут и не хватало, остальные разведчики из группы всё утро ухаживали за девицами. Наверное, их смена была отдыхать.

Рос заметил, что я опять глазею на Данини, и догадался подогнать сзади кресло. Я плюхнулся в него. Ноги меня держали без особого удовольствия.

Будущие собеседники рассаживались кружком, называли имена, знакомясь друг с другом, пожимали руки или поворачивали головы, чуть касаясь висками.

Эйниты не стеснялись знакомиться самым интимным образом, словно собирая чужаков в семью. Люди Мериса не все успели поручкаться с эйнитами, кроме двух особо пронырливых.

Храмовая молодёжь ломала последний лёд повисшего в общем зале эмоционального разгрома, учинённого мной. Ломала ненавязчиво, но привычно.

Их было двенадцать. Четыре девушки и восемь парней.

Я усвоил, что рыжеватую девушку зовут Иана, а белокожую брюнетку — Вилия. Что кроме Тоо, мне знакомы Йтан и Лок, оба из старших.

Основной массе ребят было под сорок, а Локу, Паулю и Нэери — в районе сорока двух. Майлэ, кажется, даже сорок два, он был здесь самым старшим, а Эесси и Ликсте, низкорослому, с грантской, наверное, кровью, по тридцать пять.

Я смотрел на двух самых юных и думал — а не погнать ли их отсюда к Темной матери? В идеале — вместе с Тоо…

— У него не грантская кровь, — сказала, проследив мой взгляд, Кераи. — Грантская — у меня.

И улыбнулась. Но не так эффективно как Данини. Удар пришёлся мне примерно в печень.

Дерен возник из-за спины с плавающим столом, чайником и кружками. Это было спасение.

— А чья? — спросил я, хватанув горячего чая.

— Алайская, — ответила эйнитка, ввергая меня в очередной ступор.

И не только меня. По-моему, вся имперская часть присутствующих полагала раньше, что алайцы с людьми не скрещиваются.

— Ой! — сказал повеселевший разведчик Хоггинс.

И по этой реплике я понял: все, кроме меня, уже более-менее в душевном равновесии.

— Я думаю, мы будем говорить о поисках командующего и Ингваса Имэ? — спросил Дерен.

— У нас не слишком расширенное собрание? — осведомился еврейский медик.

— Предлагаете исключить разведчиков⁈ — поинтересовался я резко.

Эесси не смог сдержать улыбку. Эйнитов моё гавканье не пугало совершенно. Оно и понятно, по сравнению с разъярённой Айяной, я был не более, чем микроб.

— Боюсь, силами одной разведки мы не добьёмся ничего, — констатировал я уже спокойнее. Доброжелательная весёлость эйнитской молодёжи действовала на меня отрезвляюще.

Хоггинс открыл было рот, чтобы возмутиться, но вспомнил мою недавнюю вспышку и закрыл его молча.

Это было достойно уважения. Соображал он быстро. Под меня, как под несущийся поезд, сумел лечь Тоо, да и то с посторонней помощью, иначе исход мог бы быть совершенно иным.

— Вы нам не доверяете, — констатировал второй разведчик, Йитрэм Неберис, темнокожий, что в Империи было сравнительной редкостью.

— Чушь, — отозвался я. — При чём тут вера? Я проконсультировался в Содружестве. Всё, что вы предлагаете, просто отнимет время. Мне нужен другой алгоритм поисков. Или вообще другой способ.

— Ты думаешь, мы предвидим события, словно какие-то картины? — улыбнулась Данини, и стала изучать моё лицо. — Это не так… — она снова ушла в многозначительную паузу.

— А как? — удивился Неджел, всё это время сидевший необычайно тихо, так, что я почти позабыл про него.

Ой, надо было выгнать…

— Видения, — дело редкое, и не обязательно относящееся к текущему варианту событий. Мы не всегда доверяем видениям. Они лежат рядом со снами и являются непрямой проекцией подсознательного на сознательное. Сны избирают в сознании путь сами. Это вполне может быть желаемый или наведённый путь. А нам нужно наиболее близкое к сегодняшнему варианту событий решение. Варианты же могут быть неустойчивыми или в процессе листания, смены… — она подвесила последнее слово и улыбнулась, ощутив, что я теряю нить разговора. — Я говорю понятно?

— Более-менее, — отозвался я, размышляя, не опрокинуть ли на колени стакан с холодной водой. — Но если вы не видите какой-то последовательности событий, тогда как вы предсказываете будущее?

— Очень просто, — отозвалась девушка. Бархатные губы раскрывались для меня в своём, замедленном времени, словно лепестки на рассвете. — Нужно распознать собственное внутреннее движение. Созерцать себя. Вывести работу подсознания на осознанный уровень…

Я мотнул головой. На осознанный уровень я сейчас вообще ничего не мог вывести, только оно меня. Мне больше всего хотелось под ледяной душ, иначе…

Остальные сектанты молчали. Даже те, кто был не эйнитской направленности. Затаились, гады. Типа, что-то понимают.

— Это несложно… — подбодрила меня Данини.

Губы опять раскрылись, поманив белизной зубов. Как сахар. Теперь понятно, почему он наркотик.

Я покачал головой.

— Попробуй, это нетрудно, — Данини улыбалась так, что меня бросало то в жар, то в холод. — Ты ведь давно уже ищешь решение. Возможно, неосознанно оно уже найдено. Но в массе повседневных проявленных дел его не увидеть. Следует научиться наблюдать за собой. Довериться себе…

Я опустил глаза в чашку с йиланом, но её голос тоже играл со мной. Кровь опять пошла вниз.

— И что мне делать? — брякнул я, понимая всю двусмысленность фразы.

— Увидим, — Данини обвела глазами общий зал.

Я задышал ровнее, выскользнув из прицела ее глаз.

— А что бы тебе хотелось сделать? — продолжала она, слава Беспамятным, блуждая глазами по другим лицам. — Прямо сейчас?

— Заставить присутствующих вывернуть карманы, — отшутился я.

Фраза родилась как-то сама собой, без особых причин. Мысли были заняты совсем не философскими вопросами, а напряжением ниже пояса.

— И отправить кое-кого из вас домой! — Это я добавил уже сознательно, мне этого и в самом деле хотелось.

— А что тебя раздражает в тех, кого ты хочешь отправить домой? — Данини опять повернулась ко мне, и я глубже втиснулся в кресло.

— Возраст. Слишком детский для войны. И… — я помедлил. — Кровь. Родственники тоже мне здесь откровенно мешают.

— Это мы сейчас узнаем, — кивнула Данини и выложила на колени содержимое карманов длинной широкой юбки. Какие-то женские побрякушки, магнитный ключ-браслет от каюты… — Не то? — спросила она, вглядываясь в моё лицо.

Я мотнул головой. Глаза нечаянно остановились на Тоо.

— Выкладывай! — приказала Кераи.

Тот высыпал прямо на столик с чайником горсть полудрагоценных камней: округлых, хорошо обработанных.

Каждый камушек крепился к своей цепочке, а все цепочки — к кольцу. Можно было взять за кольцо и раскрутить камушки, чтобы они закружились, как планеты по орбите.

Я видел такие штуки в храме. Видимо, чётки или приспособление для гадания.

Камни символизировали для меня обитаемые планеты, вот так во мне срослось. Я покопался и выбрал аметист.

— Понимаешь, да? — спросила Данни.

— Что понимаю? — Вдох-выдох, успокоиться и не смотреть на неё. — Что аметист — это символ обитаемой планеты? — Кровь отлила, наконец, и мне стало немного комфортнее. — Не соображу — какой? Аннхелл — нефрит, а аметист…

Эйнитка фыркнула совершенно по-детски. Я её позабавил.

— Думай проще. Тебя раздражает кто-то молодой и близкий тебе по крови. И подсознательно он связан для тебя с домом Аметиста…

Я промычал что-то нечленораздельное.

— Ну, так, да? — уточнила Данини.

Так вот к чему были её паузы. Она ожидала от собеседника реакции на свои слова. Но от меня добивалась этим совершенно иного. Кровь опять устремилась вниз, я едва успел её поймать.

— И что? — спросил я. — Не вижу какого-то особенного смысла.

Данини покачала головой.

— Может, ты сам чуть-чуть подумаешь? Я бы предположила, что наследник дома Аметиста что-то утаил от тебя при встрече. И ты знаешь об этом.

Ага, подумаешь тут. Вдох-выдох. Тёмная Мама, от неё ещё и пахнет, как от яблока!

К Хэду! Стоп! Что мог утаить от меня наследник?

Чушь… Во-первых, алайцы допрашивали его с помощью машины, он ничего не мог скрыть, во-вторых…

Стоп. Сам я этого не видел. Алайцы могли больше развлекаться, чем качественно работать с сознанием. Парнишка молодой, забавный. Следов пыток мы не нашли, но даже прикосновения бросали его первое время в дрожь. Кстати, сбитые нервные реакции вполне могут обмануть и машину.

К тому же он всё-таки какое-то там наследное чмо. Хотя Дерен с ним справлялся без труда…

Мог ли пацан провести нас всех? Плюс — машину алайцев?

— Его пытали, — помог мне Рос. — Он не мог соврать.

— В домах камня скрывать движения мысли учат с раннего детства… — Дани перевела сияющие глаза на лейтенанта, и я получил передышку.

— Думаешь, он сумел обмануть всех? Алайцев, меня? Дерена? — спросил я, вспоминая подробности встречи на алайском корабле.

Нет, в обман я поверить не мог. Парень был выжат и измучен. Я потом допрашивал его сам. Нет, он не врал.

— Это не я думаю, — сказала Данини задумчиво. — Ведь я даже не видела его. Это думаешь ты. Не твоё сознание, оно вполне спокойно. Но подсознание уловило фальшь. Не ложь, но что-то, заставляющее тебя сомневаться. И первым делом нужно разобраться, откуда в тебе это знание… Да?

— А как-то проще нельзя?

— Можно, но будет больше ошибок. Ведь это будет наше видение, а не твоё. А мы дальше от всего, что тогда с вами происходило.

Я почесал гладко выбритый подбородок. Бриться теперь приходилось каждое утро, чтобы не пугать девушек.

Возможно, сказанное Данини действительно имело смысл. Погружаясь в воспоминания, я всё рельефнее ощущал, что между мной и наследником и вправду осталось что-то недоговоренное.

— А вот это ты уже внушаешь себе. Прямо сейчас, — перебила меня Кераи, — Слушай себя. Не размышляй, а слушай. И иди за внутренним пониманием. Не давай сознанию оперировать тем, чего оно ещё не знает. Просто иди за собой.

«Ой, Мама Тёмная, — подумал я тоскливо. — Если они по выражению лица способны прочесть всё, о чём я думаю, то что я чувствую, наверное, написано у меня на лбу аршинными буквами… Хэдова бездна… Совсем же молодые девчонки… Привыкли, что ли? Или они нарочно издеваются надо мной? Деморализация? Но в каких целях?»

— Хорошо, я подумаю, — Допил йилан, не оставлять же. — Думать в такой толпе — это привыкнуть надо. Да и дела уже требуют моего внимания.

Я поднялся и несколько скованно откланялся. И ушёл прямо в душ. Все эти ощущения надо было сначала смыть.

Вернувшись в навигаторскую, мокрый и бодрый, я с порога озадачил Млича. Требовалось составить политкорректный запрос Локьё на посещение Суэ и Асконы.

Пока я шёл по коридору, надумал, что проще мне самому посетить мальчишку, раз уж что-то осталось недоговорено. Ну и ещё раз покружить у Асконы. Вдруг меня осенит?

Млич кивнул. Он умел составлять вежливые и обтекаемые письма.

Он быстро отписался, и не успели мы выбрать, что заказать на обед, как пришел ответ.

Эрцог разрешил нам посетить и Аскону, и Суэ. Видно, тоже углядел что-то в своих «причинных» линиях.

Я кивнул сам себе, распорядился — с рассчётом этой трассы мог справиться дежурный навигатор — и утащил Млича в столовую, пообещав ему коньяк.

Вот так мы двинулись в самое сердце Содружества официально просчитанными путями. Не скрываясь и не тратя времени на обходные манёвры.

Если мне нужно ещё раз встретиться с Эберхардом — я не гордый, я встречусь.

Вот только перемучаюсь ещё одну ночь. До Суэ… В нормальном раскладе, без форсированного режима скоростей и проколов… тридцать часов лёту.

Но к медику я не пойду. Чтоб он провалился этот медик вместе со своими гормонами!

В ту ночь я всё-таки отключился довольно быстро, вымотав себя спорами с разведчиками, нудящими, что надо воспользоваться проникновением в тыл, чтобы получить информацию не только о Дьюпе, а потом… загнав под ледяной душ.

И мне даже ничего не снилось. Почти.

История двадцать шестая. К вопросам правды и секса

Открытый космос, «Персефона»

Данини подкараулила меня, когда я прикладывал ладонь к магнитному замку капитанской и матерясь вспоминал код.

Дежурному я разрешил идти спать, для контроля достаточно было вахты и шабаша в навигаторской, и он, как и положено, заблокировал да ещё и опломбировал всё, до чего дотянулся. Предполагалось, что меня не будет часов двенадцать, вот и расстарался. Начинающий керпи, что б его Дакхи съело.

Я уже спустился в ангар, когда понял, что забыл взять письма и переодеться, пришлось взламывать собственное логово.

Эйнитка стояла, прижавшись к белому пластику в коридоре, тоненькая и тихая. Но когда я повернулся на шорох, глаза в глаза вошла жёстко и точно, как бритвой по лицу полоснула.

Я замер, стреноженный кучей ощущений, из которых сексуальные были самыми слабыми. Кроме прочего, у меня буквально вся кожа поднялась на дыбы, а нераспознанные эмоции сдавили горло в попытке удушить их хозяина.

— Не получится у тебя, — сказала Данини, разрезая меня глазами на бутерброды. — Не сможешь ты её уговорить. Настрой у тебя не тот… — Окончание фразы привычно повисло.

Я сжал зубы, не желая отвечать.

Данини была права. Сестра матери наследника, наместница протектората Суэ Аминатэ Мэдар, не желала, чтобы я встречался с Эберхардом.

По крайней мере, по голо мы с тёткой договориться не смогли, и я собрался лететь в резиденцию лично. У меня были рекомендательные письма, присланные Локьё на случай подобных недоразумений.

Выдавил:

— Я Дерена с собой возьму. Он…

— Не бери, — перебила Данни. — Хуже сделаешь. Он и так готов взять всё на себя. Не для тебя это будет хорошо…

Она бросила на полуслове очередную фразу, скользнула взглядом по моей груди и спустилась до ремня.

Я задержал дыхание, собрал эмоции в комок и вышвырнул их из сознания.

Стало чуть легче, но проклятая физиология всё равно чесалась и ныла.

— И что ты предлагаешь?

— Могу полететь с тобой, но у меня будет условие…

— Какое? — Мне не нравились её тон и бритвы в глазах. Я и так уже сдерживал себя не физическим, а совсем другим ресурсом.

— Мне нужен разговор с тобой. Наедине. Только вдвоём. Чтобы никто не мог помешать.

— О чём разговор? — спросил я в лоб.

Девушка улыбнулась мечтательно. Губы чуть приоткрылись, глаза затуманились. Казалось, обними её сейчас и целуй — она уже видит это, уже согласна.

Я тряхнул головой, отгоняя идиотские мысли.

Да сколько можно тянуть резину! Говори ты уже!

— О чём? — повторил я.

— О сексе, — улыбнулась Данини.

Не покраснела. В храме Матери женщины не краснеют, заявляя в лицо чего от тебя хотят.

Я сделал «большие глаза»: уймись, мол, шутница, и без того тошно.

Она фыркнула:

— Я сказала — разговор. Я пока не собираюсь иметь от тебя детей.

Пока? От тебя? Тёмная Матерь!

Я против воли попятился, но сзади была закрытая дверь.

— Разговор — один на один. Ты и я. И чтобы не отвлекли звонком или стуком… Понимаешь?

— Ты… — я запнулся.

И понял, что ступор прошёл.

Что-то изменилось в её глазах, и мужские желания она тут же отбила во мне напрочь. Словно льдом засыпала по самую шею.

Значит, умеет и так. Это не девушка, это монстр какой-то. Сначала сводит с ума одними глазами, потом вываливает на тебя ведро воды со льдом. И улыбается — как ты из этого выберешься?

— Я не собираюсь тебя насиловать, если ты об этом, — Данини совершенно по-мальчишечьи изогнула губы: лицо смеялось, а глаза остались острыми и жестокими.

Больше всего мне хотелось прервать этот странный разговор, уже похожий на насилие. В конце концов я тоже могу перейти в то поле, где я сильнее, задрать кое-кому юбку и шлёпнуть как следует!

Плечи Данни задрожали от сдерживаемого смеха. Угроза, прочитанная в моих глазах, только развеселила её.

— Соглашайся, — сказала она. — Не получится у тебя без меня. Сам знаешь.

Я вздохнул, огляделся — благо хоть дежурные рядом не бродили.

Вот влип. Меня зажала в коридоре молоденькая девица и заманивает якобы «на поговорить». Маньяки отдыхают.

Шлёпнуть паршивку я мог. Справился бы, наверное, если бы она не применила какую-то незнакомую мне ментальную технику. Против наката я знал, как сыграть, чтобы на короткой дистанции зажать атакующего в ближнем поле. Давить на меня вообще без пользы, привык.

Что она может ещё? Сковать восприятие? Так, как Айяна? Вряд ли.

Однако, выбив меня из равновесия и заставив применить силу, Данини выиграла бы этот раунд вчистую.

— Только поговорить, капитан? — рассмеялась она.

Я разозлился сам на себя.

— Хорошо. Поговорим! — сказал угрожающе. — Но до этого ты выполнишь мою просьбу!

— Я? А потом ты? — уточнила Данини.

— Да! Только так, — отрезал я.

— Хорошо, — улыбнулась она.

— А если задеру юбку и отшлёпаю?

— Значит, судьба. — Девушка повела плечами и кокетливо опустила глаза.

Сама невинность…

Я задумался. Хитрюга употребила не привычное в общине «грата», означающее предопределение, а старинное слово судьба.

Оно означает «то, что о тебе говорят другие», этакое враньё, байки и сплетни.

То есть Данини полагает, что это — враньё, будто я могу совершить экзекуцию над нахальной девицей?

Я посмотрел в безмятежные глаза эйнитки и кивнул сам себе. Может, и враньё. Не ударю же я всерьёз. Зачем?

— Ладно, пошли! — я повернулся и зашагал от капитанской к ангару, забыв про «переодеться» и письма.

Ну да, я вряд ли смогу ударить женщину в небоевой ситуации. Я знаю цену насилию, оно во мне не для этого. Ударить слабого вне рамок боевой задачи — больше, чем трусость. Это проигрыш во всех отношениях — и Данини, и самому себе. Значит, не сумел разгадать игру и «перевернул доску».

Но раз эйнитка понимает мои установки и образ мыслей, зачем ведёт себя так нахально? Что у неё на уме? Какой смысл дразнить собаку, если она на цепи?

— Господин капитан! — из-за угла выскочил взмыленный дежурный. Наверное, получил сигнал, что я ломлюсь в дверную мембрану капитанской каюты. — Вы что-то забыли? Блокиратор заело?

— Письма! — бросил я коротко. — Голокристалл на пульте!

Остановился, дожидаясь выполнения приказа.

Дежурный доскакал до капитанской, открыл дверь и принёс мне голокристалл.

«Ладно, — подумал я. — Компрессионку можно натянуть и в шлюпке. Там есть запасные. Но…»

С сомнением посмотрел на юбку Данини. Мы были на дальней орбите Суэ. Без прокола можно лететь и в гражданской одежде, домагнитка прижмёт большую часть перегрузок, но…

Кивнул сам себе: ладно, обойдёмся без переодевания. Пусть девица летит в юбке, будем садиться помедленнее, делов-то.

Если ещё и её переодевать…

Суэ, территория Содружества

Тетка Эберхарда, Аминатэ Мэдар из линии Эйбл, была хрупкой, остролицей и довольно высокомерной леди. К встрече она подготовилась — платина и аметисты украшали руки и вырез платья.

Шею оттягивал медальон с монограммой в виде буквы «Э», увитой виноградными листьями. Знак рода Эйбл.

Так мне демонстрировали, что семья имеет прямое отношение к знаменитой крови Рика Эйбола, наследника дома Аметиста, которого никто никогда не видел. Несуществующий фетиш.

Мой приезд вызвал у тетки Эберхарда показное недоумение. Ведь она высказалась совершенно ясно: мне не о чем больше говорить с наследником дома Аметиста.

Письмо эрцога Локьё заставило её поджать губы и изобразить из себя леди Неприступность.

Она брезгливо ткнула пальцем, разворачивая голопроекцию. Я ждал.

Данини сидела рядом со мной, как мышечка. Беленькая, чистенькая, в белой блузке, синенькой юбке и с невинным розовым рыльцем. Мы из-за неё спускались в щадящем режиме, провозившись лишние два часа, не меньше.

Прочитав письмо, Аминатэ Мэдар насупилась и уставилась невидящими глазами на голокристалл. Послать эрцога дома Сиби она не могла, но и снизойти до разговора со мной не хотела.

Данни тоже молчала. Вертела в руках аметист с воробьиное яичко. Тот самый, что таскал с собой Тоо, я видел металлическое «ушко», за которое камень крепили к цепочке.

Аметист напомнил мне о том, что бесило в Эберхарде: истерика в ответ на логичные действия.

Я раздражённо «распрямился» внутри себя. Все разумные доводы были исчерпаны, оставалось действовать силой.

Тетка уловила моё намерение. Ноздри её расширились, а в глазах сверкнула сталь.

Полагает, что способна противопоставить свою волю моей? Она?

Я оценивающе посмотрел на Аминатэ Мэдар.

Эберхард ей всего лишь племянник, сына она потеряла в клановой резне. Такие женщины-одиночки иной раз свирепее и целеустремлённее мужчин. Но не сильнее.

Для женской силы нужна практика отрешения, которую практикуют Проводящие. Женщины там выгоняют эмоции из нутра вовне, заставляя их виртуальными змеями оплетать своих обладательниц.

Их сознание в гневе пустое. Это живая Материнская Бездна, на такое даже смотреть больно.

Я видел в гневе и Айяну, и Дарайю. Даже внешне, без ментального погружения, — очень страшное зрелище.

Нервы у Проводящих не внутри, а снаружи. Они сами задушат идиота, который решится противопоставить свою волю такому монстру.

А Аминатэ — обычная рафинированная леди — медитативные практики плюс умение видеть невидимое.

Её учили так, как мужчин. Но психика мужика иная. Изначально наши «змеи» совсем не внутри. Нас учат их загонять вовнутрь. Собирать себя по кускам, живущим вне нас, выращивать Бездну внутри. Сплетать эмоции в клубок ада.

Потому поначалу женщины могут практиковать ментальные техники высоких Домов, но быстро уходят на вторые-третьи роли. Без выворачивания себя наизнанку причинность не слушается, не подчиняется. Ей нужно от нас всё.

Я усмехнулся. Что умения Аминатэ Мэдар перед бездной мужского гнева?

Ощутил внутри себя разжимающуюся пружину и тут же остановил накат, не желая причинить женщине вред.

Нет, так я тоже не мог. Не знал, как подступиться — и силу свою ощущал, и покалечить боялся.

Аминатэ Мэдар сжалась, зябко ссутулила плечи, сообразив, что я за фрукт, но отступать не желала. Гордость была больше неё самой.

Мы сидели друг против друга. Молчали. Пауза росла, ширилась и ложилась между нами пропастью. Давление медленно, но нарастало.

Только когда я ощутил полную безвыходность ситуации, Данини подняла глаза. Огромные, осененные золотистыми ресницами, влажные глаза хищника.

Женщины встретились взглядами. Эмоции Данини взметнулись вокруг неё, как змеи.

Задело и меня. Я вздрогнул — меня встряхнуло всего, до самых костей.

И тишина…

И две неподвижные фигуры глаза в глаза.

Первый раз я видел, как это бывает у женщин. Настоящий поединок. Без смеха и шага назад.

Данини мягко и нежно заглатывала старушку Аминатэ. Оплетала. Втягивала её в мир своих иллюзий. Шаг за шагом перекрывала пути к отступлению.

— Зачем? — проскулила зажатая в угол тётка.

Она зажмурилась и протянула руки ко мне, прося о помощи.

— Я не уверен, что парень сказал мне всё, — ответил я вместо Данини, чтобы не мешать ей и не ломать настрой. — Я плохо владею техникой осознанного восприятия, но меня что-то не отпускает без этого разговора. Что-то осталось между ним и мной недосказанное.

Между ним. Им. Имэ…

Аминатэ открыла рот, пытаясь отказать мне, но звуки не подчинялись ей.

— Ты будешь молчать, — кивнула Данини, равнодушно глядя на ее потуги. Лицо эйнитки в сосредоточении транса потеряло всю свою мягкость, глаза стали стеклянными, страшными. — Молчать до тех пор, пока не скажешь то, что хочу я. Год. Два. Десять. Ты видишь — твоё тело согласно со мной. Оно подчинилось мне. Я права. Ты знаешь, что дядя его совершил злое. Ты должна это исправить, иначе я лишу тебя речи.

Тётка схватилась за горло, и слёзы побежали по её лицу.

— Говори, — приказала Данини.

— Мальчик не знает совсем ничего!

Аминатэ закрыла руками лицо. Морщинистые руки скрыли слёзы. Сколько ей? Лет сто? Двести?

— Ты врёшь!!! — Данини возвысила голос.

Даже я ощутил петлю на горле. Девушка работала жёстко. Это со мной она только шутила.

Хэд…

— Нет! — сдавленно просипела Аминатэ. — Он вам сказал всё! Больше, чем всё!

— Мы не будем его пытать. — Я поднял ладони, пытаясь успокоить женщину. — Не причиним вреда. Если бы мы не хотели ему помочь, то не вернули бы на Суэ. Вы же понимаете это.

Данини чуть улыбнулась, и давление улеглось. Мягко, словно опала волна.

Она видела, что сопротивление сломлено.

— Но зачем его мучить? — всхлипнула Аминатэ. — Он и так всё время плачет во сне.

Мне хотелось её утешить, но эйнитка покачала головой. Она не спешила с милосердием, и здесь я больше доверял ей, чем себе.

— Нужно убедиться, что мы ничего не упустили, — продолжил я уговаривать тётку Эберхарда. — Не бойтесь, у меня нет ни полномочий, ни желания забирать его у вас. Если бы я имел хоть какие-то данные от разведки, с вами говорил бы Локьё, как глава дома. Но я вижу лишь ускользающую ниточку. И я должен убедиться, что проверил все варианты.

— Может, разговор наведет его на собственные пути, — кивнула Данини, ещё больше ослабляя психический пресс. — Я ручаюсь, что он не причинит вреда мальчику. Я останусь с тобой, пока они говорят.

Аминатэ сжала в кулаки тонкие белоснежные пальцы.

— Но я не хочу!

Это была её последняя волевая «судорога».

Пальцы ослабли. Аминатэ Мэдар обвисла в кресле, словно лишённая костей.

— Пусть тогда решит мальчик? — предложила Данини. — Дай ему сделать выбор и стать мужчиной.

* * *

Эберхард сам вышел ко мне в сад. В каком-то заморочено-сложном белоснежном костюме, с причёской, как у аристократов. Похожую носил Энек Анемоосто, бедный неудачливый наследник дома Аметиста, с которым мы когда-то познакомились на Карате.

Сад был великолепен. Мраморные дорожки. Скульптуры из цветов, подсвеченные, словно огромные плафоны. Беседки, выращенные из кустарника.

И мальчишка, разряженный, как марионетка в алайском театре Кон-бо.

Нам обещали не мешать, но я знал, что и наблюдают, и подслушивают.

Я сидел на деревянной скамье-корне, живой, растущей так замысловато, что и не отличишь от вырезанной из дерева. Эберхард подошёл, встал рядом, старательно глядя в сторону.

— Я ничего больше не знаю, — сказал он. — Дядя не навещал меня даже во снах. Ему теперь нет смысла искать моего общества. Регентом стал другой. Я получил уведомление о формальных намерениях. Это значит, что новый регент не собирается общаться со мной до совершеннолетия. Я им пока не нужен ни живой, ни мёртвый. Пасьянс сошёлся. Теперь дядя будет вынужден найти надёжное убежище надолго. Может быть, вы, имперцы, правы, полагая, что он мерзавец, но он не дурак.

— Ну, да, — согласился я. — Это я — дурак.

— Ты… — выдохнул Эберхард и смешался. — Ты — чужой. Я раньше не видел таких, как ты. Я видел много недобрых людей. И видел добрых, как твой Дерен. А ты — не добрый и не злой. Ты — как вода в реке. Утонешь, но без тебя — жажда.

Он щелкнул пальцами, подзывая маленькую платформу, где лежали книги и упакованный в пластик пакет. Оружия не было.

Эберхард взял в руки пакет, потом покосился на меня и распечатал его. В пакете тоже оказалась книга. Старинная, кажется, даже бумажная.

— Пожалуйста, передай Дерену. Он говорил, что любит земных поэтов. Можешь посмотреть — это просто книга, больше здесь ничего нет. — Я заметил, как зрачки у него покрываются плёнкой влаги.

Мальчишка отвернулся и стал разглядывать увитое цветами деревце. Тема красоты и паразитизма в действии — корни воздушных цветов присасывались к деревцу и тянули из него соки.

Плечи Эберхарда дрогнули, он обернулся и уставился на меня, чтобы я видел — да, он плачет.

— Ты думаешь, я несдержан? — спросил он с горечью. — Думаешь, всё это не стоит того, чтобы плакать?

— Не знаю, — выбрал я самый честный ответ. — Не волнует меня, хорошо это или нет. Задевает сам факт. Твоя способность плакать по пустякам.

— В семье не без урода, — грустно усмехнулся наследник. — У нас — это тоже нехорошо. Мы не должны показывать эмоции. Мы должны быть куклами. Без слёз, разве что их нальют в специальное отверстие в голове.

Он тяжело вздохнул, посмотрел на книги и взял одну из них. Если пакет явно был приготовлен для Дерена, то книги парень, наверное, читал сам.

— Я не говорю, что нехорошо. — Я задумался. Подобрать нужные слова было непросто. — Говорю, что это пройдёт. Зачем плакать?

— Вас учат сдерживаться, — слабо улыбнулся наследник. — Нас — понимать, что эмоции — штука примитивная, для черни. Потому эрцоги не показывают эмоций на людях. Но я — не эрцог.

Эберхард полистал книгу, качнул головой, отложил. Взял другую и протянул мне:

— Вот эту возьми.

Томик был маленький, в ручном оформлении. Тканый, расшитый серебром переплёт, иллюстрации, выполненные тушью. Редкая, дорогущая книга, существующая, может быть, даже в единственном экземпляре.

— Это баллады Ро. Рогарда, — пояснил пацан и отвернулся, чтобы со щёк не накапало на страницы. — Тебе же нравились его стихи? Я люблю эту книгу. Может, она покажется тебе слишком детской, но, может, и напомнит потом обо мне.

Я взял обе книги — одну голенькую, другую запечатанную в герметичный пакет, поблагодарил и направился к выходу из сада. Больше нам говорить было не о чем.

Может, Данини ошиблась? Эйниты не боги, и лишь тот, кто ничего не делает, тот и не ошибается.

Другой вопрос — куда мне теперь? На Аскон или встретиться сначала с Локьё? Но он бы связался со мной, осени его что-нибудь стоящее.

История двадцать шестая. К вопросам правды и секса (окончание)

Суэ, территория Содружества

Эберхард что-то крикнул, когда я уже подошёл к живому заборчику в два моих роста и витой белой калитке.

Я не расслышал толком его слова и просто помахал рукой.

— Стой! Да стой же!

Я увидел, как мальчишка бежит, и параллельно уловил вибрацию спускающейся шлюпки.

Рос решил забрать меня прямо здесь.

Вот же акробат хэдов!

Я ведь не зря пошёл в сад пешком — здесь кругом были натыканы разномастные деревья, а потому шлюпку было проще оставить на площади.

Но Росу захотелось повыделываться, и он прилетел за мной в сад. Ну, заберёт, ладно. Но ведь потом придётся возвращаться в ратушу за Данини.

Задрал голову: шлюпка втискивалась практически между моим плечом и пушистым гибким забором, фокусник, мать его.

Я хлопнул по теплому хемопластиковому боку повисшей рядом «двойки», Рос высунулся, помахал Эберхарду.

О, так вот чего пацан бежит. Наверное, подумал, что меня привёз Дерен?

Но даже увидев Роса, мальчишка не остановился, и я решил его подождать.

— Что-то забыл? — спросил я наследника, запыхавшегося и бледного от неожиданной нагрузки. Дохлый он был для полагающейся ему медицины.

— Я должен сказать тебе… — на миг Эберхард вошёл в меня глазами, но выскользнул, оборвав контакт, и начал напряжённо оглядываться.

Здесь нас, скорее всего, уже не слушали, не весь же сад начинять жучками. Но кто их знает, этих экзотов? Могли перестраховаться, эрго у них немерено.

Я кивнул Росу, чтобы включил радиоподавление, и лишь потом повернулся к Эберхарду:

— Теперь говори. Нас никто не услышит.

— Ты должен это знать. Неправильно, что не знаешь… — Эберхард всё ещё задыхался. Спортом ему надо заниматься.

Я придержал наследника за плечи, давая понять: пусть отдышится, не особо я и тороплюсь, некуда мне торопиться.

— К Беспамятным все эти тайны! — он вдруг уткнулся в меня и заплакал навзрыд.

Рос спрыгнул, и успокаивали мы пацана вдвоём.

Неумело, не было у нас такого опыта, приводить в себя дрожащего, захлёбывающегося от слёз подростка.

— Ты скажи, если тебе здесь плохо, я что-нибудь придумаю! — Я понимал, что с мальчишкой творится серьёзное, но не понимал, что. — Мы тебя куда-то не туда привезли? Тебя обижают здесь? Хочешь, я поговорю с Локьё, найдём тебе опекуна в другом Доме?

Но Эберхард только мотал головой и плакал.

Наконец Рос хлопнул себя по лбу, метнулся в шлюпку и принёс маленькую, в пол-ладони фляжку, покрытую растрескавшимся от времени хемопластиком.

— Вот! — сказал он. — Забыл.

И протянул фляжку наследнику.

Эберхард замолчал, сглатывая слёзы, и уставился на фляжку.

Она, пожалуй, была офицерская, под акватику или спирт. Похожие я видел в музее, ещё в Академии. Они были в ходу во времена начала колонизации. Чисто южный реликт.

А вот выдавленный на хемопластике вензель затормозил и меня — он напоминал букву «Э», перевитую виноградом. Такую же, как я видел сегодня на шее Аминатэ Медар, тетки Эберхарда Имэ.

Рос щёлкнул по мембране, открывая фляжку. Ткнул в руки наследнику.

— Пей! Дерен сказал — поможет.

Эберхард покорно глотнул, поперхнулся и замер. И даже дышать перестал.

— Это что, спирт? — нахмурился я.

С Дерена станется подсунуть что-нибудь этакое…

— Йоль, — пояснил Рос. — Дерен дал её ещё в прошлый раз, когда я вёз Вила на Кьясну. Забыл. Он сказал что-то типа: «Если будем плохо прощаться». А мы — хорошо тогда попрощались.

— Это Дерена? — Я уставился на вензель.

Страшное подозрение мелькнуло у меня и начало обрастать деталями случайных разговоров, намёков…

— Ага, — кивнул Рос. — Он её всё время с собой таскает.

Эберхард сел на траву, прижав к груди фляжку, и я опустился рядом, ощутив, что полный идиот. Форменный. Маркированный.

Ну, Дерен, ну, хэдов сын. Вот же помесь керпи с гикарби!

— Жарко, — сказал Рос, вытирая со лба пот. — Он что-то ещё передавал. На словах. Я сейчас вспомню.

— Я знаю, — прошептал наследник.

Он разглядывал фляжку так, словно уже видел её. Гладил царапины, покрывающие вензель.

Я покопался в башке. Вроде у Дерена и в самом деле была какая-то фляжка. Ещё в Белой Долине, на Аннхелле. Вот только на вензель я тогда внимания не обратил, не помнил, был он там или нет?

Такие «напоминалки» о доме у бойцов не принято рассматривать пристально. Кто хочет — рассказывает, что таскает с собой и зачем, кто не хочет — тот и не хочет. Жизнь — штука сложная.

Эберхард провёл пальцем по вензелю, допил йоль и поднял глаза на меня — даже сидя я был повыше.

— Вы совсем не умеете допрашивать, капитан, — сказал он. — Вы спрашивали, где ваш командующий? Я и правда не знаю. И дядя не знает. Но не это главное. Главного вы так и не спросили.

Я нахмурился, переглянулся с Росом.

— А что тут может быть главного?

— Главное, что этого не знает никто, — Эберхард вытер ладонью глаза. — Попробуйте понять. Я видел, как он перешагнул силовой контур и вошёл в клетку. Но… — наследник показал мне пустую ладонь мокрой от слёз руки, — … в клетке его не было!

Я уставился на руку с длинными пальцами и отполированными ногтями. Что значит — не было?

— Как это?

— Не знаю, — дёрнул плечами Эберхард и спрятал фляжку за пазуху. — Он вошёл и исчез. Не стало его, понимаешь? Это был не обман зрения, я ведь не только вижу, но и ощущаю человека как сумму энергий. Потому я сказал вам, что не знаю, куда он делся. Алайцы… — он поёжился. — Я бы не смог обмануть машину, меня же наркотиками накачали. Но нюансы скрыть можно всегда, если отвечать максимально кратко. Когда надо мной издевались наёмники — я и отвечал кратко, на всякий случай. Не думал, что они не знают деталей, ведь алайские наёмники были в команде «Эскориала». А потом, когда спрашивал ты, я догадался — вы ищете его. Значит, думаете, что он всё ещё в плену у моего дяди. Но я не мог вам сказать. Не мог поверить, что вы… — Он поднял глаза. — Ты. Не убьёшь. Дерен пытался что-то для меня сделать, но он у вас просто пилот, кто бы стал его слушать? А потом… Всё вышло так быстро. Я не могу спать по ночам, ведь вы не обманули меня, а я, получается, обманул. Книги говорят, что вы сами себя обманули. Что причинность сама решает, но я… Я уже ничему не верю.

— Правда — это внутреннее, — сказал вдруг Рос. — Только твоё. Во что веришь. Другой правды, пока ты живой, нет.

— Мне говорили в храме, но я не понимаю этого, — наследник прижал руки к груди, ощупывая спрятанную под одеждой фляжку.

Он её положил поверх сердца, словно второе.

— Ничего. — Я похлопал его по плечу. — Жизнь потом объяснит тебе что-нибудь на тему отсутствия вне твоих личных химер правды и лжи. Я целый курс на Кьясне прослушал. Не скажу, что со всем согласен, но конкретность человеческой правды оспорить трудно. Правда — в этой ситуации — действительно то, что только твоё. И так, как ты это понимаешь. Если ты думал, что врал…

— Значит, врал? — он вздрогнул.

— Но ведь перестал же? — Я пытался шутить, не люблю, когда передо мной извиняются.

— Ты не знаешь… — Эберхард опустил белобрысую голову, мотая ею. — Найери, сестра бывшего регента, рассказала мне, что не только твои, но и наши хотели моей смерти. И что Локьё требовал того же.

— Хотели — перехотели, — усмехнулся я. — Время лечит от неудачных желаний. Спасибо тебе! Не знаю, что делать теперь с этим знанием, но хоть какая-то пища для размышлений у меня есть.

Наследник кивнул, не поднимая головы, но когда я уже поднялся с травы, спросил:

— А это трудно, пилотировать такую шлюпку?

— Не боги горшки обжигают, пробуй, — усмехнулся я. — И… лечись, что ли? Бледный ты какой-то. Болел чем-то в детстве?

Эберхард мотнул головой:

— Это не болел. Это пройдёт когда-нибудь. Тётя потому и не хотела, чтобы я опять волновался. Говорит: у меня не нервы теперь — решето. Многие отделы мозга ещё не работают так, как надо. Она боится, что стресс мне повредит. А я думаю — наоборот. Подобное должно лечиться подобным. Хорошо, что мы встретились. Может быть, теперь будет легче уснуть. Тетя не понимает, что я стал старше и знаю теперь о страхах больше любого психотехника.

«Да, — думал я, давя в себе желание потрепать наследника по заплетённым в десятки хитрых косичек волосам. — Вот так иногда и взрослеют. В несколько страшных дней. Сколько он проболтался с нами? Декаду?»

Эберхард поднял на меня глаза. На этот раз горячие и сухие.

— Передай Дерену книгу.

— Обязательно, — пообещал я и всё-таки погладил его по макушке.

Вздохнул. Мне ещё надо было вынести официальный обед. Без этой процедуры наш визит на Суэ никак нельзя было назвать протокольным, и мне пришлось согласиться.

Я не хотел ронять авторитет тётки Эберхарда, хоть она и смотрела на меня волчицей.

Сейчас бы, пожалуй, послал её с этим обедом, но обещание было дано заранее.

— Беги, — сказал я. — Встретимся через час.

— Там уже не поговорим, — вздохнул он. — Пожалуйста, не забудь про книгу?

* * *

Мой визит на Суэ, в дом тётки Эберхарда, был распланирован с прогулкой по городу и обедом. Иначе выходило, что мы заставили её принять нас именно для разговора с наследником, а это по их меркам было дико невежливо.

Рос отвёз меня к ратуше, служаночка, суетливая, словно белка, отвела в гостевые апартаменты, где мне предоставили ванну с такими же шустрыми белочками-банщицами, сауну и бассейн. И бригаду стилистов.

Впрочем, выгнал я не всех. Уже в бассейне понял, что троих не нашёл сразу — танцовщицу и двух музыкантов, они вырулили, когда я вышел из сауны и уже не ожидал подставы.

Пришлось надевать халат и выгонять ещё троих.

Беличье царство сразу начало скрестись в дверь. Но переодеваться в то, что они мне принесли, я был не намерен.

Искупаться — одно дело, другое — корчить из себя клоуна. Если хотят меня пообедать, пусть обедают в кителе.

Я его сунул в машину для чистки, чего ещё надо?

Данини отвели в соседние апартаменты, и я не задумывался, как она выкрутится.

Но она выкрутилась.

В залу, куда меня проводили, Данни вошла с другой стороны, с женской.

Сначала ввели меня. Огромная белая комната, круглое возвышение в центре. На нём — круглый стол. Поднимаешься по двум десяткам ступенек. Высоко и прикольно.

И толпа разодетых как ташипы родичей: шерсть заплетена в косы, на хвостах бантики. Тьфу.

Родственников было двадцать два рыла. Знал я только тетку и Эберхарда, к ним и направился, увидев рядом два пустых белых кресла.

И тут появилась Данини. Она была в тонком, почти прозрачном платье без единого украшения. Волосы распущены.

Выглядела она потрясающе. Эйнитка была безукоризненно сложена, пластична, грациозна. Платье хвостом волочилось по полу, но когда она подхватила его, чтобы подняться вверх по ступенькам, все увидели, что она — босая.

Ташипы проглотили от ужаса бантики.

Более натянутого обеда мне видеть не приходилось. Эта мерзавка «положила» родственников морально и поднялась по их трупам на постамент.

Дело было в каких-то традициях, наверное. Я слышал, что в артах Беспамятных — только боги и умершие ходят босыми.

Думаю, эйнитка произвела именно то впечатление, которое хотела произвести.

В шлюпке я резко бросил Данини:

— Надевай компрессионный костюм, я отвернусь.

Двухчасовой обед в почти полной тишине, только протокольное: «Попробуйте булочки?»

Тьфу!

Потом идиотский полёт в электрокаре над городом. Меня уже тошнило от маразма и официоза.

Если мы ещё и подниматься с планеты будем два часа…

Данини, всё ещё в белом платье (свою одежду она упаковала в сумку), уже плюхнулась в противоперегрузочное кресло, но покорно встала и одним движением скинула платье.

Отвернуться я не успел, а под платьем не было ничего.

Открытый космос, «Персефона»

— Данни, мне нужно побыть одному! — Мы шли по коридору к капитанской, и я всё ещё пытался сопротивляться.

Данини застала меня врасплох. Она вынесла мне мозг в шлюпке своим раздеванием. Я просто не мог ни о чем думать, пока мы летели на «Персефону».

А подумать мне было надо. Всё-таки Эберхард сообщил мне информацию странную, но не шуточную.

Если Дьюпа не было на «Эскориале», становилось понятным и поведение Имэ. Он не торговался с нами потому, что предъявить нам ему было нечего.

Но куда тогда делся командующий? И где сам Имэ? Где его логово?

— Давай отложим наш разговор? Я понимаю, что обещал, но ведь ничего не горит. Я не хочу сейчас говорить!

— Да? — откликнулась она рассеянно. Тоже, видно, думала о своём. — Тогда скажи, что именно ты сейчас хочешь? Только не говори мне, что хочешь найти лендслера наземных войск Юга, на эту проблему наш с тобой разговор никак не влияет. Ты узнал, что хотел?

— Да, и я…

— Теперь — моя очередь!

— Сначала ты обещала сделать то, что хочу я!

Данини улыбнулась и кивнула.

— Я сделаю.

Мне вдруг стало страшно. Я давно не испытывал ничего подобного. Решить-то решил, но что будет, когда она возьмёт меня за руку? А если я не сдержусь?

— Ну, раз так… — Мы дошли до капитанской, и я открыл дверь. — Входи!

Дежурного я прогнал. Развернул рабочий стол так, чтобы хватило места двоим. Кивнул:

— Садись.

Достал из сейфа медицинский бокс. Там была изогнутая хирургическая игла, нить для съемных швов и машинка-стерилизатор для операций в полевых условиях.

Включил машинку, окутавшую стол белым маревом стерилизующего излучения. Положил рядом бляшку с мордой медведя.

— На, — я снял спецбраслет и вытянул руку. — Шей!

Под браслетом белела полоса сравнительно незагорелой кожи. Давно я его не снимал.

Данини повертела в пальцах иглу и бестрепетно вонзила себе в запястье.

— Зачем? — удивился я.

Она не ответила. Вытащила иглу. Погладила меня по руке.

Я вздрогнул. Прикосновение оказалось совсем другим, чем я ожидал: тёплым, домашним.

Такое можно было и потерпеть.

Данини посмотрела мне в глаза. Опять погладила по руке. Так меня гладила Пуговица.

Коснулась иглой нити, цепляя ее полем. Приложила к моей коже бляшку, чтобы она была выше спецбраслета, когда я надену его.

— Может, ниже, чтобы потом браслетом прикрыть? — спросил я.

— Давить будет. И натирать. — Не согласилась она и вдруг попросила: — Расскажи что-нибудь?

— О чём?

— О любви. Ты любил?

— Да.

— Расскажи о ней?

— Она умерла, Данни.

— Тебе больно?

— Да.

Она воткнула мне в руку иглу, и я услышал едва уловимый хруст прокалываемой кожи. Свой слышно, даже такой слабый, а вот чужой — нет.

— А так?

— Так — не больно.

Она вздохнула и в четыре твёрдых и уверенных движения связала меня и бляшку в единое целое.

Это и вправду было не больно, только чесалось.

— Правильно? — спросила она и заглянула в глаза.

— Я не знаю, Данни. — Наверное, правильно.

Надел браслет. Бляшка действительно не мешала, и даже в глаза особенно не бросалась. Смотрелась как часть спецбраслета, какая-то металлическая приблуда к нему.

— Хорошо? — Данни смотрела не на бляшку, а на меня.

— Да.

— Тогда пойдём, — она встала.

— Куда?

— В помещение, где ты спишь.

— Я и тут иногда сплю. На диване. Вон там. Или прямо на ложементе.

— Нет. Нужно место, где ты живешь или мог бы жить. Неужели на корабле у тебя нет такого места?

— Ну, пойдём, — сдался я.

Каюта у меня, конечно, была. Смежная с капитанской.

Я, правда, не ночевал там за этот месяц ни разу, потому порядок внутри царил идеальный.

Девушка прошлась по округлой — такие стандарты на корабле — каюте. Открыла шкаф с одеждой.

— У тебя совсем нет личных вещей? — спросила она удивлённо.

— В сейфе.

— Трудно с тобой, — покачала она пушистой светлой головкой.

Цветок… Маленькая, тонкая. Почти девочка на вид.

Я не смотрел личное дело, хотя разведчики давно состряпали таковые на всех эйнитов. Я и так знал, что ей около сорока. Но выглядела она сейчас как ребёнок.

— А тут что? — Данини толкнула мембрану небольшой двери.

— Ну, такая кондейка на случай гостей или совещаний. Тогда в капитанской накрывают стол, а тут кровать и второй санузел. Обычное дело.

— Открой!

Помещение было тесное и запиралось личным паролем. Я здесь ночевал пару раз. На полу валялась моя рубашка, в чашке плёночкой высох чай.

— Вот! — воскликнула Данини. — Тут ты есть немного. Иди сюда!

Она вошла в кондейку и встала возле кровати.

— Ну, если ты просто хочешь что-то узнать… — Я в нерешительности затормозил у дверей.

— Да, — отрезала она. — Я хочу узнать! Да заходи уже! Запри дверь и отключи сеть. И сними свой мигающий браслет, он действует мне на нервы!

Данини командовала мной, как заправский сержант.

— Может, потом, а?

— Трусишь?

Ну что было делать? Я заблокировал дверь, отключил и снял с запястья спецбраслет, выключил.

— Сними куртку и рубашку! — продолжала командовать Данни.

— Это не куртка, а китель. Форма такая.

— Сними, я сказала.

— Зачем?

— Мне нужно посмотреть ближе. Я не томограф, одежда мешает.

Я со вздохом разделся по пояс. Уставился на неё.

Наигравшееся чешущимся запястьем тело проснулось. Решило, что пора, наконец, размяться.

Мурашки готовились к атаке. Я чувствовал, как они строятся в шеренгу на пояснице.

— Спиной повернись, — приказала эйнитка.

Зачем я только согласился? Но отступать было некуда, повернулся.

Она тихо стояла сзади, вроде бы ничего не делая, но мурашки чего-то там себе понимали и бродили по мне. Наверное, размножались или собирались в стадо.

— Ну и что там интересного у меня на спине? — спросил я, устав ждать.

— Не отвлекай меня! Стой прямо и молчи. Думать можешь о чём угодно, это мне не мешает.

Утешила, эпитэ а матэ.

Думать было трудно. Потому что Данини, видимо, чтобы я не скучал, провела пальчиком вдоль моего позвоночника, и мурашки всем стадом кинулись вниз!

— Может, хватит? — попросил я, ощущая внизу живота итоги этой внезапной атаки. Хорошо хоть с тыла ей ничего не видно.

— Помолчи. Я скажу, когда хватит. — В голосе Данни появилось раздражение.

Я молчал какое-то время, дышал, пытался думать.

Даже удалось переключиться на рассудочную деятельность, но не в плане поисков Дьюпа, а в плане ремонта привода, который так и повис незаконченным делом.

Пока она не сказала:

— Расстегни ремень, он мне мешает.

— Данни, это переходит уже все границы!

— Да расстегни ты уже! Мне же нельзя сейчас касаться железа! — прошипела она. — Чего ты боишься? Огромный, здоровенный!..

— Я же не за себя боюсь! — вырвалось у меня.

— Я тронута. Расстегивай, давай! Ты забыл, что мне всего 42 годика? Я — маленькая девочка. Вот сейчас потеряю над собой контроль, будешь знать!

А если я потеряю?

Ремень не сдавался — пальцы почти не гнулись. Вот доиграется! Сейчас обернусь и!..

— Ага! — раздался сзади радостный голос Данни. — Вот она, родная! И брюки расстегни, чтобы я видела весь позвоночник.

Она провела ладонью до копчика, и я оценил её предусмотрительность в плане дислокации. То, что происходило анфас, не поддавалось уже никакому контролю.

Я старался дышать медленнее, но грудь уже вздымалась сама собой совсем не в медитативном ритме. Если Данни ещё раз…

И вдруг в позвоночник вонзили иглу. Стало так же необыкновенно плохо, как до того было фантастически хорошо.

Боль я терпеть умею лучше. И следующие десять минут прошли в полной тишине.

Я только дышал, как учили, и расслаблял нужные группы мышц.

— Больно, да? — устало спросила Данни. — Я и не думала, что ты так завяжешь всё на волю. Это ж надо суметь.

— Что — на волю? — выдохнул я.

— Свою половую энергию, способность любить ты переводишь в волевое усилие. Словно репродуктивный момент для тебя уже вообще не существует.

— А он и не существует.

— А это не тебе решать. Твои гены должны работать. И не в твоей воле — будут у тебя ещё дети или нет. Твои гормоны реагируют сейчас только на прямое раздражение гипоталамуса. Это неправильно. Ты живой. У тебя есть своя судьба, а не та, что ты сам себе придумал.

Я вдохнул-выдохнул.

— Ещё чуть-чуть потерпи, — попросила Данни. — Я и не думала, что без подготовки можно вот так себя изуродовать. Программист-самоучка. Немножко ещё, ага?

Боль разрасталась. Она залила тело, а потом и мозг.

Я понял: сначала Данни загнала мне в позвоночник зонтик, теперь раскрыла и начала вытаскивать.

Кричать было нечем — дыхание остановилось где-то там же, где зонтик. Только пот лил с меня градом, выливая эту проклятую боль изнутри наружу.

Когда боль прекратилась и эйнитка велела мне обернуться, мне было уже глубоко плевать, что брюки у меня расстёгнуты, что напротив — молоденькая девица с такими же потёками пота на лице и в вырезе декольте, и что в дверь кто-то колотится.

— Всё! — Данни зажмурилась, потрясла кистями рук. — Всё хорошо. Прости, милый.

И она легонько поцеловала меня в мокрую щёку.

Я шагнул назад, оступился, рухнул на кровать и минут пять внимал стуку в дверь, словно музыке.

— Господин капитан! — выл динамик над дверью голосом Гармана. — У вас всё в порядке?

Как стучит, а? Старается… Замполич, гад, упрямый.

Я нехотя потянулся к пульту и разблокировал дверь.

Гарман ввалился и…

Ну, да, да. А ты бы о чём подумал, увидев лежащее на кровати потное, полуголое начальство и мокрую взлохмаченную девицу рядом?

Дальше было хуже. Я встал, вытолкал Гармана и послал его по коридору по какому-то популярному адресу, снова заблокировал дверь и обнаружил, что Данни лежит на моей кровати, поджав ноги и полузакрыв глаза.

Сил выяснять, что это за цирк, не осталось.

Я втиснулся рядом, приобнял её, чтобы не свалиться, она пристроила голову мне на грудь, и мы крепко уснули.

История двадцать седьмая. «Акири брано десабильо — Правда любит сражаться голенькой»

Открытый космос, «Персефона»

— Поросёнок ты, Данька! — сказал я прямо в распахнутые глаза. — Судя по перепутанным волосам и измятой физиономии, Данини проснулась от силы на пару секунд раньше меня. — Я даже Мерису вчера не отписался!

Эйнитка завозилась, выпутываясь из моих рук и сбитого одеяла. Я потянулся шлёпнуть её пониже спины.

Данини превентивно ойкнула и спаслась в санузел.

— Недолго там! — предупредил я и заправил растерзанную кровать.

Сон мне приснился перед пробуждением странный. Я видел Данни с обоими моими детьми на руках.

Спросил: «А где ТВОЯ дочь?»

«А ты не видишь?» — нахмурилась эйнитка, и я понял вдруг, что глаза у неё не бирюзовые, а зелёные.

И вообще у Данни — не её лицо. Но я не успел понять, чьё — проснулся.

— Данька, выметайся! — пригрозил, услышав шипение сушилки. — Мне отчёт писать надо!

Из-за тонкой двери раздалось нахальное девичье пение.

Ну и ладно, тут вообще-то второй санузел есть.

Я открыл дверь в каюту, потом в капитанскую. Пустую: дежурный не рискнул сидеть тут без меня. Контролировал с пульта: я видел мигающую контрольку. В штатном режиме это вполне допустимо.

Действительно, что бы он тут без меня забыл? В моё отсутствие банда бездельников — дежурные бойцы, офицеры и прочие керпи — тусовались теперь у Млича в навигаторской.

Ну, так даже и лучше. А то бы сейчас я лицезрел ещё одну краснеющую физиономию. Одеться-то не сообразил.

Ушёл в санузел. Помылся-побрился. Вышел, завернувшись в полотенце. Думал, что Данини давно уже убежала к своим.

Но эйнитка не испарилась, пока я приводил себя в порядок, а села листать подаренную мне Эберхардом книгу. Прямо в капитанской, на гостевом диванчике.

Подарок для Дерена я положил в сейф, а свой трофей оставил на пульте. Хотел почитать между делом.

Рогард притягивал меня. Мне казалось, в его стихах замаскировано среди непонятных метафор какое-то важное знание.

Данини подняла на меня глаза и улыбнулась. Полотенце чуть не дезертировало на пол, но ничего болезненно-возбуждающего я больше не ощутил. Какое-то возбуждение было, конечно, но небольшое, приятное. А боль ушла.

Девушка была вся такая тоненькая, мягкая, компактная. Мне захотелось обнять её и потискать, как малую.

Странное чувство по отношению к молодой женщине, от которой ещё утром завязывало в узел все внутренности.

Заподозрил подвох. Спросил:

— Перестаралась?

— Не-а, — зевнула Данини и протянула ко мне руки, подзывая. — Но как любовник ты великоват для меня. Видела-видела, впечатлилась безмерно. Боюсь, не пролезет. А вот от такого брата по общине — не откажусь.

— А секс между сестрами-братьями — это у вас как? — я подошёл и приобнял девушку, с наслаждением вдыхая запах её чистой молодой кожи.

Яблоком. И хлебом.

Но мылась-то она у меня. Неужели, это свой запах, а не духи-гели?

— Бывает… — Данини обняла меня, как малая, прижалась к груди — сердце стукнуло в сердце, чмокнула в щёку. — Я подумаю на досуге. Хотя… — Она поднырнула под мою руку, встала и оглядела оценивающе. — Нет, ну не поместишься ты! Разве что… очень-очень медленно? — Эйнитка рассмеялась, повернулась к деактивированной зеркальной панели связи, поправляя волосы.

В животе у меня стало тепло от её смеха. Я понял: она хочет не секса, а моих объятий. Страшно тут. Как себя не прокачивай, всё равно страшно. Космос, алайцы эти больные.

Ей нужно, чтобы я был. Просто был. Как защита.

Женщина прежде всего нуждается в защите. И то, что я не сумел защитить Влану, совсем не означает, что не могу и не должен защищать других.

Я завалился на ложемент, потянулся, как тянутся только кошки и дети — беспечно и не ожидая подвоха. Тело моё откуда-то уже знало, что Данни можно доверять.

Что она со мной сотворила?

— Иди отсюда, разбойница. Мне нужно работать, — вздохнул я.

— Сначала сон расскажи! — потребовала Данини.

— Сон? Какой? — Я уже почти забыл.

— Тебе что-то снилось перед пробуждением. Что?

Я задумался.

— Снилась ты с моими детьми. Но лицо было не твоё. Я не уловил, но…

— Нормально, — кивнула Данни, подошла, наклонилась надо мной и чмокнула ещё раз.

Губы у неё были тёплые, бархатистые, но сухие. Нет, она ничего не испытывала ко мне.

Я приобнял её, вдохнул запах яблока.

Данни поломала меня. Или починила. Я не разбирался в этих странных материях. Но мне вдруг стало легко рядом с девушкой, с которой может срастись что-то, а может, и нет.

Это было сильнее секса и даже любви. Тепло вот такого полушутливого касания. Желание обнимать и радоваться тому, что могу обнимать.

А главное — всё прошлое было завершено во мне. Я принял его, а оно меня.

— А у снов действительно есть смыл? — спросил, осторожно пробуя яблочные губы на вкус. Это было приятно, но уже не ломало. Просто лёгкое возбуждение.

Данини щёлкнула меня по носу и отстранилась.

— Внешние и соматические раздражители не могут объяснить всего в сновидениях, — сказала она задумчиво. — Мы анализируем несколько дюжин архетипических образов, но и там есть особенности. Символика сновидений…

Эйнитка замолчала. Её отрезвило недоуменное и разочарованное выражение моего лица.

— Ну, в общем, главное — это твои эмоции, — вывернулась она. — Если ты видел меня со своими детьми — вряд ли ты ненавидишь за сделанное. Значит, всё хорошо.

Я хмыкнул.

— Может, и хорошо… Только всё равно непонятно. Ну да и Хэд с ним, раз ты говоришь, что нормально…

— Нормально, не парься. Ты же понял — я ничего от тебя не хочу. Я просто хочу, чтобы у тебя было, если срастётся. Чтобы сердце твоё срослось.

— По-моему, зонтик ты мне запихала гораздо ниже.

— Угу, — отозвалась она, копаясь в сумке. — Но поражён был сердечный центр. А потом тяжи от него проросли вниз, к основанию огня. Быстро не объясню, забудь. Хочешь — люби, хочешь — прячься. Главное, что ты можешь любить. А больше мне ничего и не надо.

— Дань, но зачем?

Она хихикнула.

— Вот вырастешь — и сразу поймёшь.

Я пожал плечами: чего тут непонятного? Человек так устроен, что может любить. Или не может любить. Или не хочет.

Зевнул, открыл утренние графики, отчёты, почту. Тема любви больше не болела, ну и Хэд с ней. Мало ли других неприятных тем?

Я валялся в ложементе в одном полотенце, копался в сообщениях, письмах и новостях. Данини укладывала в сумку расческу и вчерашнее платье. Сейчас она была в привычной мне синей юбке.

Собралась, посмотрела на дверь. Я уголком глаза наблюдал за нею.

Как же я не понимал этого раньше? Того, что в женщинах меня всегда притягивала возможность их защищать?

Вернее, понимал. Телом, когда брал на руки малую. Но не умом.

Но это всё равно давало мне равновесие: ощущение, что миру необходима защита, а значит, нужен такой, как я. Малявкам в доме Айяны, Данини…

— Умница, что не струсил. — Эйнитка повернулась ко мне, приласкала глазами. — Я испугалась потом, что вся работа насмарку — мужчины такие трýсы.

— А чего бояться-то? — удивился я.

— Себя, моя прелесть, себя, — Данини хихикнула и выскользнула в коридор.

Придумает же…

Встал. Подхватил с пола китель и брюки.

Тело, слегка разогретое, легко смирилось с поводьями одежды и захотело работать.

Я тоже глянул на своё отражение, выпил водички, провел ладонью по пульту, активируя экран, сел за отчёт. Завтрак и дежурный догадается принести.

Набрал полдюжины фраз, хлопнул по руке, пытаясь активировать головызов с браслета, и наткнулся на бляшку с медвежьей мордой.

Боль кольнула запястье. Голова закружилась и…

И я вспомнил, что отключил спецбраслет!

Вскочил. Сунулся за ним под кровать и вот там, в темноте, меня осенило: Локьё что-то знает.

Возможно, эрцог не совсем уверен, возможно, речь идёт о мифах или о слухах, но знает. И не сказал мне, гад!

А ведь мне важна любая зацепка.

Что же он говорил?..

Надо смотреть на бляшку так, словно Колин ушёл в горы, как уходят из Цитадели на Тайэ те, кого мучает образ зверя. И вспоминать о нём, чтобы он нашёл дорогу назад.

Он должен быть нужен мне здесь. Жизненно необходим. Чтобы никто, кроме него…

Нет, я должен срочно поговорить с Локьё, может, он ещё что-то вспомнит? Тут не так много лёту…

Но сначала писанину надо закончить. Отчёт — дело важное. Надо бы предварительно Мерису хоть что-то послать, а то орать будет.

Я почесал шею, активировал браслет и набрал на панели капитанского пульта: «кодированный канал».

Экран дрогнул, подёрнулся рябью. То, что я сейчас напишу, не будет видно даже мне. Надпись начнёт шифроваться сразу.

Ошибаться нельзя. Это не смертельно, но очень смешно, когда расшифровку снимают с ошибками и нелепостями.

Я набрал: «Говорил с наследником. Он утверждает, что К. не входил в клетку. Перешагнул условный „порог“ и „исчез“. Попытаюсь получить разъяснения у Л.»

К Локьё надо было сначала напроситься. Я уже набрал его личный код, когда понял: говорить нужно не с самим эрцогом, а с Домато! Это он направлял нашу беседу, когда Локьё всучил мне пряжку! Если врач эрцога — один из «белых людей», то связано с ними и случившееся с Колином…

Интуиция зудела. Я чувствовал, что попал, наконец.

А Локьё всё не отвечал, что было странно и совершенно на него не похоже.

Пришлось вернуться к отчёту. Работать-то лучше, чем тигром кидаться на прутья клетки.

Беспокоить меня боялись. Даже Келли не лез со своими железками.

Дежурный принес завтрак и сгинул. Корабль словно вымер.

Я уже поел и заканчивал свой пятистраничный труд, когда вдруг отписался Энрек. Всего одной фразой: «Через сутки в районе Кьясны на 'Леденящем».

О, как. Значит, эрцог даже связываться со мной поостерегся. Увидел сигнал, поговорил с сыном…

А в чём дело? Имперская правительственная комиссия всё ещё свирепствует на Юге?

Мне нужно приучиться интересоваться политикой. Что-то происходит сейчас за моей спиной, а я даже не знаю.

«Что за херню ты мне прислал?» — возник в чате браслета Мерис.

Я скинул ему подробный отчёт, и он затих. Вот пусть переваривает теперь.

Сам залез в сеть и стал листать новости. Попадалась сплошная мутная хрень про Э-лай и наши стратегические цели на Юге.

Давненько я не читал, что в правительстве Содружества — сплошь психически неустойчивые мутанты, переговоры с которыми затруднены уже по причине их моральной и физической неадекватности.

Я уже и забыл, что на северных границах никаких переговоров между нами и экзотами не ведётся ещё со времён победы над хаттами. Что отношение к экзотианцам в центральных мирах Империи примерно такое же, как у мартышек к паукам и гадюкам.

Привык к южным психам — своим и чужим. Я и сам псих.

Размышления прервал вызов Мериса:

— Чем занят, малой? — негромко спросил генерал голосом, не желая активировать голорежим.

— Готовлюсь пообщаться с Локьё.

— Замри пока.

— Но я корабль хотел в доки отогнать на Джанге. Энрек мне обещал. Привод…

— Помню. Две бригады техников тебя успокоят?

— Можно. Но и Локьё ждёт. Я…

— Он не для этого тебя вызывает, — перебил Мерис. — Сиди. Постараюсь к ночи добраться до вас. Никуда не дёргайся. Отдыхай. Сильно отдыхай!

Генерал повысил голос, и у меня создалось ощущение, что последние слова были адресованы уже не мне.

Связь пропала, и квакающий звук помех разорвал эфир.

Неожиданный озноб горстью сухого снега прошёлся по моей многострадальной спине.

Заваривалось что-то нехорошее. Умом я не понимал, чего испугался, голая интуиция. Но интонации генерала всколыхнули самые плохие предчувствия.

Я встал. До меня вдруг дошло, что в этот раз я ощущаю что-то ну очень плохое. Жуткое. Словно в пропасть.

Не было со мной ещё такой дряни. Казалось — столько всего пришлось пережить, а не было. Даже когда в мясорубку прыгал на Тэрре. Когда слышал, как эта машина выворачивает и сминает мне кости, вот такого как сейчас ужаса — не было.

Знал, что сдохну — так сдохну, а застряну — то кто-нибудь вытащит. Не свои, так чужие.

Ну, трибунал, чего я о нём не знаю, чтобы бояться?

И ещё в мясорубке я видел причинные нити. Они оберегали меня, свиваясь вокруг плотным коконом. Тогда я был нужен причинности, сейчас… Нет.

Будущее словно бы покидало меня. Словно я уже умер, но смерть пока занята, и придётся её подождать.

Лекарство от похожего страха я знал. Если бы в каюте всё ещё была Данни, её живое тепло смогло бы успокоить меня.

Но девушка ушла, а страх накатывал волна за волной, и некому было его остановить.

Книгу для Дерена я прихватил из сейфа машинально, на рефлексе. Я о ней позабыл. Вышел, намереваясь идти к эйнитам, обернулся на пороге, вспомнил и взял.

Дерена я мучить не собирался. Пока.

Мне позарез нужно было кого-то обнять, а дальше уж как пойдёт.

Однако натолкнулся я в коридоре почему-то именно на лейтенанта космических войск Армады Южного крыла, первого пилота Вальтера Дерена.

Протянул ему книгу, которую он даже и не заметил, уставившись мне в лицо.

Внешне Вальтер был совсем не похож ни на Эберхарда, ни на Энека Анемоосто, ни уж тем более на меня десять лет назад.

Роста он был чуть выше среднего, сложен покрепче экзота, но легче имперца. На крупные костяки эрцогов — и намёка не было.

Эберхард уже обогнал его в росте. Вот пацан вымахает, возможно, и под мои два метра. Если доживёт.

Черты лица у Дерена тоже были совершенно имперские: глаза с обычным разрезом, серые. Правда с каким-то неуловимым золотистым отливом. Волосы русые…

Хэд… Ну ничего ведь не предвещало! Нет в нём ничего аристократического. Ну ведь вообще нет!

— Капитан, что-то случилось? — Дерен видел, что я его прицельно разглядываю.

— Ты ко мне?

— Разведчики попросили вас позвать. Говорят, есть, что сообщить. Они всю ночь просидели в сети, но дёргать вас побоялись. На разведку меня заслали. Ну… и мне тоже сейчас неспокойно.

— Почему не доложил?

— А смысл? Всё мутно, как в грязной луже. И холод идёт по спине.

— И у тебя?

Дерен кивнул.

Я посмотрел на него, вздохнул. Вложил ему в руки книгу. Мне было что сказать моему пилоту, но это не на бегу.

— Возьми. Наследник очень просил всучить это тебе.

Дерен повертел пакет, раскрыл и осторожно, с опаской вытащил книгу.

— Яд? — удивился он.

— Где? — нахмурился я.

— По переплёту понятно. Это же гачжи — книга последнего откровения. Их страницы пропитывали ядом.

Он повертел книгу, раскрыл книгу и понюхал страницы.

Я щёлкнул по браслету, готовясь вызывать медиков. Обложка, видимо, была безопасна, Эберхард брал в руки гачжи. Но остальное…

— Дай-ка сюда эту дрянь!

— Да ерунда, господин капитан. — Лейтенант захлопнул книгу. — Она очень старая. Ничего страшного не будет, если не сунуть страницу в рот. А мне и это без разницы. К ядам меня приучали.

Я остановился, намереваясь разобраться уже с этими странными книгами и знаковыми вензелями. Накипело.

— После, господин капитан, — поторопил Дерен. — Нас ждут.

Он зажал книгу в руке и пошёл вперёд.

Разведчики растянули экран, перегородив общий зал пульсирующей голограммой. В полутьме метались стреноженные тени людей, зудел военный марш, растаскивая тишину на какофонию неприятных звуков.

Я шёл сквозь голограммы бойцов, марширующих по грунту в полной имперской выкладке. Бред. Маразм.

Наземная атака живой силой в современной войне дело последнее, убойное и сродни сумасшествию. Значит — идут полигонные кадры. Постановка для деморализации и красивой картинки.

Я бы заподозрил архив, но гэты были самой свежей модификации, А115, она же «крылья», где начальный импульс плотно завязан на энергобатарею доспехов.

Такой боекомплект позволяет прыгать с высоты до пятнадцати километров, выдерживает активаторный порог в 400 рентген в интервале до 2000 градусов по Цельсию. Активаторный — это на фоне распыления защитных средств и при обеспечении личного состава автономными системами дыхания.

Но я не в курсе, какой надо быть свиньёй, чтобы вообще вести в условиях светочастотного удара по грунту боевые действия с применением наземных войск.

И с этой точки зрения А115 — тяжёлое, неудобное оружие, предназначенное исключительно чтобы покрасоваться перед камерами. В уличных боях маневренность каждой боевой единицы — жизнь этой единицы.

А от огня шлюпок или эмок не спасёт и более тяжёлый доспех. Ну, продержатся бойцы в зоне поражения лишние двадцать минут. А дальше?

— Что происходит? — спросил я, морщась.

Резкая, рваная музыка дёргала мои и без того напряжённые нервы.

— Похоже, в войну вступает Э-лай, капитан, — ответил ушастый Сингорин Кетрик, глава аналитиков.

Он погасил экран и придавил назойливые звуки.

— На чьей стороне? — спросил я.

Гэты были имперские. И маршировали люди, а не алайцы.

— То-то и оно, что на нашей, судя по агитации, капитан. Конец алайскому нейтралитету. Зелёные исторически прочно засели в тылу Содружества. Если экзоты не предпримут сейчас никаких мер…

— А если предпримут — боевые действия будем вынуждены возобновить мы… — пробормотал я.

Кетрик кивнул.

Второй аналитик, Экхем, тоже чистый имперец, с угловатым смуглым лицом и широченными запястьями, протянул мне перекодировщик.

— Мы здесь собрали нарезку из новостей, чтобы вы могли проанализировать наши предположения.

— А где эйниты? — спросил я.

— До 14.25 сидели с нами, потом поднялись разом, но не разошлись, а переместились группой. Предполагаю, что в семнадцатую каюту. Она угловая и на квадрат больше стандартной, — доложил Экхем с готовностью.

Всё-то у него под контролем…

Значит, в какой-то момент эйниты почувствовали, что ситуация стала необратимой, и следить за ней прекратили.

Для дальнейшего контроля у них есть свои методы. Вот только ещё никто не сумел заставить последователей Матери серьёзно играть на своей стороне.

— Продолжайте наблюдать. Когда сменяетесь?

— Сейчас начнём будить вторую группу, господин капитан. Ждали вас, чтобы отчитаться. На вахте будут Ингмар Беддик и Аше Маленов. Медгруппа работает в обычном режиме. Полевая группа отдыхает, — доложил Кетрик, как старший по званию.

— Хорошо, спасибо за службу.

Разведчики поднялись, провожая меня стоя.

Дерен невесомо коснулся плеча, приглашая идти за ним.

Я сунул перекодировщик в карман. Доказательства — это хорошо. Но точки над «и» так или иначе скоро расставит Мерис.

В набитой эйнитской молодёжью каюте было пугающе тихо. Только Тоо пробормотал стандартное приветствие, да у Ликсты дрогнули ресницы настороженных тёмных глаз.

Самые старшие даже не подняли голов. Они сидели, прижавшись друг к другу и, похоже, пребывали в трансе.

Эйниты обсели обе кровати и пол, подстелив казённые одеяла.

Дерен присел на корточки перед дверью. Ликста кинул ему подушку.

Данини сидела с краю, у самой двери, и тоже словно спала с открытыми глазами. Я втиснулся рядом с ней, пригвоздив к стене сидевших рядом Лока и Нэери, обнял, и сердце моё прилипло к ней.

Данини нащупала мою руку и прижалась к плечу, но, кажется, даже не дышала, пустая и сосредоточенная.

— Можно что-то сделать? — спросил я всех и никого.

— Предлежащие события изменить можно всегда, — эхом откликнулся Тоо. — И всегда стоит спросить — зачем? Человечество не может пока без войны.

Опять этот альтернативный религиозный бред!

— Мы жили без войны весь постколонизационный период! — наверное, я сказал это слишком громко, Данини вздрогнула и задышала.

— Это было достигнуто за счёт подавления поведенческого разнообразия человека в Империи и психо-интеллектуальной сегрегации в Содружестве. Оба метода имели свои недостатки. Их выявила хаттская война. После неё мы стали терпимее к человеческому разнообразию. Но разнообразие пробудило в людях первобытную жадность и стремление к власти и насилию. Это у нас в генах. Мы совсем недалеко ушли от наших покрытых шерстью предков. Налёт цивилизации на хомо — несколько тысячелетий. До этого мы выживали, пользуясь инстинктами. Если мы видим насилие — древние инстинкты легко просыпаются в нас.

— Это демагогия, Тоо, — огрызнулся я. — Мы столько боролись за мир на Юге. Мы не можем сейчас… — Я скользил по маскам лиц и понимал, что можем.

Вернее, что все они могут, а я — нет.

Хэд! Ну, и сидите, а я не буду!

Дерен поднялся и вышел следом за мной.

Пообнимавшись с Данини, я немного стерпелся с давящим ощущением беды, но всё равно было нервно.

Наверное, Дерен ощущал что-то похожее. Он же тоже умел «слушать» реальность всем телом, мозгами, сердцем. Всем, что у нас есть.

Но когда я заглянул в его затуманенные размышлениями глаза, то понял, что думает пилот не о вечном, а о том неприятном разговоре, что давно уже назрел между нами.

Разговор был для него опаснее грядущей войны, я — вот он, а алайцы пока далеко. И ещё не факт, что они нас поимеют, а не мы их.

Эта мысль успокоила меня. Зачем думать о грядущем? Тут бы на корабле дела разгрести.

А у Дерена явно рыльце в пушку. Он полагал, что Рос отдаст наследнику фляжку ещё до сражения на полигоне? И что я никогда не узнаю о ней, а значит, и не догадаюсь про остальное? Я ж тупой!

А тут оно бац и…

И вот сейчас время у меня как раз было, чтобы снять с него шкурку. Мериса так и так ждать, запертым хищником расхаживая по капитанской. Будет на ком сорвать злость.

— Лейтенант Дерен, пройдёмте со мной, — бросил я, даже не глядя на жертву.

Пусть помучается, гад. Вот точно шкуру сниму. Нафарширую яблоками и съем. Вместе с его ядовитой книгой!

История двадцать седьмая. «Акири брано десабильо — Правда любит сражаться голенькой» (окончание)

Открытый космос, «Персефона»

До капитанской мы дошли молча.

За дверью хозяйничал Леон. Поперёк смены. Видимо, решили послать самого хитрого, чтобы проверить, в каком я состоянии.

Ну, взбешен. И?

Я пристально посмотрел на Леона, тот доложил, что «без происшествий» и ретировался.

Обернулся к Дерену:

— Сядешь?

— А надо? — спросил он, но сел, повинуясь моему взгляду, упершемуся в ложемент.

Книгу он положил перед собою на пульт.

— Что это за хрень? — спросил я, кивнув на подарок Эберхарда, так настойчиво навязанный мне.

— Думаю, Вил побоялся, что разговора с вами я не переживу. Мы говорили с ним про такие книги, может, он решил, что я прошу у него помощи?

Дерен откинулся в ложементе, и тот обнял его. Пилот сдаёт все положенные анализы каждое боевое дежурство. Техника опознает его в любом помещении крейсера как родного.

Родной, хэдова бездна. Только кому?

— Ну, вот что ж ты за… — я тоже сел. Вдох-выдох. — Йилан завари. Там, вроде бы, есть ещё.

Дерен встал, открыл хозяйственную нишу, вытащил нераспечатанную пачку. Тёмно-синюю, сорт «бархат». Такой там точно не могло быть, я бы помнил.

Хэд… У меня на корабле кто-то занимается контрабандой йилана и мне подбрасывает. Типа я в доле?

Запустил я экипаж с этой хэдовой эпидемией… Хорошо хоть делятся, керпи.

Лейтенант двигался не медленно и не быстро. Как раз в нужном для паузы ритме. Вскипятил воду, заварил чай. Терпко запахло йиланом.

Но ни любимый запах, ни размеренные движения Дерена меня не успокаивали.

Я с трудом дождался, пока он нальёт йилан мне и себе. Себе — совсем чуть-чуть, просто из вежливости.

— Не любишь йилан?

— У меня есть график медитаций, господин ка…

— Убью сейчас, — предупредил я беззлобно. — Ещё раз скажешь «господин», и убью.

— Просто капитан — можно?

— Можно. — Пережимать его мне тоже не очень хотелось. — Ну и что у тебя за график?

— Два часа медитации в день.

Я покачал головой. Это было просто невозможно. Когда? При такой загрузке на корабле?

Потом вспомнил отсутствующее лицо Дерена, которое он мог предъявить и на рапорте, и на дежурстве, и даже в полёте… И чуть йиланом не подавился.

— Ну да, — легко согласился он. — Это активная медитация. В моей ситуации это разрешено.

— Значит, йилан тебе нельзя?

— Можно. Я не хочу. Он меня возбуждает немного. Лучше не пить.

— А йоль?

Дерен кивнул и поднял на меня глаза. По глазам было видно, что он давно догадался: я знаю про фляжку и вензель.

Долго же он ташипа изображал. Бабушка научила?

Но как же его никто не раскусил, такого умного? Ну, я тупой, но Имэ? Локьё? Дьюп, в конце концов?

— Я только одного не пойму… — Йилан был хороший, крепкий, такой только через Э-лай доставляют. С чёрных планет. Точно контрабанда… — Как же так вышло, а? Ведь есть же летописи, метрики, эти ваши родовые деревья? Личные документы, в конце концов? Как, говоришь, твою бабушку звали?

Дерен смотрел не мигая. Он знал, что в личном деле есть имя бабушки — Валерия Ларга. И знал, что спрашиваю я не об этом.

Официальщину я перечитывал десять раз. Там и намёков никаких не было на это проклятое «Э» в переплетении виноградных листьев.

— Бабушку звали Патриция, — решился Дерен.

Потрясён я не был, но скула зачесалась.

— Патриция? — Щелкнул по браслету, вызывая инфобазу. — Имя означает «аристократка»? Прямо вот так?

— Да, — Дерен вздохнул. — Деду это имя очень не нравилось. Оно слишком явно напоминало ему: он — плебей, а она…

— И бабушка взяла другое имя?

— Сразу, как они поженились. В Содружестве она тоже записана как Валерия. Запись внесли после, сначала всё вымарали.

— Из-за деда?

— Не только. В истории нашей семьи есть и родовое предательство. Это плохая история, капитан. Мне там совсем нечем гордиться.

— А фамилия бабушки?

— Ларга — это по отцу, а по матери — Эйбл. Патриция Эйбл. Или Эйбол, это всего лишь разница в написании. Это имя можно найти в архивах, но связать его со мной трудно. Никто не догадается.

— Почему?

— Часть рода Ларга во время хаттской войны сотрудничала с машинами. На Гране до сих пор существует резервация для тех, кто предал тогда Содружество. Кое-кто ещё жив. Брат бабушки умер совсем недавно. Он возглавлял это осиное гнездо. Бабушку вычистили из архивов сначала за родство с братом. А потом ещё раз — за побег с имперцем. Предательница предателей.

— Ну и правильно, что сбежала. — Почему предательница, если смылась от предателей? — И что ты будешь делать, когда тебя вычислят?

— Не вычислят, капитан.

— Вычислят. Раз даже пацан догадался.

— Я сам ему рассказал.

Вот тут я немного оторопел. С Дереном никогда не знаешь, что выкинет. Сам?

— Но зачем?

Лейтенант вздохнул.

— Капитан, Дому Аметиста нужен эрцог. Не регент. Настоящий глава, такой, каким был старый Эрзо. Иначе Содружество потеряет ещё один Дом. Я не был уверен, выдержит ли Вил то, что мы с ним сделаем, но другого кандидата ждать было некогда.

Я смотрел на Дерена, и кое-что начало до меня доходить.

Значит, слёзы наследника были всё же не на пустом месте? Я просто слишком мало разбираюсь в таких вещах? Дерен что-то с ним сделал? Но что?

Я не спросил, не мог подобрать слова, но он ответил.

— Мы ему все установки переломали. Сломали сформировавшиеся доминанты. Это такие привычные схемы поведения. Ну, примерно, как наркозависимость лечат. Когда боец употребляет наркотики, доминанты поведения у него формируются химическим путём. Но и обычные привычки поведения тоже подкрепляются эндогенными канабиоидами, то есть теми наркотиками, которые вырабатывает наш собственный мозг.

Я помотал головой.

— Ну, вы же в стандартных ситуациях ведёте себя на автомате? Особо не думая, что и как? И это приносит вам удовольствие. Вы ведёте себя привычно — а мозг выделяет наркотики, мол, молодец, так держать. Всё просто.

— Да ну?

Дерен задумчиво посмотрел на меня, подыскивая другую аналогию.

— Ну, тогда от противного. Вас бесит, что я сейчас иду не тем путем, что мы оба привыкли. Это ломает ваши представления обо мне. Раздражает, верно?

— Может, тогда надо было его к психотехнику?

— Его бы списали за непригодностью. Это так просто не делают. Основные установки впечатываются в нас лет до четырнадцати, иногда до шестнадцати, но намертво. Вот и Локьё говорил, что не выйдет. Что всё там уже сформировалось у пацана. Только прибить.

— И ты начал это ломать как-то искусственно?

— Вроде того, — с облегчением кивнул Дерен.

— А плакал-то он почему?

— Ломают примерно вот так… — Он посмотрел на меня и активировал экран, вызвав из библиотеки схему мозга. — Смотрите. Там, где установка привычно должна вызывать реакцию центра удовольствия, мы искусственно вызываем раздражение, болевой синдром. Раньше ему было комфортно вести себя неким образом, и вдруг всё стало плохо. Но человек — существо упорное, он может давить на старую кнопку и по новой все эти связи установить.

— Не понял, но допустим. И?

— И я торопился очень. Вообще так делать не рекомендуется, но, когда времени нет, мы выжигаем эти центры напрочь. Привычному поведению просто не на что опереться тогда в химии тела. Это очень больно, дискомфортно.

— А куда ты торопился? Можно было ещё его подержать.

— Война, капитан. А вдруг или мы погибнем, или даже он с нами? Тут уже пришлось рисковать: или накричится и выживет, или придётся искать другого кандидата на эрцога. Очередная жадная до чужой крови тварь Дому не нужна.

Он говорил: «Не нужна Дому». Так, значит, его воспитывали-таки как наследника? Опять бабушка? А он решил замену себе подыскать? Талант…

Но спросил я другое:

— Война? Ты уверен?

— Ну, вы же тоже вчера не сексом занимались, капитан. Я думаю, что эйниты видят похожее будущее. Тоже торопятся.

— Слушай… — Я задумался. Вроде и не к месту было обсуждать это с Дереном, но с кем? — Зачем она это вообще? Зачем мне любовь, если война?

— Чтобы любить? — улыбнулся пилот.

Он умел улыбаться искренне, словно и не пил со мной «из одной чашки». Словно не он мне сказал: «Очередная жадная до чужой крови тварь дому не нужна». Как приговор подписал.

И понятно было, что Дерен понимает: он мог в процессе «воспитания» разочароваться в наследнике и нечаянно свернуть ему голову.

Отсидел бы за это в карцере. Что бы я ему ещё сделал? Да ничего, он мне за пультом нужен.

— Нет, капитан, убивать я не стал бы, — отбоярился лейтенант. — Зачем? Я и без того знал, как ему больно. Но к боли нам не привыкать… А вот как мы отвыкать от неё будем — это вопрос. Если выживем.

— Подожди, ты мне где-то врешь. Я чую, что тут не всё так просто. Не знаю твоих штук, но врёшь. Ты же не хотел, чтобы мы спасали это родовитое чмо? А говоришь так, будто хотел?

— Я не хотел убивать его, капитан. Только предупреждал, насколько опасно брать мальчишку на крейсер. Вы словно не замечали, какого зверя к нам притащили. Мне пришлось Хэд знает чем заниматься, чтобы как-то обезопасить от него экипаж. Я не садист, капитан. Нас учат бить так, чтобы больно было обоим.

— Мда… — только и сказал я, вспомнив полосатую спину наследника. Обоим, значит? — Так я ещё и виноват?

— Да нет, конечно, — несмело улыбнулся Дерен.

Он видел, что я сержусь. И явно где-то темнил. Но где?

— Лучше сразу скажи, где ты мне врёшь.

Дерен опустил голову, подумал, поднял.

— Наверное, в том, что я здесь совсем не случайно. Ещё тогда, в Белой долине, на Аннхелле, я понимал — так будет. На вас тогда уже стояла метка дома Аметиста. Я знал, что вы как-то связаны с ним. Потом мне рассказали как, и я понял, что должен перевестись на «Ворон».

— Что за метка?

— Вроде следа в тонких телах. Некоторые видят, некоторые ощущают это, как запах. Я вижу как оттенок в энергококоне. Я понимал — было нечто, что оставило в вас довольно чувствительный след. И понимал, что так или иначе — это сработает. Замаскирует мой собственный след. Очень похожий. Закроет. Можно сказать, что я за вас прятался.

Ой, как всё запущено…

Я посмотрел на Дерена, не зная — злиться или расхохотаться. Спрятался он тут, понимаешь. За моей тушкой?

А я ему всё равно наследника притащил… Чтобы отдал родительский долг. Хэдова бездна…

— Значит, на «Ворон» ты перевелся чисто в своих целях? В маскировочных?

— Ну да. Я ещё в Белой долине сообразил, что вы близки с лендслером. А уж кто меня будет искать, так это он. Я мог на «Гойю» перевестись, к крестному, но у него нет этих тонов в энергококоне. Там бы меня сразу было заметно даже средней руки истнику. А на «Вороне» я растворился сразу. Тут половина ребят меченных вами. Ни лендслер, ни Локьё на меня ни разу и не посмотрели. С Локьё я общался довольно близко, я бы уловил, мелькни у него хоть тень сомнения. Но он смотрел на меня и видел только ваши следы.

— Ну и зачем ты меня развёл? — Я не злился. Не такое уж страшное было это враньё. Ведь реально поймали бы и прибили. Наши. Или Локьё состряпал бы из него наследника. — Ещё какие цели у тебя были?

— Я не развёл, капитан.

А вот это мне уже не понравилось.

— Дерен, — я нахмурился. — У тебя были свои цели, а в нашей команде отбор немного другой, как ты уже понял.

— Капитан, а вы историю с Лифшицем помните?

Да, я помнил. Уснул, дурак, на дежурстве в реакторной зоне. За это его полагалось списать к хэдовой матери, но я рапорт Гармана выкинул и мальчишку оставил.

Ему было слегка за двадцать. И он не хатт, чтобы не делать ошибок.

Правда, баню мы ему тогда хорошую устроили. Но он сам это выбрал. Я не использую телесных наказаний без предупреждения и права выбора.

Парень захотел остаться, пришлось предложить вариант с оранжереей. Электробичей на корабле не держу. Вводить телесные наказания в культуру — это всё-таки не моё. Если что — проще веток нарезать.

— Помню, и что? — О чём он вообще? Что я регламентирую насилие, которое сам же не признаю? Так это Юг, тут иначе и не выходит.

Я уже знал, почему здесь так, мне психотехники объяснили. На Севере есть жёсткий регламент службы, мозг привыкает к нему. Бойцы живут по уставу, у них высокий титр естественных наркотиков в крови.

А на Юге мои ребята должны постоянно действовать по ситуации, выбирать. Это труднее. Много срывов, депрессий.

Свой экипаж я сажаю на свои откаты-накаты, как на наркотик. Стресс они сбрасывают через меня.

А в отсутствии меня, маньяка, — пьют, курят хинг, дерутся. Спят вон на дежурстве.

У нас на этом горят обычно только новички, потом втягиваются, проминаются под мои привычки.

Лифшиц уже втянулся почти. Его в пот бросило от угрозы выкинуть в торг даже чистый контракт, без пометок о нарушении.

Келли предложил или так, или… Парень и не выбирал особо.

— А что вы Гарману сказали — помните? — спросил Дерен.

Что я мог сказать, кроме нецензурщины?

— Не помню. И?

— Дословно не воспроизведу, но суть была такая. Вы, капитан, кричали на замполича, мол, что он, сам Лифшицу по шее врезать не мог? Мол, по рапорту вы его в 24 часа продать должны с пометкой в личном деле о несоответсвии. Вы отругали Гармана — он у вас чуть в карцер не слетал.

— И? Я сам пару раз засыпал в ложементе. Наркотиков пацан не употребляет. В тот раз в карты, что ли, они всю ночь играли. Если за это списывать?.. Да ты что, сам не спал, что ли, на дежурствах?

Дерен улыбнулся.

— Нет, не спал, но в транс вылетал, было. Там время тянется, вырубился-включился, вроде и отдохнул.

Я не понимал, к чему он клонит.

— Ну? Да не тяни уже.

— Капитан, я знаю, что ни один капитан крыла сам в ложементе на дежурстве не спал. И в реактор с фонариком не лазил.

— Это ты мне к чему вообще?

— К тому, что мне у вас нравится. И сразу понравилось, ещё в Белой долине. Да, я перевелся в своих целях. Не буду же я вам врать? Но мне нравится здесь служить. Я сюда рвался не только потому, что хотел скрыться. Хотя и это было, не отрицаю. Но это — не основное.

Я вздохнул. Теперь Дерен не врал.

Судя по тому, как в нём переливалась энергия, это было близко к его пониманию правды. А другой правды и нет, это эйниты верно придумали.

— Ну и кто ты после этого? — поругал я его для приличия. — Имэ весь Аскон перепахал, разыскивая тебя. Эрцогом дома Аметиста должен стать ты, как я понимаю?

— Я мечтал летать, капитан. Я не хочу лезть в политику и управлять Домами. Я счастлив здесь. Когда вы найдете то, что отвечает вашей мечте — вы тоже будете счастливы.

— Но долг у тебя какой-то есть перед семьёй?

— Долг? У предателя?

— Это формальность и глупость!

— Скажите это моей бабушке!

— Дерен! — я сорвался на крик.

Он мне ещё и дерзил.

— Капитан, даже вы не заставите меня быть тем, кем я быть не хочу. Я всё для себя решил. Я хочу летать с вами. — Он прикусил губу, чтобы сохранить уставное выражение лица. Глаза смеялись. — Мне в карцер?

— Фиг тебе, а не карцер! — разозлился я. — На алайцев у тебя, надеюсь, рвотного рефлекса нет?

Дерен, кусая губы, помотал головой.

— И семья тебе мы, а не Дом Аметиста? Ты точно это решил?

— Да, капитан.

— Тогда марш на вторую палубу. Протестируешь молодняк, чтобы неожиданностей у нас насчёт крокодилов не было. Потом возьмёшь Келли и проведёшь мастер-класс для бойцов, как снимать с алайца шкуру. Келли будет снимать, а ты — контролировать, чтобы правильно понимали. Трупов алайских пока в наличии нет. Я напишу Энреку, у него подвязки какие-то были. А от тебя мне нужно видео с профессиональной разделкой трупа и обработкой шкуры. Молодыми бойцами с самыми простыми нашивками. И с ощущением, что парни делают обычную повседневную работу. Можете материться и ругать меня, что достал с этими шкурами, третий диван обтягиваете. Видео отдашь Росу, пусть сливает туда же, куда моё с парабами слил. Понял?

— Так точно! — ответил Дерен и таки разулыбался, зараза.

— Выполняй! А то распустились, понимаешь! Шуточки они шутят! А потом хотят в карцере отдыхать! Что вы там кучкуетесь в навигаторской⁈

— Ждём, пока вы остынете, капитан.

— Ну, так сделайте уже так, чтобы ваши игрушки на пользу пошли!

— Сделаем, — по-уставному кивнул Дерен. — Диван-то куда потом? Не в капитанскую же?

— Сам подумай. И подумай, что мы ещё можем весёленького крокодилам подкинуть, чтобы они поняли: я из ада за ними приду, если они выступят на стороне Севера. Вылезу и приду! Понял?

Дерен кивнул. Он улыбался.

Он не хотел быть эрцогом дома Аметиста, ему было плевать на всю эту родовую спесь.

Он отдал единственное напоминание о своём происхождении Эберхарду. Как символ того, что тайна мертва. И был наконец свободен от аристократического бреда.

Так вышло. Мой пилот оказался по совместительству наследником линии Рика Эйбола, которого тщетно искали в Содружестве последние девять лет.

Полосатым керпи, у кого во внешности не было ничего от экзотов.

Грата и судьба. Твоя жизнь и то, что хотят от тебя люди.

И только ты выбираешь.

Книжку Дерен забыл. Я сунул её в герметичный пакет и зашвырнул в сейф.

Эберхард думал, что за такое признание я убью своего лейтенанта? За эту семейную муть?

Вот если видео снять не сумеет — тогда прибью. Точно!

Я усмехнулся и тоже пошёл на нижнюю палубу. Личный состав взбодрить. А то расслабились, понимаешь.

История двадцать восьмая. «Бунт»

Открытый космос, «Персефона»

Видеоотчёт

Вскоре после того, как капитан Пайел ушёл из каюты, куда набились эйниты, в косяк возле дверной мембраны постучал Рос.

Сначала вошёл, а потом в своей любимой манере побарабанил пальцами, мол, дайте воды попить, а то так есть хочется, что переночевать негде.

Тоо поднял голову, и тут же в каюту следом за Росом всунулся радостный лейтенант Неджел.

— А где кэп? — спросил он оглядываясь.

— В капитанской, — пояснил Рос. — Дерена доедает.

— Спасать пойдём?

— Они без нас разберутся.

— А Дерен в теме?

— Дерен и сказал, что сам справится. Отстань от него.

— Ты его слушай, ага! Опять учудит что-нибудь, снова будем аццкий карцер монтировать!

— Балаган прекратили! — Пилотов раздвинул Млич, просачиваясь из коридора вовнутрь, и присутствующие уплотнились.

Стандартная каюта рассчитана на двоих. С небольшим запасом, конечно. При необходимости можно втиснуть туда и четыре койки, но полтора десятка парней и девчонок всё равно были уже перебором.

Двенадцать эйнитов в каюте ещё кое-как помещались, но когда ввалились Рос с Неджелом, а теперь вот и навигатор пожаловал… В общем, не хватало только рослого плечистого Айима, чтобы помещение лопнуло, как перезрелый плод мальпы.

— А чё все такие снулые-то? — Эмор заглянул, но его утащили в коридор.

Там постепенно собирались более скромные представители семейства «полосатых керпи», как последнее время называл актив своей команды капитан Пайел.

— Так! — приказал Млич. — Лишние слились пока от дверей, дышать нечем!

Рос демонстративно перевёл браслет в режим голотрансляции, и в коридоре повис экран, чтобы всем желающим было хорошо видно и слышно.

— Не, ты чего творишь⁈ — взвился Млич.

— Я хочу, чтобы все были в теме, — Рос вышел на связь с навигаторской и попросил Келли: — Вентиляцию включи посильнее, а то мы тут вспотели уже.

Покорно зашумела вентиляция, и стало понятно, что зампотех в доле. А когда в коридоре возник сопящий и набыченный Гарман, у входа в каюту установился робкий порядок.

Но замполич сборище разгонять не стал, а привалился к косяку у входа в каюту. Хотя его молчаливое присутствие большинству керпи кололось.

Тоо понял, что в переговоры вступать придётся. В коридоре становилось всё теснее. Пилоты собрались почти все. С нижней палубы поднялось несколько десантников. И даже техники жались в самом конце коридора.

— Мы не должны вмешиваться, — начал Тоо, и эхо его слов услужливо отозвалось ему с голоэкрана. — Мы никогда не вмешиваемся.

— Да ну? — дернул плечами Рос и запустил обе руки в карманы. — Ты мне-то не свисти в уши. Я сам Дару вытаскивал с плато. Всю в кровище.

Ликста бросил на Тоо косой взгляд и провел по горлу рукой.

— Ну, это-то мы поняли, — кивнул Неджел. — Что к капитану с этим нельзя, ему на «Леденящий» лететь. Не нужно, чтобы с него такую инфу считали. Но мы-то чего? Сидеть, что ли, будем?

— Не! Ну да зачем тогда всё⁈ — подал голос Эмор и его впихнули из коридора в каюту.

Эмор был негласным лидером самых зелёных, которым сразу хотелось драться.

Гарман зыркнул на него, покатал желваки, но смолчал.

— Зачем мы воевали за Юг? — Эмора с тыла поддержали одобрительным гулом. — Мы же тут почти всё уже разрулили! Да пошли они, эти северяне, на свой Север!

— Тшш, — Рос сгреб пилота и показательно зажал ему ладонью рот. — Тут у нас и северян хватает. Дело не в Севере, а в том, что военный министр пошёл на сговор с алайцами. И я не верю, что нельзя развернуть это на сто восемьдесят.

— Да всё можно! — не удержался и повысил голос Тоо. — Вопрос цены, как вы не понимаете!

— Ну, ты свое дело сделал, молчи уже, — фыркнул Неджел. — Ты же капитану отказал. Локьё ничего не заподозрит, не дергайся. Чё перед нами-то тут ломаться? Какая, к Хэду, цена? Ты чё, войны, что ли, хочешь? Чтобы весь ваш мягонький Юг пустили под алайский десант?

Тоо закрыл глаза и не ответил.

— Вон, Дерен оставил кадры с побоища над Кьясной, если кто не видел. Кто хочет посмотреть? Не знаешь, что будут делать из мирных планет? Это вам не Мах-ми и не Аннхелл с повстанцами. Нету у вас даже намёка на сопротивление. Размажут вас по доске, как червей!

— Дайяр та хэба! — заорали из коридора.

И тут же на них зашикали.

А посреди каюты вспухла голограмма с расстрелом мирных катеров над Кьясной. Эскгамский конфликт, чтоб его дакхи съело.

Пока старшие смотрели голограмму, в каюту из коридора протиснулось сразу три любопытных физиономии. На экран смотреть не так интересно, как на эйниток, созерцающих кровищу и светочастотные.

Дышать сразу стало нечем. А из коридора всё напирали, несмотря на вдавленного в стену Гармана.

Раз замполич не трепыхается особо, значит, на сегодня лимит по карцеру вышел. Понятно же.

— Келли, техпомещение подгони? — Рос щёлкнул по браслету, активировав голосовой режим. — Посовещаться, ага. Ну, оторвет, и чё? Эт потом.

Келли бубнил неразборчиво, но свои понимали его легко.

— Угу. Голов на двести как минимум, — Рос попробовал высунуться в коридор и оценить, сколько там рыл, но сдался и щёлкнул по браслету, чтобы корабельные системы сами посчитали участников сборища. — И чтобы кэп случайно не просочился. Тут всё серьёзно… Да не вопрос. Присоединяйся, весело будет.

— Союз с Э-лаем? Да бред же! — доносилось из коридора.

— Может, вообще деза?

— Парни, — Рос протиснулся к дверям и перегородил вход. — У нас полкорабля разведчиков. Можем позвать! — Он повернулся к эйнитам. — Ну, ты чего, Тоо? Ты с нами?

— Линии этого решения перенапряжены, — вздохнул парень и внимательно поглядел на Йтана, потом на Лока.

Йтан промолчал, но Лок нехотя кивнул.

— И что это значит? — спросил Рос, разворачиваясь к Тоо лицом и растопыривая руки, чтобы сдержать толпу, рвущуюся в каюту. — Да что вы как керпи-то, хэдова бездна! — ругался он. — Тоо, пошли вниз, они нас тут задавят!

— Своя-то воля у вас какая-то есть? Или только как храм скажет? — Млич пристально разглядывал эйнитов. Не девушек, а парней.

Будь тут одни девчонки, дело другое. Но парни-то как это терпят?

— Это же ваш Юг! — выкрикнул отжимаемый Росом Эмор.

Тоо поднял руки, и пространство вдруг уплотнилось, прижимая самых наглых.

— Тихо, — сказал он. — Да, мы не вмешиваемся, если события идут в естественном причинном потоке. Дарайя вступилась за вас, ощутив волю, искавшую выгоды.

— А тут, что ли, воли нет? — донеслось из коридора.

Невидимая молодёжь опять осмелела. К давлению на «Персефоне» привыкли. Любимый капитанский приёмчик.

— Тихо, — повторил Тоо. — Мы слушаем пространство уже несколько часов. И у меня есть сомнения.

Ликста кивнул. Йтан помотал головой.

— Мы не пришли к одному мнению, — пояснил Тоо. — Всё это очень сложно. Но нескольким из нас кажется, что события не сами по себе идут так, как мы это видим. Кто-то играет против нас. Играет с линиями причинности. Кто-то очень хорошо обученный. Я думаю, мы имеем право ответить.

Он скользнул глазами по лицам своих. Парни один за другим опускали глаза.

— Я против! — Кераи встала, посмотрела на Тоо, потом на Данини, но та смотрела в пол. — Вспомните хаттскую войну! Мир едва не погиб! Сдвижки реальности — это слишком опасно!

— Вот с этим мы и будем бороться, — кивнул Тоо. — Мы не допустим давления на реальность. Нет, — он встретился глазами с Росом. — Мы не приведём вас к победе. Это вы делайте сами. Но воздействовать на причинность мы не дадим никому. Пусть все сражаются тем оружием, что вырастили в себе сами.

Открытый космос, «Персефона»

Я время возьму в стекле.

Я стану одной из мух,

Плененной солнца иглой в янтаре.

Я стану одним — вместо двух.

И теплой кожи твоей

Не разделю со шнурком.

Я стану мухой твоей игре,

И мукой в сердце пустом.

Прощай, возьми вместо глаз

Больные звезды с небес.

Целуй, как будто в последний раз.

И не оставайся здесь.

Я не расстанусь с тобой,

Теплее крови янтарь.

И станет мужем тебе другой.

И унаследует сталь.

И солнце всё горячей.

И вниз стекаю стеклом.

И горн пылающий злом мечей

Ты слышишь в сердце моём.

Стихи действительно были ранними. Но я втянулся, и мне стало интересно: каким был Рогард, о чём он писал?

Мы сидели в капитанской. На обзорном экране висел раскосый алайский закат. Разведчики забыли убрать. Просвещая меня по проблемам Э-лая, они напихали на экран и пейзажей.

Сбоку от заката горбилась фигура генерала Мериса. Он прилетел усталый, долго молчал и таращился на меня, как сова, пока я не догадался разграбить спиртные запасы Келли.

Мы вместе выслушали очередной доклад разведчиков. Выгнали всех, включая дежурного, чтобы не поразмышлять, так посидеть спокойно.

Идей не было.

Генерал пил, я читал баллады в маленьком сборнике, оформленном крохотными цветными миниатюрами в технике алайской туши.

Юношеские баллады Рогарда. Экзотианские легенды, перемежённые тайнами чужого мозга.

— Аннхелл всегда был морально готов выйти из состава Империи, — пробормотал, наконец, генерал, и я отложил книгу, изображая внимание. — Чего не скажешь о других планетах сектора. Мы снова можем получить серию планетарных гражданских мятежей на Мах-Ми и Прате. Но особого выбора нет. Или Юг ударится в самодеятельность, и у нас начнутся проблемы с имперским Центром и гражданские столкновения на лояльных к Империи мирах. Или война с Содружеством перейдёт в завершающую фазу. Пользуясь алайскими би-пространственными генераторами, мы уничтожим шанс человечества на человечество. Все эти их висячие города на Кьясне и сопливое население, неспособное стрелять из подворотен — всё к Хэду.

— Два года назад ты так не говорил, — усмехнулся я.

— Два года назад я был тем, кем я был два года назад. Сволочь ты проклятая, вот что я тебе скажу.

— Угу, — кивнул я. — Морально разлагаю уже фактом существования. Пограничный имперско-экзотский мутант.

— Имперско-экзотский? — задумался Мерис. — Ну, если добавить в эту кучу эйнитского шпиона и выкидыша Локьё… Что там ещё про тебя говорят?

— Что? — отозвался я.

— А, — вспомнил Мерис. — Ещё ты продался алайцам. Что ж ты не продался-то? Это было бы нам сейчас кстати.

— Что у тебя с алайцами?

— Плохо. Эйгуй зачищает моих людей и целит на место военного министра. Ему очень жжётся отомстить мне, хотя, пока колется.

— Слухи о том, что его сняли, были сильно преувеличены?

— Он ещё и поднялся на этом скандале, скотина зелёная.

— А Имэ?

— А что Имэ?

— Мне не даёт покоя фраза генерала Гхэгэна, что Имэ у них.

— Бред это.

— Адмирал не стал бы мне врать. Не в той ситуации мы с ним были. А что, если Имэ там не как пленник, а в каком-то ином статусе? Потому твои шпионы его и «не видят».

— То есть?

— Не пленник, но союзник? Гость? Данник, в конце концов?

— Данник? Родственник по крови? Ты охренел, малой?

— Эйниты говорят, что люди скрещиваются с алайцами, а они врать не станут.

Мерис поморщился, посмотрел в бокал, долил.

— Ну, допустим. И?

— И это не всем нравится. Гхэгэн мог быть против такого союза, потому и решил торгануть башкой Имэ, но я его послал. На полигоне у меня не было вариантов для торга.

Мерис подобрался. Что-то зашевелилось в нём.

— Ладно, — кивнул он. — Допустим. Излагай дальше.

— И вот тогда я предположил бы, что союз Севера и Э-лая — гениальная мысль Имэ. Вот кто хочет мести так, что готов жрать кровь и обляпаться. Мы ему такую карьеру сломали. Дом Аметиста был у него в кармане рясы, и тут я влез, понимаешь.

— Ну, карьеру-то да, — нехотя согласился Мерис. — Сломать карьеру эрприора и регента второго по влиятельности Дома? Это ты мастер…

— Опять же Эйгуй, — перебил я витийствующего начальника. — Имей он смелость мстить тебе сам, давно бы уже кровью умылись. Алайцы талантливы. Устроил бы тот же теракт. Но он терпел, пока Имэ не удрал от нас у Аскона. По времени-то — совпадает. Это тебе не кажется странным?

— Бредятина, — поморщился Мерис. — Эйгуй и Имэ?

— А ты проверь?

— Проверю, — Мерис задумчиво чиркнул что-то в виртуальном блокноте. — Если Имэ у них, то…

И вдруг его лицо потемнело.

— То что? — насторожился я.

— А то… — Генерал задумчиво перебирал файлы в блокноте. — По моим данным, у Имэ достаточно сил, чтобы энергетически спланировать военный союз Э-лая и Севера. Эрцоги дают какие-то обеты не вмешиваться в причинность, но Имэ не стал даже регентом. И может считать, наверно, что руки его развязаны. И вот тут мне становится понятно, почему мы только ломаем зубы в попытках развести Э-лай и Север. Если союз спланирован на уровне причин…

— Но ведь он таким манером всё равно предал своих?

— Предатели у экзотов дело обычное. Мы на них ещё в хаттскую насмотрелись.

Я вспомнил Дерена и невесело усмехнулся:

— Даже предатели предателей.

— Ладно! — Мерис свернул блокнот. — Прав ты или нет, но с Имэ всё же нечисто. Мы проработаем эту версию. А ты попробуй… Нет, не пробуй. К Локьё ты не полетишь.

— Так ведь и Локьё ждёт меня, чтобы поговорить об Имэ и об алайцах.

— Если там есть, о чём говорить. Я смысла не вижу. Я не разрешаю тебе лететь. Говорить нам больше не о чем. Или — война с Содружеством, или — снова в огонь гражданской войны.

— Или мы попытаемся наступить на зелёный алайский хвост чужими ботинками.

— О чём ты? — нахмурился генерал.

Он уже устал от моих версий. Странные они у меня.

— В нашем мире есть и третья сила, — начал я осторожно. — Я должен пообщаться кое с кем на корабле Локьё, но не с ним самим.

— Твои мифические «белые люди»?

— И Земля. Но ей, похоже, на нас плевать, раз они отозвали своего резидента. Колин последнее время не мог связаться с инспектором Джастином. Значит, остаются только белые люди.

— Нет, — качнул головой Мерис, — Локьё не отпустит тебя. Если военные действия возобновятся, ты станешь слишком большой занозой в его старой заднице. И подходящим кандидатом в заложники.

— Думаешь, Локьё решится меня арестовать?

— Не исключено. Торговаться с помощью твоей тушки будет непросто… С нами. Но не с алайцами. Те кое-что просили у меня за твою голову. Плюс — убрать тебя с арены боевых действий — вообще выгодное решение. Уж больно ты непредсказуем. Ты пойми, Колин хорошо знал синего эрцога, знал, в каких вопросах можно ему довериться, а в каких — нет. Я лишен такого удовольствия: понимать, что аристократия прячет за своими высокомерными мордами. А в плане логики и идиоту понятно — на свободе ты Содружеству хуже пожара в библиотеке.

Я покачал головой с сожалением вспоминая про так и не разобранный по косточкам архив на Кьясне. А вдруг там Земля? Координаты или описание созвездий?

Я уставился на Мериса в упор:

— Мы столько лет работали над прекращением войны. Мы не можем вот так отыграть назад только потому, что ты не знаешь, можно ли рискнуть не самой стратегически важной пешкой. Ну, даже сдохну я, и что? Кому от этого будет холодно или жарко?

— Локьё недаром отправил запрос руками Энрека, ташипья ты голова… Ты доверяешь Коту…

— И что? Локьё хочет меня обмануть? Или наоборот дал понять, чем эта поездка мне может грозить?

— Не знаю, — застопорился Мерис. — Если это намёк на ваши общие проблемы, то…

— То шанс у меня есть! Как командир корабля, Келли тебя устраивает, я думаю? А о малой позаботятся эйниты.

— А если Локьё выдаст тебя алайцам?

— Ну, обеспечь меня надежным ядом, что ли? Хотя, думаю, обойдусь своим последним приобретением. Мне тут ядовитую книжечку подогнали. Буду читать на ночь.

Мерис задумался, глотнул зеленоватую перечную настойку — излюбленное пойло моего зампотеха, посмотрел жидкость на просвет.

— И как вы пьёте такую дрянь?

Это было согласием.

Я поднялся.

— Полетишь сейчас? — спросил генерал.

— Минут через двадцать. Мне нужно поговорить с техниками и решить одну маленькую формальность с Энреком.

Я не успел попросить у иннеркрайта трупы алайцев, а они нам были нужны для спектакля. Даром что ли у меня на корабле столько разведки?

Мерис кивнул, давай, мол, иди, и налил себе из другой бутылки. Перед ним их стояло шесть.

Я поскреб ногтем тыльную сторону запястья — пришивать пряжку к коже было не самым лучшим решением, чесалась, зараза, и я то и дело расчёсывал руку.

Встал. Нужно было спуститься вниз, на вторую палубу. Я просил техников сделать для Энрека хорошую портативную глушилку. Такую, чтобы в Содружестве не сообразили сразу, что это за хрень.

Энрек чего-то темнил, но это были его проблемы. Попросил — сделаем.

Когда я подошёл к дверям, мембрана дрогнула, но не подчиняясь сигналу с моего браслета, а пропуская Айима.

И тут же из коридора в капитанскую хлынула знакомая вонь, похожая на испорченный бигус. Я отшатнулся — запах был больно уж мерзкий, — а Айим шагнул внутрь.

В огромных руках десантник держал небольшой диванчик. Позади него стояли ещё два бойца, которым диванчика не досталось, хоть их и отрядили в помощь. Наверное.

Пока Айим вносил диванчик в капитанскую, сей предмет мебели казался декоративным. А вот когда поставил…

В Айиме больше двух метров роста, в плечах эта зараза шире меня, и если поймает вот так в охапку, может, уже и не вывернусь.

Редко стал заниматься. Раньше любил себя погонять с десантом. А сейчас всё времени нет.

Да и с кем гонять? У меня и десанта-то регулярного всего два взвода. 80 голов, четыре тяжелые шлюпки и антураж — дроны огневой поддержки с ЛМБ — непилотируемыми машинами десанта, теми же дронами, только без мозгов.

Мне больше не надо для локальных задач. А для грунта мы набираем десантников на месяц-два, чего их на корабле задарма кормить?

Пока я размышлял о своём, Айим плюхнул свою ношу посреди капитанской. Стало ясно, что диван совсем не декоративный, а здоровенный, зелёный и от него воняет тем специфическим, что ни с чем не спутаешь! Не бигусом! А сырым алайским мясом!

Я пригляделся и выругался. Диван был реально обшит сырой алайской кожей и истекал сукровицей.

— Вы чего, охренели, в капитанскую эту вонь тащить⁈ — заорал я. — Кожу надо сначала сушить, потом мездрить! Какого Хэда вы опять сотворили? Вы что, в сети посмотреть не способны, как кожу выделывают⁈

Айим глядел на меня с легким недоумением, он был привычен к моим вспышкам. Но двое бойцов помоложе решили, что началось страшное.

Они в ужасе подхватили диванчик, не поделили его, уронили…

Диванчик шлёпнулся на тонкие ножки, ножки отвалились и разлетелись по капитанской.

— ……! — креативно выругался Мерис, поднявшийся с ложемента на шум.

— Сняли! — объявил Дерен, вышагивая из-за спины Айима. — Спасибо, капитан, очень натурально получилось.

Пока я набирал в грудь очередную порцию воздуха, керпи смылись и утащили диван.

Трупы алайцев-то они откуда достать успели?

— И что это было? — спросил Мерис, запинывая ножку дивана под пульт.

— Мои развлекаются.

— А зачем?

— Да я сам приказал. Забыл. Пойдём, я тебя провожу. С Энреком, видимо, мне уже говорить без нужды. Я потом с ним. Когда прилечу после папы. Давай ты первый, а следом и я.

Мерис хмыкнул на моё «когда прилечу», но портить мне настроение не стал.

Усадив генерала в шлюпку, я выяснил у Келли, что два алайских тела в холодильнике лежат ещё с Плайты. Медик их сугубо любил и никак не решался расстаться.

Дерен его хозяйство разграбил, и пока мы с Мерисом юзали тему войны, бойцы под руководством Келли кое-как обтянули диван сырой алайской кожей, не удовлетворились объёмом экшна и решили доснять финал непосредственно в капитанской.

Надеюсь, у них получилось. Орал я так, что стены вибрировали.

Проводил Мериса и хотел поесть, но Энрек сбросил ещё одно сообщение: «Срочно!». И слегка поменявшиеся координаты.

Я вдруг ощутил, как время затикало.

Переоделся для прыжка, взял с собой парадный китель, всё-таки «Леденящий» — жутко помпезный крейсер, хочется хотя бы иногда соответствовать. Буду чёрным пятном на их белоснежной репутации…

Вспомнил про Леса, про то, что хорошо бы ему привезти подарок.

Вот только — какой?

Что-то, что напомнило бы ему обо мне? Может, реально больше не свидимся.

Я открыл сейф. Сверху лежал какой-то пакет. Я развернул его и разумеется наткнулся на ядовитую книгу, подаренную Дерену Эберхардом.

Вот же зараза!

Открыл и замер в недоумении. Книга была испорчена. Почти на всю толщину страниц в ней была прорезана аккуратная треугольная дырка. Достаточная, чтобы сунуть туда инфокристалл, например.

Дерен меня обманул, и в книге было послание от пацана?

Или он сам тут дыру пропилил. Но зачем она?

Я прикинул, что бы ещё можно туда впихнуть. Нет, только инфокисталл, а кристалла у меня…

Я обозрел свои сокровища и нашёл этот самый кристалл. Сапфир.

Абио подарил мне его явно зачем-то. Вот пусть Лесу и достаётся, раз он у нас теперь воспитанник эрцога. Почти по теме будет. Дорогой красивый подарок, связанный с его новым домом.

Я взял кристалл и примерил к дырке. Входит, хэдова бездна…

А что книга ядовитая, то так даже прикольнее. Отдам Элиеру. Ну или вопьюсь в неё зубами, когда Локьё пригрозит меня утилизировать!

Я рассмеялся в голос. Сунул сапфир в книгу, книгу снова в пакет. И руки на всякий случай помыл.

Подошёл к двери. Обернулся.

Точно. Расспрошу Элиера, что там за яд. Интересно ж придумали, гады. Ещё бы Дерена успеть тряхнуть по дороге, чтобы спросить, откуда в книге взялась эта дырка?

А может, в ней и был когда-то кристалл с ядом? А потом самоактивировался от старости? Испарился?

Может, так раньше и убивали? Открываешь, а книга: пффф! А эта — просто старая и давно превратилась в сувенир?

Я вышел в коридор, и мне вдруг там не понравилось. Какая-то непривычная гулкость разбудила в подсознании паранойю и её химер.

Как-то уж больно тихо было вокруг. Дежурного из капитанской я сам выгнал. Но и дежурных на развязке коридоров — тоже не торчало. И шагов нет. Если патрулируют, то слышно.

Что они опять творят, эти керпи? Засаду где-то устроили? Кино доснимать будут с моим трупом, охреневшим от их самодеятельности?

Или… Тоже не хотят, чтобы я летел в лапы к Локьё, и решили мою шлюпку вручную к нему не пускать?

История двадцать восьмая. «Бунт» (окончание)

Открытый космос, «Персефона»

Предчувствие меня почему-то не обмануло.

В ангаре поджидала целая толпа, голов в двести, возглавляемая бледным от неожиданно свалившейся ответственности Мличем.

Я, не обращая внимания на этот самостийный митинг, пошёл напролом, дожидаясь, пока мне конкретно заступят дорогу.

Только тогда бросил:

— По какому поводу собрание?

— Дерен рассказал, что будет, если ты полетишь, — Млич попытался смотреть мне в глаза, но не сумел и съехал на подбородок.

А вот Неджел чуть качнулся назад, но на ногах удержался, когда я на него зыркнул.

— Совсем охренели! — не сдержался я.

— Капитан, — поднял взгляд Ален Ремьен, тоже бледный, с синевой вокруг воспалённых глаз. Тихий, надёжный, не очень прозорливый парень. Таким был когда-то и я. — Не надо лететь.

Он обезоружил меня. Давить на безобиднейшего Алена означало тут же и покалечить. Я притормозил, успокаивая разыгравшееся воображение.

Огляделся. Тут были практически все пилоты, десяток бойцов давно и хорошо меня знавших, офицеры, кроме Келли. Даже Гарман усердно таращился и хлопал белёсыми ресницами.

— Я не понял, это что тут за цирк? Карцер там не закоротило?

— Карцер не резиновый, — огрызнулся Млич, глядя мимо меня. — Никуда ты не полетишь!

Я медленно вдумчиво выругался и сконцентрировался на дыхании. Нет, заводиться нельзя. Не тот случай.

Ребята забузили не спонтанно, акция была спланированной. Так же спланированно её надо и разгребать. Подавить раздражение и изобразить его же.

Как хорошо-то, что Мерис уже свалил допивать к комкрыла. Не хватало ему ещё и это увидеть.

— Так! — взревел я, но просто голосом, не на нервах. — Успокоились все! Что вам этот отморозок наговорил? Где он?

Дерен раздвинул Айима и Неджела, прикрывающих его собственными тушками, и вышел пред мои неясные очи.

— Ну? — спросил я.

— Вам нельзя на «Леденящий», — Дерен глаз не отводил. С этим керпи мне редко удавалось выиграть в гляделки. — Я знаю, что мне вас не остановить. Я говорил парням, что задерживать вас бессмысленно. Они меня не слушают.

Как же, не слушают. Прямо в рот смотрят!

— Капитан, — вклинился Тусекс. — Мы тебя на лицо забыли! Ты знаешь: на флоте бывали бунты команды против капитана. Мы не в плане забунтовать…

Я поднял обе ладони, останавливая его. Тему бунта лучше вообще не поднимать, во избежание домыслов и последствий.

— Парни, я опаздываю. «Леденящий» сменил диспозицию. Чтобы добраться вовремя, мне нужно лететь прямо сейчас. Я вернусь, и мы всё это обсудим.

— Ты не вернёшься! — отрезал Млич. — Я верю Дрену. Да и ты ему веришь. Кого ты хочешь обмануть? Какое тебе дело до этой войны? Разведчики говорят, что теперь мы победим. Что тебе ещё надо?

— Да ты понимаешь, что это будет за победа, д… убина ты с глазками? — я вовремя извернулся, чтобы не перейти на нецензурщину.

Часы внутри тикали всё громче.

— Но это же твои эйниты учат, что во Вселенной нет добра или зла! И невозможно совершить однозначный поступок! Выиграть всё равно никто не сумеет! Какая разница, кто победит? Война закончится!

— Мы успеем эвакуировать с Кьясны эйнитскую общину, капитан, — влез Неджел. — Никто из твоих не пострадает!

— Это война, кэп. Чья-то погибель, чей-то проигрыш. Выигрывать — оно по любому приятней!

— Ты же ничего не изменишь! Что толку сдохнуть, Хэд знает за что?

— Первое дело капитану отвечать за свою команду. А команда у тебя — здесь!

— Вы не имеете права так поступать, кэп!

Шум голосов слился в единый гул, заглушив на долю секунды даже ход времени.

Я понял, что глохну от всего этого. Теряюсь в пространстве и времени.

— Тише, ребята, — сказал я. — Тише. Не нужно так громко. Я должен лететь именно сейчас. Именно потому, что ценю каждого из моей команды. Шанс есть всегда. Даже тогда, когда нам кажется, что нельзя уже ничего изменить. У меня есть план. Он ненадёжный и абсурдный, но… уничтожив противника, мы просто делаем шаг навстречу следующей войне. И противник придёт, раз шаг сделан. И так будет, пока мы не перебьём друг друга. Сейчас у меня ещё есть шанс это предотвратить.

— Что за план? — спросил молчавший всё это время Рос. Разведка, блин.

— Хьюмо, имей совесть?

— Зачем она мне? — ответил пилот в лоб. И взгляда тоже не отвёл.

— Ну, хоть что-то ты можешь объяснить? Хотя бы вчерне? — влез Млич и быстренько получил от меня по мозгам.

Отшатнулся, потирая лоб, но его тут же «сменил» Дерен.

— А если я спрошу? — поинтересовался он.

Лейтенант понял, что я сейчас проделал с навигатором. Он раздражал нарочно, вываживал. А злиться было нельзя.

Над такой большой группой, учитывая способности Роса и Дерена, я просто так контроль не возьму. И он меня подсёк, поймал на эмоциях, и тащит, как рыбу, чтобы я дернулся и глубже сел на крючок. Вот хэдова бездна!

— А тебя я отправлю комкрыла в индивидуальной капсуле, как буйного!

— Прямо сейчас? — уже с откровенной улыбкой спросил лейтенант.

Я всё-таки дернулся. Один ноль в его пользу.

— Парни, ну вы же не дети, в самом деле, — отыграл я назад. И даже улыбку наклеил. — Есть планы, которые команде знать не положено. Может, мне ещё устав процитировать? Какая муха вас всех покусала?

Я успокоил дыхание и почувствовал, что вместе с ним выравнивается и общий эмоциональный настрой в ангаре. Вроде мои керпи чуть успокоились.

Ещё раз зацепил всю эту бурлящую эмоциями тяжесть и качнул, выравнивая через себя.

— Давайте так: сейчас я ничего не имею права вам говорить. Вернусь и, если всё срастётся, постараюсь отчитаться в какой-нибудь доступной форме.

Дерен отрицательно покачал головой.

— Это ты зря, — нахмурился я. — Мне нужно, чтобы вы в меня верили. Потому что иначе погибнет всё самое ценное в нашем мире. То лучшее в человеке, что на Экзотике собирали по крупицам. Собирали тысячелетия. Все вы были в увольнительных на Кьясне. Вы должны понимать, о чём я. У нас нет, и, может быть, никогда не будет таких свободных городов. Если я не сумею… Но я сумею. И вы мне поможете! Дерен!

— Да, капитан.

— Ты заварил всю эту кашу, ты и должен всех успокоить. Что бы там тебе ни померещилось — я не самоубийца. Шанс есть, но это очень маленький шанс. На время моего отсутствия — ты — старший дежурный офицер! И ты сейчас прекратишь эту самодеятельность, а я сделаю вид, что не заметил её!

Я обвёл глазами элиту верхней палубы и вздохнул: выросли парни, тоже хотят чего-то там знать. А знание всего лишь расширяет границы непознанного, толку-то в нём?

— Ты меня понял? — уточнил я, пристально глядя на Дерена.

— Да, капитан.

Он подчинился легко. И подвоха я не ощутил.

Но что тогда тут было? Сначала завелись с пол-оборота, керпи полосатые…

Выяснять не было времени.

— Давайте прощаться, что ли? — вздохнул я и обнял Дерена, заодно сканируя его эмоциональный фон, как учили эйниты.

Пилот был спокоен! Наваждение какое-то…

Хэд! Теперь я точно опаздываю!

Открытый космос, «Персефона»

Видеоотчёт

— Мы задержали его, — констатировал Дерен, когда капитанская шлюпка, вибрируя, поднялась на магнитной подушке к первому шлюзу.

— И что это даст? — спросил Неджел.

— Надеюсь, хоть что-то, — прошипел Млич, растирая виски. — Это не капитан, это какой-то болевой вирус, укушенный алайцем.

— Теперь события изменятся? — вклинился Гарман.

Бледный, дрожащий. Вот уж кто не был приспособлен к психическому давлению такой силы и диапазона.

Дерен обнял его за плечи.

— Главное, сам теперь успокойся. Ты — молоток. Всё правильно сделал.

— Что дальше-то делать? — Эмор был бодр и весел.

На «Ворон», а потом и на «Персефону», его взяли совсем мальчишкой, и капитана он привык воспринимать как погоду.

Лейтенант Дерен молча мотнул головой, обожди, мол, и повёл обвисшего на нём Гармана к шлюзу. Следом потянулись остальные.

— Нет, ну что-то же надо сейчас? — ворчал в спину лейтенанту Тусекс.

— Вальтер? — окликнул Рос. — Пусть в медотсек десантники сбегают? Ты тут нужен.

— Да обойдёмся без медотсека, — отмахнулся Дерен. — Щас всё нормально будет.

— Вы бы, это… Того… В рубку толпой не валили бы? — вклинился с засветившегося над дверью голоэкрана Келли. — Я вам в общей кресла все это… Туда…

— Господин дежурный офицер, — обратился к Дерену палубный. — Вы просили напомнить про разведгруппу. В карцере. Можно выпускать?

— Выпускайте. Но средства спецсвязи пусть полежат в сейфе. А разведчиков — под наблюдением в общую каюту.

— Далась капитану эта война, — буркнул Неджел, провожая глазами спину дежурного. — Какого, вообще, Хэда мы-то во всё это влезли?

— Да достало уже, потому и влезли!

— Кэп считает, что команду ничего не касается!

— Прекратить базар! Мы это уже обсуждали, — отрезал Дерен. — При сегодняшнем раскладе трибунал будет для всех курорт! Потому всех сомневающихся попрошу под арест по собственным каютам! Спецбраслеты — сдать! Раньше надо было жалеть.

— Да не жалею я! — огрызнулся Неджел. — Обороты сбавь? Я не мальчик, с полдороги не возвращаюсь.

В общей каюте, такие помещения на крейсерах называют и общими залами, и кают-компаниями, бунтовщиков ждали эйниты во главе с Тоо.

Если раньше центром притяжения в группе эйнитов были девушки, то теперь роли поменялись. Девушки уступили главенство парням. Делание — это мужское, а девчонкам потом лечить, разгребать и уравновешивать последствия.

— Получилось? — спросил у Тоо Тусекс.

— События сдвинулись во времени, — тихо сказал парень.

Он был бледен, тёмные волосы прилипли ко лбу, но не от страха, а от внутреннего усилия. Те, кто пришли в общую каюту, хорошо разбирались в таких вещах. Им случалось потеть и от страха, и от сосредоточенности. Не спутаешь.

— И что? Колись уже? — поторопил Неджел.

— Капитан не успеет поговорить с Локьё наедине, а значит, его увидит «зелёный» эрцог, Симелин, — пояснил Тоо. — Но этого мало. Нужно предпринять кое-что ещё.

— Ну, так командуй! — выдохнул Млич и поморщился от звука собственного голоса.

— Подойди к девочкам, они снимут боль, — кивнул ему Тоо. — А я пока чуть-чуть подумаю…

— А мы? Мы-то что? — Неджел смотрел на всё входивших и входивших в общую каюту парней — бойцов, палубных, техников.

В ангар пошли не все. Многие парни побоялись, что не выдержат вспышки капитанского гнева. Но сейчас они спешили снова присоединиться к костяку.

Их не волновало, что диванов и стульев не хватит. Вставали сначала возле стен, а потом уже где придётся, обступая эйнитов и инициативную группу — Млича, Роса, Неджела, Дерена и ещё пару десятков первых пилотов.

— Не дёргайте Тоо, — предупредил Дерен. — Это — другой принцип мышления. Включённый. Он думает не так, как вы это понимаете. Ему нужен покой. Вы же видите, он нервничает.

— Я? Вижу? — обалдел от такого доверия Неджел.

— А почему нервничает, Хэд его возьми? — расстроился Туссекс. — Он не хочет, что ли?..

— Ты бы уже помолчал, а?

— Тихо! — Дерен поднял не только голос, и Млич опять схватился за голову.

Вновь прибывшие бойцы вставали всё ближе к эйнитам. Йтан нахмурился, поднялся на ноги, и от него шарахнулись.

Тоо поднял ладони, успокаивая собрата по мастерству давить на чужие мозги.

— Дерен, Йтан — не надо. — Он обернулся к своим, так и сидевшим тесным кружком. Улыбнулся. — Я преступник, уважаемые братья. Я делаю сейчас то, что меняет естественное натяжение нитей причинности. Но делаю пока символически, вмешиваясь только в текущую реальность там, где она позволяет мне это почти без усилий. И я должен решить, затронет ли моё преступление и вероятностные слои.

Эйниты не обрадовались, выслушав его. Но и не возражали. Видимо, они успели договориться, что в праве делать Тоо своим кругом.

Тот ещё раз призвал собравшихся к тишине.

— Тише. Мне нужно помолчать сейчас.

— А нам что делать? — начал Эмор, и Рос влепил ему подзатыльник.

Тоо вздрогнул, словно ударили его, прикрыл глаза и замер. Было видно, как вздымается под тонкой белой рубашкой грудь, вздуваются на висках вены.

Рос показал кулак открывшему было рот Мличу.

Минуты бежали.

— Попробую, — выдавил, наконец, Тоо. — Попробую, как человек. В храме будут мной недовольны, но это не так страшно, как жертвенная сдвижка причинности. Если я вмешаюсь в причинность и замкну круг жертв, меня не просто выгонят из общины… Каждая жертва порождает последующую… — Он распахнул глаза, и, глядя сквозь армированную стену ангара, произнёс. — Ищите своего человека на «Леденящем». Человека, которому можно будет доверять. И такой же человек чуть позже будет нужен нам на Э-лае.

— Девица алайская подойдёт? — спросил Рос.

Тоо кивнул.

— А что значит, «как человек»? — спросил Дерен.

— Мы совершим некоторые действия физически. И физически попробуем провести аналог пространственной сдвижки.

— Но… — Дерен открыл и закрыл рот.

— Изменение реальности крайне опасно, — помог ему Рос. — Так говорят в храме.

— Менее опасно, чем изменение причинности.

Дерен покачал головой.

— Нужен кварковый бульон, как на полигоне.

— Да, — кивнул Тоо. — Но можно и так. Полигон сейчас нестабилен. Там легко можно вызвать нужные изменения пространства.

— Бешеный риск…

Тут уже дошло и до Неджела, и до Туссекса, и для тех из первых пилотов, кто не потерял сознания в тот момент, когда «Персефону» протащило через изменённую реальность.

Тогда реальность изогнулась сама, не давая завязать узел причинности между Э-лаем и маленькой группой юных эйнитов. Разрушительный узел. Грозящий целой пирамидой бед, прорастающей в вечность.

— То есть мы должны собрать природную наглость, вывалиться на алайский полигон, и когда его заглючит, изменить физические параметры встречи Агжея и Локьё? Не трогая причинных узлов, — подвёл итог Дерен.

Тоо кивнул:

— Ты упрощаешь немного, но зато говоришь понятно. Да. Мы физически выйдем на полигон. В шлюпке. Реальность там нестабильна, будет несложно вызвать её изменение.

— А какого-то другого выхода нет? — спросил Рос.

Он тут лучше всех понимал сложность попадания на шлюпке в кварковый бульон с полной потерей связи и навигации.

— Этот — минимизирован по последствиям, — Тоо ласково провёл пальцем по чёрной змейке храмового браслета на запястье. — Самое худшее, что может случиться — мы погибнем. Всего лишь. А если получится, мы изменим события, но не причинность, а значит — отката не будет. В какой-то момент и Локьё, и Симелин станут пешками в наших руках. Нужные слова будут сказаны. Иначе погибнет не только Агжей, но и весь наш мир.

— А без отката эрцоги не смогут потом отыграть обратно, — задумчиво добавил Дерен.

— Даже если погибнем? — уточнил Рос.

— Да.

— Почему погибнем? — удивился Эмор.

В гибель он пока не верил вообще.

— Останемся в «бульоне», — пояснил Рос. — Не сумеем из него выбраться.

— А почему?

— Бульон — момент голой допричинности, — пояснил Дерен. — Там не существует пространства и времени. Там нет ничего. Точка и всплеск. В каком-то смысле мы останемся там навечно. Будем постоянно переживать свою гибель. Как кот Шредингера — не живы, и не мертвы.

— То есть сразу два состояния?

— Да. Момент «до». До причины нашей гибели или выживания.

— Вот бы ещё пенсию выплачивали каждый день за такую погибель, — развеселился Туссекс. — Ведь всё время подыхать будешь! Значит и платить надо всё время!

— Она ему за муки заплатила!

— Фигня шутка, — усмехнулся Рос. — Но парадокс красивый.

— Но как это?

— Да Хэд его знает.

— Парадокс наблюдателя. — Дерен активировал голограмму из учебника по навигации. — Даже если тела наши вынесет потом в Риманово пространство, очередной кварковый шторм будет снова и снова порождать состояние нашей личной локальной реальности между жизнью и смертью. Может, мы будем даже ощущать это умирание. Может, нет. Я не знаю. Такого не делал ещё никто.

— А кто полетит?

— Посчитаемся?

— У меня кубик есть!

— Нет, — отрезал Рос. — Без вариантов. Полетим я и Дерен. Сейчас соображу, кто ещё.

— А может, кубик, а?

Пилоты оживились, шаря по карманам и разыскивая что-то, пригодное для жребия.

— Ща я вам кину, — Рос прошёлся глазами по наряженным и деланно весёлым лицам. — Я полечу с Дереном. А с Тоо…

Он задержал взгляд на Туссексе, но мотнул головой. — Неджел и Эмор!

— Ну, слава Беспамятным, хоть сдохну, а то кэп башку оторвёт, — с облегчением выдохнул Неджел.

Каюта взорвалась хохотом. Смеялись даже эйниты, столько показного облегчения было в голосе лейтенанта.

— Я тебе сдохну, шутник хэдов! — Росу шутки про смерть всегда казались дурной приметой.

— Если выживем — победителей не осудят. Если нет — тем более не наши проблемы. — Дерен посмотрел на спецбраслет и активировал режим отсчёта времени. — Всё, парни. Время пошло. Повторяю задачу. Первый этап — связаться с «Леденящим». Нам нужно, чтобы при разговоре капитана, Локьё и Симелина присутствовал личный врач эрцога. Второй этап — Э-лай.

— А что там нужно?

— Нужно сфальсифицировать доказательства того, что наш капитан и есть тот человек, который недавно похитил алайскую девушку. Алайцы должны быть уверены, что у них точно есть нужные параметры его мозга. Пусть девушка опознает его лишний раз на глазах у отца.

Пилоты раздвинулись, пропуская Дерена с Росом к разведчикам.

Тех усадили в угол и в обсуждении слова им не давали. Но сейчас они могли помочь, если согласятся влиться в этот необычный бунт.

Дерен уставился на ушастого аналитика. Тот поперхнулся, закашлялся мучительно, до слёз.

— Что вы скажете, Кетрик? — спросил Дерен. — Глава группы аналитиков — вы. Нам нужна ваша помощь по Э-лаю.

— А…

— А генералу докладывать не нужно, — подсказал Рос.

— Но что это изменит? — Кетрик озирался испуганно, но это не означало, что он сдался.

— Это повлияет на глубокую причинность процессов. Нам нужно минимально задеть нити. Чем меньше заденем, тем больше будет шанс у пилотов и Тоо выжить.

— Ну, если так… — Кетрик оглянулся на своих. — Я… Я сделаю. Девчонка влюблена в Шэна, как кошка. Я с вами! — Он встал. — Остальные пусть решают за себя сами.

История двадцать девятая. Кома

Открытый космос, «Леденящий»

Я опоздал.

Я понял это, поднявшись из ангара «Леденящего» в центральный коридор верхней палубы.

Обычно здесь очень даже просторно, и можно полюбоваться на фонтан. Но сегодня солнечный ветер принёс фантастически много народа.

Кипенно-белые парадные кители офицеров «Леденящего» терялись среди зелёной и золотистой формы других домов, яркими пятнами вспыхивали штатские фракинги и смоуки.

Лица древние и молодые, полные и костлявые, тёмные от загара и голубовато-белые, среднеаристократические. Аристократов уровня Локьё или Имэ я не заметил, они ходят со свитой, но выбеленных лиц и навороченных причёсок было довольно много.

Я попал в сплошной человечий поток из военных и штатских.

Куда идти я помнил, но пришлось бы проталкиваться, а это считается здесь невежливым.

Остановился у фонтана с девизом корабля на стене, чтобы осмотреться и выбрать менее загруженное ответвление коридора.

Я был в чёрном парадном кителе, в руках книга, просвечивающая через герметичный пакет. В сумме это хорошо выделяло меня из толпы — пёстрой, шумной и слишком беспечной. Экзоты ещё не понимали, что война неизбежна.

Кто-то окликнул меня: «Господин Пайел?»

Я обернулся и увидел ординарца Локьё, Лиддона.

— Пройдёмте со мной, — кивнул он мне и пошёл вперёд, даже не ответив на моё приветствие.

Он говорил со мной по-имперски, но форма приглашения была обезличенно-отстранённой. Лиддон словно бы перестал видеть во мне знакомого человека, отморозился, как у нас говорят. Да, Мерис был прав, мне тут совсем не обрадовались.

Лиддон отвёл меня в огромную гостевую каюту. Пустую, несмотря на обилие на крейсере чужаков. И, словно бы по рассеянности, уходя запер дверь.

Вот так. Поскрёб ногтём кожу возле пришитой на запястье бляшки. Зуд периодически усиливался, и сегодня я опять расчесал руку до крови.

Хэд! Одёрнул рукав, и ощутил, как согрелся браслет, принимая шифрованный сигнал. Как некстати…

Пришлось вытаскивать наушник, снабжённый звукопередачей от микродвижений лицевых мускулов. Говорить вслух я здесь опасался. Наушник тоже раздражал — но из двух зол…

— Привет, капитан! Знаешь свежий анекдот про алайцев? — услышал я весёлый голос Драгое. — Гонят как-то два «крокодила» грузовик в центральные сектора. Видят — имперский торговый корабль. Пфф! «Однако, титан». Видят — торговец Содружества. Пфф! Пфф! «Рабы для погрузки, однако». Видят — алайский торговец. Пфф! Пфф! Пфф! «Однако, документы на груз».

«Смешно», — сказал я одними губами.

— Да ну? А чего сигнал от тебя такой кривой? Ты где гуляешь? — в голосе Драгое мелькнула настороженность. — Два часа назад ты был… — он явно тестировал сигнал через картпроектор. — Знаешь, что я тебе скажу? Вали-ка ты оттуда как можно в темпе! Документы на груз уже есть!

Драгое отключился. Он явно хотел предупредить меня о том, что алайцы уже подписали какие-то бумаги с нашим руководством.

Весёлого в этой новости было мало, но я улыбнулся.

Я знал, что капитаны сливают друг другу информацию, но раньше не входил в их «позолоченный» круг. Однако Драгое меня отыскал не только для того, чтобы анекдот рассказать. Капитан «Ирины» всегда мне симпатизировал, а теперь решил, что имеет право и опекать.

К сожалению, я не мог послушаться дружеского совета. Без сомнения доброго, но в этот раз я не по глупости заявился на «Леденящий». А то, что попытаюсь сейчас сделать, не сможет и Хэд.

Никого из наших вот так, запросто, не допустят к Локьё. А завтра, может, и я уже не прорвусь.

Вошёл Лиддон.

— Вас примут. Идите за мной.

Мы снова очутились в пёстром от разноцветных кителей коридоре.

Корабль бурлил. Потоки людей встречались, возникали водовороты. Нас едва не толкали, что для экзотов было близко к неприличному поведению.

Впрочем, для меня столпотворение на корабле командующего было как раз привычным. У комкрыла случалась такая толкотня, что приходилось включать домагнитку. Так что, считай, повезло с обычаем местных держать дистанцию — защиты на мне сегодня не было, оружия тоже не брал — не тот случай.

Когда мы свернули из центрального коридора к капитанской — человеческая река обмелела.

Гости ещё попадались, но лишь на развязках коридоров, малыми группками.

Мы подошли к капитанской, где по традиции обитал Локьё, хотя у «Леденящего» был ещё один, «технический» капитан. Проникли в «предбанник» — этакий аналог приёмных в кабинетах чиновников.

Карауливший там дежурный был при оружии и «доспехах». Он сначала вызверился на Лиддона, проверяя его сканером, а потом прицепился ко мне.

Ничего не нашёл, конечно, но книгой заинтересовался сугубо. Помня, что её опасно разве что жрать, я достал раритет из пакета и сунул ему под нос, посмотри, мол, сам.

И предупредил шутливо:

— Только будь осторожен, она ядовитая.

Зря я так пошутил.

Дежурный уставился на меня, как змея на лягушку. Заорала сирена. По коридору застучали тяжёлые ботинки охраны.

Я только плечами пожал: какая сирена? У него же сканер в руках? Он что, тупой?

Пока охранники в полутяжёлых доспехах, прижав меня к стене, проводили дополнительное сканирование, в предбанник проник массивный лысый старик в зелёном камзоле, обмотанном блестящей мантией, и шагнул в капитанскую, даже не заметив меня и охраны.

Охранники тоже его показательно «не заметили». Они завершили сканирование, обозвали дежурного идиотом, но…

Моё место в капитанской уже было занято.

Дежурный попросил меня обождать в предбаннике. И с неохотой пояснил, в ответ на мой вопросительный взгляд, что эрцога Дома Сиби почтил визитом эрцог Дома Ильмариина, достопочтенный Симелин, и остановить его он никак не мог.

Я сел в белоснежное кресло. Дежурный предложил мне чаю.

— Не стоило так шутить, — сказал он извиняющимся тоном.

— Да я не шутил. Это же какой-то ваш раритет? Гачжи. Книга последнего чего-то там? Она и была когда-то ядовитая, просто выдохлась от старости.

— О, — удивился дежурный. — Это действительно книга последнего откровения? Настоящая?

— Вроде, да, — кивнул я.

— Вы привезли её в подарок?

Пришлось ещё раз кивнуть. Не пояснять же, что не для Локьё. Да и не книгу я дарить буду, она не моя, а кристалл, что внутри.

Кстати, сканер охраны не засёк даже следов яда. Видно, Дерен был прав — игрушка давно выдохлась.

— Дорогая, наверное? — почтительно поинтересовался дежурный, разглядывая книгу, но не решаясь попросить подержать. — Их уже лет двести не делают.

— Может, и дорогая. Я не спрашивал.

Дежурный вдруг сделал стойку и кинулся в капитанскую. Наверное, эрцог позвал его.

Мембрана дверей разошлась и до конца не закрылась. Лиддон мешал ей, суетясь рядом, а на него она срабатывала автоматически.

— И мы слишком поздно учли в этих схемах Э-лай! — донёсся до меня голос Локьё. — И жадность имперского Центра!

В ответ ему раздалось неразборчивое:

— Не… бур-бур-бур… знали.

— Но узнали, в конце концов!

— Это предатель Имэ! Его шпионы просто кишат кругом! — Голос Симелина приблизился. У него был глубокий, но какой-то «глухой» баритон.

— Ну, не-е-т, — протянул Локьё. — Имэ не мог знать о свёртывании испытаний дискретной модели веерного разведения пластов! И о сути неудачных экспериментов, кроме нас двоих, не мог знать никто! О сути! Значит, кто-то из нас, а, Бакки? Кто, скажи мне? Кто так сердечно любит зелёное небо Э-лая? Где граница между посвящённым и продажной сволочью⁈

Эрцог шагнул в предбанник, а следом вывалилась туша Симелина, зелёного эрцога.

Локьё знал, что я ожидаю визита, а вот зелёный эрцог, не заметивший меня в первый раз, уставился как на воскресшего мертвеца.

— Что тут делает ОН⁈ — взвизгнул Симелин. От отвращения при виде моей физиономии челюсть его длинного рта опустилась вниз, обнажая ровные мелкие зубы. — Мы же договорились — больше никаких имперских контактов!

Запястье зачесалось просто невыносимо. Я неловко скользнул по рукаву, маскируя не очень приличное движение.

Рукав задрался, и Локьё уставился на бляшку с мордой медведя в коросте запёкшейся крови.

— Он?.. — спросил Локьё, но не Симелина, а словно бы самого себя. — Голос его звенел готовой лопнуть струной.

Взгляд эрцога скользнул с моей руки на лицо. Мы встретились глазами и… Струна порвалась.

Я отшатнулся. Пространство завибрировало, перегреваясь, но Симелин и этого не заметил.

— Окажу-ка я тебе услугу! — прошипел он, не отрывая от меня неприятного взгляда блестящих выпуклых глаз.

— Он не готов, Бакки, — с трудом разжал губы Локьё. Они его не слушались.

— К визиту в Дом Беспамятных нечего особо готовиться, — осклабился Симелин. — Эта личинка бгадтта сейчас лопнет от неположенных знаний.

Локьё хотел ответить ему, но замер. Взгляд его затуманился, стал слепым и беспомощным.

— А ну, смотри в глаза! — приказал Симелин, и моя голова сама дёрнулась на его голос.

— Эве? — донёсся до меня шёпот Локьё.

Но видел я уже только зелёного эрцога. Погружался в него, как в воду. Дыхание стало поверхностным, словно воздуха становилось всё меньше.

— Это ч у в с т в о, и имя ему у с т а л о с т ь, — медленно начал Симелин. — И я ощутил, как сердце дёрнулось и повисло в груди. — С м ы с л а нет, и не существует боли…

Зелёный эрцог протянул руку, и я понял, что он сейчас так же неспешно, как наползали слова, вынет из меня сердце и остановит его.

Локьё я видел лишь боковым зрением. Мутно. Как сквозь толщу воды.

Он перевёл взгляд с моей руки на длань Симелина, дотронулся до вспотевшего лба. И вдруг взревел:

— Канис!

Я вздрогнул, и сердце ударилось о рёбра, разрывая грудную клетку бешеным стуком.

Кажется, я упал: каюта крутанулась и уставилась на меня люминосферами потолка.

— Врача! — крикнул Локьё, но не наклонился ко мне, а продолжал орать: — Это ты не выйдешь отсюда, если не поклянёшься мне Беспамятными!

Я приподнялся на локте: он кричал на Симелина.

Губы зелёного эрцога кривились в беззубом оскале. Лицо его казалось мне мордой гигантской жабы.

— Клянусь, это не я! — квакнул он.

Мембрана дверей, ведущих в коридор, вздрагивала — кто-то пытался отрыть её снаружи.

В коридоре закричали, послышался топот знакомых магнитных ботинок охраны. Загоняли сегодня парней…

— Что с тобой, Аний? — Симелин улыбался, не понимая, что происходит. — Как ты мог подумать, что я способен предать тебя?

— Тварью! — вырвалось у эрцога Дома Сапфира. — «И перед лицом гибели мира мужчина остаётся мужчиной, а тварь — тварью»!

— Ты смеешь цитировать отщепенцев? — растянул дрожащие губы зелёный эрцог.

— Я? — возвысил голос Локьё. — Я — смею! Мой старший сын, Эвгерет, ушёл путями, которых нет! Слышишь, ты? Они всё ещё уходят! А тварь остаётся тварью! Отойди от него!

Он говорил не обо мне, но руку протягивал надо мной.

Дверь содрогнулась, затряслась, но не сдалась напору тех, кто рвался из коридора.

Дежурный не мог открыть — окаменел от страха, а Локьё видел сейчас лишь то, что вставало перед его внутренним взором.

Это было похоже на помешательство, но зелёный эрцог не понимал, что происходит и пытался взывать к разуму сумасшедшего:

— Да успокойся ты, наконец. Причём здесь твой сын? Это плебей! Имперский недоделок!

— Замолчи, Бакки! — губы Локьё словно брезговали словами. — Ты посмел поднять голос на кровь от крови наших Домов, на моего кровного сына!

Симелин выпучил глаза. До него дошло, наконец, что с эрцогом творится что-то неладное.

— Аний, приди в себя! Успокойся! Ты заговариваешься. Эвгерет ушёл семьдесят лет назад!

Разъехалась сдавшаяся дверь, пропуская медиков в белых халатах.

Словно грибы после дождя полезли со всех сторон охранники в цветах обоих домов.

— Вон! — приказал Локьё. — Пусть останется один врач, а все остальные — вон!

Медик склонился надо мной, загораживая лицо Локьё: такое же белое и яростное, как призрак возмездия из экзотианских легенд.

Потолок закружился, и если бы не медик, я потерял бы сознание.

Симелин недоуменно молчал, пока мне что-то кололи в вену. Потом пробормотал:

— Сожалею, что задел твою память неосторожными словами, Аний. Но и ты тоже должен понимать… — Он закашлялся, потянулся к прозрачному столику с напитками, подзывая его движением пальцев. — Нам не о чем больше говорить с Империей. Я не подумал, что он похож…

— О чём ты, Бакки? — хрипло спросил Локьё.

Кажется, он приходил в себя. А я и не слышал, что у него был сын.

— Да, некоторое сходство с Эвгеретом в нём, может быть, есть… — мялся Симелин.

— Нет никакого сходства! — отрезал эрцог Сиби. — Нет, — повторил он твёрдо, глядя на меня без зла и без сочувствия. — Мне померещилось. Это бывает теперь всё чаще. Приступы сами вспыхивают и угасают. Это пустые надежды, что он вернётся. Пустые надежды и… предатели. Вот и весь итог моей непомерно долгой жизни. — Локьё взял со столика с напитками салфетку, промокнул лицо. — Ты закончил? — спросил он медика. И возвысил голос. — Лиддон! Увести этого…

Дверь дрогнула, не дав ему закончить фразу, и я увидел Леса, ведущего под руку приветливо улыбающегося Домато.

Открытый космос. Алайский полигон

Считается, что второй пилот — дополнительные глаза и руки первого, но с Росом тяжело было летать и вторым. Особенно в боевых условиях.

Его манера пилотирования выносила мозг даже тем, у кого он был. А если соображалка хромала — лучше было не садиться. Пару минут потупить давал, а потом молча переводил второй пульт в режим дубля.

Дерену тупость никогда не грозила, но и таких сложных задач война перед ним ещё не ставила. Нужно было скрытно отделиться от «Персефоны», проткнуть нейтральную территорию с минимальными следами в магнитке и выскочить на секретный алайский полигон.

Козыри у них с Росом были — полигон был досконально изучен навигационными машинами «Персефоны». Но первая же ошибка могла стать последней.

Несмотря на всю панику на имперском и экзотианском Юге, война ещё не была объявлена. И само появление неопознанных шлюпок на испытательном полигоне Э-лая легко заменило бы спусковой крючок, попадись они что алайцам, что своим, что экзотам.

Потому Рос вёл двойку путями мелких контрабандистов, шныряющих через алайский сектор в поисках дешёвого йилана и наркотиков. А Неджел крепко висел у него на хвосте, так, что «след» обеих шлюпок сливался в непонятную прерывистую помеху.

Они нырнули прямо под брюхо «Персефоны», используя её массу для прыжка. Прошли восьмёркой астероидный пояс у дальней развязки. А на полигон вышли, опираясь на магнитный момент сразу трёх модулей.

Один был слишком мал, но Рос не зря провисел полчаса в пограничном нейтральном секторе, маскируясь у астероида, где было достаточно железа.

Пока Дерен ждал сигнала от Тоо, он считал, перегружая мозги навигаторской программы. И как только с соседней шлюпки прозвучало:

— Готовность сорок секунд!

Двоечка крутанулась, набирая скорость, и вывалилась прямо на полигон.

Здесь их должны были засечь при любом раскладе. Кроме… спланированного Тоо аномального состояния пространства.

Тоо не подвёл. Пилоты сразу поняли, что попали в нужное время и в нужное место.

Кварковый шум ворвался в наушники, заглушая шипение адреналина в крови, и, едва выйдя из зоны Метью, шлюпки растворились в небытии. Повисли в допричинном кварковом «бульоне» между временем и пространством.

Ход событий тоже закачался в этом бесконечном «ничто». Каждое из них было здесь вероятным и невероятным сразу.

Всего лишь правильно выбрать. А затем выйти на пару минут в точку обычного пространства Минковского, чтобы связаться с «Леденящим», и снова нырнуть в «бульон».

Открытый космос. «Леденящий»

— У тебя снова был приступ, Аний? — спросил Домато, делая дежурному медику жест удалиться.

Доктор выглядел ветхим, но бодрым. Было ли это маской? Этого я не знал.

Я уже стоял, хотя во рту было горько, а на душе невообразимо мерзко.

Этот зелёный эрцог сделал со мной что-то такое, что было выше моего понимания. Не я слышал его слова-убийцы, а тело в обход мозга откликалось на них само.

Предательство тела мне ещё не приходилось испытывать. Обычно к травмам и ранениям его вели мои необдуманные поступки, и вдруг случилось наоборот.

Я кое-как нагнулся, борясь с головокружением, и поднял книгу.

— Привет, капитан! — улыбнулся мне Лес.

— Зачем он здесь? — спросил Домато, явно имея в виду меня.

Локьё хмыкнул и переадресовал вопрос мне.

— Я три раза спрашивал себя: зачем? Зачем ты, хаго, появляешься тогда, когда тебе нельзя этого делать? Ты понимаешь, что только случай спас тебя сегодня?

Я морщась пожал плечами. Сердце висело в пустоте, и в груди было душно и больно:

— Ты веришь в случайности?

Локьё мотнул головой.

— Вот и я не верю. Простых вариантов нет, эрцог. Мы обсуждали это сегодня с Мерисом. Если мы найдём решение, то только в связке с Содружеством. Вы и мы. А кого ещё пустят на «Леденящий» без многодневных дипломатических переговоров? Дьюп пропал. Он мог бы сейчас найти…

Локьё поморщился.

Я задрал рукав и показал ему бляшку.

— И что? — спросил он резко.

— Чешется.

— Думаешь, что он жив?

Домато строго посмотрел на Леса, и тот развёл руками.

— Я соврал, — сказал он, делая виноватую гримаску, но в хитрых глазах раскаяния не ночевало. — Можете меня наказать. Я соврал доктору, что капитан прилетел по делам Дома Сапфира. И хочет распорядиться наследством.

— Чего? — обалдел я.

— Наследством, — повторил Лес с улыбкой.

— Ну, на! — Я взвесил в руках книгу и кинул ему.

Лес поймал.

— А что это? — его любопытная физиономия тут же расцвела улыбкой. Он ни на миг не поверил, что в руках у него просто книга.

— Это гачжи, — пояснил Локьё. — Видишь эти иероглифы на обложке? Когда-то гачжи дарили наследникам Великих Домов. Особенно, если парня сначала утвердили на эту роль, а потом он чем-то себя запятнал. В книгу вкладывался кристалл яда. Когда её открывали, яд испарялся, и наследник отдавал концы.

— О! — обрадовался Лес. — А тут осталось хотя бы немножечко яда? Хоть посмотреть? — Он видел, что книга ветхая.

— Ну, разве что — пожевать страницы, — рассмеялся Локьё.

Лес открыл книгу.

— А кристалл-то тут есть! — оповестил он присутствующих.

Лиддон бросился к пацану, решив, что тот имеет в виду яд. Но Локьё опередил ординарца и выхватил книгу вместе со спрятанным там камнем.

И выругался. Сапфир он узнал сразу.

Достал. Поднёс к глазам, словно не веря себе.

Посмотрел на меня:

— Что это за бред, хаго? Гачжи? Сапфир?

— Ты не поверишь, — развёл я руками. — Хотел подарить что-то Лесу, ходим-то все по краешку. Но у меня почти нет ничего своего. Никаких личных вещей. Грантский нож да сапфир, подаренный Абио. Я подумал, что сапфир Лесу может и пригодиться, раз ты приписал его к своему дому? Я ведь правильно понял, что малой у тебя вроде воспитанника?

Локьё посмотрел на меня, потом на Симелина, и тот молча развёл руками.

— А книга откуда? — спросил Лес.

— Книгу вообще-то Дерен в капитанской забыл. — Я вспомнил совет Эберхарда: если надо соврать, можно отвечать правдиво, но коротко. — Я открыл её и увидел дырку. Как раз под сапфир. Мне показалось, что это будет забавно.

Эрцог Локьё тяжело вздохнул и закрыл глаза:

— Ну, если бы твой Дерен положил в гачжи вместо яда сапфир, я бы ещё понял. Но ты?

— Но он же не ядовитый? — спросил Лес и протянул руку.

— Ты — свидетель, не я это придумал! — пробормотал Локьё, глядя на Симелина, но сапфир мальчишке отдал.

Лес положил камень на ладонь, поднял к лицу и вертел ею, разглядывая его.

— А он точно не ядовитый? Уж больно синий какой-то? — В благородных камнях Лес не разбирался.

— Ещё какой ядовитый, — отозвался Локьё. — В нём тонны яда политики и интриг прошлых времён. Наш Дом потерял этот камень, мальчик. Узнав, где он, отнять я его не решился. А теперь он вернулся сам.

— Давайте-ка и мы вернёмся в каюту и сядем, — пробормотал Симелин и потащился в капитанскую.

Он ступал так тяжело, словно это не мне, а ему врезали по сердцу и по мозгам.

Устал, жаба зелёная? Ожидал ответного удара?

Всё это время эрцог Симелин очень напряжённо следил за мной.

Я не собирался объяснять ему, что такому виду ментального оружия мне просто нечего противопоставить. Только шутки с сапфирами.

Путь думает что угодно и ждёт мести. И пусть боится!

История двадцать девятая. Кома (окончание)

Открытый космос. «Леденящий»

Лес спрятал сапфир в нагрудный карман, а заодно приватизировал книгу. Я решил, что потом отберу. Пусть играет. Мальчишка…

Вот у кого от моих фокусов настроение поднялось.

Лес с готовностью ввёл Домато в овальную капитанскую «Леденящего», усадил в кресло по левую руку от главы Дома, стал хлопотать вокруг доктора, как маленькая птичка вокруг коровы.

Домато был весь какой-то полусонный, деревянный. Я почти не ощущал его, как живого.

Симелин не стал садиться справа от Локьё, а рухнул в первое попавшееся кресло.

Неужели попытка убийства меня любимого так вымотала беднягу? Или история с сапфиром так расстроила? И почему мне его не жалко?

Я сел и выдохнул. Сидя уже не качало. Что же это было-то? То самое, мистическое, что рассказывают про эрцогов в депах — «убил парой фраз»?

Хэд…

— Лиддон, принеси напитки! — приказал Локьё.

Столик остался в предбаннике, куда его выманил Симелин.

Лиддона, похоже, сменили. Слишком тяжёлое дежурство у него выдалось.

Появился другой ординарец, но с тем же снулым выражением длинного лица. Он предложил мне с десяток неизвестных напитков, рассчитанных, наверное, на самый изысканный вкус. Я попросил воды.

— А что у тебя был за приступ, Аний? — спросил любопытный Лес, сортируя конфеты в прозрачной вазочке.

Вазочка была немаленькая, пришлось заниматься селекцией. Конфеты пацан ценил гораздо больше камней и тщательно изучал их, выбирая самые перспективные.

Надо будет привезти ему конфет. Молодёжь в Домах Камня сладостями не балуют, считается, что они не полезны для нервов.

Локьё тяжело вздохнул, повертел в пальцах бокал с зеленоватым напитком. Скорее всего, тонизирующим. Он был бледен, и лысина всё ещё обильно потела.

Ординарец косился на некуртуазно выглядящего хозяина, но салфетку предложить опасался.

Все мы в капитанской были сейчас какие-то фальшивые — зашоренные, зажатые протоколами общения. Только Лес — живой и настоящий. Он радовался подарку, конфетам…

— Мой сын… — Эрцог Дома Сиби встретился глазами с Симелином, но на его молчаливое возмущение не отреагировал. — Это не тайна, Бакки. Всё это есть в архиве «Леденящего», мальчик может сам это прочитать.

— Ты… — начал Симелин, но Локьё легко его перебил. Видимо, сначала ментально, а уже потом сделав рукой запретительный жест.

— Не спорь со мной. Я знаю, что это должно быть сказано. Прислушайся? Пульс событий между нами сейчас чёток, словно рисунок тушью. Эти иероглифы… — Он отпил из бокала и поморщился. Видимо, я ошибся, и пил он не тоник, а лекарство. — Когда-то они обозначали не смерть, а её противоположность — рождение.

Лес сделал большие глаза. Хорошо хоть пальцем не покрутил у виска — воспитали немного.

— Так часто бывает в истории. Страшное со временем может стать смешным, а смешное — страшным, похвала — превратиться в ругательство. — Локьё пристально посмотрел на Леса: — Тебе говорили, что у меня нет детей?

Тот кивнул и исподтишка сунул в рот конфету.

— Это ложь. Сын у меня был.

Лес перестал жевать. Симелин поморщился и отвернулся. Видимо, вопрос был некуртуазным, и говорить про исчезнувшего сына Локьё приличия почему-то не позволяли.

— Мой единственный кровный сын, Эвгерет, силу ощутил поздно, — продолжал Локьё. — Я уже устал надеяться, когда он вдруг догнал и обогнал сверстников. — Он посмотрел на меня, на недоумевающего Леса. Вздохнул. — Когда были основаны Великие Дома, эрцоги не могли передавать власть законным детям. Таково было правило: не узурпировать власть в рамках одного рода, но и не выпускать из Дома. Власть передавалась племяннику или признанному сыну, мальчику, в жилах которого была кровь нужного Дома. Время шло, традиции рушились, и я мечтал плюнуть на весь этот бред. Передать власть сыну, просто сыну. Сейчас это уже не считается таким уж оскорблением древних традиций, но… Наверное, за это меня и наказали Беспамятные. Эвгерет делал большие успехи и после второго реомоложения решил поступить в университет классических наук на Пайе. Раньше его не увлекали философские идеи, и вдруг он, уже будучи совсем зрелым, ощутил в них вкус. Я, на беду, согласился. Там он и познакомился с творениями этого вашего Рогарда. Начитался и сгинул. Ушёл в никуда. Эвгерет стоял в университетской столовой в окружении многих других. А потом вдруг обернулся, словно увидел что-то, невидимое остальным, и исчез. Я узнавал, они говорили в этот момент об Уходящих…

Локьё умел рассказывать, и я буквально видел сейчас его глазами. Вот похожий на него парень стоит и смеётся, рассуждая о чем-то философском в толпе более юных студентов. А потом замирает. И делает шаг.

Наверное, вот так же шагнул в клетку Колин. Оглянулся на Имэ и… Просто исчез. Канул в небытие.

— Высшая абстракция? — считал с моего лица Лес. — Думаешь, он увидел то, что мы не можем понимать в образах? Время? Пространство? И реализованный образ затягивает потом в некую абстрактную реальность?

— Молчи хоть ты! — Локьё сжал бокал. — Лесард, я не выношу разговоров об Уходящих!

Лесард? Ничего себе, как тут Леса навеличивают.

Я улыбнулся почти против воли. К Лесу эрцог относился как-то необыкновенно тепло. Он не рассердился даже после признания, что пацан обманом заманил сюда доктора, не выгнал малявку.

Нет, я давно это замечал, но сегодня странная близость Локьё и Леса стала особенно явной. Между ними было два с половиной века возраста и опыта. Пропасть. Но чем-то они были неожиданно и странно похожи. Я только не понимал, чем.

Да и Симелин на присутствие Леса реагировал странно. Если бы он счёл пацана за слугу, сопровождающего Домато, то не замечал бы его. Но он замечал. А заткнуть или выгнать не попытался.

— Но куда ещё мог уйти Эвгерет? — настаивал Лес. — Ведь вокруг были люди? Они бы заметили что-то?

Локьё болезненно сморщился.

— И спецслужбы ничего не нашли? — спросил я из вежливости. Понятно было, что нет.

— Они искали, — горько сказал Локьё и снова остановил взгляд на моём левом запястье. И рука опять зачесалась. — Это иллюзия, что мы познали устройство Вселенной. Мы глупы и слепы, как и в начале эры людей. Один или двое из тысячи при всех показаниях к реомоложению и сейчас не выходят из искусственной комы. И мы не знаем — почему так. А те, кто выживает, время от времени бросаются в никуда. Или пытаются броситься. Лет пятьдесят назад я даже слышать не мог про этого выкидыша бешеной собаки — вашего Рогарда с его поэтизацией мифа об Уходящих! Жаль, что мне не довелось лично забить ему в глотку его проклятые вирши!

Локьё с хрустом сжал пальцы, и сердце моё дёрнулось в попытке свернуться в трубочку.

Почему же такое происходит из-за стихов? Я понимал уже, что структурированная речь — штука опасная, Симелин объяснил мне это прекрасно. Но…

Хорошо, что Энрек не видит, как взбешен его отец. С Котом мы пару раз говорили о Рогарде, кажется, испытывая схожий интерес к запретной философии Юга.

Шумно вздохнул Симелин. И у него были с Рогардом свои счёты. Чего он хотел от него добиться? Узнать, куда уходят и почему не возвращаются?

— А хоть кто-то вернулся? — спросил Лес.

Вошёл Элиер. Вскользнул, просочился. Над его головой парил медицинский шар-зонд с нейростимулятором.

Он коснулся шеи Локьё меддиагностом, и вот его-то Симелин не заметил в упор. Домато вызвал медика, обычное дело.

— Возвращались, конечно, — Локьё тоже делал вид, что не замечает суеты Элиера вокруг своей тушки. — Пара десятков таких вернувшихся захватила три малозаселённых планеты на окраинах Юга. Остальные пропали. По косвенным данным мы можем судить, что… — Он поднял на меня глаза. — Я не знаю, зачем тебе это, хаго. Но, если ты хочешь знать — знай!

Элиер предостерегающе дотронулся до руки эрцога. Тот нахмурился и сделал несколько медленных выдохов-вдохов.

И повторил, отстранившись:

— Знай. После второго реомоложения в сознании открывается брешь, бездна. Тебя начинает затягивать в самого себя. И очень хочется шагнуть и выяснить, что же там, внутри? Кажется, что именно так ты обретёшь некое мистическое прозрение, пройдёшь себя вглубь. Ты делаешь шаг и действительно уходишь. Я помню это чувство. Но я из тех, кто шагнуть не решился.

— Его испытывают все реомоложенные? — осторожно уточнил я.

— Нет, — качнул головой эрцог. — Да и те, кому удаётся вернуться, не желают потом рассказывать, что в этой бездне. Их очень мало, вернувшихся. Я был молод, когда зародились легенды об Уходящих. О том, что у этой дороги есть цель, что преодолевшие её встречаются друг с другом на окраинах бытия. Я и сам верил тогда в «торжество духа над глупым телесным». Вся история того времени вымощена слащавыми легендами о величии решившихся сделать шаг. Но позже реальность расставила всё по местам. Прозрение оказалось химерой, очередным коварным обманом. Но Эвгерет… Мне не пришло в голову поговорить с ним об этом. Это было слишком редким, слишком…

Эрцог покачал головой, и черты его омертвели.

Он не мог признаться себе, что просто не сумел быть отцом тогда, когда это больше всего требовалось его сыну. Он был занят делами, интригами и просто не досмотрел. Дети умнейших отцов часто оступаются на самом простом.

Я ощутил стыд. Симелин, конечно, мерзавец, его бы я с удовольствием помучил такими садистскими разговорами, но не Локьё.

Эрцог был честен со мной так, как умел. Наши миры стояли на пороге войны. Мерис был прав, ему надо было арестовать меня, а не покрываться холодным потом, рассказывая о смерти единственного сына.

Наверное, в Содружестве эта тема табуирована, раз Леса не просветили досужие местные идиоты.

— Я не просто так спрашиваю. — Да, я устал играть втёмную, выуживая необходимые знания. Не моё это было. Мне было жаль эрцога, потерявшего сына. Пришлось признаться: — Я ещё раз виделся с Эберхардом.

Локьё кивнул, разведка доложила ему. Как и о том, что часть разговора подслушать не удалось.

Симелин тоже уставился на меня, и я прочёл в его глазах интерес.

— Парень сказал, что лендслер шагнул и исчез. Точно так же, как ты это сейчас описывал. Парень стоял близко и утверждает, что ощутил бы, будь это маскировка. Получается, что Колин тоже ушёл. Я подозреваю, что он понимал, как это делается и, возможно, сумеет вернуться. Если можешь, расскажи мне подробней? Ты же искал сына? Видел других вернувшихся? Лендслер нам очень сейчас нужен. Расскажи мне, как? Как они возвращаются?

Лес даже жевать перестал.

Под разговор он зачистил полвазочки конфет, но тут и его пробило на любопытство. И Симелин тоже выглядел ожившим и заинтересованным. Только Домато дремал с открытыми глазами.

Локьё потёр лоб:

— Это бессмысленно, хаго. Семьдесят шесть лет назад наша разведка, и моя, и Эрзо, тогдашнего главы Дома Аметиста… Мы перевернули весь Юг.

— И что? Совсем ничего?

— Мы пришли к нерадостным выводам. Вернувшиеся могут оказаться где угодно. Иногда — в том же самом месте, откуда якобы ушли. Иногда нет. При выходе их психическое состояние сродни помешательству. Многие гибнут, не в состоянии понять, где они и кто. Но если кризис преодолён, общаться с близкими они тоже чаще всего не хотят. Их психика приобретает иные измерения. Проследить их перемещения сложно. Похоже, они обретают способность как-то воздействовать на сознание окружающих. Оставаться вне зоны нашего восприятия. Если это и были люди — то уже какие-то совершенно иные. Другая ступень развития. Учти, хаго. Если даже мы вернём лендслера, не факт, что он заговорит с нами. Уход — это то, что делает наших детей чужими. А этот выродок, Рогард, так поэтизировал весь процесс, что мы до сих пор не можем отвадить мальчишек от его поганых книг!

Локьё прикрыл глаза и замолчал.

— А Рогарда замучили ваши люди, лорд Симелин? — спросил любопытный Лес.

— Он не выдержал расспросов, — отрезал зелёный эрцог вместо того, чтобы сказать мальчишке «заткнись». — Но не думаю, что с ним обращались излишне бережно.

— А в Империи? — снова влез пацан.

— В Империи Рогарда запретили на раз, — нахмурился Локьё, не поднимая ресниц. — И уничтожили всю его поганую писанину. Но и сама проблема не встала там таким уж острым ребром. Имперские мозги не так экзальтированны. Твоему Колину перевалило за 160, я не ожидал от него этого мальчишества столетних. Не понимаю, почему он решился? Домато намекал мне… — эрцог моргнул и его мутно-опаловые зрачки сузились от внезапного света.

Я покосился на доктора. Слышал ли он нас вообще? Он был так неимоверно стар.

На вид.

Лес фыркнул. Читать мысли по выражению лица и движению глаз для него и раньше не было алайской грамотой.

— Колин тоже по-своему видит варианты событий, — решился я. Раз уж начал играть в откровенность… — Наверное, наш вариант, несмотря на весь его ужас, самый лучший из возможных. И выход у нас есть. Он знал о нём. И полагает, что в нужный момент мы сумеем его вытащить.

Домато вдруг улыбнулся мне, и я вздрогнул.

Мне надо было сказать Локьё всё, до конца. Но я не мог. Я клялся, давал слово…

Реальность в каюте словно бы стала тугой, неподатливой. Мы завязли в ней как в остывающем стекле.

Ещё чуть-чуть — и будет поздно. Время сгущалось и останавливалось. Скоро его можно будет только разбить.

Я понимал, что именно надо сказать, но только беспомощно бился в сетях переполнявших меня мыслей:

— Эрцог, нам нужно вернуть лендслера. Куда они уходят? Есть же хоть какая-то версия?

— Мир — не больше, чем игра сознания, — сухо пожал плечами Локьё. — Химера установленных точек отсчёта. И достаточно сдвинуть точки отсчёта, чтобы очутиться Беспамятные знают где. Наверное, когда-то мы сделаем это обыденным и безопасным. Но сейчас такая попытка — сродни прыжку в пропасть. Такими же когда-то были наши первые прыжки в зону Метью. Корабли набирали сверхсветовую скорость и проваливались в никуда.

— На то она и живая жизнь во всём её многообразии, — пробормотал эрцог Симелин Эргот, и в лице его я вдруг ощутил что-то возвышенное и величественное. — Ты предлагаешь, Аний, поискать его там? В зонах Метью, куда проваливаются корабли? Погрузиться в небытие сознанием прямо во время прыжка?

Я посмотрел на Симелина с сомнением.

А смог бы он сделать то, что предложил? Искать сознанием в зонах Метью? Неужели он не такой уж трус, и его сердце не окончательно затянуло жирной слизью?

— Не обольщайся, — поморщился Локьё. — Решиться искать, не значит найти. Ну, выберем мы героически погибнуть? И что?

— Нам так или иначе нечего противопоставить би-пространственным генераторам, — Симелин говорил устало, высокомерие слезло с него, как гелевая маска с разоблачённого разведчика. — Алайцы сметут наш флот и получат доступ к обитаемым планетам. Даже если мы сумеем что-то затянуть, кого-то подкупить — конец неизбежен. Алайские мародёры хлынут на избалованные мирной жизнью планеты. Мы просто захлебнёмся в крови.

— Но ведь есть ещё «белые люди», — выдавил я.

Мне не хотелось этого говорить, я клялся, что ничего не расскажу о них. Но я ведь пока и не рассказывал, верно?

— Кто? — удивился Локьё. — Сказочные бе… — он посмотрел мне в глаза и замер.

Я зажмурился для верности:

— Н-не могу, не имею права говорить. Может быть, это и не те Уходящие, что основали на границах обитаемого Юга форпост, но кого-то я видел. Это они помогли нам в обеззараживании Плайты. Может, есть у них и разработки, способные нейтрализовать би-пространственное оружие. Но больше я ничего не скажу. Я не могу нарушить слово.

— Тебе есть, что сказать ЕЩЁ? — уточнил Локьё.

Я кивнул.

Глаз я не открывал. Хэд его знает, что он мог по ним прочесть.

«Белые люди» рассказывали мне о себе. Какие-то подробности могли навести эрцога на след, помочь установить контакт, но я и без того ощущал, что сказал слишком много.

— Выходит, ты знаешь нечто, что помогло бы нам, так или иначе? — уточнил эрцог.

— Возможно, — согласился я.

— А если я посчитаю твоё упрямство глупым?

— То это будет тупик, — отозвался за меня Симелин. — Знание, добытое под пыткой, не сработает так, как нужно. Но я слишком слаб и взвинчен, чтобы ощутить сейчас ту нить, которая одна приведёт нас в нужный узел. Вижу — нить эта единственная. Им, «белым», всё равно, если, конечно, у него был не «сон наяву». Но если не сон? Мы условно предполагали, что Уходящие сидят дома и в наши дела особенно не лезут. Имперец утверждает, что это не так. Я готов поверить, что среди них есть и сочувствующие. Но… как далеко они могут зайти?

Вопрос повис в воздухе.

Домато молчал. Я боялся даже смотреть в его сторону.

Да, я не смог промолчать. Если он сам не доверится мне теперь — то будет прав, и это же станет для нас катастрофой.

Молчал Лес, судя по хитрой морде, тоже знавший что-то, неизвестное никому, молчал Локьё, закрыв глаза и словно бы ожидая, как внутри у него взрастёт и распустится цветок, молчал, уставившись на дверь, Симелин…

И так некстати вдруг согрелся браслет.

Вызывал Неджел. Возле его кода и позывных горел значок «дежурный офицер».

— Отвечай ему! — вскинулся вдруг Лес, а на лице доктора засветилась улыбка.

Чему он улыбался?

Так или иначе, улыбка Домато подействовала на меня отрезвляюще.

— Слушаю, — отозвался я, включая громкую связь.

— Капитан… — начал Неджел и запнулся. Ему было видно на экране, как сильно я не один. — Господин капитан, разрешите доложить обстановку?

— Ну, валяй, — согласился я.

Принимать официальный тон мне совершенно не хотелось.

— Господин капитан, мы получили приказ о передислокации в более… — Неджел замялся. — … Безопасный сектор.

— Началось, что ли?

— Никак нет, но разведка докладывает об активности… Хм… в районе полигона.

Экранчик зарябил. Связь подвисала.

— Активности чего? — перебил Локьё. Он весь так и подался вперёд. Элиер едва успел удержать его, иначе он опрокинул бы свой бокал.

— Фиксируются локальные полевые флуктуации… — Неджел похлопал глазами, разглядывая Локьё, и добавил: — Господин командующий флотом Содружества!

— В смысле⁈ — тут уже и я повысил голос.

— Не могу знать, — растерялся Неджел.

— Постой, — насторожился я. — Что это у тебя на груди? Кислородная маска? Ты вообще — где⁇

Неджел прикусил губу.

— Где ты, я тебя спрашиваю! — я вывел сигнал с браслета на большой экран в капитанской, чтобы и Локьё увидел. Неджел сидел не в стационарном, а в мобильном ложементе шлюпки! На лице у него темнела сетка полопавшихся от перегрузок капилляров, пока ещё малозаметная, потом она почернеет. — Ты где, сволочь⁈ — взревел я, предчувствуя неладное.

Изображение переключили, и я увидел лицо Тоо. Такое же синеватое и измученное.

— Мы висим в районе алайского полигона, — сказал он спокойно. — Двумя шлюпками. Корабль ушёл в нейтральный сектор по приказу командующего крылом. На одной шлюпке — я и лейтенант Неджел. На второй — Рос и Дерен. Торопитесь, у вас несколько минут, а связь неустойчива. Вы должны связаться сейчас с лейтенантом Дереном и задать ему необходимые вопросы.

— Какие вопросы? — Я ничего не понимал.

— Это вы должны решить сами.

Выругаться я не успел. Экран погас.

— Однако… — пробормотал Локьё. — Голос его почему-то показался мне гулким, исходящим словно бы из глубокой железной бочки.

Что-то происходило с нами. Реальность выворачивало, и ее сизые кишки оплетали меня, пережимая горло.

Керпи недоделанные! Я же чуял, что они что-то задумали!

Дерен так технично довёл меня до эйнитов, дал пообщаться, вывел и полностью обрубил мне контакты. Переключил на себя. Я был зол и перестал контролировать корабль!

Как только мы вышли, эти керпи явно устроили там сходку. Уговорили Тоо вступить в игру. А Дерен не давал мне ощутить беспокойство. Отвлёк своими семейными историями!

Вот же керпи!

Я всеми силами пытался вывести Тоо из игры. Они — мальчишки. Если кто-то должен был работать с причинностью, то это Локьё и Симелин!

Но моей команде так не казалось… Хэд!

Задыхаясь от лезущих в голову мыслей, я быстро набирал Дерена.

Двумя шлюпками? На полигоне? Что задумали эти мерзавцы? Убью обоих!

— Я полагаю, твоему лейтенанту мы должны задать вопросы, на которые отказался отвечать ты? — спросил Локьё всё тем же утробным голосом.

Связь срывалась.

— Это не Дерен, — отозвался я зло, раз за разом ударяя по настройкам. — Это коробка с секретами! Квэста Дадди!..

Канал установился, и мы увидели, что Дерен тоже болтается в шлюпке.

Что же у них там происходит? Где Келли, Хэд его забери!

— Давай, я? — предложил Локьё. — Ты ведь сейчас орать начнёшь.

В двери возникла голова дежурного офицера. Локьё, услышав шипение пневматики, изобразил что-то пальцами.

— Господин командующий, осмелюсь заметить, что назначенное время совещания… — начал дежурный.

Лес подошёл к нему и прошептал что-то на ухо. Тот покраснел и ретировался.

— Мы предполагаем, что в союзе Борге знают некую важную информацию о «белых людях», возможно, они же и Уходящие, — начал Локьё, гипнотизируя взглядом Дерена. — Ты умный мальчик. Как ты считаешь, почему «белые люди» не идут с нами на контакт?

Дерен задумался.

— Это должно быть серьёзное препятствие. Неотвратимое, — подсказывал ему эрцог.

— Угу, как хаттская кампания, — пошутил Лес.

Дерен поднял на него глаза.

— Да, это хаттская история, — согласился он. — Я встречал упоминание об этом в архиве союза Борге.

В первые секунды присутствующие не поняли, что он имеет в виду. А потом экран замигал, изображение пропало, и как громом среди помех и писка прорезался голос Дерена:

— Я читал, что существовал некий банк хаттских матриц на территории Содружества. И что банк этот эвакуировали члены Гамбарской научной группы. Те, кто впоследствии были объявлены первыми Уходящими.

Связь прервалась.

Я бессмысленно тыкал в экран. Потом написал Келли, чтобы срочно убрал шлюпки с полигона, иначе…

Келли не отвечал. Наверное, «Персефона» ещё не вышла из зоны Метью.

Ничего. Космомаяки заархивируют моё сообщение, и он получит его сразу по выходу.

Пусть срочно убирает этих полосатых чертей с полигона! Что б их!..

Но даже угрозы в голову не шли. Ну что за керпи, мать их Тёмную!

Эрцогам тоже было нехорошо. Локьё облизал пересохшие губы, Симелин сжал череп руками, словно он лопался по шву, и Элиер заметался между ними.

Дерен что-то сказал про банк матриц. Это так страшно?

— Что такое банк матриц? — спросил я, ощущая, что проспал в этой жизни что-то важное.

— Банк нейрозаписей личностей известных учёных, — механически отозвался Локьё. — На основе таких банков создавалась цивилизация хаттов. Монтировалось тело по способу сращения биометаллического каркаса с живыми субстратами. В моделированный мозг записывалась нейроматрица какой-то известной личности. Поначалу это казалось приемлемым решением. Ты же знаешь, и в нашем теле мозг — чужеродный орган. Он отторгается иммунитетом. Какая, казалось бы, разница…

— То есть Уходящие — это хатты? — озвучил радостный Лес.

— Да Беспамятные знают, что у них там теперь и кто они! — взорвался Локьё. — Возможно, они возродили хаттскую цивилизацию! Возможно… Да нет, именно так! Иначе у них не было бы причин порвать с нами!

Ненависть к хаттам была ещё очень свежа и в Империи, и в Содружестве. Я ощутил, что кулаки сжимаются как бы сами собой.

— Значит, в изменённых землях оставался рассадник хаттской заразы… — Симелин отстранил врача и повернулся ко мне. — И ты знал об этом?

— Я знал про банк матриц учёных с Земли. Я и подумать не мог…

— Ну да, согласился Локьё. — Иначе они бы тебя и не отпустили. Ты не сумел бы скрыть отвращения, если бы понял. Ты глуп. Потому и хранил свои секреты.

— И что теперь? — я с усилием разжал пальцы.

— Но это мозги… — сказал Симелин задумчиво. — Кем бы они ни были, это же такие мозги…

— Ну да, — кивнул Локьё. — Научный потенциал должен быть выше всяких моделей. Но хатты?

Я зажмурился. Голокартины хаттской войны всплывали перед глазами, словно из глубин памяти, хоть я и не воевал.

Слишком много гипнофильмов, слишком много влитой прямо в подсознание ненависти…

Они были четвероногими. Совершенные биомеханические тела с четырьмя конечностями, мозгом человека между лопатками и мордами химер. Руки были им не нужны.

Своими машинами они управляли «силой мысли»: импульсы нейронов небиологическая часть их тел преобразовывала в самые разные волны — от звуковых до нейтрино.

От каких-то из них они и сошли в нашем понимании с ума, перестав держать людей за братьев по разуму, превратив их на своих планетах в подопытных и рабов.

— Боишься хаттов, капитан? — усмехнулся Локьё.

Я поднял глаза на доктора.

Он смотрел равнодушно, выжидающе. Это ТОГДА хатты были четвероногими. Время простых модификаций ушло. Теперь они могли быть любыми.

Домато вполне мог оказаться и «белым человеком», и Уходящим, и хаттом.

Кто мог знать, что скрывается под старой морщинистой кожей? Его никто не мог проверить и заподозрить, ведь главный врач — он сам.

Я сглотнул. Очистил мозг от видеопляски. Ещё раз сглотнул.

— Нет, — сказал я громко. — Я — не боюсь!

История тридцатая. «Здравствуйте, я — хатт!»

Открытый космос, «Леденящий»

Я выкрикнул «не боюсь» и замер.

Чего я ждал? Что Домато оскалит клыки и бросится на меня? Или снимет маску старого врача и скажет: «Здравствуйте, я — хатт»?

Но пауза росла, и не происходило ничего.

Замер не только я.

Локьё, Симелин, и даже Лес — задержали дыхание, прислушиваясь к чему-то неявному для меня.

А потом синий эрцог сказал вдруг негромко и буднично:

— Но ведь получилось, а, Бакки?

Симелин отмер и с сипением запустил в лёгкие воздух.

— Что получилось? — спросил я потерянно.

Локьё чуть нахмурился, но потом встал и поманил меня.

— Дай-ка, — сказал он, требуя жестом, чтобы я подошёл ближе положенного по протоколу. И цепко ухватил меня за затылок, благо рост ему позволял. — Глаза закрой. Чувствуешь? — Голова моя закружилась, и пол поплыл в морду. — Вот так — пустота! А вот здесь — узел, опора.

Я действительно ощутил, не телом, но чем-то ещё внутри, что утерянная было палуба почти под ногами.

Локьё похлопал меня по затылку, отпуская. И я, с трудом сохраняя равновесие, поспешил сделать пару шагов назад и сесть в кресло.

— Вот так! — назидательно усмехнулся эрцог. — Сначала зарождается узел на причинности. Опора, возможность того, что есть шанс продавить события. И только потом, в результате очень… Не обольщайся, хаго! — он возвысил голос, увидев мою улыбку. — …Очень бережных, грамотных действий можно проявить события и создать новую, не существовавшую ранее нить.

Локьё посмотрел мне в лицо, оценил проступающее разочарование и рассмеялся.

— А ты чего ждал? Что сейчас же на нас посыпятся твои «белые люди»?

Я закусил губу и едва не оглянулся.

Двое присутствующих «белых» сыпаться не собирались.

Кем бы они ни были, в их положении здесь не изменилось ничего. По-прежнему только я один знал, что Домато и его помощник тесно связаны с мистическими «белыми людьми» или Хэд знает с кем. Видно, с этим знанием и помру.

Что же я сделал неправильно? Я же сумел, я задавил ненависть?

— Пошли работать, капитан! — прервал мои размышления Локьё. — У меня Совет, а ты давай к Мерису, пусть поднимает свои алайские привязки! Вам нужно срочно собрать совещание на Северо-алайском уровне без лендслера. Думайте, как это сделать, а мы с Бакки займёмся причинностью. Шанс у нас есть, но задницу отсиживать не время! Свяжешься потом со мной. Только со мной, понял? Без фокусов!

Я только и сумел, что кивнуть.

Эрцог смерил меня глазами, позвал Симелина, и они вышли вместе. Наверное, хотели переговорить по дороге.

Элиер и Лес выводили под руки доктора, и я застыл у дверей, пропуская эту странную процессию. Теперь я вообще не верил в демонстрируемую немощность Домато. Он явно понимал и контролировал всё, что происходило в капитанской. У меня аж зуделось, насколько ощутимой была рука этого невидимого дирижёра.

Лес подмигнул мне, я показал ему кулак, чем только развеселил парнишку. Он сыграл и выиграл. И даже не особенно обманул Домато: сапфир-то я им подкинул как раз семейный.

Знал ли Лес больше меня про Домато и Элиера или вылезал на чуйке? С чуйкой у него было более чем. Его учили жестокие учителя — светочастотные удары по грунту, озверевшие бойцы спецона да такие же трущобные крысы, как он сам.

Ну, квеста амаи гата…

Задница бога на костылях. Только не задница неведомого бога, а конкретная, медицинская.

Я обернулся, прежде чем выйти из капитанской. Вазочка, где лежали конфеты, была пуста. Лес всё-таки сумел запихать в себя всё.

Открытый космос, алайский полигон

— Вальтер, уходим!

Рос пытался оживить подвисший навигатор, но машины в пространственных аномалиях ломаются быстрее людей.

Вымороченное пространство шумело в ушах, перед глазами то темнело, то искры летели, словно метеориты.

— Вальтер! Прекращай поиски! Мы их не найдём и сами тут сдохнем!

Дерен промычал что-то малоразборчивое. Давление было таким, что лопались сосуды. Густой кислород застревал в горле, не давая дышать.

— Они где-то рядом, — прошептал он. Собственный голос булькал в ушах. — Я слышу. Слышу, как пульс.

— Надо уходить, пока я ещё понимаю куда!

— Дай две минуты?

Рос посмотрел на показания приборов и помотал головой. Навигатор перезагрузился и с перебоями, подвисая, но начал считать.

Сейчас ещё был шанс вывести шлюпку из кваркового «бульона» в привычную зону Метью, но не факт, что через минуту не сдохнет реактор или не отключится мутнеющее сознание самого пилота.

Шлюпка затрепетала, набирая скорость. Движение здесь и не ощущалось почти, только тело начинало дрожать в такт растущему ускорению.

— Хьюмо, стой!

Шлюпка дёрнулась и… повисла в пустоте.

— Всё, — сказал Рос. — Издох навигатор.

Дерен закрыл глаза и попытался пропихнуть в лёгкие резиновые молекулы кислорода. В груди болело.

Рос провёл ладонью по пульту, активируя аварийный кодовый режим. Вот только какие коды могут быть в вымороченном пространстве, в которое они попали?

Где они вообще?

«Нужно учесть поправку на „бульон“, — сказал он себе. — Что есть „кварковый бульон“? Некое беспорядочное движение, которое в сумме векторов должно давать ноль. Значит, „бульон“ нужно учитывать, как солнечный ветер с противоположными суммами векторов. Помеху и давление он, конечно, даёт, но на скорость не повлияет…»

Рос, ориентируясь больше как птица, стремящаяся домой, стал вытягивать скорость разгона «на глаз».

Или они сейчас влетят в зону Метью, или…

Шлюпку тряхнуло, и она начала греться!

Ну, хоть что-то.

Значит, свойства пространства изменились. Значит, они всё-таки куда-то движутся…

Открытый космос — «Гойя»

Мериса я набрал только в шлюпке. Только там меня наконец вывернуло из прочного зажима, который нервы временно изготовили для тела.

Симелин со своей словесной отравой. Хатты… Парни мои со своими фокусами… Аж затошнило.

Я выпил водички, вызвал сразу и Келли, и Мериса. Но первым пришёл генеральский отклик.

Мерис выглядел, пожалуй, ещё хуже, чем я. Сигнал шёл с большого экрана в капитанской «Гойи». Я видел обоих — его и комкрыла. Оба были пьяными до такой степени, что не координировали движений.

Мерис держался лучше. Он имел бóльшую привычку к питейному ремеслу.

Увидев меня, начальник слабо махнул рукой: мол, ещё и ты до кучи.

Генерал Абэлис не очень уверенно умостил на вертлявом висячем столике тяжёлый стакан из алайского хрусталя и пробормотал:

— Они тебя отпустили? Ты был на «Леденящем», и они тебя отпустили? — он икнул и повернулся к Мерису. — Они психи, эти экзоты? Или он реально эрцогский выкидыш? Вот х!..

Далее прозвучало незнакомое и явно нецензурное слово. Раньше я его не слышал и предпочёл тут же заархивировать в памяти, чтобы не надавить потом нечаянно на протрезвевшую генеральскую мозоль. Абэлис редко радовал нас аутентичными боргелианскими ругательствами.

Комкрыла снова поднял стакан, но не удержал, и скользкое стекло вывалилось из пальцев.

Пьяным везёт — стакан не съехал со стола и не опрокинулся. Зато чуть не опрокинулся сам Абэлис.

— Я не понимаю этих грёбанутых экзотов! — взревел комкрыла и замахал руками, пытаясь сразу упасть и встать.

Мерису пришлось усаживать его в кресло. Комкрыла явно пытался войти в экран и потолковать со мной тет-а-тет.

Губы мои растянулись в улыбке до судорог в челюстях. Мерис тоже набрался прилично, а командующий был человеком дисциплинированным и спортзал посещал регулярно, потому посадка затянулась.

— Тебе есть, что сказать мне? — выдохнул мой начальник.

Он вспотел и запалился, но руки уже шарили по карманам в поисках стимуляторов.

Мерис, я знал, способен был привести себя в порядок минут за сорок. Как раз время, положенное на стандартный разгон корабля плюс прокол.

— Есть, — сказал я.

— Ну бегом, тогда. Я пока Дайего спать уложу. Или… — он нахмурился. — Не только мне?

— Не могу решать, — я давил улыбку. На пьяного комкрыла трудно было смотреть без смеха, а сейчас он как раз пытался пить на брудершафт с креслом. — Но я бы предположил, что не только.

— А чего лыбишься⁈ — взревел Мерис. — А ну — сюда!

И я тут же отключился под предлогом разгона.

Была у генерала гадкая привычка чинить свои похмельные нервы перечислением всех моих грехов.

Я уже вышел в сектор 17−7/7/34/015/22/зенит, где вращался «Гойя», когда отозвался Келли.

— Чего молчишь? Что у тебя? — спросил я, размышляя, как же мне грамотно пересказать Мерису то, что случилось на «Леденящем».

Беспокойство за ребят давило, но дёрнуться на «Персефону» я пока не мог. Разговор с Локьё следовало передать лично.

— Всё в порядке, капитан, — отрапортовал зампотех. Уши у него пламенели, и он усердно смотрел вбок.

— Что именно у тебя в порядке? Где парни? Кто на полигон мотался — вернулись?

— Тт…ак точно.

— Роса позови? — я прекрасно видел, что Келли врёт.

— Так он это, господин капитан… Как бы в медблоке.

— Ну так медблок дай! А Неджел?

— А Неджел… это… Не на связи пока.

Выражение «не на связи» мне не понравилось, но доить по каплям из зампотеха?

— Дай Роса, я сказал!

Лейтенанта, судя по внешнему виду, похоронили ещё на прошлой неделе.

Вместо лица — иссиня-чёрная маска, медкапсула — в режиме реанимации.

Он был в сознании. Правда, сугубо потому, что главный корабельный медик не успел его отключить.

ГКМ присутствовал у «гроба» лично, потирал руки в ионизирующих перчатках, как муха, напакостив, потирает лапки, и скверно улыбался.

Он не говорил мне, что я снова нарушаю его режимное пространство, лезу не в свою юрисдикцию, всё это было сказано между нами уже круга на три.

Медик просто терпеливо ждал, когда я вот так же лягу в эту проклятую капсулу, и он натешится.

— Что случилось? — спросил я.

Взгляд у Роса был осмысленным, и откланиваться я не собирался.

— В суп попали. Как выбрался — сам не пойму.

— Что с Неджелом?

— Не знаю, капитан. Навигатор шлюпки перегрелся и сдох. И мы его потеряли. Келли ищет.

Попали в суп… Это значит, что магнитное состояние пространства постоянно менялось, словно оно превратилось в квантовую спиновую жидкость.

Навигационный компьютер в такие моменты просто с ума сходит. Обычно магнитные ловушки бывают локальными, но на полигоне мы уже влетали в супераномалию. Выбрались же как-то?

Рос всё-таки классом повыше любого из моих. Неджел просто заблудился. Ещё есть шанс…

— Где Дерен? — спросил я.

— Тоже в медкапсуле, — выдохнул Рос, и потянулся лицом за кислородной маской.

Привычное движение. Вдохнуть кислород мы и сами умеем.

Медик и тут смолчал.

Потом я узнал, что Рос вылетел из «супа» в зону Метью, как птица, полагаясь только на собственное чутьё.

Другое дело, что память его содержала достаточное количество расчётных точек, главное было правильно войти.

Рос — это Рос… Хватит ли умения и сил у Ано?

— Кто был у Неджела вторым?

— Эмор.

Пацан. Лучше бы кто постарше. А там ведь ещё и Тоо. Хэдова бездна…

— Келли, делай что хочешь, но шлюпку найди! — приказал я зампотеху, переключаясь на второй экран, украшенный его бордовой рожей. — Будут проблемы — адресуй всех ко мне! Хоть экзотов, хоть алайцев! Всем вставлю хэдову мать в допричинное место!

Я кивнул Росу и выключился — на пульте уже горел сигнал автостыковки.

* * *

Комкрыла, генерал Дайего Абэлис, полулежал на диванчике в капитанской. Он морщился от света и резких звуков, у него болела голова.

Вокруг диванчика бегал и орал маленький смуглый капитан «Паоны», по совместительству гирканий, то есть советник по самым важным задачам — устройству банкетов и пьянок.

Во главе «совещательного» стола, в кресле, где обычно сидел Абэлис, возвышался генерал Мерис. По правую руку от него облокотился о кресло капитан «Ирины» Вроцлав Драгое. За его спиной изображал охрану и гонял в бокале льдинку Алек Лебенстар, начальник, как он сам выражался, над дерьмом и железом, заведующий сетью ремонтных баз и станций наладки оборудования.

Ещё два десятка достойных, по мнению Абэлиса, капитанов сидели за столом молча. Они явно чувствовали себя не в своей тарелке, жались друг к другу и прятали глаза.

Только невозмутимый Ришат Искаев равнодушно изучал стену. Он был координатором крыла, занимался тактикой, связями с разведкой и особистами, подчинялся непосредственно Абэлису и сомнениями не терзался. Он-то всё равно будет делать то, что прикажет комкрыла. Даже если это будет выход в космос без скафандра.

Я встал на пороге.

Гирканий увидел меня и заблажил ещё громче.

Смысл митинга сводился к тому, что мы не имеем права идти против собственного командования. И если министр прикажет воевать с Содружеством, мы должны воевать.

— Заткнул бы ты его, а? — попросил Мерис, созерцающий страдальческое лицо генерала Абэлиса.

Обращался он, тем не менее, ко мне.

Я шагнул в капитанскую, подхватил крохотного гиркания за грудки, поднял на уровень собственного лица и как следует встряхнул.

Тот вякнул, будто котёнок, и механизм базлания в нём временно вышел из строя.

Может, это было и слишком, но тогда нечего ко мне апеллировать. Я тоже был сейчас не в себе. У меня, вообще-то, парни на полигоне пропали. Злой я.

— Вот-вот, — пробормотал в установившейся тишине Драгое. — Куряю я его, значит, в бассейн, а сам думаю: разозлится сейчас — и… двадцать четыре трупа. Вот ведь здоровенная дубина уродилась, прости, Ешуа Милосердный.

Жизнерадостный капитан «Двух белок», Димис Ликош, не сдержался и фыркнул.

Ришат Искаев нахмурился и показал мне жестом, что Неро Пьёле, так звали маленького капитана-гиркания, пора бы и опускать. Но я не сразу понял, что может значить повёрнутый книзу большой палец.

Лебенстар, как человек самой мирной профессии, попытался было сгладить вялотекущий конфликт:

— Мы с тобой, Пьёле, спорить не будем. Ты, между нами, кругом прав, — сказал он нелепо дёргающимся ногам гиркания. — Но что же это будет, на Юге-то? Алайцы — они же не люди.

Я наконец сообразил вернуть ногам Пьёле обетованную палубу.

Лебенстар грустно оглядел молчащих капитанов: он видел, что и спорить с ним не хотят, но и поддержать не в состоянии.

Для большинства капитанов приказ всегда остаётся приказом. И они не очень-то понимают сейчас, пойдут ли за комкрыла, если он откажется подчиняться адмиралу и военному министру Империи?

Если Абэлис примет такое решение, то поставит каждого перед личным выбором, но и только.

Капитанов не могли убедить реки крови, что потекут на Юге в результате деятельности северо-алайского альянса. Кровь — вообще штука текучая, а присяга и честь — даже под огнём не плавятся.

Но ещё вернее присяги — привычка подчиняться идиотам…

— Чего ты сейчас сказал? — вздрогнул комкрыла.

Я не открывал рта. По лицу прочёл? Он?

— Что сказал? — удивился капитан «Прыгающего». — Кто?

Драгое усмехнулся и кивнул на меня:

— Вот этот столб полагает, что в нас говорит не верность присяге, а привычка подчиняться не думая. Он, как и многие здесь, уверен, что Север давно сгнил. Что мы сейчас стоим по колено в дерьме и готовы хлебать его до самого дна. Но не потому, что честь и присяга, а потому, что нас так научили. Своих решений у нас нет. Всю предыдущую карьеру мы успешно тренировали навык хлебания дерьма. Остальные достоинства службы он не рассматривает. Он же у нас — молодой и ранний… — Драгое вдруг поднял обе ладони, защищаясь от моего недоброго взгляда, и рассмеялся. — Ой, боюсь-боюсь!

Он дразнил меня? Но зачем? Или не меня?

Я вдруг ощутил тяжёлую давящую усталость. Она возникла в районе затылка и с кровью потекла по мышцам.

Всё было не так! Всё зря!

Я зря чуть не сдох в капитанской «Леденящего»! Крыло просто неспособно послать к Хэду этот проклятый Север!

Я шагнул к дивану и рухнул рядом с Абэлисом. И только сейчас понял, как сильно мне досталось при попытке Симелина сделать из меня бифштекс.

Секунда-две — и я был бы тихим и некрасивым трупом, потому что уже пошли судороги по мышцам. Обделавшимся и обмочившимся трупом, это как пить дать.

Зато сейчас верноподданничество своих не давило бы мне на мозг. Честь или совесть? Север или Юг?

А что такое эта самая честь? Следование законам, созданным, чтобы управлять дураками? Вот это и есть честь, да?

— Не перегибай, — сказал Драгое. Он легко читал с моего лица. — Ты ещё мальчишка, чтобы правильно рассуждать о чести. Большинство капитанов действительно неспособно не подчиниться Северу. Генералу легче было нас дезинформировать и втянуть в нарушение присяги собственным решением. Но он захотел сравнительно честной игры. И это может очень плохо закончиться.

История тридцатая. «Здравствуйте, я — хатт!» (окончание)

Открытый космос — «Гойя»

Абэлис слушал, как капитан «Ирины» Вроцлав Драгое рассуждает о чести, и мрачнел всё больше.

А чему радоваться, если куда ни кинь — везде предательство?

Пойти против имперского военного министерства — предательство. Пойти на союз с Э-лаем — предательство.

Вот и выбирай, кого предавать…

Государство или честь? Так, что ли? Или это я даже не понимаю всей глубины дыры Метью, в которую нас загнали?

Я прикрыл глаза, не желая, чтобы Драгое и дальше лез в мои мысли.

— Хернёй занимаемся, — констатировал Мерис. — Кто не подпишет сейчас «о неразглашении», тот никуда отсюда не выйдет. Пристрелю. Или вот этого натравлю, — он кивнул на меня. — Пополам порвёт. Видели в депах, как десантники умеют человека пополам раздирать? Хорошее зрелище. Бодрит.

— Проблемы это не решит, — Абэлис, за отсутствием стюарда, встал и побрёл к кулеру. Остановился. Осмотрел своё бледное воинство. — Но ты прав, Виллим, пусть сначала подпишут, что никому об этой встрече ни слова. Иначе слишком много будут знать. Все!

Он рявкнул так, что я проснулся и вскочил. Похоже, на какую-то долю секунды сон меня победил-таки.

На фоне всех этих нервов, я вырубился и часть разговора проспал.

— Нет, — отбил моё нечаянное рвение генерал. — Вот ты как раз можешь и не подписывать.

— Подписывать будем кровью? — весело предложил Драгое.

Неужели он пытался играть сегодня роль шута, чтобы хоть как-то сгладить всё это?

— Нет, блин, ртутью! — взорвался комкрыла и таки пополнил мой словарь парой оригинальных боргелианских выражений.

Вот чего я потом на Дерене опробую, когда его из медотсека выпустят. Ведь это же он задумал всю эту комбинацию с полигоном! К эйнитам не ходи!

Когда все бумаги о неразглашении были подписаны, а я рассказал, до чего мы договорились с Локьё, Абэлис недвусмысленно предложил капитанам убираться по гостевым каютам. Выпускать кого-то с «Гойи» с этой информацией он не собирался.

— Нет уж, — не согласился с ним Лебенстар. — Раз уж вмешали уже, так вмешивайте дальше. Желаю теперь обсудить этот бред. Ну устроим мы это «совещание», и что? Командующий к нам из зоны Метью не вывалится.

И он демонстративно водрузил ногу на ногу, показывая, что уходить никуда не намерен.

Драгое поднял бровь, фыркнул и предложил кресло гирканию, по любому поводу подскакивающему и начинающему бегать по капитанской.

Маленький капитан кивнул на меня, покрутил пальцем у виска. Драгое жестами заверил, что Пьёле будут тщательно охранять.

И тут комкрыла набычился, сдвинул брови, и у меня отказало периферийное зрение, так силён был ментальный удар.

Большинство, как я видел, и вовсе ослепло. Я видел стеклянные немигающие глаза совершенно взрослых людей. Растерянные, искажённые болью лица.

Вот из-за этого слепого ужаса я и не орал на своих бойцов. Ну, это же нельзя так с живыми. Они же даже не понимают, что с ними творится.

— Вон! — взревел Абэлис. — Все вон! Остаться Ришату, Вроцлаву и Агжею!

Это было как инфразвук, порождающий неосознанный ужас тьмы.

Вот оно, значит, как это со стороны… Что там сказал Локьё? Сумасшествие столетних?

Капитанов вымело в коридор.

Противостоять приказу подобной психической силы почти невозможно, а таких как Рос или Дерен, в окружении комкрыла пока не выросло.

Неожиданным «эмоциональным откровением» Абэлис явно страдал недавно, и, кто знает, не было ли тому виной тесное общение с Колином последние два года?

Я покачал головой. Выглядел Абэлис растерянным. Контролировать себя он явно не умел. И кто может его обучить справляться с собой — вообще непонятно.

А вот сам всплеск ярости генерала меня не удивил. Не факт, что мы доживём до завтра, если кто-то предаст.

Остались в капитанской пятеро — Мерис, Драгое, так и не дрогнувший ни одной мышцей лица Ришат Искаев, комкрыла и я.

— Чаю бы? — меня всё ещё ломало после визита на «Леденящий». И цирк, устроенный Абэлисом, отнюдь не способствовал излечению.

— Ты чего это? — удивился Мерис, оценив, наконец, мою тусклую рожу.

— Не знаю. Нахватался чего-то у экзотов.

— Хреново им, да? — понимающе хмыкнул Мерис. — Нет у меня твоего «чаю». Бельзи будешь?

Бельзи — коньяк, настоянный на личинках asfotis belse — мерзких таких вонючих букашках. Кое-кто считает, что самый шик, но не я.

— Да ну тебя, с твоими козявками. Просто чаю. Или чайник вы тоже скурили? — Я через силу поднялся и стал искать в хозяйственной нише чего-нибудь горячего для желудка и нервов.

Комкрыла, всё ещё угнетённый собственной вспышкой, щёлкнул пальцами, активируя канал общей связи, и вызвал стюарда, приказав принести чай и закуски.

Близился ужин.

— Что делать-то будем? — спросил он мрачно. — Без Колина совещание нам не собрать. Но даже если и соберём — дальше-то что?

В голосе звучала мрачная решимость — отступать Абэлис не собирался.

— Алайцев можно Агжеем пугнуть, — предложил Мерис. — Или на грунте им праздник устроить. С учётом двух спящих штурмовых групп на Э-лае, теракт мы им устроим такой, что говорить лягушатам захочется с кем и о чём угодно.

— А министру — тоже теракт устроим? — хмыкнул Абэлис.

— Угу, — отозвался Драгое, вспомнив, наверное, свои подвязки в торговом флоте Содружества.

Мы с ним оккупировали накрытый стюардом стол и откровенно жрали, не желая проникаться страданиями начальства.

Вернее, я жрал, а Драгое кушал. Я был голоден, а у капитана «Ирины» в расписании стоял ужин.

Ришат всё так же бестрепетно созерцал абсолютно пустую стену. Он не был угнетён вспышкой генеральского гнева и свалившимся на крыло выбором, скорее озадачен. Но высказывать, что у него на душе, не спешил.

На меня он поглядывал как-то нехорошо. Ему не нравилось, что я веду себя слишком свободно, хотя место моё где-то у входа в санузел. И за голову от вспышек комкрыла не хватаюсь. Казалось бы, самый молодой и неопытный, а такая зараза.

— Уровень алайского министерства мы прозвонили с большим запасом. Знать бы так своё… — протянул Мерис, а потом лицо его стало вдруг напряжённым.

— Нам нужен свой человек в министерстве. Тот, кто сумеет убедить министра, что Колина нашли, и он тоже будет на этой проклятой встрече. Кто-то, обладающий достаточным авторитетом… Или краплёная карта, — пробормотал генерал Абэлис, забирая из-под моего носа тарелку с бутербродами.

— Карта, говоришь, — заторможено отозвался Мерис, и меня осенило — разведчики пищат ему прямо в мозг.

Медициной это запрещено, но генерал сроду генконтроля не боялся, да и мозги свои не жалел.

— Чё там у тебя? — спросил, прожевав, Абэлис.

Самые вкусные бутерброды утянул, гад, с толстой маринованной ветчиной.

— Только что «Факел» прошёл развязку в районе Э-лая, и, судя по скорости, разгоняется для второго прокола, — сообщил Мерис задумчиво.

— Милостивый Иешуа, — рука Драгое замерла над салатником с тайянской ледяной икрой. — Неужели инспектор Джастин вернулся? Но ведь объявляли, что он отошёл от дел на Юге… Как?

Он поднялся из-за стола, вытирая руки.

— Ты ещё спроси — откуда? — усмехнулся Мерис. — Натурально «бог из машины». Если нас сейчас и может кто-то спасти, то это он. У него хватит влияния на министра, чтобы устроить нам это фальшивое «совещание», которого хочет Локьё. Я не доверял бы так эрцогу, но малой ему верит. И согласитесь, его там не придушили.

— А я бы придушил, — Абэлис привстал и нацелился на бутерброды. Садиться за стол ему не хотелось, он таскал их к себе на диванчик.

Драгое потянулся за тарелкой, чтобы передать её комкрыла.

— Не эти, — попросил генерал. — Вон те, длинненькие.

Он уже совершенно отошёл от вспышки эмоций, наорался, аппетит нагулял, понимаешь…

Я вспомнил свою первую встречу с инспектором Джастином. И свои первые вспышки эмоций, когда вот так же, как сейчас Абэлис, срывался на команду…

И кусок мяса встал у меня поперёк горла.

Нам нужен был не только Адам Джастин. Нам нужно было единство решений, а не психоз и сумасшествие.

Если Абэлис будет так давить на своих людей, ничего у нас с «советом» не выйдет. Поддержка крыла нам тоже понадобится. А это очень большой риск и для чести его капитанов, и для жизни.

— Генерал Абэлис!.. — начал я и подавился.

Нависающий над столом Драгое с удовольствием врезал мне по спине. Хотя и его, и меня учили на медподготовке, что делать это совершенно бессмысленно.

Подавился я вовремя, иначе нахамил бы сейчас немеряно. Но я закашлялся и успел за это время изобрести первую фразу:

— Генерал Абэлис, я хочу, чтобы вы вынесли мне порицание!

— Авансом, что ли? — сощурился Драгое.

Я кивнул.

— Типа бить тебя Славек начал правильно? — генерал хмыкнул. — Ну, подожди, хоть сяду.

Комкрыла умостил на коленях тарелку с бутербродами, расправил плечи и махнул, — давай!

Принимать удары он умел.

Я набрал побольше воздуха и выдал генералу Абэлису всё, чем когда-то стращал меня инспектор Джастин.

На тему бесконтрольных психических накатов на беззащитный личный состав, снижения моральных и боевых качеств и далее по списку.

Ведь Абэлис сначала собрал в капитанской всех, кому более-менее доверял, а потом опустил их прилюдно. Недоверием, и тем, что выгнал как мальчишек. Ну и накат, что само по себе уже отличная деморализация.

Генерал сначала улыбался, потому что слова я подбирал осторожно. Но потом мы всё-таки вошли в ментальную связку, я полностью завладел его вниманием, нафаршировал нужными мне эмоциями и донёс свои мысли до самой подкорки, как это делал со мной инспектор Джастин.

Психически я был лучше обучен, да и, пожалуй, сильнее.

Мне удалось зацепить его за живое, почитать мораль достаточно неприятным и болезненным образом.

Я его плохо знал, пришлось приводить примеры из своей жизни, а лучше бы из его. Он сопротивлялся, юлил, но в результате его потащило как надо.

На лбу у комкрыла выступили капли пота, дыхание сбилось. Я ощутил ментальное напряжение. Ещё надавил, сминая сопротивление чужой воли и заставляя генерала ощутить то, что считаю правильным я.

Это не я, это он вёл себя по-свински. И я хотел, чтобы он это понял.

Наконец сердце генерала Абэлиса дёрнулось…

И я отпустил его. Сказал уже, в общем-то, достаточно, зачем издеваться? Инспектор же отпускал, когда меня начинало мутить? Значит, примерно хватит.

Комкрыла потряс головой, перевёл дыхание и посмотрел на Мериса.

Тот демонстративно развёл руками — мол, вот с кем по жизни мучаюсь. Как не прибил — сам не знаю.

— Забавный молодой человек, — согласился Абэлис. — А слова-то какие умные знает.

Ришат созерцал меня стеклянными остановившимися глазами. Он слышал и понимал одно — пацан обнаглел до того, что начал воспитывать командующего крылом.

(Интересно, координатор при личном оружии или пустой?)

— Значит, ты предлагаешь влепить тебе порицание? — протянул комкрыла задумчиво. Глаза у него были хорошие, чистые. — А ведь я мог бы сейчас и в карцер тебя…

— Скажи лучше: «А надо бы и»… — нахмурился Драгое. — Устроил тут тестирование на паранойю! Теперь тебе что? Прилюдно вставить, как ты должен разговаривать со старшим по званию⁈

— Тихо, Славек, не горячись! — оборвал его комкрыла. И кивнул мне: — Ну, допустим, я тебя вытерпел. Будет тебе теперь порицание… — он улыбнулся. — Общественное.

Комкрыла щёлкнул пальцами, активируя селекторную связь, и произнёс:

— Господа, прошу всех в капитанскую. Мне необходимо ваше присутствие.

Судить он, что ли, меня хочет?

Драгое фыркнул. Он как-то догадался, что затевается.

Капитаны собрались в пару минут. Отдыхать или ужинать после ментальной встряски, устроенной комкрыла, никого не тянуло.

Абэлис дождался, пока все сядут.

— Господа, прошу внимания! — начал он протокольно. — Капитан «Персефоны» мне только что объяснил суть моего отвратительного поведения. — В голосе появилось ехидство. — Сейчас он нам ещё раз всё это повторит. Я хочу, чтобы вы тоже послушали. Начинай, капитан.

Я замер, не понимая, чего он от меня хочет.

— Хочу, чтобы ты повторил всем то, что сказал сейчас мне. И объяснил, как пришёл к таким выводам.

Я пожал плечами. Ну, если генерал настаивает…

И только когда я начал говорить, путаясь в словах и пытаясь объяснять вещи, которым не знал названия, понял, что он задумал.

Абэлис издевался. Я сделал из него идиота, и он продемонстрировал, как можно ту же ситуацию развернуть с точностью до наоборот.

Я не мог второй раз повторить те слова, которые вырвались от усталости и внезапного совпадения ситуаций. Да и для каждого такие слова свои.

Тем более я не мог психически давить на такое количество тех, кого не хотел покалечить. А без давления — мои претензии выглядели просто смешными.

Капитаны, однако, охотно слушали и даже задавали вопросы. И через пару минут перешли на обсуждение моего поведения.

Не в плане наглости, нет. Мне пришлось рассказывать, что такое эмоциональный накат, и как я сам ощутил это в первый раз.

Я рассказал. И про Дьюпа, которого боялись на «Аисте» все, вплоть до капитана. И про инспектора Джастина, который перетряхивал мне нутро одними хитрыми глазами.

Верили не все. Пришлось «раздеваться», рассказывая о личном, и даже что-то показывать.

И чем больше я объяснял, тем понятнее становилось, что тема эта интересует всех, даже мрачного и злого Ришата.

Мне стали рассказывать, у кого и как было что-то подобное. Кто-то сам срывался в накат, кто-то влетал в чужой.

— Ну, да. Да, — кивал я. — И у меня всё начиналось примерно так же. Одно дело, когда мы по-человечески орём и срываемся на личном составе. Другое дело — давим. Правда, мера тут неуловима. И к этому давлению впоследствии привыкают. Из моих парней кое-кто уже обнаглел. — Я вспомнил про Неджела и помрачнел. — Но точно знаю, что и убить могу вот так же, одним накатом.

— Невозможно! — покачал головой седой капитан «Сорели».

— Генерал Мерис может подтвердить. Продемонстрировать могу, но не буду.

— Это что-то специфически-южное? — разжал зубы Ришат.

— Вряд ли. Инспектор Джастин — северянин. Многие из моих людей тоже.

— Могут ли возникнуть вопросы у службы генетического контроля? — спросил Лебенстар.

Возможно, и он чувствовал что-то в себе. А может, проблема, так или иначе, вставала здесь перед каждым. «До первого реомоложения» я был тут один.

— Думаю, да, — я развёл руками. — Боюсь, меня ищут.

— Мало боишься, — усмехнулся Драгое. — Не просто ищут. Восемнадцать запросов на тебя было в крыло. Поймают — изолируют, как пить дать. Статистика таких «наглых», как ты, существует. Неофициально, конечно. Это психическое заболевание, у него даже медкод есть 102−2.

— В Содружестве этим «заболеванием» страдает вся элита, — я встретился с ним глазами. — Его тренируют, развивают. Я прохожу медконтроль, заступая на каждое дежурство, чтобы не потерять квалификационные навыки пилота. Ни один психотехник не находил отклонений в деятельности мозга. Это не болезнь и не отклонение. Это нормальное функциональное развитие. У кого-то оно больше, у кого-то меньше, но, так или иначе, тренируется у многих. По крайней мере, так полагают эйниты. Из моих пилотов они отобрали чуть ли не два десятка с возможным потенциалом. И почти все — северяне.

Во время этого перекрёстного допроса генерал Мерис вышел, потом вернулся и показал Абэлису кольцо из пальцев.

— Внимание, господа! — произнёс комкрыла. — Разведка доложила, что двадцать минут назад из зоны Метью вышел «Факел». Генерал Мерис взял на себя труд связаться с инспектором Джастином и пригласить его поучаствовать в наших проблемах. Как вы изволили убедиться, проблемы у нас фундаментальные. Прошу не торопиться с выводами. Совещание не окончено, но я предлагаю прерваться до завтрашнего утра.

Всё-таки Адам Джастин собственной персоной… Вот так фокус. Хотя…

Колин в своё время прилюдно объявил его земным шпионом, и инспектор смолчал. И сбежал, судя по всему. Но по сегодняшнему-то выходит, что шпион он не земной, а хаттский?

Домато оповестил его, и он явился разгребать эту историю?

История тридцать первая. «Истины, которые запивают»

Открытый космос, «Гойя»

Я шагал в отведённую мне каюту, не понимая, как выкрутился.

Меня сегодня должен был придушить Симелин или посадить под арест комкрыла. Я не то чтобы прошёл по лезвию человеческих отношений — меня протащило.

Наверное, раньше я слишком мало думал о людях и их взаимоотношениях. Всё, что планировал — подмять под себя слабого и достойно отступить перед сильным. Я не капитан боевого КК, я — хищник. У меня в голове ни одного социального кода.

Я сначала бросаюсь на комкрыла, а только потом соображаю, что он — не мой непосредственный, но всё же начальник.

Может, я — тоже хатт? Говорят, хатты не понимали данных социумом регалий. Они оценивали друг друга сугубо по параметрам мозга и воли. Оттого и стали в конце концов относиться к обычным людям примерно как мы — к собакам. Кто-то покормит с руки, кто-то пнёт, кто-то присмотрит на шапку.

И всё это не из особого зла. А просто потому, что собака — не человек.

Но можно ли было иначе разрулить эту хрень с капитанами?

Ведь нам нужны сейчас не куклы, но люди. Умеющие думать, согласные бороться до конца за общие идеалы…

Хэд!

А где у меня Неджел, Эмор и Тоо?

Я потянулся к браслету, на ходу списываясь с Келли, завернул за угол и попал в объятья Драгое.

Рядом с ним стояли капитан «Выплеска», Леонид Дакхов, которого буквально год назад уговорили второй раз лечь «под нож» генетиков, повеселевший и слегка пьяный Лебенстар и капитан «Двух белок», Димис Ликош.

От них, я извиняюсь, несло спиртным метра за два. Если бы не пропавшие парни, занявшие все мои мысли, я бы имел шанс просто учуять эту бравую компанию.

— А ну-ка, пошли-ка! — сказал Драгое, заламывая мне руку и затягивая в ближнюю по курсу каюту.

— Зачем?

— А отмываться? — хохотнул Лебенстар.

Драгое держал меня в захвате, из которого вывернуться было можно, но далеко не безболезненно для захватчика.

Руку же сломаю идиоту…

— Парни… мужики, давайте потом? Мне надо со своими поговорить!

— Успеешь! — Драгое открыл моей спиной дверь, и я ввалился в большую гостевую каюту.

Здесь собрались все, кто недавно был в капитанской. Кроме Ришата. Посредине каюты, понятное дело, плавал стол, уставленный бутылками и закусками.

— У меня срочное дело! — я сопротивлялся, но осторожно, а Драгое висел на моей заломленной руке всем своим немалым весом. — Я двое суток не спал!

— Если не отмыть — не тем зарастёт, — серьёзно сказал капитан «Выплеска», и на меня вытолкнули гиркания.

— Что отмыть?

— Обиду! — наставительно произнёс Дакхов.

— Да не пью я вообще!

— Ну, не пьёшь из мелкой посуды, нальём в тазик, — пообещал Драгое и выпустил меня.

И тут же в руку втиснули бокал, разжав пальцы. Второй такой же дали гирканию.

— Давай уже, пей! Раз уж попал в связку — традиции надо соблюдать, — сказал, Лебенстар. — Или тебе хочется изображать из себя дерево?

Пришлось глотать что-то похожее на коньяк. Горло обожгло. Хорошо хоть поесть успел, желудок не отвалится.

Да, в нормальной ситуации я не пьянею, но сегодня нормальное выдавали по особым спискам. Перед глазами услужливо поплыла каюта, предлагая валиться прямо на пол.

— Ничего так себе дерево… — сказал Ликош. — Это скорее вашуг. Или литтекет, только северный, крупный. Зубищи-то… Генералу дерзит, понимаешь.

— Не-е, зубищи — как у земной акулы, в три ряда… — отозвался Пьёле, выхлебал свою порцию, крякнул, и нос у него заалел.

— А у земной разве тоже в три ряда? — удивился Ликош.

В довесок к головокружению — зачесалось запястье, и перед глазами снова встал зелёный эрцог. Такой слабый, толстый. И всего две фразы, чтобы остановить в тебе, ещё живом, сердце.

— Лучше сесть дайте, акулы… — я цеплялся за вертикаль с обречённостью утопающего.

Дакхов подвинул кресло, и я сразу стал ниже.

Пьёле расхрабрился, хлопнул меня по плечу.

— Не укусил? — вопросил кто-то басом.

И захохотали.

Вроде шутка, но скребануло.

— Чё, я такой страшный, что ли? — рассердился, но даже эмоций в голос не дал, силы закончились.

— А то, — неожиданно серьёзно отозвался Драгое. — Ты сам-то думал, кто ты, а?

— Кто-то, — отозвался я. — Акула. Алайская.

Башка кружилась. Вряд ли они мне подмешали чего-то, просто устал. Сколько можно сегодня…

— Акула — фигня, — откомментировал с порога Ришат под шипение срастающейся мембраны дверей. — Ты, молодой, человек, убивший голыми руками кровавого эрцога. Или ты — не… человек.

— Да не убивал я его! — Глаза пытались закрыться в обход команд мозга. — Я его столкнул в часовой механизм купола. Он сам умер. От страха. Ничего во мне нет особенного. Я устал и хочу спать. Отпустите меня, а?

— Вот-вот, — сказал Драгое. — Мальчишка как мальчишка. Я долго думал, правильно ли будет принять его в нашу компанию? А потом справки навёл. Посадил замполича считать, сколько пилотов от него сбежало за те четыре года, что он в крыле.

— И сколько? — поинтересовался Ликош.

— Один. Да и то там странная такая история. Скорее, не он сбежал, а ему не стали контракт портить.

— Угу, — кивнул я. — Дистоф его фамилия была. Любил не космос, а премиальные.

— Во, видал? — кивнул на меня Драгое. — Помнит. И я подумал, раз пилоты от него не бегут, не такой, значит, и страшный. Умеет, значит, с людьми. У него вся первая палуба на Гране два месяца на грунте лежала, и ни один не удрал. Без премиальных. Без перспектив. Значит, стóит чего-то как капитан. Но репутация безобразная, да. Кто его воспитает, если не мы? Пьёле, ты как? Остыл?

— Ну… — протянул гирканий. — Не без эмоций, но зла не придержу.

— Ну, значит, сильно наказывать не будем, — Вроцлав Драгое крепко ухватил меня за ухо. — Кто тебе сказал, что капитана можно таскать за грудки?

— Ну, не бить же его было? — я попытался вырваться, но сзади удержали за плечи.

— Я тебе дам — бить! Капитаны перед начальством всегда стоят друг за друга! Запомнил? — спросил Драгое и сильно дёрнул меня за ухо. — Претензии высказывают наедине, со своими!

Если бы мне не было так худо, я бы рассказал присутствующим кое-что из личного опыта про то, как они «стоят». Но… Да и не злопамятный я. Всё в жизни враньё. Главное — смотреть с правильного угла.

Спасая ухо, я кивнул.

Кто-то поднёс к губам стакан.

— Пей ещё! — приказал Драгое. — Чтобы и на меня зла не держал!

Какое, к Хэду, зло… Веки бы кто-нибудь подержал.

— Я не могу больше! Я и так сейчас усну!

— Ну и спи, кто тебе мешает!

Стакан прижали к губам. Деваться было некуда. Я выпил.

И тут же вошёл Мерис.

— Вот ты где!!

Это опять относилось ко мне.

Дельная мысль осталась одна — только бы не отрубиться. Нервная система отказывалась реагировать даже на орущего генерала.

— …С началом смены подойдёшь к начальнику охраны. Он тебя проинструктирует. А сейчас — спать!

Последний приказ я понял точно. И выполнил.

Но с «Персефоной» не связался, хотя браслет обжигал руку три раза, когда приходили сообщения от Келли. И это было скверно.

Через час сорок пять внутренняя незаконченность всё-таки разбудила меня.

Проснулся в пустой незнакомой каюте. Не понял, где я, но одежда и спецбраслет наличествовали.

Кое-как вспомнил, что я на «Гойе». Уснул. Проспал ещё пять минут. Проснулся. Встал. Выпил всю воду из графина.

Начал стучаться на «Персефону». Не достучался. Вышел в коридор — освещение «ночное». Ладно.

Заблудился. Сориентировался по аварийной разметке, попёрся в чужую навигаторскую.

Сначала вежливо попросил молоденького, а потому преисполненного серьёзности дежурного дать мне возможность связаться с кораблём. Ноль эмоций.

Тогда я без единого цензурного слова объяснил пацану, что из него сделаю, если будет продолжать строить из себя девственницу. Объяснил с психическим насилием и соответствующим образным рядом.

И вот тогда тот неожиданно проявил чуткость и участие, вызвал дежурного офицера, согласовал нештатное выделение канала долгой связи.

Мы выяснили, что «Персефона» не откликается из-за проклятой рентгеновской звезды, у которой висит. Кинули запрос на патруль, оттуда уже по треугольнику связались с Келли.

Неджел не вернулся.

Вместе с ним сгинули: Инан Эмор, 23 года, пилот первой квалификационной категории, забавный жизнерадостный мальчишка. Ни одного ранения. Пилоты называли его — Дисти, счастливчик, и сын Колина и Айяны — Тоо.

Тот, кто, скорее всего, знал, чем кончится эта глупая авантюра. Но полез. Может быть, он был прав, и мы не сумели бы найти решение сами.

Будь проклят мир, которому нужна гибель детей, чтобы выжить!

Первым, с кем я столкнулся в коридоре, был Ришат Искаев. Видимо, дежурный офицер сообщил ему, что я буйствовал в навигаторской.

— Что-то случилось? — спросил он, озабоченно прищурив тёмные глаза так, что лицо покрылось разбегом дедморозовских стрелок.

Добрых.

И этот человек три часа назад смотрел на меня гадюкой.

— Шлюпку потеряли, — сознался я.

— Помощь нужна?

— Они в районе алайского полигона. Где генераторы. Искать уже бессмысленно.

И, скорее всего, бесполезно. То, что там творится, рвёт сосуды в кашу.

Без защиты серьёзных корабельных щитов… В шлюпке? Час — куда ни шло. Но не сутки же. Даже учитывая опыт и выучку Ано.

Ришат коснулся моего плеча:

— Если что — можете занять мой личный канал.

Я поблагодарил.

— Да что с ва… с тобой! На тебе лица нет!

Мотнул головой. Говорить было выше моих сил.

Это может показаться смешным, но сегодня тебя трясёт от пьяного восторга над каждым новым трупом, ты готов утянуть за собой столько алайских судов, сколько позволит мощность реактора, и на судах этих не люди — зелёные человечки… А завтра выворачивает на сухую, без слёз, если гибнут эти же человечки, которым ты позволил прирасти к сердцу.

— А ну, пошли, выпьем, капитан! — приказал Ришат. — У меня коньяк есть. Настоящий, «Гранд нордика». Не люблю бурду эту местную. Пошли!

Ришат пил и не пьянел. Я скудно, и прыгая через события, но всё-таки рассказал ему о том, что произошло.

— У тебя эйниты на корабле? Реально? Значит, не утка?

— Не утка, — вздохнул я.

— Но команду ты распустил. Хотя… С такими пассажирами особо и не поспоришь. Они могли заставить пилотов.

— Роса и Дерена? Дерен сам кого хочешь заставит.

— И сколько у тебя таких?

Я задумался.

— Ну, вот сильно отвязных — двое. Келли пишет, что Рос из «бульона» в зону Метью без навигатора влетел. Навигатор сгорел. Он ушёл и вышел. Без навигатора. А Дерен — вообще отдельная песня. Ну и ещё с десяток-другой им в рот смотрит. Вот сейчас я вернусь — что делать?

Ришат пожал плечами:

— Не умеешь подавить бунт — возглавь его. Слушаются они тебя?

— Да пусть попробуют не послушаться!

— Значит, карцера хватит.

Он был прав. Виноват я был сам. Надо было гнать Тоо на Кьясну и не искушать команду. Возил бомбу и думал, что обойдётся? Что сумею проконтролировать и найти другое решение?

Не сумел. Идиот, квэста дадди…

Ребята на свой лад попытались спасти мир. И Дерен явно сумел повлиять на эту историю с хаттами. Но почему это надо было делать с полигона⁈

Бокал хрустнул в руке.

— Как ты с ума не сходишь? — пробормотал Ришат, доставая вторую бутылку. — Мне только сны эти проклятые сниться стали, я уже подумал — всё.

— Какие сны?

— Не знаешь, что ли? — он нахмурился. — Ну, словно ты — птица. Летишь через ночь. И чем дальше летишь — тем чернее. И сердце… Просыпаешься, а сердце колотится, словно лошадь по груди копытами. Ну, думаешь, всё, отлетался. К психотехнику не пойдёшь — дисквалифицируют. Я ведь ещё помню, когда забирали за эти сны.

— За сны? — удивился я. — Кто?

— Был такой «комитет благонадёжности» при службе генетического контроля. Тем, кто из космоса не вылазит, часто снятся странные сны. Будто летаешь или падаешь в пропасть. И страх… — Ришат поморщился, как от боли. — Все эти сны продуцировали сбои в работе мозга. И стали забирать. Якобы на обследование. Надо не знать, что такое генконтроль, чтобы не понимать, что там за обследования.

Координатор встал, прошёлся по каюте, то ли успокаиваясь, то ли ногами помогая себе размышлять.

— Это идёт как эпидемия, волнами, — продолжал он отрывисто. — Связано с частотными изменениями мозговых ритмов. Нужно зажать себя так, чтобы оно постучалось-постучалось в тебе и сдохло. Может, возраст какой-то переждать. Но переждать можно.

Ришат притормозил у стола, разлил по бокальчикам коньяк.

— Давай, вздрогнули! — он опрокинул в себя налитое. — Перерожденных в Империи не так много, в основном военные. Когда этой проблемой заинтересовался генконтроль, многие стали выпрашиваться на Юг. Места тут дикие, и медицина не так свирепствует. Обычно внезапное повышение тета-ритмов мозга — звоночек для психотехника. Но не для здешнего. А остальные симптомы можно научиться прятать. Конечно, есть ежегодные тесты… Но риск, что придётся проходить тесты в то время, когда мозг сбоит — никудышные. Сбоит чаще всего в моменты сильного стресса или во сне, а не в медотсеке. Но когда сбоит — лучше не спать. Я вот сегодня вообще не собирался ложиться. Пообщался с тобой… Но с тобой вроде и ничего. Ты как-то наоборот, успокаиваешь. Вот командующего вашего два раза видел близко — как лезвием режет. И внутри него — хэдова бездна!

— Командующего нужно просто научиться терпеть. Он не злой, он…

— Да не в добре и зле дело! Он выворачивает наружу всё, чего ты не можешь принять в себе. Ты рядом с ним, как мальчишка…

Я фыркнул.

— Ну да, тебе легче, — рассмеялся Ришат. — Ты-то и есть мальчишка. Но я всё равно не понимаю, как ты его выносишь?

— А тебе случалось получать кулаком в солнечное сплетение от противника посильнее тебя?

Ришат сдвинул брови:

— Ну, в юности…

— Знаешь такой приём, обвиснуть на более сильном противнике, расслабиться на удар, позволить инерции кинуть противника на тебя?

— Ну?

— Ну вот и на командующего надо раскрыться. Принять то, что кажется недовольством. Обвиснуть на нём. Связать инерцией, массой. Когда мы сидели за одним пультом, я невольно в свои двадцать лет связывал его непроходимой тупостью. Он вздыхал, и чёртова кожа облазила с него. Он может, если захочет. Позже жизнь научила меня расслабляться с такими, как он, более основательно. Потом научили кое-чему эйниты. Но это я в двух словах не объясню.

— Как ты думаешь, — спросил вдруг Ришат. — Где он?

Я коснулся глазами места, где под рукавом угадывалась бляшка с мордой медведя. И промолчал.

— Если бы его действительно похитили — нас бы шантажировали, предъявляли дипломатические претензии. — Ришат сцепил пальцы и уставился в пол. — Особисты всё уже перерыли, но без толку. А наш генерал запирается с вашим и пьёт.

— Лендслера не похитили, — я решил, что кое-что рассказать можно. — Он сам ввязался в очередную авантюру. Потому наши делают вид, что командующий принимает участие в секретной миссии, и сроки якобы ещё не вышли. Но я не знаю, какие были названы сроки. Возможно, время уже истекает. Потому и пьют.

— Ты уверен?

— Я был там, пока не отослали. Видел.

— На территории Содружества?

— Ришат, я не могу говорить.

Он кивнул. Налил ещё. Коньяк недовольно булькнул то ли в бутылке, то ли у меня в кишках.

— Может, харэ уже переводить спиртное? Ты не пьянеешь, я не пьянею… Надо как-то уснуть. Завтра легко не будет.

Ришат посмотрел на меня с сомнением.

— Не боись, — фыркнул я. — Если на среднем расстоянии от нас — кошмары снятся, то близко — полный комфорт. Когда Дью… Колин меня в свою каюту забрал, дрыхнуть я стал, как младенец. Если буду спать рядом — тебе точно ничего не приснится. Проверено. Есть тут вторая кровать?

Дополнительной кровати в каюте Ришата Искаева, конечно, не было.

Мы спёрли из гостевой диван. Втащили его к Ришату. После двух бутылок коньяка всё, что мы делали, казалось нам логичным и последовательным.

Утром над нами ржали бы все, кто застал на месте преступления. Если бы утро вышло какое-то другое.

Но Ришата подняли за два часа до побудки, а меня согнал с дивана начальник охраны Мериса, который был совершенно не в курсе, в чьей каюте я сплю.

История тридцать первая. «Истины, которые запивают» (окончание)

Открытый космос, «Гойя»

После условного корабельного завтрака нас снова собрали в капитанской. Мрачных, заспанных. Вот стоило ли вчера пить? Проще ж на стимуляторах…

За ночь комкрыла и генерал Мерис переговорили с инспектором Джастином и набросали примерный план встречи с министром. Сейчас они спорили и вбивали последние детали в голопроекцию этого плана.

Капитаны зевали, а я пил воду и пытался настроиться на работу мозгами.

Про министра я не знал ничего, кроме имени. Звали его Нóрвей Херриг, и когда-то Мерис подчинялся ему, а не Дьюпу.

Личная информация такого уровня была для меня закрыта, а депами я пользоваться не привык. Но ведь разведчики и «живые газеты» читают?

Открыл через браслет блок последних деп-новостей. Полистал…

Нет, смысла в них не было. Фигура на экране даже не была министром, просто его голомоделью. Вряд ли это могло мне дать какое-то понимание его натуры.

Оставалось надеяться на Мериса. Что-то же он расскажет по ходу?

Предполагалось, что уже сегодня инспектор Джастин встретится с министром на имперском «Эцебате», сообщит, что лендслер вернулся из своей длительной и сложной командировки и отоспавшись будет готов принять участие в совещании, на котором подпишут, наконец, окончательные соглашения с Э-лаем. Мол, лендслер прибыл бы вместе с инспектором, но очень устал и вид имеет некуртуазный. Однако в самое ближайшее время будет готов предстать лично.

На связь с министром Дьюп, разумеется, тут же выйдет. (Сообщение от лендслера и головидео с его участием Мерис подделал давно. Он надеялся, что Имэ мы прижмём быстро).

Далее нам предстояло прилететь на «Эцебат» небольшой, но подготовленной группой, изобразить нападение алайцев на министра, захватить и его, и алайскую делегацию. Сорвать переговоры и обменять пленного министра на отход сопровождающих «Эцебат» крейсеров.

Пусть убираются на свой Север.

Остальное было делом Локьё. Я ему этот план ещё в черновике скинул, он одобрил. А уж что он потом напланирует с причинностью, нам лучше вообще не знать. И без этого тошно.

Объясняя капитанам задачу, Мерис активировал на карте схему действия крыла, позволяющую отжать «Эцебат» от сопровождающих его кораблей северян и блокировать так, чтобы стрелять северянам по кораблям крыла было чревато.

— Безопасность министерской тушки северяне блюдут свято, — пояснил он. — Мы изобразим предательство алайцев. Их попытку захватить министра. Крыло прикроет нас, а если что-то пойдёт не так…

Далее следовали схемы действий на случай, если что-то пойдёт не так. На самый крайняк предлагалось расстрелять «Эцебат» вместе с министром. Ну и с нами, если удрать не сумеем.

Я выслушал весь этот зубодробительный план и промолчал. Драгое покачал головой, но тоже не сказал ни слова.

— Слишком легковесно выглядит, — озвучил общую мысль Ришат Искаев.

Держался он получше многих. Судя по лицу, пары часов сна рядом со мной ему действительно хватило, чтобы отдохнуть, и сейчас он сразу охватил глазами развёрнутую генералами схему и не побоялся вынести вердикт.

На схеме были корабли крыла, отрезающие «Эцебат» от крейсеров северян. И наши примерные действия по захвату делегаций алайцев и северян. Всё как обычно — голограммы людей и кораблей, мечущиеся по капитанской. Этакий голофильм на военную тему.

— Другого плана у нас нет! — отрезал Мерис. — И нет времени на его разработку. Министр требует немедленного присутствия лендслера. На «Эцебате» уже сочинили запасное решение — собрать губернаторов Аннхелла, Мах-ми и Прата, и подписать договор в таком вот корявом составе. Его можно будет оспорить, но…

Я помотал головой. Возразить мне было нечего, но не отпускало ощущение, что это неправильный план, и в нём какой-то подвох.

— А словами? — спросил Мерис.

— Не срастается, — выдавил я. — Не чую. Почвы под ним не чую.

— Ты можешь пояснить, что значит «не чую»?

Генерал умел меня выжимать, практика у него была огромная. Но это был не тот случай.

Мысли разбегались, почти бессонная ночь давила на мозг. Да и не занимался я конкретно этой частью теории. Локьё показал мне, когда узел на причинности имеет почву, я запомнил. И вот такого узла я сейчас и не ощущал.

Но как это объяснить?

Мерис смотрел на меня пристально: мол, давай, колись, а то сам из тебя всё вытрясу.

Вот так он и приучил меня огрызаться и дерзить начальству. Заставлял планировать и делать то, что считается в принципе невозможным. Орал на меня, гад.

Я постепенно научился ему дерзить и разбивать его идиотские планы, так же нагло глядя в лицо.

Комкрыла хмыкнул. Похоже, он тоже понял, чего я такой борзый в свои неполные тридцать.

— Не могу, — я помотал головой. — У меня этим Дерен занимается, расшифровкой моих химер. Но… — А действительно, что теперь терять, раз влезли? — На «Персефоне» эйниты. Сейчас свяжусь и попробую через них что-нибудь скорректировать.

— Давай, — согласился Мерис. — Только мухой. Я уже отписался Адаму. И видео с лендслером пора запускать.

— Пусть говорит отсюда, мы послушаем, — комкрыла показал мне на капитанский пульт.

Я подошёл к отполированной зеркальной панели. Красиво, но работает-то обыкновенно, наверное?

Провёл ладонью — и пульт послушался. Видимо, из-за стоящего у меня за спиной комкрыла.

Ну и ладушки.

Пока комкрыла вызывал дежурного, выделенку я настроил сам.

Дежурный вошёл и вышел. Вытолкали. Потому что на экране уже возникло лицо Келли, а лишние свидетели нам были не нужны.

Выглядел мой зампотех не лучше присутствующих. Тоже, наверное, не спал эту проклятую ночь.

— Ну что? — спросил я.

Келли поморщился, и я понял: не нашли. Да и отписался бы он сразу, будь у него хоть что-то обнадёживающее.

— Эйнитов мне организуй сюда. Быстро.

Зампотех кивнул и вывел на экран видео из общей каюты.

Сделал он это в одно касание. Я понял, что картинка уже была у него на контрольке. И сразу понял, почему: эйниты как могли принимали участие в поисках.

Они сидели в гостевой каюте, сдвинув диванчики в неровный круг. Двое старших парней медитировали, остальные, видимо, совещались, обнявшись и перешёптываясь.

Данини уловила, что голограмма капитанской сменилась на нашу, и подняла голову.

— Меняйте! — выкрикнула она, встретившись со мной глазами. — Я вижу вас на алайском корабле!

Ришат вскочил. Данни слишком красивая женщина, чтобы не вскочить, когда она так кричит.

Эйнитка была в трансе. Глаза дикие, зрачки расширены. Она видела сейчас не капитанскую «Гойи», а что-то иное. Страшное.

— Совещание будет на алайском крейсере? — быстро уточнил я.

— Пять! — Данини побледнела прямо в кадре, видимо контроль над видением давался ей тяжело. — Я вижу пять северян. И много алайцев. И тебя, капитан. Тебе больно. У тебя болит голова. Очень!..

Она закрыла глаза и задышала тяжело, как от быстрого бега. Кераи обняла её, прижала к себе, и Данини обмякла.

— Ты слышал! — выдохнул Ликста.

Лицо его перекосила судорога, глаза сузились в тонкие щёлки, а кожа стала совсем зелёной. Я вспомнил, что в предках у него были алайцы.

— Кровью мы больше не вытянем, — прошептал он. — Это всё, что мы видели. Меняйте планы.

* * *

— Мда, — протянул Мерис, когда я отключился от «Персефоны». — Ты веришь?

— Эйнитам? — переспросил я. — Ты издеваешься?

— Девушка сказала, что совещание пройдёт не на «Эцебате», а на алайском крейсере. Значит, наш план… — начал Ришат.

— Надо подкорректировать. Делов-то, — пресёк пораженческие реплики Мерис.

— Охренеть! — выдохнул генерал Абэлис. — Какая женщина!

— От алайцев можно ждать что угодно! — взвился Ликош. — Алайский корабль — это ловушка!

— А ты как хотел? — удивился я. — Без ловушек, что ли? Мы хотим вынести их, они нас. Полное взаимопонимание.

— Вопрос — как они планируют нас вынести? — Драгое копался в браслете, вспоминая, видимо, что знал об алайцах. — Если искать алайскую пару «Эцебату» — то это «Цербер».

— «Целебер», — поправил Ришат. — Они так это произносят.

Капитаны ввели в схему голомодель тяжёлого алайского крейсера.

— Но почему именно на алайском? — спросил меня Мерис.

Он любил размышлять, мучая меня вопросами, на которые я априори не мог ответить. Правда, постепенно я вырос и тоже научился подкидывать ему неразрешимые вопросы и бредовые теории.

— Алайцы опасаются лендслера. — Предположил я. — Значит, решили что-то противопоставить его ментальному давлению. А что, кроме психомашины? У нас с алайцами очень разные мозги. Они надеются «зажать» человекообразных и устроить им баню.

— Бред, — отрезал Мерис. — Лендслер проходил обряд на Тайэ. Алайцы знают, что такому психомашина, как обезьяне келийский орех. В соке она, конечно, измажется, но не обольщайся, что это кровь.

— Значит, алайцы точно знают, что лендслера на совете не будет! — парировал я. — Значит, я прав — Имэ у них!

Драгое щёлкнул пальцами, привлекая наше внимание.

— Господа, я понимаю, что у особистов свои секреты, но не пора ли посвятить нас в детали?

Мерис его не услышал. Он насупился, глаза загорелись. Генерал думал.

— Допустим, — кивнул он мне. — А северяне? Как защитить северян?

— Значит, психомашина будет настроена в узком диапазоне. На конкретные головы. Они знают, кто будет на совете, и лишних туда не пустят, — подвёл итог я.

— То есть если мне сейчас уточнят и урежут список нашей делегации?.. — начал Мерис.

— То за полчаса до вылета пришлют письмо о том, что совещание пройдёт на другом крейсере, — кивнул я.

Мерис вздрогнул, задрал рукав и показал мне зелёный огонёк на браслете.

— Это сообщение от министерского секретаря, — объявил он.

Генерал Абэлис выругался.

Мерис развернул голограмму сообщения, чтобы мы тоже видели, и развёл руками, признавая поражение.

Это был список тех, кто должен был прибыть сегодня на «Эцебат». Меня оттуда вычеркнули.

— И что теперь? — спросил Ришат.

— Ничего, — пожал плечами Мерис. — Агжей пройдёт под маской охранника. Сержант Шэн похож на него, как родной. А биопробы мы им заранее перепутали. Те, что послали на «Эцебат» — фальшивые, по ним Агжей и есть лейтенант Шэн.

— И что нам это даст? — нахмурился комкрыла.

Я пожал плечами:

— Сколько-то я выдержу, а они этого не ожидают. А ещё у нас есть один козырь. Такой же иммунный к любому типу воздействия, как и лендслер. Но его ещё надо уговорить и суметь включить в делегацию. Учитывая все эти на десять раз согласованные списки…

Мерис погладил горло жестом висельника, помилованного за пять минут до процедуры. Он догадался, о ком я говорю.

Наверное, он размышлял сейчас, как можно протащить на алайский корабль Энрека Лоо. Цену ему он понимал. Но КАК?

— На алайском корабле мы многим рискуем, зато открыть по нему огонь проблемой для нас не будет, — задумчиво произнёс генерал Абэлис. — А что если прямая диверсия?

— Шлюпкой вбуравиться в бок? — Драгое активировал на браслете характеристики обшивки алайских крейсеров последнего поколения, и «Целебер» замигал, обнажая схему своего хорошо защищённого нутра.

— Сомнительно, — буркнул Ликош, разглядывая её и морщась. — Разве что антивеществом шарахнуть.

— Или врезать по алайским мозгам, — усмехнулся я. — Тогда они нашу шлюпочку сами примут. И даже проводят гостей до зала совещаний.

— По мозгам? Это не сказки? — Ришат не спорил со мной, а спрашивал.

— Он и убить может по видеосвязи, — кивнул я. — Надо только уговорить.

— Коды у нас есть, шлюпку они подпустят близко, — кивнул Абэлис. — А дальше… Если ваш друг умеет воздействовать на психику алайцев, то шлюпка войдёт в ангар без проблем.

— А где этот «друг»? — Драгое свернул схему «Целебера», чтобы переключить внимание капитанов на более насущное, чем обсуждение обшивки.

— Нужно как-то доставить его сюда, — Ришат вызвал схему противостояния кораблей Империи и Содружества. — Где он?

— Кьясна, — выдохнул я.

На Кьясне было лето, дети, собаки… И Кот. И он был мне очень нужен, вот это я ощущал чётко и понятно.

— У нас есть подвязки в армаде Содружества. — Драгое озабоченно перебирал контакты. — Его заберут с планеты. Там всё ещё стоит экзотианский резерв.

— Можно проще, — я щёлкнул по браслету, готовясь написать Келли. — Энрека заберут мои. «Персефоне» два прокола до Кьясны. Пусть Дегир получит плюс в карму. Возьмут с комфортом, упакуют в шлюпку, а Тусекс или Бо легко выйдут из зоны Метью прямо в тени алайского крейсера. Крокодилы обмочиться от страха не успеют. А уж Энрек им потом мозги узелком завяжет. Ещё рады будут «доброму» гостю.

Драгое посмотрел на меня с таким сейфовскрывательным интересом, что мне пришлось изобразить тупого и ничего не понимающего.

Идеей выйти из зоны Метью прямо под брюхом у тяжёлого корабля капитаны интересовались сугубо. Я про это ещё на Севере байки слышал и относился как к байкам. Но когда Рос показал, как это делают, то выяснилось, что «тянут» такой фокус и Тусекс, и Дерен, и Бо.

Ну, Бо — ладно, с ним я потом разберусь, но ни Рос, ни Дерен, ни наш толстяк — хаттами не были точно. В Росе мне даже поковыряться пришлось, он был из обычного мяса, я проверял.

— Много у тебя таких пилотов? — спросил Ришат.

Тупых сейчас в капитанской не сидело, и о чём я говорил, поняли все.

— Для этой затеи хватит.

— Пока договор не будет подписан, руки у нас развязаны, — согласился комкрыла. Он был в теме, но только про Роса. Однако ни один мускул на загорелом лице не дрогнул. — Мы можем поддержать шлюпку манёврами. Или открыть прямой огонь по алайцу, если у него возникнут сомнения. Это усилит психическое напряжение и облегчит вашему человеку воздействие.

— Иди, — Мерис показал мне на дверь. — В твою каюту дадут выделенку. Попробуй убедить своего Кота. Вряд ли он ещё кого-то послушает.

* * *

Энрек Лоо сидел у себя в резиденции, по уши заваленный бумагами, но вид имел бодрый. Вот уж кто выспался так выспался.

Я начал в лоб, даже забыв про «здрасте».

— Рико, мы не справимся без тебя. Совещание тщательно подготовлено. Нас постараются прицельно задавить чем-то наподобие психомашины. Я знаю, что ты не боишься ни психомашины, ни сдвижек реальности. Ты нам нужен, понимаешь?

Энрек покачал головой.

— Ты меня совсем под монастырь побрить хочешь, хаго? — он свернул письмо, которое читал, и стал изучать мою небритую рожу.

Выглядел я не очень радужно, и Кот насторожился.

— Вы там чего? Собрались героически помирать во славу и без препятствий?

— А вы? Ты думаешь, алайцы сохранят систему Домов Содружества? Да от вас камня на камне не оставят! — взвился я. — О чём ты вообще думаешь? Сидишь тут, как ташип!

— Отец сказал, что ты подарил Лесу сапфир, — перебил меня Энрек. — Это правда?

— Ну да, — растерялся я. — А при чём тут сапфир?

— Кто он тебе, этот мелкий? — Кот смотрел на меня задумчиво, и размышлял он явно не о союзе Э-лая и Севера Империи.

— Лес? Просто мальчишка.

— Да ну?

Я задумался, вспоминая. Но память упорно не хотела выдавать что-то удобочитаемое.

— Да я даже не помню, кто его притащил. Нас мотало по всей системе — Прат — Мах-ми — Аннхелл. Вроде, на Аннхелле десантники вытащили его из-под развалин колбасной фабрики. Точно. Мы там колбаской хотели разжиться. Сняли оплавленную дверь склада, а внутри подросток. Тощий такой, маленький… Оглушённый, оборванный. Зато обвязанный по голому телу копчёными сосисками. — Я закусил губу, вспоминая. Да, это был Аннхелл. И нам надо было срочно передислоцироваться на Прат. Выбор был или бросать его подыхать, или тащить на эмку. Медицина там символическая, руки-ноги пришить. Но пацан выжил каким-то манером. — Таскали потом с собой. В общем, история долгая и запутанная.

— Ты знаешь, кто он?

— Да он сам не знает. Если он чего-то и помнил, то до контузии. При попадании под прямой светочастотный — мозг кипит, как в микроволновке.

— И ты не пытался узнать?

— Пытался. Хотел его на Грану пристроить, морда-то грантская. Я его к Н’ьиго возил, и он мне сказал, что грантс Лес примерно наполовину. Дальше я копать не стал. Не успел. А чего с ним не так?

Энрек демонстративно достал из стола бутылку, и меня чуть не стошнило от одного вида спиртного. К счастью, он не предложил составить ему компанию по другую строну экрана.

— Брат отца, Янгольд… — Кот глотнул. — Он вообще был тот ещё путешественник… — Слово это прозвучало из его уст, как «отморозок». — Объехал весь Юг, чуть не женился в эйнитской общине, но увлёкся трёхначалием и сгинул где-то на Гране. Это был его сапфир. Отец сказал, что когда ты привёз мальчика, анализ крови показал, что он прапраправнук Янгольда. Видно, тот успел наследить перед смертью. Нюхом ты их, что ли, чуешь, щенков этих?

— Ты хочешь сказать?..

Я вспомнил лицо Локьё, когда тот смотрел на Леса. Он на пацана наглядеться не мог.

— У Лесарда больше прав на Дом, чем у меня, — пояснил Кот. — Он — то, что нам сейчас нужно для стабильности. Племянник. Его совет Домов на ура примет. С наследованием сейчас всё плохо, ты же видишь. А пацан устроил бы всех. Отец говорит, он всё схватывает на лету.

— А почему у племянника больше прав, чем у сына? — Вот же больные эти экзоты.

— Традиция, — пояснил Энрек. — Очень древняя. Времени основания Домов. Так тогда решили. Мол, это должно удержать эрцогов от желания узурпировать власть в семье.

— И вы с такими традициями потеряли наследника? — изумился я. — На Гране? Рик, ну это же бред. Сериал какой-то алайский. Ты хочешь, чтобы я поверил в такое?

Энрек вздохнул и выпил ещё.

— Традиции, капитан, они страшней алайского сериала. Я не вру. Да ты же видел, как носится с ним отец.

— А не искали-то его почему? Я ж его на помойке нашёл, я его на «Леденящий» без ног привёз!

Выпалил и некстати вспомнил, как нашёл шлюпку с полумёртвым Лекусом и Лесом. Пацан был в медкапсуле. Нижняя часть тела — в кашу.

— Вообще ведь не думал, что довезу!

Энрек вздохнул.

— Это политика, хаго. Ты наивный, ты не поймёшь.

— А ты попробуй?

Кот тоскливо посмотрел на кучу бумаг, вздохнул.

— Ну, рискни въехать. И учти, что отцу уже скоро сравняется два с половиной века.

— Я в теме.

— Ну вот. Пойми. Когда отец был молод — Дом процветал. У отца была куча родни. Куча ненужных советников и претендентов на власть. У него был родной брат, Янгольд, которой имел столько же прав называться эрцогом Дома Сиби. Способности к управлению паутиной Янгольд тоже имел очень приличные. Отец боялся, что… Ну ты понимаешь, не маленький. Когда он принял Дом, он стал очень холоден с братом. Тот намёк уловил, отправился путешествовать по Содружеству. Увлёкся сначала учением Тёмной Матери, жил в эйнитской общине. Потом что-то у него там не заладилось с бабами, и он улетел на Грану. Женился, как мы теперь понимаем. Но в известность никого не поставил. Почему не поставил — понятно. У отца уже был тогда свой сын. Племянник был бы ему как нож острый. У нас наследуют племянники. Это самое желательное наследство. Оно всегда было в приоритете, понимаешь? Многие считают, что все наши проблемы от того, что стали нарушать схему наследования.

Я кивнул. Локьё говорил, что хотел передать власть сыну. А брата куда? В морг?

— То есть Янгольд боялся, что сына убьют, если узнают?

— Да нет, — замахал на меня Кот. — Отец, конечно, не стал бы его убивать. Он просто знать о нём не хотел. У него было достаточно авторитета, чтобы сделать так, как он запланировал сам. Сделать наследником сына. И брат его интересовал всё меньше и меньше. И когда Янгольд сгинул на Гране, никто про его женитьбу не знал, и потому предполагаемого племянника разыскивать не стали.

— Брат погиб?

— Я не знаю. Но кровь не спрячешь. Лесард — прямой наследник по этой линии. По-грантски — Лес-ар-д. Но тут отец уже подсуетился. Он не уверен, что нужно восстанавливать ещё и грантское наследование. Потому пацан примет имя Лесард. Наш вариант, не грантский.

До меня доехало наконец.

— А я Лесу ещё и сапфир всучил. Хэд… Абио мог знать про Леса… А я-то ломал голову, почему сапфир передали мне. Я же и привёз тогда парня на Грану. По факту я был его опекуном, мне и отдали камень. Хэд… Рико, я даже не думал…

— Забудь, — прищурился Кот. — Ты прав. Мы с тобой будем спасать мир, а щенки пускай правят. Пусть не коснётся их такая большая кровь, какую видели мы. Что я должен сыграть в твоём спектакле?

— Учти, это будет алайский корабль.

— Ничего, нажрусь транквилизатора, а потом рвотного. Говори! Только…

Он зажмурился, послушал что-то внутри.

— Нет, не вижу исхода. Может быть, это будет наша с тобой последняя миссия, хаго. Напиши отцу, что я прошу Леса принять вторым именем моё настоящее. Он знает, какое.

— Напишу сегодня же.

— Ну, тогда гони свой поганый план!

История тридцать вторая. «Коридорами бездны»

Алайский крейсер «Целебер», гостевая каюта

Сто двадцать четыре шага в длину и сто двадцать шесть в ширину. И это всего лишь каюта для двух десятков гостей, где поданы напитки и закуски.

Мы ожидаем приглашения в совещательный зал алайского «Цербера», по-ихнему «Целебера».

«Целебер» — один из самых внушительных кораблей на имперском Юге. Он красив и смертоносен. Но для меня это прежде всего вражеский корабль.

Я мог бы измерить каюту не в шагах, однако в ангаре нам велели сдать не только оружие, но и спецбраслеты. Это они зря — без оружия и спецсвязи я гораздо опасней.

По вине трусливых алайцев мои инстинкты обострились сейчас неимоверно. Запахи, звуки стали чёткими, словно в голотеатре.

Мне кажется, что магнитные ботинки гостей просто грохочут по палубе. И воняет пирожными. Маленькими, ядовитых оттенков.

Даже на вид эти пирожные — редкая дрянь. Как их жрут эти северяне?

Внимательно слежу за перемещениями имперцев. Все делегаты свеженькие, замороженные, недавно с Севера.

Их четверо. Не прибыл пока только министр. Его и ждём.

Угадывать мысли по лицам северян действительно проще, чем по южным.

Теперь я понимаю, что на «Аисте» Колин читал северные физиономии, как расписки в личном несовершенстве. Даже я делаю это без труда, а их обслуга вообще может не открывать рот. Речь ей нужна не больше, чем обезьянам.

Вот ординарец забыл распечатать сообщение. Голограммы здесь не транслируются, их глушат. Принёсся с выпученными глазами, а текста нет.

Вот стюард считает пирожные. Их всегда должно оставаться больше, чем гостей, иначе нужно подкладывать новые.

Вот охранник пытается оценить, насколько я опасный противник. Почему генерал предпочёл поставить у себя за спиной не профи, а особиста?

Не врубается, бедняга. И не осилит. Я его даже бить не стану. Он сам перегрызёт себе вены, рыдая от усердия и размазывая по щекам кровь. Если окажется не на той стороне, конечно.

Мелкие цели, мелкие мысли. А главное — эмоционально-волевой шлейф так слаб, что даже Кьё создаёт иногда больше ментальной суеты.

Мне это странно и удивительно. Оказывается, я давно отвык от северного «менталитета». Приспособился учитывать ментальный настрой ближнего окружения, опираться на него или прогибать под себя.

Обычно такая задачка — не из самых простых. Южане не очень-то поддаются волевому насилию. Но здесь я ментально «тяжелее», чем все двуногие с Севера Империи вместе взятые.

В психическом плане «Воздух» тут затхлый и неподвижный. Он «воняет» старьём, и я зажат в этой тухлятине, словно слон в бигусе — того и гляди превращу всё в кашу.

У комкрыла мне вчера пришлось иметь дело с множеством очень разных, но личностей. А в гостевой «Целебера» пугающе пусто в плане качеств и воль. Чуть-чуть меня цепляет только один из северян, высокий, хмурый, с нашивками генерал-адъютанта.

Мерис наклоняется ко мне и быстро называет тех, кто будет подписывать договор.

Я запоминаю всех и ставлю галочку возле имени генерал-адъютанта — Райко. Остальные мне не противники. Шлак.

Энергетическая вонь становится всё более дискомфортной, и я вспоминаю «маятник». Упражнение, которому научили в храме.

Маятник создаёт ментальное движение. Самое то, чтобы «проветрить» этот сарай.

Успокаиваю дыхание. Долго примериваюсь и выбираю, пойдёт ли движение от сердечной чакры или от солнечного сплетения.

Сосредотачиваюсь на сердечной точке равновесия. В ней меньше силы, но больше от Матери, а мне нужна сейчас её невидимая помощь.

Дышу через сердце. Вместе с дыханием раскачиваю условный психический «груз».

Минута. Две. И вот уже каюта для гостей раскачивается вместе со мной.

Движение невидимого маятника постепенно захватывает все другие движения, подчиняет чувства людей, мысли, волю.

Теперь это мои мысли и моя воля. Сейчас я тут самый главный. Скомандую «Встать на руки!» — встанут все.

Разве что Мерис не встанет, тот ещё гусь. И лицо моего напарника, Шэна, практически непроницаемо для меня. Он из маловнушаемых, а у меня нет времени разбираться, как долго его пришлось бы ломать. Он союзник, пусть пока бегает без ошейника.

Шэн — многострадальный разведчик Мериса, побывавший в алайском плену. Он плечистый, высокий и белобрысый. Мы оба изображаем охранников. Генерал объяснил, что ему пригодились бы двое, но квота есть только на одного, а значит, Шэна в зал для совещаний не пустят.

Но Шэн и тут на месте — пугает наблюдающих за нами алайцев.

Парень здорово похож на меня. Его рожа — лишние нервы, а это нам сейчас кстати.

К тому же Шэн встретит потом Энрека. И проводит, чтобы не заблудился. А то как бы не начал наш Кот в порыве озверения крушить всё подряд.

Мы с Шэном торчим у Мериса в тылу, и расслабленная спина генерала прекрасно иллюстрирует, как нравятся ему невнушаемые, вроде Шэна, и истники, вроде меня.

Если у Шэна просто не дрогнет рука, даже если убить придётся министра, то я вообще много чего могу натворить.

Я зол, не выспался, во мне кубометры яда. Но подсознанию роль охранника нравится. Оно виляет хвостом, как Кьё, и ждёт в награду печенье.

Мы ждём уже четверть часа. Подготовка к совещанию затянулась, но Мерис улыбается.

Он чуть заметно шевелит пальцами, и я понимаю, что генерала тянет курить.

Сейчас не время, но когда к столу подадут основное блюдо — алайцев, он закурит. Он просто не хочет раньше времени надувать через соломинку заместителя военного министра, генерала Скуэ Бóриковича Коритидеса. Северянина, что надзирает за этикетом.

Идиотское сочетание имён, да? Или второе — не имя?

Я внимательно изучаю лица сановных северян: трёх генералов и генериса (надзирателя за исполнением законов). Нового.

Подсознание облизывается — ему нравился покойный Душка, которого, Беспамятные — свидетели, уконтрапупил не я — Бризо.

Зовут нового генериса Áнто Ли Пéрет, по условиям должности — он довольно родовитая обезьянка.

Мерис сказал, что брать генериса в расчёт не следует. Бедняга недавно перенёс вторую операцию по реомоложению. Его плющит, я чую.

Ли Перет должен воплощать здесь моральный и генетический закон Империи, но сейчас он не может ничего воплощать. Сомнения мучают его с невиданной силой, он даже сам в себе сомневается. И я понимаю, что Мерис как-то подстроил это. Уж больно благодушно взирает он на законника.

Локьё говорил мне, что Дьюп мог быть катализатором подсознательных процессов у тех, кто прошёл второе реомоложение. Могу поклясться, что грешен в этом не он один. И Мерис уже готов карябать на эту тему диссертацию.

Он как-то раскачал генериса. По сему случаю и благоухает. Впрочем, несёт от него не розами, а сивухой. Он манит меня наклониться и просит принести воды.

Я бы не советовал ему здесь пить. Но генерал и не пьёт. Он попросил удава проползти мимо генериса, чтобы получить эмоциональный отклик.

Ну, да, Ли Перет ещё и плохо на меня реагирует. Значит, подозревает, что я — это я. Умора. Арестовать хочет? Ну-ну…

Подсознание изгибается петлёй, желая придушить Душку-два, но я справляюсь с собой.

Сила так и бьётся во мне. Пульсирует, прокачивает огромную каюту с северянами, всё глубже проникая в корни этой странной встречи. Я не знаю её политических предпосылок, просто ощущаю их пульс, тёмно-багровый и терпкий, как в подземельях кровавого эрцога.

Сила хочет. И мне не так-то легко её сдерживать.

Я уже продавил эмоционально тупых северян и вижу все их глупые страхи и мелкие, суетные мысли. Мерис доволен, видно, это он тоже спрогнозировал.

Боюсь, и Шэн тоже взят генералом нарочно, чтобы продемонстрировать, как похожи все имперцы для мутного алайского взора.

И предупредить, что отступать нам некуда. Генерал готов документально подтвердить даже то, что я — параб. Он не гримирует меня, не прячет. Пусть боятся. Все.

Мерис работает на острие, он способен предъявить не самые корректные аргументы, а уж чего напланировал!..

Я мысленно подвожу итоги наблюдений.

Генерис — не в себе, замминистра слишком самонадеян и толст (чтобы проявить себя в бою, нужно быть дисциплинированным и в быту).

Ещё есть два представителя военной палаты: Николаз Райко, генерал-адъютант по смежным территориям, (тоже мне — генерал ни разу не обстрелянный, но он-то меня настораживает) и Уовро Ир-Санчос, генерал армии.

Последний, похоже, практик. Рыхловатое неподвижное лицо, равнодушный взгляд насекомого, какой бывает у многократно делавших то, что и единожды выжигает человека до дна.

Этого придётся учитывать в драке, если таковая начнётся, но не в поединке воль.

Гнилое нутро лопнет, стоит слегка надавить. Я ж не собираюсь его перевоспитывать. Дам отразиться в себе, как в зеркале, а дальше уже не моё дело, что с ним сделают Мать и допричинность.

Я продолжаю потихоньку раскачиваться, готовясь к поединку с Имэ. Чую, что недорегент рядом. Вспоминаю теорию.

В храме рассказывали, как устроена воля локальных групп, вроде нашей. Кажется, такие хаотические сгустки психической энергии называют эгрегорами.

Я задаю им ритм и навязываю амплитуду движения. Сегодня на «Целебере» и северяне, и алайцы узнают, где глубже Бездна.

Алайский крейсер «Целебер», зал совещаний

Прошло сорок минут, а министр так и не появился. Неужели придётся менять план?.

По плану всё выглядело так.

Сначала прибудет министр. Потом ещё какое-то время подождут лендслера, но инспектор Джастин выйдет на связь и сообщит, что они с командующим уже летят, и попросит начинать без них.

Инспектору поверят — северян он уже обработал. Если бы министр устоял перед навязчивым обаянием инспектора, он не согласился бы на эту встречу.

Далее, мы с Мерисом учиним в зале для переговоров «алайскую» провокацию и постараемся захватить министра. А потом пожалует Энрек Лоо и поможет нам покинуть доброжелательный «Целебер».

Почву для провокации подготовят люди Мериса и Локьё. В разгар совещания алайскому военному министру Эйгую сообщат, что имперцы коварно напали на общину Матрон в столичном Мйхойду.

Это деза. Организовать теракт Мерис не успевал, но заготовка качественная. Всё просчитано так, чтобы вывести военного министра Эйгуя из равновесия и заставить потребовать объяснений от своего имперского коллеги. А уж дальше мы доведём этот скандал до драки.

Договор с Э-лаем в процессе планируется нечаянно порвать. Во всех смыслах.

Прошло ещё десять минут.

Когда я учился при эйнитском храме, был у нас отдельный цикл занятий по провидению. Но только это и осталось в памяти, что цикл — был. Существовало ли само провидение, я не запомнил.

Однако нехорошее предчувствие возникло секундой раньше, чем генерал Мерис нахмурился, отвечая на срочный вызов разведчиков. Они как-то ухитрялись связываться с ним, а я слишком хорошо знаю его лицо, чтобы не заметить.

Звуков не было, но лоб Мериса прорезали вдруг две тонкие линии, и словно пеплом дунуло в глаза.

И я понял, что началось,

Помоги нам, Тёмная Матерь. Или уже боги какие-нибудь, а?

Мембрана дверей разошлась и выплюнула щупленького алайца. Нас приглашали в совещательный зал.

Интересно зачем? Объявить о том, что министр не прибыл и совещание всё-таки откладывается, или?..

Раскачанный мною эгрегор с шипением пошёл на чужака, как набегающая волна, и алаец ретировался в коридор быстрее, чем я успел его прощупать.

Это я зря так разошёлся. Рано.

Снизил амплитуду качания. Сейчас нужно выждать. Один раз схваченного зверя я подчиню быстро. Пусть дремлет пока. Иначе распугаю алайских шавок, а нам их нужно раздразнить и заставить напасть.

Шэн пошёл вперёд, а я тенью скользнул за Мерисом.

Мы шли зелёными коридорами в совещательный зал «Целебера». Уже показались высокие стальные двустворчатые двери, каких на кораблях не бывает.

Алайцы знали обо мне много, потому нас провожало целое стадо зелёной охраны. Молодых крепких крокодилов в доспехах, но без оружия. Этикет…

Крокодилы взирали на меня с восхищением. Как же, мёртвый капитан Пайел собственной персоной. Уже по их ликующим мордам было понятно, что на «Целебере» нам подготовили ловушку.

Я огляделся. Мы были втроём против пяти своих и многих сотен алайцев.

Непонятно было даже, сколько крокодилов усядется за стол переговоров. Это их крейсер. Хэд знает, что они нам тут приготовили.

Четверых имперцев я изучил уже достаточно хорошо, чтобы играть с ними жёстко. Но о нашем министре мог судить только по лицу генерала Мериса.

Мерис знал контр-адмирала Херрига. Он топтал с ним одну поляну и даже лежал под.

Только один раз я видел у генерала такое лицо, но тогда он за полчаса не сказал ни одной цензурной фразы, а сейчас — замолчал вдруг и потемнел, словно провалившись во всё нехорошее, что разлагалось на самом дне его души.

И я понял: дело не только в том, что прибывшая сановная крыса теоретически может срежиссировать подписание договора без Колина. Генерала Мериса и контр-адмирала Херрига связывает давняя личная «дружба». Та, имя которой даже не ненависть, а отвращение.

Мой начальник ругается виртуозно. Я — не умею. Настоящая злость напрочь вышибает слова. Но когда я в бешенстве замолкаю, лучше быть стеной на моём пути. Стене — не больно.

Шэн остался стоять у дверей, алайская охрана шарахнулась, освобождая нам путь, и мы вошли в зал для совещаний.

Зал был огромен — овальный пузырь с высоченным потолком. Гигантские плавающие люстры. По алайской традиции. И по ней же — округлая арена в центре.

Справа и слева от арены были установлены два длинных стола. Это уже в наших, человечьих обычаях. Алайцы, насколько я знал их протокол, уселись бы на полу.

Решили уважить министра столами и стульями?

У правого стола, покрытого чёрной с золотом тряпкой (цвета Империи), стояли четыре мордоворота. Не десант, а настоящая профессиональная охрана.

Жёсткие тупые парни. Без наката они продержались бы против меня минут десять, с накатом — секунды две. Сопротивления воли я не ощущал в них совсем. А раз они без оружия — то и не противники вовсе. Можно не брать в расчёт. Мясо.

Генерис первым уселся за приготовленный для нас стол. За его спиной встал личный охранник, тоже ничего из себя не представляющий. Просто тренированный кусок человечины.

До этого момента я и не понимал, насколько мне не противник «нормальный» охранник или боец. На Юге всё-таки много двуногих с развитой волей.

Профессиональный охранник, может, и умелей меня в драке, что, кстати, не факт. Но чего стоят все его достижения, если воля лопнет, как мыльный пузырь?

Я улыбнулся, и охранник попятился, ощущая всего лишь ментальное давление. Лёгкий такой накатик.

Да, вот за это имперцы и ненавидят экзотов. За внимательный взгляд, прессом сдавливающий грудь. За внезапное дрожание мышц и пот по спине.

Ну так и не надо к нам лезть.

Остальные члены делегации тоже ощутили мой навязчивый интерес, он же — ментальное давление.

Робко озираясь, они расселись слева и справа от пустого кресла Херрига. Генералы были без личной охраны, и я их, в общем-то, понимал: если алайцы взбесятся, охрана только продлит мучения.

Мы с Мерисом пристроились с краешку. Он сел, я встал у него за спиной.

Алайцы знали, что я — капитан. Но была такая махровая традиция — брать для охраны генерала не бойцов, а подчинённых рангом повыше.

Её не отменили за древностью просто потому, что такого как я — ещё поискать надо. Не каждый капитан знает, как держать гэт или способен прыгнуть из стратосферы в полутяжёлом скафандре. Но вот сегодня крокодилам не повезло — на охранника я сдал бы легко.

Второй стол, покрытый напополам ядовито-зелёным и ядовито-жёлтым сукном, заняли алайцы. Тоже местный генералитет.

Пустовало у них только одно кресло, самое большое, в центре стола. Пробежав глазами по усатым мордам, я узнал две: генерала Варигоя Гхэгэна, чьё присутствие меня не удивило, и полковника Пегуса — жёлтенького, трусливенького. Этот-то тут зачем?

Прозвучал гонг и установилась тревожная тишина.

Наши просто ждали, а алайцы даже дышать перестали. Министр, что ли, идёт?

Стальные двери распахнулись, и чрево коридора породило алайского военного министра Эйгуя об руку с плечистым хомо, выше среднего роста, черноволосым, с крупными чертами высокомерного лица.

Это и был наш незабвенный военный министр, контр-адмирал Норвей Херриг. Настоящий имперец. Эталон, что б его дакхи съело.

Под руку вошёл, скотина! Этими ручками Эйгуй для вдохновения потрошил сегодня таких же имперцев как ты, болван!

Волна отвращения захлестнула меня. Я забыл, что воля нашей делегации всё ещё «висит» на мне и «качнулся» навстречу алайцу.

Эйгуй оступился, ткнулся в меня глазами и замер. Узнал.

Не меня, конечно, а Шэна. Сразу заулыбался и приосанился. Судя по торжеству, промелькнувшему в глазах, он был уверен, что я у него в кулаке.

Знать параметры работы мозга врага — солидный козырь.

Я ему ничего не «ответил». И даже прибрал свои «щупальца». Не следовало показывать противникам, что мы планируем с ними делать.

Контр-адмирал Херриг буркнул что-то любезное, поддержав алайца под локоть. Его я насторожить не сумел.

Имперец оказался из маловнушаемых. Тупая непонятливая скотина, которой не помогли два реомоложения. Таких на Севере тоже хватает, видали мы их в железном ящике с рублеными алайцами.

Невнушаемый? Тем хуже для министра. Я истник, а не гипнотизёр.

Скала просто не ощутит, как её источит море. И рухнет сразу вся, стоит ей потерять точки опоры в текущей причинности.

Я искоса глянул на Мериса и понял, что веду себя верно. Генерал и планировал пугнуть Эйгуя, рассчитывая на мою вечную несдержанность и контр-адмиральскую глухоту.

Мой внутренний маятник опять набирал амплитуду, захватывая уже и алайскую часть зала. Крокодилы были «чужими», и «прокачать» их было непросто. Но я и не собирался обращать врагов в свою веру, только пугнуть.

Ментальное давление становилось всё более неприятным. Крокодилы нервничали, но никто не пытался противостоять мне. Вряд ли не могли, скорее — не пришло ещё время для козырей.

История тридцать вторая. «Коридорами бездны» (окончание)

Алайский крейсер «Целебер», зал совещаний

Объявили о начале организационной части совещания. Дьюп, понятное дело, «опаздывал», но корабль инспектора Джастина уже вышел из зоны Метью, и алайцы его засекли. Значит, всё шло по плану.

В протокольную часть я не вникал. Запоминал лица, жесты. Проверял себя, отводя глаза и пытаясь предугадать следующую реплику или гримасу на алайской морде.

Ну и раскачивался. Постепенно расширял и углублял контроль над своими и чужими. Как море, набирающее штормовую силу.

В какой-то момент я вдруг чётко, словно на экране, увидел перед внутренним взором лицо Локьё.

Напрягся, сбился с дыхания и… потерял контакт.

Снова качнул условный маятник и снова, словно бы прямо на сетчатке, возникло пятно, оживающее знакомыми чертами.

Сосредоточиться на контакте я не сумел. Только ощутил — эрцог мысленно рядом со мной. Его более отработанное движение медленно, но неумолимо включало мой неумелый ритм в другой — тяжёлый, пульсирующий, вытягивающий жилы.

И это наконец заметили.

Голова закружилась, боль ударила в висок, и я раскрылся, принимая её. Даже не поморщился: ничего, боль я могу терпеть долго.

И вдруг заметил, как вспух нервничающий Эйгуй!

Ага, значит, алайцы начали воздействовать на нас с Мерисом. Эффекта ожидали совсем другого? Ну, извините.

Под черепом у меня пульсировало, однако контроля над происходящим я не потерял.

Мерис же вообще выглядел как огурчик. Генерал — тот ещё шутник. Или в башке у него есть категорически запрещённые биоимпланты, или… его пока просто не трогают.

Его подпись нужна, это я тут опасный балласт. Но я — совсем не лейтенант Шэн, к сожалению. Похожая внешность, но совсем иные мозги. А у каждых мозгов своя электропроводимость нейронов. Обидно, да?

Эйгуй уткнулся в зелень стола, глянул на меня искоса, опять уткнулся.

Пытается перенастроить свою «машину»? Без параметров моего мозга — это развлечение до завтрашнего утра.

Я взирал расфокусированно, но от того не менее сосредоточенно. И когда уловил очередную попытку воздействия, «качнул» зал со всей накопившейся инерцией.

Меня никто этому не учил. И очень трудно было бы объяснить сейчас, как и что я делаю.

Умение пришло само — вырастая из случайного опыта и отрывочных знаний, будто очередной пазл вдруг заставил сообразить, что за картинку собирает ребёнок.

Эйгуй скукожился в кресле, его посеревший лоб покрылся каплями пота. Реальность давила на него, плющила, вытягивала нервы.

Я не обманулся радостью и не сбился с ритма, а планово откатился назад, чтобы снова вынести волю в тяжёлом размерном качании маятника.

Эйгую становилось всё «веселее». Глаза министра затянуло плёнкой, он неловко ухватил стакан и опрокинул его на бумаги.

Зелёненький телохранитель пискнул, подскочил к Эйгую. Один из алайских генералов нехорошо зыркнул на Херрига, но тот был невозмутим в непробиваемой имперской тупости.

Он даже представить себе не мог, что параллельно совещанию в зале происходит что-то ещё. Невидимое для него, но очень опасное.

Эйгуй оттолкнул телохранителя и не мигая уставился на меня.

Я не принял дуэли и продолжал «раскачиваться», раскидав восприятие по максимально возможному объёму.

— Пока мы ожидаем командующего армией Юга лендсгенерала Макловски, предлагаю предварительно определить спорные пункты договора… — бубнил секретарь.

Амплитуда маятника нарастала медленно, но неотвратимо, и алайский министр правильно оценил ситуацию. Медлить он больше не мог.

— У меня есть свидетель, — зарычал Эйгуй, перебив докладчика. — Свидетель того, что никакого лендслера вы не дождётесь!

В зале стало тихо. Не в плане внешнего шума, наоборот — защёлкали растерянные алайцы и загомонили наши. Но тишина возникла внутри движения, поглотив накатывающуюся «волну».

Когда сталкиваются два агрессивных эгрегора человеческих групп, вспыхивает конфликт и между его носителями.

Если в увольнительной две группы разгорячённых спиртным бойцов столкнутся в баре, между ними легко вспыхнет искра, и драки скорее всего не избежать.

Но там эгрегоры «качаются» беспорядочно.

А вот когда за разнонаправленным движением стоит воля умелых двуногих, опытных и умеющих держать эмоции в узде, при столкновении эгрегоров вы попадёте в глаз урагана, и наступит штиль.

Ответный накат поглотил мою волну, и вся воля в зале угасла.

А потом стальные створки дверей разошлись с утробным ворчанием, и в зал вступил неудавшийся регент дома Аметиста Ингвас Агосдел Имэ.

Он выглядел отдохнувшим.

Но… кем нужно быть, чтобы расслабиться в алайских гостях?

Тут ты или жрёшь с ними человечину, или воля твоя родилась задолго до тебя самого, в прошлых ещё поколениях. «И ты тот, кто тебе суть».

Может, я не очень точно перевожу сейчас с экзотианского, но именно этой фразой отражают подобное состояние духа в эйнитских философских трактатах.

Азъ есмь. Состояние осознания себя в бытии.

Я улыбнулся, и губы мои не дрогнули.

Тяжёлая, тёмная радость Имэ столкнулась с моей радостью, прокатилась по залу и ещё долго затухала, отражаясь от толстых стен.

Мне не нужны свидетели.

Свет мне свидетель и Тьма.

Нет у меня добродетелей —

Из сводящих с ума.

Я вдруг понял его, Рогарда, гада этого и провокатора.

Сейчас, в водовороте воль, своей и Имэ, я на миг перестал быть человеком.

Не ощущал ни собственного страха, ни жалости к себе подобным. Стал живой смертью. Свет и Тьма во мне стали всего лишь приливами и отливами свободной воли.

Я был свободен в себе, но это же избавляло меня от всего людского.

Потому что человек — это и жалкое слабое тело, и переживания, страхи, и маленькая любовь.

А вот большая любовь не ведает жалости.

Я очень любил сейчас Имэ. Как любил себя в высшие моменты сосредоточенности на боевой задаче, когда ты готов закрыть собственным «я» какую угодно кровавую брешь.

Я… умер в этот момент. И родился другой. Страшный и завораживающий меня самого. Тот, кто МОЖЕТ, и потому плюёт на слабый человеческий мир.

Меня заливала чужая, ликующая радость. Текучая, как небытие.

Она как антивещество, наполняла меня изнутри и несла в Бездну.

Это была Прелесть. Искушение себя.

Пространство задышало, готовое схлопнуться и поглотить моё изменившееся сознание. Мне было уже всё равно, кто победит — мы или северяне. Я перестал быть частью текучего и живого. Стал иным. Равнодушным.

На миг.

А потом вдруг вспомнил рощицу за эйнитским храмом, ощутил босыми ступнями нагретую солнцем тропинку перед домом Айяны. Телом услышал почти невесомый стук детских пяток по утоптанной земле у крыльца…

И очнулся.

И перегруженный пузырь воль лопнул!

Имэ дёрнуло назад, глаза его дико сверкнули. Что он хотел вот так обрести во мне? Союзника по нечеловеческой воле?

Но я люблю как человек. У меня есть малая, Колин, мои ребята.

Я — живой!

Мы стояли и смотрели друг на друга, пытаясь успокоить бешеную скачку сердец. Имэ ещё и задыхался, у него не было моей физподготовки.

Но вот черты его исказила гримаса отвращения, и он начал говорить.

Первые звуки я не различил. Не перестроился ещё на нормальное восприятие. Слышать и понимать начал с конца фразы.

— …Облечённые властью предатели! Я свидетельствую, что лендсгенерал наземной армии Юга Макловски заключил грязную сделку с высокородными Содружества и отсутствует здесь по причине заговора! Я свидетельствую, что лендсгенерал является наследным лордом Михалом, формально и материально заинтересованным в экзотианском протекторате над землями Аннхелла!

— Кто ты такой, чтобы свидетельствовать? — презрительно бросил Мерис. — Экзотский предатель в алайских тряпках?

Он достал портсигар, выгреб из него целую горсть тоненьких самовоспламеняющихся сигарет. Затянулся, выпустив голубоватую полосу дыма.

По залу волной пошёл царапающий горло аромат: горький, колючий.

Сигаретки веером разошлись в чёрных от загара пальцах Мериса, и я обалдел: генерал курил «горькую».

Что бы там Колин ни говорил про то, что кхарга — не наркотик, северяне вряд ли разделяли его мнение.

Они взирали, оторопело вытаращив глаза и теряя контроль над отвисающими подбородками. Запах кхарги узнал бы и самый ленивый.

Мерис — замполич, заместитель лендсгенерала, сообразил я. Он имеет право ответить на обвинение вместо отсутствующего начальства.

И ответил он весьма своеобразно.

— А не прерваться ли нам? — обратился мой генерал к Эйгую, и в его позе появилась текучая собранность зверя перед прыжком. — Напитки, мальчики? Лендслер прибудет к нам меньше, чем через четверть часа. Тогда мы и обсудим это идиотское обвинение. У тебя раньше были неплохие танцовщики, пока ты не стал министром. Растерял?

Эйгуй чуть повёл плечами, пытаясь отказаться, но обалдевшие от наглости Мериса высшие чины Севера тупо молчали.

Оглушённые нашей с Имэ «игрой», они вообще сейчас вряд ли смогли бы сказать что-то связное. Кроме Херрига. Но тот выжидал.

Эйгуй вынужденно махнул рукой, требуя в зал распорядителя увеселений.

Толстенький женоподобный алаец-евнух выскочил едва не из-под стола. Эйгуй бездумно перечислил ему напитки.

— И хакхэ! — громко потребовал Мерис. — С кальяном!

Эйгуй не успел кивнуть, как реальность вдруг потекла. Стены надвинулись, и мои виски сдавила боль искажающегося пространства.

Это был откат. Слишком сильно мы с Имэ дёрнули пласт реального. Хэд…

Происходящего, кроме меня и недорегента, не замечал никто. Это не накат, это откат. Пена, марево уходящей волны.

Люди вязли в паутине теней, но продолжали исполнять свои немудрёные обязанности.

Распорядитель пискнул в кулак, где был вшит лингвоприёмник, и двое крепких рабов втащили кальян. Здоровенный, литров на десять.

В подкрашенной хингом воде плавал синенький трупик человеческого младенца.

Я понял, почему Мерис закурил кхаргу. Она не туманит разум, но добавляет безрассудства, а он на него сейчас очень рассчитывал.

Генерал раскрошил прямо на угли кальяна остатки длинных сигарет, пробуя, коснулся мундштука губами и… с удовольствием затянулся!

Младенец забулькал, переворачиваемый воздушной струёй. Эйгуй автоматически кивнул, выражая одобрение.

Северяне, кроме контр-адмирала, застыли в своих креслах, словно парализованные.

Да, все они знали в теории, что колба с младенцем должна быть изолирована от курительной жидкости. Это всё фокус, иллюзия.

Но тельце так натурально колыхалось в подкрашенной воде…

— Так что ты говорил про предательство, Ингвас Имэ, которого в Содружестве так и называют теперь — предатель? — вальяжно поинтересовался Мерис.

Ответить Имэ не сумел: ударили кифры, заглушив его голос. В зал вбежали танцовщики. Голые. Имитирующие, как тут принято, затянувшуюся групповуху.

Ингвас Имэ оказался в кругу непристойных кривляющихся тел. И это выбило его из ритма. Я снова ощутил, что могу опереться на волну маятника, и качнул зал.

И тут зрачки мои расширилиь от удивления: контр-адмиралу Херригу нравилось происходящее! Он развалился в кресле, принял из рук суетливого прислужника мундштук такого же, как у Мериса, кальяна, поднёс к губам…

Неужели сумеет и это?

«Песню» испортил Душка-2: завизжал дурным голосом, когда ему поднесли курительный прибор, установили на спину упавшего на четвереньки раба и сунули в рот мундштук.

Херриг нахмурился, взглянул на ехидно ухмыляющегося мне в лицо Имэ, и с неудовольствием отодвинул колбу с младенцем, так и не коснувшись мундштука губами.

Значит, не извращенец, но нервы крепкие. Понятно, как он дослужился до министра.

— Хватит! — Херриг хлопнул ладонью по гулкой столешнице. — Прекратить этот балаган!

На скулах Эйгуя заиграли желваки. Мерис только что оказал ему уважение, разделив с ним традиционные алайские забавы.

Но Эйгуй поднял узкую когтистую ладонь, и музыка смолкла, а танец увял.

— Твои корни прогнили, Норвéй, — сказал он, делая ударение по-алайски, на последнем слоге. — Твои генералы предают тебя, а твои подчинённые невежественны в беседе. Но я всё ещё готов дать дорогу к твоей победе нашими генераторами. Однако ты должен будешь включить в четвёртом параграфе оба предложенных нами пункта.

— Как ты посмел привести в совещательный зал экзотианского выродка? — парировал Херриг, кивнув на торчащего посреди зала Имэ.

— Он не опасен, пока его враги — наши враги, — усмехнулся Эйгуй. — Твой лендслер — выродок. Он бежал к экзотам, чтобы спастись от твоего гнева. Забудь о нём. Давай подпишем договор без него? Мы завоюем для тебя Экзотику. Ты научишься радоваться победе, как алаец. Вкусишь её боль.

Мерис, невозмутимо продолжавший курить кальян, вынул изо рта мундштук и сделал им неприличный жест, как бы побуждая Эйгуя сунуть керамическую трубку себе в задницу.

— Ты на стороне проигравших, — оскалился ему в лицо алайский министр. — Твоего друга-лендслера давно сварил и съел Локьё, иначе куда бы он делся? Ты веришь в сказки об Уходящих? И не знаешь, как могут быть коварны ледяные крысы? Они убили его. Мы следили за вашим «инспектором», он летит сюда один.

Херриг ухмыльнулся.

— Летит и не знает, что его должность аннулирована моим приказом! — Он повернулся к Мерису. — Джастин думает, что обманул меня. Но скоро двери откроются перед ним, и оба вы будете арестованы! Потому что твой лендслер предатель! Мы знаем о его сговоре с Локьё, убил он там кого или нет! А склонил его к предательству твой инспектор Джастин!

Душка-2 вызверился на меня, разве что хвостом по полу не застучал. Гендеп меня хочет трепетно, мне давно про это рассказывали.

Интересно, алайцы сговорились отдать меня Душке живьём или только труп?

Я ощутил, как зачесалась пришитая к коже монета.

Мерис отсалютовал Эйгую мундштуком и затянулся. Младенец забулькал, переворачиваясь в ворохе пузырьков.

— Ты — хороший враг, — кивнул ему Эйгуй. — Я очень люблю тебя и с радостью съем твою печень, а телу твоему воздадут все положенные почести.

Мерис фыркнул.

— Ждёшь ответных почестей и крематория с залпами? Тебя зароют, как собаку, Эйгуй. Я понимаю, что Имэ развёл тебя. Но дверь откроется, и лендслер войдёт вместе с инспектором.

Эйгуй изобразил отвращение:

— Даже если так — ты всё равно проиграешь. Инспектор мнит себя истником? Имэ справится с ним. Я давно жду в гости вашего Джастина. Мы знаем, что северяне на Юге мутируют, подчиняясь давлению здешней скверны. Пора положить этому конец и выжечь добрым огнём все гнёзда мутантов на тёплых планетах Юга. А твоего ядовитого щенка, — он кивнул на меня, — мы поделим. Голову отдадим вашему генетическому контролю, мясо — Имэ, он мечтает наделать из него клонов. Но сначала мы натешимся с капитаном сами. Ведь никому не нужна его воля, нет? И его нетронутое тело?

Министр Херриг задребезжал, рассмеявшись, а Эйгуй стал откровенно разглядывать меня:

— Знаешь, сладкий, как это бывает, когда в узкую мужскую задницу в первый раз входит острый алайский член? Потерпи, скоро мы уединимся с тобой на пару часов. Сейчас в ловушку пожалует ваш инспектор, и мы включим психосетку на полную мощность. И ты упадёшь в мои объятья, как спелый плод. Уважаемые северяне не пострадают, ведь у них просто нет того, что мы будем глушить.

Мерис невозмутимо курил, я делал вид, что понимаю происходящее хуже, чем младенец в колбе кальяна, и Эйгуй поднял глаза к люстре.

— Самые прекрасные мгновенья, — томно произнёс он, — это когда в клетку входит последний враг. И клетка захлопывается.

Монета на моём запястье зачесалась так, словно под неё перца насыпали.

— Мы должны получить мутанта Пайела живым, для суда, — промямлил вдруг Душка-2. — Это генетический урод. Гендепартамент разыскивает его девятый год. Я настаиваю, что мы не желаем делиться!

Эйгуй сделал вид, что не слышит: мели, мол, мельница. Он был уверен, что это именно я похитил его дочь. И желал сам рассчитаться со мной.

За дверью раздались приглушённые голоса и какая-то возня.

Эйгуй взмахнул руками жестом дирижёра. Я понял, что это он включил озвучку, чтобы слышать, как инспектор Джастин подходит к ловушке. Дверь стальная, он войдёт, а потом уже не выберется.

Как жжёт.

Я вцепился в пылающее запястье. Монета уже не чесалась, а прожигала кожу.

Дёрнул — не поддалась! Чем же её пришила эйнитка?

Подсунул под монету пальцы. Из глаз от боли побежала влага, ногти безуспешно царапали крепкие шёлковые нитки.

Хэд! Дьявол и его светлые ангелы!

Я запустил пальцы поглубже и дёрнул изо всех сил.

Треск рвущейся кожи оглушил меня, глаза заволокло болью, но монета не поддалась.

Огромная дверь дрогнула, словно кто-то тяжёлый ударился в неё.

— О, вот и пожаловал ваш «инспектор», — усмехнулся Эйгуй, поднимаясь навстречу. — Сейчас мы его арестуем, и всё встанет на свои места! Прошу!

Створки дверей с готовностью задрожали, но почему-то не разошлись.

Эйгуй нахмурился. Технические неполадки могли испортить ему всю торжественность момента.

Я ощутил слабину в нитках, зашипел от боли и… монета осталась у меня в кулаке.

Кровь хлынула в рукав.

Люстры мигнули разом, и зал на доли секунды погрузился во тьму.

Эйгуй вскочил, но свет уже разгорался. Только механизм дверей всё так же надрывно урчал. Видно, их и в самом деле заклинило.

Монета, только что обжигавшая мне пальцы, стала вдруг ледяной, и в проёме дёргающихся дверей сгустилась тьма.

А потом высокая плечистая тень шагнула из ниоткуда к свету, и я потерял сознание.

Я не упал.

Мир померк, и мучительная тошнота тянула к полу, но падать было нельзя.

Я должен был стоять за спинкой генеральского кресла, и я стоял. Вслепую, без ориентации в пространстве, в сплошном мареве боли.

Шлёп, шлёп…

Кровь била тяжёлыми каплями в хемопластик пола.

Но я должен увидеть! Мне нужно посмотреть, кто там, у дверей!

Я зарычал. Пот потёк по спине, смазывая тело и давая ему выскользнуть из цепких объятий небытия.

Мир стал светлее, и тошнота отступила. На меня пристально, не мигая, ничего не понимающим взглядом смотрел Дьюп.

Лендслер был одет в имперскую парадную форму, в которой прибыл когда-то на «Эскориал». Он совершенно не изменился, даже щетина не отросла. Только глаза были растерянными и мутными.

Я всё ещё зависал не в сознании, а рядом, но маятнику это не было помехой. Моя разросшаяся до невообразимых размеров воля качнула нас навстречу другу. Тени наших сознаний слились и затопили зал.

Дьюп моргнул, перевёл взгляд на Ингваса Имэ, и лицо его прояснилось.

Он медленно обвёл глазами нелепые алайские морды, жутковатые кальяны, добрался до рожи Херрига, вошёл в него через глаза, как живое входит на доли безмолвия в мёртвое. И спросил холодно, отстранённо.

Голос его отдался в телах людей, как в пустых комнатах.

— Что-здесь-происходит?

Давление лендслера на присутствующих было таким сильным, что ответить ему не сумел никто, кроме Мериса.

Генерал вполголоса доложил. Он прекрасно владел армейской скороговоркой, даже я не всё разобрал.

Тени наших воль — моей и Дьюпа — мерно выносило вперёд и откатывало в небытие. Так бился теперь маятник, захватывая нас обоих.

Шлёп!

Очередная капля просочилась сквозь набухший рукав и упала на пол.

Колин оглянулся:

— Зажми рану, Анджей!

Он подошёл к замершему Эйгую: так торфяная крыса припадает к земле, когда над ней вдруг поднимают земляной пласт.

— Ничему не учитесь, — сказал Колин удушающе тихо. — Я говорил с тобой про Гадрат. Но ты не понял, что за судьба ждёт тебя и твой мир.

Дверь снова дрогнула, но не открылась.

Зато открылся люк на арене в центре зала. Из него полезли вооружённые алайцы в зелёной с золотом форме.

Северяне заголосили. На такое они не договаривались.

Имэ зашипел от злости, и зал качнулся на меня в ответном накате.

Он был таким сильным, что кровь хлынула из раны ручьём. Сознание потекло вместе с ней, напитывая Бездну через дыру, оставленную вырванной с мясом монетой с мордой медведя.

История тридцать третья. «Секса много (не) бывает»

Открытый космос. «Факел»

Финал совещания на «Целебере» я досматривал лёжа в медкапсуле и пробегая глазами по слайдам с технических камер.

Понятно, что мероприятия такого ранга не снимают на головидео, но техслужбы всё равно фиксируют ситуацию каждые пять секунд. На черно-белых слайдах. Мало ли, вдруг авария или пожар.

Я смотрел на плоские снимки и достраивал события в уме.

Больше всего меня интересовало, почему отступил Имэ? Ему оставался один шаг до победы, когда он вдруг сдулся и попятился.

Видимо, отгадка была всё-таки в том, что Имэ до последнего надеялся вернуться в Содружество. Он не знал, что все Великие Дома будут играть против него.

До определённого момента Имэ полагал, что противник у него один — я.

Локьё всё это время пытался пробиться на «Целебер» через моё сознание. Контакт был неустойчивым, и стабильное подключение установить не удавалось.

Лишь когда хлынула кровь, и моё сознание поплыло лодочкой в водоворот Бездны, эрцог Дома Сапфира сумел воспользоваться моментом и включить в мой поединок с Имэ себя и Симелина.

Недорегент ощутил это сразу.

Реальность окрасилась для него в знакомые тона Сапфира и Ильмариина, чей эрцог никогда раньше не лез в большую политику.

Эти Дома уже две сотни лет стояли на крайних позициях. Симелин был негласным противником Локьё. Он боялся открыто выступать против синего эрцога, но собирал под своё крыло всех недовольных и обиженных. И вдруг эрцоги «смешали камни».

Имэ понял, что это конец. Ему не стать на своей родине даже предателем. Только чужим, отверженным и изгоем. Люди Симелина обеспечат ему этот «подарок судьбы».

Раз за моим плечом и зелёный эрцог, ни о каких судебных тяжбах и юристах речь уже не пойдёт. Всё человеческое будет вымарано из отношений Дома Аметиста с миром. Его кровь канет в небытие. Без права не то что наследования — жизни.

Может, недорегент струсил, может, пожалел Эберхарда. А может — всего понемногу.

Локьё и Симелин — две крайних в Содружестве силы. Активная и пассивная. Их совместное решение — приговор.

Угадал я или нет, но факт был налицо: Имэ свернул накат.

Изодранная нами причинность дёрнулась и поползла обратно на нагретое место, стягивая лоскуты и заращивая разрывы. «Целебер» заскользил назад по шкале времени.

Я не знаю, чего хотел Локьё, мне не по силам такое прочесть, но пока я оставался в сознании, причинность пестрила разноцветными сполохами. Наверное, она менялась.

Однако алайский военный министр Эйгуй тоже был не вчера сделан.

Сообразив, что поединок вступает в свою последнюю решающую фазу, он включил психомашину.

Такие машины генерируют волны, что глушат сумму верхних частот мозга — альфа, тета и прочее. Эта была настроена на «особо развитых» гуманоидов, чтобы не покалечить северян.

Психомашина — не куртуазная волновая клетка, ограничивающая возможности мозга. Она не заставляет его метаться в капкане и сводить хозяина с ума. Она просто лупит на поражение по «человеческим» частотам. И чем выше эти частоты — тем хуже.

У северян никаких особых способностей не было, им грозила разве что головная боль. Энрек и Дьюп легко уходили из человеческой части диапазона в нечеловеческий, превращаясь на время в зверей. А Ингваса Имэ алайцы жалеть не стали — зря он думал, что в безопасности на «Целебере».

Ему следовало бы помнить, что алайцы экзотов ненавидят сугубо. И никакими союзами эту ненависть не заткнуть.

Я, видимо, упал сразу. Потому что на первом слайде Имэ ещё держится за голову, а я уже валяюсь под креслом.

На втором слайде Эйгуй аплодирует сам себе, элегантно подогнув сановные когти. На лице его не улыбка торжества, какая была бы у человека, а чистая светлая радость: «Ну что, красиво я вас, гадов?».

Ещё один слайд. В полу на арене открыт люк, из которого торчит морда алайского боевика в зелёной маске. Любят они зелёненькое.

Северяне были, видимо, предупреждены о возможности силового развития событий, и паники за чёрным столом я не заметил.

На следующем слайде над моим телом возвышается Мерис. Он защищает меня: отшвырнул кресло и перешагнул через тушку подчинённого.

В руках у него… портсигар. Замысловатая пластиковая вещица, которая, похоже, оказалась тщательно замаскированной ракетницей.

Мерис улыбается так же приторно сладко, как и надвигающийся на него алайский министр.

Эйгуй указывает на себя десятисантиметровым когтем мизинца. Это у них вроде знака отличия власть имущих — отращивать непомерной длины когти.

Жест понятный. Алайский министр экипирован доспехами. Он показывает Мерису, что стрелять в него бесполезно.

За спиной Эйгуя уже больше десятка свежевылупившихся боевиков. Они лезут из люка в полу, как мутировавшие крысы. Мелкие, зубастые, вонючие, если распотрошить.

Алайский министр уверен, что исход совещания решит сила.

Ещё слайд. Возле люка, откуда лезут боевики, стоит Колин. На лице его странное выражение. Он не то чтобы улыбается — скалится.

Боевики обступили его. У них в руках стреляющие сетями слимы и нейробэки. Видно, приказано брать живьём.

Колин не умеет работать с причинностью, его накат — просто психическое давление, но сила его ужасна. Да и драться он тоже умеет. Так что тут можно даже и не гадать, чем кончится поединок.

Следующий слайд. Колин стоит возле тела Имэ. Алайские боевики пытаются утащить недорегента, но пока безуспешно. Их косит накатом. На полу лежит сломанное в позвоночнике тело в ядовито-зелёном комбезе с золотыми полосочками.

Ещё слайд. Стальная дверь разодрана, в ней зияет дыра. На столе алайской делегации, широко расставив ноги, стоит Энрек Лоо. Он в белоснежной офицерской форме «Леденящего». Лицо его дико кривится.

Следующий слайд я ему подарю. Наследник Дома Сапфира держит за ребро извивающегося алайского боевика. Морда лица оскалена. Выглядит иннеркрайт так дико, что просто мороз пробегает по коже.

Бедняге Энреку не дали отгулять с хайборами короткую тайянскую весну. Зверь в нём плохо поддаётся контролю. Судя по выражению лица-морды, иннеркрайт способен сейчас рвать врагов не только руками, но и зубами.

У алайцев проблемка: приказа убивать они не получили, а сейчас его и отдать некому — в зале кровавая неразбериха.

Генералитет частично сбился в кучу, частично рассеялся по залу. Только Эйгуй всё так же стоит грудь в грудь с Мерисом.

Он пытается командовать боевиками, но Мерис мешает. Глушит, наверное, чем-то. Судя по тому, как беспорядочно разбросаны по залу крокодилы, министра они не слышат.

Ещё слайд. Вид сверху. Зал завален трупами алайцев. Наши генералы выглядят ну очень не браво. Оторванная чешуйчатая рука лежит на имперском столе для переговоров, пальцы рефлекторно скрючены.

Я делаю передышку. Временами мне больно даже смотреть.

Потом опять перелистываю слайды. Хорошо, что экран реагирует на движения зрачков, головой мне двигать было бы сложно.

От слайда к слайду количество трупов растёт. Колин и Энрек такого типа воздействия не боятся, а про «не убивать» им никто ничего не сказал. Какое досадное упущение.

Реакция у обоих выше средней раза в четыре. Магнитное и сенсорное оружие алайцам проще использовать как метательное. Эффект будет тот же.

Не знаю, как вашуга, а хайбора лучше всего брать из гэта. Но светочастотное оружие в замкнутом корабельном пространстве применять опасно, так что Энрек здесь в своём праве — творит, что умеет.

А ещё кругом слишком много начальства, и даже сенсорные бэки нельзя ставить на широкое поражение. Узкий луч не так уж опасен, от него в состоянии увернуться и человек.

Лендслер и иннеркрайт сейчас не очень-то люди. Кто, интересно? Вашуг и хайбор? Или полулюди — полузвери?

Далее идёт уже нормальная съёмка, видимо, Мерис хорошо готовился к встрече на «Целебере».

Слов не слышно — их заглушают вопли алайских боевиков, грохот падающих люстр и выкрики Энрека, здорово напоминающие рёв хайбора.

Я вижу, как Колин отшвыривает иннеркрайта от трупа алайца, не давая впиться в него зубами.

Вижу, как Эйгуй что-то говорит Мерису, разводя руками, мол, иначе — никак. Генерал отрицательно качает головой и поднимает ракетницу.

Мерис не дурак, он рассчитал, какое оружие ему пригодится. Вряд ли домагнитное поле защитит сейчас Эйгуя от «портсигара» замполича.

Алайский министр замирает в экстазе. На лице его удивительно светлая, счастливая улыбка. Губы Эйгуя шевелятся, он благодарит богов за то, что дали ему такого замечательного врага.

А вот теперь уже Мерис что-то предлагает, но Эйгуй не согласен. Он морщится, прикрывает ладонями глаза, не желая даже видеть подобный исход.

Мерис поднимает свободную от «портсигара» ладонь и энергично шевелит пальцами. Это похоже на язык жестов.

Один из северян, генерал Николаз Райко, прыгает на стол и начинает курочить кресло алайского министра.

Похоже, Мерис разгадал, как отключается психомашина. Оно и немудрено. На данный момент генерал — самый опытный разведчик в освоенном пространстве.

Северяне начинают нервничать: у неистников — тоже достаточно сильные головные боли. Плюс они видят, что генерал Райко выполняет приказы Мериса, и понимают — их где-то надули.

Всё это время по совещательному залу летают оторванные руки, ноги, головы.

Если Дьюп сражается малозрелищно, но убойно, то Энрека смело можно рекомендовать в киноакадемию. Он рычит, скачет по залу, прыгая с места метров на восемь, уворачивается от сетей и прикрывается чужими телами от сенсорных излучателей. Он эффектен и смертоносен.

Колин только рвёт и уворачивается. Но давит так, что вокруг него целая куча дохлых крокодилов, не выдержавших психического наката.

К нему просто не могут подойти близко. Он стоит над телом Имэ, не давая алайцам стащить недорегента.

Только Мерис в глазу урагана. На него никто и не пытается нападать.

Он — личный противник Эйгуя. Алайский военный министр посчитал бы оскорблением, если бы вмешался кто-то из подчинённых.

Мерис с Эйгуем мирно беседуют. Спокойные и взаимно вежливые. Вокруг них скачут боевики, летают трупы.

Алайский министр светел и благостен. И так же кровоохотлив.

И вдруг Эйгуй с рёвом бросается на Мериса. Потому что мнимый генерал Райко всё-таки нашёл нужную кнопку!

Невидимая сеть психического воздействия гаснет. Это заметно по лицам северян: только что болезненно-искажённые, они разглаживаются.

Мерис стреляет из своей смешной пластиковой коробочки. Эйгуй падает, но совсем не так, как пару минут назад Имэ.

Министр воет от боли, по искажённому лицу текут прозрачные блестящие слёзы — оказывается, плачут алайцы совсем как люди, только более обильно. Он рычит, пытаясь подняться.

В проломленную в дверях дыру проникает инспектор Адам Джастин. За ним идут тяжеловооружённые десантники, и боевики отступают к дыре в арене.

Среди алайских генералов начинается раздрай. Старенький Пегус героически бросается наперерез инспектору, пытаясь увлечь за собой струсивших боевиков.

Я смотрю на секундомер — если считать от времени первого слайда, прошло три минуты двенадцать секунд. А по внутренним ощущениям кажется, что прошла целая вечность.

Зал разгромлен. Трупов на полу не меньше сотни. На потолке осталась только одна люстра — алайцы сами их посбивали, пытаясь попасть в скачущего по залу Энрека.

Лицо Колина дёргается, и звериная гримаса утекает куда-то вовнутрь, но это мало влияет на его физическую силу. Отброшенный им алаец отлетает метров на пятнадцать и проламывает пластиковый декор стены.

Алайские боевики уныло готовятся к обороне, но у них появляется суперпроблема. Вслед за инспектором Джастином через дыру, проделанную Энреком, в совещательный зал «Целебера» проникают две тонкие девичьи фигурки.

Эйниток трудно не опознать по юбкам и ритуальным браслетам, и суеверные алайцы с воем сбиваются в кучу.

Алайских боевиков осталось не больше сотни, хотя поначалу я насчитал что-то в районе трёхсот. Часть мертва, часть разбежалась или прикинулась «мясом».

Я различаю слова молитвы. Боевики не хотят умирать «белой смертью». Для них это страшный грех.

Мерис наклоняется надо мной, бьёт по щекам, пытаясь привести в сознание. Суёт что-то в рот. Потом приподнимает за шиворот, и я сажусь, где лежал.

Инспектор Джастин приближается к корчащемуся Эйгую, шевелит губами. В зале становится тихо, и я слышу:

— …Формулу отречения!

Эйгуй морщится, но, встретившись глазами с инспектором, кашляет и давится воздухом, словно его душат. Скорее всего, так оно и есть.

Алайский министр сдаётся и бормочет что-то по-алайски. Я останавливаю видео и нажимаю: «Перевести».

Потом начинаю хохотать, давясь смехом и проснувшейся от тряски болью. Формула отречения у алайцев очень похожа на обещание удовлетворить инспектора сексуально. Очень похожа. Ну, вот прямо-таки это оно и есть!

Получив своё, инспектор Джастин отводит глаза, и министр валится мордой в колючий ворсистый ковёр. Но после приподнимается кое-как и что-то кричит своим. Это я понимаю и без перевода, потому что боевики тут же пятятся к люкам в полу.

Эйгуй злится и кричит что-то ещё. Алайцы, косясь на эйниток, начинают собирать трупы товарищей и сбрасывать вниз.

Человек Мериса, в облике генерала Райко, лихорадочно чешется. Я догадываюсь, что маску ему накладывали второпях на гель, и кожа под ней зудит.

Остатки стальных дверей открываются с душераздирающим визгом. Появляются остатки нашей делегации: два эйнитских парня — Йтан и Ликста, самый молоденький, тот, что с алайской кровью.

Судя по довольным лицам, они сами разблокировали дверь.

Я с удивлением замечаю, что генерал Мерис не только колет мне стимулятор, но и пытается перевязать. У него есть спас-пакет, который сам выделит нужный антибиотик, нужно только распаковать и наложить.

Вот тут сознание возвращается ко мне, и я понимаю, что примерно с этого момента помню кое-что сам.

Но силы кончаются, и я засыпаю в медкапсуле, так и не вспомнив, что было дальше.

Открытый космос. «Факел». Четыре часа спустя

Табличка карантинного оповещения над дверью медбокса мигнула и погасла. Значит, тот, кто хочет войти, условно здоров.

Противоэпидемические правила всё ещё действовали на Юге, ведь историю с борусами никто не отменял.

Келли уже вывел «Персефону» нос в нос к «Факелу», но медик разрешения на транспортировку не дал, и я изучал курс реанимации на крейсере инспектора Джастина.

Ввалился Мерис с огромным лимонно-жёлтым алкокосом в руках, почти с мою голову.

Фрукт этот скоропортящийся, значит, специально попросил привезти. Разведчиков, скорее всего, кто бы тут ещё сейчас шнырял?

— Ну, как ты? — спросил генерал.

Я не привык к сантиментам с его стороны и осторожно пожал плечами.

Медкапсула была раскрыта и напоминала сейчас кровать с высокими прозрачными бортиками. Лечить меня было нечем. Такое не лечится.

Голова болела при малейшей попытке пошевелить ею. Я был фиксирован в капсуле так, чтобы можно было хотя бы смотреть головидео.

Изголовье было немного приподнято, шею, плечи и грудь удерживали специальные крепления из силикона. Руки оставались свободными только до локтей. Ибо пошевелив рукой, легко было попасть прямо в страдающий мозг.

— Новости есть? — спросил я, чтобы не молчать.

Изменившийся Мерис не радовал мою опухшую совесть. Между нами до сих пор стоял призрак Вланы, и мне было проще служить для генерала объектом раздражения, чем симпатии.

А ещё нужно было рассказать Колину о том, что Тоо погиб, и это лишало меня желания видеть и его, и всех остальных.

— Твои нашли на полигоне потерянную шлюпку, — сказал генерал, читая мои мрачные мысли. — Келли боится тебе докладывать. Млич попросил меня.

Я кивнул и прикусил губу от и до боли.

Да, после отключения алайцами би-пространственных генераторов, задача отыскать шлюпку стала вполне решаемой. Теперь нам будет, кого хоронить.

— Один выжил, — продолжал Мерис быстро. — Пилот, самый молоденький. Эмор его фамилия. Чуть не плачет, комик. Говорит, что в медкапсулу его те, что постарше, силком затолкали.

— Неджел и Тоо?

— Погибли от множественных кровоизлияний в мозг.

— Колин знает?

— Колин знает всё, — невесело усмехнулся Мерис и поднялся. Похоже, какая-то мысль неожиданно клюнула генерала в темечко. — Лечись, я позже зайду.

На пороге он обернулся:

— Твои девицы рвутся, пустить?

Девицы, понятное дело, были эйнитскими, других на «Факеле» не водилось.

Почему вдруг мои? А девиц на военные корабли привожу исключительно я. Вот собаки родятся и без меня. А девицы — только с моей подачи.

Эйнитки, покорив «Персефону», взялись за «Факел». Большая часть команды пребывала в обалделом восхищении от красоты и смелости девушек. Они не просто вошли в совещательный зал «Целебера», где всё ещё шла резня, но и перепугали до комы боевиков.

Но чего им, спрашивается, бояться? В эйнитов не стреляют ещё со времён хаттской войны. Это табу и у нас, и в Содружестве.

Если доживу, спрошу у Айяны, как же так вышло?

История тридцать третья. «Секса много (не) бывает» (окончание)

За сутки «до». Финал совещания. Открытый космос. «Целебер»

В совещательном зале воняло алайской и человеческой кровью, рвотой.

Рвало Энрека. Он всё-таки отведал зелёного мяса, и теперь его выворачивало наизнанку.

Данини отстранила генерала Мериса, колдовавшего над моей рукой со спас-пакетом, и взялась за дело сама.

Я сосредоточился на дыхании, чтобы не застонать. Рука — ерунда, а вот голова состояла из одного сплошного комка боли. Мне не руку надо было перевязывать — башку.

Колин вытер с лица зелёную кровь и громко сказал что-то на алайском.

Какого языка он не знает? Парабского?

Эйгуй замяукал в ответ.

Инспектор Джастин позволил ему встать, но взирал как на букашку.

Имэ закашлялся, приходя в сознание. Застонал. Как ему, наверное, больно сейчас кашлять.

Я в первый раз пожалел недорегента. Мужик хотел так много, а получил меньше, чем ничего.

Мерис обвёл глазами поле боя, хмыкнул:

— Ну что, — спросил он, оглядываясь на северян. — Продолжим совещание?

— Я знаю, где ты продолжишь совещание! — взревел Херриг.

А как молчал, как молчал… Видать, тоже наделал в штаны, пока мы тут с алайцами упражнялись.

— Тю-тю-тю, — поддразнил его Мерис. — Сорок пять лет назад я уже видел тебя в ненадёванной обуви!

Мерис закрыл на пару секунд глаза, а потом расплылся в улыбке.

Я знал, что по утверждённому вчера плану корабли крыла должны сейчас окружать алайскую эскадру, отжимая «Целебер».

Наверно, отжали.

Да!

Эйгуй напрягся. Ему-то связь не глушили.

А потом и лицо Херрига потемнело от злости. Он открыл рот, но Колин нашёл его глазами, «надавил», и министр захлебнулся кашлем, так и не сумев донести до нас что-то по-имперски «разумное, доброе, вечное».

— Договор! — потребовал Колин у Эйгуя.

Тот слабо махнул рукой в направлении стола.

Лендслер подошёл к развороченному креслу алайского министра, отыскал лист с гербами, пробежался глазами по тексту и демонстративно разорвал неподатливый пластик.

Ну, так и я могу. По усилиям это примерно как оторвать руку или ногу.

— Ты за это ответишь! — взвизгнул Херриг.

Он перегрелся от напряжения. Багровая морда разве что волдырями не пошла. Интересно, а пар из ушей повалит?

— За что конкретно? — деловито спросил Колин.

Он оглянулся, поманил Данини.

Девушка закрепила у меня на руке повязку, поднялась с колен, отряхнула юбку.

Колин что-то спросил негромко. Данини кивнула.

Эйниты двинулись к столу. Туда же попёрся бледный до синевы Энрек.

Пятеро. С Колином — шесть…

Я понял, что считаю их.

Инспектор Джастин — семь. Ну пусть даже я буду восьмым… Но кто девятый?

Мерис протянул ладонь. Я ухватился за неё, потолок совершил кульбит, в голову выстрелили разрывными, но на ногах я устоял.

По всему выходило, что сам я к столу буду идти часа полтора, и генерал повёл меня как пожилую леди, под локоток.

Когда я ухватился за столешницу с зелёной тканью и поднял глаза, то увидел девятого. Это был Имэ.

Я выругался одними губами. Говорить было больно.

Энрек сложил руки крестом, намекая мне на обряд, о котором рассказывали в эйнитской общине.

И что? Мы планируем доверять недорегенту? Вот этому экзотскому предателю? Он своих предал, нас ему кинуть — как два пальца!..

Я ощутил такое раздражение, что даже забыл о боли.

Они что, офонарели тут все? Сделать Имэ одним из тех, кто сейчас послужит крестом для изменения реальности?

— Тише, Анджей, — Дьюп обернулся ко мне, коснулся здорового плеча. Пальцы были горячими, и от них жгло, как от монеты. — Времени мало. Нам нужно взять кого-то девятым.

— Но…

— Но причинность и не может родиться без своей тёмной части. Кто-то должен привнести в неё боль и кровь. Пусть он будет наказан так.

Наказан?

Я вгляделся в лицо Имэ.

А чего он вообще хотел?

Имэ пытался снести меня, потому что я представлял здесь Империю… Стоп. Он что, хотел, чтобы вся имперская верхушка собралась на «Целебере», а он бы срубил её одним махом? Типа, хотел спасти Юг?

А алайцы… Да пусть потом хоть сожрут героя.

Тёмная Мать!..

Недорегент? Один против всех?

Какой нелепый экзотический бред.

Я посмотрел на Колина, и он кивнул. Друг видел недорегента насквозь. И он посчитал, что Имэ наказан достаточно. Значит, моя версия близка к реальному?

Хэд…

Значит, Колин полагает, что Имэ сражался за Юг, но не сумел понять, кто его враги, кто друзья? И он достаточно наказан, будучи спасён своими «врагами»?

Сражаться против нас — это было для него как бороться против себя, не узнавая и не понимая. Лупить по собственному телу палкой и орать от боли, не понимая, кто тебя бьёт. И вдруг увидеть в зеркало, кого ты лупишь палкой.

Я посмотрел на недорегента. На Имэ просто лица не было. Похоже, я угадал. Он понял, что пошёл против своих. Против воли Локьё, Симелина.

В запале наката он не сразу сообразил, с кем он воюет за Юг.

Генерал Райко, кем бы он ни был, весело переговаривался тем временем с «Эцебатом»: «Ах, какое горе, алайцы напали на министра Херрига и захватили беднягу в плен. А чего вы хотели? Алайцы — это же продажные твари. Да-да, захватили министра и требуют выкуп. Корабли крыла безуспешно пытаются отжать „Целебер“ от алайской эскадры…»

Колин сделал мне знак: быстрее!

Данини взяла меня за руку — белые пальчики на шершавой от крови руке.

— Проводить будем я и Ликста, — сообщила она.

Энрек втащил в круг истекающего зеленоватой кровью боевика. Ликста наклонился и коснулся раны растопыренными пальцами.

— Вот и всё, — сказал он.

— Что? — дёрнулся я, и голова заболела с удвоенной силой.

Кераи обняла меня.

— Ещё чуть-чуть потерпи, да? Потом полечим тебя. А сейчас — потерпи.

— А что?.. — от боли я не мог говорить.

— Всё хорошо, — прошептала мне девушка. — Сейчас реальность откатит до исходных меток. В ней изменится малое. Вот этот несчастный мужчина умрёт, — она указала на алайца. Только он. — А в завтрашнем совещании примет участие лендслер армии Юга. И всё пойдёт по другой ветке. А это — забудь. Всё-всё, что ты видел сегодня. Теперь всё в ваших настоящих руках.

— Никакого совещания не было, — подтвердила Данни. — Оно будет завтра.

Реальность дрогнула, искажаясь. Два похожих зала — заваленный трупами и пустой — наезжали друг на друга, грозя раздавить нас.

В голове взвыло.

Я понял, что ещё чуть-чуть, и мой мозг разорвёт меня пополам.

Две тысячи лет назад девять первых эрцогов создали девять Домов Камня, закольцевав таким образом энергетическое равновесие нарождающегося Содружества.

Их сознания слились. Они создали первый круг равновесия воль.

Когда-то и меня взяли в мой первый эйнитский круг, где сознание моё на время потеряло индивидуальность и слилось с другими сознаниями.

И вот теперь у зелёного алайского стола снова стояли девять. Усталые, окровавленные. Полный круг.

Боль вдруг прошла. Сознание раздвоилось. И я увидел сразу ДВА совещательных зала со стоящими вокруг зелёного стола людьми…

И тут же снова всё помутилось во мне.

— Ещё, — шептала мне в ухо Кераи. — Ещё чуть-чуть потерпи, да?

Данини говорить не могла. Они с Ликстой «вели» процедуру, их лица размывались от усилий собрать то неведомое, что связывает наш мир.

Открытый космос. «Факел»

В дверь стукнули, и мембрана разошлась.

Кераи язычком пламени скользнула мне в изголовье. Данини вошла медленно, чинно. Она была в синей широкой юбке и белоснежной блузе, расшитой вручную, с глубоким вырезом и хитрой шнуровкой под полной грудью.

Сквозь тонкую ткань явственно проступали напрягшиеся соски. Пришлось закрыть глаза.

— Ну и чего ты тут разлёгся? — игриво спросила Кераи. — Ну-ка, ну-ка, открой глазки? — тёплые пальцы насильно раздвинули веки. — Чего это он, Данни, а?

— Симулирует, — Данини умостилась у меня в ногах. — Рассказывай, чего опять испугался?

— Почему — испугался? — удивился я. — Просто получил по мозгам.

— Не ври, — засмеялась Данини. — Не такая это страшная штука — психосетка, чтобы потом сознание терять. Твой Имэ ушёл сам, никто его за руку не водил. А ты — разлёгся в медкапсуле. Рассказывай, что тебя напугало!

— Да ничего я не…

Данини бесцеремонно запустила руку под простыню и коснулась места, которое и без того было озабочено её присутствием.

Я заорал от неожиданности:

— Данька!

Дёрнулся приподняться, силиконовые держатели натянулись, головная боль врезала мне в затылок со всей дурной мочи, а в бицепс впилась резиновая манжета с датчиками.

Пришлось замереть и расслабиться.

— Рассказывай, — без капли смущения сказала моя мучительница. — Иначе пытать будем…

— Что рассказывать? — взмолился я. — Тело на слово «пытать» откликнулось самым безобразным образом.

— Что хочешь и с любого места…

Данини занесла ладонь над вздымающейся против моего желания простынёй. Это было жутко неудобно, но слишком приятно, чтобы я действительно разозлился.

Прикрыл глаза, чтобы не видеть девушку, и понял, что так ещё хуже. Распалённое воображение нарисовало мне такое, что глаза пришлось открывать.

— Ну что ты всё время ищешь во мне труса? — я замялся. — Хотя… Что-то там было гадкое, на «Целебере». Похожее на страх. Уже когда мы завершили обряд и стояли возле стола… Ты, я, ваши ребята, Колин, Энрек… А потом я вдруг увидел, что генералитет снова сидит друг против друга — северяне и алайцы. И только на полу — кровь, и разбитый графин на столе. Но никто кроме меня ни крови, ни графина не видит. Алайский ликтор зачитывает договор, сообщают о прилёте инспектора Джастина, и он входит в зал вместе с Колином.

— И голова болит? — участливо спрашивает Данни.

— Да, — соглашаюсь я. — Очень.

Голова и сейчас болит тем сильнее, чем явственнее я понимаю, что в какой-то момент в совещательном зале исчезли всякие следы побоища.

Будто ничего и не произошло. Северяне чинно сидят за столом, ликтор читает договор…

Потом…

Потом якобы прибывает Колин, начинает спорить с Херригом, ссылается на запрет би-пространственных испытаний, ратифицированный Содружеством и Империей в 2234 году…

И никто, никто ничего не замечает. Стюард-алаец спотыкается и едва не падает в лужу блевотины, недоуменно смотрит на ковёр. Он ничего не видит, но запах…

Голова взрывается от боли. Я закрываю глаза и пережидаю. Данни я временно не вижу, и это тоже неплохо. Наверное.

— Твоё сознание понимает, что произошла пространственно-временная сдвижка, но не может её принять как факт реальности, — констатирует эйнитка. — Ты продолжаешь видеть события и до, и после наложения, параллельно, оба варианта, потому голова и болит. Дезориентация. — Придётся тебя полечить…

Она рывком откидывает простыню.

Я пытаюсь ей помешать, но под черепом снова активизируются боевые действия, к тому же меня удерживают фиксаторы капсулы.

— Керри, держи его за голову, — командует Данини.

Шелковистые пальчики ложатся на виски, голове становится чуть легче, но Данни проводит ладонями вдоль моих бёдер, и я уже не понимаю, с кем борюсь — с возбуждением, с болью, с девушками…

Меня буквально разрывает пополам между желанием отдаться ощущениям и прекратить это безобразие. Но я не в состоянии сделать Данини больно, и возбуждение, в конце концов, побеждает.

Данни распускает шнуровку на блузке. Левая грудь высвобождается. Возбуждённая, она сама тянется к моим губам.

Данни смеётся и наклоняется надо мной. Кераи закрывает мне глаза ладонями, нечего, мол, глазеть.

Я сдаюсь. Это хорошее поражение. Слишком приятное, чтобы не попробовать сдаться.

Меня гладят, целуют, касаются языком и обнажённой грудью. Целуют обе. А потом Данни садится на меня сверху.

В этот момент я забываю и про боль, и про самого себя. Тело врастает в небо, взрывается. Голова становится пустой, и я утекаю в мироздание. Измученный, мокрый.

Данни гладит меня, потом накрывает простынкой, целует в нос, в губы, в глаза. Кажется, ей нравится, что меня сейчас вообще здесь нет, только тело.

— Ну, — говорит она, когда я слегка возвращаюсь в реальность, — полегчало?

Девушка всё так же сидит у меня в ногах, блузка туго зашнурована, хотя только что…

Встряхиваю головой, и затылок снова начинает ныть.

Она же не могла так зашнуроваться за те секунды, что я лежал, созерцая потолок? Она же целовала меня всё это время?

Данини фыркает.

— Это откат, понимаешь? Мы вернулись на несколько минут назад. Всё это было с нами, и ничего не было.

Я вздрагиваю всем телом, и она ложится на меня, накрывая собой. Шёлковая, пахнущая яблоком.

— Не надо так метаться, — шепчет она. — Сознание должно принять, что реальность не такова, как ему кажется. Она другая. Разная. У неё — свои законы и свойства.

Боль разрастается у меня в затылке, и Кераи обнимает сзади за шею и целует в губы. А Данни продолжает воспитывать:

— Это — петля во времени и реальности, — повторяет она. Так было и так не было. Сразу. Таков мир. Так он устроен. Ты должен это принять, тогда боль уйдёт. Старайся, или мы тебя ещё не так будем мучить!

Я неожиданно для себя отвечаю на поцелуй. Они думают, что мне не понравилось?

Кераи отстраняется, заливается, словно колокольчик, а Данька демонстративно поднимает простыню.

— Ой, сдаюсь-сдаюсь, — смеюсь я, и боль действительно отступает. Единственное, что смущает меня — моральная сторона вопроса.

— Это не измена, — качает золотистой головой Данни. — Изменяют любимым только в своём сердце. Там, где ты не в силах признаться даже себе, кто ты на самом деле. Не бойся, ты никогда не изменял своей Влане. Она у тебя в сердце. И там останется. И это не может помешать тебе жить, дубина ты огромная. Вставай, одевайся. Хватит уже валяться! Все болезни у человека в его голове!

— А можно, я ещё чуть-чуть поболею? — мне уже хочется шутить.

— Попробуй только! Я к тебе Йитона пошлю! Боюсь, что до любви с мужчинами ты ещё не созрел!

* * *

Когда девчонки сбежали, а я отмылся и почти оделся, вошли Мерис и Колин.

Сзади, стеная, тащился медик. Увидев, что я стою без посторонней помощи, а волосы у меня мокрые после душа, он завис в дверях.

А вот на датчики надо было смотреть, медкапсула всё фиксирует.

Колин усмехнулся:

— Я же говорил, Анджей справится сам.

— Нет уж, — поморщился замполич. — Есть вещи, которые ему должен сказать ты. Как договорились!

— Тогда не здесь!

Колин, резко развернувшись, вышел из бокса и пошёл по корабельному коридору в сторону оранжереи.

Я направился следом. Голова была чистая и лёгкая, но, похоже, сейчас ей опять достанется.

От Колина шло такое напряжение… Словами не описать.

Где же он был? А может, он не хотел выходить из этого своего?.. И зря я его?

Но я ли это вообще? Хотя… А кто ещё?

Мы сели прямо в оранжерее, в беседке. Деревянные скамейки с обшитыми кожей сидениями, кусты с птичками. Экзотика…

Может, на «Персефоне» птиц развести? Только они же ещё и гадят, наверное, сверху?

Мерис прошёлся вокруг со сканером, полез в кусты — разговор был не для посторонних.

Дьюп молчал. От него всё так же фонило силой и тьмой. Тьмы он в своём «уходе» нахватался с избытком.

— Хоть расскажи, где был? — осторожно спросил я.

Дьюп мотнул бритой головой. Может, он и сам не знал?

Генерал Мерис полазил по кустам. Выбрался, жуя травинку, кивнул.

Мы находились в закрытой части оранжереи, где посторонних ждать вряд ли стоило. Разве что инспектор Джастин мог пожаловать, это его корабль.

— Я помню тебя с первого твоего дня на «Аисте», — сказал Колин в лоб и без предисловий. — Я не параноик, но твои черты были чертами дома Аметиста. Лицо, телосложение, манера двигаться. Ещё и хвост отрастил, чтобы тебя уж точно заметили. Натуральный экзот, да ещё и с эрцогской кровью. Я наблюдал за тобой все полгода, что ты едва замечал меня. Так мог вести себя только хорошо обученный шпион, и в какой-то момент мне надоело таскать с собой анализатор, определяющий наличие ядов и психотропных веществ в воде и пище. Рисковать собой я привык, но корабль очень уязвим для подобных фокусов. Теперь ты и сам, наверное, понимаешь, что предполагаемого шпиона разумнее держать вплотную к себе. Когда ты был в увольнительной на Орисе, я подсыпал тебе в коктейль спайс. Это сильный наркотик, а ты и сам старался напробоваться там всякой дряни. В итоге тебя развезло, и мне пришлось тащить тебя на «Аист» на собственном горбу. Дальше сомнения мои только нарастали. По документам выучка у тебя была академическая, рыхлая, ты не должен был тянуть даже второго в паре с пилотом моего класса. Но ты тянул. И очень профессионально валял дурака: играл в карты, влезал в какие-то сомнительные авантюры, засыпал в ложементе, прошлявшись всю ночь с такими же отморозками. Это был почерк очень, очень хорошего особиста. Отследить беспорядочное поведение труднее всего. Ты мог входить в короткий контакт с кем угодно. Например, висеть на таком штукаре, как наш генерал. — Дьюп кивнул на Мериса.

Глаза у обоих генералов были холодные, колкие. Я сглотнул: зачем они всё это? Что за сеанс с идиотским саморазоблачением?

— Особенно меня насторожила твоя «случайная» встреча с тогдашним наследником дома Аметиста, Агжейлином Энеком, — продолжал Дьюп. — Ты ещё и сам выложил мне всю эту историю. Я понимал, сколько спецслужб пыталось вести тебя на Карате. И понимал, что ты обманул всех. А со мной почему-то начал играть в честность. Или ты был просто гениальным шпионом, пытающимся втереться в доверие так красиво, что дух замирал. Или… со мной играли в поддавки боги.

Мерис нашарил в кармане портсигар и закурил. На этот раз — свои, обычные.

Дьюп отмахнулся от дыма, поморщился, но замполича не одёрнул, хоть и не любил, когда он портит воздух.

— Я пытался навести о тебе справки. — Друг не отводил от меня колючих глаз. — Но моё шевеление только возбудило Генетический департамент. Пошли ненужные запросы. Хорошо, какой-то кретин из канцелярии перепутал написание твоего полного имени. Вместо Агжей написал АгжеⱢ. Поставил экзотианский префикс, имя-то исторически экзотианское, и капитан с удовольствием слал гендеповскую бурду назад. Профессиональные результаты у тебя были хорошие, а связываться с Гендепом не любят и на Севере.

Я вздохнул. У меня не было сил всё это переварить.

— Может, хватит? Всё это уже прошло. Я девятый год как на Юге. Было — и Хэд с ним.

— Погоди, — отмахнулся Мерис. — Давай дальше!

Дьюп тоже вздохнул.

— Когда я покинул «Аист» и вернулся в ставку спецона на Аннхелле, мне сообщили, что Гендеп заинтересовался тобою всерьёз. Я послал Виллима, чтобы он присмотрелся к тебе, потому что дальше ты неожиданно начал вести себя, как полный идиот. Если у шпиона есть крыша, перевести его на Юг проще простого. Но ты писал капитану запросы, время шло, и больше ничего не происходило. Виллим — опытный особист. Да и капитана «Аиста» он знал достаточно хорошо, чтобы надавить, где надо.

Он замолчал.

— И? — спросил я. (Вдох-выдох).

И что сейчас выяснится? Что Мерис действовал с его одобрения?

Дьюп кивнул.

— Да. Виллим прилетел по моему приказу. У него были дела на Севере, и он вполне мог там подзадержаться. Он два месяца за тобой следил, но ты мог залечь, такое бывает. Однако я навёл справки в Академии Армады и узнал, что ты стажировался у Кондора. А старик условно на нашей строне. И Виллим всё-таки забрал тебя с «Аиста». — Командующий помолчал: — Мне продолжать, или дальше ты доосмыслишь сам?

— А что я должен доосмысливать?

Я старался дышать и в его слова особо не вдумываться.

— Это был тест на иллюзии, — бросил Мерис. — Которых здесь ни у кого, кроме тебя нет!

— И? Если это всё — то я прошёл? Разрешите идти в медблок, господа генералы?

— Тебя будут шантажировать этой информацией, — сказал Колин. — Лучше уж я.

Он встал.

— Дьюп, я так и не понял? — спросил я его спину. — Это была лекция на тему «весь мир — бардак, все люди — сволочи»? Но зачем?

Генерал Мерис посмотрел на командующего, но тот покачал головой.

Что он ещё хотел мне сказать? Что на Аннхелле они подвели меня под его труп вместе?

И чего они ждали от шпиона? Что я его сам попытаюсь убить? Не дождётесь.

— Гады вы, — сказал я. — Оба.

— Может, ты всё-таки?.. — начал Мерис, но Дьюп отмахнулся и вышел первым.

Вернее, попытался выйти. Замполич отшвырнул окурок, извернулся и встал поперёк мембраны.

— Нет уж, ты скажешь! — проорал он. — Ты же понимаешь, его сейчас начнут вербовать все, кому не лень! Свинья ты тайянская!

С оскорблением он попал. Дьюп замер, медленно обернулся ко мне, смерил глазами и рухнул на скамейку.

— Говори сам, — буркнул он генералу.

Я не понимал, что происходит и чего им ещё от меня надо.

Хотят, чтобы я разуверился в людях? Да в гробу я их видел с их выкрутасами. Я люблю тех, кого я люблю. Это моё дело, кого любить, а кого ненавидеть. И больше ничьё.

— Валите отсюда, а? — попросил я.

Эту инфу мне надо было отодвинуть от себя на время полураспада в крови кортизола, а уж потом осмысливать. Проблем-то — переждать часа полтора. Потом само переболит.

— Ты не понимаешь!.. — завёлся с пол-оборота Мерис.

— Да ну? — я изобразил гипертрофированное удивление. — Вербовать меня обломаются, я не кретин, чтобы вестись на сплетни о том, кто чего о ком когда-то подумал. Это прошло. А если я тогда что-то сделал не так, я всё равно не сумел бы иначе.

— Да так ты всё сделал. Так! — Дьюп встал и медленно, через силу, потрепал меня по отросшей шевелюре.

Вырывались у него иногда такие вот странные жесты.

— И что это было сейчас? — спросил я. — Если уж шпион, так и относились бы, как к шпиону.

— Да сбежал он от тебя на Юг! — рявкнул Мерис. — Шпион ты или нет, но он к тебе тоже по-своему привязался! Чуть мне печень не выел, когда узнал, какую роль ты сыграл в операции по его переводу в подполье на Аннхелле!

Меня затошнило, как не тошнило и при откате. Кретины, чтоб их. Ну и зачем? Зачем тогда всё это?

— Я ж сказал, тебя будут пытаться завербовать! — Мерис вынул сигареты и спрятал. — Расскажут всё это в примерах и с красками. Ты же знаешь, что правда — это не всегда одно и то же для всех. Кто-то и сейчас уверен, что тебя, щенка, только используют. И в чём-то он прав. И ты должен понимать это.

— Да учили меня! — Тошнота не прошла, но хоть голова не болела больше, уже плюс. — Меня учили в храме, что это за штука — правда. Иногда это два взаимоисключающих понимания.

Считал шпионом, но привязался?

Я вспомнил Данни, и меня почти отпустило. Генералитет — всегда свора кретинов, такая уж должность. Паранойя, понимаешь, развивается профессиональная.

— Да, да, — кивнул Мерис. — Мы все по долгу службы слегка параноики. Но правда и в том, что ты звал его, и он вылез из своего небытия. Больше ни у кого бы не вышло.

Я покачал головой.

— Ну и зачем тогда этот цирк? Я и сам понимаю, что на Севере всё было непросто. Дьюп там был в ссылке, вообще-то. — Я поднял глаза на мрачного командующего. — Ты и должен был в каждом видеть шпиона. Чего тут странного?

— Но ты должен знать, кого пытался спасти, мальчик, — сказал Мерис. — Почти никогда не получается кого-то спасти, понимаешь? Это всегда не тот, кто у тебя в голове. И я — тоже не такой, каким ты меня видишь.

— Вот как хочу, так и вижу! — рассердился я. — Всё у меня получается! Мне плевать, что ты от меня хотел и как относился. Надо будет — и тебя вытащу. Я спасаю тех, кого люблю я. Мне этого достаточно.

Мерис покачал головой.

— Вот ведь земляне, понимаешь… — он опять достал сигареты. — Они мыслят иначе. Ты хочешь, чтобы он понимал неоднозначность человеческих отношений, а для него этого нет. Он с какого-то тыла всегда заходит. — Замполич посмотрел на Дьюпа. — Всё, или у тебя что-то ещё есть?

Тот кивнул, потёр руками лицо.

— Да, — сказал он. — Есть. Я хочу, чтобы Анджей понял, что реальность возникает из суммы химер. Что всё есть химера. Я ошибался тогда, на «Аисте». Для меня существовала бы только эта химера-реальность, если бы я верил ей, а не себе. Мы все ошибаемся. И в химерах нет ничего страшного. Нужно смять и выкинуть. Просто смять. Как лист пластика. Это не больно.

Я поднял на него глаза.

— Больно, — сказал я.

— Но ты же встал?

— Так с Данькой лучше не связываться. Она получше тебя умеет разбивать иллюзии. Сходи, может, просветит?

Мерис расхохотался. Вытер выступившие от смеха слёзы.

— Вот ведь щенок кусучий. Колин, не мучайся ты с этими аналогиями. Ты просто объясни ему про реальность. Он нас иначе с ума сведёт. Агжей, просто слушай сюда. Алайцы не успокоятся, северяне — тоже. Имэ будет искать к тебе подходы. Он в очень двусмысленном положении. Предатель, убийца, но через него Великие Дома скрепили союз с Югом Империи. Нам нужно, чтобы ты больше не болел от отката. Не первый он и не последний. Непонятно, что ещё выкинет Имэ, а убить его теперь не дадут. Тебе надо напрячься и понять, что такое реальность, ясно? Чтобы тебе всё это башку не плющило.

— Ну и что она такое? — пожал я плечами.

— Только то, что в твоей голове, — отозвался Дьюп. — Твоя реальность — в твоей голове, моя — в моей. Нет ничего единого для всех.

— Ты думал на «Аисте», что Колин тебе кто-то вроде друга и наставника, — поддакнул Мерис. — А он думал, что ты — что-то вроде шпиона. Всё это было лишь вашей иллюзией. Следуй вы только ей, в какой-то момент лист ваших личных смыслов оказался бы разорван. Вас выкинуло бы из настоящей реальности. Тебе тут явно объяснять нечего. Вижу, что понимаешь. Вот так же и множественная реальность. Есть миллионы текущих сейчас вариантов. Но обычный человек не может удержать в сознании больше трёх-четырёх маркеров текущего. Он видит несколько неизменных деталей — вот стоит стол, вот его кружка. И этого достаточно, чтобы достроить у себя в голове всё остальное. Потому он и не замечает откатов. И потому же никто не помнит «твоих» луж крови в совещательном зале «Целебера», а снимки с камер мы изъяли. Прошёл откат — всё! Люди забыли. Ты помнишь, ну и молодец. Прими как есть. И не нужно в такие моменты стопорить работу мозга. Или ты примешь всё это и научишься держаться на плаву тем, что ты есть на самом деле, или иллюзии рано или поздно скроют от тебя настоящую реальность. Друг окажется предателем, мир — войной. И ты погибнешь, как гибнут многие. Поставишь ногу на опору, которой в настоящем не будет. Провалишься в пустоту своей иллюзии об опоре. Это трудно — играть без иллюзий и масок. Но можно.

Я кивнул и не поднял потом глаз. Всё это было невыносимо больно и гадко.

Мало ли, что я сказал им обоим? Мне всё равно до дрожи было обидно, что Дьюп и за человека меня тогда не держал.

Он думал, что шпион рвётся за ним на Юг? Я — шпион? Потому что рожа экзотская?

Типа, внешнее может определять всё, что в тебе есть? А если бы я на алайца был похож, как Ликста?

Мерис похлопал меня по плечу, переваривай, мол, докурил и пошёл прочь. Колин вышел следом.

Я ещё посидел в оранжерее.

Вот он же читал меня, словно книгу? Себе не верил?

И почему он сейчас «тёмный» такой? Ему-то зачем париться о прошлом? Я в нём на Севере лендслера не подозревал.

Или… Перед ним сейчас тот же выбор? Считать, что я намеренно угробил Тоо или?..

А что он должен сейчас обо мне думать, исходя из текущей реальности? Что я — идиот?

А я? У меня ещё целая банда таких вот щенков висит на совести, а я тут штаны просиживаю!

Мне, значит, хреново, что ребята погибли, а Росу с Дереном каково? Сейчас-то парни пока в медотсеке валяются, а потом?

Я сидел неподвижно, бегали только мысли.

Поползень-модификант — пушистая серая птичка — решил, что в оранжерею мебель новую привезли. Уселся на деревянную спинку скамейки, заглянул мне в лицо.

У птиц и животных — очень понимающие глаза, ведь их жизнь коротка, и разбить одну иллюзию другой они часто просто не успевают.

История тридцать четвертая. «Прощание»

Открытый космос. «Факел»

Мне не нужны свидетели.

Свет мне свидетель и Тьма.

Нет у меня добродетелей

Из сводящих с ума.

Из замыкáющих в стенах,

Приклéивающих к окну.

Это — любви измена,

Если легко уму.

Это пути — на полночь,

(Даже не на закат).

Мы рассмеёмся молча

И не придём назад.

Рогард смотрел в наш мир, как в окно. Мир был чужим ему.

Я — свой, здешний. Я просто не могу позвать Бездну — она меня не слышит.

И всё-таки Колин вернулся.

Но я ли сумел позвать его? Или ровно так же, как он нашёл выход из себя в инобытие, он сам нашёл потом и некий вход в ограниченность человеческого восприятия?

Что он искал в опыте Уходящих? Мог ли он слышать меня «там»? Видят Беспамятные — я пытался до него достучаться.

Коснулся асептической повязки на запястье — ещё день-два, даже шрама почти не останется. Физическая боль имеет обыкновение проходить раньше душевной. Интересно, у всех так, или только у меня?

Зачем Мерис хотел, чтобы меня ткнули мордой в то, что мною манипулируют? Все. Всегда.

Нет у меня добродетелей

Из сводящих с ума.

Это у Рогарда — нет, а у меня навалом. Я как верёвками привязан к идеям того, что из себя человек «должен». Как ему положено служить, любить, верить.

Но кто сказал, что я вообще должен хоть кому-то верить, если из каждой очередной веры вырастаешь, как змея из старой кожи?

Неужели, и Уходящие не любили, не ждали, не верили? Как хатты?

Хотя, что я знаю о хаттах? Меня напичкали в Академии нужными кому-то верами. В то, что хатты — не люди. Не способны чувствовать и сострадать так, как это делаем мы.

Из этого «знания» вытекает: Уходящие — тоже не люди. Их ничего не связывает с людьми. Ни общая боль, ни воспоминания, ни привязанности.

Но одного-то Уходящего я вижу, и могу чем угодно поклясться, что плющит его сейчас так же, как и меня.

Только причина другая. У Дьюпа погиб сын, и он пытается не искать виновных. А я…

Если представить, что я — Кьё, то страдаю я над съеденной в щенячестве котлетой и зализываю раны на самолюбии, нанесённые когда-то возмущёнными криками дежурного по кухне…

Мысль была смешная, и я улыбнулся помимо воли.

Нет, я и не надеялся, что Колин может быть привязан ко мне так же, как я к нему. Я был щенком, который первый раз понял, что можно привязаться душой к другому. У меня ещё с женщинами-то тогда любви настоящей не было. Я вообще не понимал, что делать с душевной привязанностью.

А у Колина не было ни детей, ни приоритетов. На ком ему научиться?

Он Айяну-то отыскал, потому что меня «разглядели» эйниты. Вот там мне сумели дать дом и привязанность. Просто так.

Но оттуда и уйти можно просто так. Они это понимают.

А вот мне понимать, что Мерис забрал меня с Севера по приказу Дьюпа — это было уже слишком.

Хотя… Дьюп привык действовать честно.

Раз он возбудил моей тушкой Гендеп, было честно потом и увезти меня с «Аиста». Иначе меня бы там быстро взяли за печень. Лежал бы сейчас набором пробирок в холодильнике.

Зато теперь хотя бы понятно, зачем меня старались «потерять» на Юге, протащив через штрафбат и мнимую смерть.

Но обман не удался. Стоило Мерису вернуть меня на Аннхелл, как правительство планеты, гендепартамент Империи, люди Имэ… (всех ли я перечислил?) — кинулись в драку за моё тело.

А «свои»? Наблюдали? Ждали, пока эта бешеная мясорубка раздавит меня сама?

Если бы я не забрёл в эйнитский храм — я бы не сумел выжить. В тот же день площадь Первого Колониста украшало бы обугленное пятно и ошмётки моего трупа.

Какая у меня судьба интересная — пробирки, ошмётки…

Мысли накатывали душными ядовитыми волнами, сердце стучало через раз, то содрогаясь в двойном ударе, то замирая.

Тук-тук, тишина, снова сдвоенный удар.

Вот так же Колин с Айяной родили сына. Как пешку в предстоящей большой игре.

Айяна — Проводящая храма, она точно ЗНАЛА, что будет. И видела цель: выносить, родить, скормить Бездне.

Дрогнет ли в Проводящей хоть что-то, когда Тоо по эйнитским традициям опустят в землю? Положат в деревянный ящик, завернув в небелёное полотно. И забросают землёй. Как я забросал землёй мою девочку, Влану.

Я лёг бы рядом, если бы знал, что оставляю её под Бриште на смерть.

Кто-то рассказывал мне, будто древний обычай хоронить покойников — родом из табу далёкого прошлого, когда голодные люди не брезговали трупами соплеменников. И чтобы сородичи не сожрали любимого человека, его тело нужно было отдать земле.

Земля поглощала семена и травы, мясо и кости. Давала новую зелень и новых людей от любви неба.

Трупы умерших покрывали ритуальной краской, одевали в лучшие наряды, а соплеменники праздновали их свадьбу с землёй. И трепетно ждали весны, чтобы накормить на могилах птиц.

Птицы — души людей. Они срастаются с небом и с новой болью входят в тела живущих. Лишь боль встречает и провожает нас. И потому вернее всего мы распознаём текущее в боли — не в радости…

Дерен! Мне рассказывал это Дерен.

Вот кто выжил из всей компании авантюристов. Рос и Эмор — не в счёт, вряд ли им было по мозгам понять, во что ввязались. А Дерен и Тоо… С Тоо не спросишь уже.

Как Айяна могла его отпустить? Куда я, дурак, смотрел⁈ Я — дурак, кто бы спорил.

Интересно, до какого момента меня использовали вслепую? До сегодняшнего?

И… почему Мерис настоял, чтобы Колин именно сейчас выложил мне всё это?

Стоп. Если я — дурак, если мною манипулируют, то рассчитывают именно на то, что и думать я буду как по написанному. Мол, они не люди — брёвна бесчувственные, а я весь такой обиженный и гордый…

Зачем это могло понадобиться генералу Мерису? В чём его цель?

Он лучше прочих понимает меня, послужив невольной, но причиной гибели Вланы. Ему похожее состояние точно знакомо. Ведь и я подставил Тоо, не сумев признаться себе, что знаю, зачем взял его на корабль.

Что он найдёт даже самую незаметную нить, дёрнув за которую можно будет повлиять на ход дальнейших событий. И нить эта, скорее всего, затянется вокруг его собственного горла. Слово «жертва» тогда буквально дышало с нами одним воздухом.

Да, именно Мерис понимал меня сейчас лучше прочих. И именно он вдруг срежиссировал всё так, чтобы я бегал с выпученными глазами, страдая на тему мух в разлагающихся трупах далёкого прошлого, мучаясь придуманной болью, чтобы… не чувствовать боль настоящую?

У меня даже в животе похолодело, когда я осознал всё это.

Пусть даже Колин сказал правду, что из того? С тех пор много воды утекло. Да я и сам знаю, что перестали со мной обращаться, как с мешком соломы, примерно после операции в Белой долине.

Видимо, только тогда у особистов пропали сомнения в моей честности, но не в биографии.

В биографии — гораздо позже. Наверное, уже на Кьясне, когда Колин пообщался по поводу моих генов с Айяной.

Ну, Мерис, ну, гадина! Он же просто выкинул меня в мальчишеские бредни из взрослой игры в смерть, когда первым положено убивать того, кто дорог больше других.

Квэста гата!

Я активировал браслет, набрал Келли и велел прислать за мной шлюпку. И пацанов каких-нибудь за пульт посадить, чтобы с вопросами не лезли.

Это было не очень вежливо — не попытаться повидаться с инспектором Джастином, но я кинул в капитанскую запрос на открытый шлюз. И мне тут же пришёл ответ «шлюз доступен». Качать в мою сторону формальности никто на «Факеле» не собирался.

Да и не до меня им было. Эйнитская банда перебралась с «Персефоны» на «Факел» и выносила мозги инспектору.

Может, и с реальностью были какие-то проблемы. Мы же при сдвиге на «Целебере» потеряли целые сутки. Они исчезли, испарились.

Первое совещание и последнее были в разные дни с интервалом в сутки.

Эти сутки исчезли. И это, наверное, не есть хорошо.

Пока я валялся в медблоке, инспектор даже не нашёл времени попроведать меня — прислал порученца с орехами. А он — «человек» вежливый, значит, дела его задержали серьёзные.

Я написал что-то вежливое инспектору Джастину «в личку» и спустился в ангар. Если уж совсем честно, мне вообще не хотелось встречаться с ним.

У меня перед глазами до сих пор стояло лицо задыхающегося Эйгуя.

Я стал опасаться инспектора Джастина. Человек, способный скрутить алайского министра, защищённого по последнему слову военной техники, словно тряпичную куклу, смять, придушить, не дрогнув ни одной мышцей лица…

А человек ли он? Мы подозревали в нём землянина.

Так земляне или хатты?

У Бо спросить? Но ведь не скажет, мелкий мерзавец, чую.

Открытый космос. «Персефона»

На «Персефону» я успел вóвремя — как раз незадолго до пересменки.

В ангаре суетились техники, ревели вакуумные насосы, прочищая стыковочные колодцы. Здесь было не до меня, чего мне собственно и хотелось.

Дежурному навигатору, принявшему шлюпку, я велел никому не докладывать о том, что я прилетел. Кроме Млича, этот и сам мог увидеть.

Я вошёл в лифт, посмотрел по схеме корабля, где мигает опознавалка Келли, и спустился к нему на вторую палубу.

Келли хлопотал над саркофагами в третьем отсеке «холодного» груза.

— Тоо, это… Мерис его запросил, — начал он, пряча глаза. — Вроде как, это… перекинуть хочет с разведчиками. — Я саркофаг того… готовлю, значит. Тело пока в некротичке лежит.

Ага, щас! Задницу Хэда Мерис получит от меня, а не Тоо! Нашёлся, к Тёмной Матери, благодетель. Отвлёк меня, значит? Забил башку, а сам хотел Тоо стащить!

— Отпишись: хрен ему, а не тело, — буркнул я. — Только корректнее как-нибудь. Другими словами. А Неджел?

— И Неджел в некротичке лежит. Запрос пока, значит, это… родственникам.

— Хорошо. Тоо пока не трогай, но саркофаг готовь. Может быть, сами и привезём на Кьясну. Щас построю всех к Хэду и схожу в некротичку, посмотрю на Тоо и Неджела. Мне надо попрощаться с обоими.

Келли кивнул.

За это я его и любил. За то, что умел молчать, когда говорить не надо.

Я спустился по второй палубе до реакторного колодца, поднялся на лифте на первую.

Хотел проскользнуть незамеченным в капитанскую и, в общем-то, преуспел. Не то, что я такой хитрый — просто не встретил праздношатающихся.

Кто по первой палубе может шляться без дела? Керпи. Им выслуга лет или личное мастерство позволяют проводить досуг как угодно. Если он есть, конечно.

Но, судя по сигналам с личных браслетов, всех пилотов первого класса загрузили работой, и парням было не до меня. Это Келли умел виртуозно — припахать так, чтобы на идиотские мысли времени не хватало.

За моё отсутствие корабль был выдраен до блеска, все механизмы отлажены, пилоты зависали на внеочередных тестах.

По вопросам порядка и дисциплины капитан Келли собаку съел. Хорошо хоть не Кьё.

Я прошёлся по гулкому коридору, слушая эхо своих шагов. Млич кинул формальный запрос на браслет: «Вижу, приветствую», и я так же формально ответил ему: «Ну, видь. И я тебя вижу».

В капитанской всё было разложено по полочкам, гелиопластик пульта сиял, у ложемента плавала ваза с орехами. Всё было так, будто я только что отлучился.

Я активировал пульт. Выяснил, что до конца дежурной смены оставалось ещё сорок минут.

Написал навигатору, чтобы гнал на дежурство второй состав, а первый и сменный пусть заканчивают и собираются в самой большой гостевой. Приду и всем вставлю.

А потом упал в ложемент и закрыл глаза.

Вот что? Что это всё было? Вся эта дрянь на «Целебере»?

Мы победили. Договор с Э-лаем разорван. Теперь дело Колина показать северянам их поросячье место. И я верю, что он покажет.

Но… Как такое вообще могло быть?

Реальность извернулась змеёй и впилась в собственный хвост? Полная смена событий?

В учебниках пишут, что так воевали в хаттскую. В результате порвали пространство в одном из секторов Юга. Дьюп называет его Гадрат, я знаю только номер. Это в районе Карата, где была одна из первых моих увольнительных, и где я когда-то спас эрцога дома Аметиста Агджейлина Энека Анемоосто.

Я покопался в памяти и понял, что очень мало знаю про этот сектор. Ну, кроме того, что так, как воевали здесь, теперь строго-настрого запрещено воевать.

Этот запрет — лучшее свидетельство реальности случившегося на «Целебере». Видимо, там и в самом деле замкнулась петля причинности. Пространство разорвалось, но срастило дыры.

Эйниты срастили?

Я читал про такое в храмовой библиотеке. Но…

Но это же шизофрения? Два варианта реальности? Да там человекообразных было в районе трёх сотен. И никто ничего не помнит?

Память извивалась, кусая меня и пытаясь забиться в самый дальний угол сознания. Ей не нравилось, что у нас было ДВА совещания на «Целебере». Первое, закончившееся побоищем, и второе, условно удавшееся. На которое, как и было обещано, вместе с инспектором Джастином прибыл Дьюп.

Не вывалился из ничего, а прибыл на «Факеле» вместе с инспектором Джастином. Сутки спустя!

Хэд.

Другое дело, что и в итоге второго совещания алайцы пришли в ярость от разорванного договора, Эйгуй попытался захватить Херрига, корабли крыла отжали «Целебер» и под угрозой перекрёстного огня вывезли нас на «Факел», а северян на «Эцебат».

Имэ в суматохе исчез, но, думаю, Мерис знает, куда он делся.

Бред, Беспамятные боги, какой бред.

Если бы не Данини, я бы свернулся. Реальность и сейчас раздваивалась у меня перед глазами. Но боль прошла — и то радость.

Многие из тех, кто был с нами на «Целебере», не помнили, что было два совещания, забыли.

Помнили эйниты, но у них и выучка для этого есть. Помнил Мерис. Генерал всё больше поражал меня своими «талантами» — устойчивость к психовоздействию, портсигар этот, понимаешь…

Помнили Энрек и Дьюп. Эти двое относились к сдвижкам реальности как к чему-то обыденному. Звери, наверное, и мир воспринимают иначе — без химер и иллюзий.

Энрека больше беспокоила тошнота, Дьюпа — смерть Тоо. Наверное, он сразу её почуял. И потому был так тяжёл и мрачен. А алайцы ему — даже не раздражитель, он их не ест.

Я слишком хорошо его знал, чтобы не видеть: он ещё на «Целебере» что-то задумал, не связанное с этим тупым совещанием. Странное. Невозможное.

Вошёл Леон и принёс обед. Захлопотал вокруг меня, как наседка вокруг свежей кладки. Вилку в руку почти впихнул.

Дежурные — молодцы, всё-то у них по графику.

Капитан должен жрать. Это важная и ответственная задача. Главное — вилку ему сунуть и миску подвинуть.

Я поковырял мясо. Оно было средней прожарки, немного с сукровицей… Рыжей.

Вспомнил окровавленный труп алайца. Того, последнего, что лежал в эйнитском кругу на «Целебере». Там кровь была зеленовато-бурая, как древесный сок, смешанный с окалиной.

Он погиб. А всё остальное провернулось на адском колесе и изменилось до неузнаваемости. И мёртвые восстали… Ортодоксальный рай?

Но кто-то всё равно становится жертвой. Кровь смазывает движение пластов, да?

Пришлось отложить вилку.

— Капитан, вы опять ничего не съели. Я на вас командующему пожалуюсь! — негромко возмутился дежурный, убирая со стола.

Дьюпу, что ли? Керпи уже в курсе, что он вернулся?

— Ничё се предъявы! — я врезал Леону по спине. — А ну, иди отсюда! Жаловаться он на меня будет!

И тут же я понял, что сделал что-то не то. Ударил шутя, но Леон напрягся как-то по-настоящему.

— Ты чего? Болит что-то?

— Нет, господин капитан, всё норм…

— Рот закрой, — оборвал я его на полуслове.

Боец врал. И это было уже чем-то из ряда вон. Что эти керпи ещё задумали? Мало им истории с полигоном?

— Господин ка… — Леон поставил тарелку и попятился.

— А ну, стоять смирно!

Боец вытянулся, и я обошёл его замершую тушку.

— Прежде, чем отвечать мне — подумай. Ты мне раньше не врал. Леон, что случилось?

Дежурный молчал.

Я слушал его озабоченное сопение: парень действительно думал, как вывернуться. Хэд….

Натворил что-то? А спина почему болит? Подрался? Неуставщина какая-нибудь? А почему не по почкам?

— А ну, раздевайся!

Леон покраснел, как неэйнитская девица, и начал неловко расстёгивать комбинезон, путаясь пальцами в застёжках и терзая моё терпение.

— Спину покажи!

Я рванул его за плечи и сразу всё понял. Такие аккуратные синие полосы оставлял только Дерен. Как на техническом чертеже, миллиметр к миллиметру…

И ведь мало того, что синие! Они проступали словно бы изнутри наружу, а ссадин от ударов на коже не было.

История тридцать четвертая. «Прощание» (окончание)

Открытый космос, «Персефона»

— Что это? — я надавил на синяк, и Леон напрягся. — Дерен бил? Такие ровные полосочки — его рука. Его из медотсека выпустили? Когда?

— У-утром.

А почему мне Келли не доложил? Непорядок. Или Дерен сам смылся? Без разрешения медика? Нашёл для начмеда «добрые» слова и слинял? С него станется.

И что? Леон его покрывает?

— А Роса?

— Роса — нет, — голос Леона немного окреп. Значит, он и в самом деле боялся признаться только в том, кто ему это развлечение устроил.

— Эмора?

— А Эмора медик и не настаивал. Эмор к медкапсуле очень грамотно был подключён. Медик сказал, что можно амбулаторно. Эмор ночь отлежал, чтобы не злить, и…

— Ага, — кивнул я. Тоо же по медицине стажировался. Сумел… — Значит, дорогу Дерену ты перешёл утром? Оранжерею не поделили?

Леон замялся.

Пришлось уточнить:

— Ты хочешь, чтобы я перевёл этот разговор в официальную плоскость? Гармана позвать?

Боец замотал головой.

— Тогда колись, пока я ещё умеренно добрый. Или мне тоже сходить в оранжерею за ветками и добавить? За что он тебя?

— Я… Я сам попросил.

Щека зачесалась. Цветочки оказались с ягодками.

— А зачем?

— Научиться хотел. Ну, как он. А Вальтер сказал, что я должен сам тогда знать, как это бывает. Ну… что я собираюсь делать.

Хэд…

Керпи. Натуральные. Ящик с ташипами. И не соскучишься.

Я вытер со лба внезапно выступивший пот. Меня отпустило.

Всё-то у них в куче, у этих керпи: сдвижки пространства на алайском полигоне, смерть друзей, мелкие пакости…

Вот что хочешь, то и делай с этой командой.

— Иди отсюда, экзекутор недоделанный! — махнул я рукой на Леона. — Нашёлся специалист, понимаешь. Тебя самого ещё пороть надо!

— Вот Дерен так и сказал, — грустно сообщил дежурный.

— Ну, хоть тут мы с ним совпадаем. Иди уже, не зли, а?

Он пошёл. Но с порога всё-таки обернулся.

— Господин ка?..

Я понял вопрос.

— Нет, Леон. Выкинь это из головы. Обойдёмся без экзекутора. Если тебе хочется чему-то учиться, выбери специализацию, я подпишу. Хорошо?

Он печально кивнул.

Ну, вот как объяснить двадцатилетнему щенку, что нет ничего крутого даже в отсроченных ударах? Никакой магии. И доблести в этом тоже никакой нет.

Вся эта мелочь пузатая: палубные, дежурные по кораблю, десантники — взирали на Дерена как на Беспамятного. Он же такое умел, понимаешь.

Щенки.

Другое дело, что некоторые в команде по-иному и не понимают. Дикие они. Пока по лбу не врежешь…

Леон продолжал перегораживать дверь.

— Ты меня понял?

— Так точно, капитан, — дежурный вздохнул. — Дерен тоже говорил, что вы не разрешите.

— Ну, вот и молодец. В медотсек сходи, завтра хуже будет.

— Слушаюсь, — этот приказ огорчил его ещё больше.

— Можешь и не ходить, — успокоил я. — Это не приказ, совет. На личной, так сказать…

На Гране мне милый дедушка так плечо испортил этими отсроченными ударами — до сих пор иногда ноет.

Леон ещё раз кивнул, чётко, по-уставному. И спохватившись кинулся к столу: тарелки-то не собрал.

— Мясо оставь. Может, доем, — я отнял у него одну из тарелок.

Кьёшу надо уже наконец привезти. Она бы меня сейчас выручила. А теперь придётся пихать в себя это мясо, вот же хэдова Бездна. Но хоть чем-то этого дурака порадовать.

Я кое-как дожевал мясо и встал. Смена почти закончилась, а мне ещё нужно было попасть в некротичку.

Помещение для трупов у нас объёмное. Бывает, что и до сотни набирается. Своих и чужих.

Сейчас на одном из длинных столов каюты-холодильника лежали двое.

Я посмотрел в чёрное расплывшееся лицо своего названого брата, и тьма сгустилась во мне.

Это длилось один долгий миг, но сердце остыло, и даже руки успели заледенеть, словно и внешний холод вошёл в меня через лёгкие перчатки спецкостюма.

В некротичке всего минус восемнадцать, мы с Келли были без скафандров, в обычных рабочих костюмах поверх рабочего же комбеза.

Келли тоже застыл, не в силах разорвать неожиданную паутину озноба.

Чего я над ним-то издеваюсь? Мне одному, что ли, на стенку лезть хочется? Они тут все без меня уже трое суток с ума сходят.

Я выдохнул и вернул свой кусок реальности в текущее.

Лицо Тоо было спокойным. Он знал, на что идёт. Принял свою судьбу. Надо и мне принять.

Хлопнул по плечу вздрогнувшего зампотеха:

— Келли, напиши Дегиру, что мы планируем проколоть в эти сутки до Кьясны. Я Тоо сам привезу. А ребят обоих пакуй в саркофаги. Как дам сигнал — поднимешь на первую палубу.

— Так там, это… На Кьясне. Боец на грунте увольняется, — пробормотал зампотех. — Так забрать надо, две недели приказ…

Я махнул ему выходить, тут и замёрзнуть недолго: мой психоз плюс холодильник… О ком он, Хэд его разбери? Боец? На грунте?

— Ты о чём, Келли? — спросил я, когда мы выбрались в коридор, и я сбросил спецкостюм. Он удерживал мой внутренний холод, и без него сразу стало теплее.

— Так, это… сержант Верен же? — напомнил Келли.

Бренан?.. Неужели всего две недели прошло? Мама Тёмная… Событий хватило бы на средней длины жизнь.

Хорошо, что я оставил братишку на Кьясне. Хоть кто-то жил эти две недели так, как живут люди — неторопливо и в любви.

— А продли парню каникулы, — улыбнулся я всё ещё непослушными от холода губами. — Пусть отдыхает. Десантных операций пока не планируется. И вообще, десантную группу выводи с «Персефоны»: только мозги ребятам садим.

— У нас… это… и так некомплект. Часть десанта Мерис забрал под разведку. Разведчиков забрал и бойцов попросил.

— Ну, тогда подожди, пока вернёт, а потом отпустишь. Можно на Кьясну, под мою ответственность. Скажешь мне потом, я Энреку напишу. А пока собери основной и сменный состав в кают-компании, где эйниты обычно сидели. Там места побольше. И Дерена, если не спит, туда же. И не забудь саркофаги.

Келли открыл было рот, но замолчал и замялся, пользуясь перепадом давления в шлюзе, чтобы затянуть паузу.

Мы перешли из некротички в ангар, и только там он, сопя от усердия, принялся освобождаться из тесных объятий спецкостюма.

Я ждал.

— Ну?

— Дерен, это… как бы, не может, — промычал Келли в пол. — Только тебе к нему не надо ходить. Он и так, это… всю печень мне прожрал.

— Он опять в медотсеке, что ли? — я пнул отлетевшую перчатку.

— Да почему? Он в каюте сидит, — удивился Келли. — Только навещать его там не надо… Это… потому что… Переживает он там…

— Да понял! — взревел я, не дослушав. — Главного медика ко мне! И Дерена! И Роса поднимай уже! Медикаментами это не лечится!

Я запнул перчатку от костюма зампотеха в одёжный шкаф и зашагал в капитанскую.

Убить бы кого-нибудь — точно бы легче стало.

Шпиона уже, что ли, на собственном корабле завести? Чтобы докладывал, где у нас очередной бардак! Или десяток алайцев выписать? Для самоуспокоения методом вивисекции!

В кают-компании меня уже ждали. Несмотря на приличную толпу бойцов и пилотов, там было удушающе тихо.

Десантники, которых сюда вообще-то никто не звал, жались в дальнем от входа углу. Джоб не возражал. А, может, он и привел сюда эту мелочь.

Керпи стояли своей компанией, столпившись вокруг Эмора и Бо.

Рос вошёл сразу после меня и проскользнул за моей спиной, влившись в эту же группу. Его тут же обступили, прикрывая от меня тушками.

Думают, что я злой?

Я злой. Только уже не так, чтобы срываться.

— Келли, давай! — прошептал я в браслет. И продолжил громко: — Прекращайте по углам прятаться! Нравится решения принимать — учитесь и отвечать за них.

Вошёл Дерен. Если у Роса морда была в синяках, то у этого с кожи уже сошло, но внутри осело и зацементировалось.

— Это я виноват, что они погибли, — сказал он с порога. — Я должен был их найти, но не смог.

— Иди уже в тот же угол, — я кивнул на «его» группу. — Все хороши.

Келли бросил мне стрим на браслет, и я видел, что саркофаги уже подняли на первую палубу. Они плавно скользили на магнитных подушках, обгоняя похоронную команду из двух палубных и одного техника.

— Повторяю для новоприбывших, — я посмотрел на Дерена. — Решения здесь принимаю я. Потому что вы ещё не доросли до решений, раз от меня потом по углам прячетесь. Вы должны понимать, что карцера на всех не хватит. Тут или корабль расформировывать, или поверить, что одного раза достаточно. И при следующем ЧП вы сумеете поставить меня в известность.

Дерен мотнул головой.

— Это тебе только кажется, что нельзя было. Потому что всех вариантов кто-то один видеть не в состоянии. И это тебе нужно научиться понимать.

Мембрана разошлась, пропуская саркофаги.

— Всё. Прощайтесь.

Отвернуться у меня возможности не было.

Парни подходили, смотрели сквозь окошечки в саркофагах на синие лица Тоо и Неждела. Возле Неджела задерживались надолго.

Я подождал, пока Дерен и Рос вернутся в свой угол.

— Капитан, а куда теперь Тоо и Неджела? — спросил Эмор.

В дверях возник Гарман. Потом разом заявились Млич и Келли. Видимо, маялись-маялись и решили сдаться вместе с керпи.

— Тоо на Кьясну увезём, — пояснил я скупо, слова не шли. — А Неджела не знаю пока. Если родственники не отпишутся, то будет так, как сами решим.

— Капитан… — Гарман таки решился мне что-то сказать.

Я кивнул ему на саркофаги.

— Прощайтесь. И больше не пытайтесь принимать решения, которые вам пока не по рангу. За погибших на этом корабле всё равно отвечаю я.

Гарман покраснел. Не разучился же до сих пор, чучело ушастое.

Я приказал Росу и Дерену идти следом и направился в капитанскую. Пусть прощаются, как умеют.

И начмеду на браслет кинул, чтобы тоже шёл в капитанскую. С Дереном просто не будет. Это уже было понятно и по лицу, и по тому тяжёлому ощущению, что шло от него. Не хватало мне ещё и этого дурака потерять.

Сначала я выслушал медика, потом — Роса. Из лейтенанта выбил, что Дерен пытался каким-то своим манером искать пропавшую на полигоне шлюпку, но Рос недолго терпел эту самодеятельность.

Дерен слушал его и хмурился. Вряд ли Рос врал, скорее, Дерен был уверен, что мог бы настоять на своём. Но дал слабину и не настоял.

Выглядел при этом Дерен скверно, а ослаб — вообще как котёнок. При всех стандартных физических показателях, какого-то активного сопротивления в нём не осталось вообще.

Стержень, что ли, какой-то погнулся? Вроде и мышечные реакции медик при мне проверил. Но я видел — и в них что-то не то.

Произошедшее подействовало на Дерена настолько угнетающе, что физически-то он в себя пришёл, а психически как бы и не совсем. И это отбивало у него желание сопротивляться нажиму извне.

Диагноз начмед не сумел поставить. Мы даже в медблок сходили всей компанией.

При подключении к диагностическим аппаратам Дерен реагировал вроде бы адекватно, но с небольшой задержкой. Словно бы сам себя включал через силу.

Но это ведь не диагноз?

Начмед, конечно, мечтал бы отправить Вальтера в госпиталь для уточнения диагноза, однако, зная мой вредный характер, не осмелился даже предложить это всерьёз.

Жизни угнетённое состояние Дерена не угрожало. Тем более что пилот уже лежал в медбоксе. И за трое суток ГКМ (главный корабельный медик) особого улучшения не заметил, пожалуй, даже наоборот.

— Ну и что делать будем? — спросил я для разнообразия у Роса, а не у медика.

— Похоронить надо, — негромко отозвался пилот.

Умный он всё-таки мужик, только озвучить это иногда забывает.

— В шестнадцать по корабельному начнём разгон, — бросил я и повернулся к начмеду. — Отпускайте Дерена на Кьясну. Под мою ответственность. Попробуем там его полечить.

Медик кивнул и ушёл восвояси.

Похоже, вот этого начмеда терпеть уже можно было. Или ещё поискать?

— Рос, иди спать! — бросил я. — На грунт со мной пойдёшь часа через четыре.

— Дерена лучше в спортзал сгоняй. Хоть что-то сгорит, — буркнул пилот, направляясь к дверям.

— Без ленивых разберусь! — огрызнулся я. — Спать, сказал!

Я вышел из медотсека и зашагал к капитанской.

Чем я мог помочь Дерену? Я сам такой же заведённый. Только я в бешенстве, а у него, понимаешь, депрессия.

Или что?

— Вальтер! — окликнул я.

Выпущенный медиком из медблока пилот направился было к себе. Когда я окликнул его — притормозил и обернулся. Но смотрел сквозь меня.

Ничего, справлюсь и с этим. Если душу можно вытряхнуть, значит, она должна втряхиваться обратно.

Открытый космос, «Персефона», четыре часа спустя

Я не ожидал увидеть столпотворение в эйнитской общине. Похороны Тоо казались мне делом тихим, семейным.

Однако проблемы возникли уже на орбите — нам не враз удалось втиснуться достаточно близко к геосинхронной орбите.

Над храмом висели: крейсер разведчиков «Пламя заката», здоровенный экзотианский зэт-эспилер «Радость», принадлежащий, насколько я помнил, эрцогу Симелину. Чуть дальше болтался «Эскориал» Имэ. Выше преимущественных сорока тысяч висел гигант «Леденящий», а в нос ему дышал «Гойя»!

Оценив диспозицию, я ощутил себя шестым лишним. Что не помешало мне отжать «Радость» и втиснуться между Локьё и комкрыла.

Мне сто раз говорили, что я нахал, вот пусть теперь и лопают это сами.

Место это — моё. Я тут, в отличие от этой банды, ещё и дома.

Надо было спускаться на грунт, а Млич куда-то запропастился.

Я хотел ему кое-что на словах наказать перед спуском на Кьясну. Чтобы бдил. Уж больно много висело на орбите чужих кораблей.

Пройдя навигаторскую насквозь, я краем уха уловил обрывок стенаний чужого связиста:

— …так это же известный маньяк, капитан Пайел!

Я оттеснил дежурного:

— Это кто тут у нас маньяк?

— Извините, господин импл-капитан! Приветствую вас в свободном пространстве Содружества! Сеттинг-сержант Илин! — отчеканил улыбчивый парень в цветах дома Ильмариина.

Знал он меня исключительно по чужим рассказам, и конфуз ситуации его только позабавил.

Я посмотрел на пульт: похоже, связисты просто трепались. Активным был и маячок «Леденящего», а на пульте горело закрытое соединение с «Радостью». (Разведчики предпочитали беседы по выделенке, одно разорение с ними).

— Всей бандой обсуждаем капитана? — усмехнулся я. — Ну-ну. Я всех запомнил.

— Мягкого грунта! — отсалютовал мне весёлый сержант. — Наш эрцог уже там. Кого хоронят, не скажете? Кто такой Тоо Айниксте Иенкер?

Айниксте? Второе имя Тоо? Хэд…

И вообще, на кой Хэд Тоо было нужно второе имя?

— Как же я тебе расскажу, я ж маньяк? — Улыбнулся и чуть придавил сержанта Илина ментально. — Разве что мы и тебя переквалифицируем? Договорюсь с вашими об обмене бойцами… Пойдёшь к нам?

— Да ну! Зачем искушать вас до рукоприкладства? — рассмеялся сержант.

У него были хорошие чистые глаза. Глаза ещё не убивавшего человека.

— Хоронят моего названого брата. То, что он сделал — мне трудно вам сейчас объяснить. Это не из области физических действий. Но именно его поступок сломал начинающуюся войну с Э-лаем. Кулак сжимался уже, но линии не сошлись. И пальцы вцепились в пустоту. Извини, что путано… — Сердцу вдруг стало тесно, и я замолчал.

— Спасибо, господин капитан. Я понимаю, о чём вы.

Улыбка дежурного растаяла как первый снег. Похоже, незнание войны — это необязательно незнание смерти.

Я кивнул ему и отошёл от пульта.

Но успел услышать:

— Удачи вам по обе стороны текущего!

И тебе удачи, мальчик. В Содружестве на боевом дежурстве за пультами всё ещё мальчики. Э-лай не победил бы — раздавил это наивное воинство.

Тоо знал, за что погибает. У него не было выбора.

Я только одно сделал не так — не сумел как следует попрощаться с ним перед смертью. Но это ещё не поздно исправить там, на грунте.

Келли уже погрузил саркофаг с Тоо в двойку: медкапсулу вытащил, саркофаг всунул.

Это он мастер. И десантную шлюпку не надо расконсервировать, а то они у него уже все профилактику прошли и на прикол поставлены.

В общем, Келли — это Келли.

Я забрался на пассажирское место. За пультом сидели Дерен и Рос. Дерен справа.

Я потянулся и похлопал Вальтера Дерена по спине. Ничего, не сразу, но достучусь и до него. До себя — труднее.

Рос в моей заботе не нуждался. Сам отошёл. Это было заметно по тому, как ласково он прошёлся ладонями над интерактивом основных систем шлюпки, проверяя состояние двигателей и систем жизнеобеспечения.

Работа возвращала ему радость. Он был хорошо сделан, крепко.

Антивещество заворочалось внутри реактора, шлюпка завибрировала, окуталась дымкой силового поля и начала падать в магнитное поле планеты.

Воля неба слилась с волей земли. Мы заскользили вниз, как на гигантском слаломе, точно попав в рассчитанный Росом коридор ускорений.

Ласковая зелёная Кьясна оживила лобовой обзор. Рос убрал щитки и отключил броню — кого нам тут бояться, хватит и домагнитки.

После пустоты космоса зелень казалась чужой и немного страшной.

Страшной тем, что война может кончиться. Кому мы тогда будем нужны? Нам уже не влиться в зелёную беззаботность, не стерпеть постоянного покоя.

Война взяла себе наш покой. Внутри у меня законсервированный ядерный взрыв.

Куда до меня алайцам, они всё ещё играют в кораблики. А я — тот нож, что режет уже потому, что наточен. Маньяк. Это связист про меня верно сказал.

А вот Дерен мала не сдал на маньяка. Ну ничего, он способный мальчик, он пересдаст.

— Вальтер? — окликнул я.

— Да, господин капитан.

— Где у тебя болит?

— Нигде, господин капитан.

— Незачёт. Ещё раз: где у тебя болит?

— Не знаю, господин капитан.

— Вот так-то лучше, — фыркнул я.

Рос, не оборачиваясь, покрутил пальцем у виска.

Интересно, какого Хэда второе имя Тоо Айниксте — Леденящий? Он что, какая-то родня дому Сиби? Или такое вот странное болезненное совпадение?

— Вальтер, а почему второе имя Тоо — Айниксте?

— Не знаю точно, господин капитан, но это имя любят выходцы с Доминэ, особенно те, кто с голубой кровью, — на автомате отозвался пилот.

Красок в его голосе не было.

— Значит, он родственник Локьё?

— Может, и был.

Дерен ни на миг не давал себе забыть, что Тоо мёртв. Так он непонятно до чего себя замордует.

Данини его, что ли, сдать для подопытного секса?

История тридцать пятая. «Похороны»

Кьясна. Эйнитская храмовая община

— Пусть земля ему будет пухом, — сказал Локьё, и комочки глины застучали по крышке деревянного гроба.

Стук, на который никто не откроет. Словно бы и не было никого в деревянном ящике, что спустили в двухметровую яму на вышитых полотенцах.

Эйнитское кладбище было похоже на парк. Крошечный. Небольшие аккуратные деревца возле гранитных плит. Беседки, увитые местным плющом и цветами.

А cреди этого великолепия желтела яма с увалами глины по краям. В глине были испачканы босые ноги и дорогие ботинки обступивших могилу людей.

Рос, Дерен, парни и девчонки из храма стояли поодаль. Возле могилы нашлось место только гостям и старшим эйнитам.

Вокруг могилы не так уж много места. Это прямоугольник примерно метр на два. Но я тоже втиснулся.

— Не каждый из нас умеет жить тихо, но умереть для многих. Не каждый уходит так, что люди теряют, но обретают боги. Не каждый кладёт себе самую меньшую цену, но её ни за что нельзя выкупить. Путь здесь стоящих был долог и извилист. Люди ценят долгую жизнь. Как плату за страх проложить стрелу своих намерений по единственной для тебя прямой. Даже солнце боится сгореть слишком быстро, на том и стоит наш мир. Но иногда он порождает и не знающих страха…

Локьё говорил. В этом все признали его старшинство, потому что слова не шли.

Комкрыла тяжело молчал и смотрел в яму. Симелин бесстыдно плакал: слезы исчезали в складках его морщин и пятнами проступали на вороте зелёного камзола.

Имэ тупо смотрел в никуда — глаза его были словно бы повёрнуты зрачками внутрь. Руки недорегента сковывали наручники, вид он имел потрёпанный, но спину держал прямо.

И только Колин искал что-то в небе. Он щурился на полуденное солнце, но упрямо блуждал глазами в вышине.

— Не прилетит, — прошептал одними губами Энрек.

Он, как и я, маялся бездействием слёзных желёз. Вверху тоже было мучительно сухо и солнечно. Небо за нас плакать не собиралось.

— Уже, — разжал губы Колин. — Смотри там, правей диска.

Энрек прищурился и с облегчением вытер долгожданную влагу, выступившую по углам глаз.

Хорошо ему… Я на Ареду глядеть не собирался. У меня для катарсиса был живой Дерен. И Айяна, к которой я так и не насмелился подойти.

— Точно, летит! — оскалился Энрек. — Сдонжили вы его, гады. Как он будет выкручиваться — ума не приложу.

— Анджей сородича в обиду не даст, — вроде как пошутил Дьюп.

Да о ком они, Хэд их возьми⁈

Я всё-таки бросил взгляд на ослепительно-жёлтый круг в небе. Сощурился насухую.

Тяжелая шлюпка, нет, даже катер — конденсационный след говорил о форме выпущенных закрылков.

Кто же это может быть?

— Иди, встретишь! — Колин толкнул меня от глинистой ямы в зелёной траве, которая разделяла вояк и проводящих эйнитов, вставших по разные стороны могилы.

Видя, что я медлю, он чуть сдвинул брови, и я вылетел на тропинку, получив ментального «пинка».

Колин всё ещё полагал, что для похорон я не созрел. Не хотели они меня сюда брать — ни он, ни Симелин, ни Локьё. Эрцог Сапфира аж брови вздёрнул, увидев меня у могилы.

Но выгнать меня никто не сподобился. Мой прямой начальник, генерал Мерис, был занят делом серьёзным и важным — ставил провинцию на уши в соответствии с числом прибывших сюда вип-персон. А больше и некому было.

Локьё что-то буркнул Дьюпу, кивая на меня, но тот отмахнулся. Локьё дёрнул плечом, а Симелин поджал губы.

Опять рожей не нравлюсь? Надо ж, какие мы нежные.

Я пробежал по тропинке до ограды, вышел на лесную опушку, оцепленную двойным кольцом местной полиции и особистов Мериса.

Зрителей не было. За оцеплением маялась охрана обоих эрцогов да порученцы комкрыла, таскающиеся за ним, как моль за шубой.

Катер всё ещё спускался. Он отключил основные двигатели и мерно скользил вниз на домагнитке. Уже видно было его нежное белое брюхо, а потом я различил и герб на боку.

«Факел»! К нам летел инспектор Джастин!

Инспектор был чист и светел, как отслуживший дереву лист.

Я уже перегорел к нему. Смотрел с иронией и ждал, что вот сейчас он откроет рот и спросит, как в древней земной книжке: «Ну и где у нас тут похоронное пирование?»

Инспектор почуял мою настороженность, поздоровался тепло, но отстранённо. Было заметно, что и ему этот визит — как кость поперёк горла.

Сопровождения не понадобилось. Инспектор прислушался к чему-то внутри себя и уверенно зашагал по тропинке к едва заметной калитке в высокой живой изгороди захрамового сада. В конце этого сада эйниты и хоронили лучших из своих.

Я шёл чуть сзади. Молчал. Слава Беспамятным, говорения «на тему погоды» от меня сегодня не требовали.

Лорд Джастин уверенно миновал россыпь беленьких домиков, где жили семейные члены общины, обогнул заросли юкки и вышел к кладбищу.

Тоо был из тех, чьи тела и после смерти не покидают территории храма. Я знал, что у эйнитов существовало второе кладбище, в лесу, за рекой. Там лежали те, кто жил и умирал тихо.

Здесь, рядом с храмом, раньше было всего восемь могил. Аккуратных, украшенных изящными плитами. Молодые эйниты всё утро, сменяя друг друга, вручную копали девятую.

Они были такими тихими и отстранёнными, что мои парни не решились предложить помощь.

Мы шли. Инспектор чуть впереди, я сзади.

Цветы увивали резные беседки из дерева и местного зеленоватого мрамора. Дикий виноград уже завязал терпкие сиреневые гроздья. Кровь и вино.

Я сорвал ягоду и раздавил в пальцах. Она заплакала. В груди у меня вдруг стало тепло, и боль отпустила.

Я шёл к обнажённому нутру земли, но ощущал уже, что души Тоо там нет. Нам — слёзы по плоти, а ей — освобождение.

Могилой было тело. Это трудно совместить в одном миропонимании. Но жизнь и смерть — всегда одно. Две разных стороны одного бытия.

Локьё, всё ещё возвышающийся над ямой, кивнул, увидев инспектора Джастина, и шагнул чуть в сторону, уступая ему место. Тот молча встал рядом.

— Начинай ты, — попросил Локьё.

— Сегодня мы на границе света и тьмы, — произнёс инспектор негромко. — И завтра мы не продвинемся ни на шаг. И всё-таки — пусть это завтра настанет. Трудная дорога только и может быть дорогой выше кольца времён.

Он помолчал, вздохнул и бросил в могилу горсть земли.

— Да изойдёт кровью небо, и в муках восстанут мёртвые, если мы потеряем надежду. Ибо вера погребена! — Голос генерала Абэлиса, низкий и глубокий, едва не заставил меня вздрогнуть.

Ещё горсть земли ударилась о светлое дерево.

— И пустота прорастёт криком, а ветер станет нашим дыханием, если мы не вернёмся. Но мы вернёмся, — произнёс Колин.

Это мог сказать только он.

— И никогда ещё слово не было так близко молчанию. И мы обнимемся как чужие, ради светлого обретения родства, — пробормотал Имэ и беспомощно оглянулся на Симелина, стоявшего с закрытыми глазами у самой кромки могилы.

Эрцог Зелёного камня был бледен, слёзы ручьями бежали по его обвисшим щекам.

— И именем нам станет радость, — прошептал он и всхлипнул. — И… И… — Симелин замолчал, склонил голову, и слёзы закапали ему на грудь.

— … и разорвёт сердце! — закончил Локьё.

Обняв зелёного эрцога, он оттянул его от края могилы.

— Потому что нам уже не вынести тех, кем мы станем, — прошептал Симелин.

С другого края к могиле подошла Айяна.

Она опустилась на колени, набрала полные ладони, и глина, словно песок, мягко потекла из её рук.

Проводящая подняла голову: она улыбалась!

Меня затошнило и вырвало бы, если бы не Энрек. Он успел дёрнуть меня назад, а случайный порыв ветра выдул из лёгких отвратительную сладость.

— Дыши, — похлопал меня по спине иннеркрайт. — Ты чего вдруг? Может, воды приказать принести?

— Она улыбается, — выдавил я.

— Кто? — удивился Энрек. — Привиделось, что ли?

— Нет, — я мотнул головой. — Айяна.

— А что она должна делать? Плакать? — удивился Энрек. — Плакать эйнитам нельзя. Она же слона на скаку остановит, твоя Айяна. Душа просто не сможет уйти, куда ей надо, если Проводящие начнут рыдать.

— И что тогда?

— Ну, приведение выйдет или фантом. Жить-то душа без тела тоже уже не сможет. Пойдём, выпьем!

— А… — я оглянулся.

Подтянулась эйнитская молодёжь, и могилу уже почти сравняли с землёй.

— Без нас обойдутся, — пояснил Энрек. — Сейчас начнут устанавливать плиту. Потом готовить прощальный ужин. Он будет в сумерках.

— А… — я видел, что Колин говорит о чём-то с инспектором Джастином.

— А эти не развлечения ради выманивали инспектора из его скорлупы. Им будет не до нас. Здесь сейчас все влиятельные люди Содружества и Юга Империи. Ну и ренегаты тоже, — Энрек кивнул на Имэ. — Редкое стечение обстоятельств. — Он хмыкнул. — Прямо таки «случайное». Особенно если учесть, что кто-то успел научить вашего комкрыла здешним стишкам. Ну и жертва опять же есть, что связала их всех. Просто чудо какое-то. Знать бы, кто его подстроил. Пошли, капитан, всё равно нас на это святое собрание никто не пустит. Хоть напьёмся с горя.

Имэ посмотрел в нашу сторону. Энрек дёрнул меня за руку и со всей своей звериной силой потащил в кусты.

— Да куда ты⁈..

— Сейчас, сейчас, — отмахивался он от распросов. Я ж её где-то видел, пока сюда шёл! Вот же нюх этот человечий негодный!

Он остановился, помассировал нос, огляделся по сторонам.

— Да что ты ищешь?

— Сейчас узнаешь!

— Давай я карту с браслета выведу?

— Да я так… — Он опустил голову низко к земле. Шумно втянул воздух носом. Крикнул: — Момент!

И исчез в ближайших кустах.

Я только плечами пожал. Ведь Кот грозился организовать выпивку, а сам? К реке за водой побежал, что ли?

Экзоты и имперцы разошлись небольшими группками.

Дьюп и Локьё говорили с инспектором. Симелина утешал генерал Абэлис. Он читал ему надписи на могильных плитах.

Имэ стоял поодаль и с тоской глядел на забор из колючих кустов.

Эйнитская молодёжь укладывала плиту на рыхлую землю. Грунт постепенно усядется, и тогда рядом устроят беседку и посадят цветы.

К ограде пустили охрану и ординарцев. Теперь они робко подглядывали за нами.

Локьё и комкрыла прилетели с официальным сопровождением. У Симелина вообще была настоящая свита бездельников, и те пребывали в тихой панике от одного вида храма.

Только Имэ был один, да Колин по привычке отослал науськанных Мерисом особистов, и они нервно курили у калитки, затаившись между Сциллой и Харибдой.

Два катера привезли эйнитов из соседних храмов. Их не вместило бы маленькое кладбище, и они подходили к свежей могильной плите по очереди, замирали, прощаясь, и уступали место другим.

Всё это создавало мучительную суету у могилы, но мне не хотелось отходить слишком далеко. Тянуло взглянуть на это место ещё раз, и я делал шаг, другой, останавливался…

И вдруг очутился рядом с Имэ.

Колин спас его. Он защищал бесчувственное тело недорегента от алайцев и сумел защитить его душу от Локьё.

Имэ был выжат, измучен, выглядел больным, но не побеждённым. Похоже, в Содружестве всё ещё очень нуждались в нём, раз не сослали на одну из отдалённых планет Дома Аметиста. (Мне инжирная морда «дяди» не стала от этого родней и ближе.)

Недорегент сделал пару шагов по границе травы и земли, оступился, оглянулся беспомощно. Скованные руки мешали ему, но я видел, что это совсем не те наручники, которые используют для знати, и потому не стал ему помогать.

Будь я экзотом, может, и предложил бы недорегенту руку. Но в Империи другие правила этикета.

К тому же я видел, что Имэ намеренно ищет контакта, и это отбило у меня последнее чувство политеса.

— Ты не знаешь, где тут можно отдохнуть на скамейке, мальчик? — по-экзотиански спросил Имэ, видя, что скакать вокруг меня бесполезно.

Я мотнул головой в сторону кустов чйайра, за которыми исчез Энрек. Может, он полянку искал? Беседки на кладбище вряд ли были устроены для того, чтобы в них напивались.

— Далековато, — поморщился недорегент. — Боюсь, скоро меня пригласят на разговор в магистратуру… Или как это здесь у вас называется?

Я молча пожал плечами.

— Понимаю твоё состояние, мальчик, — процедил Имэ сквозь брезгливое сочувствие. — И радуюсь тому, что ты выше сплетен, ведь твой названый брат хоть посмертно, но удостоится титула наследника крови, а тебя к власти не подпустят никогда.

Фальшивое сюсюканье святоши из дома Аметиста показалось мне горше всей прочей церемонии.

Что он несёт? Хотя… Имэ как раз тот человек, который знает и родословную Тоо, и сценарий всего спектакля.

Выходит, Тоо всё-таки какая-то родня Локьё? Ну и какая?

Мне очень хотелось послать Имэ за билетами на один нехороший поезд, но любопытство пересилило.

Недорегент не ответил, хотя прочёл вопрос в моих глазах.

— Знание, — начал он слащаво, — самое дорогое, что у нас есть…

— Торговаться будем? — перебил я и бесцеремонно огрел его по мозгам.

Имэ продолжал растягивать губы. Я что, разучился огрызаться? Или ему так нужен этот разговор, что терпит и не отвечает?

— Истина — бесценна, — возвестил недорегент, истекая сиропом. — Часто бывает так, что человека фаршируют истинами ещё до рождения, но силы в нём мало, потому как огонь потерян в усталых поколениях. А бывает как с тобой: ты — есть камень, сорвавшийся с вершины, но камень сей нем…

— Мне матом покрыть? — спросил я, подчёркивая свою способность к говорению.

Имэ раздражал меня всё больше. Я готов был уже плюнуть на очередной кусок информации и уйти, но он остановил меня изящным жестом маленькой ладони.

— Тоо — племянник Локьё по линии крови его Дома, — нехотя сдался он. — Это очень серьёзная нить родства в Великих домах. Мальчик вполне мог наследовать власть, если бы судьба его сложилась как-то иначе, потому что эрцоги не признают отречений эйнитского круга. Да и правильно делают. Тоо был прекрасно воспитан здесь, его кандидатура могла устроить Дом больше, чем отыскавшийся на помойке праправнук Янгольда. Я не указчик дому Сиби и понимаю, что там — свои планы, но не люди распорядились этой судьбой, и я скорблю здесь вместе со всеми. Ты доволен?

Имэ играл интонацией: то приближая меня полуинтимным сюсюканьем, то возвышая голос и словно бы отталкивая. Доверительности в нём было чуть, лицедейства — немерено.

Я нахмурился, ища повод прекратить неприятный разговор, но вырвалось:

— Значит Айяна?..

— Дочь Данриена Оксто Иенкера. О, мальчик, ты даже не знаешь, кто это! Это был великий эрцог дома Сиби! Он погиб в войне с хаттами задолго до нашего победного сражения с ними, а вместо него пришёл этот отщепенец Локьё.

— Забавно, — горько усмехнулся я.

Для кого-то и Локьё отщепенец. Интриги…

Имело ли это теперь какое-то значение?

Вряд ли Тоо хотел власти, и вряд ли Локьё изменил бы своё решение насчёт Леса, останься сын Айяны в живых.

Раз Имэ так сладок, похоже, Тоо действительно был реальным претендентом на наследство. По крови.

Но означает ли это, что Локьё была выгодна его смерть?

Или что Айяна могла вот так уберечь сына от соблазна власти?

Мысли были отвратительными и крушили во мне последние бастионы привычной морали. Сложившийся расклад не так-то просто было принять, но, похоже, выбора у меня не осталось.

Да, всё могло быть и так. А могло и не быть. Но важно лишь то, что мы выбрали, реализовали в текущем. Мало ли кто как дрожит перед боем, если он побеждает.

Я стряхнул оцепенение: не хватало ещё показать свою слабость перед Имэ. Да и не было во мне уже никакой слабости.

— Ну а я зачем тебе нужен? — спросил максимально прямо. — Тебя волнует только «холодная леди». Но я плевал на власть, а она на меня. Тут у нас с ней полное взаимопонимание.

— Да, — согласился Имэ. — Твоё более древнее, чем нужно, родство с Домом Аметиста не даёт тебе прав на наследство.

Он помедлил, пытаясь сковать моё восприятие.

Я отстранился ментально. Куда ему до Айяны.

— Но кровь твоя уникальна, — с неохотой выдавил Имэ. — И мне есть, что тебе предложить, мальчик. Ты знаешь, что я следил за тобой с рождения?

История тридцать пятая. «Похороны» (окончание)

Кьясна. Эйнитская храмовая община

Имэ попытался поднырнуть снизу и заглянуть мне в глаза. Не сумел.

— Знаю, — поморщился я и отвернулся.

Недорегент хмыкнул.

— Тогда ты должен понимать, чем обязан мне.

Я бросил взгляд туда, где стоял Колин, оценил дислокацию и позу: он видел, с кем я говорю.

А я-то подумал было, что Мерис действительно мог уломать лендслера рот открыть. Как же, уломаешь его, если сам не захочет.

Но Колин понимал — попади я на похороны, столкнусь и с этим овощем. А попаду или нет — вопрос только моего упрямства, а его он сам клеил.

Лендслер не пытался сломать меня через колено, лишь предупредил в своей дурной манере: наповал и сразу. И сейчас Имэ расскажет мне историю с теми же героями.

— …Мои люди, на твоё счастье, есть и в генетическом департаменте Империи. Мне непросто их содержать там, но плоды это иногда приносит. Только благодаря мне данные о твоём уникальном геноме не легли на стол главного техника департамента, и ты не закончил жизнь в криостерии ещё во младенчестве. Если ты не знаешь — криостериями называют хранилища для генетического материала. Ты же понимаешь, что интерес ты для властей Империи представляешь только один — как пример мутаций мозга. Ты — выродок, твой геном нетипичен для современного хомо. Тебя разрезали бы на кусочки, чтобы понять, как произошла ретрокомбинация пептидов. Почему гены отыграли назад? Но я велел изменить твои данные — и ты уцелел.

Имэ пытался вещать, надувал щёки. В разменянных на жизнь остатках величия он был похож на скалящуюся от страха крысу.

— Не нужно так смотреть на меня. — Недорегента всё-таки задело презрение в моих глазах. — Ты должен понимать уже, что каждый в освоенной Вселенной имеет свою корысть. Имел её и я. Но сейчас, согласись, это потеряло большую часть смысла. Агджейлин Энек погиб, не выполнив своей задачи. Но ты-то жив, хотя тебе изрядно насолили твои так называемые «друзья».

Имэ тонко балансировал на грани правды и домыслов. На что он надеялся? Что он может знать обо мне этакого, чтобы я ему поверил?

— …Когда ты свалял дурака и поступил в Академию Армады, ты сам подвёл себя под статью, ведь тебе пришлось повторно проходить генетическую экспертизу. Но дуракам везёт: тебя прозевали по халатности, больше озадачившись устойчивостью к нагрузкам и общей лояльностью. Но в банк Армады легли твои настоящие, не подправленные моими людьми генетические данные. А лендслер… О! — Имэ возвёл очи горе. — Он одарён воистину нечеловеческим нюхом. Он сразу почуял, что в тебе что-то не так, и сдал тебя гендепартаменту!

Я поморщился: плясать вокруг правды можно разнообразно, но надо же и края видеть.

— …Невольно сдал, — правильно отреагировал на мою гримасу Имэ. — Но, согласись, услуга вашуга так и осталась услугой вашуга. Лендслер переполошил курятник, и тебя заметили. И не только в Гендепе. Сам лендслер тоже получил доступ к твоим генетическим данным. Смог оценить тебя и использовать в корыстных целях.

Я опять поморщился.

— Привыкай видеть в себе лишь то, что ты есть! А есть ты — кусок неблагодарного человеческого мяса, — скривил рот Имэ. — Только как мясо ты мог заинтересовать меня, эрцога Сиби или… твоего так называемого «друга».

Я не ударил.

И Имэ, мерзавец, понимал, что я не способен разбить человеку морду на похоронах. По крайней мере, натрезвую.

— Знаешь, ты, — сказал я, не желая подбирать эпитеты. — Сейчас — нет, но через час-другой я буду пьяным. И тогда — лучше не попадайся мне на глаза!

— Тебе никто не предложит лучшей роли, чем я, — оскалился Имэ, уже не скрывая гадкого масла в зрачках. — Выслушай, мальчик? Когда завтрашним утром ты узнаешь, что тебя выкинули из всех раскладов, тебе будет куда идти. Посмотри на себя в плоское зеркало правды: ты здесь никто, и никто и никогда не играл с тобой честно. Даже те, кто называли себя друзьями, просто использовали тебя в своих целях. Как этого бедного мальчика, Тоо Иенкера.

— Угу, — кивнул я, узрев возвращающегося Энрека. Кивок был короткий, уставной. — Мяса во мне действительно много — удушу и не замечу. Уйди добром, Имэ, или я не сдержусь, и мне будет очень стыдно, если убью тебя прямо здесь!

Имэ ощутил волну гнева, подымающуюся во мне, и отшатнулся.

Энрек, услышав не слова, но тон, или уловив что-то психическое, напрягся весь, и даже воздух задрожал вокруг него.

Недорегент стал отходить бочком, выставляя вперёд скованные наручниками запястья.

Ворчание хайбора — низкий горловой звук предупреждающе завибрировал на самой грани человеческого слуха.

Энрек, уже сделавший в нашу сторону шаг, больше похожий на прыжок, замер, опустил то, что нёс в руках.

Он вдохнул, и грудная клетка его расширилась, грозя разорвать рубашку.

Имэ всё пятился, пятился…

Я сделал усилие и отвернулся он него. Ткнулся глазами в группку эйнитской молодёжи: одни зрачки, другие, третьи — понимающие, сочувствующие. Меня гладили, затягивали внутрь, прикасались, и всё это — одними глазами.

И не только меня.

— Ты чего? — выдохнул иннеркрайт над самым ухом.

Он уже успокоился и прижимал к груди гигантское травяное колено. Держал бережно, будто ребёнка.

Я снова с горечью вспомнил, что мне нужно выразить соболезнование Айяне, увидеть детей…

И ощутил дикое желание напиться.

Энрек указал пальцем на суперстебель. Тот был полым, внутри плескалась густая жидкость.

Запах расходился волнами — терпкий, холодящий, совсем без удушливости спиртного. Тем не менее, напиток этот славился и своей крепостью тоже.

— Акватика? — удивился я.

— Лучше! — осклабился Энрек. — Её родная мать — сок скании. Непередаваемый вкус, никакого похмелья! — Он взвесил в руках свою травяную тару. — Здесь будет литра полтора. Если продать эту бадейку — натечёт твоя годовая зарплата. У вас этот нектар не растёт, и ты имел дело только с консервами. Зато сейчас и сравнишь!

Мы отошли поглубже в кусты и попробовали прямо из стебля.

Вкус был свежее и глубже, чем у акватики, а горло почти не жгло. Зато сразу ударило в ноги — я сел там, где стоял. На травку.

— Месяц пропили, — на глаз определил Энрек.

Фишка была в том, что сырой сок скании невозможно вывезти с тех немногих планет, где она растёт, а консервированный — совсем не то. Кто пробовал — тот поймёт, о чём я.

Энрек уселся на травку рядом со мной. Мы отхлебнули ещё по чуть-чуть. Мир делался всё яснее, тело тяжелело.

Честно говоря, я обычно не пью такой крепкий алкоголь, да и вообще не люблю спиртного, но смерть с опьянением чем-то схожи, и на этот раз покатило.

Энрек раздвинул листья, похожие на детские ладошки:

— Нас хватились, — сообщил он. — Тебя шукает охрана Ме-ме…риса.

— А пусть себе ищут, — бросил я в траву.

Там какая-то бурозябра смотрела на меня круглыми глазами-окошечками.

Услышав мой голос, она замерла, задрав первую пару лапок. Всего лапок было шестнадцать, да ещё в промежутках болтались зародыши дополнительных.

Я посмотрел на Энрека — вдруг у него тоже растут в подмышках дополнительные руки? Но нет, похоже, прорезалось только дополнительное горло.

Энрек сделал сразу глотка четыре, и лицо его расплавилось, словно воск.

— Попусти-ило… — протянул он. — Хорошо как! Когда я умру, обещай мне, что тебе будет вот так же хорошо!

— Зачем? — удивился я.

— А зачем по мне плакать? Любить меня нужно живого. Жалеть — тоже живого. Столько свалили на меня, Ако видит, я же сдохну тут, и будет вам рагу из хайбора. Я ж… Мне ж всего шестьдесят. Я ещё любил-то только по-мальчишески… Эх… — Он расслабленно махнул рукой. — Ты меня не поймёшь, я тебя ровно в два раза старше. Отец не поймёт — он вчетверо старше меня. Я готов сейчас миры создавать, солнца зажигать, я же инженер! А сижу тут за губернатора и ассенизирую дерьмо!

— Ты не ори, а то нас из куста достанут.

— Да ну их, надоели. Тоо — молодец. Лучше один день прожить по полной мерке, чем сидеть вот так. Эйниты серым мхом обросли в своих храмах. Старшие у них вообще ничего не хотят. Это оттого, что баб в круге развелось много. Надо ставить на Союз Борге — там мужики!

— Мужики?

— Ага.

— П-постой! — приподнялся я. — Мне надо найти Дерена и показать его Данини!

— А на кой Хэд? — удивился Энрек.

— Не помню. Но что-то очень важное!

— Ну, иди тогда. Дойдёшь?

Я встал, покачиваясь.

— Подожди! — Энрек дёрнул меня за штанину и начал подниматься, используя мою ногу, как столб. — Сначала допьём!

Он протянул мне стебель.

Там оставалось ещё граммов по двести на брата. И мы выпили стоя, держась друг за друга.

После чего пьяный иннеркрайт твёрдыми шагами отправился в резиденцию губернатора, и, как я узнал наутро, навёл там такой шухер, что до моего отлёта полисы патрулировали улицы только рысью.

А я, качаясь и спотыкаясь о каждую травину, пошёл искать Данини.

Вот так по-разному подействовал на нас элитный алкоголь. Кстати, его выращивали сразу за кладбищем сами эйниты, уж не знаю, для каких целей.

* * *

Даньку я нашёл легко. Девчонки стояли у входа в учебный дом, тихонько говорили промеж собой. Лица их не были ни весёлыми, ни грустными. Озабоченными, скорее.

Эйниткам нужно было готовить поминальный ужин, а учитывая двух эрцогов и ещё кучу именитого народа, согласовать меню было, наверно, непросто.

Я открыл рот, но язык заблудился между зубами.

Начал считать зубы и выяснил, что их у меня примерно сорок пять штук. Причём, два постоянно перемещаются и мешают говорить, да и язык — та ещё сволочь.

Помогая себе пальцами, я кое-как промычал, что где-то есть такой боец по фамилии Дерен, которому ещё хуже, чем мне.

Дальше ничего не помню, потому что на мозг мне в этот момент наступил копытом конь. Или жираф. Уж больно большое было копыто.

Проснулся я около заката, потому что с кровати было видно окно, а в окне — лежало солнце. Барометр в голове показывал «ясно» — похмелья скания и вправду не вызывала.

Я вышел во двор. Понял, где спал — в подсобке рядом с похожим на барак низеньким учебным корпусом.

Увидел входящего в учебку Дерена.

Рядом шла, вцепившись в его руку, девочка лет двенадцати.

Секунд двадцать я соображал, почему мне эта картина не нравится, а потом осенило!

Дерену-то сейчас, конечно, всё до Тёмной Матери, но девочка-то совсем ребёнок!

Пришлось выругаться, чтобы выгнать из себя сонное благодушие, кинуться следом за Дереном к бараку учебного корпуса и…

Столкнуться с Данини, Кераи и той рыженькой, что была похожа на лисичку.

Девчонки преградили мне дорогу.

— Иди-ка ты, не мешай, — сказала Данни и попыталась сдвинуть меня с тропинки. — Врос, прямо… А спиртярой-то как несёт. Чего это ты пил?

— Данни, уйди, а⁈

— А что ты мне сделаешь? Побьёшь? — она звонко засмеялась.

Кераи тоже фыркнула. Только лицо рыженькой оставалось покойным и отстранённым.

Иана её звали, вспомнил я наконец.

— Она же ребёнок совсем!

— Кто? — наигранно удивилась Данни и упёрлась ладошками мне в грудь.

— Девочка!

— Какая девочка? — Эйнитка сделала круглые глаза: она попросту издевалась надо мной.

Я набрал в грудь воздуха, сосредоточился и качнул сознание, намереваясь снести девиц со своего пути ментальным давлением.

Но рыженькая вдруг коснулась моей руки, выбила из настроя, заглянула в лицо:

— Пойдём, — сказала она чуть слышно. — Я тебе покажу.

Как загипнотизированный, я прошёл за ней по тропке на зады учебки, где густо разрослись кусты модифицированных роз ростом почти с меня и без намёка на шипы.

Иана скользнула в самые розы, я чуть не потерял её между огромных рыжих бутонов. Вернее, потерял бы, не остановись она вдруг.

— Вот тут, — Эйнитка неожиданно тяжело задышала. — Никто не увидит. Не надо бы пока, но ты — смотри.

Иана взяла меня за руку, задрала свободную блузку и положила мою ладонь себе на живот.

Живот был впалый, тёплый и весь какой-то живой.

Я замер, ощутив, как в её животе вдруг застучало сердце.

Что я должен «увидеть»? Неужели…

— Я назову его Мърче — рождённый мёртвым. И никогда не пущу в дурные игры мужчин, — сказала Иана. — Пусть живёт за обоих. Вы слишком часто убиваете себя в себе, оставаясь жить только в нас.

Покачиваясь словно пьяный, я выбрался из розовых зарослей. У Лисички ещё совсем не было заметно живота, но я знал — жизнь там уже есть. Маленькая, слабая.

Зря она мне показала. Нельзя было сейчас нарушать едва заметное натяжение нитей. В первые дни даже непрошеное внимание может оттолкнуть душу, выбирающую новое тело. Она ещё не примерилась к нему, не угнездилась.

Но Дерен же…

— Да не съест она его, — пожалела меня Данини, поджидавшая нас с Ианой на тропинке. — Но и запретить им никто не может. — Она ободряюще похлопала меня по руке. — Отпусти Дерена. Пусть течёт. Ну, задавишь ты кого-то внутри его же судьбы. Ты — сильный. Но у него же не сбудется. Пустая жизнь, брошенная нить… Она не перевьётся, но распустится в прах…

Данни помедлила, качаясь на пятках.

— Вот и твои наговорились уже… Пошли-ка за стол? Не бросили они тебя, не забыли. Не слушай лицедея с синим лицом, он прав и не прав. И ты волен выбрать как его правоту, так и проигрыш. Просто думай, какой он старый больной дурак, и преодолеешь его слова в себе. Перестанешь хотеть иллюзорной правды. Правдивой правды. Такой не бывает. Есть просто правда, где доброе и злое — сразу.

— Данни, я и не хочу уже ничего…

— Хочешь, — улыбнулась она. — Но ещё даже не понял жажды, не распознал. Она станет потом нетерпимой, а потом уйдёт. Но это ничего. Потому что проходит рано или поздно — всё…

Я застрял в зрачках эйнитки и обернулся только на радостный детский визг: по тропинке мимо грядок с цветами, сверкая голыми коленками неслась Пуговица.

Подхватил её на руки, вдохнул тепло маленького тельца. Интриги, секреты… пусть сначала детей научатся делать. Один Локьё, понимаешь, кого-то там нарожал, да и то, как призовой жеребец — отработал своё и в денник. Воспитал бы себе наследника — так и не мучился бы.

Я посадил малую на шею и отправился вместе с ней на поминальный ужин. Может, Беспамятные дадут мне немного времени, чтобы посмотреть и на сына Тоо?

Что мне мои собственные «секреты»? Что было — не изменить уже. Я не вернусь на Север, не стану умнее. Хотя…

Данька была права: жажда понять прошлое разгоралась внутри всё яростней.

Мозаика не складывалась совсем чуть-чуть. Я так и не понял, было ли моё рождение случайным, и кто кроме Гендепа жаждал моей крови.

Гендеп ловил рыбу ладонями Душки, но кто ещё столько раз пытался убить меня и зачем? И почему прекратились эти попытки?

Впрочем, с покушениями можно было предположить простое: за последние два года я почти не вставал на землю Империи, а значит, те, кто покушался, были наши, свои.

Дьюп взбудоражил Гендеп, интересуясь моей родословной, я попёрся на Карат и засветился там с молодым эрцогом Дома Аметиста. И закрутилось…

Значит — только Империя? Разные ведомства просто делили тушку, пытаясь выслужиться? Тогда кто, кроме Гендепа? Разведка и контрразведка?

Но тогда их северные подразделения, те, что не под Мерисом. Свои, южные, меня бы в конце концов придушили, они точно знали где я и кто я.

Однако Мерис потрепал особистов на Аннхелле, и гоняться за мной северянам стало труднее. Сначала они расставили ловушку, но поймали Влану, мрази криворукие. А потом…

А потом вернулся Дьюп. И с его-то паранойей северных шпионов на Юге могли зачистить так капитально, что покушения почти сошли на нет.

А Гендеп? Почему он не шёл на открытый конфликт?

Эх, не надо было убивать Душку фон Айвина руками алайцев. Надо было поймать гада, повесить его за ноги башкой вниз, а под ним костёр развести!

Я зарычал, сдерживая ярость.

Нет, даже если Имэ следил за мной втихаря, вряд ли он тот человек, что может ответить на все мои вопросы.

Но тогда — кто?

История тридцать шестая. «Кому выгодно?»

Кьясна. Эйнитская храмовая община

Память — дурной рассказчик, она любит окрашивать фактуру под цвет эмоций.

Вечер был душным, тишина надсадной. Я съел какую-то дрянь из сладкого риса за длинным столом из досок, поставленных на козлы прямо во дворе нашего дома. Отдал Пуговицу Айяне, чтобы уложила спать. Забился в дальний угол сада, где голая земля да переплетённые корни. Сел на особо нахальный корень толщиной с моё бедро, бросил перед собой на землю таблетку фумигатора на случай ночных насекомых и открыл через спецбраслет корабельный архив «Персефоны».

Архив переносил Келли. Он, со своей тщательностью, собрал всё, что было нельзя и можно. Тут были и приказы по крылу, и даже номера шифровок Мериса. Не сами шифровки, но всё-таки…

Первые «капитанские» записи были сделаны ещё на эмке. Явно моей «рукой», потому что манера Келли — суше и зануднее.

У меня же поначалу и в отчётах гуляло чувство юмора. По самому-самому началу, пока не выветрился из головы Север.

«…Стреляли восемь раз. Для эмки — более чем достаточно. Реакторы перегрелись уже после седьмого светочастотного. Слушал разнообразный мат дежурных техников. Записать не успел…»

«…Оплавился третий огневой карман. Неджела пришлось из него вырезать. Пока резали — травили анекдоты про секс с алайцами. Давно я не видел такого весёлого Неджела…»

Я вспомнил и сглотнул. Неджел вечно тупил, лез с идиотскими шутками.

Нет, не дурак он был, просто любил валять этого самого дурака. Как я на Севере. Но у меня это быстро прошло.

Не потому, что я какой-то особенно умный. Просто выбрал другой путь выживания. А мог бы остаться весёлым дураком, почему нет?

Может, мне было бы сейчас не так пакостно копаться в собственном прошлом?

Армейская лямка тугая. Один из способов уцелеть — прикинуться улыбчивым недоумком, не понимающим, где жизнь, а где смерть. Глядишь, Белая Леди поглядит, улыбнётся в ответ и пройдёт мимо.

Только в бою такие как Ано Неджел становятся серьёзными и собранными. Только в бою расслабляется вымуштрованный кем-то Дерен, а Тусекс забывает, сколько раз его хотели списать за лишний вес, пока Мерис не перекупил контракт, а Келли не смонтировал ложемент «для толстяков».

Мерис подсказал мне тогда хорошее решение — перекупать неудобных. Мне нужны были в команде боевые качества, а не удобство. Команду я себе подбирал сам, жаловаться не на кого.

Хорошие парни, регулярно выводящие меня из себя. На Ано теперь не сорвёшься…

Да я и на Дерена регулярно срываюсь, а кто знает, что будет с нами завтра? И будет ли это завтра вообще?

Понять бы, какого Хэда Дерен меня так бесит? Хороший пилот, исполнительный, умный… Иногда даже слишком.

'…Хэд бы побрал залповые генераторы. Мерис приказал, чтоб освоили. И отписался в привате, что любая имперская комиссия за такую спецтехнику с меня голову срежет.

Генераторы залпового огня запрещены ещё со времён Земли. Но их использовали в войне с хаттами, потому у нас и нашлись относительно свежие образцы — каких-то сто лет. Вот и крутись, капитан Верен. Или генераторы лопнут от старости, или тебя накроет имперская комиссия, или Мерис репу начешет. Свалю-ка я эту тему на Келли….'

Это я ещё до штрафбата писал, вернее, наговаривал, кто ж в полевых условиях руками пишет. Генераторы — это мы, значит, на Прате стояли. Тогда мне было в новинку нарушение хаттской конвенции.

«…Конфедераты казнили восемьдесят заложников, пропустили их через мясоперерабатывающий конвейер соседнего пищевого завода и раздают фарш голодающим. А мы даже объявить не можем, что эти звери творят, потому что среди голодающих конфедератов на Мах-ми полно детей и женщин. Один наш боец тоже пошёл под раздачу. Джоб принёс килограмм фарша, чтобы похоронить…»

Ага, это — тоже до штрафбата. Бойца звали Разик, вечно везде лез. Иногда нарушение приказа приводит к удивительно радикальным результатам. Иногда — наоборот: не нарушишь — пойдёшь на фарш…

А это что?..

'…700 пластейров с мясопродуктами, 4 запасных батареи.

С 12.02 по 14.02 на рейде.

20.00 — нарушение дисциплины бойцом резервного десантблока Вассерманом.

15.02. 17.34 — приказ по армаде…'

Вот тут уже точно Келли пишет, значит, меня нет. Капитан Келли ни писать, ни говорить не любит, старается покороче.

Я пробыл три месяца на труповозке, ещё декаду — в тюрьме на Прате, потом недели две на Мах-ми.

Там меня снова зачислили на эмку, уже как Гордона Пайела, ветерана эскгамского конфликта, 93-летнего капитана со многими наградами за преданную службу Империи.

Мерис решил, что этого достаточно, кинул нас на Аннхелл, где всё и завертелось по новой.

О, а вот это уже, пожалуй, это моя первая запись после штрафбата.

Я быстро пробежал глазами половину листа…

«…готовность к параду. Думал, заработаем выговор за неуставные выражения рож, но чаша сия пролетела мимо, плеснув на армейских — у них тоже были неуставные. Зато я чуть не схлопотал ренектор или ди-латор-7. Марку ракеты точно определить не сумел даже Келли, от неё почти ничего не осталось. Зато от новобранца, закрывшего меня своим телом, бойца по фамилии Ратэ, осталось примерно полтора ведра. Отправить на генетическую экспертизу хватило с избытком. Жалко мальчишку — недели не прослужил…»

Да, вот оно — первое покушение на меня.

Потом Мерис якобы выяснил, кто стрелял, отправил меня бродить по Аннхеллу, как приманку.

Я приманился туда, куда он не ожидал. Дошёл до эйнитского храма и решил проверить, что там внутри.

Эйниты мне не обрадовались, но в семью взяли.

А вечером того же дня были: заминированная лестница прямо в здании спецона и агт-патрон на площади Первого колониста, выпущенный в меня почти в упор.

Второе и третье покушение организовал начальник охраны Мериса, по крайней мере так мне сказал сам генерал.

Однако кто устроил мне рандеву с ракетой во время парада на площади Первого колониста я так и не узнал. Мерис замял эту историю.

Зато моей судьбой вдруг начал интересоваться инспектор Джастин.

Можно предположить, что после контакта с эйнитами меня «заметили» не только условные враги, но и условные контактёры. Земляне или хатты, кто их пока поймёт, но заинтересовались и прислали инспектора.

И, в общем-то, вовремя. Потому что моей крови взалкал Душка. Он же генерис фон Айвин.

На сопротивление Душка не рассчитывал. Выбрал подходящий момент, чтобы втиснуть меня под трибунал и публично утилизировать.

Капитанское сообщество утёрлось бы. Какой им был смысл меня защищать? Подобрали, понимаешь, щенка на помойке, поставили капитаном…

Меня спасли авторитет инспектора Джастина и трусость Душки. Ведь мог бы генерис и настоять на своём, капитаны поддержали бы его решение. Но Душка струсил, а я уцелел.

Потом было покушение на Влану, организованное тем же фон Айвином.

Это доказанный факт. Мне нельзя было оставлять за спиной такого врага. Но я был молод и глуп, а Мерис вообще далёк от истории с фон Айвином. Он был тогда занят операцией с подменой Дьюпа на Аннхелле. Не до меня ему было. А сам я ещё только назывался особистом — ни ума, ни опыта.

Верхушки деревьев качались от ветра, но внизу было тепло.

Мошки кружились в луче света, облизывая пространство за условным «шаром» излучения фумигатора.

Я был вкусный, домагнитку-то отключил. Почти еда.

Еда я и есть. Но сейчас уже не для всех.

Сейчас меня уже не пугает интерес к моей тушке Гендепа и нового Душки. Видал я врагов и пострашнее. Куда Душке до братца кровавого эрцога?

Вот если бы отмотать назад, то сразу по прибытию на Юг мне хватило бы и нечаянного интереса Агескела. Нити судьбы спутались бы от мимоходом брошенного взгляда. И Бездна поглотила бы меня, как песчинку.

Если ты мал, нужно думать, просчитывать ходы. Этому и учил меня Дьюп на «Аисте».

Ох, как тяжело он вздыхал, играя со мной в шашки. Ему было скучно до тошноты, но он терпеливо обновлял раз за разом фигуры на голографической доске.

Я улыбнулся, вспоминая муки командующего. Он знал, что надо.

Наверное, Дьюп и верил, что я шпион, и одновременно не верил. Логика подсказывала одно, чутьё — другое.

Но он понимал, какой трагедией это будет: если у него обычная генеральская паранойя, а глупый щенок погибнет, свалившись в первый попавшийся куст.

Я вздохнул и подул на мошек. Вот так живёшь вслепую и по наитию. Видишь только яркий свет, на который несёшься, не разбирая дороги. И ругаешь богов. А надо просто иногда думать башкой.

Сейчас-то я понимал, что врагов у меня тогда завелось не по чину. Даже Мерис не смог раскопать всех.

Из основных — правительство Аннхелла и имперский генетический департамент.

Но самое первое покушение на меня, то, что было в столице Аннхелла, на глазах у многотысячной толпы в день Первого колониста, так и осталось неразгаданным.

Мы стояли тогда лицом к горожанам, прикрывая и армию, и даже почему-то полицию.

Полисы топтались у самой сцены, хотя им положено было отделять мероприятие от толпы, а разодетые для парада армейские прятались за нашими спинами.

Почему? Ведь это они должны были украшать бутафорскими мундирами занудное мероприятие?

Их разодели во что-то историческое. Защиту туда прицепить не сумели? Иначе, какой был смысл прятать армию за спецоном в полутяжёлых доспехах?

Тогда я не знал, что будет дальше, потому решения не увидел, но сейчас сумел сложить два и полтора.

Наземная армия Аннхелла готовилась к походу в Белую Долину, чтобы почистить антикризисные запасы фермеров. С едой в столице было тогда особенно плохо, и правительство захотело прижать якобы взбунтовавшихся фермеров и заставить поделиться продуктами.

Может, поэтому командование армии было прикрыто изнутри полисами, снаружи — спецоном? Чтобы население лишний раз не нервировать? Ведь на праздник приехали и из Белой долины.

Но я-то чем насолил и кому?

Гендеп — понятно, я был для него невыясненной заразой, мутантом. И в правительстве Аннхелла тоже ещё не забыли, как, пытаясь спасти Дьюпа, мы утилизировали в подвалах под домом правительства целое стадо чиновников во главе с премьер-министром.

Я взял палочку и начал рисовать на земле. В спецбраслете была программка для составления планов, но мне хотелось вот так.

Ко мне был счёт у кабинета министров правительства Аннхелла. Это раз.

Я расчистил землю от сухих листьев и нарисовал палочку.

Но ведь в тот момент о моём возрождении из царства мёртвых там ещё не знали? Тогда кто?

Стёр палочку. Нарисовал круг, разделил его на три сектора: правительство Аннхелла, Гендеп и неопознанная ракета. Сверху подписал: Аннхелл.

Но какого Хэда было ещё кому-то желать моей смерти?

Добавил окружности рожки. Толку-то от моих рассуждений…

Да пусть Имэ подавится своими секретами! Не он же пытался меня убить. Зачем ему это?

Хэд с ней, с этой политикой.

Надо уже поспать. Забраться в постель к старшим детям. Малая и кабанчик спят теперь вместе на моей большой кровати. Если устроиться сбоку…

Сухой кашель порвал ночь. Я активировал домагнитку, схватился за станнер и… Сделал вдох, концентрируясь.

Меня здесь научили обороняться и без оружия.

Контур ментального давления вспух и столкнулся с таким же плотным и очень знакомым «давлением».

Дьюп.

Я выдохнул.

Огонёк зажигалки осветил зажатую в зубах сигарету.

— Задремал, малой? — усмехнулся Мерис.

Из темноты вышагнул Колин и сел прямо на землю. Замполич пристроился на соседнем корне.

— Как ты куришь эту дрянь? — не выдержал я.

Мерис пожал плечами.

— Все знают, что генерал спецона страдает от древних земных привычек. Зажигалки, портсигары, — он фыркнул. — А иногда и очевидные способы покушения. Всё это очень полезно. На самом деле я больше имитирую, чем курю. Да и табак фальшивый, один запах. Полезная привычка для разведчика — якобы выделяться чем-то. Не знал? — Он рассмеялся в моё вытянувшееся лицо.

— Разлетелись гости? — Я вспомнил, какой замечательный портсигар был у Мериса на алайском корабле. А как стрелял!

— Не все. Локьё переночует на крейсере и вернётся. Завтра прилетает Линнервальд, действующий регент дома Аметиста. — Генерал затянулся. — Мужик он простой, и познакомиться нам не помешает.

— Можешь присутствовать, — прочёл мои мысли Колин.

— Встреча будет семейной, Локьё не возражает против тебя, — кивнул Мерис.

— А Энрек?

— Энрек не пойдёт сам. Он уже в том возрасте, когда чужие тайны начинаешь находить лишними. Это у тебя от любопытства кошка верёвку намыливает.

— Но… — растерялся я.

Сказать хотелось многое, только не готов я был вот так, в лоб.

— Много знать — вредно, — Мерис чиркнул зажигалкой и осмотрел мои художества на земле. — Тебя это до сих пор корёжит? Я думал, что ты забыл.

— Я как кукла в ваших играх, — огрызнулся невольно.

И понял, что Имэ всё-таки сумел надавить на больную мозоль, как я ни пыжился.

— Агрессивная, надо сказать, куколка — фыркнул генерал.

— Что предлагал тебе Имэ? — спросил Колин в лоб.

— Не знаю, — нахмурился я. — Тайны хотел раскрыть. Могу только отчитаться, куда я его послал.

— Жаль. Врага иногда бывает полезно выслушать.

— Но я же не знал, что надо!

Вышло громко. Колин качнул головой, шум его всегда раздражал.

— Не кричи. Я знаю, что интригана из тебя не выйдет.

— Но ведь можно было предупредить, сказать, чтобы я послушал его? Нельзя же всё время вслепую!

— А зачем тебе знать? Не знать — легче. — Голос друга был ровным, а выражения глаз я не мог разглядеть во тьме, но сердце отреагировало вдруг, заныло.

— Не скажи… — я поморщился, разгоняя по венам боль. Пришлось концентрироваться на дыхании — защемило прилично. Ещё пару лет назад я вообще не знал сердечной боли. Первый раз было с Вланой… — Если бы я был в курсе, как вести себя с тем же Имэ…

— И что? — перебил Колин.

С ним было тяжело рядом в такие моменты. Я не понимал его, но напряжение всё равно давило как пресс.

О чём он думал сейчас? Что тревожило его в моих простых и понятных словах? Словно бы я не просто сказал глупость, почти преступление совершил.

— Ну, хорошо, — кивнул он, и стальной стержень растаял у меня в крови. — Допустим, ты будешь знать нечто, прежде чем примешь решение. Подумай, легче тебе станет от знания, что если тебя убьют в течение двух следующих месяцев, мир на Юге продержится долго? А если убьют через год-два, то война вспыхнет в самое ближайшее время? Ну? — Глаза его по-звериному блеснули в темноте. — Легче?

— Как это? — растерялся я. — То есть… Если я умру сейчас?.. Получается, мне срочно нужно пойти повеситься?

— Я пошутил, забудь, — отрезал Колин. — Просто знание бывает разным. Чаще — ненужным тому, кто всё равно не сможет его вынести.

И опять что-то зазвенело в груди, как натянувшаяся струна. Я медленно выдохнул и вдохнул, боль извернулась и затаилась гадюкой.

Я не поверил, что Дьюп пошутил про два месяца.

— Да никто за тобой не охотился, — влез Мерис. — Поначалу. Разве что Гендепу немного чесалось, но обыкновенно так чесалось, планово. Все привыкли, что генетики перестраховываются.

Похоже, он пытался отвлечь меня от неприятного разговора про смерть.

— А ракета на Аннхелле в день Первого колониста? — спросил я.

Говорить с Колином на тему нужности и ненужности знания не было сил. Раздражаясь, он здорово «давил» и выматывал меня в считанные минуты.

Впрочем, не только меня. Этот грех я знавал за ним ещё с Северного крыла. На «Аисте» никто не спорил с «сержантом Макловски», шарахались даже самые занудливые капралы.

— А с чего ты взял, что стреляли в тебя? — Мерис раздавил сигарету, но не полез за новой. Устал отыгрывать привычку? — Чиновники так не мстят. Опознай тебя кто-то из министерства как воскресшего преступника, расстрелявшего заложников в подвалах под домом Правительства, арестовали бы тут же. И не факт, что я сумел бы тебя отмазать.

Я кивнул. Да, если бы взяли прямо на площади…

— А в кого же тогда стреляли?

История тридцать шестая. «Кому выгодно?» (окончание)

Кьясна. Эйнитская храмовая община

— Стреляли, скорее всего, в генерала наземной армии Аннхелла Го Ван-Меера. Известный был мародёр и мерзавец. Повстанцы наводили на него, но твоя двухметровая туша в доспехах могла притянуть ракету. Эта пластиковая дрянь отреагировала на домагнитку и рванула.

— Но, подожди… Были же потом разведданные? И Джоб?

— Парнишка твой? Да я сам эту дезу запустил в городе. Самомнение у тебя хромало после штрафбата. А тут у тебя появился шанс стать личным врагом министерства. Я ж не предполагал, что будут ещё два покушения. Хотел тебя немного встряхнуть. Но дальше ты уже сам напорол. Когда ты вошёл в эйнитский храм, мой начальник охраны и по совместительству шпион фон Айвина, следивший за тобой (о чём я знал), получил приказ немедленно тебя убрать (о чём я не знал). Фон Айвин до этого случая не проявлял особенной прыти. Мы знали, что за тобой следят, но карты в открытую предъявлять — это не для Юга. Это на Севере тебя могли арестовать, чтобы пощупать поближе, а на Юге — другие нравы. Генерис тихо тащил тебя за хвост, я с удовольствием наблюдал за его агентурой, придерживая кого надо возле себя. А потом твой визит в Храм сломал ему все планы. Похоже, в Гендепе здорово испугались, что за тварь получится из тебя на выходе. Да я и сам в какой-то момент готов был тебя изолировать, а может, даже на «консервы» пустить…

«Консервами» называли замороженные тела больных или социально опасных преступников.

Мерис, поймав мой взгляд, пожал плечами: мол, ты сам хотел «правды», а на тот момент это она и была.

Я понимал уже про «тот момент». Но понимал умом, не душой.

Да, правда — конкретна. Но уж больно она иногда неприятная.

— …Узнав про растяжку в здании спецона, — продолжал Мерис, — я сразу послал за начальником охраны. Он, разумеется, успел смыться. Пришлось опять выпускать тебя и ловить на живца. Осёл клюнул, но больно рьяно. И там ты действительно сам себя спас. Ведь мозг этого дурака был технически подчинён Гендепу. Мы его выпотрошили потом и узнали, что под черепом поработал хирург. И вот тогда мы с Колином кое-что поняли про Север. Мутантов по южному типу у них не было, но контроля за психикой Гендепу очень хотелось. Несмотря на собственные запреты, его штукари взялись за вживление в мозг имплантов.

Я поднял глаза на Мериса:

— А ты?

— А что я? — он пожал плечами. — Мне надо делать свою работу. А как я её сделаю — только мой вопрос. Думаю, на Севере рассуждают так же. Ты себя пожалел, когда в храм полез?

Я мотнул головой.

— Ну и вот… — хмыкнул Мерис. — Ну, а когда ты объявился после Белой Долины — тут уже стреляли только в тебя, заслужил. Удовлетворён?

— Значит, Гендеп сам проводит на людях опыты, которые запрещает… — Это была ещё одна неприятная правда.

Мерис пожал плечами, мол, а ты как хотел?

Я невольно посмотрел на браслет: не шляется ли рядом кто-нибудь лишний?

Ну и дела…

— Контроль и власть развращают, чего тут странного? — Мерис коснулся виска.

Похоже, рядом были его разведчики, и он тоже исследовал сейчас вопрос конфиденциальности нашего разговора.

Я уставился на генерала Мериса так, словно увидел его впервые.

Да, я давно подозревал, что он балуется мозговыми имплантами, иначе бы ему не выжить рядом с такими, как я или Дьюп. Тут или мутировавшие мозги, или улучшенные. Но…

Подозревать — это не так интересно. А вот знать наверняка…

Вот так же начиналась когда-то цивилизация хаттов — мозговые импланты, чипы, процессоры, искусственные нейроны…

А я-то Хэд знает где ищу этих хаттов, а они — курят тут, понимаешь, природу засоряют.

— Что же у нас за мир?.. — прорычал я шёпотом.

Хотелось заматериться на весь сад, но община спала, и вряд ли вообще стоило тут орать.

Наверное, всё было ещё хуже. Так плохо, как мне и не понять. Ведь эйниты сделали то, чего они никогда не делали. Вмешались в причинность.

Тоо погиб. И Айяна даже не посмотрела на меня косо, хоть от этого и было больно вдвойне.

— Мир как мир, — скривил губы Колин. — Не хуже любого другого, а где-то и лучше.

— Где — лучше⁈ — сорвалось с губ. — Сколько лет я на Юге, и всё время мы боремся сами с собой, со своей Империей, со своим законом! — Я сбавил тон, понимая, что сейчас закричу. — Или я один такой тупой и ни во что не врубаюсь?

— С чего бы — тупой? — Лендслер подобрал палочку и дорисовал моей «рожице» ручки и ножки. — Тот, кто говорит, что понял всё — не стоит затраченного на него времени. Когда-то я думал, что знаю, как устроен мир, но это естественно от семнадцати лет и примерно до тридцати. После такое проходит. И чем больше узнаёшь мир — тем бескрайнее бездна вокруг тебя и внутри. Но тебе я, наверное, могу ответить на некоторые вопросы. Только — зачем это тебе?

Глаза его по-звериному сверкнули в темноте.

— Не знаю. Знал бы — сказал. Но я вижу, что иду каким-то другим путём. Меня тянет не к играм в войну и власть. Я хочу, чтобы вы были моей семьёй. Чтобы мы могли жить нормально, как люди.

Колин улыбнулся и пририсовал к моему ещё одного человечка.

Протянул:

— Лю-юди… Тебе повезло в юности — у тебя была только одна ссора с отцом, — сказал он тихо. — А может быть, кто-то другой ещё раньше научил тебя прощать. Меня же воспитали хайборы. Они преданнее людей, и я не способен прощать людские слабости.

— Хайборы не заводят семью?

— Напротив, они живут большими семьями, не изгоняя даже агрессивных молодых самцов. Подростки уходят сами, в поисках своего мира и своей самки. Взрослые самцы очень привязаны к детёнышам, и самка у них чаще всего только одна…

Колин помолчал.

Я боялся дышать. Он так долго не говорил со мной, что я забыл, как каждое его слово холодом отдаётся за грудиной.

Всё, о чём он со мной говорил, тревожило, но и завораживало меня. Это было больно — идти за его словами. Всегда.

— Мне не сравнялось даже пятнадцати, когда я нашёл самца-подростка, попавшего в капкан, — продолжал Колин. — На Тайэ иногда садятся браконьеры. У хайборов тонкий нюх, и семьи крепко связаны ментальными узами. Но этот молодой ушёл далеко от своей семьи, а капкан был таким старым, что зима съела запах. Я нашёл его случайно, выискивая по весне новый путь через перевал. Он страшно отощал, лапа начала гнить, хоть кость и осталась целой. До дома было не дотащить, и я остался с ним в горах. Моя связь с самцом-подростком вышла немного иной, чем у тех, кто жил вместе со мной в Цитадели. Обычно запечатление происходит с половозрелым самцом в момент, когда он максимально расположен к контактам, ищет новые места для охоты и подругу. Так хайбор обретает и друзей-покровителей — людей. Но мой парень был юн и болен, он ещё рос, и я разделил с ним страдания, мечты, надежды. Я поил его изо рта, жевал ему мясо, кормил с рук. Я вылизывал ему лапу, аптечку держал тогда в беспорядке и ничего подходящего не нашлось. И он тоже отдал мне всего себя, стал прорастать сквозь меня, отыскивая путь в тумане человеческого сознания. Если бы он не нашёл пути, я бы, наверное, умер вместе с ним. Но он нашёл. После мы вместе искали самку, я пережил с ним его любовь. Я думал, что понял тогда, что такое любовь, семья, верность.

Колин помолчал, вспоминая.

— В Цитадель я вернулся спустя два года. Обычно мужчины бродят со своей стаей, какая бы она ни была, одну долгую тайянскую весну. Я пережил с хайборами две длинных зимы. Меня не ждали уже. Среди нас есть те, кто остаются в горах навсегда. Но я вернулся. Диким и полагающим, что мир мой познан, и я знаю, как жить дальше. Мой друг научился всему, чему может научиться взрослый кот, обрёл то, что было ему положено. А я вернулся, чтобы познать всё доступное мне людское. Я ждал верности и преданности, сражений и любви. Настоящей любви, готовой поглотить тебя всего. Отец пытался разбудить во мне человека, но я любил вместе с хайборами. И я был готов любить только так, как полагал должным. Познавать жизнь, бросая, как и они, всё, что становится мёртвым. Я… Поругался с отцом, улетел в университетский город Содружества, поступил сразу на все факультеты, на какие смог. Влюбился в самовлюблённую дуру, но влюбился не как человек, как зверь… Я был готов сдвинуть горы…

Колин закрыл глаза.

Мерис издевался над зажигалкой, превращая её то в нож, то в голопроектор.

История про хайборов не обрадовала его. Колин не был любителем поговорить, и Мерис ничего хорошего не находил в приступах его откровенности.

Лендслер почуял напряжение замполича. Он открыл глаза и улыбнулся ему:

— Нет, Виллим, ничего особенного я не задумал. Наверное, выпил лишнего. Ты же знаешь, звери не должны пить, но сегодня я не мог отказаться.

Я пожал плечами: Энрек вон напивается — и нормально. Или опасность вот в этой неожиданной откровенности?

Дьюп потёр пальцами виски и прочёл на память. Он очень давно не читал мне стихов.

Научись уже умирать, мальчик,

Закрывать глаза на свою усталость.

На то, как грубо ты сделан

Топором без стамески.

Знай, знай своё место.

И заранее запиши адрес:

Рéки вскрывают продольно,

Против течения крови;

Слов не вымарать сказанных,

Входя в глаза за слезами;

И на мир смотреть привыкай не глазами,

Только сердцем, его стечением боли.

И не спрашивай, все ответы известны.

Ты мешал себе плыть, разводя руками.

Отойди — тону. Слишком мало места.

Только пеною против теченья вскипает память.

* * *

К утру разговор в саду стёрся из памяти совершенно.

Я помнил его, пока погружался в тёмную воду сна, помнил во сне, но вынырнул на рассвете, и новый день выплеснул прошлое.

Открыл глаза: деревянные стены, широкая кровать. Пуговица и маленький Энджелин спали у стенки так крепко обнявшись, словно боялись, что я кого-нибудь заберу с собой.

Пуговица постоянно просилась на «Персефону». Пилоты сажали её в «двойку», катали над храмовым садом. Но в космос я малую тащить не решался. Рано ещё.

Сел в постели. Уснул я вчера так поздно, что больше всего хотелось доспать, но в кухне уже слышался гул голосов. Женщины готовили завтрак. Значит, скоро и так поднимут.

Я вспомнил, что у Айяны остался ночевать Дьюп, а может, даже и Мерис где-то поблизости зависал. Потому что завтрак планировался с ними двумя, Локьё и Линнервальдом, новым регентом дома Аметиста.

Линнервальд не мечтал о регентстве. Энрек жаловался мне, что мужика пришлось уговаривать.

Его линия была из самых древних, но занимался Линнервальд медициной, и все знали, что власть он не любит и наследнику её передаст без проблем.

Имэ напугал многих. Дому Аметиста захотелось взять паузу и удалить от власти слишком охочих до этой продажной девки.

Ну, вот и посмотрю на нового регента, это будет забавно. Раз уж я так глубоко влез в дела Аметиста, проинспектирую и этот вопрос.

Я зевнул и взялся шипеть в браслет на Келли, велев ему отпустить отдыхать всех, кого можно, да и самому валить, оставив на хозяйстве Гармана или Млича. Пусть кубик кинут. Кому не повезёт, пусть тот и…

Я старался говорить тихо, но Пуговица проснулась, перебралась через меня, сама вытянула из-под кровати горшок, а потом ещё и кабанчика разбудила и на горшок усадила.

Малая была близка к тому, чтобы стать почтенной трёхлетней крохой, и самостоятельность из неё так и фонтанировала: меня тоже едва не усадили на этот же самый горшок.

Хотел активировать малышне давно закачанный на браслет мультик, но оказалось, что у Пуговицы была «миссия». Мне во сне снились кошмары, ей — страдающие собачки.

Из-за похорон и обилия чужаков Кьё и Кая заперли в сарае. Не хотелось, чтобы собаки покусали кого-нибудь или пострадали сами.

Детей это вчера огорчило гораздо больше похорон, и, кое-как одевшись, они побежали спасать несчастных животных.

А заодно и просто слиняли. Иначе заставят завтракать и умываться.

Мне не умываться было нельзя. Завтрак, похоже, накрыли в единственной в доме Айяны комнате для гостей: гул голосов переместился туда.

Я быстро привёл себя в приличный вид, надел чистую рубашку из своего «местного» запаса, ввалился в гостевую, не ожидая подвоха, выхватил боковым зрением незнакомое лицо. И…

Словно уловив щелчок предохранителя, замер в дверях.

Линнервальд сидел слева от двери. Боком ко мне. Я мог оценить только его точёный профиль и позу, но мне этого хватило.

Нет, внешне всё было нормально. Большая светлая комната, мрачный, но спокойный Колин, Мерис, изучающий тропинку за окном.

Локьё ещё не прилетел с «Леденящего», понял я. Они его ждут. Наши и высокий крепкий блондин в цветах Аметиста.

Он был выше развалившегося рядом Колина, то есть ростом вроде меня, широкоплеч, с коротко стриженными светлыми волосами, с чуть более худым, чем у меня, скуластым лицом.

Услышав шаги, он развернулся всем корпусом и уставился на меня.

Я коснулся ладонью бедра — широкая рубашка скрывала станнер. Пальцы привычно нащупали оружие.

Линнервальду можно было бы дать лет сорок, но возраст знати на Экзотике — большой обман. В Высоких Домах перерожденные почти все.

Это было ерундой. Всё было ерундой, кроме самого простого — Линнервальд оказался похож на меня больше, чем Брен.

А ещё он…

Я стоял в дверях и не мог заставить себя шагнуть в комнату, хоть по правилам этих земель мне полагалось здороваться первым.

— Отставить торчать столбом, капитан! — рявкнул Мерис. — Садись!

Линнервальд указал мне на свободное кресло справа.

Все внутренности встали у меня колом. То, как он смотрел на меня, как поворачивал голову…

Это же… Это…

— Капитан Гордон Пайел, в быту — Агжей Верен, — представил меня Мерис. — Между своими можно называть просто Аг. Если не покусает, конечно. Он у нас слегка нервный в силу нежного возраста. Несовершеннолетних во взрослые компании брать не принято, но тут уж… так вышло.

— Абэ, капитан Верен, — зелёные, как у меня, глаза смотрели с оценивающим прищуром. — Я регент дома Паска, аттерахатт Эльген Реге Линнервальд. Ты можешь называть меня Реге.

Аттера… хатт!

Я усилием воли убрал руку со станнера.

Это лицо было во всех головидео о хаттской войне. И оно же — на пропагандистских голотипах — растяжках и уличных плакатах.

Это было лицо первого учёного, пересадившего живой мозг в искусственное тело. Лицо Этьенна Лефевра.

Механические тела — заслуга многих учёных, но в симбиозе он был первым и «хаттской мордой» называли именно его.

Это было смешно. Лефевр не мог знать, куда приведёт это открытие. К моменту войны с хаттами даже кости его истлели. Он был родом с Земли.

Мальчишкой я не мог быть похож на него, а вот в учебке сокурсники уже иногда дёргались.

Я не понимал тогда. Вот только теперь, увидев не замершее лицо в зеркале, а сумму его мимических движений…

— Сообразительный, когда не надо, — подвёл итог Мерис. — А на себя-то давно смотрел?

— Да я кто угодно, только не!.. — я осёкся и закрыл рот.

Я вырос на далёкой планете фермеров. Пропаганда не так уж сильно на меня повлияла. А здесь, на Экзотике, таких плакатов я не видел совсем.

Теперь понятно почему. Тут таких рож…

Локьё тоже слегка напоминал Лефевра. Просто не так явно, чтобы меня осенило. И даже в чертах у Энрека было что-то похожее…

Я потряс головой и шагнул в гостевую.

— Прошу извинить, рефлексы!

Линнервальд не стал играть в оскорблённого. Он смеялся.

Улыбался и Мерис. Только Колин, насупив брови, думал о чём-то своём. Но это было обычным делом, мне к его мрачности не привыкать.

Я прошёл и сел рядом с Виллимом, подальше от Линнервальда. Места за большим столом, покрытым белой скатертью, было достаточно.

Мда… Ну, теперь хоть понятно, почему от меня даже в штрафбате шарахались. А Душка-то как зеленел. Вот он-то мог меня ещё на ферме высмотреть. И доложить мог в Гендеп, скотина такая.

Дьюп, увидев меня на «Аисте», наверно, вот так же схватился за оружие.

У нас с Линнервальдом были похожи не только черты, но и скупая пластика движений, прищур зелёных глаз, манера улыбаться.

Как же меня ещё на Севере не пришили? Гендеп-то как разленился… Совсем мух не ловит.

Из кухни запахло горячими булочками с ореховым маслом. В желудке нетерпеливо булькнуло, видно там утопилась от голода последняя мышь. Я ж нормально когда ел? А правда — когда?

Ладно. Если мне дадут булочек с яичницей, то Хэд с ними, с хаттами.

Аттерахатт, надо же. Доктор медицины. Никогда бы не подумал. Значит, хатт — это медик? То-то я медиков не люблю…

— Хорошая нервная система, — сказал регенту Мерис. — До сих пор хоть гвозди забивай.

— Наверное, придётся, — пошутил Линнервальд. — Когда пытать будем. Дядю.

В этот момент Айяна внесла булочки, и смысл этой фразы я ухватил не враз.

— В смысле? — спросил, уложив на свою тарелку самые поджаристые и крутобокие булки, начинённые глазуньей.

— Темнит он, думаю, про твою родословную, — прищурился Линнервальд. Губы его подрагивали от сдерживаемого смеха. — Хоть и складно врёт про Гендеп, но слишком малы шансы, что всё так и было. Не мог дядя не знать хотя бы примерно, где вылупится такая кроказябра, как ты.

Он посмотрел, как я мажу булочку маслом и обернулся к Дьюпу:

— А отпуск у вас в армии существует?

Командующий нахмурился. Он не любил, когда его выбивают из мыслей.

— Да он и так бездельничает, — выручил Дьюпа Мерис.

— А почему у него такой больной и измученный вид? — поинтересовался регент.

Я чуть булочкой не подавился:

— Кормить надо потому что!

Колин посмотрел на меня и покачал головой. И что-то быстро сказал регенту по-экзотиански.

Да сколько уже можно играть моей головой втёмную!

История тридцать седьмая. «Сон разума»

Кьясна. Эйнитская храмовая община

Мне снилось, что я умираю. Это оказалось совсем не больно, только жалко было потерять тонкий луч рассеянного света, падающий на лицо.

Я лежал на камне. Это был холодный сырой камень из пещеры ворлоков, острый, перемешанный с ледяной крошкой.

Очень хотелось пить: пересохшие губы спеклись в одну общую корку.

Колин сидел рядом. Он перезаряжал оружие, похожее на огнестрел. Древний такой массивный ствол.

Он спросил:

— Пора?

Свет ответил за меня, смещаясь с моего лица. Без него я уже ничего не видел.

— Если готов, то запомни: не надо придумывать своих «лучших» законов, чтобы тебя не взяли потом этими же законами. Понял?

Я дёрнул головой, остального тела уже не было.

— Просто запомни. Подрастёшь — поймёшь.

— Дьюп… — губы лопнули, разодрали болезненную преграду. — Колин… Я не подрасту уже.

— Подрастёшь, — сказал он уверенно. — Только помни про законы. Не придумывай. И не вздумай жить по придуманным кем-то. Закон есть вне нас. Закрой глаза. Небытие — только сон. Сон пройдёт, и ты проснёшься.

Я и в самом деле проснулся.

Осторожно вытащил руку из-под сладко сопящей Пуговицы, вышел во двор.

Солнце висело высоко-высоко над храмовым садом. Ну вот какой идиот спит после полудня, а?

Я нашёл бочку с дождевой водой на задах дома Айяны и пил, пил, опустив в воду лицо: сон высушил меня до самого дна.

Бочка была здоровенная и доставала мне до груди. Воду из неё не пили, только умывались и поливали цветы, но я решил, что много грязи туда вряд ли нападало.

Было так тошно от этого странного сна, что, напившись, я погрузил в бочку голову и задержал дыхание, пока искры не ударили в мозг.

Он сказал два месяца? За два месяца я должен погибнуть?

Вытащил голову. Отжал волосы.

Подошла Кьё и поставила на меня лапы, интересуясь, не желает ли хозяин умыться ещё и языком?

Хозяин не желал.

Хромая приплёлся Кай. Дети его совсем заездили, и он, жалуясь, демонстративно припадал на левую заднюю лапу. Лапу я осмотрел, она не болела. Но пёс заранее прикидывался больным. Для конспирации.

Я потрепал Кая за уши, успокаивая.

Вспомнил, что утро прошло крайне «продуктивно» — мы завтракали и ждали Локьё.

Колин молчал, Мерис поглядывал на дверь, только хвостом в ожидании не постукивал. Зато Линнервальд оказался мужиком контактным и безо всех этих экзотианских ужимок.

Он спросил, о чём мы говорили с Имэ, начал было расспрашивать меня про детство и про мою родную планету. Но тут явился Локьё, притащил с собой надутого сноба из своего дома, разодетого, словно ёлка в День колонизации, и меня выгнали.

Я ушёл, конечно. Встал на крыльце, обнял косяк и размышлял, а не плюнуть ли на этикет? Что ещё мне мешало подслушать, о чём говорят в гостевой?

Пока я прикидывал, куда лучше забраться — в кусты под окном или на чердак, Линнервальд вышел на крыльцо.

— Давай-ка побеседуем, как племянник с дядей, по-простому? — предложил он и повёл меня в сад.

Там регент сел напротив меня и, разумеется, принялся допрашивать. Я и не помнил столько о своём детстве, сколько он из меня вытянул.

Родня, местность, привычки, страхи, радости, сны. Мои и окружающих. Особенно регента интересовал покойный Душка — Клэбэ фон Айвин.

Линнервальд выспрашивал о поместье фон Айвинов, которое располагалось рядом с нашей фермой. Как и где мы встречались, сколько раз я видел старшего фон Айвина, сколько — младшего?

Пропуская мимо ушей мои невнятные ответы, он снова и снова задавал вопросы, меняя порядок, словесный антураж, делая отступления на другие темы, но неизменно возвращаясь к узловым точкам.

Разговор мне здорово надоел, я мотал головой, как лошадь, которую достают мухи, но вырваться от регента умения не имел: тот удерживал моё сознание мягко, но плотно, не оставляя никакой свободы манёвра.

— Насколько далеко было поместье от вашей фермы?

— Километров десять-двенадцать.

— Десять или двенадцать?

— Не помню.

— Десять с половиной? Больше?

— Возможно.

— Одиннадцать?

— Да… Нет. Нет, больше. Подростком я ходил не меньше шести-семи кэмэ в час, мы измеряли в школе. До поместья идти было почти два часа. У отца как-то сломался электрокар, и он посылал меня пешком, передать какие-то бумаги в конверте. Был сырой сезон, хуги откочевали. А другой опасности у нас нет. Хуги — такие твари летучие. Они…

— Ты разговаривал со старшим фон Айвином? — перебил регент. Отвлекаться от темы заданного вопроса он позволял только себе.

— Конечно, я же возил туда мясо и молоко.

— О чём вы говорили?

— Обычно я отдавал продукты кухарке, но иногда он выходил и спрашивал, здоров ли отец. Я отвечал, что здоров.

— Ещё о чём?

— Ещё о погоде, об урожае.

— Он расспрашивал тебя о твоей жизни, играх, интересах?

— Не помню, кажется, нет.

— Задавал личные вопросы?

— Один раз он меня спросил, нравится ли мне в школе, и когда я не нашёлся, что ответить — засмеялся.

— Тебе нравилось?

— Нет.

— Это было почему-либо странно?

— Пожалуй, да. Одноклассникам нравилось. Бывали нелюбимые предметы, но мало кто не выносил школу вообще.

— А кто именно НЕ выносил? — Линнервальд прилипал к любой мелочи, как свежая сосновая смола.

Я щелчком сбил с кителя соринку.

— Ну, не знаю, наверное, откровенно асоциальные ребята. Из нашего класса забрали одного в соцприёмник, но я плохо был с ним знаком. Мы все приезжали в школу издалека, с разных ферм, хорошо знали друг друга только те, кто жил в городском интернате. Но на нашей ферме было много малышни: я, Брен, две двоюродные сестры… И отец возил нас в школу каждый день. У него был старый кар, иногда он ломался и мы занимались по сети, через дэп. Отец всё время бурчал, что лучше бы мы жили при интернате. Но…

— Что ты вспомнил? — оживился Линнервальд.

Я вздохнул. Разговор был похож на переливание крови от одного вампира другому.

— Как-то отец посетовал за завтраком, что утомительно возить нас каждый раз, можно было бы оставлять в интернате хотя бы до выходных, но мама шикнула на него и сказала, что цены на продукты неустойчивы, а поездки — это его долговременный кредит. Тогда я подумал, что она имеет в виду наше образование…

— А сейчас ты что подумал?

— А сейчас вспомнил, что и старший фон Айвин как-то намекал в разговоре на эти поездки в школу. Мне почему-то показалось сейчас… — Я замялся.

— Что это он платил твоему отцу за то, чтобы вас возили в школу? — спросил Линнервальд, сдерживая улыбку.

— Ну, вроде того, хоть и звучит это странно.

Я нахмурился: воспоминание засело, царапая, но не поддаваясь.

— А что в этом странного? — Линнервальд показал белоснежную полоску зубов. — Фон Айвин-старший являлся давним агентом нашего любимого дядюшки, и был приставлен наблюдать за тобой, заботиться, не привлекая внимания. Утилизаторская система образования и без того тяжела для людей с неотягощённым геномом, он делал всё, чтобы ты больше времени проводил на ферме.

— Как это⁈ — растерялся я. Вот это, называется, поговорили! — Какого вдруг Хэда обо мне заботился фон Айвин⁈ Что значит — с неотягощённым⁈

— Империя слишком долго шла по пути искусственного отбора членов своего сообщества, — сдержанно рассмеялся моему недоумению регент. — Они отбрасывали варианты генетического разнообразия, раз за разом отбирая простых, понятных и послушных членов. Таких, как большинство твоих бойцов: исполнительных, честных, аккуратных, а главное, подчиняющихся старшему по званию, потому что «так надо». Твой геном иной, у тебя было больше вариаций возможных форм поведения. Скорее всего, это то, что называют сбоем системы, случайностью. Но и родство с Домом Аметиста тоже сыграло свою роль.

Линнервальд посмотрел на Ареду, висящую в небе, как сияющий шарик.

Я ощутил усталость. Он пытал меня часа два, но вымотался я так, словно не спал несколько суток.

— Иди, — кивнул регент, не поворачивая головы. — Отдыхай. Я позабочусь о том, чтобы оформить все бумаги в ближайшие два месяца.

Опять два месяца.

— Какие бу…? — растерялся я окончательно.

— Как бы там ни было, твоя кровь родственна нашему дому. Я буду настаивать на узаконивании твоей генетической линии и официальном введении тебя в Дом. Это не даст тебе прав наследования, но интерес к твоим генам Имэ, скорее всего, потеряет. Ему нужен конструктор для опытов, а не внесённый в реестр вариант генома.

Я помолчал, переваривая.

Потом осторожно спросил:

— Но как же фон Айвин мог быть шпионом Гендепа, если он был шпионом Имэ?

— Старший фон Айвин, скорее всего, был чем-то обязан уважаемому дяде, а младший… — Регент помедлил, сдвинул брови, демонстрируя нежелание продолжать тему, но ответил: — Младший был, видимо, разоблачён вместе с отцом, и спас свою жизнь путём обновления хозяина. Потому он и ненавидел тебя. Считал, что ты сломал отцу карьеру.

Я поморщился, и Линнервальд покачал головой:

— Не суди строго, мальчик. И… Иди-ка поспи!

Регент поднялся. Видя, что ноги мои тяжелеют всё больше, а глаза закрываются, протянул руку.

Так он и довёл меня до дома Айяны — как ребёнка, за руку.

Спал я поначалу крепко, но пришли дети, улеглись на меня, и я проснулся. Да и вообще я плохо сплю при дневном свете.

Два месяца…

Почему и Колин, и Линнервальд говорили именно о двух месяцах?

Я потряс мокрой головой, прогоняя остатки сонного оцепенения. Так или иначе, но и два месяца тоже нужно суметь прожить.

Поднял глаза и увидел на полянке возле клумбы Лиину с корзиной детского белья. Выстирала она его, разумеется, не руками, но дезинфицировать предпочитала ультрафиолетом.

Лиину отселили на время этих «домашних саммитов», но вешать бельё она пришла на любимое место.

Солнце засияло ореолом вокруг пушистой, чуть рыжеватой головки, когда она потянулась вверх, пришпиливая к верёвке детские рубашки и трусики.

Я вытер рукавом лицо и залюбовался девушкой.

Спрятавшись за углом дома, я наблюдал, как Лиина сгибается и распрямляется над корзиной с мокрым бельём. Как поднимается её грудь, натягивая тонкое платье…

Странно было ощущать себя подглядывающим мальчишкой. Таким, кто сам не понимает ещё, чего он хочет. Но я-то — понимал?

Я помнил её маленькие грудки, её шёлковую кожу. Словно и не она скользила по моему телу, а дождевые капли растекались по груди и бёдрам.

Лиина была такой настоящей: сильной и слабой, скованной, но открывающейся на каждое движение, узкой, но не боящейся измениться.

Я сам не заметил, как закусил до боли губу и…

— Разрешите обратиться, господин капитан!

Ничто не может спасти идиота, рявкнувшего вот так над ухом, кроме многолетней солдатской выучки.

Тут главное сдержать рефлексы и не ударить сразу.

Я облизал прокушенную губу и, досчитав до десяти, обернулся.

Это был Брен, кто же ещё. Я старательно избегал его, и вот свершилось.

Губу щипало. Я сорвал листок придорожника. Пожевал. Сплюнул горький зелёный сок.

Брен побледнел до синевы и дышал, как загнанная лошадь. По шее он не получил, рефлексы-то я сдержал. Но тень взметнулась во мне, и братишке врезало по мозгам.

А вот не надо подкрадываться к замечтавшемуся начальству.

Я сделал над собой усилие и улыбнулся. Брен не оценил — он с сипением глотал воздух.

Не привык, понимаешь, к болезненности перемен настроения своего новоиспечённого капитана, не понимал, чем взбесил.

Оттого он и не узнавал меня. Его «Агжей» был простым и понятным местечковым сумасбродом и драчуном. А я теперь монстр даже по меркам Экзотики.

Резкий, непредсказуемый, болезненный при перепадах настроения, сильный своей неучёностью и отсутствием корысти. Грата.

Эх, братец… Я отдал тебе то, что мог хотеть сам, чего тебе ещё от меня надо?

Брен силился раскрыть рот, борясь с тем давящим ощущением, которое я когда-то ловил от Дьюпа.

Только на Юге я узнал, что истники называют это «пресс». Давление чужого эго. Пренеприятная штука, пока не привыкнешь.

Ну, давай же, щенок? Что ты боишься спросить? Страшный я, да?

— Долго смотреть будешь, боец? — Я искоса глянул на клумбу.

Женская фигурка исчезла, словно птица, спугнутая выстрелом. Интересно, у Лиины есть крылья, если она способна вот так, как птица?..

— Господин капитан, не могли бы… Бы вы… Вы…бы…

Я обернулся к Брену, и даже эта словесная икота иссякла.

Пришлось замкнуть ярость, крутануть её, рассеивая и освобождая мозг. Иначе мы тут до ночи протелимся.

— Спрашивай! — буркнул я, как это делал обычно Колин: одновременно с разрешением говорить, словно бы захлопывая дверь перед моим любопытным носом.

— Господин капитан… — Брен переминался с ноги на ногу, решив вытоптать на задах дома весь газон. — Р-разрешите…

Он во всю изображал любителя устава — вытянулся и жрал меня глазами (и как не подавится?). Только ноги не могли устоять на месте.

Вот рявкну сейчас, и кто-то штаны намочит. И поделом. Не надо ко мне подкрадываться!

Но я снова сдержался и выдавил:

— Разрешаю.

— Я, господин капитан… То есть… разрешите узнать, чем я провинился⁈

Всё. Он выдохнул и весь словно ослаб. Значит, это и был тот вопрос, который привёл его сюда.

Провинился? Что вдруг за блажь?

Я демонстративно пожал плечами:

— По моей информации, ничем особенным, кроме идиотских вопросов не вовремя, вы за последнее время не отличились. Что у вас за проблемы?

Брен захлопал ресницами: он силился понять мою фразу и не мог.

Что там говорил Линнервальд? Исполнительные и тупые? Отвага и слабоумие?

Я вздохнул и переформулировал вопрос:

— Почему вы полагаете, что провинились?

Парень просветлел лицом.

— Капитан Келли сообщил, что моё наказание на Кьясне продлено на условные две недели. — Брен замялся, но всё-таки решил продолжать, потому что всё это время я усиленно делал доброе лицо и преуспел. — Господин капитан, я понимаю, что не имел права вступать в контакт с населением Джанги, тем более оказывать кому-либо медицинскую помощь. Но я наказан здесь достаточно. Жизнь при храме… она…. — Брен снова взглянул мне в лицо, и, поощряемый моей улыбкой, выпалил: —…Она ужасающа! Эти люди совсем ничего не знают о нормах поведения в социуме, господин капитан! Они ведут себя странно, говорят странные вещи. Они целуются у всех на виду, говорят, что морали совсем никакой нет!.. — Брен старательно хлопал ресницами. — Да и водиться с детьми я не умею. Это мука, господин капитан. Если вы считаете, что я недостаточно наказан за самодеятельность…

Я завис.

Поднял голову.

Птица опять появилась за клумбой, теперь уже без корзины.

Я плохо, очень плохо читаю по женским лицам. Могу более-менее определять страх, гнев, удивление…

Но сейчас я, кажется, не ошибался. Лиина смотрела на меня так, что я даже качнулся ей навстречу.

Боги беспамятные! Я дурак, кретин, идиот!

— Господин капитан?..

— С тобой я потом поговорю!

Брен отшатнулся, а я перемахнул бочку, потом клумбу и застыл в шаге от подавшихся ко мне острых грудок.

Этот последний шаг она сделала сама.

Ткань была такой тонкой, что скоро я вообще перестал её замечать.

Брен был прав — нравы у эйнитов те ещё. Здесь никто не будет мешать целоваться посреди двора. Никакого уважения к Тёмной матери, чтоб её…

Хотя… какое дело Ей до живых?

Да и мне сейчас можно всё. Я два года прикидывался табуреткой, и лишь в этот единый и долгий миг понял, что в какой-то момент начинают любить уже не ушедших, а себя, тоскующего по ним. А живое, что рядом, не видят, не замечают.

Не все и не всегда, наверное, но всё-таки…

Или все и всегда?

Брен продолжал топтаться у дождевой бочки, и я, не оборачиваясь, махнул ему рукой: вали, мол, отсюда!

Куда? Да хоть на «Персефону»!

— И Келли доложись! Или кто там на хозяйстве остался? Брысь отсюда!

Лиина знала, что так будет. Давно.

Трава сама поднялась до лица. Губы снова нашли губы.

Она отдавала мне Камалу и видела, что я люблю эту малявку так же, как своих детей. И ждала. Пока я догадаюсь и разберусь во всём сам.

Брен сумел заметить, что здесь всего лишь целуются? Какой наивный мальчик… Тридцать лет для Экзотики даже не юность — соплячество.

Наверное, Айяна предвидела всё это. Эйнитки умеют «сводить» людей, вслух не говоря ничего, но постепенно ломая чужие «нельзя».

Лиина приняла бы меня сейчас, будь я хоть узловатым корнем гвелии. Будь я хайбором или хугом с жёсткими кожистыми крыльями. И мне тоже было сейчас всё равно, кто из нас кто, где мы и зачем это делаем.

Она была жизнь. Теперь я понимал, какой «свободы» хотела от меня эта маленькая белобрысая мерзавка Данини.

Я обнял Лиину и ощутил, как в небе вздрогнуло ещё одно сердце — могучее шестиреакторное сердце моего корабля.

Это был сигнал с «Персефоны». Браслет на запястье пульсировал, словно мой же второй пульс.

Руки были заняты, я коснулся браслета губами и услышал нетрезвый голос зампотеха.

Он что-то спрашивал про Брена, наверное, этот ташип уже доложился ему.

Я сказал ему:

— Я люблю тебя, Келли!

— Чё⁈ — взревел зампотех. — Это какая падла со связью балует⁈

— Капитанская! — отозвался я.

И захохотал.

История тридцать восьмая. «Человеческое и звериное»

Кьясна. Эйнитская храмовая община

Ужинать мы сели с Айяной, Лииной и детьми.

Брен позорно бежал на корабль с одной из наших шлюпок — парни постоянно мотались туда-сюда между храмом и «Персефоной»: сменялись те, кто меня охранял.

Линнервальд улетел сразу после нашего с ним полуденного разговора. Колин и Мерис тоже слиняли — повезли куда-то Локьё.

Я подозревал, что повезли они его в отрытый нами на Кьясне архив, и если бы не Лиина, искал бы сейчас пятый угол. Но, оказывается, есть вещи и позабавнее знаний о давно потерянной Земле. Например, валяться вдвоём в траве за домом.

На ужин Айяна нажарила рыбы. Моей любимой речной полосатки — жирной и сочной. Я успевал и есть, и чистить рыбу от костей для малышни.

А ещё я гладил босой ногой щиколотку Лиины, а она кормила грудью Камалу.

Малявка то задрёмывала с полным ртом молока, то выпускала каплю-другую на белую рубашку матери и просыпалась от жадности: как так — молоко убегает?

Кабанчик тоже клевал носом в своём малышовом кресле, но не Пуговица. Этой ещё нужно будет и сказку, и полежать рядом. А вот потом…

Данини вошла неслышно, но я ощутил её деликатное касание и успел повернуть голову.

— Я на минуточку, — извинилась она. — Попрощаться. Мне на корт нужно успеть.

— Ты куда собралась? — Я приподнялся и ссадил Пуговицу с колен. — Не торопись, Рос здесь, он тебя увезёт. Пошли, сдам тебя с рук на руки. Он добросит тебя до посадочной площадки на орбите.

— Да не бойся ты за меня, — разулыбалась Данини. — Кушай. Я и на городском шаттле доберусь. Кто же осмелится меня тронуть?

— Дань, — я оглянулся на Айяну, вдруг она будет против таких вопросов. — А почему — так? Почему даже алайцы боятся вас трогать?

— Ох и любопытное ты животное, — Данини приобняла Лиину и поцеловала в щёку. — До нового лета, сестрёнка. Пусть всё у тебя сбудется.

Сестрёнка?

— Названная, — пояснила Данини. — Мы вместе при храме росли. И она сирота, и я.

Лиина молча поцеловала названную сестру, чтобы не разбудить засопевшую Камалу.

— Я не знал.

— Ты много чего не знаешь, — беззвучно рассмеялась Данини.

— Так ведь не говорит никто, — я сделал обиженное лицо.

— При храме тоже библиотека есть. Там много чего лежит. Почитай? И сам всё поймёшь…

— Я сегодня уже не успею, Данни, а завтра… — я вздохнул. — Завтра никто не знает, что будет.

Данини вдруг посерьёзнела.

— Ну, тогда слушай. Когда люди воевали с хаттами, они серьёзно повредили нити пространства. Если бы не адепты Тёмной Матери, Вселенная завершилась бы. И мы тогда показали всё, что умеем, если хотим. Так что… — она разулыбалась и потянулась всем телом. — Ладно, вези меня, солдат. И побыстрее!

— А куда?

— Я вмешалась в текущее. Мне придётся долго отмаливать это хулиганство во внутреннем храме. Года три, может. Или четыре. Но ты почти не успеешь соскучиться.

— А?.. — Я не знал, как задать вопрос.

Данька же не одна непотребства творила.

— А остальные не вмешивались. Только я и Ликста. Он тоже уйдёт на пару-тройку лет во внутренний храм.

— Ну вы даёте… — я слегка обалдел от таких новостей.

Да если бы я все свои грехи по три года отмаливал…

Заглянул Рос, помахал Данни и, заметив сопящую Камалу на руках у Лиины, спросил шёпотом:

— Ты летишь или как? Меня Дара послала, сказала, что…

Он задумчиво уставился на мою ногу, всё ещё поглаживающую ногу Лиины.

Никакие разговоры не смогли оторвать меня от этого приятного занятия. И даже сидящая на ноге, как на качелях, Пуговица.

— Ну… Раз сам пришёл — с тобой и полетим, — улыбнулась Данини. И погладила меня по носу: — Закрой рот, солдат, бабочки налетят.

Я почесал нос и подхватил Пуговицу на руки.

— Стой! А как же Дарайя? Она же тоже вмешивалась.

— Сначала она вышла из храма, солдат. — Данни фыркнула, сдерживая смех. — Полюбила вот этого, смуглого, — она указала на Роса. — И вышла. А потом уже полетела с вами.

Эйнитка развернулась на пятках и направилась к дверям. И Рос, пожав плечами на мой недоуменный взгляд, утопал за ней.

Значит, это не Дарайя его соблазнила, а он её?

Ну, пилот, ну, хэдов сын… А ведь какой тихий был, сроду в увольнительных по борделям не бегал.

И у него же вроде семья есть? Надо проверить, а то непорядок это…

Вот, значит, как у эйнитов бывает… Проводящие не вмешиваются, пока они служат Матери. Но они вольны выйти из Храма. И тогда обидчика не спасёт никто.

Дара снесла с орбиты два тяжёлых крейсера и расфигачила их над землёй так, что только радиоактивное пятно осталось, да и то мы зачистили.

А я-то думал, что слухи про «не трогать эйнитов» — сродни суеверию, а оказывается, их реально «без перчаток лучше не трогать».

Дарайя была в храме далеко не самым крупным хищником.

Век живи, да.

* * *

Ночь мы с Лииной провели в траве за домом. Чтобы она не замёрзла, я принёс туда два пледа и растянул над нами домагнитку. И самую шуструю мошкару отгоняет, и чуть-чуть держит температуру.

Потом мы уснули. Потом проснулись и ещё повалялись в траве.

Потом Лиина ушла кормить Камалу, я подремал. Она пришла и…

Когда солнце взошло, она уже просто сидела у меня на коленях. Мы не разговаривали — зачем?

Разговор — неудачная форма молчания. Он рождается, когда без слов ты ещё не умеешь чего-то понять.

Я знал, что у Лиины какая-то сложная судьба, знал, что Брену тут ничего не перепало, бедняге. А остальное мне казалось сейчас неважным.

Эйнитка тоже ничего не спрашивала. Она могла расспросить обо мне девчонок. Да и раньше, когда я тут жил пару месяцев, меня постоянно терзала вопросами местная молодёжь. Наверное, Лиина уже знала обо мне всё, что хотела.

Молчали мы долго. Может, мы так просидели полдня.

Камала ползала по пледу и удобряла то его, то траву. Потом уснула.

Старшие дети играли в соседних кустах в прятки, пока не пришла Айяна и не увела их на реку.

А мы всё сидели.

Колина я увидел раньше, чем он окликнул. Увидел, сидя к нему спиной. И лицо у него было, как во сне, что мучил меня перед пробуждением.

Лиина подхватила Камалу и ящерицей скользнула в цветы, напоследок коснувшись губами моей шеи.

Я поднялся.

Колин кивнул, предлагая пойти за ним. Я видел, куда он меня зовёт — за заборчиком на задах храма под маскировочной сеткой «просыпалась» шлюпка, «капитанская» двоечка.

Реактор шлюпки уже пульсировал, пуская разводы по броне: навигационная машина начала тестировать системы жизнеобеспечения.

Я оглянулся на Колина: «Куда?»

Ощутил исходящее от него тщательно замаскированное неудовольствие: «После».

Пожал плечами.

Сел, прижавшись к шлюпочному боку. Знал, что система «видит» меня и опознает как «своего».

Колин опустился рядом, тоже коснувшись хемопластика спиной. Наши спины соединились в пространстве через толстый слой живой хемопластиковой брони и слились в нашем личном времени. Иного времени нет — только время биологического наблюдателя, так нас учили.

«Помнишь ещё?» — молча, спросил он.

«Наизусть долбил. Мне тогда плохо давалась физика…»

— Пространственная? — спросил он вслух и сунул в рот травинку.

— Она, родная, — согласился я, и тут же в памяти всплыло вызубренное когда-то: «Вселенная имеет форму стаэдра — бесконечной пространственной фигуры, каждую условную единицу времени погружающейся в самую себя».

«Понимаешь теперь?» — снова спросил он, продолжая жевать травинку.

«Наверное», — откликнулся я раньше, чем успел раскрыть рот.

Любое движение лицевых мускулов, глаз, ритм дыхания — всё складывалось для меня теперь в звук. И я понимал, что и Колин вот так же читает моё лицо.

Нет, это оказалось не чтение мыслей, слова собирались из картинок того, что я видел. Наверное, я давно был готов к этому, но умение пришло только сейчас.

— Знаешь, — сказал я вслух, — раньше я не мог представить, как это — Вселенная длится бесконечно и бесконечно же погружается в себя. И длится из самой себя. А сейчас кажется, что всё просто. Как детский шарик на ёлке в День колонизации.

— Новый год, — сказал Колин вслух.

«?» — подумал я.

— Тот праздник, что у нас называют Днём колонизации, на Земле назывался Новый год, — пояснил он задумчиво, в этот раз даже не взглянув на меня. Короткие вопросы можно ощутить, не вглядываясь. Они словно толчок, импульс.

Ёлка, надо же… Но я устремился сознанием не в детство или на далёкую Землю, а в тот день, когда Колин шагнул в пустоту на корабле Имэ.

Это и был для меня «новый год», некая точка моего личного отсчёта, только я это не сразу понял.

«Эскориал» я увидел сейчас как наяву.

И Колина.

Только он шагнул в клетку и не исчез, а миновал её в один уверенный шаг и вышел на алайском крейсере. Времени для него прошло не больше, чем на два-три удара сердца.

Я понял, что и сам вышел из такой же клетки в эту бесконечную секунду, от удара моего сердца на «Эскориале» до этого, сегодняшнего.

Что со мной?

«Посмотри, — хотелось сказать мне, — я был нормальным мальчишкой, в меру честолюбивым и глупым. Посмотри, что я теперь? Что ты из меня сделал?»

Я взглянул ему в глаза и понял: он всегда знал, что я спрошу его об этом.

И я не спросил.

Выдохнул зажатый лёгкими воздух и зажмурился, отдаваясь внезапно накрывшей усталости.

— Ну и что там? — спросил я вслух. — Что ты там видел?

— Я думаю, — тихо ответил Дьюп, — если бы мы после рождения попадали в какую-то иную социальную среду, мы бы видели мир совершенно иначе. Я подозревал это. Я вырос между двумя восприятиями реальности — имперским и экзотианским. Да, они отличались незначительно, но картина мира на Экзотике и в Империи всё же была немного иной. И я уже в детстве умел видеть мир разными глазами. Мать-вселенная любила экзотианцев лишь потому, что они её любили. И она же была мачехой тем, кто не знал, что она может быть матерью… — Он поймал мой безмолвный вопрос: «Что там?» и ответил. — Там — бездна, мальчик. Просто бездна. Я хотел шагнуть в бездну, и я шагнул в неё. Реальность — всего лишь маска, надетая на сознание теми, кто растит и воспитывает нас. Мир иной. Совсем иной.

— Ты хотел понять, какой он?

— Нет. Но иначе события пошли бы по другой ветке. Это должен был кто-то сделать. — Колин посмотрел на шлюпку. — Отдохни сколько сможешь. Мне надо лететь. Юг уходит от Севера.

— Я понял. А хатты? Мы сумеем с ними договориться? Одним нам будет трудно выдержать напор Севера и Э-лая.

— Мы должны выдержать. У нас нет выбора, мальчик.

Он потрепал меня по неуставной шевелюре, поднялся в шлюпку, и навигатор перешёл к планированию заданного ранее курса.

Я вполне мог бы узнать — какого, если бы шагнул за ним. Но я шагнул в сторону, ощущая напор активирующегося стартового контура. И шлюпка плавно заскользила вверх.

Лиина помахала мне рукой от калитки, но я решил не тратить время и перелез через забор.

Я не верил, что Мерис надолго отпустил меня расслабляться. Сколько он мне даст? День или два?

Мне так часто не хватало времени, чтобы говорить и делать самое простое: целовать, шептать на ухо глупости. Я очень торопился успеть.

* * *

Пока начальство упревало на ниве политики, я, отпустив отдыхать большую часть команды, наслаждался вознёй с детьми, варениками с рыбой и регулярным сексом.

Приручал Энжелина, ловил руками противную зубастую рыбёшку, весьма похожую по вкусу на курятину, выкапывал в дэле редкие цветы и, завернув вместе с землёй и корнями в плотный авиационный пластик, подкладывал на подоконник детской. Лиина не любила срезанных цветов.

Я даже научился варить кашу в попытках завоевать доверие сына. Тщетно.

Пришлось начать его игнорировать, возбуждая естественные детские ревность и любопытство.

Отметив, что я вдруг превратился в бревно, Энжелин сначала онемел от удивления, потом возмутился — отчего это испортилась самая большая игрушка?

Дулся он недолго. Не выдержал и начал сам нарезать возле меня круги.

Я терпел, не пытаясь начинать отношения первым. Мне хотелось малого — брать Кабанчика на руки. С детьми я учился теперь самым простым желаниям.

И целоваться по-мальчишески быстро, исподтишка, я тоже научился только сейчас. Зажимал Лиину в дверях, быстро скользил по её телу ладонями, словно бы проверяя, не носит ли она в самых неожиданных местах станнер, зарывался лицом в волосы, а потом целовал.

В этом была вся моя неизрасходованная юношеская страсть. Учебка, потом Академия, искусственные гормоны, секс в увольнительных, как имитация любви, Влана, научившая любить по-взрослому…

И вдруг ещё один виток детства. Почти поцелуи в песочнице, если бы не время, когда дети, наконец, засыпают.

Блаженство продолжалось шестьдесят четыре стандартных часа. В 16.02 по корабельному времени меня вызвал Мерис.

Я предвидел этот «звонок» почти до минут. Утром стало понятно, что допотопные механические часы в нашей спальне сломались на четырёх. Циферблат украшал маленький остроносый кораблик-колонист, и я тут же переключил на браслете время на корабельное, настраиваясь заранее на его ритм.

В пятнадцать сорок восемь меня остановил в саду Йан. Сказал, что имеет ко мне личный разговор, но упорно зажимал тему, юлил, намекал на что-то.

Он понял, что я освоился наконец с чтением по лицу и включил маскировку. Оказалось, далеко не каждую, даже знакомую рожу, можно читать с наскока.

Йан тянул меня за собой, пытаясь вынудить на беседу наедине.

Однако ровно в шестнадцать от ветки гвелии без видимых причин отделился вдруг тяжёлый перистый лист и спланировал резко, как десантник, стравивший часть парашюта.

Я вывернулся из пустопорожнего разговора, побежал к кладбищу, и едва успел углядеть в просвет деревьев свежую могилу Тоо, как запястье согрелось и запульсировало.

Да, в эти несколько дней у меня получалось ловить и читать знаки, понимать собственную вписанность в паутину мироздания, где ничего не происходит просто так, и нужно платить за любой надломленный лист, потому что и ты для кого-то такой же лист. И очень недолго живут листья, не знающие своего места.

Лист-парашютист…

Я успел закатать рукав.

— Возьмёшь на себя Адама, — сказал генерал без приветствий и предисловий.

Морда у него была чёрная от усталости, и мне на какой-то миг стало неловко за собственную округлившуюся.

Юг выгибало в политической пляске, но в эйнитском храме меня это не беспокоило. Я жил простыми заботами — заманить на руки Кабанчика или спланировать дневной секс в часы детского сна.

— Встретишь у развязки, организуешь охрану и прозвон, зарезервируешь апартаменты на Кьясне, будешь сопровождать до пещеры, где он хотел бы изучить архив. Всё понял? — рявкнул Мерис, видя, что я всё ещё «загораю на краю неба».

Ни одной цифры, ни одного лишнего имени он не назвал.

Я кивнул и буркнул в ответ что-то уставное.

Мерис тоже кивнул. Потом в углы глаз сбежались морщинки, губы дрогнули.

— Вот только не надо меня заранее жалеть, — сказал я. — Причинность — тоже своего рода игра. Да и карты у неё краплёные.

Генерал чуть опустил подбородок и поджал губы.

— Хорошо, — согласился я. — Я потерплю и инспектора. Мне не так и важно уже, за кого и за что мы воюем. По большому счёту война на Юге идёт за эволюцию человека как вида. Двуногой скотины на Севере и без нас достаточно.

— Тогда ты должен понимать, насколько нам нужен такой союзник, как Адам! — нахмурился Мерис. — На любых условиях. Мы ему кое-что здесь показали, и он наконец согласился изучить и сделать свои выводы. Постарайся не разочаровать меня!

Я понимал, что одному мне развлекать инспектора будет непросто, но про Энрека не спросил. Стоило мне подумать о нём, как я прочёл недоверие на лице генерала. Что ж, сделаю всё сам.

Нужно было сниматься и лететь на «Персефону». Я помнил, что инспектор плохо переносит прыжки на шлюпке, значит, забирать его лучше на корабле.

Однако выбить для «Факела» пропуск в Сектор Дождей — это затянуть операцию дня на три. Если через Дегира. Если через Локьё, то быстрее, но… Надо ли ему знать, что задумал Мерис?

Он узнает, конечно. Ему донесут. Но не сейчас, и это уже будет не на моей совести.

История тридцать восьмая. «Человеческое и звериное» (продолжение)

Кьясна. Эйнитская храмовая община

Лиину я застал на кухне — она отмывала от каши детские чашки.

Обнял её со спины, подышал в шею, медленно, осторожно проник под блузку.

Соски были влажными — она только что кормила Камалу. А вчера и балующегося меня. Женское молоко — водянистое и сладкое на вкус.

Лиина положила голову мне на грудь, запрокинула лицо, и мы соединились губами. Поцелуй её был полон света и терпения, из которого, кажется, она состояла вся.

— Скоро вернусь, — сказал я тихо.

И не рискнул прочесть по лицу, поверила ли она?

Да я и сам не знал, верить ли. Впрочем, в этот раз точно вернусь. Мне ведь предстояло привезти на Кьясну инспектора Джастина.

Возле шлюпки я едва отделался от скулящей Кьё. Собака опять таскала раздувшееся брюхо.

Я в ум не мог взять, где она нашла кобеля схожей с собой породы — здешние псевдособаки имели на одну хромосому меньше, да и по размеру ей совсем не подходили.

Поднимались мы быстро. Болтавшийся при храме Рос соскучился по скорости. Он с места взял минимальный градус к вертикали, но ускорение дожимал так плавно, что я ощущал сразу и падение, и взлёт.

Рос был мастером своего дела. И тем не менее, он подчинился мне на Юге сразу, даже не повозмущавшись для приличия, когда получил возможность сравнить свою квалификацию с моей.

Да и Келли… С речью у него проблемы, но не с опытом и умением управлять людьми и кораблём. Пока я отдыхал в штрафбате, он гонял эмку, как родную.

А вот выросший на Юге Млич ложился под меня тяжело, притираясь со скрипом. Он, в отличие от Роса и Келли, ценил свою индивидуальность выше моих капитанских полномочий.

Как назвал этот феномен Дьюп? Социальная сегрегация? Тысячелетний отбор двуногих по принципу лояльности к власти и способности не думая подчиняться назначенному командиру?

Знал ли это Мерис? Видимо, да, потому что сомнений в том, что северяне пойдут за мной, у него не возникало.

На Юге он долго играл для меня кретина, обучая дерзить старшим по званию и готовя таким образом командовать южанами, с чем я потом вполне справился.

Хитрые-то все какие кругом…

Выходило, однако, что генерал Мерис с самого начала по-своему покровительствовал мне, что я действительно приглянулся ему в Северном крыле, и что вся наша ранняя демонология взаимоотношений была продиктована исключительно своеобразной заботой замполича обо мне, неблагодарном.

Открытый космос. «Персефона»

Рос развлекался от души, но она у него покрепче многих. Ещё немного, и мою душу выдавило бы из тела, совершенно утонувшего в гелевом наполнителе ложемента.

Но тут мы прилетели. И вовремя, иначе бы я или отрубился, или вообще Хэд знает до чего додумался.

В шлюз «Персефоны» мы вошли одной шлюпкой, хотя следом за нами с Кьясны должен был стартовать Дерен, вроде, избавившийся, наконец, от ступора, но взиравший на меня так, что хотелось душить медленно и с извращениями. То есть давать глотнуть воздуха и опять душить.

На Кьясне Дерен жил с молодёжью, отдыхал, купался. И вроде бы никто на него не жаловался, но глаза…

У него и раньше были слишком ясные и дерзкие глаза для простого пилота. Глаза, заставлявшие меня сомневаться в правильности собственных приказов, и искать иной, более разумный мир за его зрачками.

Сейчас кристальную прозрачность сменило холодное пламя — тревожное и опасное.

Я чуял, что он изменился, и это раздражало меня. Нужно было сначала сунуть его в бою себе за спину, чтобы и в мирное время смотреть потом в эти шальные зрачки, помня, что их сумасшествие — не про меня.

Я выбрался из шлюпки в ангар.

Встречали немногие дежурные пилоты и навигатор. Пусто было сейчас на «Персефоне».

Дюжины две техников поднялись с нижней палубы, пользуясь возможностью потолкаться среди «начальства». Они стояли отдельной группой, робея всё-таки в моём присутствии.

Келли техников привечал, часто ошивался у них. Я, понимая, сколько зависит от этих парней, тоже смотрел на субординацию сквозь пальцы, и тех, кто не боялся встречать меня у ангарного шлюза, обнимал, как и всех прочих, различий не делая.

— Доброго времени, господин капитан! — разорвал молчание Млич.

Из офицеров он был здесь один, не считая Роса за моей спиной.

— Доброго!

— Доброго…

— До… — понеслось нестройное.

Я подошёл к техникам, они были ближе, и встречающие тут же смешались.

Первые пять минут я был занят — обнять, хлопнуть по плечу, спросить что-нибудь мимоходом…

Потом спохватился:

— А где капитан Келли?

— Так предупреждать же надо, что возвращаешься, — надерзил Млич и зевнул как-то уж больно нарочито.

— После смены спит?

Млич сделал вид, что не расслышал, и всё вокруг тут же сложилось для меня в понятную картинку. И робость техников (при Келли они были смелее), и эта фальшивая зевота навигатора, и его звонкий, как на параде, голос, всё говорило об одном — зампотех мой не просто спит, он спит мертвецки пьяный.

Ну что ж, мне давно пора было предположить, что бывает и так. Ведь если человек умеет снимать стресс питиём, то напиваться для него тоже не противоестественно.

Конечно, извести я о прибытии хотя бы минут за двадцать, медик привёл бы Келли в состояние близкое к вертикали. Но Рос постарался, чтобы от запроса на «шлюз» до моего появления прошли какие-то минуты, и вот вам результат.

Может, надо было втихаря шлюзануться? Пусть бы Келли поспал. Тоже дело, в конце-то концов.

— Сколько дней квасит? — спросил я у Млича, обнимая его.

И без того напряжённые плечи навигатора окаменели.

— А ещё какие проблемы мешали вам спать в моё отсутствие?

— Вроде никаких.

— Ясно.

Я разогнал ребят по своим местам, поднялся на лифте на первую палубу, прошёл в капитанскую, осмотрелся. Здесь всё по-прежнему выглядело идеально, словно бы я вышел на пару минут.

Ложемент развёрнут с учётом именно моего немалого роста, справа от пульта — полочка с болтающимися в стазисном поле орехами: келийские, макадам… «Череп» — моя любимая смесь экзотианской торговой линии «Агро». Контрабанда по сути своей, но кто бы знал, что у нас сейчас действительно контрабанда?

Я был уверен — сунься точно так же в любой корабельный отсек — и там найду привычный и необходимый порядок.

И тем не менее мой заместитель был невменяем последние дни. Это означало, что инерционное мышление экипажа так велико, что ему и не нужны особенные распоряжения. Дежурным в радость соблюдать неписанные правила, поддерживать устоявшийся порядок нашего маленького мира.

Экипаж «Персефоны» — дети в большой корабельной семье. Если я погибну, сумеет ли теперь кто-то дать их жизням наполнение и смысл? Им выпало лечь под капитана со странными даже для Юга умениями и взглядами.

Могу ли я умереть, понимая, что лишу их всех опоры?

Испытывая необходимость в преданных людях, Мерис не просто так направился в Северное крыло. До какого-то момента меня тешила мысль о более высокой квалификации «северян». Пока я не понял, что дисбаланс возникал оттого, что на грунте — на Аннхелле, Мах-ми, Прате — пилотствовали сплошь самоучки.

Конечно, их квалификация не годилась нашей в подмётки. Но на уровне крыла дело было не в ней.

Только Рос уже тогда показывал фокусы с тенью. А в целом пилотов высшей квалификации и на Юге хватало. Это потом я начал давить на своих и сносить им крыши.

Мерис не смог бы такое предвидеть. Он ставил на то, что северяне воспитаны более преданными, чем солдаты Юга. Они отбирались веками среди лояльных и обладающих подходящей структурой мозга, чтобы подчиняться и проявлять смекалку только в рамках поставленной задачи.

Мерису были нужны тогда те, кто будет сражаться, не задавая вопросов. Отдавать себя смерти без раздумий и до конца. В сочетании с выучкой это дало со временем убойную смесь.

Я и сейчас не способен был сомневаться в правоте тех, на чью сторону меня занесли Беспамятные. Был креативен в рамках идеального понятия о солдате: решить нерешаемую задачу, но не спросить, а надо ли её решать?

Если я и выходил вдруг за границы приказов, то только в случаях крайней необходимости, сопоставимой с выживанием многих. Но я сдох бы за любую идиотскую идею Мериса, не думая и не сомневаясь.

А вот сам генерал в это время в компании с Дьюпом и комкрыла выпиливал Юг из состава Империи. И капитаны-южане с ума сходили, не понимая, идти «за присягой» или плыть по своей волне.

Я же не думал об этом и доли секунды. Раз Мерис сказал, что к Хэду Империю, значит, к Хэду её, родимую.

Мать она мне была? Да ну?

Вот только родителей не выбирают. И не понятно, что теперь делать с Бреном. Братишка-то хочет вернуться домой. Наверное.

Да Хэд его знает, чего он вообще хочет!

А я?

Я теперь сам должен решать: выживать мне или подчиниться неизбежному. Уже не генералу — линиям причинных связей. Страшным нитям мистической паутины, одна проекция которой в эйнитском храме несёт в душу смерть.

Способен ли я выбирать сам?

Два месяца?

Дверь поползла за спиной. Я знал, что это Келли. Он не мог не явиться. Я почти бог для своих и априори для них прав.

Ну и что я должен ему сказать?

— Келли, иди спать! — бросил, не оборачиваясь.

Зампотех робко кашлянул за спиной.

Ну конечно, я и забыл, что главный медик у меня подкованный и инициативный, сумел, видно, в рекордные сроки привести в чувство похмельного капитана.

— Келли, я не собираюсь сейчас…

Зампотех вошёл через двойную центральную секцию мембран, и они ещё не вернулись до конца в положение «закрыто», когда я уловил знакомый стук когтей по пластику коридора.

Почти закрывшаяся дверь удостоилась возмущённого лая и снова начала расширяться. Дежурные её специально программировали на лай.

— Какой кретин привёз с грунта собаку! — взревел я.

Келли шарахнулся, а Кьё кинулась ко мне и стала лизать мне руки, не обращая внимания на истекание хозяйского яда. Собака знала, что на неё я орать всё равно не способен.

Келли, кое-как сообразив, почему я злюсь, очень натурально развёл руками.

— Дерен! — осенило меня.

Лейтенанта выдерживать заданный Росом темп перегрузок никто не заставлял.

Вальтер любил летать по учебнику, вот он и шлюзанулся четверть часа спустя. И за каким-то Хэдом привёз беременную собаку, которая вот-вот разродится!

Ну… яра то да хэрба! Ма нэнэ рата!

Чтоб его поимела трава, как она поимеет в конце концов всех нас!

* * *

Каюты первых пилотов не так уж и далеко от капитанской. Проще было дойти и убить на месте, чем вызывать, а потом ждать, измеряя ногами давно знакомый периметр.

— Дерен! — рявкнул я, вламываясь в его каюту. — Ты зачем собаку при!..

Пилот обернулся. Он доставал из раздвижного шкафа полотенца, собираясь в душ.

Что-то в его лице меня застопорило. Такие же лица попадались мне во внутреннем храме — холодные, отстранённые, с неподвижными зрачками. До новообращённого Эйи лейтенанту не хватало только длинной рубахи да верёвочек на руках.

Дерен встретился со мной глазами и выронил полотенце. Его левую руку, как и положено, обхватывал спецбраслет, а на правой…

Взгляд мой скользнул по загорелому запястью и упёрся… в браслет.

Металлическую змейку вроде той, что дарил мне когда-то Тоо. Только чуть тоньше и с переплетением двух хвостов от одной головы.

— Это что? — выдохнул я, сам не понимая, почему вид неуставной побрякушки так меня раздражает.

— Храмовый брачный браслет, — отозвался лейтенант, хлопнул ресницами и превратился в обычного Дерена — зануду и сволочь, но с родными, тёплыми глазами.

— Брачный? — я вспомнил девочку, с которой застукал пилота в саду. — Ты что, успел там жениться, что ли? На ребёнке?

Лицо Дерена оставалось непроницаемым для меня. Хэд бы сожрал эту его экзотианскую бабушку!

— Никак нет, господин капитан. — Пилот поднял полотенце, положил его в шкаф и задвинул дверцу. — Браслет подарил мне Глен, старший Проводящий храма. Это мужской брачный браслет.

Я открыл рот, но все приличные фразы неожиданно покинули мой бедный мозг.

Глена я видел и в храмовом саду, и в тренировочном зале. Старший Проводящий Эйи был одним из самых матёрых в общине, про кого и не скажешь уже, кто он — ещё мужчина или уже старик.

Мрачный, очень крепкий на вид блондин, холодный, как земноводное.

От таких и свои шарахались. Не все молодые после окончания обучения уходили во внутренний храм, не все адекватно воспринимали потом своих же «продвинутых».

Да и как было с ними общаться? Даже на похоронах оцепление из десанта и полисов в ужасе расступалось перед Проводящими храма. Пропускало, как цепь бойцов пропускает после артподготовки ползущие у самого грунта шлюпки, спинами ощущая напирающую сзади махину из стали и хемопластиков.

Глен был мало похож на человека, скорее, на боевую машину, замаскированную под двуногое.

Что означает подаренный им брачный браслет?

Брак между мужиками? Они что, совсем охренели, эти экзоты?

Я знал, что для экзотианцев однополый секс — это как табуретку под стол задвинуть. Дело обыденное настолько, насколько оно же неприемлемо в Империи. Но брак?

Я вообще-то не для этого отпускал своих парней отдохнуть на грунт, чтобы они там Хэд знает чем занимались!

Дерен глаз не опускал, хотя прекрасно видел, о чём я думаю.

— Ты вообще башку когда-то включаешь? — спросил я, скатывая злость в комок.

В мареве эмоций висело, что и Тоо подарил мне похожий браслет.

Чего хотел мой названный брат? Знал, что я не пойму намёка, но инстинктивно начну сторониться и дам ему возможность устроить задуманное, чем бы оно ни было?

Дерен смотрел мне прямо в лицо. Его нахальные карие глаза выжигали мне разум.

Пальцы сжались в кулаки. Какого Хэда на меня так накатывает? Я что, уже конченый псих?

Вальтер вдруг кивнул, сделал шаг назад. Аккуратно расстегнул воротник кителя и низко опустил голову. Отросшие волосы упали на лицо.

Я отшатнулся. Злость отхлынула, оставляя озноб, как бывает от резкого выброса адреналина.

— Дерен! Какого Хэда?

Лейтенант быстро взглянул на меня, повернулся и снова опустил голову. Теперь он стоял чуть боком, буквально подставляя мне шею. Он что, решил, что я взбесился, как Энрек?

Однако, голая шея Дерена, что бы это ни означало, и в самом деле привела меня в чувство. Видимо, дёргался во мне инстинкт, и лейтенант сумел это распознать.

Гений, хэдова бездна.

Почему же именно он меня так бесил? Ни с кем я такого не ощущал в себе. Ни с Мличем, ни с Келли…

Но ни зампотех, ни навигатор и не способны были занять моё место на корабле. У них было своё. А Дерен мог. Из таких вот керпи и вырастают потом капитаны.

Я что, боюсь, что он метит через мою голову в капитаны? Не осознаю, но боюсь? Как зверь чует в щенке подрастающего вожака?

Но я же не хайбор, в конце концов. Да, Дерен устроен так, что командовать рано или поздно будет. Это его. И мне надо как-то привыкнуть уже.

— Ты что тут устроил! — спросил я строго.

— Вы же мне голову оторвать хотели, господин капитан, — пояснил лейтенант, терпеливо сохраняя подчинённую позу. — Вас оскорбляет, что ваш пилот мог «лечь» под кого-то другого.

Он намеренно употребил мою же фразу, означающую, в общем-то, подчинение в армии старшему по званию.

— То, что я злюсь, не означает, что я способен тебе голову откусить! — выдохнул я.

«Кому-то другому?» Это ещё что за бред?

Нет, с Дереном я рано или поздно свихнусь. Да и расти ему у нас некуда. Отдать комкрыла?

Я ощутил новый приступ раздражения. Успокаивала только белая полоса на шее пилота. Пусть я дикий, но это мой керпи. Я его сам съем!

— Мы происходим от животных, — тихо сказал Дерен. — И животное в нас реализуется так.

— Ну, допустим. — С эмоциями я справился, опыт у меня был. — Застегнись и сядь!

— После вас, господин капитан.

Я пожал плечами и запихнул под себя кресло. Дерен уселся напротив, чинно сложив на коленях руки. Браслет змейкой обвивал правую.

Я остановился на нём глазами, и меня буквально подкинуло от ярости!

Пилот выпрямился мне навстречу, демонстративно провёл пальцем по замку кителя. Белой полосой засветилась шея.

Я рухнул в кресло.

— Дерен, я тебя сейчас в карцер отправлю, — сказал я, отдышавшись. — Что за цирк, в конце концов? Или ты мне объясняешь, что тут происходит нормальным человеческим языком, или загремишь на трое суток. Это тоже будет насилие, конечно, но ты меня почти вывел.

Я готов был понять, что моё расшатанное подсознание реагирует на него, как на возможного конкурента, будущего капитана. Но «лечь под кого-то»? Что он опять придумал?

История тридцать восьмая. «Человеческое и звериное» (окончание)

Открытый космос. «Персефона»

Вальтер кивнул, застегнулся и сел. Гибкий, экономный в движениях. Мальчишка…

— Капитан, всё просто, — он вспомнил, что от «господина капитана» я тоже зверею. — Кроме тела и души, в нас есть ещё волевая сфера, дух. Называйте, как хотите…

Дерен поднял на меня глаза: затуманенные и совершенно мёртвые, остекленевшие. Таким я его и застал после гибели Тоо на полигоне.

— Вальтер? — окликнул я осторожно.

Он тряхнул головой, и взгляд прояснился.

— Ничего, — сказал он тихо. — Это прошло, — помедлил. — Почти. Когда мы с Росом вышли на алайский полигон, а второй шлюпкой за нами — Неджел и Тоо, я… — Дерен помолчал мгновенье, но боли за паузой не ощущалось, он уже просто вспоминал. — …Я был уверен, что сумею вывести их оттуда. Я понимал, чего хочет Тоо, понимал, почему ему нужно было оказаться именно на полигоне. Так он вводил себя в нужное состояние. — Лейтенант задумался, качнул головой, словно сам с собой спорил. — Понимаете, капитан, Тоо сам был мальчишкой. Ему не хватало знаний. Только страх, ужас мог выкинуть его в нужную глубину транса. Он понимал, на что идёт. И понимал, что в спокойном состоянии сознания вряд ли сумеет повлиять на события достаточно глубоко. А я надеялся, что страх заставит меня найти выход там, где его нет. Обычно чем меньше я понимаю реальное, тем лучше ориентируюсь в причинном. Разум должен быть отключён в такие моменты, и страх — хороший выключатель. Но магнитная аномалия на полигоне оказалась гораздо серьёзнее и изощрённее, чем мы могли предположить. В какой-то миг я повис в пустоте, ощутил, что не сумею, что воли моей не хватит, чтобы удержать сознание на границах бездны. Я не знаю, спас ли меня Рос или всё-таки помешал приблизиться к агонии, чтобы найти выход и вторую шлюпку. Наверное, я бы умер, но нашёл. Моя воля в какой-то момент начала повисать над ужасом искажённого пространства. Но… так или иначе… игра была прервана. Я уцелел физически, но волевой императив был надорван.

Дерен замолчал.

Я понимал, о чём он. Лейтенанту оказалось слишком мало лет, чтобы он мог простить такую серьёзную неудачу самому себе.

Рос получил от меня выговор и успокоился, а этот — повалялся в медблоке, и ему стало только хуже.

— Ну, допустим, — согласился я. — За этим, в общем-то, я и взял тебя в храм, надеясь, что там твои проблемы расковыряют. Я, правда, не понимаю, как страх можно лечить сексом. И когда я увидел тебя с девочкой… Меня как-то сумели удержать эти мерзавки. Но у тебя-то тормозов совсем, что ли, нет?

— В некоторых культурах девочек в 11–12 лет отдают замуж, — пожал плечами Дерен.

— И ты способен?..

— Я не знаю, господин капитан. Скорее всего, да, если это не насилие.

— А над собой — это не насилие? Это же больно, в конце концов!

— Много чего бывает больно, — пожал плечами Дерен. — Мне больше не к кому было обратиться.

— Может, к медику тебя отправить?

— Зачем? — удивился лейтенант.

Глаза его вдруг заискрились от сдерживаемого смеха.

— Клоун, — сказал я и встал. — Ты меня сегодня всё-таки доведёшь до рукоприкладства.

— До какого рода рукоприкладства? — философски заметило это наглое, зарвавшееся хомо.

Он знал, что я его сильнее примерно в два раза, и по этой причине не ударю, как он ни напрашивается.

Все эти экзотианские бабушки…

Может, в союзе Борге секс между мужиками — вообще обычное дело? Ведь это же тоже секта, сродни эйнитской?

Я взял лейтенанта за плечи и несильно встряхнул.

Он тут же опустил голову, подставляя мне шею.

— Ну и что ты хочешь мне доказать таким образом? Типа, теперь мне осталось тебя только придушить?

Он фыркнул и поднял голову.

Улыбнулся:

— Я не всё рассказал, капитан.

— А что, у вас будут дети, а мне воспитывать? Или ты привёз с собой Глена, и завтра свадьба?

— Я не рассказал про волю, — ничуть не обидевшись на мой ядовитый тон, пояснил Дерен. — Это то, что вы называете «лечь под кого-то».

— Дерен, я шучу, когда так говорю!

Наорать на него, что ли?

— А я — нет. Вы — мой капитан, и я обязан рассказать вам, что сознательно принял волю другого человека.

— И что? Ты теперь ему подчиняешься? — Я уже не знал, плакать мне или смеяться. — Приказ писать о переводе тебя в храм?

— Не знаю. — Дерен помрачнел. — Я не был готов к такому. Девочка сказала мне, что её послал Йан, я достаточно хорошо знаком с ним, чтобы знать, что он из себя представляет, и не опасался, в общем-то. Но с Йаном был второй мужчина, Проводящий Глен, и его я не знал. Его волевой императив превосходил мой примерно на порядок. Я не очень могу объяснить вам, что это. Физического насилия я не боюсь, но волевое насилие — сродни поглощению чужой личности: или я уступил бы Глену, или от меня не осталось бы вообще ничего. Я не знаю, как это может проявиться. И должен предупредить вас об этом.

— О чём? — он меня совсем запутал.

Я вспомнил, что Йан пытался мне что-то растолковать перед самым отлётом. Может, как раз про Дерена?

Тот кивнул. Он-то с меня читал.

— Что я подчинился чужой воле. И пообещал сделать так, как он захотел. Вы чуете это во мне. Потому и злитесь. Но я бы не смог поступить иначе.

— И чего он от тебя хотел?

Я смотрел на Дерена, на браслет, но раздражение на меня больше не накатывало.

Не подчиниться Глену, наверное, вообще невозможно. Я с ним не общался, но и издалека было понятно, насколько это махровая зараза.

Если такой, как Глен, ради личной мести выйдет из внутреннего храма, полгалактики покроется трупами.

Дерену стоило посочувствовать. Тем более, я его и привёз на Кьясну. И в храм сдал.

— Глен сказал, что я слишком много беру на себя, — тихо сказал Дерен, не поднимая на меня глаз. — Не умею делегировать полномочия. Он хотел, чтобы я научился просить других сделать за меня то, чего я хочу сам. И я обещал ему… Нет, даже не так. Я принял от него, что… научусь поступать так.

Он замолчал.

Я ждал продолжения банкета, но, похоже, это и был финал. Дерен стоял, опустив голову, словно и в самом деле совершил что-то непоправимое.

— И всё? — спросил я. — Это всё твоё преступление?

— Я подчинился чужаку, капитан. Я клялся, что буду подчиняться только вам.

— И?

— А этого мало?

Я пожал плечами.

Только Дерен и мог принять всерьёз клятву, которую экипаж приносит капитану. Очень формальный обряд.

Устав требует от пилота подчинения приказам. Всё остальное он волен решать для себя сам.

Я посмотрел на запястье Дерена.

— А брачный браслет зачем?

— Это брак не в человеческом понимании. Принятие бога когда-то называли духовным браком. Это напоминалка, скорее, чем что-то ещё. Я должен выполнить то, что Глен мне сказал, тогда смогу его снять.

Я вздохнул. Ну, хоть не женился…

Секс, в конце концов, действительно дело обычное на этом больном Юге. Если Дерену это помогло, то и Хэд с ним.

— Ну и как тебе секс с эйнитами?

Кто-то же из нас должен начать шутить?

— Не знаю, — отозвался Дерен и срастил комбинезон. — Секс — может, и ничего. А вот волевое насилие — штука гадкая.

— Да ну?

Дерен шагнул ко мне и взял за плечи, крепко, насколько у него хватило силы:

— Чувствуете, что вы сильнее меня физически?

— Разумеется. — Руки его я мог сбросить легко.

Лейтенант улыбнулся, и что-то дрогнуло во мне от неожиданного тепла не только внутри тела, но и в сознании.

Голова закружилась. Дерен был весь солнце, радость, жизнь. От него пахло почти как от Лиины, только более терпко: йиланом и невесомостью.

Меня затопило нереальное чувство покоя. Я просто не мог найти в себе сил оттолкнуть мальчишку. Мне хотелось забыть себя и остаться в нём.

Дерен сам меня оттолкнул.

— А я сильнее вас вот так, — сказал он. — На уровне эмоций. Сильнее в понимании того, что есть любовь и близость. И вы тоже ощущаете, что не переиграете меня, верно?

Он был прав.

Я вполне способен признавать ошибки, и кивок он получил.

— Когда Глен взял меня за руку, — пояснил Дерен. — Он понял, что физически я гораздо сильнее его и эмоционально принять тоже вполне способен. Потому эти аспекты его просто не заинтересовали. Сопротивление нашлось на уровне воль, там этот нарыв и лопнул. Может быть, и к лучшему, если бы я не боялся за последствия. Я не верю, что Глен желал мне зла, но такого погружения в другого человека я ещё не испытывал. Я изменился с ним, растворился в его сознании, стал другим. Это было очень… больно поначалу. И очень похоже на насилие.

— Надеюсь, Глен на моё место не метит, — усмехнулся я. — Успокойся, детей не будет, а всё остальное как-то рассосётся.

— Хэммет та майе…

Я в первый раз слышал, чтобы Дерен ругался. Лейтенант, со всей его внешней хрупкостью, был человеком с железной волей и карбоновыми нервами. Если его так напугало случившееся между ним и Гленом…

— Может, всё-таки к медику?

— Зачем вы только взяли меня в храм!

— Видимо, как раз и хотел, чтобы тебя трахнули, наконец, зануду! — рявкнул я.

— Уж лучше бы трахнули, — Дерен закусил губу. — Хотя кто знает, что хуже? Может, ощущения оказались бы сродни… Не с чем сравнить. К сожалению, я до отвращения гетеросексуален.

— Чё? — спросил я, несколько обалдев от такой развязки.

— Гетеросексуален, — машинально повторил Дерен, думая о своём.

— А пять минут назад — это что было? — спросил я. — Ну, керпи! Сначала вынести мне весь мозг этими табуретками! Ведь он-то понимал, о чём я подумал! — Дерен, ну что за привычка к идиотским шуткам?

— Мне показалось, вы догадаетесь. — Он виновато улыбнулся. — Я же много лечил в Сороднении. Для этого нужно принять пациента полностью, разделить с ним его чувства. Обычный лекарский ликбез…

— Ну, вот и успокойся… Лекарь… Мать твою Тёмную. Будем считать, что определились, кто в чём сильнее. Хотя волю ты мне так и не показал.

Я шутил насчёт воли, но Дерен ответил серьёзно:

— Это не нужно. Я не пойду против вас, капитан. Никогда.

— Ну, значит, я сам буду искать тебе на корабле какую-то должность. Расти тебе всё равно надо, ты ж понимаешь.

Он несмело кивнул.

Зря я его в храм отправил или нет, но Дерен стал похож на привычного Дерена. Хоть и с идиотскими шуточками, но так даже лучше.

Керпи на то и керпи, чтобы шутить над капитаном. Жизнь без них слишком пресная.

— А Глен — это отдельная история. — Я решил пояснить это для Дерена, раз он так заморачивается. — Она не относится к «Персефоне». Это больше на тему личной граты. Так что — забудь.

Лейтенант кивнул и вдруг поморщился, словно от боли. Сдвинул брови.

С ним так и раньше бывало — мрачнел вдруг без видимых причин.

— Да что с тобой сегодня? — спросил я, уже вообще не зная, что думать. — Успокойся! Ну, хочешь, вернусь на Кьясну — голову твоему Глену оторву!

Угроза была забавной, но я вполне мог попробовать. Неужели один человек в плане воли может быть в десять раз сильнее другого? Вот прямо «на порядок»?

Я фыркнул, но Дерен закрыл глаза и сжал руками виски.

— Вальтер, ты в порядке?

— Всё как обычно, — лейтенант открыл глаза и нехорошо сощурился. — Но сегодня я, кажется, не выдержу!

Он кинулся к двери, обернулся:

— Разрешите идти, господин капитан?

Ага, щас. Отпущу я тебя.

Нет, это не керпи. Это помесь гикарби с ташипом — зубастое, наивное и достало уже до судорог!

— Идём вместе!

Кьё радостно вскочила — ей нравилось бродить по кораблю.

Дерен вылетел в дверь, быстро дошёл до развязки, юркнул в пожарный лифт, и мы съехали на нижнюю палубу.

Лейтенант уверенно шёл по пустынному коридору, за ним цокала собака. Потом она насторожила уши, и я услышал противный скрип.

Дерен остановился. Шумно задышал, пытаясь перехватить власть над нервами.

Я осмотрелся: дверь в камеру контроля за системами вентиляции была не заперта. Скрип шёл из неё.

Я отодвинул Дерена и шагнул внутрь.

В техбоксе было четверо — старший техник, один из десантников, Келли, и…

Четвёртым оказался незнакомый парень в форменных штанах младшего техперсонала. Он полувисел под трубой, подтянутый за руки.

Мерзко скрипели наручники, скользя по графету. Рот у парня был заклеен скотчем, и выдавал происходящее только вот этот скрип.

Так вот каким способом достигалась на корабле дисциплина. С помощью банального электробича. Правда, в щадящем режиме — с ожогами, но без лопающегося до костей мяса.

Иллюзии. Весь мир — сплошные иллюзии — совести, чести, порядка.

Дерен сжал мне предплечье. Да я и сам понимал — срываться сейчас нельзя. Снеся к Хэду авторитет Келли и старшего техника, я мало кому сделаю лучше.

Нужно было сдержаться. Сжать зубы и перенести отрывание голов на полчаса позже.

И решать что-то с этим.

Нарушения дисциплины были и будут. А если опять объявят военное положение, нарушителей придётся расстреливать.

Нужно искать временные дисциплинарные решения. Я не нанимался играть по этим идиотским южным законам!

И, видимо, надо искать такого, как Дарам.

Навигаторов вагон, вон Млич уже подобрал и обучает какого-то парнишку. А нормального экзекутора, который не испортит мне окончательно экипаж, ещё поискать придётся.

Практика у него будет, начать можно прямо с Келли!

История тридцать девятая. «Брать»

Открытый космос. «Персефона»

Я отыскал подаренный Тоо браслет в контейнере с другими сувенирами. Мужской брачный браслет. Зачем Тоо дал его мне?

А может быть, он сам перед нашей встречей получил его от кого-то? От того же Глена? И этот подарок, вполне возможно, должен был пояснить что-то мне.

Это же Экзотика — намёки, недомолвки…

Я надел на запястье холодную стальную змейку. Закрыл глаза, подышал тихонько, раскачивая себя. Мне было спокойнее ощущать на руке браслет, подаренный названым братом. Словно вот так — Тоо всё ещё был рядом со мной. Жив.

Он погиб на полигоне, в ловушке изменённого пространства и времени. Означает ли это, что там он всё ещё жив? Что и он, и Неджел, и Эмор всё ещё заперты в пустоте, среди сходящих с ума кварков?

Гравитационные перепады возникают на входе-выходе из «бульона», в его ловушке ребята целы и, может быть, даже живы.

Или это уже совсем иной вариант нашей реальности? Уже недоступный?

Ладно. Хэд с ним, с полигоном, если сумею, то разберусь. Если хоть что-то можно ещё сделать…

Я снял браслет и спрятал его. Принял позу для медитации, дал себе раскачаться, успокоиться.

Сейчас следовало разрулить историю на нижней палубе. Скоро будет не до неё. Нужно будет начинать разгон.

Как только Мерис пришлёт координаты «Факела», мы отправимся за Адамом Джастином. Который у нас якобы инспектор его Императорского величества, а на деле — мёртвая механическая тварь с нейрохимическим коктейлем вместо мозга.

Но об этом тоже лучше пока не думать. Сначала Келли. С остальным буду разбираться по ходу возникновения проблем.

Ну, хатт, ну и чего я в конце-то концов? У меня же Бо вполне себе адекватен. Хотя девяносто девять из ста, что и он…

Но Бо меня почему-то не бесит, а вот инспектор…

— Господин капитан?

Дерен хвостом притащился за мной в рубку. К себе не пошёл, хотя я велел всем разойтись минут на двадцать и дать мне остыть.

Пока я рылся в сейфе, изучал браслет и пытался медитировать, он мерил шагами внушительное помещение капитанской.

— Ты-то чего бесишься? — спросил я.

Пилот остановился.

— Мне больно, господин капитан, — сказал он тихо, но так, что ударило прямо по скрученным нервам.

— Если знал, почему не доложил мне?

— Виноват, господин капитан. Только сейчас понял, что вы не в теме. Мне казалось, что всё делается с вашего одобрения.

— Плохо меня знаешь?

— На всех кораблях примерно так же! Привык!

— Тш-ш, — сказал я. — Успокойся. Прекрати орать — не твоё. Сядь!

Внутри Дерена бушевал ураган. Огонь тлел и во мне. И для вспышки достаточно было вспомнить задыхающегося от боли техника.

Это ж надо было догадаться ещё и рот заклеить! Бич и без того выбивает из тебя весь воздух, не даёт сделать вдох. Счастлив боец, которому удаётся кричать, значит, лёгкие как-то справляются.

Я два раза вставал под электробич. Но первый раз нас щадили, а ко второму я набрался кое-какого опыта и успел выгнать из лёгких максимум воздуха.

Понимал, что на второй минуте отрублюсь и, может быть, уцелею по этой банальной причине. Потому что на пятой меня убьют.

И ведь Келли знал, что я думаю по поводу «южного» метода воспитания. Он и сам его пробовал. Неужели понравилось?

Впрочем, тут всё как раз понятно: слишком многие полагают, что жизнь трудна и нужно успеть отыграться на тех, кто не испытал ещё всех её «удовольствий». «Мы терпели, и вам положено» — банальная армейская истина.

Поскольку главный медик мне ни разу ничего по такому поводу не выговаривал — подобное наказание на Юге и в самом деле обычное.

Что может предпринять в такой ситуации боец или техник? Жаловаться капитану бесполезно, всё делается с его молчаливого согласия.

Если парень вынесет сор с корабля — ему ещё нужно будет доказать факт рукоприкладства. И не обязательно, что кого-то за это накажут, а вот бойцу швырнут в лицо «чёрный контракт» и никуда его больше не возьмут. А зарплата у него на корабле такая, что хватило бы шестерым штатским.

Что же делать? Категорически запретить Келли телесные наказания? Но если проблемы с дисциплиной на нижней палубе есть, их нужно как-то решать…

— Дерен, ты остыл? — спросил я.

Лейтенант сидел, уткнувшись глазами в колени. Лицо снова стало непроницаемым.

— Да, господин капитан.

— Что делать-то будем?

Вошёл Гарман: розовые уши и румянец пятнами.

Этот не знал до сегодняшнего дня. И как бы его самого не пришлось потом реанимировать. Нервы у Гармана работают своеобразно — своей крови он не боится, исключительно чужой.

Ввалился Рос. Сама невозмутимость. Такое ощущение, что просто не в теме или не видит в происходящем ничего достойного обсуждения.

Последним нарисовался Млич. Этот — знал, и, судя по сжатым губам и блеску в глазах — успел перекинуться парой фраз с Келли. И готов его защищать.

Я не стал ничего объяснять — включил проекцию, записанную на браслет.

Хорошая голопроекция бывает вернее реала, потому что даёт иллюзию объективности, хотя камера следует за глазами снимающего, в данном случае — моими. И звук пишется с моей же точки.

Зудящий скрип наручников по трубе, вспухшая от ожогов кожа…

— Кто что скажет? — спросил я, усаживаясь поудобнее.

Забавно, но обычно меня бесило, что вокруг капитана толчётся куча бездельников — порученцы, ординарцы, помощники всех мастей. Сейчас их не хватало. Их глупых невзвешенных мнений, которые могли бы дать время на размышление всем остальным.

Млич вздохнул, перевёл глаза на карту. «Келли свой, а этого парня я вообще в первый раз вижу», — было написано у него на лице.

Гарман, видимо, успел и личное дело техника поднять, и выяснить суть конфликта.

Он сглотнул, готовясь отвечать за происшедшее по существу, хотя замполич не занимается парнями с нижней палубы. Это ответственность сержанта по личному составу, кстати, где он?

Я посмотрел на Гармана. Ничего не спросил, но тот понял:

— В увольнительной, господин капитан.

— Ясно. Ивэн, часто у нас такое бывает?

— Не очень, — буркнул навигатор.

Ясно: я гад и придираюсь.

— Что будем делать?

— А что тебя не устраивает? — огрызнулся Млич.

Я не дал своей психике отреагировать. Накатом тут ничего не решишь.

— Всё не устраивает, — сказал нарочито негромко. — И неэффективность системы управления, которая требует применять физическое насилие. И то, что пользы всё равно ноль, раз наказания повторяются регулярно и никого особенно не пугают.

— Раздолбаев много набрали, вот и вся эффективность, — не сдался Млич.

— Гарман, в чём там было дело?

— Уснул на вахте, на контроле камеры шлюзования, — господин капитан. — По уставу предполагалась дисквалификация, поскольку понижать с должности младшего техника некуда.

— Шлюзование? — удивился я. — Это когда?

— Когда вы поднялись с Кьясны, господин капитан.

Я оглянулся на Роса, тот кивнул.

— Когда ваша шлюпка запросила шлюз, во вводной системе её не приняли, Рос стукнул напрямую в навигаторскую и дежурный вручную…

Вот так, а я даже и не заметил. Задумчивый идиот.

— Мальчишке семью кормить… — пробормотал Гарман. — Претензий у него нет и жаловаться он не будет. Это на Экзотике работу шлюз-диспетчера можно и на грунте найти. У них там искусственные планетные системы и прочая ерунда…

— А как подобные проблемы решают на экзотианских КК?

— Там система штрафов, — сказал Млич нехотя. — Довольно сложная, я читал. Ну и не ставят обычно одного дежурного на шлюзовые камеры. Мы тоже обычно не ставим, но большая часть техперсонала отдыхает по твоему же приказу. Расслабились все, в общем. И Келли расслабился.

— У нас допустимо ввести систему штрафов капитанским порядком, в обход инструкции?

— Понятия не имею. Если есть система лишения премиальных, значит, теоретически…

Я коснулся пульта:

— Специнтенданта к капитану! И капитана Келли!

— Ну, даже если и можно, что это даст? — продолжал бурчать Млич.

Вошёл зампотех. Явно стоял под дверью.

Он, пожалуй, лучше прочих понимал суть моего бешенства. Сам поил меня с ложки, когда я валялся за неимением лишней медкойки прямо в каюте. Заштопанный, с непрекращающейся лихорадкой. Он знал, что и как меня бесит…

Всё, стоп. Эмоции — к Хэду.

— Капитан Келли, завтра приступите к консультациям по вопросу изучения системы штрафов при управлении младшим техперсоналом в Содружестве. Подключите интендантов, старший сейчас поднимется. Обратиться рекомендую к Дегиру, это именно тот зануда, который сможет правильно вас перенаправить. Будет плеваться ядом, передадите от меня горячий привет.

Я обращался к Келли «на вы», и это было вполне достаточное для него наказание.

Он видел, что я зол, кожей ощущал давящее раздражение, но его сердце в моём присутствии, надеюсь, больше не выкручивало нездешним страхом.

Я перерос свой гнев. Наверное, и это было для него наказанием.

— И последнее. — Я посмотрел на Дерена. — Кто там к тебе в ученики просился, Леон?

Лейтенант кивнул.

— Возьмёшь и будешь учить. Нормально учить, иначе самого заставлю экзекутором подрабатывать.

— Слушаюсь, господин капитан.

Дерен успел успокоиться и спрятать эмоции, и я не сумел догадаться, зашло ему такое решение или нет. Но было понятно, что никуда он не денется. Леон — щенок, конечно, но попытка не пытка…

Я хотел и Мличу сказать какую-нибудь гадость, но на пульте загорелся сигнал корабельной связи. И поскольку дежурного я выставил, кнопку пришлось отжать мне.

— Господин капитан, сержант Лембор, кольцевой сектор. У нас собака в коридоре рожает. Просилась к вам, но Логан её не пустил. У неё судороги и плачет, как ребёнок. Я не знаю, что делать, господин капитан.

— Тёмная Мать!

— Не понял, господин капитан?

— Стой, где стоишь! — Я скользнул ладонью по пульту. — Главного медика ко мне! Интенданта — отставить!

История тридцать девятая. «Брать» (окончание)

Открытый космос. «Персефона»

Всё-таки новый главный медик был понимающим мужиком. Другой согласился бы принимать роды у собаки только после орального насилия.

У девочки ничего не получалось: она скулила, судорогами перекатывались по брюху неспособные родиться щенки.

Нести её в медчасть было поздно. Мы соорудили стерильную подстилку прямо в коридоре, там же плавали медицинские ножи, контейнер с искусственной кровью.

Медик сказал, что придётся резать. Он уколол собаку обезболивающим, и бедняга вытянулась, только в животе всё ещё билась упорная жизнь.

Матово засветились асептические «перчатки» на руках начмеда.

— Ещё света! — скомандовал он.

Рядом с ним суетилось два парня рангом пониже.

— Скальпель включён! Спаиваем края разреза!

Я застыл метрах в двух, куда мне велели отойти, чтобы не распространять микробов.

Никто из моих парней не ушёл, даже Келли маялся возле стенки. Собаку любили все. Или боялись разочаровать меня?

Лица были напряжёнными, но ведь и без Кьё нам сегодня хватило нервов.

Млич явно думал о чём-то своём, постукивая ногой и сжимая пальцы. Похоже, его беспокоило непонятное задание, я же ему ничего не сообщил толком — куда летим и зачем.

Келли тоже психовал, но без лишних жестов. Вспомнил, зараза, как мы все любили электробичи, когда попали на Юг?

Я скосил взгляд на бледную физиономию Дерена и оторопел — пилот смотрел не на собаку, а на главного медика: долгим, изучающим, нехорошим взглядом!

Что же он в нём углядел?

Меня притягивала открытая рана на брюхе собаки — уже показался первый плодный мешок, где угадывалась маленькая тёмная тушка, но я сделал усилие и сконцентрировался на лице начмеда, замаскированном «активной маской».

Дерену достаточно глаз, значит, и я пойму.

Что могло насторожить лейтенанта? Сквозь марево маски проступали поджатые губы…

Недоволен, но это понятно. Делать ему больше нечего, кроме кесарения собаки.

А почему он вообще согласился?

Последняя мысль вдруг не понравилась мне радикально. Медики живут моралью своего клана. И на «Вороне», и на «Персефоне» ни один до этого не подстилался под капитана.

Неужели главному медику что-то от меня нужно? Причём… это что-то вряд ли зависит от наших отношений. Он ведь не стремится к личному общению.

Неужели шпион? Засланный казачок? Потому и потворствует?

Я оглянулся на Дерена. Он встретился со мною глазами и кивнул.

О, какой я стал умный, аж в животе защипало.

Щенок оказался чёрный, как кусок антрацита. Значит, всё-таки местные псевдособаки. Кто бы подумал, что они способны скрещиваться с грантскими охотничьими?

Внуки у Кьё вряд ли будут, и неизвестно, выживут ли дети: разница в две хромосомы…

Впрочем, медики дело своё знали туго. Спустя полчаса плаценту отделили, пузо зашили, а четыре крупных угольных щенка были уложены под бок матери.

Медик сообщил, что повязка рассосётся через неделю, до той поры нужно внимательно следить за собакой, не давая ей лизать шов.

Я позвал Логана. Он слушал, кивал, вздыхал, глядя на бессильно вытянутые лапы виновницы «банкета».

«Может, её нужно перенести в мою каюту?» — читал я на его лице незаданный вопрос.

— Господин капитан, магнитные помехи 4−45–76-надир! — дежурный возник за плечом.

— Разведчики? — спросил я.

Мерис не рискнул передавать координаты, послал визитёров.

— «Пламя заката», капитан. Говорят, «нам посылка».

— Принимайте!

«Всё. Вот оно», — ударило болью в виски и замутило. Я старался даже не думать о том, что этот момент наступит. Дерен крепко помог — браслеты, собака. Мне лучше — сразу в бой. Я готов теперь ко всему: пусть все вокруг трахаются, рожают, и лишь задание Мериса отзывалось спазмами в горле.

— Готовьтесь к разгону! — неужели это мой голос?

Инспектор Джастин не любит шлюпки… Прикидывался, как Мерис с курением? Он же хатт, какие ему перегрузки?

— Господин капитан… — решился Логан.

— На носилки её и ко мне. Можешь болтаться при капитанской. — Я нашёл глазами Млича: — Готовимся к разгону, ось 17-надир. Координаты нам сейчас зашлют разведчики. Рос, Дерен — отдыхайте, в ночь или утром снова уйдём на Кьясну. Гарман, оповести личный состав, к нашему возвращению всех на борт, и чтобы полный комплект. Мне сегодня под руку рекомендую не лезть — до визита на «Пресефону» инспектора Джастина буду занят, после — просто не лезть! Вопросы?

— Что-то мне нехорошо, кэп, — пробормотал Млич.

Покосился на Дерена, всё ещё похожего на взявшую след собаку.

Млич ощущал наше беспокойство, но причин не понимал. Ну и хорошо. Меньше знаешь, крепче спишь.

— Господин капитан, — врезался в разговор дежурный связист, всплыв посреди коридора плоским видеоизображением. — Вас вызывают с «Факела». Шифрованный канал.

Только бы не сорваться. Я же уже доказал себе, что могу?

— Соединяй.

Дежурные обменялись уставными фразами, видеоэкран вздулся пузырём, переходя в голорежим.

Инспектор Джастин обозрел коридор и поморщился, увидев скопление народа.

Дерен и Млич тут же направились к выходу на радиалку, навигатор к тому же утянул за плечо Келли.

Рос ушёл раньше, сразу после моего приказа отдыхать. Логан тоже ретировался с обзора.

Один Гарман остался стоять рядом со мной, хлопая белёсыми ресницами. Я показал ему, в какую сторону идти.

Сердце билось через раз: срывалось после первого удара и скатывалось вниз.

— Доброго времени, инспектор. Мы готовы забрать вас, откуда скажете.

— Ты мне скажи, как одеться?

— Помещение архива оборудовано искусственным климатом. А на Кьясне сейчас тепло, только мухи по вечерам. Но инсектициды я возьму сам.

— Сколько времени тебе надо?

— Если один прокол, то сорок минут для разгона, господин инспектор.

— Шустрый какой. Заберёшь меня через два часа, я ещё распоряжусь кое о чём.

— Слушаюсь.

Щелчок рассоединения…

И ярость: хатт! Хатт! И руку в кровь о стену.

Это смешно: стольких я потерял, но мозг сжигают те, кого никогда и не видел сам.

Я не воевал с хаттами! Я не знаю о них ничего, кроме истерики пропаганды! Я дурак, кретин!

Я же отлично знаю инспектора… Но я не могу с ним теперь…

Движение ладонью над спецбраслетом. Кровь собирается в шарики на упругом экране:

— Дерен!

Кажется, я заорал, потому что экран дёрнулся, а помехи в корабельной связи — моя нервная прерогатива.

Стоп, успокойся, идиот. От нервов нет никакого толка. Ты всё равно должен будешь это решить и решишь.

Дерен достаточно прикрывал тебя сегодня эмоционально. Ты уже почти выдохся. Ты даже руку содрал нечаянно. Гнев иссяк, вышел весь по кускам.

Экран браслета мерцал, но в коридоре медленно реанимировалось освещение.

— Да, мой капитан, — лейтенант ответил негромко, на языке Содружества. И меня даже не согрело — обожгло его настоящим, человеческим нутром.

Он вышел из радиального коридора. Видно, стоял прямо у развязки, за переборкой.

— Дерен, — прошептал я, — скажи, а как ты это понимаешь — что такое — воля?

— Воля — это власть. Над собой, над кем-то.

— И кто сейчас имеет над тобой власть?

— Не знаю, капитан. В сороднениях положено подчиняться наивысшей точке собственного «я». Сумме самых развитых масок сознания. Маски изменчивы, воля постоянно находится чуть-чуть над тобой, хоть она и твоя. У нас говорят, что там уже не ты, а «воля твоего бога». Потому я и испугался волевого насилия.

— Ты хочешь сказать, что Глен мог запрограммировать тебя на какой-то поступок?

— Можно понимать и так.

— Это бессознательное?

— Нет, я просто увижу решение иначе, чем на это способен. И в моей воле будет выбрать своё или его решение.

— О, как, — я задумался. Он почти успокоил меня. И всё-таки… — А как ты относишься к инспектору Джастину?

— Это очень сильный человек.

— Человек?

— Да.

Дерен, похоже, не сомневался.

— А что делает человека человеком?

— Только он сам.

— Как это?

— Если ты хочешь быть человеком, значит, будешь.

— Наивный ты ещё, Вальтер. Придумал же — «если хочешь»…

— Нас больше ничего не отличает от животных, — пожал плечами пилот. — Только желание быть людьми. Чем парабы хуже или лучше нас? Но они же не люди. Они просто этого не хотят.

Я вспомнил сияющие сплетения гнёзд на бархате вакуума.

Да…Если парабы и не разумны, то только от ущербности нашего понимания разумного.

— А хатты?

— Если хатты не захотели называться людьми, значит, перестали ими быть. Наверное, это был какой-то новый шаг эволюции. Мы не дали ему родиться. Но кто сказал, что они были хуже нас?

— Но они же хотели истребить людей?

— Мы тоже воюем между собой. Видимо, на тот момент мы были помехой для них, мешали осваивать космос. Вы думаете, люди в своё время не истребляли другие виды людей? Это круговорот форм жизни во Вселенной.

— Значит, в сороднениях нет ненависти к хаттам?

— В сороднениях учат думать. Так же, как вас учили при храме, господин капитан. Больше мы не отличаемся от животных ничем. Мы — люди.

— А инспектор?

— А вы… — Он посмотрел мне в глаза. — А вы спросите его?

Я вздохнул.

Дерен посмотрел на мою окровавленную руку и покачал головой.

— Давайте я провожу вас в капитанскую? Там пластыри есть. И чаю?

Мы пошли по коридору.

Бешеный я. Бешеная собака.

Дерен собаку взял…

— Дерен, а у Рогарда есть какие-то запрещённые книги? Ну, те, которые читают и?..

Пилот посмотрел на меня внимательно и кивнул. Не по-уставному, а наклонив голову вбок, как экзоты.

— А?.. — я замялся. — Ты видел такие?

Лейтенант как-то обречённо опустил плечи, повернулся и повёл меня к своей каюте.

В каюте Дерена я рухнул в кресло. А он бросил мне на колени медицинский пакет и открыл сейф.

В его сейфе, как и в моём, особенных завалов не было. Три пластиковых контейнера, стопочка книг…

Дерен достал одну и протянул мне.

Я вытер медицинской повязкой руку, а потом взял книгу. Не замарать бы. Ранка-то уже схватилась, и так заживёт.

Книга была потрёпанная, на настоящей бумаге.

А ещё она была на экзотианском. И явно не для моего уровня знания языка. Я прочёл название и завис, не понимая, что оно означает.

Дерен вздохнул.

— Переводы читать бесполезно, капитан. Воздействует гармония ритмического рисунка. Чтобы правильно прочитать — нужно знать ударения и как это произносится.

— И что? Можно вправду начитаться и уйти?

— Я не знаю. Говорят, что да.

— А если ты почитаешь, а я послушаю?

Дерен умоляюще посмотрел на меня, но подчинился. Взял у меня книгу, раскрыл на первом попавшемся месте и вздрогнул.

— И что там?

— Мне это не перевести с листа, — отозвался он. — Я ещё не дошёл до этого стиха.

— А прочитать сможешь?

Он кивнул и прочёл:

— Диа мистирэ.

Ирэ ама тъ" леста.

Тано э мимо.

Алааполи.

Ди, а мэ тэтэ?

Паййя…

Я встал. Вместе с незнакомыми словами перед глазами возникла паутина рисунка, и она заворожила меня.

Я и не знал, что мелодия незнакомых звуков действует сильнее, чем простые и понятные слова.

«Всё, что кажется понятным — обман!» — вспыхнуло в глубине сознания.

Пространство дрогнуло. Там, внутри него, тоже был коридор, как и в корабле. Может быть, там был жив Тоо или тоже рожала собака?

Если сместиться чуть-чуть левее…

Дерен уронил книгу и рванулся ко мне. Схватил за руки.

Его сердце билось так громко, словно кто-то стучал по стене: тук-тук, тук-тук…

Если я шагну в этот коридор — ему меня не удержать.

— Капитан!

Голос Дерена расплывался и тонул в сдвоенном стуке: тук-тук.

— Капитан, не надо!

Чего он хочет? Что — не надо?

— Не смотрите туда!

А ведь и верно. Чего я там не видел, в Бездне? Там, где нет ничего, но можно найти… себя.

Но на кого я брошу своих керпи?

— Капитан, смотрите на меня! Дышать можете?

Я понял, что не дышу. И мне это уже не надо. Только руки Дерена удерживали меня от шага в никуда.

— Пожалуйста! Надо дышать! Попробуйте вдохнуть!

Дерен тряс меня, пытаясь заставить вдохнуть, но сил ему не хватало.

Неужели я сам не могу даже дышать?

Я напрягся и сделал вдох. Больно подавился воздухом.

— Вот так, — сказал Дерен. — Ещё!

Он был бледен до синевы. Трудно поверить, что с нашим загаром можно вот так бледнеть, но керпи умеют.

Я закашлялся. Сосредоточенность пропала, и… коридор исчез.

Мне стало мучительно жалко так и не сделанного шага, но корабль и моих парней я бросить не мог.

Я ещё нужен был здесь. Это и сделало меня слишком тяжёлым для шага в Бездну.

— Как ты догадался? — Выдох дался не легче вдоха. Горло скребло, словно я глотнул акватики.

— Я же читаю по лицу, капитан.

Краски начали возвращаться на физиономию Дерена.

Он аккуратно усадил меня в кресло, принёс воды. Поставил чайник. Посмотрел на меня с сомнением:

— Вообще-то, ещё никому не удавалось задержать Уходящего.

— Ну, значит, ты феномен.

— Или ташип. Редкий. И с вами что-то не так. Капитан, ну не в человеческих это силах — постоять на пороге и не шагнуть. Но вы не шагнули.

— Ну, ты же сам видел?

— Видел.

Лейтенант вздохнул и заварил чай.

Йилана у него не было, а запах был. Это могло означать только одно — Дерена в эйнитском храме прикармливали. Ну, да, мальчик он перспективный…

— Вальтер, а как ты мысли читаешь? — Мне надо было отвлечься от того, что я чуть не сделал.

Я не понимал, как сумел остановиться. Страшно мне стало только сейчас, а тогда бездна казалась интересной и перспективной.

И ведь не факт, что я сумел бы вернуться. Мерис мог решить, что меня похитили. Ещё устроил бы моим керпи содом с геморроем.

Дерен налил мне чай и подсунул чашку прямо под пальцы.

— Достраиваю по изменениям в энергиях тела и выражению лица, — сказал он, разглядывая меня. — Сейчас ваши цвета резко стали теплее. Но алые тона только усилились. Вы подумали о жизни и смерти. Конкретной фразы не скажу, губами вы не проговариваете чаще всего. А у большинства по дёрганьям лицевых мышц ещё и фразу можно считать.

— Значит, воспитывали тебя, как наследника дома Аметиста? — подытожил я то, что мне давно уже было понятно.

Дерен был не просто наследником по крови, но и воспитывался как наследник. Вряд ли даже в сороднениях всех пацанов учат на экзотианских эрцогов.

Дерен воспринимал мир так, как это делал Локьё. Так же читал с лица, так же соблюдал некий непонятный мне этикет в плане воли и субординации.

— Ну да, — легко согласился он. — Я не хотел. Но так было какое-то время. Бабушка уже умерла, а меня никто и не спрашивал. Когда на сцену вывели Энека Анемоосто, это казалось единственно возможным решением. Даже если бы Энек не был геномодификантом, он был слишком слаб для власти. Потому меня и били, капитан, хотя мне лично такое воспитание было противопоказано. Зато знаю как это, когда ни за что прилетает.

— Ты бы без такого опыта у нас не прижился, — криво усмехнулся я. — У нас тут особой деликатности не подают. Сплошь бандиты, а не бойцы.

Дерен фыркнул.

— Да ну? Ментально я похуже буду, чем все ваши бандиты вместе взятые. Если бы я не был привычен к конфликтам и не служил до армады на флоте, моя дорога на Юге была бы лесенкой трупов.

Он посмотрел мне в глаза, и я ощутил нечто. Не накат, не пресс, а некий внутренний стержень.

Что-то похожее я ощущал при контакте с Локьё и Линнервальдом. Но они были понятнее, что ли. Там основой личности служил камень их Дома. А Дерен казался ещё не огранённым бриллиантом.

А может, и не бриллиантом вовсе, а изумрудом или рубином. Как я ни приглядывался — цвет уловить не мог.

Так или иначе, но ощущение было сродни опоре, стержню. Может, это Дерен и называет волей?

Силу я оценил. Покивал:

— Неожиданно. Крупный такой керпи. Но я справлюсь.

— Ну, это если глаза в глаза, — весело парировал Дерен.

— Спину я тебе подставлял ещё в Белой долине. Не напугаешь.

— Так я и не собираюсь, капитан.

Он сразу мне и руку протянул, и качнулся виском к виску, как принято у экзотов.

Мы обнялись.

— Грата у вас такая — воспитывать неудачливых наследников дома Аметиста, — усмехнулся Дерен.

— Ну, может, хоть из Эберхарда что-нибудь путнее выйдет? Мы же старались?

— А вы хотите, чтоб вышло?

Я кивнул и прикрыл глаза, вспоминая. Мне было мучительно жалко Энека. Моего самого первого эрцога и просто нормального парня.

Выдержал бы я этот цирк, окажись он мерзавцем?

Дерен был прав — грата. Мне дали ровно того претендента, которого я тогда смог понять и спасти. Вели по ступенькам. Готовили. Если бы Энек был более взрослой копией Эберхарда, не факт, что я не придушил бы его на корте.

И тогда ничего бы этого не было. Ни Дерена, который укрылся в моей тени, ни наследника, вытащенного оттуда, откуда никто больше не смог бы его вытащить.

— В тени, — повторил Дерен.

— По губам прочитал?

— Ага. Учитесь думать, не двигая мышцами.

— Зачем?

— Пригодится. Я верю, что мы уцелеем. Я летать хочу, капитан. Просто летать. Без войны и игры в наследников.

История сороковая. «Душа и тени»

Открытый космос. «Персефона»

И чего я вдруг взъелся на инспектора Джастина? Ну, хатт…

Домато же не боялся? А с Элиером мы даже почти дружили.

Правда, в Домато я сразу ощутил что-то нездешнее, и он не пытался развеять мои сомнения. Инспектор же втёрся в доверие, а потом…

Вдох, выдох. Нулевой результат.

Заблокировать дверь, нажать на пульте «капитана не беспокоить».

Так… Ноги на ширине плеч.

Тело.

Сначала нужно качнуться на пятках и определить точку физического равновесия. Чуть согнуть колени, встать максимально устойчиво, чтобы не бояться неожиданного толчка.

Теперь, оставаясь в устойчивой позе, нужно качнуть «сознание» — психический образ своего «я», выбивая себя из физического равновесия, пытаясь сбить с реальных ног.

Учили же в храме? Значит, потенциально должно получиться.

Трудность в том, что образ «я» в моей голове не равен реальному телу из мяса. Зато я могу не только представить его, но и ощутить.

А потом качнуть его мысленно. Словно через вертикаль моего тела проходит отвес гигантского маятника.

Я пропускаю маятник сквозь себя. Он раскачивается и захватывает сознание.

Это тяжело, меня начинает тошнить, как при перегрузках.

Но торопиться нельзя.

Теперь нужно найти точку равновесия образа тела. Она выше центра физического равновесия и лежит, как правило, на высоте сердца, но правее середины грудной кости. На палец или на два.

Вот только у меня точка равновесия сознания давно уже на ладонь левее, чем ей положено. Почти над сердцем.

И это мне уже не больно и не страшно, как бывало поначалу во время случайных её соскальзываний.

Я привык к «левому» миру. И химеры практичного мира «правшей» уже не играют мной в свои игры.

Статус, самая страшная из них, вызывает лишь хмурое раздражение.

Бог Статус, заставляющий прочих окружать себя вещами ненужными, но подчёркивающими место среди других.

Нелепая в своей роскоши одежда, ненужные вещи, делающие двуногое больным и праздным, неполезная еда, тошнотворное окружение из таких же статусозависимых, инкрустированное оружие, тупые ординарцы…

Я счастлив не иметь положенных мне по чину почестей, прихлебателей и слуг.

Можешь считать, что я сумасшедший. Меня не волнует то, что волнует тебя.

Мир я вижу иначе. Потому что тот угол, под которым ты видишь реальный мир, диктуется только твоим восприятием, а восприятие — напрямую зависит от развитости сознания.

Маркер этой развитости — точка равновесия, которую я сейчас ищу.

Её движение изменяет восприятие реального, но нужна она мне сейчас лишь как место приложения силы.

Я не хочу ничего менять в себе. Я хочу «качнуть» сознание, освежить его сцепки с нитями и тенями, глубже ощутить то, что я есть.

Если центр равновесия сознания сильно смещён относительно грудины влево или вправо, сознание перекашивает.

Если вправо — перед нами тот, кто готов изменять мир и себя уже ради самого изменения, течь, как песок сквозь пальцы. Это путь учёных.

Влево — и ты поклонник самобытия каждой пылинки. Веер, раскрытый ветром интуиции.

Вправо — числа и линии, влево — предчувствия и связи. Но, как и в зеркале, жизнь будет вправо, а влево — смерть.

Не ходи за мной.

Обычный человек — глух и к миру мёртвых, и к миру живых связей. Он слышит только себя.

Влево ему больно от чуткости к живому, вправо — он теряет социальный облик.

Теперь осторожно.

Вытягиваю восприятие из стазиса, раскачиваю точку истинного равновесия, превращая сознание в маятник.

Сначала, на паузе дыхания, собираюсь в едином усилии, чтобы сместить проекцию точки назад и устремиться вперёд вместе с выдохом.

Странное и страшное усилие, пьющее сердечные токи.

Всё в груди замирает, тянет запоздалой болью, но инерция уже гонит маятник.

И… ещё раз. Назад, выдох… И уже легче.

Амплитуда растёт, сознание расширяется, «я» покидаю корабль, выплёскиваясь в пространство. Раскачиваюсь, сливаясь с ним.

В эти минуты я — это и есть Вселенная.

Маятник бросает «меня» в бездну вакуума. Дыхание становится поверхностным: миг, и я уже не понимаю, дышу ли вообще?

«Персефона» вибрирует, готовая нестись вместе со мной. Это моё изменившееся личное время выливается в реал предстартовой дрожью.

Скоро, девочка, скоро. Пространство не может быть пределом для сознания. Все пределы лежат внутри нас.

Кьясна. По дороге к архиву

— Да, господин инспектор, обязательно, господин инспектор, — отвечаю на автомате.

Необходимые распоряжения давно отданы. Гостиницы, совещательные залы… Завтрак там, ужин здесь.

Энрек таки вмешался.

Разоблачил мои коварные планы и предложил провести обычный протокольный визит. Суженный в рамках эпидемии, но всё-таки вполне официальный.

Мерис был вынужден согласиться, Кьясна — не наша планета, условия здесь выдвигаем не мы.

Я утвердил в администрате Кьясны программу инспекторского пребывания, согласовал все возможные контакты.

Нет, Адам Джастин прибыл, конечно, не в роли инспектора. Он — гость, но гость остепенённый. И по протоколу ему положены встречи, которых я не люблю. Много людей — много вариантов покушения.

И вот теперь я следую схеме официального дружеского визита: закрепление связей, возможные деловые схемы.

Энрек косится, но подыгрывает.

В его глазах я читаю желание отправиться вместе с инспектором в пещеры и чуть заметно мотаю головой. Мерис прибьёт, он писал мне об этом три раза.

Энрек недоуменно поводит плечами. Я тоже не знаю, отчего вдруг такое недоверие, и сочувственно молчу.

Инспектор не видит, как мы с Котом обмениваемся жестами и гримасами, он любуется окрестностями.

Мы летим над дэлем на гражданской обзорной платформе. Энрек любезно подвязался как устроитель экскурсий.

Иногда он тревожно оглядывается: его беспокоят дикие запахи дэля. Я зверей не боюсь, только людей.

Энрек не знает, что десятью километрами выше над нами барражируют шлюпки. Две пары.

В первой паре на ведущей двойке Рос, во второй — Дерен. В одну шлюпку этих двоих сажать бессмысленно: парни решают сверхзадачи принципиально разными способами.

Я не смотрю вверх, но ощущаю своих так ясно, словно шлюпки кружат прямо над головой.

Я перестраховался, но мне всё равно неспокойно.

А ещё я с трудом терплю инспектора. Всё в нём кажется чужим, и даже запах оседает во рту металлом.

Хатт…

— …В каких облаках ты витаешь, Агжей?

— Я обо всём распорядился, господин инспектор.

Он поворачивается ко мне, и я делаю полшага назад, у меня и так уже чувство, что нажевался гвоздей.

Энрек скалится. Ему весело и душно. Он так и не привык к влажной кьяснинской жаре.

— Мне говорили, что где-то здесь живёт твоя дочь?

— Да, господин инспектор.

Кулаки наливаются сталью. Не надо говорить мне про Пуговицу. Одно моё неловкое движение, и этот разговор совсем не туда заведёт.

Энрек не успеет, он стоит в трёх с половиной метрах и смотрит в другую сторону.

Это минимум полторы секунды: повернуть голову, сообразить, прыгнуть на перехват.

Он в курсе, что я напряжён, но не знает причин и, в общем и целом, доверяет мне. Настолько, насколько он вообще способен доверять двуногим.

Хайбор внутри него знает: двуногие — коварный народ. Минутная блажь, и человек уже летит с километровой высоты в пропасть.

Инспектор и иннеркрайт полагают, что упасть им помешает защитный периметр, но я знаю, что помешает он только Энреку.

На Адаме Джастине армейская защитная сетка, основанная на эффекте домагнитного напряжения, а барьер простой, субатомный. Возникнет рекстаз, по-простому «завязка», и инспектор будет продавлен через защитное поле полем своей же защиты.

Хорошо, если его не порвёт на части. Но и от падения с такой высоты разбалансированный доспех не спасёт.

Я не думаю об этом, мои мысли легко прочесть. Я просто знаю.

Энрек стучит ногой по платформе, словно бы проверяя её на прочность. Он нюхом чует натяжение нитей причинности.

Иннеркрайт смотрит вверх, потом на меня. Догадался.

Я отвечаю глазами: «Да, всё верно, там наши». Он нервно кивает. Визит инспектора и без меня достаточно нервная штука.

Почему инспектор спросил про дочку?

Ненависть наплывает горячей пеленой, и сталь во мне нагревается. Однако я долго вчера работал над восприятием и ухитряюсь перехватить контроль над гормонами.

Тело сбрасывает жар, я покрываюсь холодным потом.

А вот это уже совсем не моё. В пот меня в здоровом состоянии не бросает.

Может, я заболел? Траванулся чем-то? Но где? Ни в храме, ни на корабле меня не отравят.

Пот липкий. Сердце колотится.

Какое гадкое состояние, как первый подъём из медкапсулы после ранения. Слабым становишься, будто ребёнок.

Говорят, война с хаттами началась потому, что им нужен был качественный биологический материал. Дети.

Много детей. Их чем-то не устроили контрабандные поставки с Э-лая и тёмных секторов, и они посчитали логичным обратиться к тем, кто управлял Империей и Содружеством. Предложили график поставок и выгодные цены.

Горячая сталь опять заполняет тело.

— Ты плохо выглядишь, капитан, — говорит Энрек. — Может, ты перегрелся? — Он переключает режим охлаждения воздуха над платформой на ступень выше. — Кончай психовать, отдохни? Провинцию я знаю, да и автогид нам поможет. Справлюсь один. Сядь. Водички попей, а я поразвлекаю нашего гостя.

Кот… Как есть кот.

Зачем он только увязался за нами!

Раздражение вспыхивает и гаснет. Снова вспыхивает. Стальная тяжесть борется с пульсирующим жаром. В висках начинает стучать, и я валюсь в прогулочное кресло.

Вижу, как Энрек идёт к инспектору, указывает рукой вправо, начинает что-то рассказывать.

Я не слышу, о чём они говорят. Стук в ушах заглушает посторонние звуки: «Хатт, хатт, хатт!»

Что со мной?

Энрек обеспокоенно оглядывается через плечо. Значит, он не мысли читает, а отреагировал на мой внешний вид.

Плохо.

Инспектор тоже оборачивается, хмурится, что-то тихо спрашивает у Энрека.

Я подаюсь вперёд, поднимаясь из кресла. Мне нужно слышать, о чём они говорят.

В лицо устремляется палуба прогулочной платформы.

— Врача! — рычит Энрек над ухом.

Я ещё успеваю подумать: «Зачем ему врач?»

* * *

Перед глазами паутина, покрытая капельками росы. Капельки сами собой вскипают и лопаются, рассыпаясь водяной пылью. И оседают на паутину крупинками снега.

Вода не может вот так лопаться, но я не удивляюсь.

Мне знаком этот странный мир, где вода сразу жидкая, кипящая и застывшая.

Я знаю, что сплю, и пробуждаться не хочется.

Даже сквозь сон я чувствую боль. От боли тянет нырнуть в воду сновидений ещё глубже, вздуться каплей на паутине и рассыпаться снежной пылью.

Я ухожу.

Не знающим куда,

Не бросить в след недоуменный взгляд.

Не бросить в след снежок.

Не встать след в след.

Я ухожу туда,

Где места нет

Снежкам, следам…

Где все дороги сквозь.

Вот так же снег ложится на ладонь…

Немного боли…боли ли?

И гость

Изнеженный свой изменяет путь.

И к небу ближе от воды чуть-чуть…

Тянущая боль стержнем соединяет сознание с сердцем, я пытаюсь разорвать эту связь, но опаздываю, и очередная капля лопается без меня.

Тогда я закрываю во сне глаза, чтобы погрузиться в омут сна ещё глубже.

Джанга. Чангарский госпиталь

— Вам нельзя вставать!

Сказано было по-экзотиански, высоким женским голосом.

Ага, щас. Тупой вопрос «где я» гораздо продуктивнее заменять визуальным осмотром.

Моё движение просочилось сквозь реальность. Я пришёл в сознание уже сидя и огляделся.

Больничная палата. Не наша, но общие признаки больницы уловить несложно.

Я не в реанимации — под задницей кровать, в изголовье — тётка без знаков различия, но в белом халате.

В белом — значит, Экзотика. Наши медики носят красное.

Охраны нет, мало того — слева приоткрытое окно, и видно тонкие ветви дерева с листьями. Интересно, на каком этаже моя палата?

— Я сейчас позову доктора! — рассердилась тётка, видя, что ложиться я не собираюсь.

На вид ей было за сорок. Невыразительное лицо, фигура-тумба без признаков талии и груди.

И с этим не повезло. Даже если халат расстегнётся, посмотреть будет не на что.

Я лёг, позволяя тётке проверить крепления датчиков. Их было много, половина — незнакомые, хотя, кажется, где я только уже не лежал.

Тётка спросила меня про самочувствие, и я пожал плечами.

Какое-то самочувствие было — сознания я не терял. Болел затылок, мышцы шеи и голеней. Плюс прилипла какая-то отвратительная слабость.

— Где я и что со мной? — спросил я без раздражения, но употребив властный императив из коллекции эрцога Локьё.

Пусть думает, что я — какая-то шишка.

— Это палата интенсивной терапии. Вас перевели из реанимации, а что с вами — не в моей компетенции, — надулась тётка.

— А название у этой клиники есть⁈ — рявкнул я, и тётка обиженно поджала губы.

— Чангарский центральный госпиталь!

Чангара — это же на Джанге? А как я сюда попал?

Створка окна дёрнулась, и я увидел в проёме улыбающуюся физиономию Дерена.

Этаж-то какой, интересно? Этот керпи и на крышу залезет, если ему приспичит.

— Доброе утро, господин капитан, — произнёс Дерен, и моя тётка прямо-таки подпрыгнула:

— Я вызову главного врача! — завизжала она и отступила к двери, где был вмонтирован больничный коммуникатор.

Дерен, улыбаясь, встретился с ней глазами, потом просунул в окно приличный цветочный веник из гемалисов и чего-то жёлтого.

Тётка несколько смягчилась, но не сдалась:

— Здесь больничное помещение!

— А разве посещения запрещены? — спросил Дерен, продолжая улыбаться и ментально удерживать неразумную женщину от лягания копытами.

— Доктор Есвец не предупредил меня, что будут посещения, — засомневалась тётка.

Дерен продолжал улыбаться. Вряд ли он сильно на неё надавил, но ведь это и не Проводящая храма, много ли ей надо?

— Хорошо, я узнаю, — тётка догадалась нажать кнопку коммуникатора, и ей мужским голосом пояснили, что охране капитана разрешено находиться в палате.

Она скривила губы в притворном недовольстве, но взяла букет и удалилась за водой для него.

— Где мы? — спросил я Дерена.

— На Джанге, господин капитан.

— Это я уже понял. Какого Хэда?

— Вам стало плохо во время экскурсии. На Кьясне нет подходящих специалистов, чтобы оказать квали…

— Не гони чушь, — перебиваю я. — Почему не подняли на «Персефону»? Или в храм не отвезли?

— Храмовый госпиталь под завязку забит борусными. А господин Лоо решил поначалу, что отравили вас именно на «Персефоне».

— Кто и зачем?

— Я не знаю, господин капитан. Начмед вёл себя странно, я это видел. Мерис допросил его, но это было уже потом. А на месте диагноз поставить не смогли. Вас перебросили сюда медтранспортом в реанимационной капсуле. Рос остался охранять инспектора, а мы с Вили пошли следом за вами. В реанимации вас продержали двое суток. Потом ещё сутки в искусственном сне. Всё это время мы висим в больничном дворе, а охрана, выделенная господином Лоо, находится у дверей палаты и оцепляет здание. Но никаких ЧП не было, за исключением окрестных мальчишек: они бегают посмотреть на шлюпки.

— Надеюсь, вы с Вили не на сухом пайке? — Я слишком резко повернул голову и поморщился от боли.

— Нет, нас тут кормят. Дайте я посмотрю? — Дерен подтянулся на руках и проник в палату.

Возразить я не успел: моя голова оказалась у него в ладонях, весьма уверенных, и возмущаться уже не имело смысла.

Особо больно он мне не делал. Вернее, делал, но боль уходила вслед за движениями пальцев.

Дерен прошёлся по лицу, спустился к затылку, потом на шею.

— Да, — констатировал он, — действительно похоже на отравление.

По коридору зацокала тётка.

— Я пойду, чтобы не орала, — сказал Дерен. — Всё в порядке. Мы здесь, рядом.

— А какой этаж?

— Первый, капитан.

Вошла довольная тумбочка с букетом в простецкой пластиковой вазе.

Я лёг. Так было проще думать — меньше башку ломило.

Значит, в распоряжении у меня две шлюпки. Бежать я могу хоть сейчас.

Но Энрек почему-то перестраховался, и его мнение так просто с весов не сбросишь. Еще ведь и охрана какая-то есть. Его милостью.

С чего он решил, что меня отравили на «Персефоне»? Зачем? Конечно, начмед — ещё та зараза, но травить?..

Только прикрыл глаза, как тётка опомнилась от цветотерапии и зачитала мне программу реабилитации.

Голова опять заболела. Судя по интонациям, сразу после вакуумного массажа и инфракамеры должен был следовать расстрел.

Приподнялся:

— А если я вас на х… пошлю?

Медичка завизжала и убежала за доктором. Чего я, собственно, от неё и добивался. Нужно было глянуть на лечащего врача и переговорить по возможности без свидетельниц.

Какое продуктивное ругательство оказалось. Из арсенала комкрыла, между прочим.

Я помассировал башку — не помогло. Похоже, дело было не в массаже, а в каких-то других умениях Дерена.

Пришлось оторвать один из датчиков и кинуть в окно. Больше мне нечем было подать ему сигнал. Спецбраслет у меня отобрали, а вставать и тащиться к окну я пока не рискнул.

Медичка исчезла с концами.

Нет всё-таки пьяный комкрыла оказал мне неоценимую услугу в плане нецензурщины, которую понимают на Юге. На Севере в ходу пайсак, а тут — не пойми что, но оригинальное.

Доктор пришёл спустя час, к тому времени я успел расспросить Дерена про начмеда.

В общем-то, Дерен его и сдал генералу Мерису. Решил, что медика надо проверить в первую очередь.

Мерис в таких делах не церемонится. Медика допросили безо всякого уважения к рангу и выяснилось смешное.

Да, рыльце у него было в пушку. Но потакал он мне совсем не потому, что был кем-то подкуплен и шпионил.

Медик пытался написать на материале моей персоны научную работу. Потому он и подчинялся моим сумасбродным приказам — боялся вылететь с корабля и утратить доступ к интересному капитанскому телу.

Дерен сказал, что параметры крови у меня «прыгали» уже несколько месяцев. И в таком широком диапазоне, что начмед буквально слюной захлёбывался от предвкушения докторской диссертации.

Вместо того, чтобы пытаться меня госпитализировать, он наблюдал, собирал анамнез и колдовал над анализом возможных причин.

Мечтал о карьере, зараза бритая.

— Он бы всё равно не сумел вам доказать необходимость госпитализации, — попробовал защитить начмеда Дерен. — Показатели менялись самым причудливым образом. У вас уже на «Персефоне» что-то творилось с кровью.

— Угу, — кивнул я. — Но доложить-то он был обязан.

— О чём? У него даже гипотезы не было. Он искал закономерности, чтобы убедить вас.

— Нашёл?

— Нет, но его графики Мерис передал вашему лечащему врачу. Мы надеемся, что это поможет.

— Мерис уверен, что начмед не засланный алаец?

— Уверен.

— Значит, отравили меня не на «Персефоне»?

— Нет. И мне кажется, что это вообще не отравление. Хотя симптомы похожие.

— Это ты с врачом говорил или?..

— Или, капитан. Доказать не могу, но у меня есть свои методы, и ощущение у меня странное. Вроде и отравление, а вроде и нет.

— А лендслер что говорит?

— Лендслер… — Дерен вздохнул.

— Ну, чего опять? — Мне не понравилось его лицо и эта заминка. — Он на Юге вообще?

— Не знаю, — мотнул головой Дерен. — Узнав про отравление, он сорвался и улетел в пограничный с Э-лаем сектор вместе с разведчиками. Там его потеряли.

— То есть как — потеряли? — Ну, Дьюп, Мать его, Тёмную! — У Мериса нет опытных пилотов? Проследить не могли?

— Он и сам опытный пилот, капитан. Запутал следы и исчез.

Хэдова бездна… Я-то надеялся, что хоть с ним всё в порядке.

— А дома — нормально? — запоздало осенило меня.

— На Кьясне? — уточнил Дерен. — Или на «Персефоне»? — И тут же ответил сам: — На крейсере порядок. Капитан Келли за все эти дни не выпил ни капли, видимо, ваше внушение подействовало. А на Кьясне — Рос. Он присмотрит. Но открытку вы можете им послать.

— Какую открытку? Зачем?

Дерен не ответил. Он прислушался и шагнул к подоконнику.

— Кто-то идёт. Я подожду с той стороны, с вашего разрешения?

Получив кивок, лейтенант прыгнул в оконный проём.

Дверь открылась. Вошёл экзот в белом халате. Темноволосый, чертами похожий на грантса.

— Вечер добрый, — сообщил он. — Ругаемся?

— Не насилие же было над ней совершать? — Я сел в кровати, почти не морщась, хоть и хотелось.

— Меня предупреждали, — согласился медик. — Будете на Кьясну проситься?

— Вы — мой лечащий? — спросил я и засомневался — уж больно молод.

И при этом — безукоризненная выправка, выдающая любителей полузаконных видов спорта — мечников, шпажистов и иже с ними. Рост великоват, а в остальном — типичный грантс — худощавый, тонкокостный, глаза длинные.

— Я — ваш реанимировавший. По личной просьбе эрцога дома Сапфира, если вам интересно.

Он достал из кармана плоскую коробочку, а оттуда — тонкие палочки кхарги, и я чуть приподнял бровь. Медик тут же протянул мне коробочку:

— Курите? Вам такие нельзя, но я принесу имитацию.

— Не грешен. Но если есть йилан или сома — часть души продам.

— О, вы изучали историю религий? — медик оценивающе прищурился и коснулся личного коммуникатора. — Инесс, завари мне пару чашек, как днём. И — в седьмой бокс. Да, специзолятор.

— Хреновый у вас какой-то специзолятор. — Боль заставила-таки, и я лёг.

— Вас и без того достаточно хорошо охраняют. Зато окна выходят в сад. Вам полезно будет смотреть на природу.

— Хотите месяц тут продержать?

— Ну, это как выйдет.

Медик сел на подоконник и закурил. Сощурил от удовольствия глаза. Палочки веером разошлись в пальцах.

Вот так же любил курить Нʼьиго. Где он теперь?

— Вы знакомы с учением ийокхайны? — медик взглянул пытливо, но замер, натолкнувшись на самый простой из психических барьеров и сдвинутые в неприятии контакта брови.

— Кого? — спросил я, изобразив недоумение. Но усиливать давление не стал, не желая ссориться раньше, чем мне захочется.

— Курение кхарги распространено на Гране среди последователей «веры длинного меча», если не переводить — ийокхайны. Я проходил там… Гм… Курсы повышения квалификации. — Медик отвёл глаза.

Неужели комплексовал, что баловался совсем не врачебными техниками Граны, а боевыми?

— А я там воевал.

— Ну, значит, нам будет о чём поговорить долгими вечерами. — Медик снова закинул удочку, чуть приближаясь ментально.

— Я не намерен торчать тут месяц, а тем более два. — Пришлось провести между нами черту, отстраняя его.

— А господин Лоо сообщил, что намерены. Странно, да?

Моё нежелание соприкасаться ментально нисколько его не обидело. Он не огрызнулся, а отшутился.

Медичка, на этот раз симпатичная, внесла чашки. Заварено было слабенько, видимо, пациентов тут особенно не раскармливали.

Стоп. Чего же я не знаю, а Энрек — знает? Вряд ли стоит, не подумав, пороть горячку. Что-то случилось параллельно моему вырубанию?

А может, Энрек сам меня отравил? Но за что? Зачем? Чтобы попасть в пещеры вместе с этим хаттским отродьем?

Чушь какая.

Затылок резануло болью, и я едва не расплескал йилан. По уму надо было гнать медика и звать Дерена. От него было больше толку.

Однако распоряжался тут не я.

— У вас опять температура поднимается, — констатировал медик, посмотрев на монитор над кроватью. — И опять без видимых причин. Я к вам бригаду сейчас пошлю. Если планируете дёргаться, поразмыслите, что за стажировку я мог проходить на Гране.

Да ну его, с его стажировкой, тоже мне, «мастер». Доиграется — из мозгов винегрет сделаю.

Я поморщился:

— Скажите хоть, чем меня пытались отравить?

Медик хмыкнул. Палочки прогорали быстро, но на пару минут их ещё хватило бы.

— Вас, по сути, не совсем отравили. Три-амилнитрит талия… Как бы это правильно сказать?.. — Он затянулся, подумал. — Не то чтобы яд. И не совсем наркотик. Но в больших дозах действует как галлюциноген, вызывающий неконтролируемые вспышки агрессии. Накачали вас так, что в пропорции на вес тела доза была смертельной. Не потому, что вещество так ядовито, просто в слишком большой дозе ядовито может быть всё что угодно. Сразу вы отравления не почувствовали, потому что сначала в организм ввели антидот, а уже потом накачали вас наркотиком. Антидот, имел период естественного полувывода 22 часа. Он постепенно распадался, и действие наркотика стало форсированно нарастать. Высвободись яд сразу — вы погибли бы на месте. Но рассчитано всё было точно: сначала ярость, помутнение рассудка, а потом уже смерть. Яд редкий, врачи на Кьясне его даже не распознали, но они замедлили вам метаболизм и в капсуле перевезли сюда. Наш госпиталь специализируется на ядах.

Палочки погасли.

— Я удовлетворил ваше любопытство? — спросил медик.

Пришлось кивнуть.

— Ну вот и отлично. Дальше рекомендую слушаться медицинскую сестру. Эве Демажен весьма квалифицированная особа. И не надо ей превентивно хамить, просто вызывайте меня по личному коду. Сейчас вам вернут спецбраслет, я отправил вам свой номер. Пользуйтесь, это в ВИП-боксах не возбраняется. К тому же ваш случай довольно любопытный. Желаю здравствовать!

Медик откланялся и столкнулся на пороге палаты с бригадой реанимации.

«Вооружена» она была основательно — сразу двумя платформами с аппаратурой. Сейчас будут кровь пить…

Ветки за окном шевельнулись — Дерен тоже всё слышал. Это хорошо, он сообразительный мальчик. Мне мыслительная деятельность в ближайшее время вряд ли будет доступна.

22 часа… Меня могли отравить и на «Персефоне», ведь не только начмед имел доступ к моему телу. Но успевал и Энрек.

Понять бы ещё — зачем?

История сорок первая. «Без просвета»

Джанга. Чангарский госпиталь

Курение кхарги сродни медитации, но медитации публичной. Оно требует хотя бы одного зрителя.

Я не имел предубеждения к курящим, и профессор химии и аналитической медицины доктор Амар Есвец стал по вечерам задерживаться в моей палате. Ему не хватало собеседника, чтобы распечатать перед ужином порцию палочек.

Есвец садился на подоконник, чтобы не травить пациента, и начинал травить Дерена. (Я был уверен, что лейтенант не покидает свой пост под окном.)

Говорили мы с доктором так, словно искали тропу на болоте. Так же со мной общались когда-то на Гране, уводя от очевидного, тасуя смыслы.

Присматриваясь к скошенным уголкам глаз Амара (так он просил себя называть), я решил, что грантской крови в нём вряд ли больше четверти. Доктор не отрицал, но и не пускался в биографические исповеди.

Мы много и весело беседовали о борусах, о нравах старой Крайны, с осторожностью — о Доме Сапфира и, как по углям, об имперской политике на Юге.

Понятно, что разговоры эти падали на пересменку, когда дневную медсестру-тумбочку сменяла ночная сестра-штырь.

Невезение продолжалось — грудь и у этой почтенной леди отсутствовала напрочь.

Глядя в вырез халата ночной сестры, я познал очередную маленькую истину: лучше всяких лекарств больных поднимает на ноги вид красивой женской груди.

По ночам, просыпаясь от боли, я вспоминал Лиину и посылал ей голограммы ташипов, котят, щенков хайбора.

Дерен был прав про открытки: написать ей что-то словами было выше моих сил.

Ну что я мог ей написать? Что никак не могу ни выздороветь, ни сдохнуть?

Время шло. Состояние моё становилось то лучше, то хуже, словно я и тут оседлал какой-то неведомый маятник.

Здорово выручал Дерен. Его помощь не одурманивала, как медицинские препараты. Боль он снимал хорошо, но разобраться, что со мной творилось, тоже не мог.

Как только отпускала слабость, я пытался сам вычислить отравителя. Вариантов было немного: Энрек, кто-то из команды «Персефоны» или из храма.

Про команду крейсера и эйнитов нормальных версий не складывалось, бред это был. Только Дерен мог меня отравить — он был со мной рядом и на корабле, и в храме.

Но Дерен был свой. Его потолок — дурацкий прикол. А вот Энрек…

У Кота — другой мир, другие понятия, другие цели. Может, я сам не заметил, как перешёл ему дорогу? Именно он запер меня в клинике, но… Как-то не особенно постарался, что ли?

Если иннеркрайт пытался меня отравить, то почему не добил? Делов-то было — столкнуть с платформы. Шлюпки висели высоко, «поймать» меня никто не успел бы, идеальный несчастный случай.

Но Энрек почему-то решил не добивать, а заточить в госпитале на соседней Джанге.

На что он рассчитывал? Какие препятствия могла создать мне гражданская охрана, которую и до тела-то не допускают? Она разве что под ногами будет путаться, если надумаю убежать.

Три дня я честно отвалялся в контакте с аппаратом по контролю состава крови и «утками», на четвёртый стало чуть легче, и лежание начало напрягать.

К тому моменту я уяснил уже, что связаться с командованием не могу — Мерис сказал, что и без меня тошно, велел лечиться и с идиотскими идеями не лезть.

Идеи были. Но все мои попытки передать генералу что-то через парней тоже оставались без ответа.

Я даже заподозрил было, что Дерен меня обманывает, чтобы не беспокоить Мериса. Но потом сумел вылезти в окно, добраться до шлюпки и убедиться — это не Дерен, а сам генерал меня игнорирует.

Он что, решил, что я настолько больной?

Нет, можно было, конечно, связаться с Энреком. Но именно его поведение казалось мне наиболее подозрительным.

Сам он тоже ко мне не лез. Прислал пару дежурных фраз и затаился. Кот он и есть кот.

Вечером шестого дня доктор Есвец явился за двадцать минут до ужина. Загорелый, подтянутый, невозмутимый.

Я тщательно спланировал разговор, однако он оборвал меня с порога:

— И не просите!

— Вы невыносимы, Амар. — Я дрогнул углами губ, как усмехаются здесь аристократы. — Мне приходится по полдня подбирать аргументы, чтобы вы их даже не выслушали.

— Это вы невыносимы, — он вернул мне усмешку, усаживаясь на подоконник и прикуривая. — Внешностью вы — экзот, повадками — имперец, прикидываетесь воспитанником Локьё, но бесцеремонны, словно алаец. Может, перейдём, наконец, «на ты», иначе я сломаю себе язык об эти императивы?

— Ну, если это тебя не о-оскорбит… — протянул я.

Амар не выдержал — захохотал.

Шутка была изящной — переход «на ты» не может оскорбить непривыкшего выкать экзота, но звучит такое предположение весьма забавно.

Я тоже улыбнулся.

— Ты — нормальный парень, — сказал Амар, играя палочками кхарги. — Но наследника пока не утвердили, а Локьё отбыл из системы. Господин Лоо сейчас хозяин в Поясе Дождей. Он велел найти причину твоей болезни, и я её найду. Конечно, ты можешь обмануть меня и сбежать, но куда? Разве, на Кьясну? — Он вопросительно изогнул бровь.

— Не годится, — я мотнул головой. — Отпуск мой, к сожалению, закончился. Работа горит.

— Не знаю, что может сподвигнуть меня отпустить такого неразумного пациента, — Амар весело блеснул газами. — Шутки шутками, но господин Лоо страшен во гневе. Будь ему хотя бы лет восемьдесят, можно бы надеяться, что просто придушит. Но, пока он так молод и охоч до конвульсий… Нет-нет, — отмахнулся доктор в притворном ужасе. — И не проси тебя выписать!

Он шутил. Пальцы, держащие палочки, даже не дрогнули.

— Ну не съест же он тебя в самом деле Амар? Боишься, карьеру испортит?

— Дом Сапфира — это не Союз Врачей, чтобы указывать мне. Но конфликт такого уровня — вещь неприятная и малопредсказуемая… — Его пальцы сжались на миг.

Вот теперь Есвец был серьёзен. Неужели готов торговаться?

Доктор кивнул в ответ на незаданный вопрос:

— Я мог бы на это пойти… — Он затянулся. — Но только ради чего?

— Ну хочешь, завещаю своё тело клинике? — Я пошутил и вдруг уловил интерес в жёлтых глазах. И решил сыграть в равнодушие: — Хотя… Зачем оно тебе?

— С метаболизмом такого рода я уже сталкивался, — кивнул доктор. — Хотя мне до сих пор не всё в нём понятно. И ещё менее понятно, что у тебя в голове. Считается, что у имперцев вообще не развиты подполя мозга, работу которых я наблюдаю. Если это в рамках общей изменчивости — то мы плохо знаем имперцев, если же… — он замялся.

— Считаешь меня мутантом?

— Когда в Содружестве боялись мутаций? Да и не в этом соль. Между прочим, при передаче наследственной информации от родителей к ребёнку возникает в среднем 200 мутаций. Большинство из них нейтральны… — Он рассмеялся, видя моё непоказное удивление. — Сейчас много спорят на тему, сильно ли разошлись генетически имперские и экзотианские ветви от общего земного предка. И вот уже два тысячелетия, как Союз врачей не имеет доступа к мозгам Великих Домов. Ты мог бы послужить на пользу науке.

— Если меня нашинковать мелко-мелко? — рассмеялся я.

— Мы достаточно оснащены здесь, чтобы не резать. Мне было бы любопытно послойное сканирование мозга. Это очень нудная процедура, но, согласись, не у каждого есть шанс остаться в атласах.

— Я подумаю. А ты подумай над выпиской. Может, сторгуемся.

— Когда твоё состояние удастся хотя бы стабилизировать, тогда и поговорим. Пока я просто не могу тебя выписать. Ты же свалишься где-нибудь по дороге, а виноват буду я.

Он поднялся.

— А по отравлению новая информация есть? — спросил я на всякий случай.

Накопай доктор хоть что-то, он бы похвастался сам.

— Есть одна сумасшедшая гипотеза, — Есвец глянул через плечо во двор, но Дерена, разумеется, не увидел. — А что если ты сам себя травишь?

— Это как? — Ему опять удалось меня удивить.

— Допустим, иммунитет пытается убить организм, а потом сам же борется с последствиями этой атаки.

— Амар, я не медик, но мне кажется, что так не бывает.

— Всё бывает на этом свете.

— Ну, тогда тем более отпусти меня, а? Тут не лечить надо, наверно, а мастера какого-нибудь? Может, мне на Грану слетать?

— Вот-вот, — сказал он. — И пилот твой, опять же…

— Дерен? А что с ним?

— Ну, если того, кто лазит в окно, зовут Дерен…

Я кивнул.

— То, что он делает — психосоматика, — пояснил доктор. — И от отравления такое не помогает. А тебе — помогает.

Вошла ночная сестра, и доктор Есвец направился к дверям. Обернулся:

— Я подумаю, что можно сделать, — перешёл он на официальный тон.

Пришлось ответить такой же формальной благодарностью.

— Ты, поди-ка, в город у него просился? — неожиданно благодушно проворковала ночная сестра, когда дверь за доктором закрылась.

Я едва не вздрогнул: привык уже, что эта леди — молчит как дерево под окном.

Ночная сестра оставалась последним бастионом, не павшим перед обаянием Дерена. От безделья он обхаживал персонал. В результате меня здесь уже чуть ли не на руках носили.

Это было обременительно, зато я понял, что лейтенант имел в виду под волей.

В основе сознания Дерена, как и у меня, и у многих из экипажа, и тем более из храма, имелся некий стержень правильности понимания мира.

У каждого из нас есть своё понимание мира. А вот «сила» этого понимания — разная.

Когда я попал в клинику, я был для персонала неким имперским бандитом. Таково было их понимание меня.

Но вклинился Дерен и привнёс своё понимание моей роли на Юге Галактики.

Это понимание постепенно прогибало чужое, и через неделю я стал для обслуги клиники неким условным ветераном-героем, надеждой Содружества и вообще кем-то очень нужным, симпатичным и ценным.

У персонала не хватало воли сопротивляться миропониманию Дерена. Он их вроде и не пытался перетянуть на свою сторону, только удивлённо вскидывал глаза, улыбался в ответ на нелепые формулировки, отвечал на вопросы. И тихонько изменял их мир под себя.

Чужие мнения обо мне на него влияния не оказывали, а вот сам он был для местных похуже вируса.

Наверное, Глен проделал то же с самим лейтенантом, только не за неделю, а в пару минут. И это оказалось не безболезненно для него.

Дерен, этот хитрый полосатый керпи, и на корабле подмял под себя большую часть команды. Он не привык, чтобы его насиловали таким извращённым способом. Боюсь, он был прав, признавшись, что физическое насилие перенёс бы легче.

Я улыбнулся, и ночная сестра тоже заулыбалась умильно.

Она была одной из многочисленных джангарских сектанток, посвятивших себя уходу за больными.

Было ей далеко за восемьдесят. Морщинистое лицо носило следы полусведённой татуировки. Наверное, работая в госпитале, моя сестричка отмаливала грехи молодости.

Я думал, её молчание — часть религиозного обета, а оказалось, что она тихо презирала меня все эти дни.

Ответил, стараясь попасть в тон:

— Да хотя бы и в город.

— Оно и так, — мелко закивала сестра. — Столько деточек, как голубочков божиих слетится завтра со всех миров к нам на праздник. Грех не увидеть.

О-па. Завтра, что ли, день колонизации? Да нет, с чего бы вдруг? Что-то местное? Праздник какой-то?

— Так не пускает ваш Есвец, — шутливо пожаловался я.

— Не хорошо это он, — поджала губы сестра.

— Может, хоть вы бы за меня заступились? — брякнул машинально.

Женщина испуганно хлопнула татуированными веками в изреженной поросли белёсых ресниц.

Ах, какие ресницы были у Даньки… А грудки какие… Маленькие, в ладонь, как у Лиины, но не остренькие…

Я дёрнулся внутренне от накативших воспоминаний и понял вдруг, что о Лиине всуе не могу даже думать. Я с ней словно бы не сексом занимался — молился.

Моё неожиданное «вы» напрочь выбило из контекста ночную сестру, и она растерянно замолчала, таращась в пустоту, словно не только перед моими глазами стоял сейчас абрис женской фигурки.

Наконец леди сообразила, о чём я, и закивала привычно неглубоко:

— А и скажу ему до обхода! Вот и скажу! У тебя тоже дети малые. А ты ложись-ка пока, отдыхай. Сейчас кушать принесут…

Дети?

Ай, да Дерен… И тут успел наследить. Кто ещё мог насвистеть сестре, что у меня есть дети?

Интересно, это теперь весь город в курсе?

Я знал, что Дерен от скуки заводил в госпитале контакты не только среди медицинских сестёр. Ему было, где развернуться — здание состояло из офиса, спецклиники, где я лежал, лаборатории, городской больницы и корпусов экстренного обучения, на случай эпидемии.

Когда Дерена сменял на дежурстве Вили, мой керпи бродил по окрестностям. От него я знал уже и расположение основных помещений, и даже кое-какие имена. И всё это было мне на руку.

Почему бы не выйти в город? Сколько можно париться в клинике?

А заодно и Энрек покажет свои намерения. Реакция на побег, если она будет, расставит кое-какие точки над «и».

Я посмотрел в окно: далеко я уйти не смогу, а вот комедию поломать…

И вообще, раз уже хожу — значит, не болен. Мне нужно-то всего лишь проверить систему слежки за мной любимым.

С этой мыслью я и уснул.

Снился мне инспектор Джастин в обнимку с чудовищным механическим зверем, похожим на хайбора-переростка.

Зверь нависал над инспектором всей мощью стальных мускулов под безволосой железистой шкурой.

Биометаллическое тело его сыто поблёскивало, перетекая в пространстве. Он словно бы то исчезал в зоне Метью, то снова проявлялся.

«Вот видишь, — говорил инспектор, похлопывая по предплечью гигантскую тушу, — хатты на самом деле милейшие создания!»

В этот момент зверь опускал морду и в одно движение скусывал инспектору Джастину голову.

Скусывал так же легко и беззлобно, как модифицированные коровы скусывают жёлтые головки земных паразитов-одуванчиков.

Осиротевшие человеческие ноги, как полые одуванчиковые стебли всё двигались, механически переступая. И ни капли крови не упало на опалесцирующие лапы биомета, взирающего на меня умными глазами инспектора Джастина.

Сон разбудил меня глубокой ночью. Было тихо, лишь посапывала на своей кушетке ночная сестра.

Я стукнул согнутым пальцем по браслету: два часа… На Кьясне в районе Храма сейчас полдень. Малышня ещё даже не спит.

Как там Лиина? Вот бы поболтать с ней сейчас… У Айяны в кабинете есть голоэкран…

Но молчание Мериса означало только одно: высунусь — по башке настучит. И за эту историю с отравлением, и за инспектора Джастина, угодившего-таки в лапы Энрека.

Кот добрался наконец до архива. Хэд теперь знает, что он там вынюхал.

Я погладил браслет. Лиина и так в курсе, где я, остальное ей подскажет сердце.

Задремал опять, но чутко и тревожно. И крик ночной птицы прозвучал как свист триггерного заряда.

Я вскинулся в полусне и едва не метнулся по инерции под кровать. Потом отдышался и снова провалился в неглубокую дрёму.

Опять закричала птица, следом другая, третья… Я открыл глаза — окна стали серыми, близился первый рассвет.

Ночная сестра спала, похрапывая на своей кушетке. Белый плед размывал в полутьме её тело, и казалось, что на кушетке лежит одна татуированная голова.

Сестру не пугала ни первая серая полоса, ни ночные птицы. Будет второй рассвет. Первый на Джанге — не в счёт.

Джанга — единственная планета в системе двойного Кроу. Но гигант Кроу-2 слишком далеко, и первая полоса рассвета тусклая и не явная. Зато следом восходит маленький, но близкий Кроу-1. И скоро наступит второй рассвет, настоящий.

Хватит спать! Если задумал, то надо делать.

Я тихо подошёл к окну, сел на подоконник, перекинул босые ноги в больничный сад. Посмотрим, что за охрану приставил ко мне «господин Лоо».

Я был уверен, что сбежать из клиники будет несложно.

В палате специально для меня повесили только камеры голоконтроля, всё остальное — обычный больничный стандарт.

Я мог бы отключить камеры, но это будет слишком сложно для местной охраны. Побалуемся так.

Контролька, разумеется, сработала, как только я спрыгнул вниз.

В предрассветной тишине запищала сигнализация, зашлёпали по коридорам ботинки охранников.

Дерен не спал. Он стоял, прислонившись к хемопластику висящей напротив окна шлюпки, и разглядывал меня, как смотрят на диковинную птицу или закат.

— Ты что, всю ночь меня караулишь? — спросил я.

— Неспокойно что-то, — отозвался он тихо.

— Одежда запасная есть?

Вальтер нырнул в шлюпку и вытащил упакованный в пластик стандартный комплект — брюки-майка-китель. Не совсем моего размера, но втиснуться было можно. Только обуви подходящего размера у него не нашлось.

— Чья это?

— Вили. Я в прачечную возил.

— А где он сам?

— Вторую пару я отослал в город, пусть ребята отоспятся нормально.

— А твой второй?

— Спит. Разбудить?

Я знал, что у Дерена наконец-то появился напарник.

Келли месяц назад купил совсем зелёного пацана. Может, даже и способного, но к экипажу он притирался плохо.

Дерен долго не брал себе постоянного второго пилота, а тут вдруг взял. Пожалел?

Парнишка был тощий, глаза какие-то бешеные. Родом, вроде, с Мах-ми, где население выкосило во время войны прилично. Кажется, сирота. Фамилию я забыл.

В околомедицинском саду заблестели фонари охраны — меня начали искать.

Я шагнул в тень шлюпки. Дерен глянул через плечо, но даже не дёрнулся суетиться. Понятно было, что охранникам и в голову не придёт, что беглец просто стоит под окном.

Я кивнул Вальтеру и, выждав, пока фонари удалятся к ограде, снова полез в окно, прихватив пакет с формой.

Сестрички в палате уже не было — меня шумно искали внутри и снаружи.

Конечно, если за пультом видеообзора сидит сейчас нестандартно мыслящий охранник, он увидит, что пациент вернулся в палату.

Но какой смысл нормальному охраннику смотреть именно туда, где меня якобы нет?

Охраннику положено листать сейчас головидео соседних помещений, а их очень немало в весьма объёмном больничном комплексе, снабжённом массой переходов и пристроек.

А на возвращение пациента голосигнал не сработает, он настроен на побег. Причём одноразово настроен — дешёвка алайская. Второй раз не сработает тоже.

Я не спеша переоделся и лёг, чтобы случайная сестричка не заметила мою тень на полупрозрачной двери палаты.

Полежал чуток, поймал в окне полосу второго рассвета, выглянул — один из охранников беседовал с Дереном. Расспрашивал, не слыхал ли тот чего-нибудь странного?

Дерен врать не любил, но, судя по мимике, пока и не врал вовсе: охранник неграмотно задавал вопросы, надеясь не на логику, а Хэд знает на что. На чутьё, разве?

Ну, это он не с тем связался. В плане чутья Дерен ему даст тройную фору и ещё пинка для скорости.

Улыбка-то у моего керпи какая, а? Прямо лучится добрым отношением к бедным двуногим, что уже запыхались меня ловить.

Тут не только половозрелые тётки вспотеют, мужик, вон, тоже с ноги на ногу переминается. Раскаивается, что подозревал такого хорошего парня в том, что он меня, беглеца, покрывает.

Я фыркнул. Нет, Дерен у меня явно не на своём месте. Ему надо в политику… Наследник хэдов…

Я подождал, пока охранник отойдёт к воротам. Таковые имелись, но отделяли больницу от прохожих чисто символически, а забор вообще был декоративным — цветы да живая изгородь. Снова спрыгнул вниз.

Второй пилот проснулся от шума, который учинили охранники, и выбрался из шлюпки «в чём был», плюс помятый и всколоченный. Аккуратный Дерен тихо отчитывал его, но замолчал, увидев меня.

— Стартуем, господин капитан?

— Нет, вы остаётесь здесь. Я немного по городу погуляю и вернусь.

— Я сообщу Вили, он как раз в городе, — с готовностью кивнул Дерен. Лейтенант прекрасно видел, что я затеял. — Шлюпка будет сопровождать вас. У нас есть разрешение на передвижение в полосе Шейдера. Сейчас Вили уйдёт на необходимую высоту и возьмёт пеленг через ваш браслет.

Глаза у Дерена были слишком серьёзными для анекдотичности момента: босой капитан в тесноватой форме некого сержанта Вили, и я спросил:

— Предчувствия дурные?

— Что-то носится в воздухе, — одними губами ответил Дерен и сделал знак второму пилоту валить в шлюпку и не подслушивать.

Я глянул на его нового напарника искоса: совсем мальчишка. Да ещё и смешенной крови — полуэкзот.

— Зачем взял? — тоже не спросил, а проартикулировал.

— Да дурной, — отмахнулся Дерен. — Вообще ничего не боится. Угробится где-нибудь.

— Угу, — согласился я. Сам таких видел. Зелёные, рано насмотревшиеся на смерть… — Мерис прорезался?

— Никак нет. Генерал занят. Разведка слила Росу, что он «На семи ветрах».

Дьюпа ищет? А нечего было с хвоста падать.

История сорок первая. «Без просвета» (окончание)

Джанга. Чангарский госпиталь

Охранники суетились возле ограды. Они вызвали обычный, не военный, полицейский наряд, но полисы безынициативно топтались у входа в больничный сад.

Неужели полисы даже больницу обыскивать не собираются? Вот же гражданский бардак.

По минимуму внешних действий было понятно, что охранники вряд ли заявили в городской администрат именно о побеге, скорее, о недоразумении: проснулся пациент после искусственного сна и убрёл куда-то.

Полисы им вряд ли сильно помогут. Ну, пусть сами побегают.

Интересно, когда сообщат Энреку? И выйдет ли он на меня через браслет?

Гражданским охранникам такое развлечение было недоступно. Они меня по браслету даже отследить не могли, бедняги. Не их юрисдикция.

— А чего ты не спал-то? — спросил я Дерена.

— Сон был плохой, господин капитан. Проснулся и не уснул больше.

— Хатты, что ли, снились? — пошутил я.

Дерен кивнул. И пристально посмотрел на меня.

Я проглотил свои мысли о снах так быстро, что едва не подавился ими.

Дерен читает с лица, как с дисплея. Ему незачем знать об откушенной голове и хатте с мудрыми глазами инспектора Джастина.

Работа в госпитале начиналась с рассветом. Здесь жарко, и если режут пациентов в операционной, то с раннего утра. Потом — шестичасовая сиеста.

Спустя пять минут после того, как охрана улетела на мои поиски, низко брея над единственной дорогой в город, я вернулся в палату.

Беготня в коридоре сменилась на размеренные шаги, и понял, что больница зажила своей жизнью.

Ко мне в палату, разумеется, никого не отправили: я же утёк.

Впрочем, долго торчать в палате тоже было опасно — вдруг охранник листает видеокадры в беспорядке и случайно наткнётся на меня?

Я знал, что утро доктор Есвец начинает в лаборатории или операционной. Он переодевался в своём кабинете и уходил в основное здание клиники.

Без двух минут пять я зашёл в кабинет к Амару. Камеры там были, конечно, но не были настроены на поиск именно моего лица.

А охранник, думаю, изучал теперь подсобные помещения — бойлерные, холодильники. Всё это ему приходилось делать вручную, клиника — не тюрьма, датчики здесь стоят самые простые.

Конечно, хороший синтез-программер решил бы проблему быстро, и завтра они, возможно, посадят сюда такого… Но завтра, если будет необходимость, я свалю из больницы другим способом.

Кабинет доктора пустовал, и делать мне в нём было вроде бы нечего. Но я помнил, что Есвец, будучи гораздо ниже меня ростом, ботинки носил примерно моего размера.

Я померил и хмыкнул. Нога у него оказалась узковатой, однако под столом нашлись и спортивки, вполне способные растянуться на мою лапищу.

Я обулся, спустился к пульту охраны, чуть-чуть придушил охранника, сидящего на обзоре, обесточил камеры, вырвав пару контактов с мясом, и отправился в город пешком.

Пошёл, разумеется, не по прорезиненной дороге через низенький пригород, где могли шуровать полисы, а напрямик, через засеянное местными злаками поле.

Амар говорил, что от клиники через поле — двадцать минут ходьбы до первых высоток.

С орбиты меня было сейчас очень легко засечь, но кому я там нужен? Вили видит, а больше интересантов нет.

Я миновал стадо козлоносов, два белых фермерских домика. Даже попытался купить молока в одном из них, но напоили меня бесплатно.

Пока болтал с хорошенькой дояркой, которая оказалась в курсе, что некую «персону» охраняют по соседству две «ну очень красивые» имперские шлюпки, «аж прямо переливаются», в сторону клиники пролетел над дорогой полицейский катер.

Видимо, в этот момент пришёл в себя поддушенный охранник и сообщил, что я в клинике.

Вот сейчас было пора и в город. В головах полицейских и так уже всё смешалось, надо бы им помочь и объявиться хоть где-то.

Я пошёл через поле, размышляя, как Энреку удалось добиться разрешения на шлюпки? Это же такой геморрой…

На Кьясну мы садились тайком, пока не ввели военное положение из-за борусов. Только тогда появился шанс легализовать наше пребывание на грунте.

И дело было не только в том, что мы — имперцы.

Шлюпка — штука опасная. Не в плане светочастотных установок, а из-за реактора антивещества.

Маленькая такая штучка, с ладонь. Расположена в верхней части обшивки, как присоска у рыбы-прилипалы. Если считать вместе с приводом, то и по величине будет так же — на половину условного шлюпочного «загривка».

При сверхскоростях антивещество обволакивает шлюпку, уничтожает трение в понимании классической физики. Создаёт эффект вселенной внутри вселенной. Именно поэтому масса шлюпки не растягивается до бесконечности, как боялись релятивисты.

Проблема у антивещества только одна — нужно надёжно изолировать от него капсулу с пилотами и аппаратурой. Потому сначала было открыто домагнитное поле, регулирующее слабые взаимодействия, потом — условно живая броня — далтит и хемопластики, а уже в финале появились реакторы антивещества.

Наши шлюпки изолированы хемопластиками. Это — класс условно живых материалов. Хемопластик затягивает «раны» и живёт своей жизнью, как далтит, только тот более агрессивный и сейчас почти не используется.

Изоляция шлюпки от антивещества условно «живыми» материалами — это единственный вариант для пилотов. Антивещество слишком агрессивно. Потому я сразу вычислил пиратов, столкнувшись с хемопластиками на Кьясне. Без них быстро не полетаешь.

Из-за антивещества шлюпки на грунт обычно не сажают. Опасно.

Гражданские судёнышки, вроде катеров и шаттлов, под антивещество не делают в принципе. Нечего на грунте такие риски размножать.

Да, разгерметизировать реактор трудно. Я не слышал об авариях с реакторами, даже когда крейсеры падали на планету. Но ведь всё случается рано или поздно.

И потому достать разрешение на охрану меня любимого шлюпками, да ещё в такие сжатые сроки… Тут Энрек сам себя переплюнул.

Но зачем? Учитывая квалификацию охраны, я мог предположить только одно — парни не караулили меня, а именно охраняли от внешних угроз.

Но, не надеясь на гражданских охранников, Энрек выбил у администрата Джанги разрешение на шлюпки. Знал, что мимо моих парней в клинику не пройдёт никто?

Выходит, он пытался не запереть меня, но от кого-то спасти?

От кого?

Пока полисы искали меня в клинике, я успел добрести до города.

Побег можно было считать удавшимся. Народу на улицах, несмотря на ранний час, было много, и затерялся я с лёгкостью.

Побродил по торговому кварталу. Выбрал небольшой виммаркет.

Услужливый автомат подобрал мне подходящую одежду, и за то, что я воспользовался бесплатным ширпотребом, всучил программу предстоящего праздника, кофе и бутерброды.

Заняться мне было особо нечем, и я пошёл прямым ходом на праздник. Даже по окраинам было понятно, что праздновать сегодня будут с размахом.

На центральной площади, плотно заполненной зеваками, я допил кофе, стряхнул с воротника крошки и вызвался добровольным наблюдателем за бригадой, монтировавшей одну из малых сцен.

Мне тут же вручили шарик голосхемы и с почётом усадили на закрытую вип-трибуну. Став общественным наблюдателем, я перестал быть чужаком.

Экзотианский мой не безупречен, зато по нему можно определить провинцию на Кьясне, где я бываю особенно часто. И никаких подозрений это не вызвало даже у суетящихся рядом полисов.

Я уселся в тенёчке и вовремя — начиналось самое жаркое время суток.

Из программки следовало, что сегодня стартует детский спортивный фестиваль южных территорий Содружества.

Какое-то время я ещё ждал сюрпризов, но моя охрана оказалась тем, чем она и казалась. Просто охраной.

Военная разведка так и не включилась в историю с моим «побегом».

Вот она могла бы вычислить меня по личному браслету. Для этого требовался доступ к военным кодам, а потом ещё и дешифровка. Я ж не свой, а имперский.

Я посмотрел соревнования, наелся охлаждённых местных фруктов (вот это было уже лишнее) и отправился своим ходом обратно в клинику.

День я провёл неплохо, хотя детские праздники всё-таки специфическое зрелище.

Малую вспомнил некстати — ей уже нравилось кувыркаться и прыгать в воду с моих скрещенных рук.

В общем, лучше бы я пошёл в цирк — вспомнил бы Мериса. Ну и фрукты несколько помяли мою измученную химией печень, потому шёл я медленно.

Вили сопровождал меня и вовремя доложил Дерену. Тот отвлёк охрану. Я не просил, но керпи весь день проскучали, надо ж было и им как-то развлечься?

Потому я и в больничный сад вошёл, как нож в масло, и в окно залез.

Разделся, завалился на постель и стал просматривать через браслет новостные полосы дэпов: там было сплошь про детский спортивный праздник. Про меня даже не написали, гады.

Доктор Есвец явился ровно без пяти минут семь. В руках — коробка с палочками.

— Как отдохнул? — спросил он, нехорошо щуря кошачьи глаза. — Будь любезен приложить плечо к дисплею аппарата контроля крови!

Ну, что ж. Подсознательно я был готов именно к такому развитию событий: что охранники меня не поймают, но Амар будет метать громы и молнии по поводу нарушения больничного режима.

Он ждал от меня чего-то такого. Оно и понятно, вчера я выложил, чего хочу на самом деле. И он понимал, что никакой это не побег.

Аппарат возмущённо пискнул, но чтобы взглянуть на дисплей, нужно было повернуться, а доктор умело удерживал мой взгляд.

Я мог бы выскользнуть, но стоило ли демонстрировать это?

Аппарат пищал, мы с доктором смотрели друг другу в глаза, замерев в стазисе противоборства.

Я был слишком расслаблен, чтобы Амар не ощутил наконец подвоха. Мне было интересно, как он отреагирует, когда осознает, что ему меня не продавить?

Но до финала мы не доиграли. В дверь сунулась какая-то сестричка, всплеснула руками и отключила пищащий агрегат.

Доктор нахмурился, открыл рот. Я демонстративно зажал уши.

— Мальчишка! — выдохнул Амар. — Кислотность два в четвёртой порядка! До конца недели только постельный режим!

В дверях уже стояли три медсестры и грозно молчали хором. Амар посмотрел на палочки в руках.

— Да кури ты, — сказал я. — Успеешь ещё поорать.

— Идиот! — огрызнулся Амар. — Ведёшь себя, как некробиота на собственном теле! Интересовался, сколько у тебя склеенных костей? А сколько выращенных и пересаженных? Ты же не человек, ты же изделие имперской военной медицины!

Я вздохнул. Спорить было бессмысленно.

— «Ругай меня, Амар, хорошенько ругай. А потом убей презренного»*.

Доктор нахмурился, силясь поймать смысл, но вдруг лицо его разгладилось, и он махнул персоналу удалиться.

— Ну и устроил ты тут, «фараонья башка»**! — Есвец фыркнул и сел на «сестринский» стул в изголовье кровати. Неположенную одежду я отдал Дерену, но докторские спортивки аккуратно стояли на самом видном месте. — Я так и понял, что поначалу ты никуда не бегал. Отсиделся в клинике. А потом смылся, ещё и кроссеры утянул!

И тут по коридору затопала охрана.

Круглая потрясённая морда просунулась в дверь и уставилась на меня. Потом появилась ещё одна, такая же ошарашенная.

— Вы что здесь забыли? — раздражённо обернулся Амар. — Я вам ещё утром сказал, что у меня все пациенты на месте! Развели бардак!

Вот тут его давления хватило, и охранники шарахнулись и ускакали по коридору, дробно стуча ботинками.

Я фыркнул.

— А тебе десять инъекций карантинной сыворотки! — огрызнулся доктор. — Додумался же бежать во время сеттингов! Там же не город сейчас, а рассадник туристов и заразы!

— Десять-то зачем? Она же чешется, — наигранно возмутился я. — Вроде не эпидемия.

— А вот, чтобы чесалось! — Амар выдохнул и вытащил из кармана халата коробку с палочками. — Тебе ещё повезло, что основные транспорты с гостями прибудут завтра. Сегодня открывали праздник спортсмены самых ближних систем, так заведено. Завтра соберутся со всего Юга. В прошлый раз мы даже свободное крыло учебного центра отдавали под делегации.

— А в этом? — спросил я.

Медсестра поставила капельницу и ушла, но теперь приходилось лежать тихо.

— А в этом у нас борусный психоз из-за эпидемии на Кьясне, — поморщился Есвец. — Больница переполнена симулянтами, начитавшимися новостей. Частично они лежат в учебном корпусе, нечего будет сдавать.

— Жалко, — посочувствовал я ему.

— Жалко. Мне бы и самому хотелось взглянуть на межи или плавание. Но, боюсь, не выйдет. — Он затянулся. — Ты — перестань дурить уже, а? Улучшатся показатели крови, тогда и поговорим. Я и сам озадачен и твоей странной охраной, и предчувствиями… Давненько мне не было так хреново.

— И тебя плющит? — удивился я.

— А на кого ты ещё грешишь?

— На пилота из моих.

— Который в саду торчит? Я говорил с ним сегодня. Интересный парнишка… — Доктор посмотрел на монитор над моей кроватью. — Может, ты просто нажрался чего в городе? Сейчас докапает, потом Демажен тебя поколет, придётся попросить её задержаться сегодня, а завтра я сам посмотрю как следует. Завтра и решим.

За окном зашелестел несильный дождь. Видно, синоптики перестарались с планированием погоды и к вечеру оскорблённые химикатами тучи начали плакать.

Амар шагнул к окну, доставая палочки из коробки, но сесть не успел. Потому что из оконного проёма выпрыгнул мокрый Дерен.

Как ракета влетел. Это ж надо было так сигануть.

— Господин капитан, генерал Мерис вызывает!

Неужели Энреку доложили-таки про побег, и он нажаловался?

Я глянул на запястье. Панель спецбраслета матово светилась жёлтым, показывая отсутствие активации.

Ну да. Я же её отключил, подходя к клинике, чтобы милые охранники, если паче чаяния сумели-таки получить доступ и запеленговать меня, не узнали, что «объект вернулся на базу».

Пришлось разблокировать питание и активировать браслет.

Он тут же нагрелся. Наверное, Мерис вызывал меня не один раз.

— Слушаю, генерал!

Амар попятился, не желая влазить в чужую историю.

— Останьтесь, доктор Есвец, — сказал проявившийся Мерис. — Я вынужден просить вас о помощи. Вот этому ленивому капитану нужен запас прочности на ближайшие сутки-двое. Вколите ему что-нибудь под мою ответственность?

Амар не ответил. Он нахмурился, и было видно, что Мерис не то что его не убедил, разозлил даже.

Я зевнул. Вот теперь мне до конца стали понятны сегодняшние проблемы охраны.

Раз Мерис считает мою палату безопасной для общения, значит, кроме голодатчика у меня тут вообще ничего постороннего не стоит. Потому и следить за мной охранникам было необыкновенно трудно.

Что за комедию разыграло опять моё начальство?

— Ты, расслабленный, — буркнул генерал. — Прими коды, выходи по линии Дегира на гражданский космотрек Джанги и срочно мне оценку ситуации!

— Дегир в курсе? — уточнил я на всякий случай.

— Уже должен был расчехлиться. Свяжись с Симоном Коутером из воздушной обороны. Он тебе пояснит, как он это видит! И тут же мне отзвонись!..

Мерис хотел выругаться, но встретился глазами с доктором и осёкся.

— Предчувствия его не обманули, — пробормотал Есвец, напрягся и выдал генералу всё, о чём думал последние десять лет в связи с имперской военщиной.

Эта гневная отповедь была ещё и выкручена в мою защиту. Типа все имперцы козлы, один я — весь в белом.

Дерен! — осенило меня. Есвец сегодня переобщался с Дереном. Если я пролежу тут ещё две недели, меня определят в пантеон местных богов!

Дальше в разговор доктора Есвеца и генерала Мериса я не вникал. Потому что успел набрать командора воздушных сетей обороны Джанги Симона Коутера, а тот без предисловий бросил мне орбитальные съёмки.

Переключить браслет из голорежима я не сообразил, да и неловко было одной рукой, и первая же голорама — прямая трансляция с орбитальных спутников — развернулась прямо в палате, на уровне наших с Амаром лиц.

— …Командовать медиками вы будете у себя в Империи!.. — надрывался в это время доктор.

И вдруг он умолк.

Конечно, чтобы читать голорамы нужен специальный навык, но даже Амару было понятно, что на снимках — ближайшие окраины Джанги.

Судя по применённому фильтру и интенсивности белого двойного Кроу, съёмки велись примерно в ста — ста двадцати тысячах единиц от планеты.

Там, растянувшись в пространстве, блокируя подход к обоим массивным зонам Метью, висели неизвестные корабли. Ослепительно белые в свете сияющего Кроу-1.

Неужели «белые корабли»? Или подстава? А может, вообще некие объекты, имитирующие боевые суда?

Так или иначе, но условных «белых кораблей» было сорок.

А в тридцати тысячах единиц от Джанги тускло блестели транспортники Содружества. Восемь судов среднего класса. Судя по всему, они выходили из зоны Метью, вращающейся вокруг Кроу-1, с положенным для гражданских интервалом, и скапливались, не смея приблизиться к планете.

— Что это? — выдохнул Амар.

Я поднял глаза: Мерис тоже не отключился. Его щетинистая морда продолжала висеть сбоку от развернувшейся трансляции.

Я знал, «что это», но отвечать было некогда. Мне нужны были комментарии Симона Коутера, и как только его лицо прорезалось рядом с воспалённым ликом Мериса, я спросил в лоб:

— Какие-то требования предъявляли?

Командора я знал шапочно. Мужик он был талантливый, но возбудимый и нервный. И слишком неопытный для намечающегося конфликта.

— Да не было никаких требований! — взревел он с места в карьер. — Делегации к Джанге не пропускают уже четыре часа! Там тридцать две тысячи детей… — Голос его задрожал.

— Не истери! — перебил я. — С чего ты взял, что не пропускают?

— Они спалили полицейский крейсер, сопровождавший юмскую делегацию. А когда из зоны Метью вышли два патрульных военных спейса, отозванных с системной развязки у Кроу-2… — Симон судорожно вздохнул. — Они открыли коридорную стрельбу. Патрульные корабли не успели сбросить скорость, когда… когда…

Хэд! Сидит тут в тылу, огня не видел.

— Записи покажи!

Рядом сквозь зубы выругался Амар.

Конечно, тут только матом… Сорок кораблей против двух, не вышедших из фазового разгона.

— Чего же они хотят? — пробормотал я.

— Господин импл-капитан, — в разговор ввинтился торс сержанта с нашивками связиста. — С вами будет говорить генерал Дегир!

Третье гололицо возникло уже не справа, а слева от голорамы. Я повернулся, но официального выражения не изобразил.

Дегир и Дегир. Захочет прокачать соблюдение протокола, пусть попробует сунуться сюда от развязки у Кроу-2.

— Доброго времени суток, капитан Пайел… — церемонно начал Дегир, уставился на парящую над моей кроватью капельницу и завис с открытым ртом.

— Абэ, — перебил я. — Обстановку доложить не могу, сам пока ничего не понимаю.

— Тяжёлых крейсеров Содружества в районе Кроу-1 нет. И выйти от основной развязки у Кроу-2 они, скорее всего, не смогут без фатальных потерь, — сказал Дегир, проглотив мою фразу, как маслом намазанную. — Количество среднетоннажных полицейских крейсеров на момент проведения детских мероприятий было увеличено до шестнадцати.

— Почему после ультиматума террористов гражданский транспорт продолжал выходить от Кроу-1? — спросил я Коутера.

Вопрос повис в воздухе.

Допытываться времени не было, вряд ли я мог бы услышать какую-то оригинальную версию, кроме обычного разгильдяйства и несогласованности работы наземных и космических служб.

Изменения голорамы поступали непрерывно, но я отслеживал их чисто механически. Ситуация просто не могла улучшиться. Сорок тяжёлых кораблей противника — это то положение, когда даже сдавать планету без боя — поздно.

Нужно было выяснить, чего эти пришельцы хотят и кто они? Земляне? Уходящие? Хатты?

— Господин генерал, — я повернулся к мрачному Мерису. — Возможно ли передать голоснимки этих условно «белых кораблей» для опознания на Э-лае? У алайцев было гораздо больше контактов с «белыми людьми».

Мерис кивнул и растворился, отключаясь. Остальное он прочёл по моему лицу.

Разобраться, что за твари нам угрожают, мог только я. Вряд ли кто-то ещё так же близко, как я, видел белые корабли.

— Полиция и силы воздушной обороны готовы сотрудничать по военным схемам. Приказ о временном критическом переподчинении действующему импл-капитану Пайелу направлен в штаб экстренной обороны, — выдавил Дегир и тоже сгинул.

Коутер остался мерцать слева от голорамы. Он понимал, что перешёл под мою руку и готов был подчиняться приказам.

Амар нахмурился, достал коммуникатор и отошёл к двери.

— Командор Коутер, подклассы полицейских судов определите для меня? Лучше в виде голосхемы.

Я не давил на него. Мужик своё получил, переварил, и больше я его строить пока не буду, мне ещё с ним работать.

Он понял, что трёпка откладывается, выдохнул и испарился.

Я обернулся к Амару. Тот оторвался от коммуникатора, махнул мне — не дёргайся, мол. И, не дожидаясь сестру, сам подключил меня к аппарату контроля крови.

Доктор смотрел на дисплей, морщился, тихо ругался, но уже не в мой адрес.

— Знаешь, что, капитан. — Первый раз он назвал меня так. — Я сам с тобой полечу.

— Нельзя, Амар, — я покачал головой. — Вколи что-нибудь, чтобы хватило на пару суток. Потом, если живы будем, сочтёмся.

* * *

* Александр Шепиловский «На острие луча». Понятно, что Агжей и доктор Есвец приводили цитаты совсем из другой книги, но тогда будет непонятно и не смешно.

** Там же

История сорок вторая. «Ярость»

Джанга. Наземный штаб обороны

Через час сорок две, когда командор Коутер уже явился пред мои недобрые очи, и мы вместе рулили в наскоро оборудованном наземном штабе, мне доложили о перестроении «белых кораблей».

Мы с Коутером держали активированными каналы трансляции со спутников и с полицейских катеров, вокруг нас нарезали круги разведчики всех мастей — и наши, имперские, и здешние.

На этот раз первым успел джангарский аналог спецона.

Лица разведчиков, потемневшие и осунувшиеся всего за неполные шесть часов, снова напомнили мне, что во временном штабе обороны Джанги только я один и не верю в мистическую мощь крейсеров-пришельцев.

Белые корабли на территориях экзотианского подчинения были овеяны легендами. Их боялись и боготворили.

Рассказывали о разное — что белые приходят с отдалённого форпоста Уходящих, что это некие тайные силы нашего мира, его теневое правительство… Ходили слухи и о всесильном инопланетном разуме, наблюдающем за нами издалека.

Разум был, разумеется, совершенно неуловим и непознаваем. Сражаться против него было бессмысленно, и ещё килограммы длинной зелёной алайской лапши на мои бедные уши.

Все эти слухи дурно действовали на мою сборную команду. Особенно много суетились и плохо соображали люди командора Коутера.

Хуже них вели себя только местные полисы.

И если уж паника так сильно подействовала на военных, можно было представить, какая истерика начнется у гражданских, если «белые» откроют стрельбу.

В конце концов, я разогнал самых нервных, окружив себя разведчиками и спецами из противометеорной службы.

Я практик. И «белых» видел в действии. Тогда они меньше всего готовы были афишировать своё присутствие.

Да и раньше к нам особо не лезли. Ни разу за обозримое время.

Взбесились они, что ли, за эти два года? Порабощены борусами?

А если нет, то что могло их толкнуть на этот странный теракт? Ну не имперская же пропаганда, обвинявшая хаттов в охоте за мозгами младенцев?

В общем, над Джангой сейчас висел кто угодно, только не «белые люди» с их хитрыми ходами и привычкой действовать тайно.

Это были или замаскированные алайцы, или имперцы, или местные, из Содружества.

В версию с алайцами я не верил. Да, они едят наших младенцев, но покупают их «честно», согласно своим идиотским законам у тех гадов, что продают.

На воровстве детей алайцев мы не ловили ни разу. Это не их почерк. Да и чего они могли бы добиться таким манером? Натравить нас на имитацию хаттов? И?..

Оставались Содружество и Империя.

Месть военного министра Херрига за срыв соглашения с Э-лаем? Месть Имэ? (Почему мы его не прибили, гада?)

Конечно, дороговато выйдет залить корабли бликующим артзаном или искхином-2, а не обычными хемопластиковыми композитами (тоже очень недешёвыми). Но задача посильная и для Империи, и для Содружества.

Замыслив объединить Юг, мы сами столкнули этот камень с горы. И надо было ожидать, что не Имэ, так Херриг… Или даже оба сразу попробуют «перевернуть нам небо».

А вот Дегиру я бы по башке настучал, найдись у меня хотя бы пять свободных минут. Ему надо было суметь проспать такую масштабную диверсию на одной из самых тихих гражданских развязок.

Кстати, может, потому и проспал: артзан, как покрытие, славится не только тем, что бликует. Он отражает большую часть дальних волн.

В определённых условиях покрытые артзаном корабли невидимы для векторных радаров, а на ближних подступах их проворонили из-за фестиваля и обилия чужого транспорта.

Всё в рамках общего идиотизма, учитывая глубокий тыл.

Я следил за тем, как красиво и слаженно перемещаются корабли неведомого противника, и мне это совсем не нравилось.

Раньше суда стояли полумесяцем, обращённым в сторону Кроу-2, а теперь начали растягиваться по более широкой дуге, разворачиваясь к Джанге, словно собираясь стрелять по планете.

Всё это время «белые» упорно отказывались вступать с нами в переговоры. Похоже, они ждали от нас только им понятных ответных действий. И ждать, судя по манёврам, устали.

Какие же наши дёрганья показались бы им естественными?

Мы же дёргались, Хэд их возьми. В переговоры пытались вступать командор Коутер, члены торгового и паритетного совета Джанги.

Неужели «белые» полагают, что тридцать две тысячи детей мы не рассматриваем в качестве ценных заложников?

Другое дело, что наши чиновники хотели наладить контакт на безопасном расстоянии, боялись превратиться в заложников.

Так, может, это чужакам и надо? Чтобы кто-то напросился на ближнее общение? Хотят прощупать, что мы из себя представляем? Ждут кого-то конкретного?

Но не меня же? А получат меня.

Зачем они затеяли игру в хаттов? Намекают, что дети для них не имели веса разумного существа, были в большей мере расходным полуразумным материалом?

Им нужны более весомые заложники? Хэда лысого они их получат!

При мысли о хаттах нутро моё снова сжалось, но Есвец мне уже объяснил, что это химические спазмы.

Организм почему-то выбрасывал в кровь адреналин, когда я вспоминал пропагандистские голо времён войны с хаттами.

Это было странно, но не фатально. Я прилепил над веной пластырь, контролирующий выброс гормонов, выпил водички. Плевать.

На хаттах вы, уважаемые мерзавцы, за мой счёт не проскочите.

Фальшивые белые корабли продолжали разворот, отжимая стайку гражданских транспортников с детьми в направлении ост-ост-надир.

Эта позиция давала нам возможность наблюдать противостояние судов не только через спутники и полицейские катера, но и непосредственно с Джанги.

Нет, похоже, «белые» собираются не стрелять по планете, а спалить на наших глазах один из гражданских кортов, чтобы мы прекратили уже жевать сопли и сделали…

Что? Напали на них?

Я покачал головой. Нельзя было допустить, чтобы противник диктовал нам правила игры.

Как только гражданское население Джанги поймёт, насколько развязаны руки у «белых», наземное руководство будет парализовано.

Начнётся паника. А хуже паники в таких условиях я и придумать ничего не мог.

Мне только левых судов на орбите не хватало. С одуревшими от страха беженцами.

Всё это время мы с командором Коутером ломали головы, можно ли как-то использовать наше численное превосходство в лёгких полицейских катерах, (не способных даже в виде брандера нанести серьёзный урон тяжёлому боевому крейсеру).

Я нашёл пока только одно более-менее продуктивное решение: использовать катера вместе с обманными голоцелями, чтобы сбить противника с толку, создать хаос и перегрузить на пару минут мозги навигационных машин.

А за эти минуты попытаться разогнать гражданские суда до хоть каких-то скоростей.

Погнать их в разные стороны, рассыпать горохом.

Как только транспортники наберут скорость близкую к световой, стрельба по ним потеряет смысл. Но для этого им нужны не две-три минуты, а хотя бы шестнадцать. А где их взять?

Шестнадцать минут отсрочки решили бы дело.

Я запросил техников, и мне ответили, что можно запустить двигатели «всухую», с отсрочкой в шесть-семь минут. И стартовать с места с перегрузкой в 8−10g.

Таким манером можно отыграть шесть-семь минут… Значит, критическими остаются ещё десять.

Если корты успеют набрать скорость, мы выиграем. Стрельба дрейфующего корабля по убегающему на околосветовых — дело энергозатратное и малопродуктивное.

Чтобы причинить кортам реальный ущерб, «белым кораблям» придётся хотя бы выровнять скорости, а этого шанса мы им не дадим.

Да и вряд ли «белые» сломают строй и понесутся в беспорядке за гражданскими судами. Таким манёвром они откроют доступ тяжёлым экзотианцам к зоне Метью, и линейные Дегира выпадут как роса на горячий песок.

Нет, если корты успеют набрать скорость, «белые», сообразив, что игра началась, развернутся для перестроения. Чтобы Дегир вышел на них лоб в лоб.

И вот тогда все наконец получат желанную баню. А у нас появится шанс вывести из-под огня хотя бы часть гражданского транспорта.

Кто-то, конечно, не успеет. Тут нам и пригодятся мельтешащие вокруг «белых» полицейские пукалки, которые, в отличие от обманных голоцелей, возможно, сумеют в суматохе почесать противнику силовые щиты.

Я посмотрел на Симона Коутера.

Тот прерывисто вдохнул-выдохнул. Его разве что не трясло. Как я ни старался воодушевить этого большого рыхлого мужика, у него, к сожалению, у самого была куча детей.

Подчинялся мне командор безропотно. Для Экзотики в передаче командования импл-капитану нет ничего непривычного или странного. Никому здесь даже в голову не приходило обсуждать мои решения.

Здесь так принято — звание импл-капитана носят патентованные убийцы и сумасброды. Их придерживают, но при необходимости дают полную свободу действий.

А то, что я имперский импл-капитан, так я работал и на Плайте, и во время кьяснинской эпидемии. И на Джанге об этом знают.

С трясущимся Коутером советоваться я не рискнул, вызвал Мериса. Не то чтобы узнать его мнение, просто слегка сорваться хоть на ком-то злобном и не беззубом.

— Смотри, генерал, как наши уродцы зашевелились.

— Так и не веришь, что это белые корабли? — нахмурился Мерис.

Я ему свои сомнения уже озвучивал, а сейчас решил подтвердить. Так, чтобы слышали все.

— Не верю. И вообще никому последние дни не верю. Что за херню вы с Энреком закрутили вокруг меня в госпитале?

— А что нам было делать? Мы ходим по краешку. Оба эрцога — синенький и зелёненький — настаивали, что эта их «сеть реальности» перенапряжена. Мы постарались бросить своих людей во все критические точки. А тебя, болезного, с ударного фронта убрать. Но ты и тут всё проспал! Выключи кретина! Делай хоть что-нибудь!

— Да я-то делаю. Ты нашёл Колина? У меня сигнал на браслете мигнул и снова погас. Это что было?

— Два часа назад он сам объявился. Его ждал приказ министра, и он улетел на Север.

— Чё?.. — растерялся я. — Ты на мне-то дезу не отрабатывай?

Лица Мериса я не видел, следил за «белыми» кораблями. Похоже, мы угадали, и они перестраивались для стрельбы.

— Повторяю для идиотов! — взвился Мерис. — Лендслера наземной армии Юга Колина Макловски вызвали на Север! И он полетел! Чтобы его там арестовали и повесили! Видимо, жизнь научит его, когда он сдохнет! Всё, работай, мне и без тебя тошно. Локьё велел передать: если напряжение прорвётся здесь — это будет скверный вариант.

— Алайцы ответили?

— Как только — так сразу кину тебе.

— Тогда до связи.

Я повернулся к Коутеру:

— Остаётесь руководить штабом. Действуем по утверждённому плану. При начале стрельбы или по моему сигналу гражданские суда должны получить схему разбега. Как только услышите кодовую фразу, начинайте операцию.

Коутер, ошарашенный вывалившейся на него информацией, закивал как детская игрушка. И всё-таки известие о том, что не только у нас тут задница Хэда, немного отрезвило его.

Всем сейчас плохо. И нечего губы распускать.

Я набрал номер интенданта, рисковать своими пилотами не хотелось. Да и больше шансов, что меня не расстреляют на подходе, если засекут стандартный полицейский катер.

— Мне нужен катер класса А12 или А15. С минимальным экипажем — только пилоты.

— Но обслуга двигателей…

— Я не собираюсь бить скоростные рекорды, да и особенная маневренность не нужна.

Делов-то — отвлечь «белых» и задержать их болтовнёй на максимально возможное время. Капитаны кортов сходят с ума уже пять с половиной часов. Кто-то просто не успеет отреагировать в запланированные минуты.

Пусть Коутер молится, чтобы меня подпустили достаточно близко. Тогда я постараюсь выжать что-то из своих невеликих навыков. Чему-то же эйниты меня учили?

Сверхзадача — доказать Мерису и Коутеру, что наши враги никакие не «белые». А раз так — мы их били и будем бить.

Я обошёлся бы вообще без пилотов, но никогда не водил экзотианских полицейских катеров и не был уверен, что разберусь сходу.

Восемь гражданских кораблей… По нашим прикидкам шансы спастись были пока у двух-трёх.

— Господин капитан? — Дерен не отходил от меня, держась всё время за плечом.

Я сразу отрезал:

— С тобой не полечу.

— Я не об этом. Можно попробовать связаться с гражданскими кортами прямо сейчас и предупредить о начале операции. По аналоговой связи, основанной на принципе подобия гравитационных колебаний. Гравиэкран есть в зоне реактора антивещества.

— И как мы его можем использовать? — нахмурился я.

Гравиэкран показывал только интенсивность давления антивещества на стенки реактора. Его свечение может менять яркость, но как мы можем ей управлять с грунта?

Да, для колебательного контура такого экрана — вещественное расстояние имеет близкие к нулевым значения, но…

— Много мы сообщить не сумеем, а короткие инструкции передадим. Позовите техников, я объясню. Мигать он будет.

Дерен вывел на браслете схему и показал мне. Уроки Келли не пропали даром, и я почти понял, что он задумал.

— Откуда ты у меня умный такой? — Теоретически Дерен был прав, но пробовал ли кто-то такое на практике?

— Да, — отозвался Дерен. — Пробовал. Бабушка рассказывала, что дед так отдавал команды модулям при Эскгамском сражении. Достаточно сонастроить оба экрана на уровне колебательного контура, это мы можем сделать в открытую, отдав приказ по обычной связи. Гравитационные колебания, насколько я читал, перехватить невозможно. Да, они будут знать, что мы что-то сообщаем своим, но расшифровать сигналы не смогут. Две сонастроенные пластины экрана будут синхронно менять яркость, вот и всё.

— Хорошо. Командор Коутер, пригласите специалистов по калибровке реакторов антивещества. Дерен! Пятнадцать минут на инструктаж! Поторопитесь. Вы с Вили будете сопровождать меня на безопасном расстоянии. Ваша задача записать информацию и передать в штаб.

Я направился к ангару.

— Господин капитан, — окликнул меня Дерен. — Разрешите взять в шлюпку связистов? — Судя по потемневшим, сузившимся глазам, у него были ещё какие-то идеи.

Я кивнул.

Дерен — умница. Если он не может чего-то объяснить, это не значит, что его предчувствия лишены оснований.

Вот и у меня сейчас весьма странные предчувствия.

Мне нужно сказать этим «белым» нечто такое, что заставило бы их раскрыть карты.

Если это действительно «белые люди», что они могут от нас хотеть? Детей? Так забрали бы уже и смылись!

Я глянул в потерянное лицо командора: вот кто думает, что хуже быть уже не может.

Хуже может быть всегда. И нечего размахивать белыми тапками, будто все мы уже передохли.

Он вообще на планете отсидится. А вот на орбите сейчас будет жарко.

Если начнётся стрельба, к Джанге выйдут не только корабли Дегира. Думаю, и наши уже успели перекинуть в этот район десяток тяжёлых крейсеров.

Наши злее, лишены предрассудков и про белые корабли слышали только байки.

Но нам придётся начать стрелять, чтобы узнать о противнике хоть что-то. А значит — преимущество на его стороне.

Я коснулся браслета. Здешних кодов я не знал, и команды приходилось адресовать голосом.

— Импл-капитан Пайел вызывает службы госпиталя!

— Дежурный ординатор на связи!

Голос мне понравился: спокойный, уверенный.

— Завершить подготовку экипажей полицейских катеров!

— Есть завершить.

Дежурный ответил размеренно и без тени сомнений.

Легче всего у меня в этот раз получилось почему-то с военными медиками. Я приказал сажать пилотов на транквилизаторы, и они согласились.

Экзоты не шпигуют своих пилотов химией. Местные психотехники полагают, что собственные гормоны действуют на человека бережней.

Но джангарские медики понимали: как ни крутись, дети могут погибнуть. И не у каждого пилота хватит нервов начать операцию, которая может запомниться совсем не как победа.

Иллюзий я не питал. Сорок «белых кораблей» так или иначе контролировали Джангу. Им незачем было ещё и держать в заложниках тридцать две тысячи пацанов и девчонок.

История сорок вторая. «Ярость» (окончание)

Джанга — развязка Кроу-1 — Кроу-2. Открытый космос

Холодный космос лечит. На орбите Джанги поднявшаяся было температура позорно ретировалась, и я ощутил, что почти здоров.

Однако на разгоне кровь опять слиплась в венах, страх вцепился в позвонки. К этому не привыкнуть: когда на световой скорости звёзды гаснут и бездна смотрит в лицо, сразу вспоминаешь, что смертен.

Чужой пилот разгонялся плавно и нежно, чужие кресла бережнее наших обжимали наливающееся свинцом тело, но лететь со своими мне было бы легче.

Я понял, что лечусь, касаясь в полёте разумом Роса или Дерена. И привык к этому внутреннему комфорту.

И мне сейчас страшно не потому, что наш катер скоро выйдет лоб в лоб с флагманом «белых» кораблей. А потому, что я остался один среди бескрайнего ничто. Я всегда знал, что оно дышит и стучит, но только сегодня оно застучало в ушах.

Я — боюсь? Я? Чего я могу бояться?

Страх — проблемы тела. Сознание не способно бояться. Нужно просто взглянуть на тело со стороны, отметить, как пульсирует кровь и дрожат руки.

Они дрожат? Разве? Или это вибрирует катер?

У меня могут дрожать руки? После всего, что я сделал, у меня ещё могут дрожать руки? Да, скорее, земля зашевелится на моём личном кладбище, и мертвяки полезут хлебать кислород!

Смотрю на голотрансляцию физиономий пилотов: к транквилизаторам они непривычны, глаза шальные, по губам блуждают улыбки. Это хорошо, легче будет умирать.

Губы сами растягиваются в улыбку. На обзорном экране снова возникают звёзды — катер сбрасывает скорость. Нервы извиваются в последней судороге и угасают. Когда я работаю — у меня нет нервов.

На полицейском катере для пассажира масса удобств, к которым я не привык — отдельный экран связи, коммуникативная панель.

Ну да, в нём же, наверное, возят и полицейское начальство, которое не должно скучать в своём углу. У нас, полети я пассажиром даже в капитанской шлюпке, — хрен бы мне с маслом, а не доступ к пульту.

Откидываюсь назад, примериваюсь. Управление не совсем привычное, но интерфейс удобный, приспособлюсь.

Прошлые попытки контакта с этими «белыми» не удались. Но никто до меня не набирался наглости и не подходил на 30, 29, 28 единиц…

Начнут стрелять?

А чего нас бояться? Мы же ма-ленькая такая полосатая свинья, вроде керпи. Что мы им можем сделать?

…25, 24, 23…

Сияющее тело самого большого крейсера заполнило обзорный экран.

— С вами говорит импл-капитан Агжей Пайел! — Я сам не понял, как у меня вырвалась эта смесь имён. — Я приказываю вам обозначить принадлежность судов и место приписки! Отвечайте!

Затылки обоих пилотов полицейского катера окаменели. Неужели и до них достучалось это бухающее в ушах пение смерти?

Или у меня просто опять поднимается температура?

Хатты… К Хэду!

Если начнут стрелять, нужно успеть отдать команду Коутеру.

Впрочем, Дерен всё продублирует при необходимости. Они с Вили тоже слышат меня сейчас.

— Назовитесь! Кто вы такие и что вам здесь нужно! — Я повторил фразу по-имперски. Потом по-алайски. Запутался в падежах и выругался так, что первый пилот обернулся и уставился на меня, как на изделие таксидермиста.

Второй наклонился, и его вырвало: то ли от страха, то ли медики с транквилизаторами переборщили.

Я задохнулся на миг от резкого кислого запаха, но тут же заурчала система кондиционирования, и дышать стало легче. Удобные всё-таки катера у экзотов.

Белый корабль молчал. Я знал, что гражданские корты уже готовы к манёвру. Дерен — керпи хедов — бросил мне на панель условный знак — полосатую поросячью морду.

— С вами говорит импл-капитан Агжей Пайел! Назовите себя!

Мне казалось, что я говорю в пустоту, но экран связи вдруг замерцал, пошёл полосами и погас, так и не выбрав режима.

И мы услышали искажённый фильтрами голос:

— Мы знаем вас, капитан Пайел.

Что-то в этом голосе, резком и скрипучем, было не так. Что-то ещё, кроме привычного искажения.

«Вы», почему он говорит мне «вы»?

— Это не даёт вам права загораживать подлёт к развязке! — Локьё говорил, что я — хамлю? Да разве ж я хамил ему так, как мне бы хотелось. — Что вы тут забыли? Кто вы? Почему блокируете видеорежим?

Первый пилот моего катера закрывает руками лицо. Второй держится лучше, желудок у него слабый, а нервы крепкие.

Я слышу щелчок оборвавшейся линии. Второй пилот озабоченно поворачивается ко мне, пытается сообщить, что связь прервалась.

Но голос вдруг возникает снова:

— Мы сами выбираем режим общения, капитан Пайел, — говорит он ехидно. — Мы не настроены на конфликт. Давайте договоримся мирно? Нам нужен груз ваших гражданских кораблей. Желательно добровольно и в количестве не менее ста тысяч. Для Джанги — это капля в море. Сто тысяч. И вы не потеряете планету.

С лица второго пилота, он всё ещё сидит в пол-оборота ко мне, можно писать «белого человека»: кровь покидает его вся и разом, кажется, даже зрачки становятся белыми.

Террористам мало тридцати двух тысяч детей. Им нужно сто. Всего-то. А мы-то башку ломали, чего они ждут.

— Принесите-ка мне, звери, ваших детушек, Я сегодня их за ужином скушаю? — цитирую я детский стишок.

Во рту кисло, словно вырвало меня, а не пилота.

Линия связи снова обрывается, но через секунду возникает опять.

— Не понял вас? — В голосе слышно удивление.

— Капитан, — оживает в наушнике Дерен. — Вам отвечают с задержкой. Они кодируют вашу речь, боятся, что вы сможете подействовать на них голосом. Это не…

Но я и сам уже понял, кто это.

Фальшивые белые не узнали меня. Те, с кем я говорил у Плайты, были в курсе, что на самом деле я капитан Верен, работающий под вывеской «Гордон Пайел». Их не смутило бы перепутанное имя.

У этих, фальшивых «белых», не было никакой предварительной информации обо мне. А у настоящих белых она была! И после они сканировали мой мозг, изучали физические параметры. Они не могли меня не узнать.

Да при их технологиях никакого запаздывания реплик вообще не должно было быть! Но оно было!

Хеммет та мае!

Кодировка речи распространена только на Севере, в той части Империи, где я когда-то начинал службу. Так шифровали переговоры с экзотами на «Аисте», потому что боялись воздействия через изображение и голос.

Нет, не белые корабли висели сейчас над Джангой. Это были корабли имперского Севера.

Когда Дьюп разорвал контракт между Империей и Э-лаем, военный министр Херриг не успокоился. Но почему он взялся изображать хаттов?

— Ты, имперская крыса! — взревел я. — Думаешь, обманул меня? Я говорил с белыми людьми! Я валялся на Плайте под их генераторами! Твоё фальшивое нутро я вижу насквозь, контр-адмирал Херриг! Наши линкоры пробьются к Джанге Коридорами Бездны! Вместе с настоящими белыми кораблями! Убирайтесь!

Перед глазами встали лица мальчишек с детского праздника. Вот рыжий и курносый лезет по канату, неловко перехватывается…

Я вскакиваю и едва не бросаюсь из вип-зоны на огороженную ленточками сцену. Рыжий, как и мальчишка, тренер виснет у меня на руке, шепчет в ухо: «Мальчик не пострадает, там же страховочное поле».

Я вдруг ощущаю слабый флёр детских сознаний, всех тридцати двух тысяч, как и я зажатых в бездне Великого Ничто.

Ощущение дальнее и слабое, тонкое и беззащитное.

И только впереди, за металлом и пластиком вражеского корабля, нет никаких признаков жизни.

Сознания его людей экранированы, спрятаны от меня в шорохе посторонних колебаний и помех. Когда я сосредотачиваюсь на этих помехах, мне становится шершаво и больно.

— Ещё чуть-чуть, господин капитан, — шепчет мне «в ухо» Дерен. — Скажите им что-то ещё. Связисты пытаются обойти защиту, говорят, что уже встречались с такой кодировкой. У нас получится, они вас услышат без фильтра!

Я вдруг теряю его голос. Сознание моё расширяется до угасания всех чувств, кроме одного: мучительного, болезненного скольжения по рассыпающимся картинкам пространства. Ещё не рождённого, осыпающегося стеклянными плёнками, так и не ставшими зеркалами.

Сознание мечется среди мириад тонких звенящих пластин. Мне больно. Режет высокий, тоскующий звук…

Мне не нужен канал связи. Я способен и так. Только бы не заблудиться в этих хрупких пластинах.

Вот оно!

Я нахожу брешь! Ярость поднимается во мне, вздуваясь, словно пузырь.

«Я узнал вас», — оформляется в невысказанные слова мысль. Растекается горячим ослепляющим светом.

Я вижу, как это, невысказанное, свинцом вливается в невидимые, но такие явные для сознания горла.

Меня заливает холодным жаром. Свинец становится хрупким, заполненное им пространство ползёт трещинами, рассыпается, и снова оскаливается горячими потёками металла.

Меня корёжит, выворачивает наизнанку.

И вражеский корабль тоже рвёт и корёжит. Он сминается, как кусок пластикового листа.

Я слеп от ярости, но каким-то иным, внешним зрением, вижу страшный сплющенный ком, вращающийся там, где висел флагман «белой» эскадры.

— Убирайтесь на Север! — кричу я. — Вам нечего делать на Юге! Хэдова бездна! — и мой крик слышат все эти проклятые корабли.

«Хэдова бездна» — это пароль для Коутера и гражданских судов.

Корты, уже активировавшие все возможные мощности, бросаются врассыпную. Полицейские катера летят во вражескую эскадру, как горсть песка в лицо. Навстречу им вспыхивают облака раскалённых фотонов. Начинается стрельба.

Я знаю, что в эти мгновения экраны фальшивых «белых кораблей» пухнут от хаоса тысяч целей — настоящих и обманных.

Флагман не может стрелять. Он крутится на месте, словно собака с перебитыми лапами. Но пострадал только один «белый» крейсер из сорока. Остальные вступают в бой.

Полицейские катера мечутся в облаках огня, пытаясь рассеять потоки смертельного света своими слабенькими силовыми щитами. Они летят, как мотыльки на огонь, сгорая, но не отступая.

Корты удирают, меняя курс. Они ещё целы.

Может быть, через секунду всё будет не так. Тридцать две тысячи детей…

Я ощущаю сладкую горячую ярость. Бездна шевелится во мне, словно внутри сердца просыпается реактор антивещества.

Соседний крейсер плюёт в нас прерывистой струёй света. Фотоны догоняют друг друга, слепляются в комок.

Наш катер мелко трясёт, и он обрастает слоями щитов.

Я зажмуриваюсь: обзорный экран пылает и плавится. Но с закрытыми глазами я ещё лучше вижу белые корабли и черную бездну пространства. Оно медленно прорастает холодными серебристыми нитями.

Второй удар по нашему судну запаздывает, но нам должно было хватить и первого.

Непонятно, почему мы до сих пор живы? Почему всё ещё держатся защитные щиты катера?

Первый пилот без сознания, но второй пытается хоть как-то отразить непосильный для нас светочастотный удар.

Воздух горит. Кислородная маска обжигает лицо, и мне кажется, что вместе с пóтом испаряется кожа.

Я срываю маску, вытаскиваю первого пилота из кресла и пытаюсь помочь второму выровнять катер.

Триитовая изоляция салона пока ещё держит, но в ней бездымно выгорает активная начинка, и такими темпами мы скоро превратимся в консервы.

Попав наконец в пилотское кресло, я понимаю: светочастотный, который мы поймали, боковой, он прошёл вскользь. Ровно и чётко. Нас пытаются взять живыми, а не у кого-то дрогнули неумелые ручки.

Навигатор сдох, вентиляция — тоже. Я делаю глубокий вдох, возможно последний. Но воздух мне тоже уже не нужен.

Нарастают полевые помехи, нас закручивает. Салон начинает тлеть.

Какая всё-таки радость, когда внутри у тебя — бездна.

Нет, господа северяне, — веселюсь я. — Живыми нас взять уже не получится!

Никому! Никто не уйдёт отсюда живым!

Кислород кончается. Бездна вырывается из меня. Распахивает пасть, и пространство перед «белыми кораблями» превращается в угольную дыру зоны Метью.

Это последнее, что я вижу.

* * *

Полицейский катер теряет управление, оплавленный боковым светочастотным ударом. Магнитное завихрение отбрасывает его от искорёженного гиганта-крейсера.

Лейтенант имперской Армады Вальтер Дерен сжимает зубы. Он разрешает себе проскочить в мёртвую зону одного из «белых» и ударить в район предполагаемого расположения реактора антивещества.

Как жалко, что нельзя вложить в этот удар всю мощь несущего крейсера! Нельзя позволить себе увлечься боем и врезать ещё! И ещё! До полного истощения накопителей!

Но Дерен следит за блёсткой маленького полицейского катера. Катер крутит, затягивая между двумя вражескими кораблями.

Дерен настраивает навигатор шлюпки на координаты того крейсера, что южнее, потому что искорка катера исчезает в его объёмистом шлюзе.

Жив ли капитан? Что с ним?

Дерен разрешает второму пилоту выстрелить ещё раз, срезая обвод навигационной антенны с монстра, что слеп, может быть, последние секунды. Его навигационные машины работают на просчёт фальшивых целей, но замешательство такого гиганта не может длиться вечно.

И тут же навигатор шлюпки слепнет от перегрузки. Дерен успевает увидеть последние цифры и заорать ведомому:

— Вили, назад! Гравитационная аномалия!

Шлюпку тащит в воронку между двумя смыкающимися в неконтролируемом качании гигантами-крейсерами. Выход только один — приклеиться домагниткой к чужой броне.

Пространство корчится и звенит.

Искорёженная туша вражеского флагмана содрогается в попытке запустить маршевые двигатели. Флагману досталось так, как ещё никогда не доставалось кораблям. Его скрутила человеческая ярость.

Дерен видит смятый её силой корабль. И надеется, что его капитан — жив. Он там, в ангаре крейсера, который южнее.

Наконец, флагман запускает двигатели. И в эту же секунду пространство вспучивается, затягивая вражескую эскадру и шлюпку Дерена, приклеившуюся к боку одного из кораблей.

Пилот уже не видит, как и из зоны Метью у Кроу-1 выходит спейс-алан Содружества: синеватый, этот оттенок даёт иридиевое напыление, один из новейших, ещё не обстрелянных до конца монстров. А от Кроу-2 разом выходят имперский разведчик и алайский «шакал».

История сорок третья. «Между войной и смертью»

Сержант Вили. Джанга. Развязка Кроу-1 — Кроу-2

Шлюпка ведущего исчезла с экранов, и сержант Гекек Вили остался один.

Лицо его закрывала кислородная маска, тело поддерживали домагнитное поле и крепления ложемента, потому сержант Вили казался своему второму пилоту мудрым и непроницаемым. Почти таким же мудрым, как великие Громовые боги.

Но в сердце сержанта Вили царило смятение.

Он был родом из далёкой провинции Одиджи на имперской планете Канада.

Чёрные глаза его ещё не привыкли к многоцветию здешних радужек. По-экзотиански он не говорил, без автопереводчика понимал едва ли три сотни слов, да и то лишь благодаря лейтенанту Дерену, жестоко гонявшему его все те дни, пока капитан лежал больной на этой странной чужой Джанге.

И вот теперь, потеряв своего ведущего, сержант Вили совсем не знал, что ему делать.

Лейтенант Дерен что-то кричал, но помехи убили звук, и сержант Вили не сумел разобрать слов.

Приказ у него был простой — сопровождать капитана и обеспечивать связь.

Но оплавленный капитанский катер сгинул в водовороте силового поля вражеского корабля. А это означало, что выбор у воина только один — принять неравный бой.

Шлюпка против крейсера. И тут уже неважно — белый он или матово-чёрный, как родные имперские.

Первый пилот не имеет права показывать свои колебания второму, и сержант Вили сурово хмурил густые чёрные брови.

Он позабыл, что должен радоваться. Ведь перед ними лежал путь героев.

Они были здесь единственным имперским судном, если маленькую шлюпку можно назвать таким гордым именем. Впрочем, мужества у сержанта Вили было достаточно, чтобы считать свою посудину хоть императорским крейсером.

Он сбросил домагнитный щит, экономя энергию, и скомандовал привычное:

— Обходной манёвр. Огонь по готовности накопителей без команды.

Второй поймёт. Делов-то — догонять, маневрировать, уклоняясь от светочастотных ударов, а потом влететь в слепую зону крейсера и засадить ему в реакторную щель.

Реальность агонизировала. Секунды наползали на секунды.

Картина боя менялась стремительно: враги вели беспорядочную стрельбу, а пространство искажалось и выворачивалось, пожирая их корабли.

Но сержант Вили продолжал бесстрашную гонку.

Его путь лежал параллельно пути Смерти, а параллельные в бесконечном пространстве всегда пересекаются.

Щиты шлюпки зазвенели от перенапряжения, у второго пилота хлынула из ушей кровь. Он попытался, но у него не хватило умения войти в зону Метью из-под брюха вражеского корабля.

Ничего, первый на то он и «первый» — квалификация позволяет ему и пилотировать, и стрелять.

В ушах у сержанта Вили тоже было горячо, но это не пугало его. Потеряв обычный слух, он и нутром слышал, как стучат вдалеке небесные барабаны.

Это великие вожди призывали его на праздник мёртвых, где его ждёт тотем Громовой птицы, чтобы он мог беречь и охранять великие воды мира.

Громовая птица страшна и сияет она нестерпимо. Она имеет крылья с четырьмя суставами каждое. У неё нет ног, но есть огромные когти. Нет головы, но есть клюв с рядами острых, как у волка, зубов.

Её голос — удар грома, и раскаты грома раздаются, когда она складывает крылья.

У неё один глаз, а взгляд её — молния.

Гнездо её из сухих костей, в нем громадное яйцо, из которого непрерывно выходит ее потомство.

Птица Грома тут же пожирает его и так она становится одним целым из многих самих себя.

Вот и сержант Вили станет теперь Громовой птицей. И вечно будет носиться в мёртвом космосе, защищая живые воды планет.

О, Громовой Дух,

услышь меня.

Я прихожу к тебе

как один из многих твоих детей,

Я слаб и мал.

Мне нужна твоя мудрость и сила.

Дай мне идти, окружённым твоей красотой.

Сделай так, чтобы глаза мои

Всегда видели красный закат.

Сделай так, чтобы мои руки

Держали всё, сотворённое тобой.

И сделай мой слух острым,

Чтобы я мог слышать твой голос.

Сделай меня мудрым, чтобы я мог понять.

Не для того чтобы превзойти моих братьев,

Но чтобы победить своего злейшего врага — себя самого.

Сделай меня всегда готовым предстать перед тобой

С чистыми руками и прямым взором.

Чтобы когда жизнь угаснет, как угасает закат,

Мой дух мог прийти к тебе без стыда.

Сержант Вили увидел яркий свет, услышал бой барабанов и звуки праздника.

И увидел всех, давно умерших: они танцевали и были счастливы. А потом он увидел своих родителей — они смеялись и махали ему руками.

Дерен. Зона Метью

Хронометр отсчитывал время беззвучно, но Дерену казалось, что секунды продавливают реальность, раздуваются, словно мыльные пузыри, и лопаются с оглушительным треском.

Его мутило — безвременье неконтролируемого прыжка казалось нескончаемым.

Однако если «белые» — действительно люди, имперцы, то 12 минут внепространственного перемещения — это для них предел.

Если «белых» выкинуло небесконтрольно, и навигаторы успели сделать расчёт зоны Метью, они должны вывести корабли в Риманово пространство максимум через 12 минут.

Конечно, можно решиться на более долгий «прыжок», если не хочешь сохранить ясность сознаний пилотов и электронный мозг корабля.

А может быть, дело тут не в желаниях? Может, возникшая аномальная зона Метью имеет какие-то уникальные свойства, и навигаторы не могут с ней справиться?

Думать в изменённом пространстве трудно: сознание плывёт, как в бреду. Лейтенанту оставалось только смотреть на хронометр и ждать.

Он не знал, куда попытается вывернуть враг. Шлюпку затянуло в чужой, неконтролируемый прокол.

Самим им теперь не выбраться. Из всех пилотов, кого знал Дерен, только Рос мог ориентироваться в непросчитанном пространстве Бездны. Но ведь мог? Значит, шансы есть и у него?

Лейтенант Дерен напряжённо следил за временем — вряд ли чужаки рискнут нарушить принятый интервал безопасности. Но, если нарушат, придётся что-то предпринимать на свой страх и риск.

Дерен знал, что выдержит и больше, чем 12 минут, случалось уже такое. Но как с остальными?

Он включил видеообзор шлюпки. Связисты послушно надышались транквилизатора и спали. Молодцы, если умрут — то во сне.

А как там малой? Лейтенант покосился на напарника.

Младший сержант Рэм Стоун дремал с открытыми глазами.

Парню было по документам почти полные двадцать два, но по ощущениям Дерен не дал бы ему и восемнадцати.

Келли убеждал, что с полуэкзотами такое бывает. И это неважно, насколько щенок выглядит, если он умеет летать и готов сдохнуть в процессе совершенствования этого мастерства. Но…

Дерен не то чтобы сам взял Стоуна. Гарман сговорился с командой и навязал ему парня, когда лейтенант болел после гибели Неджела и Тоо и не особо вникал в то, что подписывает.

Эмор его отвлёк, Гарман подсунул приказ, лейтенант Дерен расписался, что ознакомлен. Шутники хэдовы. И теперь что?

Якобы если сам о ком-то заботишься, то это потом позаботится о тебе?

Щенок пару с Дереном воспринял не как награду, а как наказание. Он как-то по-детски побаивался лейтенанта и так же по-детски не доверял ему.

Хотя реакция у малого и вправду была отличная, а бесстрашие просто зашкаливало. Сейчас он дышал тяжело, но совершенно не парился из-за этого. По крайней мере, именно страха в его глазах лейтенант не заметил.

А если мальчишка не вытянет?

Что ж, на крайний случай одна медкапсула в шлюпке есть.

Время истекало, и лейтенант хмурился. Неужели капитан ошибся, и «белые» всё-таки хатты? И прокол в 15–20 минут для них дело обычное?

Одиннадцать минут пятьдесят секунд. Пятьдесят одна…

И вдруг шлюпка завибрировала. Корабль менял плотность обтекания антивеществом и это передавалось шлюпке, вызывая дрожание обшивки.

В одиннадцать минут пятьдесят две секунды раздался характерный треск. Запахло порохом. Пространство рвалось, пропуская корабль.

Значит, «белые» — всё же имперцы. И они не собираются рисковать электроникой и экипажем.

Навигатор шлюпки уловил возмущение крупной массы, и в следующую секунду «двойку» вытащило вместе с «белым кораблём» в расчётную зону Метью, а скорость начала падать.

Нужно было срочно решать: отцепляться или выждать.

На треть секунды руки Дерена замерли: как выходить в непросчитанную аномальную область, когда даже собственной скорости у шлюпки нет, только остаточная, инерционная?

Лучше бы отцепиться, когда корабль выйдет в обычное, Риманово пространство. Но тогда их сразу же обнаружат.

Дерен медлил, и потому отцепиться не удалось. Чужой корабль опросился с автомаяком, но не скинул скорость, а извернулся и снова провалился в зону Метью, скользнув по самой кромке силовых линий.

Ещё один прокол. С места в карьер и опять непонятно куда.

Дерен не успел засечь сигнал маяка. Да и для расчётов одного маяка было мало, чтобы точно определиться в пространстве.

Предположительно они вынырнули в районе развязки «На Семи Ветрах», но, возможно, и вблизи алайского полигона — и там, и там была своя рентгеновская звезда.

Ещё 12 минут безвременья.

В висках звенело. Вальтер обессиленно откинулся в ложементе. Стоун, слишком просто устроенный, чтобы задавать лишние вопросы, жмурился и зевал, прогоняя дурноту, но терпел.

Его тошнило — он высоко задирал голову. Рвота в тесном пространстве шлюпки…

Дерен развернулся к нему, превозмогая собственное головокружение, стащил с пацана шлем, при проколе от него всё равно мало пользы, прошёлся пальцами, ощупывая голову.

Стоун всхлипнул и бессильно обвис в ложементе.

Дерен провёл руками по шее, усыпляя его. Он понимал, что шансы спастись у них слишком малы. Стоит «белому кораблю» выйти из зоны Метью, как их обнаружат, и это смерть.

Возможно, навигатор чужого крейсера уже обратил внимание на изменение маневренности, а если нет, то ему достаточно будет пары секунд.

Вариант «сдаться» Дерен вообще не рассматривал. Только «умереть в бою». Ничего хорошего пленных не ждёт. Империя — жестокая мать. Измены она не прощает.

Дерен надел шлем на спящего Стоуна. Пусть пацан поспит, пока не увидел на экране то, чего там быть не может: неведомые звёзды или зелёных человечков. Пока «белый» корабль не выйдет из прокола, сделать нельзя ничего.

Лейтенант повернулся к пульту, расслабился в медитации, распустив тело в ложементе так, словно оно было из горячего парафина. Десять минут — отдыхать.

Он верил, что найдёт в себе силы понять смысл происходящего, а значит, найдёт и решение.

Локьё. Открытый космос. «Леденящий»

— Что там, в районе Кроу? — голос Локьё был сух и невыразителен, но кровь покинула лицо дежурного связиста.

— Мы пока не можем понять, что там произошло, господин главнокомандующий, — дежурный ответил чётко и членораздельно, сжимаясь внутренне от возможного ментального напора разгневанного эрцога, но продолжая смотреть ему в переносицу.

Не в глаза. Эрцогам нельзя смотреть в глаза.

Инспектор Джастин хмыкнул. Он был разве что без наручников, но слева и справа сидели два крепких племянника, а напротив расположился Энрек, одна поза которого говорила о том, что Кот готов превратить милейшего гостя в кусок окровавленной человечины.

Племяши были не его кровью, а родственниками трусоватого Симелина, и косились на иннеркрайта, как съемлики на гикарби. Но оба при этом внушению не поддавались и прекрасно владели своей психикой.

Племянники были молодые, лет пятидесяти каждый, статные, плечистые, зеленоглазые.

Первый оказался арсте, родственником по матери супруги зелёного эрцога, и имел смешанную с домом Кешлы кровь. Звали его Аросинэ Ги Дьимэл, или просто Ги.

Второй нёс в жилах кровь Дома Королевского граната, отличался хищным, изощрённым умом и воистину ангельским ликом. Звался он Остин Майкл Леерман, вот так, по-плебейски, потому что бабка его была имперской шлюхой Гиго Рибо Фейхома из Дома Граната, известного бандита и извращенца. А мать прибилась к дому зелёных. С исключительным, кстати, скандалом.

Эрцог Симелин провидел, что её сын будет стоить устроенного из-за него скандала в благородном семействе, и породу обновил.

Ги тоже был очень обязан Симелину возвышением из провинции, и теперь молодые люди были до времени весьма преданны зелёному эрцогу.

— Ну? — Локьё нетерпеливо прошёлся по обширной капитанской каюте «Леденящего», резко затормозил и обернулся к сидящим за белым подковообразным столом — в центре инспектор Джастин, по бокам — племянники, Энрек — напротив.

Тень Локьё пробежала по белым с синеватым отливом панелям и замерла у ног откинувшегося в кресле инспектора.

— Не понимаете, что происходит? — пожал плечами инспектор. — Ну, это всё проблемы вашего думания мозгом. Попробуйте подключить другие системы? Кто бы я ни был, я не имею к происходящему никакого отношения. И даже став заложником, не смогу вам помочь.

— Знаю, — отрезал Локьё. — Но я устал созерцать тебя, как шкатулку с секретами. А уж средние мира сего как устали!..

Эрцог нахмурился и искоса глянул на сына.

Энрек оскалился. Он был уверен в следующем вопросе отца.

— Скажи мне, кто напал на гражданские суда в районе Джанги? — спросил Локьё инспектора Джастина.

— Знаю только, что это не «белые люди», — спокойно отозвался тот. И улыбнулся каким-то своим мыслям, скользнувшим в тени ресниц по радужке зрачков. — Если я арестован… — Он поднял глаза. — Имею ли я право хотя бы на горячий чай?

— Имеешь! — Локьё щёлкнул пальцами над коммуникатором в подковообразной столешнице и что-то буркнул.

Инспектор Джастин привстал, желая подвинуться ближе к столу, и племянники подскочили, как два бульдога, вызвав у него сдержанную ироническую улыбку.

— Молодые люди, я не объем вашего хозяина! — звонко провозгласил он, наслаждаясь бурей скрываемых ими эмоций.

Инспектор Джастин читал не с лиц, а прямо из сердец.

— Мне очень жаль, Адам, но я устал ждать, — Локьё тоже сел и взял у ординарца хрустальный чайничек, оправленный в серебро. — Игра вслепую зашла слишком далеко. Игра, добавлю, идущая за моей спиной. Я желаю, чтобы ты раскрыл карты немедленно! — Он возвысил голос.

— Карты? — кротко удивился инспектор Джастин, подставляя звонкую чашечку под струю ароматной жидкости.

— Прекрати юлить! — Эрцог налил и себе, но пить не стал и даже отодвинул чашку. — Я желаю знать, наконец, какова связь между землянами и хаттами, и где находится Земля? Что ты успел раскопать в архиве?

Инспектор отхлебнул чай и пожал плечами:

— Твой сын был там.

— Ты улизнул от него!

— Он имел право бродить в архиве так же, как я.

— Он не знал, что там нужно искать! Лендслер отыскал что-то и взбесился. Что?

Инспектор Джастин, чуть улыбаясь, разглядывал тончайший узор на серебряном ободке по тонкому хрустальному краю чайной чашечки.

— Ты любишь красивые вещи, Аний, — сказал он задумчиво. — Почему же ты не обучен красиво ждать?

— Моё терпение лопнуло вместе с этой хаттской, земной или ещё какой-то иной атакой на Джангу! Кто такой Хаген⁈

Инспектор Джастин незримо вздрогнул.

Дрожь уловил только Энрек, ноздри его раздулись, мышцы потекли, собираясь напряжёнными узлами.

— Я вижу, — кивнул Локьё. — Он ЗНАЕТ. — Эрцог уставился на инспектора тяжёлым взглядом стальных глаз. — Лучше расскажи сам. У нас нет времени перерывать весь архив!

Дерен. Зона Метью — открытый космос — развязка Синяя шапочка

Дерен очнулся на одиннадцатой минуте, отметив, что проспал лишних шестнадцать секунд.

Голова Стоуна была запрокинута — он всё ещё пребывал в мире грёз.

Навигационный компьютер подвис, предельное время возможного прокола было почти исчерпано. Ещё пятьдесят секунд и…

Дерен ласково коснулся пульта, готовясь пробудить маршевые двигатели. На световой скорости отцепившуюся шлюпку сдует с корабля, а может и разорвать приливными силами, если она не успеет набрать хотя бы десяток единиц собственной скорости.

Выстроив на пульте необходимые для экстренного старта комбинации, лейтенант потрепал по плечу второго:

— Рэм, вставай, пора!

Парень дёрнулся, не понимая ещё, где сон, а где явь.

Дерен развернул его лицом к себе, поймал взгляд затуманенных глаз и выдохнул резко:

— Помни! Ты — мой второй пилот! И подчиняешься только мне! Сначала мне, потом богу!

История сорок третья. «Между войной и смертью» (окончание)

Дерен. Зона Метью — открытый космос — развязка Синяя шапочка

Младший сержант Рэм Стоун, напуганный выражением лица лейтенанта Дерена, нащупал сквозь компрессионную форму маленький ковчег, знак своей религии. Закивал, не в силах оторвать взгляд от гримасы, исказившей черты первого пилота.

Лицо лейтенанта Дерена потеряло на миг человеческие черты, стало единым бездонным провалом в бездну, радостным и беспросветным для тех, кто сумеет не потерять в ней себя.

Но маска исчезла, растворилась, оставив трещины в углах рта и тени под глазами.

— Вот и хорошо, — сказал лейтенант уже совершенно обыкновенным тоном. — Проверь системы охлаждения и связь, мальчик. Навигатор фиксирует рост искажений пространства. Мы выходим в расчётную зону Метью. Через пару минут выяснится, придётся ли нам стрелять.

Стоун облегчённо кивнул: стрелять так стрелять.

— Мы их поджарим, да? — спросил он, заставляя себя улыбнуться.

— Конечно поджарим, — рассмеялся лейтенант Дерен.

Стрелять легче, чем смотреть, как мир исчезает в чужих зрачках раньше, чем тьма проглотит соседние звёзды.

Мало кто знает, что глазами напарника перед боем смотрит в тебя сама смерть.

Ладони Дерена уже лежали на необходимых символах, и двигатели разгона он включил на разогрев раньше, чем на экране навигатора загорелись координаты опорной развязки.

Там всегда зашито и основное условное галактическое время. И время…

Оно было совсем другим.

Значит, он не ошибся. Это не гравитационная аномалия вытолкнула корабли противника из парной системы Кроу. Это сознание капитана извернулось в агонии и изменило реальность.

А значит…

Сердце Дерена остановилось, но руки не дрогнули.

— Господин первый пилот, — прошептал Стоун, уставившись на экран.

Внимательный какой, надо же…

— Вальтер, — разжал губы Дерен. — Готовность нулевая!

— Это же… Мы же… — Стоун запнулся и бросил косой взгляд на лейтенанта: бледное, нехорошее лицо, тени под глазами… — Есть нулевая готовность!

— Следи за охлаждением, — Дерен перебирал комбинации разгона с учётом дополнительной огневой нагрузки на реактор.

— Слушаюсь, господин… Вальтер! — в голосе Стоуна прозвучало облегчение.

Нет, он не думал о том, что исполнять приказы всегда проще, чем принимать решения. Он просто получил конкретную задачу, и это свело изменившуюся картину мира к привычным связям.

Если первый пилот считает, что всё в порядке и нужно стрелять, значит, дело второго — корректировка и упреждение.

И греющийся атомный реактор. И этого более чем достаточно.

— Поехали! — скомандовал Дерен.

Шлюпка отклеилась от снижающего скорость крейсера и стала «убегать» от него, разгоняясь.

Иных вариантов не было.

Потому что впереди висел маяк. Обычный имперский маяк.

Таинственный «белый корабль» не скрываясь вышел у имперской развязки 4/17, называемой пилотами Синяя шапочка за безобразия, учиняемые её двойной звездой.

Одна из звёзд «раздевала» свою соседку, отчего злодейку украшал голубоватый аккреционный диск пожираемого звёздного вещества.

«Белый корабль» просто вышел к пограничной имперской развязке, и ничего не случилось.

Маяк не испускал сигналов тревоги во всевозможных режимах, патрульные корабли не неслись к развязке. Тишина и покой. А значит…

Дерен видел — пространственная аномалия выгнула и сместила время на две недели назад. Но маяк молчит. Значит, операция была спланирована давно, возможно, ещё до попытки Империи подписать договор с алайцами.

Империя давно спланировала эту диверсию. Непонятно было только, почему механизм запуска сработал именно сейчас.

Две недели?

Откат выровняет, заштопает эту дыру.

Но сейчас фальшивые белые замешкались и пытаются определиться во времени и в пространстве.

Если удастся воспользоваться их замешательством и разогнаться хотя бы до световой…

Дерен прекрасно знал этот сектор. Знал его и Стоун. Даже полный профан узнал бы Синюю шапочку. Куда уж приметнее.

Навигатор шлюпки определил в ближней зоне четыре тяжёлых крейсера. Три условно «белых». Ближе всех тот, за который цеплялись, и ещё два — единицах в двухстах, вест-зенит.

А вот четвёртый корабль оказался линейным имперским КК.

Навигатор услужливо опознал его, как патрульный сектора 4/17 «Резвый», кодовый номер 0045.

Риск задуманного Дереном был слишком велик, но два часа на откат — это минимум, а при такой глубокой временной сдвижке пространство может стягиваться и сутки.

Вот только сам он не имел права нарушить приказ. Капитан приказал донести информацию о «белых» до имперцев и до Содружества. И он должен был донести.

Если только…

Не снижая скорости Дерен заложил вираж и разбудил связистов:

— Фиксируйте все показания приборов, — приказал он. — Записывайте переговоры кораблей. Коды частот, номерные символы. У вас пять минут.

Он обернулся к Стоуну.

— Быстро! Выделенный канал связи на маяк с шифром на «Персефону». Пишешь всё, что скажу. Транслируешь архивом на маяк 34−017. Отправляешь минусом, с запаздыванием в пять секунд двумя импульсами с повтором архива.

Дерен сам включил голозапись, помогая замешкавшемуся Стоуну.

Глен сказал, что нужно уметь доверить сделать другим то, что не можешь выполнить сам. Это был выбор чужой воли, но он был единственным из возможных.

Спасти капитана Дерен просто не мог, но мог сейчас спасти Тоо и Неджела.

Из-за временной сдвижки парни получили невозможный, но реальный шанс «воскреснуть» из мёртвых.

Короткий шанс. Но зазор в два часа был возможен точно.

У лейтенанта был выбор: спасти своих или выполнить приказ и доставить на Юг подтверждение того, что на Джангу напали «белые корабли».

Записи капитанских слов у Джанги, параметры прыжков — всё это можно будет снять с навигационного компьютера. Плюс — записи, которые успеют сделать связисты.

Заархивировать данные и успеть сбросить на маяки нереально. Их расстреляют. Счёт и здесь идёт на секунды.

Оставалось принять выбор Глена. Довериться, что так будет правильно.

Когда ты перед выбором спасти друзей или выполнить приказ, ты должен выбрать так, чтобы не проиграть ни в чём. Проигрыш недопустим.

А гордость?

А кому она нужна, когда кругом смерть?

Эрцог Локьё. Открытый космос. «Леденящий»

— Господин командующий, противник бежит, не принимая сражения! — дежурный был возбуждён, чужая кровь — сильный наркотик.

— Наши потери? — спросил Локьё, прислушиваясь к скребущему дрожанию натянутых нитей ещё не проявленной реальности.

— Потери минимальны. Пространство каллопсировало вместе с кораблями противника. Пространственная аномалия класса Ex-4 или Ex-5!

— Мигрирующая зона Метью?

— Или выворотень, господин главнокомандующий!

— Капитан Пайел?

— Полицейский катер закрутило боковым светочастотным, с радаров и маяков он исчез.

— Что-то успел передать?

— Службы ещё работают, господин главнокомандующий. Но… — дежурный замялся. — Получение дополнительной информации маловероятно. Переговоры эти «белые» корабли глушили качественно.

Локьё покосился на инспектора Джастина, мирно попивающего чай. Снова повернулся к голограмме дежурного, парящей над столом.

— Гражданские корты?

— Повреждения есть. Спасатели уже подтягиваются, но флуктуация пространства в зоне пока очень высокая. До семи единиц. Службы докладывают о повреждениях.

— И что там?

— «Крийонский Лев» нуждается в балансировке двигателей, возможно, потребуется менять симметричную пару. «Исход», это спасатели, господин главнокомандующий, потерял парный блок технических отсеков. Докладывают, что два гражданских корта получили повреждения, один — возможно, фатальные. Спасательные службы не имеют пока возможности приблизиться, но пассажиры целы. Патрульные корабли готовы подключиться к спасательной операции.

— Почему не даёшь голо?

— Не могу получить, господин главнокомандующий. Какие-то проблемы с трансляцией. Техники говорят — временнóй рассинхрон.

— Дай мне пока снимки покорёженного флагмана этих якобы «белых». Это у тебя есть?

Требуемое голоизображение тут же засветилось над столом.

Энрек озадаченно почесал шею, покосился на отца.

— Как он это сделал? — спросил Локьё у инспектора Джастина. — Я могу лишь предположить совпадение двух независимых событий. Например, выход из-под контроля реактора антивещества на флагмане, что совпало по времени с угрозами капитана.

— Теоретически человек может всё, — пожал плечами инспектор Джастин и снова потянулся к чайничку. — Возможно, Агжей стянул в узел причины двух разных событий. Это может быть знакомо ему. Так действуют эйниты, жёстко увязывая собственные намерения с причинами событий таким образом, что они растягивают и даже рвут ткань реального.

— Я могу это понять, — согласился Локьё. — Но такое действие требует длительной подготовки и долгого обучения адепта. Эйниты сводят «следом за этим» — в «значит, по причине этого». Но у этой работы должна быть определённая временная протяжённость в пространстве. Именно дление позволяет выравнивать искусственно сонапрягаемые связи.

— Возможно и прямое воздействие на реальность, — тихо сказал инспектор, помешивая стеклянной ложечкой чай.

— Это сказки! — бросил Локьё, включая голографический атлас.

Над столом закрутились окрестности Джанги, но голограмма мигнула и погасла. И снова сменилась изображением покорёженного флагмана условных «белых».

— Вернее, не на сам предмет реальности, а на её связи, — пояснил инспектор Джастин ещё тише. — На связи материи как таковой. Энергия и связи — это всё, из чего состоим и мы, и космическое пространство. Частицы и их связи. Связи — такая же реальность, как и всё прочее, для тех, кто умеет видеть.

— Да что он там мог уметь! — рассердился Локьё. — Неуч, мальчишка!

Он рявкнул и замолк от нелепости громких слов в упрямо кодируемой инспектором тишине.

— Мальчишки всегда идут первыми в непроявленном, прокладывают пути для сознания. Мы не способны видеть невиданного нами ранее, если ты помнишь, Аний. И это проблема нашего зрения, восприятия, но не устройства Вселенной. Однако в секунды страха и отчаяния человек способен прозреть многое, непривычное для него.

— Чушь, — поморщился Локьё уже тише и без раздражения. — Но симпатичная, надо признать, чушь. Да и флагман — вот он. Его словно гикарби пожевали.

Энрек усмехнулся:

— Надеюсь, капитан уцелел, и кличку «гикарби» будет носить теперь с достоинством.

— Трудно уцелеть в такой мясорубке — произнёс инспектор Джастин. — Я бы не дал ему и одного шанса из тысячи.

— Думаю, мне никто не помешает проверить лично, — Локьё сощурился. — Да и тебе станет веселее вблизи Джанги. Я-то, может, и верю тебе, но обыватели в твою «честность» не поверят никогда.

Инспектор равнодушно пожал плечами.

— Если капитан погиб, я перекушу тебе горло, — пообещал ему Энрек.

— И получишь то, чего от тебя хотят, — усмехнулся инспектор. — Возобновление военных действий с Империей. На этот раз только с её Севером, но он — технологичнее Юга. Ты что, ослеп, синий дурак, и не видишь, как запахло красным? Чем дальше вы сейчас оттянете объявление войны с Севером, тем лучше успеете к ней подготовиться.

Открытый космос. «Персефона»

Глаза у капитана Келли и от природы были слегка круглыми, но тут они просто вылезли из орбит.

— Рос! — заорал он по связи. — Беда! Скакай сюда! Мухой!

Керпи гоняли чаи в навигаторской по соседству, а Келли проверял в капитанской каюте пульт, чтобы всё было в порядке к выздоровлению Агжея. Оттуда и донёсся крик о помощи.

По коридору между капитанской и навигаторской метров тридцать, но Рос влетел в капитанскую так быстро, словно висел над дверью и спрыгнул.

Следом заскочил Гарман со станером в руке.

— Что⁈ — заорал он. — Что случилось⁈

Из-за отравления капитана весь экипаж уже вторую неделю был на нервах: то искали отравителя, то шпионов ловили.

Капитан Келли молча врубил запись, только что пришедшую архивом через сеть маяков.

Над пультом повисло чёрное от перепадов давления лицо лейтенанта Дерена:

— …пространство у Джанги коллапсировало и вывернулось, — ровно говорил он. Из-за его плеча выглядывало растерянное лицо его второго пилота, Стоуна. — Маяк фиксирует двухнедельную сдвижку по времени в районе полигона. У вас есть около двух суток, пока не пройдёт откат. Неджел и Тоо сейчас снова на полигоне. Торопитесь. Там они живы. Сорок два часа я гарантирую, но что будет дальше — не знает никто.

— Вот, — сказал Келли. — Это… Архив пришёл. — Дерен должон быть на Джанге, в госпитале, а он… Это…

— Помолчи! — бросил Рос и поставил запись ещё раз, параллельно набирая на браслете запрос разведчикам.

Вбежал Млич, бешено поводя глазами. Похоже, тоже решил, что на капитанскую кто-то напал.

Рос поставил коротенькую запись в третий раз.

На пороге уже теснились керпи во главе с Эмором. Даже Айим сзади маячил.

Без капитана парням было нервно. Они то и дело собирались группами, завязывались языками. А тут ещё дежурный связист оповестил экипаж, что «на капитана Келли кто-то напал в капитанской».

Рос выругался. Развернул через браслет сообщение от разведки о теракте над Джангой.

Крошечный кусок видео — огромный флагман вражеской эскадры, крошечная искра полицейского катера и агония коллапсирующего пространства.

Смотрели молча. Голограмма была с пояснениями и сеткой координат.

— А капитан? — спросил Эмор. — Он же был в катере?..

— Там ад, — отрезал Рос. — Будем надеяться, что он выкрутится. Больше разведка инфы не даст. Хорошо бы за эту не настучали.

— Если «Персефона» уйдёт сейчас в прокол, это будет трибунал! — рявкнул Млич непонятно на кого. И продолжил размеренно: — А если не уйдёт, под трибунал уйду я сам, потому что я себе этого не прощу.

— Можно шлюпками, — сказал Рос. — Алайцев легче проскочим шлюпками. А там — трава не расти.

— Это… — Келли порозовел, приходя в себя. — Взять все четыре десантные…

— И медгруппу, — кивнул Гарман. — Главное, успеть найти парней и оказать помощь. Эмор выжил. Ребятам могло не хватить каких-то секунд.

— У нас нет столько пилотов, чтобы четырьмя шлюпками в суп, — покачал головой Млич.

— А так бывает? — выкрикнули из коридора. — Чтобы пространство вывернуло?

— Дерен сказал, что бывает.

— А почему он на маяке, он же на Джа?..

— Заткнись.

— Но там же аномалия! И полигон — он же алайский!

— И когда нас это останавливало?

— А потом чё будет?

— А потом пройдёт откат, — пояснил Рос, махая на стоящих в дверях, чтобы заткнулись. — Но куски реальности будут изменены. В конце концов, реальность — только наша иллюзия. Нужно удержаться при своих до отката.

— Там и минуты — это как вечность!.. — донеслось из коридора полузадушенное.

Эмор обернулся и пригрозил:

— Лившиц, заткись, я сказал! А то я не знаю, что я с тобой сделаю!

— Хьюмо же вышел из супа! — в коридоре разгоралась ожесточённая дискуссия. Но уже шёпотом.

Лейтенант Хьюмо Рос мрачно посмотрел на Млича:

— Я полечу. Но мне нужна вторая шлюпка, ведомый. Иначе, как мне искать? Третьей опорной точкой мы бросим маяк. Старый, на домагнитке. Его всё равно будет слышно, как гравипомеху.

— А что если не найдём и ещё одну шлюпку потеряем? — спросил навигатор.

— Там глюонно-кварковая каша! — донеслось из коридора.

— Не каша, а суп!

— Там нет пространства!

— Заткнитесь все, — тихо попросил Рос. — Я полечу. Могу и без второго пилота. Но вторая шлюпка нужна.

— Некого во вторую, — Млич поморщился и потёр ладонями лицо. — Никто больше такое не вытянет. Дерен бы мог. И Неджел.

Его рука снова потянулась к лицу, прикрывая его, словно бы от сильного света.

Навигатору некого было сажать во вторую шлюпку. Таких пилотов, как Рос…

— Меня посадите, — из-за спины Эмора вышел Бо.

Млич мрачно посмотрел на него: это чего это вдруг? Козявка двадцатитрёхлетняя?

— Жить надоело?

Но Рос щурился, вглядываясь в загорелое улыбчивое лицо молодого пилота, и молчал.

— Мне можно, — сказал Бо. — Я справлюсь. Я ничего не боюсь. Не потому, что я очень хороший пилот, просто… — Он замялся. — Просто я так устроен.

Он поднял руку на уровень груди, растопырил пальцы, и они разлетелись на мириады крошечных шариков, напоминающих ртуть или брызги воды в невесомости.

— И чё это вот? — спросил Млич, сразу освоив косноязычную манеру Келли.

— Ты… — Гарман ущипнул себя за подбородок. — Ты вообще кто?

В коридоре зашумели, полезли по головам, чтобы посмотреть.

— Тихо! — заорал Эмор.

— А капитан знает? — спросил Рос.

Он умел задавать правильные вопросы.

Бо быстро кивнул:

— Да, господин лейтенант. И лейтенант Дерен знает.

— Ну и чего тогда телимся? — Рос обернулся к Келли. — С места стартуем. Келли, готовь два кармана. А ты — руку собери — бросил он Бо. — И марш в огневой. Прямо оттуда пойдём. Шевелитесь!

— А это?.. — спросил потрясённый Гарман, глядя, как рука Бо снова собирается из шариков.

— Это — потом! — отрезал Рос.

Дерен. Открытый космос. Развязка «Синяя шапочка»

— Запрос автомаяка, — доложил Рэм Стоун, вытирая вспотевший лоб.

— Не отзывайся, — отрезал Дерен, продолжая наращивать скорость.

Спецоновскую шлюпку опознать не так-то легко даже своим.

Это давало Дерену лишние секунды на разгон. Пока сообразят, что своего спецона в окрестностях нет, пока сопоставят запросы фальшивых белых с молчащей имперской «двойкой»…

— Шлюпка, ответьте! — ожила ближняя связь с патрульного.

«Резвый» дрогнул — значит, запустили разгонные двигатели.

Скверно. Имперский патрульный не среагировал на «белых», а вот неопознанная шлюпка имперского образца нервирует его.

Дерен, понимая, что световой скорости они набрать всё равно не успеют, юркнул за астероид, чтобы не попасть под светочастотный от своих же.

Он переложил курс дугой, с поправкой на шестьдесят два градуса надир-норд, и тут же пространство потекло, накрываемое волной синеватого сияния. «Резвый» совершил небезопасный и для своей навигационной техники манёвр — плюнул плазмой.

Стоун закусил губу: их хотели не просто уничтожить, но уничтожить наверняка, не дав связаться со своими.

Плазменный удар — источник помех даже для гравитационных волн. Щит шлюпки при такой крутой скоростной кривой может и выдержать. Щит, но не электроника.

Экран навигатора и в самом деле пошёл рябью: волновые эксполяторы выгорали один за другим. Прошло всего семь секунд, и шлюпка ослепла, но продолжала нестись, обогнув астероид и стремительно набирая световую скорость.

Курс Дерен задать успел, он не требовал корректировки. Но теперь, когда они лишились помощи автонавигатора, уходить с расчётной кривой им было нельзя.

Лейтенант скользнул ладонями по пульту, выключая мигающий навигационный экран, который теперь только мешал.

Визуально они выйдут на нужную скорость, когда видимость, проецируемая датчиками на иллюминаторы, станет нулевой и шлюпку проглотит мрак.

Тогда будет достаточно запустить реактор антивещества, и «двойка» провалится в изменённое пространство.

Недопросчитанное — это он не успел, ну и Хэд с ним.

— Господин первый пилот! Вальтер! Зюйд-зюйд-надир! — Стоуна не очень смутил отказ навигатора, и пока Дерен «прощупывал» двигатели, в надежде выжать из них ещё что-нибудь, второй пилот изучал окрестности через тепловые датчики.

Лейтенант посмотрел на теплоэкран. Слева выскочил, скорее всего, малый патрульный катер. Свой, имперский. Но скорость он выравнивал со шлюпкой с очень понятными намерениями.

— Огонь! — выдохнул он.

Других решений не существовало. Сменить курс они не могли.

Руки Стоуна сработали автоматически.

Шлюпка вздрогнула, пространство взрезал прерывистый поток ослепительного сияния. Луч словно бы распадался на фрагменты, догоняющие друг друга.

Это был веерный светочастотный. Менее эффективный, чем прямой, но, учитывая разную скорость катера и шлюпки, дающий больше шансов зацепить врага.

Стоун не мог воспользоваться автонаведением, но сумел угадать упреждение.

Капитан катера вряд ли успел даже испугаться. Маломощные щиты слишком запаздывали по причине большого угла смены курса и не сумели прикрыть маленькое судёнышко. Его накрыло веером раскалённого света по всей траектории запаздывания щитов.

Зафонтанировал, испаряясь, хемопластик, потёк металл…

Катер был свой, имперский…

С зенита ему уже спешила на помощь ещё одна имперская боевая машина.

В атмосфере световое оружие ведёт себя иначе, чем в космосе.

Первый ориентировочный луч служит для измерения атмосферного искажения. Второй — в доли секунды, нужные на расчёт поправок, отслеживает цель, и только третий превращает воздух в огонь. Если скорость цели рассчитана правильно, луч уже не упустит её, пока не превратит в бесформенный сплав мёртвого и убитого.

Совсем другое дело светочастотный удар в вакууме — где нет поправок на атмосферное искажение и совсем другие скорости. Здесь важнее всего упреждение и синхронизация скоростей.

Синхронизация движения боевых кораблей — это старшая сестра смерти. Но у катеров, выскочивших из астероидного пояса, манёвренность была весьма специфической — тяжеловозы. Лёгкая цель.

Сами они вряд ли могли добиться синхронизации скоростей за те минуты, которые оставались шлюпке до набора скорости света. Они просто неслись наперерез, пытаясь сбить «двойку» с курса.

«Ремонтники», — осенило Дерена.

У Синей шапочки часто висела ремонтная база, и сейчас какие-то идиоты ремонтными катерами пытались перекрыть выход к зоне Метью неопознанной шлюпке.

Большим крейсерам требовалось время на разгон. Не очень много, но пару минут катера должны были отыграть, чтобы дать возможность приблизиться гигантам.

Дерену оставалось только одно — расстрелять неповоротливые гражданские судёнышки. Имперские. Свои.

— Поправка пять секунд, — предупредил Дерен, и сердце застучало в ушах, отсчитывая: раз-и, два-и…

— Огонь!

Ремонтный попытался ответить. У него были необходимые мощности. Но… не было боевой практики.

Щиты шлюпки с лёгкостью выдерживали малоприцельные угловые касания. И Стоун успел превратить ещё один катер в оплавленный кусок металла и хемопластиков и изувечить два других, прежде чем Дерен сумел набрать необходимую скорость.

Шлюпка не ушла в зону Метью, для этого нужно иметь точный расчёт. Она в неё провалилась, как проваливались на заре светового космоплавания первые скоростные корабли.

Теперь шлюпка ослепла совершенно, хотя изменённое пространство не было полностью лишённым света. Какие-то серые сполохи то возникали, то угасали в нём. Казалось, это сполохи бьющегося в конвульсиях времени.

Стоун закрыл руками глаза. Потёр их.

— И что теперь? — спросил он, ёжась от холода. Форма под компрессионкой промокла от пота.

«Это ж надо так вспотеть, чтобы компрессионка не справилась», — улыбнулся про себя Дерен.

— У нас десять минут на то, чтобы поменять предохранители и перезапустить навигатор, — пояснил он. — Там есть координаты ближайшей развязки.

— Координата, — поправил Стоун с сомнением. — Одна из трёх необходимых. Мы же не досчитали.

— Не бойся, — улыбнулся Дерен. — Тут уже всё просто. Орёл или решка.

Стоун не стал спрашивать, что значит «решка». Он понял задачу и быстро пересчитывал запасные эксполяторы.

Ремонтного комплекта им сейчас было мало, пришлось копаться в боксе со всякой всячиной, выискивая старые, но ещё годные предохранители.

Дерена замутило, и он зажал ладонью рот.

Вот тебе и война… Подлая, злая, не нужная никому, кроме больных бешеных собак на самом верху, которым всё равно, что свои будут убивать своих.

Они кормят кровью своё раздувшееся эго. Нечеловеческое. Кто они, если не люди и не звери?

— Господин первый пилот! — выдохнул Стоун. — Вальтер! Я ещё шесть штук нашёл! Полудохлые… Как вы считаете, запустим на шестнадцати?

Дерен поморщился и сглотнул.

— Ставь! И помни — что третий прокол подряд. Дыши носом и смотри, чтобы голова не закружилась.

Стоун кивнул и полез в горячее нутро навигационной машины.

Однако усилия его были тщетны. Разве что палец порезал и поймал ртом кровяной шарик.

Навигатор перезапустить не удалось.

Уцелели механические части гироскопов и акселерометров, но вычислительная часть машины была мертва.

Дерен поднял глаза на хронометр: прошло восемь минут. Ещё две-три минуты и нахождение в изменённом пространстве станет слишком опасным для мозга. Мозгу и без того несладко — третий прокол…

Лейтенант механически комбинировал на пульте цифры. Если первой была алайская развязка, то первые цифры линейного кода 1356. Но там ещё двенадцать только астрономических координат. А привязка к текущим?

— Господин первый пилот, — Стоун сглотнул, видимо, его тоже тошнило. — Вальтер. Говорят, коды можно высчитать. Только я не умею.

— Я умею, — выдохнул Дерен.

Он должен был это сказать. Нужно было успокоиться самому и успокоить Стоуна. И продолжать чертить на панели цифры.

И слушать себя.

Навигатор аналитически вычисляет присутствие массивных тел рядом с коридором прокола. Но эта масса существует реально. И задача Дерена сейчас ощутить её. Поймать в себе это ощущение и изменить полярность контура шлюпки.

Если не работает навигатор, у человека остаётся сознание. И он сделает это или умрёт.

Наверное, ни за одним фокусником не следили с таким замиранием сердца, как следил Стоун за первым пилотом, умножающим в столбик указательным пальцем на гелиопластике.

Магия — это просто, как арифметика.

Стоун не знал, что для расчёта зоны Метью требуются несколько дюжин параметров, из которых у Дерена не было и половины.

Он не знал, что первый бездумно рисует цифры, вслушиваясь в себя и в пространство.

Шла одиннадцатая минута. В шлюпке была медкапсула. Одна на двоих.

История сорок четвертая. «Вашуг в посудной лавке»

«Персефона». Открытый космос

— Теперь пропал Дерен, — выдохнул Млич и замер на пороге медблока. — Как в Бездну провалился. Связи вооб…

— Тихо ты! Тш! — прошипел Келли.

Начмед, уцелевший каким-то чудом во время допроса, учинённого ему генералом Мерисом, осуждающе покачал головой: мол, я вас впустил в святая святых, а вы?

Чудо звалось Дерен. Сдав начмеда Мерису, лейтенант, разобравшись в чём дело, за него же и заступился.

Энрек подкинул специалистов, чтобы расшифровать писанину главного корабельного врача, и иннеркрайт с Дереном кое-как отмазали глупое медицинское светило от психомашины.

Медик, к его чести, дверью не хлопнул. И даже попросил контакты доктора Есвеца. На этом и помирились.

Млич тихонечко втиснулся в модуль экстренной реанимации.

Вокруг медкапсул тут же засветились «сферы стерилизации», отреагировав на привнесённые бактерии.

— Ну? Чего тут они? А?

— Всё по плану, — озвучил медик, хотя раньше выгнал бы незваных гостей пинками. Зараза ж ходячая. — Давление постепенно поднимаем. Выращиваем повреждённые сосуды. Через трое суток допустимо будет перейти к стандартным послеполётным мероприятиям.

— А как же тело Неджела? — прошептал Млич.

— А ты это?.. Смотрел? — оживился Келли.

— А куда оно из холодильника денется? — удивился Млич. — Но ведь Неджел-то теперь тут!

В капсулах экстренной реанимации по порядку лежали каждый в своей капсуле — Рос, Эмор, Неджел и Тоо.

Состояние у Неджела и Тоо было похуже, чем у Роса и Эмора, но оно было.

Медик морщил лоб, проверял свои записи, но толком сказать ничего не мог.

Тело Неджела тихо лежало в холодильнике, но ведь и в капсуле кто-то дышал, пусть и с помощью кислородного аппарата?

— Хорошо, что Бо сообразил Эмора вторым взять. Могла возникнуть непреодолимая помеха во времени, так он сказал, — вздохнул медик.

Он теперь тоже ощущал себя заговорщиком и почти не покидал медблока, лично наблюдая за реанимационными мероприятиями.

Если вдруг что-то пойдёт не так, если он что-то упустит… Это же такой эксперимент! Такое чудо!

Ну и если упустит, тут-то его придушат наверняка. И скажут, что так и было. Тоже, мол, аномалия.

— Пошли, это… В холодильник, — поманил Млича Келли. — А вдруг там… оно?..

— А Бо у тебя где? С ним как?

— Это… Спать велел.

Бо вернулся с полигона целым и невредимым.

Келли на всякий случай и его отстранил от работы. И строго настрого велел отъедаться и отсыпаться, хотя в состоянии «здоровья» сержанта Себастиана Бо медик никаких изменений не зафиксировал.

Млич покивал. Потом тихо спросил:

— И чего с ним теперь?

— Так это… Пилот-то дельный. А кто он — кэп потом разберётся, — Келли вздохнул и бочком протиснулся в раздвижную дверь.

Келли и Млич выбрались из медицинской части корабля и спустились к холодильнику.

Трупы в космосе никому особенно не нужны, и никаких датчиков слежения в холодильнике, разумеется, не было. Оставалось только открыть и глянуть: а что там?

Переодеваться в утеплённые спецкостюмы они не стали. Капитан Келли вошёл первым и рванул на себя холодную ручку.

Пар ударил в лицо.

Ему показалось, что в холодильнике лежит какая-то крупная масса, но когда углеродистый пар развеялся…

— Пусто! — прошептал Келли.

Только сейчас он полностью поверил, что и такое бывает.

— Второй раз родились парни, — пробормотал Млич. — Все четверо.

Келли сунул руку за пазуху, где раньше хранилась фляжка с настойкой. Вытащил пустую — в последние дни он усиленно бросал пить.

— Да ну тебя, четверо! — выдохнул он пушистое облачко пара. — Рос, он это… Уже и не так попадал. Точно. Ты пошли, я тебе расскажу. Только я раньше не знал, что это было «оно».

— А коньяк у тебя есть или только настойка? — Млич с сожалением посмотрел на пустые руки зампотеха.

— Так я же теперь это… — смутился Келли. — Вроде как бросил.

— Сегодня можно, — отмахнулся Млич.

— Ну… Коньяк это… возьмём с капитанской. Кэп нескоро теперь. Это…

— Ты не веришь, что он погиб?

— Кэп? Да ты что! Кэп не может. Если уж этих вытащили…

— А Дерен где?

— А вот пусть объясняется потом, куда делся!..

Зампотех и навигатор вышли из корабельного морга, в народе именуемого холодильником, и зашагали по коридору в направлении лифта.

Голоса медленно затихали, заглушаемые стуком тяжёлых магнитных ботинок.

На корабле была глубокая корабельная ночь. Келли и Млич надеялись, что уж сегодня им никакие керпи не помешают напиться.

Шаги стихли.

— Видал? — раздался шёпот, и в коридор просочились два дежурных бойца.

— Ага. Если Гарману не доложить — убьёт.

— Так давай разбудим?

У капитана Тьярро Келли и навигатора Ивэна Млича оставалось ещё десять минут относительного покоя.

Очень относительного. Потому что в капитанской скучал на дежурстве Леон. (Ну и что, что нет капитана? Не спится же.)

А вот Логану как раз спалось. Он видел сладкие сны прямо под пультом на собачьей подстилке, в обнимку с Кьё и её щенками.

Дьюп. Готто. Север Империи

— Ты же аристократ, Томаш, какое тебе дело до этих ублюдков?

Толстенький, но подтянутый и холёный чиновник поморщился, опускаясь в кресло напротив лендслера наземной армии Юга Колина Макловски.

Колин прилетел по приказу военного министра Херрига, но решил сначала заглянуть к старому приятелю, очень тёртому и допущенному во многие правительственные кабинеты.

Они были знакомы ещё по университету, а потому заместитель военного министра по внешней политике, недавно назначенный куратором по южным территориям, Хайлик Абрамович Долгин знавал лендслера как Томаша, лорда Михала, что безмерно ему льстило.

Заместителю, а не Дьюпу.

Под ублюдками чиновник понимал смешанное имперско-экзотианское население Юга.

Государство никогда не заботится о своих подданных больше, чем это необходимо ему самому. Именно эти мысли навевал просторный кабинет чиновника, оформленный в стиле вроде хай-тека. Всё здесь было дорого и солидно и не оставляло места эмоциям.

Сразу становилось понятно: госмашина — это машина, созданная исключительно для насилия одних над другими. А если вдруг случится переворот или революция, то и новая госмашина будет делать то же, что старая.

Суть не в идеях разных партий власти, а в самих людях. Именно люди должны были измениться, чтобы сломать что-то в этой порочной схеме.

Но люди меняются медленно. Две тысячи лет назад земляне были примерно такими же, как экзоты и имперцы. С небольшой поправкой на малое число тех, кто мог видеть причинность и управлять ею.

Но таких было пока меньше погрешности. Империи проще было вычеркнуть этих, лишних. И установить простой и понятный порядок: ешь-пей-покупай-воюй. Это и означало быть человеком в самом простом его понимании.

Содружество совершило в своё время страшное преступление против имперского понимания государства — ввело контроль над интеллектуальными способностями кандидатов на тёплые места.

Потому в Содружестве уже не было полноценного государственного аппарата. Только его полицейская часть.

Даже военная — отдана на откуп самодуру Локьё, движимому какими угодно, но только не государственными целями.

Локьё, этот проклятый урод, не хотел воевать. И не хотел править так, как это понимали в Империи.

Здесь всегда были уверены, что даже лидеры сект, клубов и псевдонаучных союзов прежде всего стремятся пристроить к государственному аппарату насилия свой небольшой аппаратик.

Всё остальное — слова.

Таким образом, идиомы: прогресс, развитие, процветание, государственная политика, народное благо и иже с ними лучше вообще не употреблять всуе, чтобы не смеяться на серьёзных мероприятиях. Ведь постоянно смеяться невежливо.

Вот и сейчас Хайлик Абрамович по-отечески доверительно рассказывал Дьюпу, где нужно видеть интересы экзотианского и смешанного населения Юга, а там и всего остального его населения.

При этом он был исполнен имперского патриотизма, и привык полагать, что защищает не интересы власть имущих, а интересы чистокровных имперцев.

Человек вообще склонен обманывать сам себя. Это тоже в его природе — отодвигать неприятные истины в самые глухие отделы памяти.

Дьюп молчал и был эмоционально непроницаем, как обычно за ним и водилось.

Его эмоциональная сдержанность была сродни вежливости. Ведь и в самом деле невежливо смеяться такому большому чиновнику в лицо.

Но чиновник не чуял в лендслере чужака.

Чуйка у имперцев была подпорчена так сильно, что уже и не поймёшь, к одной ли породе относятся теперь северяне с одной стороны и экзоты с южными имперцами — с другой?

Да, чиновник ощущал в присутствии лендслера дискомфорт, но приписывал это навязчивому запаху озона и харизме, присущей всем боевым офицерам.

Она же — клеймо убийцы, печать зверя в глазах изнеженных непрямым умерщвлением себе подобных.

Колин казался Хайлику Абрамовичу излишне мрачным и грубо сделанным, прямолинейным и тяжеловатым.

А ещё… несколько недостаточно отмытым от крови.

Замминистра не связывал присутствие гостя с внезапной потливостью и бурчанием в животе. Ему казалось, что всему виной был слишком поздний и экзотический ужин.

— Позволь предложить тебе кофе? Насколько я помню, на вашем Юге так и не нашлось планет, где могла бы произрастать настоящая земная арабика?

Колин едва заметно качнул головой, но Хайлик Абрамович не распознал отказа и списал молчание лендслера на общую скованность.

— Я рад, — продолжал солировать он, — что ты решился сменить, наконец, этого старого зануду… Как его, я забыл? Медис? Мергис? Своего зама?

«Генерал Мерис».

Колин не открывал рта, но слова прозвучали.

Хайлик Абрамович присмотрелся к бывшему однокашнику внимательней: сказал или нет? Его замутило.

В этом месяце Хайлик Абрамович участвовал в принятии слишком многих важных решений. И психический подъём свалившейся на его плечи ответсвенности уже раскрыл впереди черноту депрессии.

Так, наверное, чувствовал себя перед увольнением генерал Коритидес. Тот, кто ещё пару месяцев назад занимал хлебную должность куратора по неподдающемуся Югу.

Югу, куда лучше не летать, а тихо строчить отчёты, сидя в уютном кресле, обитом кожей псиорга. Бархатистой, пружинящей, неуловимо пахнущей всем настоящим, мужским — порохом, дорогим табаком и кро…

К горлу подкатило.

Коритидес забыл о самосохранении, вмешался в игру с алайцами, но не сумел удовлетворить ею контр-адмирала Херрига и был разжалован. Таков риск каждой высокой должности.

Но почему же тошнит? И так хочется расстегнуть удушающий воротник рубашки и распахнуть окно?

Колин Макловски с трудом поборол раздражение, готовое выплеснуться и смыть в небытие очередного идиота, обившего кресло кожей не менее разумной твари, чем он сам.

Псиорги охранялись в Содружестве, как условно разумная раса. Иначе — но разумная.

Лендслер прикрыл ядовитые чёрные глаза. Ещё не время было оставлять по ходу движения трупы.

Хайлик Абрамович вызвал секретаря, принял от него чашечку кофе, но не удержал, и ароматная жидкость плеснула на стол.

Секретарь кинулся за салфеткой.

— Извини, друг мой, я что-то подустал сегодня, — выдавил чиновник и встал, давая понять, что визит окончен. — Придётся тебе познакомить меня с твоим новым замом в следующий раз.

Лендслер поднялся. К своему кофе он не прикоснулся, но этого никто не заметил.

Чашка простояла на краю стола четыре дня, пока на неё случайно не натолкнулась рука уборщицы, проверявшей за автоматами тщательность сделанной работы.

В помпезной приёмной Хайлика Абрамовича Колина ждал худощавый блондин, с узким интеллигентным лицом и лёгким, словно бы невесомым телом: добавь ему ещё чуть-чуть порывистости в движениях — улетит.

Этот сразу заметил едва приподнятую бровь командующего.

«Мерялись у кого больше?» — усмешка скользнула по тонким губам блондина.

«Много чести», — так же беззвучно нахмурился Колин, скользнул по министерскому коридору и исчез за поворотом так быстро, что секретарь заозирался в недоумении.

Секретарю повезло. У него было примерно полторы извилины на всё про всё, и произошедшее отметилось в них лишь лёгкой головной болью.

Едва заметная скука на точёном лице спутника лендслера свидетельствовала о том, что новый заместитель военного министра ни угрозы, ни интереса для Юга Галактики не представляет.

Хайлик Абрамович был, скорее всего, расходной фигурой и зиц-председателем. Рулил не он, а Колину требовался сейчас именно рулевой.

Часть руководства он уже прощупал. Оставалось подержать за вымя самого военного министра, контр-адмирала Норвея Херрига.

Ради игры с ним и был якобы уволен Мерис, а рядом с лендслером шагал теперь фальшивый замполич с говорящим именем Ликам Брегенхайнер.

Впрочем, те, кто мог бы порассуждать о его генеалогии, скончались примерно два тысячелетия назад. Некоторые — скоропостижно.

И лендслер, и его замполич проигнорировали лифт.

Походку Брегенхайнера можно было бы назвать летящей, но двигался он с той же скоростью, что и неуклюжий с виду Дьюп.

В холл первого этажа (в Империи первым традиционно называется самый верхний этаж, с выходом на крышу), они поднялись одновременно.

На мгновение встретились глазами, после чего Колин вызвал аэрокэб — претенциозный, неманевренный и изумительно дорогой транспорт.

Плюс у него тоже был — гулкость гигантского салона давала возможность перекинуться парой фраз, не опасаясь прослушки.

Кэб был рассчитан на среднего размера делегацию, и для двоих он оказался именно тем местом, где гости вроде бы на виду у спецслужб, но особенности распространения звука заставляют шпионов кусать локти.

— Осмотрелся? — спросил Колин, глядя сквозь прозрачный пол кэба. Губы его почти не двигались.

Аэрокэб с шумом набирал высоту, а внизу раскинулся стандартизированный и потому не самый красивый город. Любоваться городами нужно летать на Экзотику.

— Не скажу, что в восторге, — парировал Ликам Брегенхайнер, так же не глядя на собеседника, чтобы не давать шпионам возможность прочитать разговор по губам. — Я ожидал, что северные имперцы слегка одичали, но полагал, что ты всё же преувеличиваешь, согласно склонностям людской природы.

— Ты полагал, что я склонен к иллюзиям?

— Я учитываю и такую проекцию в моих психических построениях.

— А верфи ты уже не считаешь иллюзией?

— Поздно строить предположения. То, чего ты опасался — свершилось. Лобби планет, чья промышленность заточена на выпуск оружия, слишком сильно. Мне сообщили: просчитанная тобой игра начата.

«Где?» — Колин отвернулся от собеседника, вглядываясь в смазанную армстеклом даль.

«Джанга».

Слово обожгло мозг. На Джанге оставался больной Анджей. Ленслер предвидел, что всё будет именно так, но сказанное всё же отозвалось болью.

— Теперь твои друзья должны суметь доказать, что это именно провокация, — продолжал Ликам уже вслух. — Иначе мы получим совсем иные переговоры, чем те, которые рассчитали.

— Сумеешь ли ты принять участие в министерском совещании? Там слишком много детекторов безопасности. Кто знает, какие разработки они могут использовать?

— Даже если меня увидят — то не заметят. Это давно известный феномен восприятия человека. Империя не изменилась. Пристрастие к генетической чистоте только испортило её.

«Ты?..»

— Да, корнями я вырос из центральных земель. Я помню здесь… — он обвёл рукой холодный мёртвый пейзаж столичного города. — …Всё!

Под прозрачным брюхом аэрокэба читались острые линии улиц, свечи университетов, купола правительственных залов, высокие кресты ортодоксальных закрытых церквей.

— Раньше этот мир называли Новая Артрия. Артрия — это одна из первых эффективных колоний Империи, если ты помнишь. Потерянная впоследствии в нашей с вами войне. Вот в честь неё. А потом… — Ликам помедлил. — Не знаю, поймёшь ли ты, но на смену смешанным колонистам пришла волна сановных имперцев. И планета стала Новой Англией. Ты понимаешь это как боль, да? — Он уловил в глазах Колина блеск.

Вопрос не был собственно вопросом — лишь констатацией эмоций, которые Ликам испытывал иначе, чем это бывает у людей.

Дьюп чуть прикрыл глаза. Собеседнику следовало избегать названий, известных имперцам по голофильмам времён войны с хаттами.

Ликам кивнул:

— Я занёс твоё замечание в базу.

— Я не говорю тебе: будь осторожнее, вряд ли что-то может тебя испугать. Но я говорю — не провали миссию.

Ликам кивнул ещё раз. Он смотрел вниз, на город, и озорная мальчишеская улыбка… играла на его губах. В мяч?

Локьё. Совет Домов. «Леденящий»

Великих домов было когда-то девять на землях Содружества.

Они символизировали девять энергий этого мира, девять его цветов. Семь цветов радуги, а ещё — свет и тьму.

Два дома погибли — дом Инья (Обсидиана), остатки крови которого растворились на Гране, и дом Разбитого камня, проклятой Кешлы, тот, чьи эрцоги пошли против себе подобных.

Дом Инья символизировал тьму, дом Кешлы — свет. Было ли странным то, что первыми пали именно эти?

Теперь в окрестностях Джанги так или иначе присутствовали представители всех семи уцелевших Великих домов.

Вопрос о хаттской провокации не был сугубо военным вопросом. Он был ещё и вопросом равновесия. А Содружество уже бурлило, требуя призвать к ответу хаттов, землян или вообще кого угодно.

Главное — чтобы призвать обязательно и неотвратимо.

Инспектор Джастин наотрез отказался общаться с населением в любой из возможных ролей. Вряд ли его оскорбил арест, но он с удовольствием воспользовался своим положением, чтобы устраниться от политики.

Если бы Локьё мог — он бы тоже устранился.

Сейчас не следовало торопиться с действиями. Реальность плыла, нужно было дать событиям сместиться так, чтобы нити связей натянулись сами. Обозначились, проявили себя.

Но возможности тянуть время у эрцога Сиби не было. Выбора его лишала должность, обязывающая дать Югу Содружества военную защиту.

Он знал: торопиться нельзя. И как можно медленней собирал глав Великих домов на совещание по вопросам провокации в районе Джанги.

От Дома Аметиста на «Леденящий» прилетел всё-таки Ингвас Имэ. Хотя и в сопровождении действующего регента, Линнервальда.

Положение Имэ оставалось двусмысленным — он был предателем, но оставался одним из самых сильных истников Содружества. И одним из наиболее авторитетных именно по хаттскому вопросу.

Линнервальд был мрачен, но он сам предложил привезти Имэ. Вопрос был слишком серьёзен. Что случилось у Джанги на самом деле — не понимал никто.

«Белые» умело глушили связь, а когда капитан Пайел начал свой диалог с флагманом, она оборвалась совсем.

Разведчики доложили, что катер и шлюпки продолжали действовать слаженно. Видимо, заманивая капитана, «белые» глушили связь избирательно. Но штаб обороны на Джанге, аккумулирующий разведданные, мог предоставить только головидео и отдельные снимки самых острых моментов.

По ним можно было предположить, что «белые» вели какое-то время диалог с капитаном, а потом поставили ультиматум. Вряд ли у этих «переговоров» могли быть иные цели.

Но события стали развиваться неожиданно и для «белых», и для наблюдателей. Флагман растянулся, выгнулся, словно его скрутила невидимая рука. А один из крейсеров открыл стрельбу по полицейскому катеру, где находился капитан Пайел.

Но это было только начало. Орбитальные службы зафиксировали быстрое нарастание гравитационных помех, и через тридцать восемь секунд кусок пространства-времени свернулся, вышвыривая «белые» корабли с орбиты Джанги.

Непонятно было, что породило этот гравитационный мешок и кто устроил провокацию с «белыми» кораблями? Уходящие? Хатты?

Больше всего вопросов было у истников, поражённых грандиозностью катастрофы. Да, во время хаттской войны пространство рвали и корёжили. Но это были страшные малоконтролируемые катастрофы. И эйниты потом по кускам собирали израненную причинность.

Однако у Джанги силовые линии оказались лишь аккуратно вывернуты. Они вышвырнули незваных гостей и вернулись на своё место.

Мог ли капитан Пайел открыть дверь силам, выворачивающим пространство и время? А если мог, то… как он это сделал?

Локьё вздохнул и пошёл к гостям. Следовало поприветствовать каждого, проявив к его Дому должную долю уважения.

Дом Оникса прислал женщину, сестру покойного регента при малолетней Сайко Асмирике.

Девочке было четырнадцать, но она тоже прилетела с тётей.

На совет её, впрочем, не допустили. И по сему поводу Асмиайтэ Искорель Антарайн из Сомо (дома Оникса) была напряжена и заморожена.

Регентша даже не принадлежала к ветви Сайко, её дар был слаб, но честь Дома потребовала присутствия.

Зато дом Ильмариина, зелёного камня, был представлен не только дядей, но и его племянниками: двумя потенциальными наследниками. Впрочем, прибыли пока только они, дядю, лорда Эргота эрцога Симелина, всё ещё ждали.

Дома Белого Нефрита и Блезиара представляли молодые люди лет семидесяти, мало введённые в курс дела.

Дом Нарья, к удивлению Локьё, нашёл в одной из устранившихся от интриг семье довольно сильного истника. Без печати власти, (не приведённого пока к присяге), но неглупого и с крепким сердцем.

Звали его Динасбел Аркер, был он ста восьми лет от роду и с эрцогскими обязанностями справлялся на удивление неплохо, в считанные годы закрыв кровоточащую рану причинности на Тэрре.

Другое дело, что все присутствующие в совещательном зале «Леденящего» образовывали слишком разношёрстную компанию, чтобы…

Чтобы…

В этом и была проблема. Локьё не знал, чего он хочет от них. Но был обязан собрать и слить их силы в одно.

Гости нервничали. Они знали, что Джанга в это время зализывает раны.

Два транспортных корабля пострадали достаточно серьёзно, но и на прочих пассажирам досталось — от перегрузок и переполяризаций. К счастью, детей среди погибших не было, хотя это стоило многочисленных повреждений полицейским крейсерам.

Духи боя ещё витали в пространстве, и Асмиайтэ Антарайн демонстративно подносила к лицу надушенный платок.

Хьюго Тьсимьен, эрцог дома Нефрита, был перевозбуждён, не справляясь пока ещё даже с адреналином в крови.

Глаза его пылали. Он, жестикулируя невозможно широко, втолковывал что-то Ибсену Фарго Евсееву, главе дома Оранжевых, тоже напряжённому и сдерживающему рвущееся с шумом дыхание.

«И это наследники крови, — морщился Локьё. — Что же взять со штатских? Они рвутся в бой, как собаки, почуявшие литтекета. Но тот зверь, что посетил нас, гораздо страшнее».

Эрцог Симелин, лорд Эргот, откровенно запаздывал. Наверное, тоже тянул время.

Локьё сказал каждому гостю пару подобающих фраз, побродил глазами по самому большому залу «Леденящего» и, подавив зевок, послал за Лесом.

Ему требовался рядом хотя бы один достаточно гибкий разум, чтобы уравновесить качание энергий и смыслов.

Лесу недавно исполнилось двадцать два. Кто бы мог поверить?..

Хотя военные времена — времена молодых и ранних. Жаль, что капитан «Персефоны» всё-таки разменял свою судьбу на энергетический выплеск. Если бы Имэ смирил натуру и взял его под свою руку, дом Аметиста, возможно…

— Я здесь, мой лорд! — Лес не пришёл, он просто возник рядом с Локьё, проявился из пустоты.

Этакое чудо. Фейерверк смешанных кровей. Взрослое не по годам, и не по годам добросердечное.

В его двадцать два ещё не положено думать о других. Гормоны рвут тело, требуя проявлять только себя.

Но вот он стоит рядом. Острый и прозрачный, весь словно бы из единого куска пылающего вулканического стекла.

Не камень — слишком текуч ещё, не остыл, и непонятно, что из него будет на пике силы. Да и могут ли вообще жить долго наполненные таким невозможным светом?

Эрцог на миг увидел будущее в глазах юноши, покачнулся от безмерного напряжения попытки заглянуть ещё дальше, и Лес поддержал его под локоть.

Так, опираясь на руку своего юного воспитанника, эрцог дома Сиби Аний Локьё поднялся на председательское возвышение.

И когда он опустился в кресло, Лес замер за его плечом как слуга или ординарец.

Но только Имэ ощутил его силу и смерил мальчишку тяжёлым проницательным взглядом.

— Мы должны понять сейчас, что произошло в секторе. Видели ли мы воскрешение империи хаттов или провокацию империи людей? — сказал Локьё, почти не разжимая губ.

Он уже понимал, что услышат его немногие.

Хатты были пропастью, открывшейся в сознаниях людей. Образы последней войны были слишком свежи, а здесь прекрасно умели проникать в образ всем нутром, воспринимать его в полной мере.

Они ощущали сейчас ИХ напор, вспоминали ИХ запах…

Локьё что-то вещал, но успокоить представителей Домов не мог. Какое-то дальнее предчувствие волновало их, и напряжение в зале только нарастало.

В какой-то момент командующего отвлёк наушник. Голос дежурного сообщил:

— Прибыл эрцог Симелин.

Это было так кстати. Локьё устал, и даже испарина выступила на лбу. Он видел: его слушают и не слышат.

Только эрцог Симелин способен был повести сердечные токи собравшихся в нужное русло. Сейчас в этом зале совсем не было сердца.

Со времени окончания хаттской кампании прошло всего сто лет. Сто. Проклятое число абсолютного эгоизма. И война ещё текла по жилам помнящих её.

Из присутствующих в зале с хаттами сражался только Локьё, и только Лес совсем не знал ТОЙ войны. И он же лучше всех знал войну сегодняшнюю.

— Мой лорд, там, в коридоре, происходит что-то странное. — Голос Леса вернул эрцога в текущее.

Юноша извлёк из уха наушник, он, не доверяя дежурным, сам прослушивал гулкие корабельные коридоры, и эрцог тоже услышал странный шум: звук падающего тела и чей-то сдавленный вскрик.

Вздрогнув, Локьё сошёл с возвышения и живо направился к дверям.

Он ощущал, что в коридоре происходит нечто более важное, чем в совещательном зале. И понимал, что не успевает.

Дерен. Окрестности Джанги. «Леденящий»

Дерен был бледен как мел. Когда он говорил, угол рта дёргался помимо его воли.

Это был уже совсем не тот Дерен, за спиной которого стоял его капитан, принимавший большую часть мерзких и некрасивых решений.

Это был Дерен, стрелявший в своих. Сумевший выкинуть себя вместе со шлюпкой из изменённого пространства, где провёл двадцать четыре с половиной минуты, потерявшись во времени на трое суток.

Он не смог сосредоточиться на промежуточной и мало знакомой ему развязке, и «двойка», провалившись туда, откуда не возвращаются, вышла у Джанги, чиркнув по экзосфере планеты.

Потерявшись в материи и времени, Дерен обрёл и потерял страх.

И только холод всё больше сковывал его.

Лейтенант дрожал всем телом, когда переполяризация тряхнула шлюпку, и он вдруг увидел звёзды. И корабли Локьё.

В первые секунды Дерен решил, что ему мерещится, но… Шлюпка неслась на околосветовой прямо на «Леденящий».

У лейтенанта не было времени будить спящего в медкапсуле Стоуна. Он начал гасить скорость и выяснил, что отказали теперь и электронные доводчики ускорения.

Он вручную поляризовал магнитный контур реактора, начал тормозить «на глаз»…

К счастью, на «Леденящем» на дёргающуюся как попало шлюпку отреагировали правильно — захватили магнитным импульсом и помогли погасить скорость.

Имперца швартовали как терпящего аварию, потому не задавали посторонних вопросов.

Его опознали. Дерен официально участвовал в спасательной операции в районе Джанги. Потому и в ангаре тоже не остановили, только у шлюза подошёл дежурный.

— Давайте я провожу вас в медотсек, — предложил он.

— Займитесь шлюпкой. Там трое. Я должен увидеть эрцога Локьё, — лейтенант говорил тихо, но резко и отрывисто.

— Господин главнокомандующий на совещании.

— Значит, я должен увидеть его на совещании. Где это?

— Налево по коридору, большой зал, — пояснил дежурный. И тут же спохватился. — Но туда нельзя, это закрытое совещание!

Дежурный решительно заступает имперцу дорогу. Он не ожидает сопротивления.

Лейтенанта с «Персефоны» знают на этом корабле как частого спутника капитана Пайела. Знают и не опасаются.

Зря.

— Прочь! — Лицо Дерена кривится и дежурный, задыхаясь, хватается за горло.

Браслет на руке дежурного начинает мигать — срабатывает тревожная кнопка. Но Дерен уже быстро шагает по коридору.

Ещё один дежурный на коридорной развязке тянется к станнеру на бедре и валится, нелепо взмахнув руками.

Где-то вдалеке уже бегут — пластиковый пол чуть вибрирует от ударов многих ног.

Дерен бледен, лицо его заливает пот. Но темпа он не снижает.

У развилки коридоров путь преграждает не в меру въедливый ординарец. В суть объявленной тревоги он не вник, но Дерен кажется ему лишним и неуместным в этой части корабля.

— Назовитесь! — он пытается остановить лейтенанта.

— Задержите его! — кричит дежурный с голоэкрана, возникшего на пересечении инфолиний.

— Стоять! — командует ординарец.

Дерен отталкивает его, не замедляя шага.

Навстречу ему по коридору рысит дежурная группа — четверо десантников и сержант.

Дерен останавливается, прижимается к переборке спиной. Мертвенное давящее бесчувствие распространяется от него, словно круги по воде.

— С-с, — шипит он, не желая тратить силы на голос.

Десантники вязнут в шипении, как мухи в смоле, валятся на пол. Дерен перешагивает через упавших и идёт дальше.

Но у совещательного зала тоже стоит охрана. Человек восемь.

Бойцов слишком много для одного, пусть даже очень хорошего истника, но измученного и истощённого.

Один из вооружённых охранников с шумом валится на пол, но двое других успешно борются с головокружением и оторопью. Стреляют.

Парализующее излучение боком, но задевает Дерена, и он медленно сползает на белый рубчатый пластик.

— Что у вас здесь творится? — Голос звучен, но тембром похож на кваканье.

— Просим извинить за недоразумение, лорд Эргот… — бормочет начальник караула.

— Это ты — сплошное недоразумение! Прочь! — Симелин делает запрещающий жест и склоняется над Дереном, хлопает его по щекам. — Кто ты, парень? Я знаю твоё лицо. И знаю цвет, который идёт от тебя.

— Дерен. Лейтенант Дерен, — лежащий давится воздухом, силясь сказать что-то ещё.

— Дерен? — эрцог Симелин стекленеет, и рука его замирает, не способная дотронуться ещё раз.

В конце коридора возникает высокая фигура Локьё.

Дерен видит его, пытается встать, но снова сползает по стене.

— В чём дело? — вопрошает Локьё, движется к телу Дерена, хмурится и открывает рот. Но Лес уже вызвал врача, о чём тихо сообщает ему на ухо.

Эрцог Сиби отодвигает Симелина, опускается на колени и кладёт ладони Дерену на виски. Сердцебиение обоих выравнивается, лейтенант начинает дышать ровнее.

— Это имперская провокация, — шепчет он. — Мы проводили их до развязки. Это не белые корабли, а корабли Империи.

— Ты уверен, мальчик?

— На шлюпке есть голоснимки. Я могу подтвердить это под присягой или при сканировании мозга.

— Он не врёт. — Это голос Имэ. — Мальчик истощён, но далёк до пограничных состояний восприятия. Ему не померещилось.

— Вряд ли он может свидетельствовать сейчас. — Голос принадлежит суровому зеленоглазому мужчине. Судя по цветам в его одежде — это новый глава дома Нарья.

Похоже, совещание перемещается в коридор — за спиной «багрового» эрцога — племянники Симелина и Хьюго Тьсимьен.

— Я могу. — Дерен бледнеет ещё больше, но поднимается с помощью Леса. — Если нужно, я принесу общую присягу.

Локьё кивает. Общая присяга — хороший ход.

«Клянусь защищать жизнь перед лицом корыстных и неверящих». Такая присяга при необходимости приносится и в Империи, и в Содружестве. Дерену не придётся нарушать имперскую военную присягу.

Эрцог дома Сиби жестом отправляет подоспевших медиков дальше по коридору. Для лейтенанта всё, что требуется, он сделал сам.

Переливание энергии — сродни переливанию крови, но вряд ли медицина смогла бы помочь парню быстрее.

Лес делает вид, что отряхивает Дерена от несуществующего мусора. Он быстро завершает то, что сделал Локьё.

На сколько-то часов лейтенанта хватит. Этого будет достаточно, чтобы убедить совет Великих домов.

Далее можно будет требовать ответа от Империи. И… сдерживать слишком рьяных своих.

История сорок пятая. «Кому достанется голова?»

Ли Перет. Готто. Север Империи

Надзиратель за исполнением законов Империи Анто Ли Перет был высок, востроглаз и статен. Разве что трусоват немного.

Но разве это трусость — оторвавшись от сытой дерзкой Империи, осознать среди зелёных алайских морд, как трепетно ты любишь жить?

Думаешь, что не все разменивают доброе имя на лишний глоток кислорода?

А тебе совали в рот мундштук кальяна, из колбы которого щурит заплывшие глазки труп человеческого младенца?

А гиперответственность, когда за проваленное министерством задание в гендепартаменте спросят только с тебя?

Потому что это ты — официальный «голос» Гендепа, ты контролируешь соблюдение в Империи генетической чистоты.

Гендепартамент всегда в тени, а ты — под прицелом тупых и недалёких вояк, тянущих свои жадные ручонки к тайнам генетического бессмертия.

А из оружия у тебя лишь уверенность в собственной правоте. Лишь осознание непогрешимости позиций служб генетического контроля, два тысячелетия спасавшего Империю от вырождения.

Да что тебе говорить, если ты не сидел выше своего забора? Большинство чиновников едва ли летают даже на мирную северную периферию. А тот, кто побывал на древнем Юге…

Прошлый генерис бывал там неоднократно. Добывался — корабль его сгинул в беспредельной вселенской бездне.

Неудачный прокол? Нападение пиратов?

Кто теперь узнает и даст отчёт? Мол, такой-то и такой-то найден с вывороченными кишками…

Ли Перет нервно сглотнул. Адъютант за его спиной некстати кашлянул. Уволить бы мерзавца!

— У себя? — бросил генерис подскочившему как на пружинах секретарю в приёмной кабинета заместителя военного министра по внешней политике южных территорий Империи Хайлика Абрамовича Долгина.

— Уже справлялся о вас! — секретарь с готовностью протянул ароматическую салфетку. Заметил, скотина, выступивший у кромки волос пот. — Мне доложить?

— Сам доложусь, раз ждёт!

Ли Перет решительно попёр на дверь. Она дрогнула и силовая защита спала.

Но впереди был тамбур, а за ним — дверь обычная, деревянная, под старину. Пришлось открывать собственноручно — адъютантов на такие разговоры не берут.

— Здравствовать тебе, Хайлик!

— Заходи, дорогой, — расплылся в фальшивой улыбке хозяин кабинета.

Его задранные в вечном радостном изумлении брови поползли ещё выше, но аккуратный животик напрягся: генконтроль — это тебе не курицу ощипать.

Следивший за собой генерис терпеть не мог «кресельных» военных с подбородочками и животиками, но замминистра этого показать не посмел.

Весовые категории были близкими: за Ли Перетом стоял Директорат гендепа, за Долгиным — военный министр. Силы в эти неспокойные времена сопоставимые.

Они сошлись. Как гиена и росомаха, как бумеранг и пушечное ядро. Один — изогнутый в вынужденном подчинении и прихихикивающий, второй — внешне беззубый, «душа нараспашку», но готовый за подходящую цену мать родную продать.

— Я слыхал, что южная операция прошла в чётком соответствии с предварительными планами? — Ли Перет зашёл сбоку, но бросил не камушек — кирпич.

Хайлик Абрамович, желудок которого тут же вспомнил несъедобного южного лендслера, оскалился на грани укуса, внешне демонстрируя, впрочем, радужную доброжелательность.

— Все поставленные задачи выполнены. Не могу приписать себе заслуг, я, как ты знаешь, далёк от генштаба, но Сам!.. — замминистра преданно выпучил глазки. — Отметил незримый труд мой.

«Ага, далёк он, как же…»

Ли Перет родился на новой Италии, в родовом поместье Пессина, в семье весьма искушённой в государственных интригах.

Он пытался пробиваться в жизни сам, но интересы семьи всё-таки понесли его проверенными путями — администрирование, госуправление, а потом и моральная генерация.

Он был воспитан в жесточайших рамках морального закона, чувствовал малейшую фальшь в других, и, понятно, совершенно не замечал её в себе.

Долгин казался ему сшитым из противоречий, словно бы даже лицо его распадалось мгновеньями на отдельные разноцветные куски. Или это рябило в глазах?

После процедуры реомоложения, на которую генерис решился с огромным трудом, он ощущал себя странно. Словно его мозг начинал чудить временами, отыскивая в людях неизвестные раньше черты.

Ли Перет лгал себе, когда говорил, что боится Юга. Он боялся себя, изменившегося там. Росло его чутьё и умение распознавать мельчайшие знаки реальности, но рос и страх перед изменяющимся собой.

Разговор пошёл ни о чём. Намёки, полунамёки, мелкие нападки и попытки выяснить, у кого что в кармане. Чиновники заходили с разных сторон, расчехляли и демонстрировали зубы.

Предмет для разговора был важный, но озвучили его совсем про между прочим, уже за чайничком горячего нейротоника.

— Джамбарский? — спросил Ли Перет, оценивая на глаз насыщенность розоватого напитка.

— Обижаешь, чистый Кейсенский!

— Но разве положение на Юге… позволяет?..

— Да не должно бы, а позволяет, — потупил глазки Хайлик Абрамович.

Его тонкие, словно вырезанные по лекалу ноздри расширились: замминистра решил показать гнев. Ведь военные действия на Юге захлебнулись в череде перемирий.

— Думаю, скоро этому своеволию придёт конец, — нарисовал улыбочку генерис. — «Нам нужен имперский Юг, или никакого Юга», — процитировал он любимую фразу военного министра.

— Нам требуется, — поправил Хайлик Абрамович.

— Так и нам требуется, — отхлебнул из своей чашки Ли Перет. — Я и письмо соответственное имею. От Гендепартамента.

Росомаха насторожилась, уловив, куда клонит гиена, и Долгин поморщился:

— Да не осталось там ничего достойного. Катер горел. Даже генетики не разберут теперь, где чья сажа.

Он вдруг вспомнил о делах, достал блок-коммуникатор, вытянул из него голосхему ближайших дел и делишек, начал демонстративно копаться в ней.

Ли Перет вздыхал и никак не мог сообразить, за какое место ему ковырнуть Долгина? Разве что рискнуть и довериться чутью? Этому проклятому умению видеть мир иным, непривычным и пугающим?

Генерис хлебнул тоника, расслабился, позволил языку нести всё, что ему захочется. И произнёс вдруг:

— А мне доложили, что останки имеются. И вполне выраженными фрагментами. А мозг…

— Мозг? — Коммуникатор был забыт. Выпученные глазки хозяина кабинета пытались вылезти из орбит.

— Мозг, — подтвердил генерис снисходительно, мол, и у нас разведка имеется.

— Этот вопрос сложный. Тут нужно идти с докладом лично к Самому… — пробормотал Хайлик Абрамович, поджимая губы, от чего рот его стал похож на кошачью задницу.

— Зачем же беспокоить Самого? — деланно удивился генерис.

Его породистое хищное лицо оживилось, глаза заблестели.

Интуиция вывела верно. Конечно, Ли Перет не знал, что мозг уцелел. Он выпалил наугад.

Неожиданный успех и обрадовал, и испугал его. И следующую фразу он выдал уже обдуманно:

— Речь идёт об останках безвестного армейского капитана. Стоит ли доводить до министра?..

— Но ты же знаешь его норов! — Всё! Хайлик Абрамобич нащупал опору и растянул губы в привычной улыбке. — Дело не в останках, а во взаимодействии ведомств. Это же получится, что Гендепартамент взял да и запросил, а мы — взяли да и отдали. А оно досталось нам о-очень приличной ценой.

Росомаха приоткрыла карты.

Это было скверно. Это был сигнал для генериса, что Самому уже донесли про упомянутый мозг, и Он тоже проявил к нему интерес. А значит, совсем небезопасно ловить в мутной воде рыбу, которой там и не водится.

— Но вашему-то ведомству зачем эти полусгоревшие кости? — нахмурился генерис, больше срывая раздражение, чем продолжая игру.

Нет уж, пусть директорат сам лезет в эту петлю. Если Ли Перет сейчас снова обопрётся на интуицию, он, может быть, и отыграет мозг капитана, но что ему потом делать с собой? С таким вот собой, идущим к цели по неведомым нитям, в которых, как в паутине, бьётся сейчас Хайлик Долгин?

— Останки могут представлять интерес для военной медицины. И вполне понятно — какой интерес. У вас имеются его генпробы. Мутантом он не был, а значит — не в вашей юрисдикции. А наши военные медики как раз работают сейчас над способами автоматических пространственных перемещений. А альфа и бета кластеры в геноме капитана…

— С каких это пор вопросы опасности смешения альфа и бета кластеров не в ведении Гендепартамента⁈ — едва не сорвался в полутранс Ли Перет, но укоротил себя. — Капитан имел весьма сомнительную наследственность! Мало ли что у него теперь… ТАМ.

— Так это не наше упущение! — обрадовался замминистра, почувствовав неуверенность собеседника. — А сейчас ваш капитан уже никакой дальнейшей наследственности не имеет. Правда, на Экзотике у него остались дети. К сожалению, в самом её ядовитом центре…

Долгин изобразил округлыми ручками, что его полномочия в данном вопросе минимальны.

Генерис вдохнул с сипением, не способный ни отступить, ни продолжать игру.

Замминистра тут же предложил ему ещё чашечку энергетического напитка.

— И тем не менее, запрос сегодня же должен лечь Самому на стол, — выдохнул Ли Перет.

Это было лучшим решением. В конце концов, не его дело ссориться из-за какого-то трупа с министром. Если гендепартаменту действительно нужно это тело… Этот мозг…

— А разве я возражаю? — растёкся Хайлик Абрамович. — Визируй у секретаря… — Он прищурил хитрые глазки, и достал инкрустированную самоцветами коробочку курительного чая. — И не забывай, что труп представляет интерес и для Борова.

— Боров далеко, — пожал плечами Ли Перет, но сам уловил в собственном голосе сомнение.

— Боров здесь. Он привёз нового зама и добивается встречи с Самим.

— Неужели у него хватило наглости прилететь сюда? — Сердце генериса вдруг защемило от дурных предчувствий.

Вот оно! Юг! Боров! Проклятый мутант и ренегат, неудавшийся лорд и удачливый преступник, лендслер Макловски, Хэд его раздери!

— А чего ему терять? Даже Херриг обломал зубы об алайское министерство. Юг недоговороспособен. Мы можем только взбить его и запечь в омлет. Но это не завтра. И заменить Борова сейчас не кем. Он не желает выигрывать войну, но не способен и проиграть. Наша задача — создать ему необходимые условия: столкнуть с экзотами и заставить сожрать Локьё. А потом… Потом придёт время поднимать из архивов его собственные грехи.

Ли Перет нахмурился. Долгин говорил слишком много, чтобы это могло быть его личной инициативой.

Чего он хотел? Заручиться поддержкой Гендепа?

Неужели кресло зашаталось и под военным министром? Или это очередная нелепая проверка? Из тех, что захлестнули последние два года Север?

Или Долгин предлагает ему союз в войне с Макловски? Желает заручиться содействием?

Генерису это льстило, но проклятое чутьё вставало на дыбы и давило на сердце.

— Я бы сказал, — нехотя процедил он. — Что игры с Боровом рано или поздно становятся его играми. Это настолько опасный человек, что пора бы плюнуть на его умения и интеллект и удавить тихо, про между прочим. Превентивно. Без особых причин.

— И остаться без Юга?

— Я бы предпочёл проиграть Локьё. — Ли Перет избегал глаз Долгина.

— Это мнение Гендепартамента?

— Это моё мнение! — Генерис встал.

Да, по долгу службы он должен сейчас поддержать Долгина, но Юг…

«Трус, трус», — билось у него в голове. Но… Он видел южного лендслера не только в министерских кабинетах.

Даже алайцы трепетали, глядя на Макловски. Трепетали на своём собственном крейсере, вооружённые до зубов.

Они скалились лендслеру в спину. Но как только он поворачивал голову, Ли Перет видел, как спины их изгибаются, а глаза затягивает плёнкой.

Генерис понимал всё. Что голограмма разговора пишется. Что министерские медики расшифруют и дрожание мышц, и резкий запах пота, и изменение активности ритмов мозга.

Хесус с ними. Он сам, если это необходимо, подаст в отставку.

Но дел с южанами он больше иметь не будет, пусть они сами подыхают на этом чёртовом Юге!

Абэлис. «Гойя». Окрестности Джанги

Началось!

Юг Содружества, медленно тлевший все эти годы, вспыхнул как спичка!

Истекали ядом комментаторы дэпов, орали политические деятели…

Бурлили и свои, и экзоты, но вся эта волна возмущения глохла в районе основной джангарской развязки.

Двенадцать имперских крейсеров вышли там, лишь чуть-чуть опоздав к горячему — сразу после того, как Дерен выложил всё, что видел, представителям Великих домов Содружества. И остались висеть над Джангой, крыло в крыло с кораблями Локьё.

Пару дней мирняк не понимал, что происходит. Но слухи текли с «Леденящего», словно он был не эспилером, а изрешечённым корытом.

Империя затихла, размышляя о стыде и героизме. Окраины Содружества ощетинились: у «чёрных» сырьевых миров Загшге цели были те же, что и у подобных им североимперских: война — это новые рабочие места и правительственные заказы на оружие.

На самых окраинах Содружества уже давно мечтали о длительной вялотекущей войне на границах с Севером.

Почему именно с Севером?

Трусы. Э-лай — это страшно. К южным имперцам, мутировавшим не меньше экзотов, проще было притереться и поделить недоделенное. А вот ленивый зажравшийся Север Империи казался вполне подходящим врагом.

Шли третьи сутки. Локьё не желал обсуждать сложившейся ситуации, и командир Южного крыла Империи генерал Дайего Абэлис метался, как хайбор-переросток в кольце браконьеров.

Он не спал трое суток, под воспалёнными глазами темнели круги, но снотворное его не брало.

С одной стороны Абэлису нужно было срочно убирать боевые корабли с территории Содружества, с другой — накал вокруг провокации достиг такого градуса, что он боялся даже неловко дёрнуться, опасаясь, что любое его действие послужит фактическим началом конфликта.

Генерал ждал ультиматума, требования убираться восвояси, но эрцог Локьё, командующий космическими силами Содружества, молчал.

Да и неофициальных возмущений нахождением части южной имперской эскадры в самом сердце Экзотики тоже было немного.

Может, внутрисистемные дэпы и писали об этом, но на межсекторный уровень некто внимательный такую писанину не пропускал. Так, лёгкое тявканье в комментариях.

Юг Содружества не желает противостояния с имперским Югом — это было единственное, что Абэлис понимал чётко.

А ещё он понимал, что и до Севера дошли наконец разведданные.

Связь вдоль рукава галактики невозможна без задержек на перекоммутацию… Но, скорее всего, в Империи уже больше стандартных суток известно, что провокация не удалась.

И в любой момент из центра может докатиться приказ военного министра. А тогда…

Вызова министра Абэлис ждал с мёртвым отчаянием. Он не собирался воевать против Содружества. Но неужели именно ему придётся первым послать к Тёмной Матери зажравшихся Северян?

И тут объявился Мерис. Он отписался, что прибыл, однако ситуации не прояснил.

Из сообщения особиста следовало, что Колин в очередной раз сгинул на Севере, война всё ещё висит над Югом «на кошачьем волосе»… А генерал Абэлис… всё ещё заноза в собственной заднице.

В последний прилёт лендслер советовал ему положиться на чутьё. Но какое может быть чутьё у человека, не спавшего трое суток?

Генерал повертел сообщение Мериса и отдал приказ связистам послать запрос Локьё и обговорить протокол встречи, если командующий эскадрой Содружества найдёт таковую возможной.

Зачем? Абэлис решил рискнуть и попробовать вытащить из лап эрцога инспектора Джастина, а заодно и Дерена.

Если же встреча с Локьё окажется ловушкой…

Боги беспамятные, какая это будет невиданная удача!

Тюрьма! Вот где ему хотелось сейчас оказаться. Прекрасная милосердная тюрьма. Без войн, адмиралов и решений, способных перевернуть галактику.

Херриг. Готто. Северная Империя

Военный министр, контр-адмирал Норвей Херриг, был человеком нервным, норовистым, уставшим от политики и двуногих, но идиотом он не был. Протокол встречи с опасным южанином соблюли по максимуму: психозавесы, защитные экраны, сканер-контроль.

Впрочем, никто из присутствующих не смог бы сказать, а был ли в малом совещательном зале сам военный министр? Ведь от прочих сидельцев его отделяла почти непрозрачная ширма.

За ней определённо кто-то сидел. Но кто?

Северяне тоже видели «заширмленного» министра впервые, раньше он обходился традиционными мерами безопасности.

В миниатюрном зале, стилизованном под общий зал боевого КК, и без того было шумновато и нервозно.

Приглашённые на военный совет перешёптывались, оглядывались на южного лендслера. Юг он представлял в гордом одиночестве.

Вернее, южан было двое, но заместитель лендслера был не в счёт.

Худощавый, бесцветный, излишне молодой, он и сидел мышью, не подавая голоса, только стрелял бусинками глаз. Видно было, что парень нервничает и жмётся, а потому особенного внимания не стоит.

Другое дело сам Колин Макловски. Огромный, мощный, с бритой под ноль головой и чёрными как сама бездна глазами. Рассказывали, что в гневе он способен разорвать человека пополам голыми руками.

Конечно, кольца во лбу лендслер больше не носил. Он никогда не использовал два раза одну и ту же шутку. Тем более что прошлая — удалась.

Кольцо он принял в подарок ещё в мирное время, наводя торговые связи в «чёрном» секторе Юга Содружества.

В мирах торгового союза Загшге — кольцо во лбу считалось маркером особого положения его носителя. И кольцо это из протравленного титана поднёс Колину Макловски сам король торгового союза, Херссон Пакер Младший.

Колин Макловски колечко принял и даже позволил прямо на трибуне просверлить себе лоб. Он и не такие шутки устраивал.

Потом выяснилось, что, прибыв на Аннхелл, лендслер тут же заказал точно такое же кольцо, но с контейнером для инфокристаллов, где и носил потом самые важные документы, пользуясь старинным правилом — наиболее важное прятать на самом видном месте.

С этими же документами на лбу его сослали бойцом на «Аист», с ними же он вернулся на Юг, наделав такого шуму, что детали хранения информации пришлось демонстративно раскрыть.

Колечко перестало быть тайной и сгинуло. И вот теперь северянам для пущей экзотики очень не хватало кольца во лбу строптивого южанина. Или хотя бы шрама от него.

Северных вояк приходилось два десятка на одного южного лендслера. Но нервничали они — не он.

Южный сидел, развалясь ровно настолько, насколько позволял этикет. Дышал ровно, лицо имел спокойное и даже любопытствующее.

— Аристократ хренов, — шепнул адмиралу Севера и Юга Регулу Гистрофу генерал Северной армии Уовро Ир-Санчос, сухой и равнодушный, как богомол. — Но БМУ!

БМУ на жаргоне северных военных — это своеобразное признание характера даже за врагом. Потому что расшифровывалась аббревиатурка, как «боевая машина убийства» — псих без тормозов, не жалеющий ни своего тела, ни своей же репутации.

Ир-Санчос не преувеличивал. Он бывал на Юге и наблюдал своего южного собрата в действии.

Но вряд ли и он понимал, какую тяжесть держит сейчас на плечах южный лендслер.

Здесь, на Севере, он был чужаком, реальность не принимала его, вспучивалась, ложилась непомерным грузом на сердце.

Психическая реальность местности обычно сильно зависит от тех, кто играет там в свои игры. И не важно, каковы они: умные или глупые, весёлые или страшные — пласт реальности проминается под своих.

Чужаку легче всего пустить чужой накат сквозь, но тогда он уйдёт, не свершив своих дел. Не выполнив задач.

И Колин Макловски был расслаблен не от распирающего его чувства собственного величия, а от непомерной тяжести того, что ему предстояло сделать.

Докладчики сменяли друг друга. Последний был особо зануден: в зале загудели, обсуждая потихонечку свои дела.

Контр-адмирал Херриг заскучал за своей сеткой, отодвинул завесу, кашлянул, пресекая посторонние разговоры.

Лейб-интендант верноподданнически вызверился на него и продолжил зачитывать итоги заседания основной палаты власти.

По всему выходило, что экономика сырьевых планет нуждается в более действенных и ресурсоёмких военных схемах. А тактику принуждения экзотианцев к миру он рекомендует предпочтительно силовую, поскольку снабжение разорённых войной областей пошло бы на пользу и аграрному сектору Империи.

Лендслер Юга Колин Макловски слушал этот милитаристский бред с королевским спокойствием.

Напротив него такой же снисходительно-равнодушной глыбой высился сам Херриг.

Было заметно, что оба «партнёра» ждут неофициальной части и не желают размениваться на выражения временно закаменевших лиц. Ведь никто не знает, напряжены в своей неподвижности камни или расслаблены?

Когда объявили перерыв, даже самые замшелые уже начали одуревать от лейб-интендантского блеяния.

Юркий порученец вырос из-под локтя Колина Макловски. Звук его голоса заглушил разноголосый гул голосов вояк, высвобождавшихся из интерактивных кресел.

— Меня просят к министру, — тихо сказал своему новому заместителю Колин, когда порученец закрыл рот.

— Я найду, чем заняться, — понимающе улыбнулся бесцветный «юноша».

Колин вышел вслед за порученцем. А к «юноше» тут же двинулся известный наушник и доносчик Юркзис Кголайн. Сет-ириатор, а проще, координатор по тактике и стратегии развития южных земель.

До того только Колин отпугивал этого любопытного мерзавца. Впрочем, южный лендслер, похоже, не особо беспокоился о том, что его зам сболтнёт лишнего.

В кабинете министра Колина ждал сам Херриг — мощный, почти квадратный, холодный и невозмутимый — бревно бревном.

Колин сел не напротив, как от него ожидали, а рядом с Херригом. Благо стульев вокруг круглого министерского стола плавало в избытке.

Он заставил министра повернуть голову, чем вызвал на его лице волну недовольно движущихся морщинок.

Херриг, нечувствительный, как он полагал, к проявлению посторонней воли, опасался, что техническая защита менее вариативна, чем хитрый человеческий разум, и психопаты-южане подберут-таки к нему ключик.

— Ну? — прервал тишину министр. — Чего молчишь?

— Я сменил зама, как тебе и хотелось, — бросил Колин в скулу Херригу.

— Как будто это было моей единственной претензией, — нахмурился тот.

— Ну, мои-то посерьёзнее, — едва заметно усмехнулся лендслер.

— Это ты про алайское напутствие?

— А что, твои аналитики сумели перевести?

Херриг развернулся всей немалой тушей и уставился на южного лендслера.

Тот чуть откинулся в кресле, мол, смотри, коли не шутишь.

— Ну а на это ты что скажешь? — рявкнул Херриг, хлопая ладонью по интерактивной столешнице.

Унылое лицо Локьё закрутилось, голоформируясь, и, уставясь глазами в пустоту, стало перечислять стандартные при процедуре предъявления ноты дипломатические претензии: «Содружество обвиняет Империю в нарушении границ сопредельных свободных земель…»

— Полагаю, это ответ на провокацию в районе Джанги, — пожал плечами Колин.

— Откуда ты знаешь про провокацию⁈ — На столешницу с хрустом опустился кулак и голограмма зависла.

— А что? — деланно удивился лендслер. — Прямо-таки все мои сообщения просматриваются и прослушиваются?

Щёки Херрига начали напитываться сочной багровой кровью.

— А-а, — протянул Колин. — Так половина ещё и не доходит до адресата? Но я, к сожалению, мало доверяю привычным системам связи. На латыни это звучало бы вроде aquila non captat muscas, но кто сейчас знает латынь? — Колин заметил вдруг оживление на лице министра и решил развить тему. — А что, я должен быть слепо-глухонемым идиотом? Чтобы ты ещё раз попытался устроить бунт на Аннхелле или ещё как-нибудь просрать Юг?

— Нам нужна война на Юге! — рявкнул Херриг.

— Отдай голову, и будет тебе война, — лендслер голоса не повышал, несмотря на рёв контр-адмирала. — Отдай. Я сумею заклеить то, что ты там уже разодрал по неумению маневрировать. Локьё мне поверит.

— Какую голову, Хэд тебя разорви⁈ — красный как свёкла Херриг, в очередной раз потерявший инициативу, как это всегда и происходило с ним в разговорах с Макловски, ударил ладонью по столешнице.

— Не прикидывайся кретином. Голову спецоновского капитана, от которого ты получил по морде у Джанги.

— Зачем тебе голова? — нахмурился Херриг.

— В наших обычаях хоронить своих мертвецов, — пожал плечами Колин.

— Голову ты получишь, если возглавишь южную кампанию и принесёшь сюда голову Локьё, — Херриг выпятил нижнюю губу. Южный лендслер бесил его.

Колин качнул головой:

— Бессмысленное решение. Южная кампания даже под моим руководством по расчётам аналитиков продлится около тридцати лет. А голову Локьё тебе не видать при любом стандартном раскладе. Можно перевести Юг Содружества под протекторат Империи, можно уничтожить синего эрцога и весь оставшийся институт эрцогского патроната. Но голову Локьё ты всё равно не получишь. Я думаю, мне не нужно пояснять, почему.

— Нет уж, ты поясни, — набычился министр.

Его мутило. Он подзабыл, каково это — общаться со своевольными южанами.

Колин давил на него и без психических трюков, одной своей уверенностью и невозмутимостью.

— Игра в «головы» велась между домами Нарья и Сиби на протяжении последних восьмисот лет. Локьё подготовлен к любым её неожиданностям, — пояснил он. — У меня был человек, которому Локьё иногда доверял, но этот человек сейчас — бессмысленный набор фрагментов, которые ты не даёшь даже похоронить, а это важно для Юга. Отдай голову. Я возглавлю южную кампанию и рискну пригласить на похороны Локьё. Если нужна его голова — это единственный из возможных шансов. А пока нужно придержать ответ на ноту Юга Содружества и оттянуть объявление войны. Я должен вернуться на Юг, замерший в том же состоянии перемирия. Война может начаться не раньше, чем на похоронах капитана Пайела. Или она не начнётся вообще.

— Ты хотел сказать, капитана Верена? — нахмурился Херриг.

— Это всё равно. Спецоновцы имён не имеют, но… чтут их.

Колин вдруг заметил блеск в глазах министра. Что же он такого сказал? Разве что употребил идиому, которой уже триста лет? Министр устал от общения с малолетками и идиотами и жаждет философского разговора?

— Гендепартамент заявит протест! — снова повысил голос Херриг.

— Это твои проблемы.

— Но ведь нет никакого смысла использовать в такой операции настоящие останки! Сгодятся любые!

— Я хочу похоронить останки моего друга! — В голосе Колина послышалось что-то нехорошее, мёртвое. — Если министерство возражает, пусть само ищет человека, который возглавит южный сектор!

— Ты не выйдешь отсюда, генерал, если не подпишешь назначение! — взревел Херриг и понял, что перегнул палку.

Колин Макловски равнодушно отвернулся к имитации окна и стал разглядывать голограмму пейзажа. Он был из тех, на кого чрезмерное давление оказывает прямо противоположный эффект.

— На виселицу захотел? — буркнул контр-адмирал.

— Окажи милость, — усмехнулся лендслер. — Запроси в секретарской сколько лет я не был в отпуске, если не считать таковым последнюю ссылку. Только не забывай: часть кораблей южной эскадры Абэлиса зажата силами Содружества непосредственно в Системе Дождей. И флаг в руки тому, кто будет всё это расхлёбывать.

— Что ты себе позволяешь! — прошипел Херриг, понимая, что его оскорбили, и не понимая смысла оскорбления. Выражение «флаг тебе в руки» было настолько древним, что контр-адмирал никак не мог вспомнить, что оно значит.

Колин хмыкнул: ты сам хотел усложнить разговор. Он потянулся к графину, налил воды, но пить не стал.

— Зачем тебе голова? — спросил Херриг. — Только не ври про похороны.

Лендслер пожал плечами.

— Ты не понимаешь главного. Юг стоит на более древних традициях, чем Север. Есть обряды, не выполнив которые, я могу потерять уважение своих людей. А от этого недалеко и до потери боевого духа.

— Но как они могут догадаться, что в закрытом контейнере остатки именно твоего капитана?

— Не веришь? — Колин снова уставился в окно. — И решил воевать с Югом?

Херриг поднял потяжелевший взгляд на табло, где были и электронные часы. Близилось начало второй части совещания.

Эти сумасшедшие эрцоги, эйниты и прочая шваль. Нужно вычистить их всех. Всех этих проклятых мутантов Юга.

Чтобы его люди больше не заражались от них и не сходили с ума. Ведь и южный лендслер когда-то был патриотом и мужественно сражался с хаттами.

Но пришли страшные времена. Разведка донесла, что хатты зашевелились в своём гнезде. Если они найдут общий язык с Локьё…

— Забирай, — сказал он. — Но если через неделю голова Локьё не будет лежать вот здесь… — он ткнул пальцем в пол.

— Через неделю — не будет, — качнул головой Колин. — Через двадцать один день. Похороны на Юге — сложный обряд. Мне понадобится время на подготовку.

— Очко, — согласился министр. — Через двадцать один день. Вот здесь. Или здесь будет лежать твоя голова. А назначение ты подпишешь здесь и сейчас.

— Назначение я подпишу там, где мне передадут голову, — лицо лендслера было непроницаемо, и министр уже больше ста лет знал, что давить на него бесполезно.

— В таком случае мои люди будут сопровождать тебя в медцентр, — подвёл он итог и встал. — Убирайся!

Лендслер обвёл взглядом министерский кабинет — словно голографировал для себя, чтобы пересматривать запись долгими вечерами в космосе. — 21 день, — повторил он.

Когда дверь за лендслером срослась с хлюпаньем множества защитных мембран, из соседней с министерским кабинетом комнаты вышел Долгин.

— Я не понимаю, — сказал он. — Зачем мы отдаём ему голову? Тогда уж лучше Гендепу…

— А и не поймёшь, — поморщился министр. — Он не подпишет без этой капсулы с головой Верена.

— Подменить?

— Боров прекрасно разбирается в генетике. Он потребует сделать анализы прямо на месте.

— Вот и прекрасно. Как только он покинет лабораторию…

Министр кивнул.

— Только без стрельбы. Не отбирай игрушку — он может забузить. Лучше обмани, одурмань газом или психовоздействием, и уже тогда подмени криокапсулу. Не будет же он проверять её в лифте? Мозг капитана Верена нам самим пригодится. И проследи, чтобы лендслер подписал всё как надо! Империи требуется ИМПЕРСКИЙ Юг, или пусть он сгорит в изначальной Бездне! Хотя… — министр помедлил. — Говорят, эйнитские бабы очень красивые. А ещё я слыхал, что алайские психомашины хорошо зачищают сознание от всяких дрянных способностей. Тело может ползать потом сколько угодно, и говорят, что даже слюней не пускает.

История сорок шестая. «Вор у вора»

Дьюп. Готто. Северная Империя

Контр-адмирал Херриг потребовал соблюсти протокол и досидеть совещание до конца.

Лендслер Юга Колин Макловски вынужден был согласиться, хотя прекрасно понимал, в чью пользу капает время.

В исследовательский центр закрытого института военной медицины военный министр со свитой, лендслер и его новый заместитель полетели лишь спустя два часа. И Колин не без оснований полагал, что к его визиту там успели подготовиться основательно.

Пропуск был оформлен только на лендслера, его зама, Ликама Брегенхайнера, не пустили даже на лабораторный этаж. Он остался ожидать Колина в холле минус третьего этажа, а лендслер и Херриг спустились ниже.

Они прошли через двойной шлюз в хирургический блок, облачились в защитные костюмы и проникли в святая святых — лабораторию по исследованию мозга.

Там их встретили, направили в отдельный изолированный бокс, где проинструктировали и предложили принять ионный душ.

Колин проходил инструктажи и обработки молча: не удивляясь, не спрашивая. Казалось, его вообще ничто не волновало. Херриг терпел, демонстративно отыскивая в каждом помещении электронные счётчики времени.

Наконец, гости оказались в стерильной лаборатории, похожей на огромный куб: стены её были пластичными панелями управления, пол покрывало специальное инертное желе.

Лендслер мысленно поздравил себя, увидев останки друга. Голова импл-капитана Верена была заключена не в стандартную криокапсулу. Температура была снижена только до +4 градусов по Цельсию, и в капсуле присутствовала автономная система обеспечения жизнедеятельности.

Весьма странно, для замороженных мозгов. Но Колин Макловски снова не задал ни одного вопроса. Он лишь потребовал генетическую гель-карту и спектрограммы.

И тщательно проверил анализы, в какой-то момент попросив даже предоставить ему микроскоп.

Херриг, набычившись, терпел.

После осмотра и анализов капсула с головой капитана Верена была вынута из приборного гнезда и подсоединена к автономной системе обеспечения жизнедеятельности.

Чистой длины в ней было 102 сантиметра, диаметр равнялся шестидесяти сантиметрам, вес — восемнадцати килограммам.

Херриг потребовал гравитележку, и ему, разумеется, дали.

Вышли они к лифту «втроём» — лендслер, контр-адмирал и тележка. Ну и многочисленная охрана.

На минус третьем этаже Колин Макловски шагнул из лифта, махнул ожидающему его в холле заместителю, лифт замер на те секунды, пока Ликам Брегенхайнер поднимался из кресла и делал свои восемнадцать шагов до лифтовой шахты.

Херриг, нахмурившись, фиксировал очередное промедление.

Однако заместитель лендслера положенные ему метры преодолел быстро, тенью скользнув вперёд.

В лифте было тесно от набившихся в него охранников, и на миг заместитель заслонил от мрачного контр-адмирала тележку с капсулой.

А ещё через мгновение, когда Херриг повернул к ней голову, никакой капсулы на тележке уже не было.

Дипломатический скандал созрел примерно секунд за шесть. Ну, или за семь, тут показания охранников и записи камер расходятся.

Ли Перет. Готто. Северная Империя

Долгин позвонил генерису лично, не через секретаря.

— Как здоровье, дорогой? Погоны всё ещё жмут?

Ли Перет был принят на должность полтора года назад, но над ним всё ещё подшучивали по привычке. Жизнь на высших этажах Империи текла размеренно, без скоропалительных назначений и отставок. Если бы не смерть бывшего генериса, не видать бы Ли Перету повышения.

— Ты бы подъехал? — продолжал замминистра как бы про между прочим. — Шашлычок у нас тут наклёвывается.

— Что-то непротокольное? — удивился Ли Перет, пробегая глазами месячное расписание встреч и необходимых торжественных дат.

— Не то чтобы очень… Ты… подъезжай к шести.

— К тебе? — Ли Перет активировал ежедневник и нажал фиксацию записи.

— Лучше сразу в резиденцию к Самому. Посидим нежно, пообщаемся…

Лицо Долгина уже поблёкло на коммуникационной панели, а Ли Перет всё сидел как истукан, созерцая мечущиеся по ежедневнику строчки. Взгляд не фокусировался — строчки не останавливались.

Устройство тонко и назойливо пищало, словно залетевшее в систему фильтров насекомое, но без контроля хозяина выйти из ступора не могло.

Что же делать? Просить срочно собрать директорат? Бухнуться в ноги Адамсу или Клокеру? Снимайте с меня полномочия, эти министерские твари спят и видят сунуть меня буфером между Севером и Югом?

Генерис закрыл глаза, и ежедневник захлопнулся.

Ли Перет знал, на что шёл, когда вступал в должность. Его предупреждали, что военное министерство уже много сотен лет подчиняется директорату Гендепартамента лишь формально.

Но тогда ему казалось, что у него есть силы и способности вернуть Империи настоящие приоритеты. Не войну или мир, но моральный закон необходимых решений. Битву за чистоту крови, а не за развязки у планетарных систем и военные заказы.

Он не знал, какой глубины достигла трясина политической лжи. Никого уже не интересует единство интересов Империи, лишь собственные амбиции и собственные грязные деньги.

Но и война при сегодняшнем раскладе — суровая необходимость.

Ли Перет бывал на Юге. Он видел его гнилую, сочащуюся трупным ядом изнанку. Его так называемых истников. Его мутантов-полукровок с разноцветными глазами.

Юг следовало очистить кровью — примерно каждый третий там уже не был генетически настоящим человеком.

Генерис хмуро посмотрел на коммуникатор. Он не жаждал превратиться в марионетку в руках военного министерства.

Теперь он понимал своего предшественника, заводившего знакомства даже среди врагов. Генерис одинок в своей чести перед лицемерием всех. Лишь он один — голос и руки Гендепа. И сам себе моральный закон.

Нужно было лететь. До личной резиденции военного министра, где тот иногда баловал подчинённых «шашлыками», — полтора-два часа лёту. Ли Перет мог дать себе поразмыслить и собраться с духом не более десяти минут.

Он вышел из кабинета, сбежал вниз по лестнице, не отвечая на прощания и приветствия коллег. Прошёл через тройной шлюз дверей.

Охрана, видя, что шеф не в духе — на глаза не попадалась.

Ли Перет решил поразмышлять «ногами»: пройтись по центру Готто, успокоиться, сбросить звенящий в ушах адреналин.

Готто — город чиновников. Он спланирован как древние города утерянной Земли. Здесь можно ходить по улицам ногами.

Абсолютное большинство имперских городов к этому просто не приспособлено. В городах теперь не принято жить. Это функциональные центры, заточенные под разные виды скоростного транспорта, туда едут решать административные проблемы.

Но Готто…

Город, одноимённый с планетарным столичным центром из трёх планет, был построен с улицами и аллеями. Было ли это когда-то функциональным — Ли Перет не знал. Он шёл, шёл, пытаясь с помощью движения осмыслить захлёстывающие проблемы.

Дамоклов меч Юга всё-таки завис над ним. Не стоило совать нос в проблемы южан. Ему ли, моральному столпу Империи, не знать, что нравственным поступок делает лишь директивное указание считать его таковым. Ничто в мире людей не имеет собственной цены.

Следовало отсечь долги своего предшественника. Отсечь, а не пытаться расставить за него точки над «и».

Не надо было даже соваться на Юг, но если уж влез, следовало довести дело до конца! Забрать у военных голову капитана Верена! Доставить в Гендеп!

Лендслер глядит бешеным зверем… Он страшен. Он — мутант…

О, эти проклятые южане… Они уже пострашнее хаттов…

Ладони стали липкими. Воздух заскрипел над самым ухом: на соседнюю полосу резинобетона опускался министерский электрокар.

Долгин предвидел колебания генериса и сам прислал машину. Якобы уважил, словно у Ли Перета не висят в гараже два подотчётных авто. Не хватало только пары дюжих охранников с кляпом и наручниками.

Отступать было некуда. Гуляющих по улицам немного, но из окон на него могло сейчас глазеть сколько угодно народу.

Ли Перет поставил ногу на услужливо спущенную лестницу и мягко въехал в дорогое, обитое натуральной кожей брюхо машины.

Больше всего на свете он боялся показаться смешным.

Высотки административного города-гиганта скоро сменились густым лесом. И тут Ли Перет ощутил, что предусмотрительность Долгина была всё-таки не только навязчивой любезностью.

Машину несколько раз запрашивали с разных станций слежения, ведь она летела над частной охраняемой зоной.

Полети генерис на своём авто, пришлось бы отзываться лично, но министерский транспорт был оборудован автостори и опознавался сам.

Это давало Ли Перету возможность успокоить расшалившиеся нервы.

Сплошная зелень внизу убаюкивала. Пошли псевдокедры, потом снова полоса широколиственного леса.

Потом показалось Лосиное озеро, а значит, начались министерские заказники, где охотился Сам, не выносивший экзофауны.

Ещё немного, и внизу показался особняк, похожий на огромную чашу. Кар пошёл вниз, вильнул на стоянку, приземлился и вполз в ангар.

Ли Перет прошёл крытый павильон для служебного транспорта, миновал первые ворота, где его обыскали, как какого-то мальчишку. Миновал вторые ворота, где снова был просвечен и ощупан. Третьи… Его уже не раздражала процедура досмотра — он просто от неё устал.

С шашлычками тоже обманули. Сам сидел на застеклённой веранде, словно в рабочем кабинете: стол, висячие кресла. Справа от него грузно сопел Ирвинг Блогур, советник по особым вопросам, другими словами особист, слева цвёл Долгин.

Лендслер сидел напротив министра, спиной к двери, Ли Перет узнал его по широченным плечам и бритому затылку.

— Вот он, — хлопнул ладонью по столешнице Сам и уставился так, что у генериса похолодело во всём теле. — Нарисовался — не сотрёшь!

Макловски поднялся и подвинул Ли Перету кресло.

На вид он был массивнее Херрига, но двигался легче, порывистей, а дыхания его при этом было совсем не слышно.

Зверь, животное. Недаром в высоких кабинетах его называли Боровом.

— Рассказывай! — приказал Сам.

Селезёнка ёкнула, и генерис сполз в крепкие объятия воздушного сиденья.

— Я не уполномочен… — Он нашёл глазами графин с водой, но налить не решился, побоялся, что задрожат руки.

Лендслер сидел рядом, и его туша почему-то уже не пугала, а успокаивала. Чужое ровное биение не давало сердцу сорваться в галоп.

— Директорат не обязывал меня докладывать что бы то ни было военному министерству, — чуть расслабился Ли Перет. — Тем более, по последним сессиям у нас всё согласовано.

— Ты мне дурака-то не включай, — нахмурился Сам. — Где капсула с головой⁈

Повисла пауза.

Ли Перет не изображал недоумения, оно изобразилось само — на лице, в позе.

Засквозило облегчением, генериса отпустило, его раздувшееся от страха тело сжалось и обмякло.

Облегчившись, он тут же нахохлился как петух, пытаясь «перьями» вернуть потерянный объём.

— О-па на, — откомментировал Долгин и захихикал.

— О чём вообще идёт речь? — генерис изобразил пламенный гнев, заискрил глазами.

— Нехорошоточки, — пробормотал Сам. — А мы так на тебя надеялись.

— Да что случилось? — Петух глянул из-под налитого гребня, клюнул стакан, плеснул в него воды.

Руки задрожали-таки, но он быстро сладил с ними.

— Пропала капсула, — сказал Долгин. — Сам Норвей был с Макловски, когда тот получил её в медхирургии, но даже вынести не успел. В лифте подрезали. Похищение такое чистое, что кроме тебя некого было и заподозрить. Разве что у Брательника остались здесь связи?

Херриг пристально посмотрел на Макловски. Похоже, Сам подозревал и его.

— Связи на Севере были не только у кровавого эрцога, — лениво согласился лендслер. — Были они и у аке, и у Имэ. Думаю, у Симелина и Локьё достаточно шпионов и сейчас. А вот на алайцев не похоже — слишком чисто. Ни теракта в здании, ни эпидемии чумы. Я, грешным делом, подумал, что мне и не собирались ничего отдавать… — Он нехорошо сощурился.

Херриг вернул ему эту гримасу. Вряд ли лендслер мог что-то противопоставить военному министерству, но вот беда — кроме него не было сейчас на Юге достойной карты на должность командующего.

— Это ты брось, — нахмурился Сам, и даже поджал в неудовольствии губы. — От сердца тебе отрывали.

Макловски глаз не отвёл, и весь вид его выражал оскорблённое сомнение.

Когда требовалось, эмоционально законсервированный лендслер мог изобразить всё что угодно.

— Надо было отдать эту голову по основному адресу, — усмехнулся успокоившийся Ли Перет. — Нечего было у себя держать. Если были вопросы с мозгом — существует восьмой параграф! Директорат всячески пошёл бы навстречу. А теперь гадай, — он позволил себе усмехнуться, — почему из-за неё столько крику? Зачем она военному министерству, а?

Ли Перет поискал глазами крайнего и нашёл. Понятно, что им оказался Ирвинг Блогур.

Но на того садиться было бессмысленно. Игры в виноватых были ему по барабану.

— Останки со сгоревшей шлюпки первоначально поступили в медцентр, как не представляющие существенного интереса… — отрезал советник.

Сам пожевал губами, не переставая изучать лицо лендслера:

— Ты вот скажи мне, чем-то отличаются по мозгам эти ваши истники?

Макловски нарочито крупно пожал плечами.

— Ничем, чего не было бы в докладах. Коренной житель Юга различает в среднем в два раза больше оттенков цвета, слышит больше звуков, эмпатически более восприимчив. И это всё.

— Эмпатически — это как? — уточнил министр.

Вряд ли не знал, но уточнил.

— Лучше понимает настроение другого человека, распознаёт тонкую мимику, жесты…

— По лицу читают? — министр опять пожевал губами. — Ну и что я сейчас сказать хочу? Читай!

Лендслер скользнул взглядом по морщинистому лицу, на миг встретившись со злыми глазами в красных прожилках:

— Cogitationis poenam nemo patitur.

«Никто не несёт наказания за мысли? Хорошая шутка», — подумал генерис.

— Вот даже как… — пробормотал министр несколько удивлённо. Дословное считывание его поразило. Задетый латынью лендслера, он долго вспоминал эту фразу, и тут вдруг она всплыла в памяти сама. — Мда… В отчётах писали только о примерном общем смысле… А твой, этот, как его? Капитан? Он тоже мог так читать?

— Нет, — сказал лендслер. — Точно так — не мог. Способности у него были ниже средних.

— А как он тогда сумел покалечить корабль⁈ — министр поднялся и навис над столом, всматриваясь в лицо лендслера, словно пытаясь просветить его насквозь.

Понятно было, что и сканеры камер в министерском кабинете пыхтят сейчас от усердия.

— Да никак, — спокойно ответил Макловски. — Это случайность, совпадение. Думаю, разбалансировка центрального ствола реактора антивещества. Но вот совпадение капитан уловить мог. Чутьё вполне позволяло ему оказаться в нужное время в нужном месте.

— Тогда как ты объяснишь это! — министр разгрёб пачку пластиковых листов на столе и вытащил длинную полосу магнитного скана.

Лендслер приподнялся и с вежливым кивком взял предложенную ленту. Внимательно всмотрелся в неё стоя, потому что министр продолжал стоять.

— Смотри-смотри, — Сам опустился в кресло. — Тело капитана горело восемнадцать минут. Кислорода было ноль — выгорел весь. А электрическая активность мозга на момент скана — была. Он восемнадцать минут провёл в горящем катере и не издох до конца. А ты говоришь — нет отличий.

Макловски чуть покачал головой, рассматривая ленту на просвет.

— А затемнённые области внизу? Что это? — спросил он.

— А затемнённые области выглядели так, словно труп разлагался неделю! — набычился Сам. — Что ты о нём знаешь? Кто он?

— Мальчишка как мальчишка, — повёл плечами Макловски. — В Содружестве есть сотни истников посильнее и поспособнее.

— Так что же это за бесовщина? — поморщился министр, тон, впрочем, сбавляя. Видимо, результаты сканирования собственной мимики и эмоций ему докладывали тут же.

— Единственное, что могу отметить… — Лендслер помедлил, поворачивая ленту и рассматривая под другим углом. — Капитан был серьёзно болен. Врач сказал мне, что иммунитета у него на тот момент уже практически не было. Он опасался белокровия, когда случилась вся эта история. Вот, пожалуй, и всё.

— То есть, он и так был ходячий труп?

— Вроде того, — согласился Макловски. — И ещё меня удивляет, что лучше всего сохранились лобные доли и кора мозга. Словно бы кто-то решал, какими отделами можно пожертвовать, а какими нет. Но это уже мои домыслы, точно сказать не могу ничего.

— Теперь и медики не смогут, — подытожил Сам, бросив уничижительный взгляд на Блогура. — Почему не взяли живым⁈ Это ж надо было так просрать!

— Так или иначе, капсула мне нужна. — Лендслер сел, отложив скан.

— Ты сразу должен был согласиться на любые другие кости! — заорал намолчавший себе головной боли контр-адмирал.

Ему сегодня то и дело приходилось сдерживаться, а хотелось выораться на дураков-подчинённых. Ничего не могут сделать как следует!

— И кто похоронен в твоём фамильном склепе под видом матери? — сухо поинтересовался Колин.

Долгин закрыл ладонью лицо в притворном ужасе.

Министр взревел:

— Ты должен был что-то предпринять в лифте! Сообразить, раз ты такой умный! Что б тебя!..

— Я думал, это твои люди!

«Два, — думал Ли Перет. — Два зверя».

Он понял вдруг, как важно, что за земля лежит у тебя за спиной.

Лендслер был бессилен на мёртвой тяжёлой земле Севера. Она не отзывалась ему. Будь он неправ, его бы сейчас раздавило одним контр-адмиральским взглядом.

Но, наверное, он был прав.

Хатты, мутанты — все они тоже хотели жить по каким-то законам. Но ведь законы — лишь для людей?

— Ах, как вы мне все надоели! — выдохнул Сам, утомившись жрать глазами лендслера. — Костёр разведите, что ли. Чтобы в этот раз — нормальный шашлык, не херня эта горелая. А ты, Хайлик, стол накрывать будешь, из тебя стряпуха — только кур щупать.

Макловски снова встретился глазами с министром.

— Не ссы. Нарежем тебе родных костей из обгорелого. Твою подпись теперь не сотрёшь. Извиняй уж за этого раззяву. — Он кивнул на Блогура. — Должен буду. Привязался к парнишке?

Лендслер неопределённо качнул головой.

— Ну, да, парни — они и лучше баб, — согласился Сам и кивнул почему-то на генериса.

Дьюп. По дороге на Юг

Ночью лендслер улетал, оговорённые сроки поджимали. При самом жёстком режиме следования от Готто до Абесверта не менее шести суток лёту. В среднем же лучше бы уложиться в восемь.

Особист Ирвинг Блогур, провожая лендслера, передал ему новую порцию обгоревшего человеческого мяса. На этот раз без черепа.

Лендслер и его заместитель поднялись по канальному импульсному лифту на орбиту, где подъёмная капсула состыковалась с транспортным тральщиком, и были доставлены на министерское судно, имевшее портом приписки Аннхелл.

Однако после двух проколов именитые пассажиры вдруг покинули правительственный транспорт, перебравшись на лёгкий корабль разведчиков с забавным именем «Апельсин».

Он тоже их не устроил. И ещё через прокол лендслер и его заместитель очутились на южноимперском медицинском судне «Сгхавата», на борту которого было подозрительно много экзотианских медиков.

Пройдя обработку и снова очутившись в стерильной хирургической зоне, Ликам Брегенхайнер расстегнул спецкостюм, сунул руку прямо в грудную клетку, насквозь проходя и нательное бельё, и собственное тело, и, помогая второй рукой, извлёк ту самую капсулу, из-за которой восемнадцать часов назад были шум, пальба и дикие крики. Капсулу с мозгом капитана Верена.

Абэлис. «Гойя». Окрестности Джанги

Известно, что тело, погруженное в жидкость, теряет кое-что в весе. Но вот что теряет тело, погружённое в коньяк?

Командующий южным крылом армады Империи генерал Дайэго Абэлис методично трудился над пониманием этого вопроса с восьми часов вечера до полуночи. В полночь закончились четвёртые сутки без сна.

Его слегка мутило, перед глазами от резких движений вспыхивали острые сияющие звёздочки. Однако звёздочки убегали быстро, в голове частично прояснялось, а спать всё так же было невмочь.

Генералу Абэлису ещё никогда не казалось так явственно, что «Гойя» висит в абсолютной звенящей пустоте, а во Вселенной не существует иных живых, кроме него самого.

Пульт ожил в 01:22, засветившись, как адская гадюка с Приены. Или это шалило зрение?

«Вот… — подумал генерал удовлетворённо. — Змеи уже пришли. Значит, всё же усну».

Но это были не змеи, а прямой вызов Локьё.

Генерал нажал отзыв, и над пультом возникла фигура вражеского командующего. Он смотрел, чуть склонив голову вбок и молчал.

«Ну же! — подумал Абэлис. — Если уже война — то не молчи!»

— Лендслер вылетел с центрального кланового центра Готто, — произнёс эрцог, глядя не на генерала — в пространство.

— Это точно? — спросил Абэлис, пытаясь тряхнуть тяжёлой головой и не ощущая её именно как голову.

— Да, — сказал Локьё. — Корабль, приписанный к министерству Аннхелла, ушёл в прокол позавчера в 16:00 по общему времени.

«Значит, через шесть-восемь суток… Неужели всё как-то утряслось…?» — подумал Абэлис, но вслух сказал:

— Я посылал запрос о встрече. На нейтральной территории или на вашей — всё равно.

— Полагаю, что твою проблему мы уже разрешили. Тебя волновала возможная война, теперь понятно, что уж шесть-то суток это дело терпит.

— Я обеспокоен положением инспектора Джастина.

— Неужели я озадачил своими действиями и Союз Борге?

Абэлис промолчал.

— Ну что ж, — кивнул эрцог. — Давай тогда «перетрём», как говорит один мой юный воспитанник. Жду тебя через двое суток.

Абэлис вскинул в несогласии руку, но Локьё засмеялся:

— Иди, проспись, мальчик. Тебе надо отдохнуть. После поговорим.

Рассоединения линий генерал не уловил. У него вдруг поплыло перед глазами, кресло само превратилось в кровать, он провалился в себя и падал, падал, па…

Ну, вот так. Потому и непринято в Империи общаться с истниками без специального фильтра. Снесут башку — и не заметишь.

Так мог бы думать командир южного крыла космической армады Империи генерал Дайего Абэлис. Но он не думал, а храпел в кресле, которое всё ниже опускалось, подстраиваясь под давящую тяжесть тела. Тем и хорош интерактивный капитанский ложемент.

Однако и через двое суток Локьё и Абэлису поговорить не срослось: случилось очередное ЧП. К развязке у Джанги, куда уже было прибыл выспавшийся, но всё ещё мрачный комкрыла, вышли белые корабли.

Их было два и вблизи они на корабли не походили вообще. Скорее, на яйца какой-то гигантской птицы.

Может, это и не корабли были вовсе, но на этот раз голоснимки, посланные Мерисом на Э-лай не затерялись в многоступенчатых консилиумах.

Алайцы мгновенно сообщили, что именно с такими «кораблями» им и приходилось иметь дело.

Яйца висели на расстоянии «качания» друг от друга и признаков жизни не подавали.

По сему радостному случаю та часть крыла, что продолжала дислоцироваться в районе джангарской развязки, «стояла на ушах», и Абэлис отоспался, вообще-то, весьма кстати. И весьма кстати он был трезв и злобен.

Вместо Локьё ему пришлось встретиться с капитанами своего крыла.

Это была как раз та ситуация, когда нужно было каким-то манером предусмотреть любое, самое фантастическое развитие событий.

А под рукой больше не имелось подходящего идиота, который вызвал бы огонь на себя или сотворил что-нибудь настолько дикое и неразумное, чтобы его поняли бы даже космические яйца.

Ещё одной проблемой оставался Локьё. Вернее, отложенная встреча.

Колин доверял эрцогу Дома Сиби. По крайней мере, генерал Абэлис так понял поведение командующего.

Хотя… Кому вообще удавалось понять его поведение?

Инспектор Джастин, заметив в своё время бурление в психике столетнего «мальчика» Дайего, по совместительству оказавшегося генералом и командиром крыла, попросту сдал его на руки Колину.

Абэлису оставалось или довериться командующему, или спиться один на один с собой. Потому что даже спиртное глушило его не абсолютно, заставляя всё повышать и повышать дозу.

Но с командующим они хотя бы стояли по одну сторону баррикады и занимали сопоставимые должности. А Локьё — экзот, истник, аристократ. Да и в полномочиях он равен, скорее, адмиралу, чем командиру крыла.

Дайего Абэлис плеснул в бокал шипучку и поднял бутылку с аргианским скотчем, чтобы долить, но лежащая у его ног собака заскулила так жалобно, что он отставил бутылку и взял в ладони длинную морду.

— Ну, а тебе-то что не нравится, а? Предательница?

Собака не пыталась освободиться и даже старательно виляла хвостом: мол, давай, дуй мне в нос, только не пей больше, тебя люди ждут, ты должен им что-то сказать, успокоить…

— Кто бы меня успокоил? — комкрыла вздохнул, хватанул пустой шипучки, поморщился.

Он был готов воевать, но не «держать на себе весь мир пред чертой неизвестного».

История сорок седьмая. «Хаген»

Абэлис. «Гойя». Окрестности Джанги

Вообще-то, генерал Абэлис не любил аргианский скотч. Его больше устраивала акватика — мало, крепко, вкусно и без похмелья.

Но Мерис не признавал экзотианские напитки, да и жалко было переводить на него «священный сок». Потому над столом плавала во льду бутылка скотча, один вид которой вызывал у комкрыла тоску и головную боль.

Мерис задерживался. А циферки на электронном табло всё менялись — до оговорённой встречи с Локьё оставалось четыре часа двенадцать минут, и по уму уже надо было бы собираться, если бы не отложили до состояния «по готовности».

«Может быть, нет в часах никакого электричества? — подумал вдруг комкрыла, глядя, как исчезают в небытие изображающие время светящиеся точки. — Это просто особая энергетическая субстанция, налитая в пластиковый ромб? И она всё вытекает и вытекает. И когда-нибудь закончится».

Генерал Абэлис встал, прошёлся по капитанской. «Ну, где Мерис? Никуда не годно так опаздывать! В конце концов, уже без пяти минут как война!»

Он рухнул в ложемент, стряхнул упавшие на глаза волосы, и помахал ладонью, оживляя экран. Сейчас он напишет Мерису, что не намерен переносить встречу с Локьё. Сейчас сообщит дежурному, что готов и… Пусть особист вертится, как хочет.

Экран принял код и сменил картинку звёздного неба на голубизну автотекста.

Однако генерал не успел набрать почти ничего. Звякнул вызов и Мерис сам вспух прямо поверх рваных строчек.

По экрану побежала багровая накипь: «Выделенный канал».

Абэлис кивнул: «Принять».

Мериса заполосило, но фильтр снова собрал картинку, чуть, впрочем, более плоскую. Замполич, похоже, находился совсем не так близко, как планировал.

— Доброго тебе… сколько там у вас натикало? — спросил он хмурясь.

Вид у генерала Мериса был небритый, мрачный и стеклянно-трезвый.

— Я вижу, ты тоже не праздновал? — сдержанно поинтересовался Абэлис. — Давай перенесём разговор? Через четыре часа я должен быть на «Леденящем».

— Забудь, — бросил Мерис, покосившись за спину. (Наверное, кто-то вошёл). — Вон отсюда!

Абэлис вздохнул. Бутылка была открыта, он на неё уже покушался. Может, плеснуть граммов сорок?

Но налил воды.

— Что-то случилось?

— Министр потребовал от Колина голову Локьё. И заставил его подписать назначение. Ты знаешь какое.

Генерал знал: лендслер сорок лет отбрыкивался от должности командующего объединёнными силами Юга. Если он подписал, значит, в министерстве нашли, наконец, рычаг.

Абэлис снял со льда скотч. Плеснул едва на палец…

— …Локьё в курсе. Мне сообщили, что на Готто видели его людей…

Голос Мериса словно бы отдалился.

Длинная узкая кисть генерала Абэлиса едва заметно дрогнула, и вместо «на донышке» получилась треть бокала.

— В курсе про что? — переспросил он, в надежде, что ослышался.

— Уснул? Локьё знает, что Колин подписал назначение. Так что ты к Локьё не летишь. Вопрос начала войны — вопрос возвращения Колина. И если всё действительно так, как мне сообщили, Юг ждёт не привычная тебе шизофрения. Воевать лендслер будет, как ему заблажит, а не так, как тебя учили по книжкам. Начинай убирать людей от Джанги. Группируй, выводи в «лестницу» или в «веер», готовь к разгону. Неизвестно, что потечёт здесь через пару суток.

— А ты уверен, что через пару? Он может позволить себе и восемь проколов в десять часов. Если на разных кораблях, подставляя их по пунктам следования… То он уже сутки, как здесь.

— Тогда тем более хреново, потому что по сектору мне пока «звонко», — Мерис употребил принятый между разведчиками термин, означающий отсутствие объекта наблюдения. — Если он здесь, то не на корабле — на шлюпке. А это совсем невесело. Колин может быть непредсказуем настолько, насколько только он это и может. Ты пойми — он здесь вырос, он зверь до мозга костей. Он может начать любыми руками с любого места. Отползай от Джанги. Не сможешь — беги со стрельбой. Но вряд ли Локьё решится стрелять рядом с этими белыми яйцами!

Брови Абэлиса стянуло в одну сплошную чёрную черту:

— А может, и они здесь, потому что предвидят войну? Война может докатиться теперь и до дальних секторов, где они затаились.

— Такие, как Колин… — Мерис криво усмехнулся. — Они оказались не по зубам даже хаттам. А тут какие-то «белые люди». Остатки то ли землян, то ли Уходящих. Бред и Белая тьма! Так говорят у тебя в Союзе, да?

— Думаешь, Колину по силам голова Локьё? — Абэлис ладонью разгладил ноющий лоб.

— Ему по силам всё, что он втемяшит себе в башку.

— Но Адам всё ещё «гостит» на «Леденящем».

— И чего ты добьёшься? Что эрцог примет тебя без протокола, как Агжея? Забудь. Агжей по их меркам несовершеннолетний, мальчишка. Может, потому они его и щадили. А тебе уже сто лет, деточка. Хватит молиться на идеалы! Человек поступает так, как устроен. А устроен он как корыстная властолюбивая тварь!

Абэлис вздохнул.

Мерис вгляделся в него и нахмурился:

— До связи, генерал. Не дури! Не время! — он опять глянул за спину.

Комкрыла кивнул сам себе и положил руку на пульт, выключая экран.

Мерис мотается с разведкой, это ясно. И время закончилось, наконец, в часах. Вытекло всё.

Больше не будет никакого времени. Но это всё-таки легче, чем ожидание.

Война — значит, война.

Он взвесил в руке бокал и выплеснул виски в пепельницу.

Локьё. «Леденящий» Окрестности Джанги

Локьё нервничал. Он то поднимался из кресла, обходил капитанскую каюту «Леденящего» посолонь, то опускался в ложемент, опять вставал и двигался уже «раскручивая» круг. Но лицо его оставалось мёртвым и непроницаемым.

А потом командующий пригласил инспектора Джастина подняться в обзорный зал.

Нет, того не держали под охраной. Это была удобная каюта у дверей которой просто стоял ординарец. Однако инспектор прекрасно понимал своё положение и появился быстрее, чем предполагал этикет деловых встреч.

Звёздное небо куполом лежало над капитанской каютой. Иллюзия — но такая натуральная.

Локьё сидел не на своём месте, а в одном из многочисленных кресел, хаотично развешанных возле подковообразного стола. Вверх он не смотрел.

Инспектор Джастин устроился рядом с ним и стал разглядывать отлично изученные за дни плена очертания: созвездия, построения боевых КК, невозмутимые овалы белых кораблей…

Среди имперских судов наблюдалось оживление — вдруг вспыхивали контуры щитов, маленькие светлячки перемещались, изменяя общую пространственную фигуру построения.

— Он вернулся, — тихо сказал Локьё. — Лендслер вернулся, и имперцы уходят. Белые корабли предостерегали нас от начала военных действий.

— Они говорили с тобой?

Синий эрцог молчал.

Звезды равнодушно смотрели в пустоту. Вряд ли они успевали различать, как сменяются цивилизации людей.

Наконец, Локьё бросил:

— В Империи, наверное, уже празднуют День колониста?

Календари Империи и Содружества расходились в исчислении этой даты. В Империи День колонизации начинали отмечать раньше.

— Завтра, — эхом отозвался инспектор Джастин. — Так вышло. Эти дни отмечены древним кровавым праздником. Это было бы подходящее время для кровопролития.

— Иди, собирай вещи, не то улетят без тебя. — Локьё посмотрел в разбег линий рубчатого покрытия палубы.

— А как же желание обменять меня на отравителя? — рассеянно улыбнулся инспектор Джастин, поднимаясь.

— Он разберётся сам, — вздохнул Локьё. — Он вернул его голову слишком большой ценой. Что бы он сейчас ни сделал — он совершит предательство. Даже если я сам пошлю ему собственную башку в криоконтейнере.

— Катись голова по блюду, как яблочко по тарелочке, — пробормотал инспектор Джастин. — Ну, прости.

Он протянул руку.

Локьё тяжело поднялся.

— И ты — прости.

Они взялись за руки и качнулись друг другу навстречу, быстро коснувшись висками.

Небо взирало глазами звёзд, нити граты переплетались в холоде обтекающей их бездны, паутина заканчивала свой необъятный вдох, и узлы готовы были всколыхнуть её выдох.

Абэлис. «Гойя». Окрестности Джанги

Генерал Абэлис успел провести перестроение, когда пришёл приказ, подписанный так, как и предупреждал Мерис: «Командующий объединёнными силами Юга».

И почти тут же в инфабазе корабля появилось извещение от министерства о том, что восемнадцать тяжёлых крейсеров крыла направляются в подчинение новому командующему объединёнными силами Юга. И копия приказа о назначении.

Абэлис начал читать приказ.

Он смотрел на экран и не мог собрать буквы в слова: «…районе Джангарской развязки…. Блочная платформа…базе…»

Генерал прикрыл глаза ладонями. Открыл.

«…совещание будет проходить на сборной стыковочной платформе на основе трёх судов: „Леденящего“, „Гойи“ и земного корабля „Инвалютор“. Время стыковки — 17.45 по общему времени рукава Галактики. Место стыковки: Джангарская развязка — ост-ост-надир 17/34/90».

Командующий объединёнными силами Юга Колин Макловски.

Вот так: просто Юга. А не Юга Империи или Содружества.

Содружества уже нет в планах Империи?

А в личных планах Колина?

Абэлис криво усмехнулся, представив лицо читающего этот приказ Локьё.

Будь эрцог имперцем, комкрыла точно знал бы, куда он пошлёт человека с подобным приказом.

И тут его как огнём обожгло прочитанное, но недоосмысленное: «…земного корабля „Инвалютор“⁈»

Дьюп. Стыковочная платформа. Окрестности Джанги

«Инвалютор» поражал даже не размерами, а тем, что не был похож на корабль.

Форма его напоминала два яйца, висящие рядом без всякой видимой связи и перемычки.

Внутри одного из яиц пространство было организовано ещё более странным образом — шарообразная вращающаяся платформа в центре и радиальные «лучи-лифты», пронизывающие белую, мерцающую плоть корабля, клубящуюся за их прозрачными стенами.

На самой платформе тоже было по колено липкого белого газа.

Вряд ли «белые люди» хотели произвести впечатление на Колина — скорее, они так понимали удобство.

А ещё внутри белого корабля не было никого: ни человека, ни зверя. На всём пугающем белёсом обзоре.

— Поначалу мы переносили только ядро личности и её память о прошлом. Потому наши личности и получались иначе устроенными, чем человеческие… — голос возник из ниоткуда, и только потом из тумана стало формироваться тело.

Колин тоже возник из тумана, но целиком — с голосом и блестящей от пота лысиной.

Тело Ликама Брегенхайнера всё ещё создавалось. Его ласкал липкий белый туман. Поднимался от коленей к плечам, проникал сквозь невидимые поры его тела и снова падал вниз тяжёлыми хлопьями.

В какой-то момент оболочка хатта пошла мелкой рябью, потекла, но разряд, прошивший туман, снова сделал её похожей на человека.

— Логика строения мозга и память — ничто без эмоциональных связей, личностной окраски воспоминаний, особенностей социального поведения, — продолжал он как ни в чём не бывало. — Даже последовательность раздражения разных участков мозга играет иногда огромную роль. Ну, и гормоны, конечно. Ваше поведение — гормонально обусловлено. Но постепенно мы исправили ошибки моделирования сознания человека и научились кое-что имитировать.

Ликам Брегенхайнер направился к одному из «лифтов», делая Колину жест следовать за собой.

— Всё это вместе — не просто карта личности, это продукт уникальной логической, эмоциональной и социальной эволюции индивида в обществе таких же, как он. Да, это трудно: смоделировать всю ежесекундно меняющуюся информацию мозга вместе с системой глиальных связей каждого нейрона. Но мы умеем и это. И умеем предсказывать алгоритм изменений. Проблема в другом — если электрическая активность мозга прерывалась, можно восстановить только размер и количество его уникальных полей. Но в этих полях уже не будет личного опыта распознавания, накопленного индивидом. Память утрачивается полностью, если мозг был лишён кровоснабжения достаточно долго. Пять-семь минут — и результат уже сомнителен, и обязательно будут провалы в памяти. Десять-пятнадцать минут, и мы рискуем получить личность, далёкую от исходной. Полчаса — и уже совершенно точно будет другой человек с тем же общим личностным потенциалом. Мы вырастим необходимые участки мозга, при необходимости — вырастим даже весь мозг. У человека останутся склонности, похожие на склонности первоначальной личности, его способности. Но не более.

— Я знаю всё это, Хаген, — кивнул лендслер.

Ликам Брегенхайнер, отзывающийся и на это, более короткое имя, тоже кивнул в ответ:

— Я уважаю базовую сумму твоих знаний, но всё же могу предоставить и кое-что новое для твоего осмысления.

Хаген помолчал, продвигаясь вперёд по колено в таком приятном ему белом тумане. Обернулся:

— Мы изучили мозг. И у меня есть некоторая надежда.

Колин вгляделся в лицо хатта.

Мышцы лица Хагена были неподвижны. Хатт посчитал несущественным тот момент, что они должны постоянно сокращаться.

— Да, я надеюсь на инфицирование, — кивнул он, распознав почти незаметные сокращения мимических мышц собеседника. — Надежда была сразу. Она зиждется не только на исследованиях доктора Есвеца, но и в непонятной мне силе нежелания твоих «друзей» вернуть нам тело. Всё, что я рассказал здесь, им тоже известно. Но чего же они боялись тогда? Ну, вырастим мы новый мозг с теми же условными характеристиками, и что? Шанс, что мы получим такого же уникального бойца, как ваш капитан, стремится к нулю. Таким, каким он был, его сделала вся его сложная и многогранная жизнь. Её не повторить… — Хатт помедлил, и вдруг глаза его распахнулись необыкновенно широко, напоминая, что Хаген — не человек. — Так почему они так тряслись над куском мяса?

Колин молчал.

Не потому, что не понимал слов или у него не было версий. Он просто хотел услышать сначала чужое мнение.

— Я рассуждал так: если он попал к ним в руки в состоянии остаточной активности мозга, они могли грамотно законсервировать её, — продолжал Хаген. — Тогда мне понятно их нежелание терять материал для изучения. Но если им в руки попал труп, их поведение должно быть иным. Зачем им кусок человечьего мяса? Значит, что-то отличало вашего капитана от трупа и в момент обнаружения тела.

— Будь он жив — я бы почувствовал, — сказал лендслер.

— Это не так линейно, — Хаген активировал способность улыбаться. — Тем более, это был обученный эйнитами человек. В критической ситуации он мог защитить себя от восприятия другими. Даже друзьями.

— Знаний у него немного. Интуитивно он делал иногда большие шаги, в которых потом сам же и терялся. Я и не предполагал, что он сумеет покалечить «Спору». Для этого нужно было воздействовать непосредственно на пространство вокруг корабля. Изменить гравитационные постоянные и сдавить корабль. Не думаю, что он хотя бы слышал о том, что такое возможно.

— Ты говоришь о нём, как о живом, — заметил Хаген. — Это правильно.

Он сунул руку себе в грудь и принялся копаться там, как в шкафу, пока не вытащил прозрачный кубик с жидкой малиновой начинкой. — Если ты не имеешь ничего против, я приму наркотик. Это поможет мне настроиться на предстоящий разговор, он будет трудным.

— Зачем вам наркотики? Ваше так называемое «тело», насколько я знаю, ещё и фабрика по производству «химии» мозга. Ты же можешь приготовить любой наркотик непосредственно внутри?

— У нас есть ограничители. Собственная программа не даст мне задействовать энергетику, если выживанию организма будет грозить опасность. А мне понадобятся все мои резервы.

Белый туман пошёл красными сполохами — «Инвалютор» стыковался с «Леденящим» и «Гойей».

Техники с «Гойи» наводили в это время особую стыковочную зону. Настолько разные суда просто не могли стыковаться обычным способом.

Но вот «Леденящий» и «Гойя» сошлись бортами, и «Инвалютор» вдруг потёк, просочился между ними, обволакивая суда по провешенным техниками карбоновым шнурам.

В глазах у Колина зарябило — корабль тёк и изменялся в пространстве, словно весь состоял из тумана.

Прямые нити его «лифтов» ломались и свивались в петли таким причудливым образом, что желудок сам поднимался к горлу.

— Пойдём, зона уже пригодна для движения, — сказал Хаген, шагая прямо в туман.

Лендслеру уже приходилось однажды ступить в пустоту. Он успел подумать, что чувствует что-то сродни.

История сорок седьмая. «Хаген» (окончание)

Дьюп. Стыковочная платформа. Окрестности Джанги

В полной тишине командующие сходились на площадке, подвешенной между кораблями.

Техники с «Гойи» поспешно заканчивали монтаж кресел и защитных экранов. Они ретировались, едва завидев высокую фигуру эрцога.

Локьё появился едва ли не раньше Колина. Он двигался размашисто, зло. Затормозил посреди слепленного из аварийных платформ гулкого зала.

И тут же в начале противоположного коридора возник бывший лендслер.

Хаген шёл чуть сзади. Остатки белого тумана, герметизировавшего технические конструкции, тянулись следом за ним.

Локьё ждал.

Из третьего коридора показался тёмный силуэт комкрыла, генерала Абэлиса.

Десять шагов…

Двадцать…

Комкрыла сообразил поздороваться, но никто не ответил.

Локьё не отрываясь смотрел на Хагена. Колин Макловски стоял рядом с хаттом, но эмоций на его лице не было. Он закрыл себя вместе со звуками и тенями и, кажется, вообще потерял возможность чувствовать и говорить.

Комкрыла пожал плечами и опустился в одно из плавающих кресел.

От пола и стен тянуло холодом. Генералу Абэлису казалось, что он видит, как порастают льдом стяжки странного зала, висящего посреди пустоты. Он озяб и то и дело искал глазами часы.

Время шло. Командующие смотрели друг на друга и молчали.

Абэлис изучил стены, потом пол. Поднял взгляд…

И вдруг Хаген моргнул, словно бы отрываясь от внутреннего диалога с Локьё, и повернул голову.

Нет, у него было абсолютно человеческое лицо, но всё-таки…

Пропаганда в Империи оттачивалась уже сотню лет. Там, в самом её сердце, знали, что хатты могут вернуться. Имперцам с детства внушалась физиологическая непереносимость носителей искусственного интеллекта.

Спина генерала Абэлиса покрылась холодным потом, а волоски на теле поднялись, словно иглы. Он ощутил, что его выворачивает наизнанку и…

Локьё вскинул голову, шагнул вперёд и резко, словно бы оттолкнув своим взглядом комкрыла, вошёл глазами в Хагена, заставляя того обернуться.

Колин шумно выдохнул и опустился в кресло рядом с Абэлисом.

Хаген закрыл глаза и поднял кисти рук, изображая то ли шутливое, то ли настоящее поражение.

Локьё заморгал и провёл рукой по лицу. Тяжело развернулся к сидящим, огляделся, словно бы не понимая, где он.

Подошёл. Оперся ладонью о спинку кресла.

— Садись, — качнул головой Колин, склоняя её по-экзотиански вбок, но предложение озвучивая на стандарте.

— Зачем ты привёз сюда ЭТО? — Локьё сел, связав глазами и без того замедленные движения имперского командующего. — Не говори мне, что ты не знал! Это твоя свинская природа — всегда принимать единоличные решения!

Дьюп чуть прикрыл глаза. Тень ресниц упала на его лицо.

…Тень ресниц

Как мотылька полёт

Над последним огненным оплотом.

Не смотри — и не удержишь плоть.

Только взгляд в огонь

Верней, чем копоть.

Смерть умна.

И у её глазниц

Нет ни век дрожащих

Ни ресниц…

Генералу Абэлису стало вдруг смертельно холодно. Дрожь затрясла тело почти до стука зубов. Он обвёл глазами унылое помещение, ожидая увидеть дыру прямо в вакуум ледяного пространства.

— Вы убьёте его, — сказал Хаген. — Он не готов принять правду такой, какова она есть.

— Ты ещё и говорить умеешь, пособник идиота? — Локьё не повернул головы, продолжая резать глазами лицо Колина.

— Я знал, что делаю, — ответил лендслер медленно и размеренно. — Права на сомнения у меня не было. Пока я летел, то прикидывал и так и этак разницу температур, возможность хоть какого-то воздушного кармана для этого типа крейсеров. Но выходило, что как только начинал гореть кислород — шансов у пилотов не оставалось совсем. И когда министр показал мне гельграмму мозга Анджея, я понял, что сохранение электрической активности может быть только следствием заражения борусами. Мозг — единственный неконтролируемый иммунитетом орган. Кластеры борусов сумели размножиться в нём. В них и была причина его болезни. Иммунитет Анджея пытался убить собственный мозг… Не смотри на меня так, Аний. Я сразу, ещё от Готто, сообщил это доктору, что лечил Анджея на Джанге. Соответствующие противоэпидемические мероприятия уже развёрнуты, и только поэтому ты сумел догадаться в чём дело. А бросить его там… Если я прав, то среди нас и без него слишком много носителей спящих колоний борусов. Одним больше, одним меньше. Так или иначе, но именно борусы снабжали мозг кислородом после гибели тела. Вряд ли они заботились о выживании симбионта, но…

— Они заботились, — перебил Хаген уверенно. — Если колония борусов достаточно большая, она обладает выраженным поведением. Про разум я не стал бы пока говорить, но они понимали, что убив симбионта — тоже погибнут.

Локьё кинул на него косой взгляд:

— А-Потомок группы-колонии Вольфа Брегенхайнера? — усмехнулся он криво.

— Нет, — сказал Хаген. — Его сына, Ликама Брегенхайнера.

— Он ещё и сына себе собрал? Или это вторая генерация?

— Симбиоз линии отца и модифицированной ДНК.

— Не побоялся же ты в Империю лететь, — Локьё устало качнул головой и сел. — Тебя могли там опознать и распылить, не мудрствуя особо.

— Могли, — кивнул Хаген. — Опыт был бы потерян. Но не я сам.

— Ну, так скажи уже, что думают на этот счёт у вас, раз сидишь здесь⁈ — Локьё хмурился, и его злость отдавалась в висках у всех, кто был рядом, острым болезненным звоном.

— У нас полагают, что риск всегда оправдан возможным прогрессом, — парировал хатт.

— О! — Эрцог кивнул на Дьюпа. — Он и это уже решил?

— Нет, — сказал Колин. — Мозг пока на одном из госпитальных кораблей. На меддинге «Приенны», на репринте, как они это называют. Останки, которые здесь со мной, не имеют даже следовых поражений борусами. Мы захороним их на Кьясне или на Аннхелле. Потом договоримся где. А мозг… Я готов передать его Хагену. А он готов рискнуть и принять его для работы. Хаген здесь один, как ты понимаешь. Риск для него сейчас максимальный. Больше, чем был в Империи.

— Он, и эти яйца… — пробормотал Абэлис. Ему было дурно.

Колин положил руку ему на плечо.

— И что мы получим? — Локьё был мрачен и усмирять свои бушующие эмоции не собирался. — Монстра с колонией живых борусов в голове? Перестукиваться с ними будем через череп? А управлять телом? Кто будет им управлять? Они или мы? — Эрцог покосился на комкрыла, дёрнулся встать, но усталость взяла своё, и он остался в кресле.

Все они — и Колин, и Локьё, и хатт выдохлись в этом безмолвном поединке.

— У Хагена есть идеи, как поступить с борусами. Но если ты настаиваешь, мозг можно законсервировать, — нехотя согласился Колин.

— Твоя эйнитка меня тогда живьём съест, — буркнул эрцог, вроде уже без такого внутреннего накала.

Комкрыла судорожно вздохнул. Ему даже дышалось в этой компании с трудом.

— Да, — согласился Колин. — Айяна считает, что надо рискнуть.

— И что? Она согласна потом возиться с ним? Ведь… сколько там процентов уцелело?

— Восемьдесят три.

— Полной надежды это не даёт. Идиота можно получить и с лучшими показателями. Да и стимуляция нейросвязей нужна будет очень серьёзная. Потрудись снять записи воспоминаний всех, с кем он работал в последние годы. Лучше бы детские, в зонах Петрова. Вряд ли ты найдёшь…

— Уже нашёл, — перебил Колин. — На «Персефоне» есть человек, хорошо знавший Агжея в детстве.

— Ну… — протянул Локьё с сомнением. Посмотрел на Хагена. — А ты, значит, готов услышать в свой адрес «хаттская морда»?

— Воды! — Колин метнулся вперёд и успел подхватить генерала Абэлиса, иначе он свалился бы на ледяной пол.

— Воды нет. — Локьё вынул из кармана миниатюрную фляжку. — Только спирт. На! И не вздумай вызвать сюда дежурных! Этого-то… — Он покачал головой, сочувствуя комкрыла. — И его — не стоило брать. У нас с ними, — он кивнул на Хагена, — принципиально разное построение мысленной реальности. Тут можно сойти с ума от одного вида. А вас ещё программируют на инстинктивное отторжение. Свинья ты в оборках.

— Какой есть. Что у тебя со щенками?

Колин усадил комкрыла в кресло и поднёс к его губам фляжку.

— И Лесард. И Эберхард, — Локьё развёл руками. — Совет утвердил кандидатуры обоих наследников. Он как больная собака собирал по Галактике своих щенков. Чуял он, что ли, родную кровь?

— И Эберхарда утвердили? — в голосе Колина особенного удивления не было, скорее усталость.

Комкрыла был выше лендслера, и телосложением его Беспамятные не обидели. Глотнув спирта, он зажмурился и попытался сползти на пол.

— Несмотря на всё, что учудил Имэ. Ты же понимаешь, что против решения твоего капитана сейчас не пойдёт никто. Энергетически его выбор прозрачен. Как и его след на мальчишках. И он наглядно показал всем, сколько весит его жизнь для Содружества. Такие решения утверждаются намертво. Особенно, если они посмертны.

— Они не будут посмертными, — негромко сказал Колин.

Абэлис застонал и открыл глаза. И снова закрыл, встретившись глазами с эрцогом: от того просто фонило раздражением.

Локьё качнул головой:

— Делай что хочешь. Я тебе не судья.

— Но и не помощник?

— Кто тебе это сказал? Чем смогу. У меня есть с ним общая память. И от памяти я не откажусь.

Эрцог, понимая, что его эмоции мешают лендслеру реанимировать генерала Абэлиса, поднялся, тяжело опираясь обеими руками о подлокотники кресла, и зашагал по кругу слепленного из технических «мостков» зала.

Лишь увидев, что комкрыла окончательно пришёл в себя, Локьё вернулся в кресло.

Колин Макловски сдвинул кресла максимально тесно, теперь он сидел рядом с Абэлисом, поддерживая его за плечо.

— И что, Айяна возьмёт его потом в храм? Не побоится? — спросил эрцог, сощурившись.

— Айяна полетит с Хагеном сразу. Она будет присутствовать при операции.

— Какая женщина! — Локьё покачал головой. — Где были глаза моего брата? Ну а ты? Кого ТЫ будешь предавать в этот раз?

Абэлис удивлённо посмотрел на лендслера. Похоже, он потерял нить разговора.

Хаген покачал головой и сжал губы так, словно эмоция пришла к нему раньше осознания смысла, чего в его случае просто не могло быть.

— Предавать? — наигранно удивился Колин. — Кого? Они сами вынудили меня стать командующим объединёнными силами Юга. Империя делегировала мне полномочия. Но где написано, что Юг должен подчиняться Северу?

Локьё посмотрел на лендслера пристально и рассмеялся. Беззвучно, почти без улыбки. Только слёзы потекли по щекам.

Колин с улыбкой пожал плечами. Мол, а ты как хотел? Зачем усложнять, если карты сами легли?

Но эрцог всё никак не мог остановить истерический смех. И слёзы тоже.

Он полез в карман за платком.

— Перестимулировали, значит, — подвёл он итог с таким равнодушным лицом, словно от решения лендслера не зависели ни целостность Содружества, ни жизнь самого эрцога.

Если бы не слёзы…

— А как же?.. — Комкрыла не знал, как сформулировать самый крамольный вопрос этого странного совещания.

— Как я решился на союз с хаттами? — помог ему Колин.

Абэлис сумел только кивнуть, сглатывая ком в горле.

— Это всё Симелин виноват, — хмыкнул Локьё, вытирая глаза. — Он должен был уничтожить архив. Другое дело, что мы тоже искали в архиве, но ничего не нашли.

— И не найдёте, — легко признался лендслер. — Часть этой мозаики была у меня в голове. Я отыскал в архиве всего несколько фактов, подтвердивших мои догадки.

— Значит, войну с людьми начали не хатты? — уточнил эрцог. — Иначе чего бы ты так подскочил?

— Войну начали мы, если понимать это в ваших терминах. — Хаген зажёг над рукой шар, в котором возникли знакомые очертания Земли.

— А в ваших? — поинтересовался Локьё с подчёркнутой иронией.

— Первые искусственные генерации объективно предполагали, что руководить людьми должны мы. Это было разумно. У нас нет эмоций. Мы мыслим логически.

— Человеческая часть Империи не поняла? — подсказал Локьё. — И оскорбилась?

Хаген кивнул.

— Мы желали вам только добра. В нашем его понимании. Рациональное правление, идеальный расчёт и планирование. Война началась как недоразумение. Мы полагали, что она закончится быстро. Мы были объективно умнее и технологичнее вас. Биологические особи превосходили нас в оперировании причинными связями пространства. Это было интересно, и не казалось критичным. Мы не собирались уничтожать популяцию людей, только установить в ней порядок, как мы его тогда понимали. Критичным оказалось то, что биологические особи оказались недоговороспособны.

— Так вы пытались договориться? — удивился Локьё. — Свидетельств об этом нет.

— Они есть в архивах Империи.

Колин коснулся спецбраслета, формируя архив, и Локьё кивнул, принимая файл.

— Кое-что мы привезли. Ты можешь оценить сам смысл предвоенных переговоров, — пояснил лендслер.

— Юг в них не участвовал? — уточнил Локьё.

— Нет, — подтвердил Хаген. — Этот вопрос не был вопросом колоний. Они управлялись самостоятельно. Мы пытались для начала унифицировать только земную управленческую машину. Столкнувшись с резко негативной реакцией, мы долго не отвечали на военную истерию военным путём. То, что Земля будет уничтожена этой войной, наши учёные просчитали сразу. Мы пытались остановить бессмысленное убийство, но нас просто не стали слушать, и нам пришлось защищаться. Тогда мы не сумели понять, почему так вышло. Мы слишком резко оторвались от человеческого понимания мира. Слишком стремительно.

Хаген замолчал.

— И вы уничтожили Землю, потому что не понимали людей? — потрясённо спросил Дайего.

— Мы вместе её уничтожили, — поправил Хаген. — Вы и мы.

— И те, и другие были землянами, Дайего, — подсказал Колин. — Война началась между землянами. А потом, на фоне хаттской истерики, втянулись Южная часть Империи и Содружество. Пропаганда была на высоте: живые машины, стремящиеся уничтожить весь род человеческий. Южане не понимали, что происходит. Не знали, что хатты не хотят воевать. Не знали они и о том, что часть хаттов отступила за изменённые земли. Гадрат. Рваная рана пространственной аномалии. Это и есть место нашей прародины, Дайего. Там когда-то была Земля.

— Так значит Солнечная система — это система Джи-8? — переспросил генерал Абэлис и повернулся к Локьё. — По-вашему — Кога?

Дайего спрашивал эрцога, но ответил Колин.

— Да. Это система Кога. Жизнь в ней уцелела на спутниках газовых гигантов. Эрцоги до сих пор совершают паломничество по этим космическим ледышкам — Ивэри, Токар, Меда… А когда-то — Европа, Ганимед, Ио…

— А название — Земля? Оно куда делось?

— Это обычная бюрократия, Дайего. Видимо, наши предки решили, что странно писать на звёздных картах «Земля, Солнечная система», когда стало так много земель и так много солнц. Появились условные обозначения сначала для внутреннего пользования, а потом они постепенно стали всеобщими. Я проверял, какое-то время на звёздных картах двухтысячелетней давности встречается и так, и этак. Вот это я тоже могу тебе показать. Хатты всегда были землянами. Это часть гамбарской группы учёных, создавших искусственный интеллект. Они создали первый искусственный разум. И пытались создать такое же идеальное управление. А все управленцы, которые были тогда у власти, должны были уйти, сдать свои посты тем, кто лучше сделан руками или природой. Но власть — это то, что люди почти никогда не могут отдать добровольно.

— Но земляне не победили бы хаттов, если бы на помощь не пришли колонии! — тошнота отступила, и генерал Абэлис выпрямился в кресле. — О чём они думали? Нельзя же умирать за власть!

— Можно, Дайего. Стремление к власти — один из базовых инстинктов людей. Он блокирует разум, когда игрушку хотят отнять. Но мы-то здесь даже не знали, за что воюет Империя. Мы пришли и победили. Мы были уверены, что сражаемся за существование людей как вида. Хатты не поняли причин такой страшной человеческой ярости. И отступили. Иначе люди могли превратить в Гадрат всю галактику. Мы-то сражались за выживание.

— А Уходящие? — Генерал Абэлис откашлялся, ощущая, что снова ступает на скользкую почву хаттов и вшитой в него реакции на них. — Это тоже… они?

— Уходящие? — Локьё фыркнул. — Нет, тут всё гораздо проще. Это люди. Они всё знают. Но уверены, что решать и разбираться должны только мы. Иначе весь этот бред повторится. Уходящие шляются, где им приспичит. Кто-то тихо работает среди нас. Это другая ветка эволюции человека. Их нам понять ещё труднее, чем нас — хаттам, но они нас не тронут.

— Значит, инспектор, — генерал Абэлис сглотнул. — Он не?..

— Нет. Он наблюдатель и порядочная зараза, но и только. Я не знаю, каково его истинное лицо.

Локьё посмотрел на Колина, и тот пожал плечами:

— Инспектор на нашей стороне, этого достаточно.

— А вы зачем наблюдаете за нами, Хаген? — пробормотал комкрыла, нашедший в себе силы повернуться к хатту.

— Это интересно, — Хаген изобразил доброжелательную улыбку. — Мы изучаем вас. И развиваем эмоции. Особенно третья генерация. Они более эмоционально продвинуты. Вы не поверите, но многие из нас хотят быть людьми. Улыбаться, плакать. Повисать в изменённом пространстве, чтобы понять его связи.

— Но вы рискуете!

— Знание бесценно.

Генерал Абэлис вздохнул и отвёл глаза. Ему было трудно преодолевать себя рядом с хаттом. Даже внешне заметно было, что генерала временами всё ещё бьёт дрожь.

Но и молчать он больше не мог:

— Хаген, мы очень опасны для вас. Наше поколение воспитано пропагандой. Людям невозможно будет объяснить, что вы на нашей стороне.

Хатт изобразил понимающую улыбку.

— Не старайся его напугать. У хаттов нет чувства опасности, — усмехнулся Колин. — Только любопытство. Думаю, они мечтают смоделировать истника.

— Ну, тут мы и сами мало что понимаем, — криво усмехнулся Локьё. — Я видел, что может сделать один загнанный в угол истник с сорока кораблями имперской эскадры. Но я не понимаю, как он это сделал.

— Ну а я — тем более… — покачал головой комкрыла. — Вам очень повезло, Ха… Ха…ген, что Агжей и Колин оказались готовы разговаривать с вами.

— Это было тщательно просчитанное везение.

— Неужели вы совсем ничего не боитесь?

— Только испытываю нагрузку.

В руках у хатта возникла мензурка, и он выпил из неё малиновую жидкость.

Глаза его на секунду окрасились в алые тона, но интонации не изменились. Если наркотик и подействовал, внешне этого было не определить.

— Инстинкт самосохранения… — пояснил Колин. — Это то, чего нет у хаттов. Только любопытство. Хаген долго наблюдал. И потому он пошёл на контакт со мной.

— Я уже объяснял Колину, что нам теперь немного доступны эмоции, — Хатт растёр мензурку между пальцами, и его кожа впитала порошок. — То, как вёл себя этот человек, ваш капитан, дало нам надежду на понимание. Некоторые из нас апеллировали к тому, что Агжей был глуп и просто не обнаружил в нас сродства с хаттами, но после…

Комкрыла вздрогнул и ощутил, как приторный ком снова разрастается в горле.

— … Но последующие события показали: надеющиеся были правы, — продолжал Хаген. — Даже неинформированный должным образом и малообученный имперец способен уже проявлять разумное поведение выше процента погрешности. И тогда мы задумались о Содружестве, где люди в среднем имеют более высокую составляющую собственно разумного поведения, и где они не подвергались психокодированию и массированной пропаганде. Образ врага и в культуре Содружества, конечно, есть, но искусственно его не генерировали. И тогда мы решили рискнуть. Мы общались с теми, кого вы называете Уходящие. Адам Джастин посоветовал тебя, Колин, как наиболее здравомыслящего из южан. Мы сочли этот выбор разумным. Генетически ты наполовину имперец, наполовину — представитель ареала вариантов Содружества.

— А что означает более высокая составляющая разумного поведения? — спросил комкрыла, борясь с очередным приступом дурноты.

Он, в отличие от Локьё, не был избавлен ни от пропаганды, ни от психокодирования. А ведь даже эрцогу разговор этот давался непросто.

— Когда поведение мотивировано собственно логическим мышлением, а личность способна контролировать базовые инстинкты, — охотно пояснил хатт.

— Пятьдесят на пятьдесят? — предположил генерал Абэлис.

Хатт позволил себе изобразить улыбку.

— От двух до трёх процентов в среднеобразованных слоях населения Империи и до семи с половиной — в Содружестве. Но там и образованность, в среднем, выше.

— Семь процентов? — удивился комкрыла.

— Это много. Погрешность в измерениях может достигать двух процентов. И мы полагали до этого, что разумное поведение в землях Империи вообще носит следовой характер.

— А чем заняты те, кто, по-вашему, НЕ разумно себя ведёт?

— Хомо, как и прочие живые существа, управляются с помощью воспитания и химии своих тел. Это в моём организме сначала происходит осмысление ваших слов, а уже потом я осознанно даю команду выработать медиаторы для моей реакции на них. Обрадоваться, огорчиться… Это так интересно. Вот сейчас я командую себе улыбнуться вам, и улыбаюсь. У вас всё иначе. Например, вы, Дайего, разумно реагируете примерно в двенадцати случаях из ста. Я немного округляю в вашу пользу. Но если бы рядом с вами не сидел сейчас Колин, реакция была бы иной — семь или восемь из ста. Не обижайтесь, это очень большой процент сознательных реакций. Вы великолепно владеете собой и способны эффективно управлять химией собственного тела. Это достойно уважения.

— А он? — генерал Абэлис кивнул в сторону Дьюпа.

— А он проявляет редчайший феномен медиаторного поведения, ещё плохо доказанного для людей. Способность сознательно переключаться с инстинктов на собственно логическое мышление. Этот вариант в Содружестве зафиксирован, но он чрезвычайно редок. Иногда ваш друг ведёт себя как животное, иногда — как хатт. Тем он и интересен мне. Могу даже надеяться, что его я иногда понимаю.

— Меня — нет?

— Слишком суровый коктейль из разума, эмоций и инстинктов. Я не знаю, что возьмёт верх в каждом конкретном случае.

— А как же вы общались в Империи? Ведь вы же сопровождали Колина?

— Там я ставил на инстинкт и низшие эмоции. И поведение людей, таким образом, прекрасно поддавалось просчёту. В случаях, где я не мог знать мотивов, я воздействовал на биологические механизмы. На чувства, например.

— Мне тяжело не бояться вас! — Комкрыла, вздрогнул, и рука лендслера предостерегающе сжала его плечо.

— Я бы тоже боялся вас, если бы умел. Вот сейчас вы явно имеете в виду не меня, а свои понятия о хаттах. И я не знаю, как отвечать вам.

— Хватит разговоров, — оборвал Колин. — Я вижу, что мы поняли друг друга, как сумели. Дорабатывать будем после. Времени у нас около двух суток. Потом эта история дойдёт до имперского министерства. Нам ещё нужно придумать убедительную легенду, что именно мы сейчас наблюдаем? Мираж? Артефакт хаттской эпохи? Нам не следует пока озвучивать кто вы, Хаген, и почему находитесь здесь. Я должен выторговать хотя бы двадцать один день аккреционной зоны для тех южан, что могут находиться сейчас на Севере. Нам нужно приступать к эвакуации с Севера своих. Тех, для кого там находиться опасно. Мерис уже занимается этим вопросом.

— А потом? — спросил Абэлис.

— А потом на Севере узнают, что шпионы не обманули, и мы с тобой продались хаттам. А белые корабли выйдут к границам Юга вместе с нашими кораблями и крейсерами Локьё. И я посмотрю ещё в лицо военного министра. Он-то не хатт, и мне интересно, как выглядит его страх.

Абэлис чуть не застонал от головной боли и осознания, что ему нужно как-то объяснить всё это капитанам крыла, но встал.

Он покачнулся, и Колин, вскочив, поддержал его за плечо.

— Но ведь у нас запланировано на эту встречу ещё триста двенадцать секунд? — удивился Хаген.

— Людям нужно давать время на нечёткость реакций, — улыбнулся лендслер.

— Я запомню этот совет, — кивнул хатт. — После. Сначала мне нужно привести в порядок метаболизм. Я делал всё, чтобы понять вас, химически имитируя ваши эмоции. Это обременительно.

— Угу, — подтвердил Локьё. — Нам всем сейчас не помешает привести в порядок метаболизм. — Он поднялся из кресла. — Вопросы контроля основных развязок мы обсудим чуть позже. Кое-где зоны влияния будут соприкасаться.

— Это не должно стать проблемой, — откликнулся Колин. — Мы привыкли решать такие вопросы за время перемирия.

— Утрясать ты будешь с Дегиром — не со мной, — нахмурился эрцог. — Но я пришлю тебе нейрограммы и воспоминания моих людей о присутствии Агжея на «Леденящем». Не знаю, что он тебе скажет, если останется в результате идиотом, но мои ментокарты ты тоже получишь. Абэ, командующий объединённым Югом.

Прощание прозвучало как выстрел. Но Генерал Абэлис даже не посмотрел на Локьё.

Сейчас ему было плевать, до чего договорились эти двое. Он хотел пройти свои тридцать метров до «Гойи». До понятных ему переборок родного корабля.

Комкрыла ещё не понял, какой теперь может быть война Империи Севера с Империей Юга.

Или — уже не может?

Если настоящие белые корабли выйдут к основным развязкам… То…

Что это будет?

Что?

История сорок восьмая. «Север и Юг»

Ретроспекция. Тайэ. 300 лет от начала колонизации

Снег не начал таять и в конце ледня, хотя этот месяц был последним из добавленных к земному перечню зимних месяцев.

Декабрь, январь, февраль… Потом снежень, вьюжень студень… И ледень — месяц, когда долгожданное солнце-Ладо покрывало тропинки первым скользким ледком, ноздрило сугробы, а ветер гонял над стылыми долинами первые талые запахи.

Весну ждали тяжело. Начальник колонии уже декаду как собирал по вечерам помощников и проводил с ними ревизию лекарств, запчастей и привозных продуктов.

Связь с метрополией становилась всё более проблематичной, корабля с Земли снова не обещали. Нужно было выживать, как придётся.

Далёкая Земля валилась в собственные глобальные проблемы: уровень мирового океана продолжал подниматься, катастрофы пожирали пригодную для жилья сушу. Земле стало не до колоний.

С соседних Домуса и Крайны сообщали о тех же трудностях. На Крайне было чуть легче, на Домусе труднее. А на Тайне ещё и связь с соседями слишком зависела от метеоусловий и движения спутников. Иной месяц даже на помощь позвать не смогли бы.

Как выживать?

Последней каплей стала неравномерность зимних циклов. Не досчитали астрономы, и зима, вместо обещанных семи месяцев, с периодичностью в двадцать лет вдруг сбивалась с календаря и начинала чудить.

Первый такой сбой с земной помощью пережили. Взялись за проверку расчётов и убедились, что у планеты два погодных цикла, определённых особенностями орбиты — короткий и длинный. А в придачу — сорокашестилетние колебания яркости здешнего солнца — Ладо.

В короткий погодный цикл полярная зима длилась семь месяцев, к концу ледня начинало проглядывать Ладо, а в червень наступала шестимесячная весна, завершающаяся месяцем лето-осени, единственным, когда снег сходил с равнин полностью.

Но через двадцать лет такой, относительно ровной погоды, наступал период «солярной петли». В следующие восемь лет солнце уже не появлялось на горизонте в ледень, а иногда даже и в червень, издеваясь над колонистами и природой до самого марта.

Ну а при совпадении длинного цикла с годами «пассивного солнца», весна не приходила совсем.

Эту весну на Тайне ждали. Знали, что потепление придёт. Но ещё год, и планета начнёт «длинную» игру со смертью, которая продлится восемь лет.

И за этот год колонисты должны изобрести что-то невозможное. Потому что Ладо тоже скатывалось в пассивную фазу.

В длинный тёмный цикл морской зверь уходил на недостижимую глубину, мелкое зверьё обгладывало даже бетонные блоки стен Цитадели.

А потом от бескормицы к теплу начинали тянуться гигантские медведеподобные твари — вашуги. Так их назвали геологи по фамилии первого съеденного.

Хитрые и быстрые, не различимые в своих белоснежных шкурах, вашуги в сытые годы не приближались к жилью, их раздражали навязчивые незнакомые запахи. Но в бескормицу длинных циклов…

В первую долгую восьмилетнюю зиму вашуги на раз оттеснили людей и от горных разработок, и от своих охотничьих угодий — ледяных равнин над замёрзшим морем, где к редким отдушинам поднимались подышать плавучие гиганты коэ и агуа.

Охотиться на морского зверя можно было и с воздуха, но забрать добычу удавалось редко. Вашуги поражали не только невероятной прочностью шкуры: они наводили на людей морок.

Ничем не приметный холмик вставал вдруг на дыбы, а обездвиженная и психически оглушённая жертва не могла даже кричать, пока её жрали заживо, смакуя каждый кусок.

Вашуги не боялись ни огня, ни ультра, ни инфразвука. В них сложно было стрелять из катера, так ловко сливались они со снегом.

Потому люди в особенно суровые месяцы фальшивой весны боялись покидать Цитадель иначе как по воздуху. Но опасность всё равно подстерегала их на каждом шагу. И страшнее зверей были технические сбои и выход из строя катеров и дронов. На Тайне было слишком холодно для неадаптированной земной техники.

В самой Цитадели перемерзали датчики слежения на мощных стенах, лопались трубы с таким трудом построенного завода по производству водорода. Тогда ещё не пришло время лёгких мобильных термоядерных реакторов, были только громоздкие, на манер корабельных.

Самой Цитадели не грозило замёрзнуть, но катера, кашляя и ломаясь, работали на водороде или минеральном топливе, которое приходилось добывать в условиях вечной мерзлоты.

Его экономили: добычу полезных ископаемых приходилось вести, учитывая причуды вашугов. По глупости станцию минерального синтеза инженеры ухитрились построить в долине, куда звери приходили выращивать потомство, и где любой, едва заметный холмик, мог оказаться страшным хищником.

— Василь Семёныч! — обычно хмурый и сдержанный электрик Сержан вбежал на склад, размахивая руками. — Күн! Жібиді! Тает! Капель! Василь Семёныч!

Начальник колонии, мощный широкоплечий мужчина, тяжело поднялся и вышел во двор.

Горизонт лизало сполохами Ладо. Неспрогнозированная вспышка.

Защитный экран над Цитаделью отразит опасное излучение и пропустит тепло. А это значит, что весна придёт чуть раньше расчётного. Пробьётся из-под снега трава, придут с зимних стоянок отощавшие харпики. И ещё год колонисты продержатся здесь. Пока их не слизнёт долгая тёмная зима.

Молодёжь высыпала во двор вся. От годовалых ходячков, до пяток закутанных в тёплые шкуры морского зверя, до бледных, вытянувшихся за долгую зиму подростков.

— Можно мы к морю, Василий Семёныч?

К начальнику колонии подбежал Горька, сын инженера-проектировщика Мартынова.

Впрочем, какой уже Горька? Горислав. Вырос-то как… Пятнадцать уже парню, почти взрослый.

— Летите. Только по сторонам смотрите как следует. Хайборы ждут весны не меньше вашего.

— Хайбор на человека не нападает, — мальчишка Сименса, Пауль, говорил степенно, подражая отцу. — А вашуги ещё сны смотрят. Они к большому зверю проснутся, когда лёд пойдёт у побережья.

— Ой, умный стал, — покачал головой подошедший от бойлерной инженер Михась Симменс. — Сторожко иди. А то отведаешь ремня!

Он вытер о тряпицу выпачканные в мазуте руки и взял на ладонь распузыренную солнцем льдинку. Дохнул на неё, глядя, как тает маленький кусочек зимы.

Подростки стали собираться, важничая перед малышнёй. Подвязались с ними и двое взрослых, отдыхавших в пересменку.

Но и наличие взрослых мужиков не уберегло разведчиков. Никто и не понял, как не досмотрели, и Горька отстал.

Отец его тут же собрал поисковую бригаду, подростка нашли, и термокостюм не успел разрядиться, но парень подхватил веснянку.

* * *

На дворе таяло всё больше. В Цитадели появилось свежее мясо, и аппетитные запахи собирали по ночам у её стен голодное зверьё.

Горька лежал в медблоке, прочно зафиксированный ремнями, обколотый лекарствами, и бился в бреду. Ему казалось, что он хайбор — носится по пригоркам за самкой, дурея от нежданного солнца и запаха весны.

Подросток не узнавал даже мать. Рвался из пут, рычал, не брал пищи из рук, вдруг ставших чужими.

И ничего нельзя было сделать, потому что сильные нейролептики кончились, а больше нередкую на Тайне веснянку нельзя было одолеть ничем.

Родители часами сидели у постели, помогали врачу насильно поить пацана, придерживать капельницу с глюкозой. Это поддерживало в Горьке жизнь, но не больше.

На третьи сутки отец сдался и принёс сыну сырого мяса. Его больные веснянкой брали иногда даже из рук.

Горька смотрел недоверчиво, жмурясь вдыхал горячий парной запах, но потом вздрогнул и отвернулся к стене. На медэкране лицо всё равно отображалось, и отец увидел, как из глаз подростка текут слёзы.

Так плакали обессиленные хайборы-доростки, не сумевшие обрести себя в единственную положенную им весну.

Отец Горьки сам находил такого «мальчишку» в распадке на север от Цитадели. Пытался подкормить. Хайбор плакал, как человек, но мяса не брал.

Иван Мартынов сжалился тогда, отрубил от туши харпика самую мягкую заднюю часть и оставил рядом с обессиленным зверем. Ушёл. Вдруг без человека хайбор станет есть пахнущее чужаками мясо?

Когда он вернулся в распадок на следующее утро, не было ни подростка, ни мяса. И инженер так и не узнал: выжил ли молодой хайбор, или следы подчистили за ночь падальщики.

Отец подвинул к кровати сына деревянный табурет и положил на него мясо. И вышел, выключив свет — хайборы видят в темноте не хуже, чем днём.

Вернувшись в жилой блок из двух комнатушек и кухни, Мартынов достал любимую разгрузку и стал подгонять её по размеру, ориентируясь на термокостюм сына.

То, что заработав помрачение рассудка, парень не сорвал термокостюм, было хорошим знаком. Обычно заразившихся находили голыми или в разорванной одежде.

Медики говорили, что при веснянке возможны и временные прояснения сознания, особенно на фоне сильного переохлаждения. Потому Мартынов планировал плотно зашить разгрузку, чтобы Горька не сумел сразу её сорвать, а в карманы положить термопакеты, сушёное мясо и датчики, которые помогут найти термокостюм, если сын его сбросит.

Вдруг холод сделает своё дело, остудит мозги, и болезнь отступит? В Цитадели подростка ждала стопроцентная смерть.

Мать Горьки ничего не спрашивала, но когда Иван закончил шить, принесла миниатюрную камеру-датчик, позволяющую отслеживать её носителя на расстоянии гораздо большем, чем предполагали стандартные детекторы термокостюма.

Она была астрофизиком, и тоже понимала, что надежда Ивана сумасшедшая, но иной просто нет.

Горька сразу почуял неладное, когда отец подошёл к нему с инъектором. (Чтобы одеть подростка, требовалось его усыпить).

Избежать укола Горька не мог: связан он был достаточно крепко, медики отлично знали зверскую силу больных веснянкой.

Пацан застонал от боли, когда игла вошла в перенапряжённые мышцы, но не рычал и смотрел жалобно. Молодые хайборы не нападают на людей, даже если их жизнь под угрозой.

Дождавшись, когда тело сына обмякнет, Иван Мартынов расстегнул удерживающие его ремни, тщательно одел.

В дверь стукнули. Вошёл начальник колонии, и инженер поднялся, закрывая своим телом учинённое им непотребство.

Но Василий Семёнович уставился в стену и сказал ей:

— Симменс летал к морю. Привёз двух агуа, с солнцем они повылазили на лёд… Жирные… Мешки с салом… Я схожу, отрублю плавники и хвост. Хайборам редко перепадает морской зверь, любят они его.

Инженер не ответил — ком зажал горло.

Через час отец отвёз в ледяные предгорья спящего сына. Расстелил на снегу непромокаемую шкуру агуа, положил на неё Горьку, тщательно одетого в самый мощный из имевшихся у колонистов термокостюмов. Рядом Мартынов свалил жир морского зверя и мясо харпика.

Потом он встал на колени, поцеловал Горьку и поднёс к его шее инъектор. Побыстрей разбудить, чтобы не замёрз.

Ночью мать и отец не спали. Но камера показывала только снег.

Утром отец не выдержал и полетел туда, где оставил Горьку.

Кроме вырванной «с мясом» камеры не нашёл ничего. Но и шкуры, оружия тоже не было.

Тело мальчика могли сожрать падальщики, вроде дьюпов, могли они сжевать и шкуру, и даже костюм. Но зашитый в разгрузку тесак им было всё же не одолеть.

Значит, Горька не погиб, а ушёл сам. Но куда?

* * *

Кончилась весна, пролетело бешеным хайбором лето, прошло четыре зимних месяца.

Тёмной полярной ночью, когда никто уже никого не ждал, к воротам Цитадели подошёл человек в накинутой поверх давно разрядившегося термокостюма шкуре. Рядом с ним, то и дело отставая на пару шагов, взрыкивая и дёргая в раздражении хвостом, трусил молодой хайбор.

Человек протянул руку к сигнальному устройству на воротах Цитадели, и хайбор, зарычав, попятился.

Но человек не обернулся на предостерегающий рёв зверя — он решительно надавил на кнопку.

Эберхард. Провинция Суэ

Эберхард уже несколько раз выпрашивался на «Леденящий».

Линнервальд обладал воистину ледяным терпением, но в конце концов не сдержался: вызвал мальчишку, накричал на него.

— Чего ты от меня добиваешься⁈ Локьё нас не примет. Он не будет с тобой говорить!

Регент пытался растолковать воспитаннику, что именно думает о семействе Имэ эрцог Локьё, но Эберхард аргументов не слушал.

Он упёрся глазами в пол и пробовал просверлить таким манером старинный камень родового поместья.

Переждав вспышку гнева регента, он поднял упрямые глаза:

— Тогда отпусти меня одного.

— Ты хочешь, чтобы по тебе открыли стрельбу? — удивился Линнервальд.

— Пусть так, — кивнул парень.

— Белые Амо! Свихнулся?

— Может быть, — легко согласился Эберхард. — Но я знаю, что должен туда лететь.

— Знаешь⁈ — Линнервальд сжал пальцы в кулак. Ему хотелось влепить племяннику пощёчину. Будь они хоть чуть-чуть ближе друг другу… Вот же ташип! Псих! Сумасшедший! — Я запру тебя и приставлю психотехника!

— Это меня не удержит, — покачал головой Эберхард. — Зачем жертвы? Лучше отвези сам. Если Локьё нас не примет, я обещаю — буду вести себя так, как ты скажешь.

— Поклянись!

— Небом и звёздами, пока дыхание паутины порождает наш мир.

Линнервальд с шумом выдохнул и указал на дверь:

— Тогда собирайся!

Локьё. Открытый космос. «Леденящий»

Локьё слишком устал после встречи с Хагеном, чтобы сообразить, кто именно просит визита.

Он что-то буркнул дежурному, уловив в запросе «регент», и только увидев рядом с Линнервальдом мальчишку, выругался вслух.

— Это что? — спросил он грубо. — Зоопарк сгорел, и ты притащил уцелевшего ташипа?

Эберхард не обиделся. Он шагнул вперёд и бесстрашно встретился глазами с эрцогом дома Сапфира.

— Я знаю, что у тебя есть воспитанники, — сказал он тихо. — Капитан хотел, чтобы я стал настоящим эрцогом. Мне больше негде этому научиться. Если ты позволишь мне остаться на «Леденящем», я постараюсь быть благодарным.

Эберхард не пояснил, что за «капитан», но Локьё понял.

Он посмотрел на Линнервальда, потом на мальчишку, всё ещё бледного, но к родовым цветам Аметиста это даже шло. Покачал головой.

Линнервальд демонстративно развёл руками. Мол, так уж вышло.

Локьё закрыл глаза и вызвал в сознании мантру, чтобы не сказать лишнего.

В конце концов…

— Иди в седьмую кают-компанию, — сказал он Эберхарду. — Дежурный тебя проводит. Там перед обедом тусуется вся эта банда. Если сумеешь найти с ними общий язык — тогда и поговорим.

«Банду» племянников Локьё и воспитанников из других домов Содружества, которых эрцог взялся обучать на «Леденящем», возглавлял Лес. Если он примет Эберхарда…

Наследник кивнул и вышел в сопровождении дежурного офицера.

Локьё демонстративно включил экран, вывел на него помещение кают-компании, где мальчишки чесали перед ужином языки, и уселся в кресло, попросив принести напитки.

Линнервальд молча сел рядом. Он не собирался надоедать эрцогу с разговорами, и Локьё закрыл руками лицо, вслушиваясь в мироздание.

Эберхард. Открытый космос. «Леденящий»

Эберхард быстро шёл по белому коридору. Провожатые были ему не нужны, он сам ощущал, куда нужно прийти.

Дежурный топал чуть сзади, привычный к самодурству аристократии. Когда Эберхард остановился возле одной из кают с серебристой табличкой «Кают-компания», дежурный коснулся мембраны, открывая проход, и быстренько удалился.

Оставшись в одиночестве, Эберхард замешкался на пороге. Только сейчас ему стало немного страшно: а вдруг не примут?

Он понимал лишь то, что должен сюда прийти.

Но вот он пришёл. А что дальше?

Воля, ведущая его на «Леденящий», ослабла. Миссия казалась выполненной, но…

— Это что за чучело? — провозгласил весёлый смуглый парень в цветах Сапфира. — Никак отродье предателей!

— Вот так номер!

— Сам пришёл! Ату его!

Подростки и юноши, в каюте их было шестнадцать, зашевелились, бросая немудрёные развлечения — рисунки, настолки.

Большинство воспитанников было одето в цвета Сапфира, но Эберхард заметил и Опал, и Оникс, и даже родной Аметист.

Он никого не знал лично, только по голо и дэпам, но его-то узнали сразу.

— Ты сбрендил, сюда тащиться?

— Уважаемый наследник дерьма, может тебе не сюда, а в клозет?

— Это что, мы теперь будем всё время нюхать предателя?

— Ты чего припёрся? Тебя сюда кто-то звал?

— Вот же уё…ще!

Эберхард сжал зубы. Отвечать было нельзя: зацепятся так, что потом не отвяжешься. Но и не отвечать было трудно.

Тем более что тощий вертлявый грантс с колечком-серёжкой в ухе демонстративно достал и взвесил в руке кинжал.

Вооружён он был здесь один, другим ещё не доверяли такое. А вот грантсам можно носить родовые клинки чуть ли не с самого рождения.

Эберхард молча показал пустые руки. «Кинешься на безоружного?»

Грантс хмыкнул и воткнул кинжал в столик для напитков, загнав его в пластик на треть. Двинул плечами, сбрасывая на пол длинный модный пиджак.

Мол, ладно, я тебе и так морду набью. Ну и пусть нам ментальное насилие запретили. Без него тоже можно. Да ещё как весело!

Парни заулюлюкали, предвкушая, как предатель трусливым зайцем вылетит сейчас из каюты. Ну, или кровью умоется, если не струсит.

Интерес к поединку был нешуточный — столы отогнали пинками, окружили грантса и Эберхарда кольцом.

Теперь Эберхарду было некуда отступать, даже если бы он захотел. Ситуацию он понял правильно — ментальная атака была здесь табу. Но ему-то никто не запрещал защищаться. И уж с одним кретином он попробует справиться.

Некоторые парни сообразили это и поутихли, но на грантса ментальная угроза не произвела никакого впечатления.

Не из слабаков, видимо, был. Да и защищаться от чужого воздействия воспитанникам не запрещали. А нападать можно вот так, кулаками.

— Ну чё, Имэ? Посмотрим, какая у тебя кровь? — спросил он весело.

— Говорят, кровь предателей кислая? — захихикали в толпе.

— Ты попробуешь крови, Рао?

Грантс облизнулся, показав острые зубы.

Кретин. С него станется и попробовать. Ну и пусть хоть сожрут!

Эберхард сконцентрировался на дыхании. Отступать ему было некуда. Он устал подскакивать по ночам, увидев во сне белые коридоры «Леденящего».

— Врежь ему, Рао!

Эберхарду захотелось попятиться, и он шагнул вперёд.

— Ещё поглядим, кто кого! — Он заставил себя улыбнуться.

Рао развёл руки в обманном жесте и вдруг замер. Уставился Эберхарду за спину.

Это мог быть развод, и оборачиваться не стоило, но чутьё подсказало, что за спиной и впрямь кто-то есть.

История сорок восьмая. «Север и Юг» (окончание)

Эберхард. Открытый космос. «Леденящий»

Эберхард повернул голову и увидел, что мембрана дверей медленно раздвигается.

— Я не понял, что тут за свадьба такая? Собачья? — в кают-компанию вошёл, держа в руках здоровенный коктейльный стакан, худой темноволосый парень.

Свора племянников неохотно подалась в стороны, пропуская его. Даже грантс сделал полшага назад.

Только Эберхард остался стоять посреди каюты.

— Ты кто? — пришелец бесцеремонно разглядывал незваного гостя.

Одет он был в цвета Сапфира, но совсем не по этикету. Никакой вычурности — рубашка и брюки. И медицинский коктейль, пахнущий анисом и мятой.

Эберхард знал этот запах, его самого этим коктейлем пичкали. Пришелец тоже перенёс психомашину? Или чего похуже?

Он пригляделся и узнал новоиспечённого наследника дома Сиби, Лесарда, прямого потомка погибшего брата эрцога.

Парня недавно нашли едва не на улице. Долго лечили. А потом Локьё очень демонстративно усыновил неожиданного наследника. Все дэпы это показывали.

Лесарду должно было сорвать крышу от такой удачи, ведь ещё недавно он был никем и совсем нищим. Но смотрел пацан не высокомерно.

Расслабленный, спокойный, без претензий и амбиций — сетка причинности даже не дрогнула вокруг него. Лесард не хотел от реальности ничего — ни власти, ни славы.

У него были глубокие сине-серые глаза. Он был камнем памяти и больше ничем. Остальное оставляло его равнодушным.

Но как?

Эберхард даже головой покачал, поражённый увиденным.

Лесард тоже разглядывал его.

— Ну и как там оранжерея на «Персефоне»? — спросил он вдруг и заулыбался.

И Эберхард зажмурился, уловив среди синих сполохов в его ауре знакомые тона Аметиста. Не такие, как у его Дома. Мягче. Это же… Да!

Он понял — Лесард тоже знал капитана Пайела! На нём был его след!

— Процветает, — сказал он осторожно. — Особенно орешник.

— Келли? — спросил Лесард непонятное никому.

Эберхард покачал головой.

— Нет, Дерен.

— Да ты что? — простецки захлопал глазами Лесард. — Я думал, Дерена вообще никто не может из себя вывести!

— Я талантливый, — неуверенно улыбнулся Эберхард.

Остальные воспитанники смотрели на них растерянно. Они не смогли считать с лиц, о чём говорят эти двое. Тема была им незнакома, эмоции — тоже.

— Значит, ты — тот самый Имэ? — спросил Лесард. — Которого у алайцев упёрли?

Эберхард кивнул.

— Отродье предателя! — выкрикнул один из племянников.

Лесард обернулся к нему:

— Да? — спросил он, изобразив удивление. — Ты полагаешь, что на его месте сумел бы связать дядю и сдать патрулю? Или кто там должен найти управу на без пяти минут регента? Ну? Версии?

Племянники переглядывались и молчали.

— Какие же вы крутые, — фыркнул Лесард. — Особенно те, кто крови ни разу не видел.

Грантс поднял с пола пиджак.

— Ну, я-то видел, — оскалился он.

Но не похоже было, что грантс спорит с Лесардом, скорее наоборот.

— Во-во, — кивнул новоявленный наследник дома Сапфира. — Рао, ты офигел тут кровищи налить? Хотел, чтобы они тут всё заблевали?

Грантс, они взрывные, но отходчивые, расхохотался и выдернул из столешницы кинжал.

— Может, пошли в спортзал, ножики покидаем? — предложил он. — Надо же нам куда-то его определить? Хоть посмотрим, чего умеет.

Эберхард непонимающе покосился на Лесарда.

— Рао предлагает посоревноваться в метании ножей, раз уж подраться не вышло, — пояснил тот. — Думаю, он вспомнил твою биографию и больше не сомневается, что боль ты терпеть умеешь, и с волей тоже нормально.

— Но я метательного ножа даже в руках не держал, — признался Эберхард. — Давай лучше просто так подерёмся?

Он посмотрел на Рао.

Рядом с новоявленным наследником дома Сапфира Эберхард ощутил, что страх его совершенно ушёл. Что это и была та, предсказанная ему сном встреча.

Теперь всё пойдёт как надо. Он нашёл, что искал. Всё. Линии сошлись. Подумаешь, драка. Даже если что-то сломают — то зарастёт.

— Потом подерёшься, — отрезал Лесард, внимательно наблюдавший за ним. — Сначала я тебя научу. Это нечестно, когда один умеет, а другой нет. Ну, или если всем сильно охота — могу я за него? Ты как, Рао?

Грантс разочарованно свистнул.

— Вот вечно ты со своей спецоновской самообороной всё портишь. Как с тобой драться? — он развёл руками, мол, пробовали уже, и что?

— Ну, как тот раз, — фыркнул Лес. — Полежишь в захвате, пока не упокоишься. Покажем новичку пару приёмов?

Он хлопнул Эберхарда по плечу.

Тот вздрогнул от непривычного жеста. Они и так стояли слишком близко.

Это мимо этикета. Но… Плохо ли это? На «Персефоне» его тоже все хватали и ничего, не умер.

— Я подожду, — сказал Рао и ловко спрятал кинжал.

— Это правильно, — кивнул Лесард. — Он тебе сам потом настучит. — И обернулся к Эберхарду: — Я тебя и нож научу кидать. Только пошли сначала пожрём, а?

Он тряхнул стаканом, показывая, что пора пить лекарство. Коктейль выплеснулся и потёк по его руке. Густая красноватая жидкость.

Рао подошёл и тоже хлопнул Эберхарда по плечу, чуя его скованность от слишком близких контактов. Этому только бы спровоцировать.

Воспитанники, шушукаясь, толпой повалили в двери, и кто-то ловкий успел отвесить «предателю» подзатыльник.

Локьё. Открытый космос. «Леденящий»

Локьё и Линнервальд молча смотрели на экран.

— На нём — его след, — пробормотал регент извиняющимся тоном. — Ну что я мог сделать? Я держал его, сколько сумел. Знаю, что ты не выносишь семейство Имэ…

— Оставишь? — перебил эрцог Локьё.

Какие уж тут извинения, раз банда наследников всех мастей стерпела предателя?

Пора бы и самому притерпеться. Всё-таки капитан выбрал именно этого щенка. Вряд ли он не знал, что на корабле у него есть второй наследник.

Хаго из тех, кто знает не умом, но телом, поступками. Таким же был сын самого Локьё. Он решил телом и шагнул в неизбежность.

Адам сказал, что Уходящие, те, кто возвращается, просто не хотят, чтобы их узнали. Но всё-таки наблюдают за людьми.

Человечество — страшный бешеный зверь. Они смотрят и не находят в нём человеческого.

Но они верят, наблюдают и ждут. И сын, может быть, тоже видит сейчас отца…

— С радостью! — выдохнул Линнервальд. — И передам тебе все возможные полномочия, хочешь — ешь! Вот же упёртый! Одно слово — Имэ!

Локьё кивнул и коснулся ладонью коммуникатора в центре стола, вызывая начальника охраны:

— Отпусти Дерена, — приказал он. — Пусть летит к своим.

Между бровями Линнервальда на миг возникла острая стрелка, но он промолчал.

— Пусть будет, как он решил, — ответил Локьё на не заданный регентом вопрос. — Мальчишки будут расти вместе, как когда-то мы с Эрзо. Может, так будет лучше для наших Домов.

Бренан Верен. Открытый космос. «Персефона»

Нет лучше способа поднять на ноги бойца, чем утопить его в сексуальных фантазиях. Именно поэтому в госпитальном отсеке «Персефоны» смотрели по ночам порнуху.

Очень помогало от лихорадки, особенно если учесть, что при интоксикации, вызываемой fessos morike, мерзким паразитом, распространённым на планетах пояса Дождей, с гормонов бойцов временно снимали. И порнуха шла куда как приятнее.

Сержанту Бренану Верену неловко было признаваться товарищам по палубе, что он не любитель простых человеческих радостей. От того, что вытворяло с ним собственное тело, сержант заливался невидимой в темноте горячей краской, силился прикинуться спящим, но тело и тут подводило, и веки приподнимались сами.

Ох уж этот Юг…

Служба на Севере была совсем другой, размеренной, тусклой, лишённой нерва. Но потому — именно службой, обычной, как и любая другая.

Брену нужно было жениться ещё на Фрейе, но он дотянул до двадцати восьми, двигаясь по ступеням учебных заведений.

Родители одобряли, они надеялись, что сын хочет вернее обеспечить своё будущее. А он боялся. Боялся женщин, боялся жизни.

Армия неожиданно устроила его полностью, дав чёткий понятный уклад. В академию пилотов Брен, конечно, не поступил. Куда ему было угнаться за братом? Здоровье, однако, позволяло, и в десант взяли.

Брен прошёл двухгодичные курсы, немного пообтёрся на размеренном Севере. Работа не очень отличалась от полицейской. При его исполнительности и аккуратности уже начали вырисовываться перспективы.

Но парень сам напросился на Юг.

Если бы он знал, как встретит его этот Юг, он бы… А что — он бы? Отказался от возможности разыскать хотя бы могилу брата?

Брен был создан для жёсткого полицейского распорядка и не создан для войны. Повезло только в том, что прибыл на Юг в перемирие. Его подташнивало от рассказов здешних десантников о резне в городах.

Утром зашёл медик и осматривал как-то уж больно придирчиво. А потом велел забирать форменную одежду и идти в капитанскую.

С капитаном тоже не повезло. Он был мучительно, болезненно похож на брата: в мимике, голосе, движениях тела. И так же болезненно резок и невыносим даже в малых дозах.

Брен знал, однако, что капитан в очередной раз отсутствует, а судном командует зампотех — простой и понятный мужик. И поход в капитанскую представлялся ему делом простым и даже приятным. Служба шла без особенных порицаний, так что, может, и наградят чем.

Сержант переоделся, пригладил уставно короткие волосы, хотя здесь и не придирались к таким мелочам, поднялся на верхнюю палубу.

В капитанскую дежурный пропустил его сразу, и Брен с порога попал как кур в ощип. Потому что ждал его не Келли, а лендслер наземной армии Юга, генерал Макловски: огромный, бритый, плечистый мужик с пронзительными чёрными глазами. Человек ещё более дискомфортный в общении, чем капитан Пайел.

Брен часто видел командующего в эйнитском храме и несколько раз здесь, на «Персефоне».

Вообще на Юге всё было неправильно. Как может лендсгенерал спецона поддерживать приятельские отношения с одним из своих капитанов? Да ещё и не скрывая этого совершенно?

На нижней палубе рассказывали, что странная дружба тянулась за капитаном Пайелом ещё с Северного крыла, где они с лендслером якобы вместе служили.

Но как такое вообще могло быть? Командующему — лет сто пятьдесят, а капитану едва ли исполнилось тридцать.

Генерал Макловски оборачивается, и мысли Бренана разбегаются. Слишком внимательный взгляд. В животе холодеет, и начинают дрожать колени.

— Садись!

А сам стоит.

Брен колеблется, не зная, ослушаться ему устава или командующего.

Тот чуть сдвигает брови, и колени решают за бойца — он едва доползает до кресла.

Входят капитан Келли, лейтенант Дерен и… Бренан подскакивает, сам не понимая, как у него это выходит… Командующий крылом генерал Дайего Абэлис!

Понятно, что сержанта никто не замечает: генералы обмениваются протокольными фразами, говорят о чём-то. Брен не очень-то разбирает — в ушах наяривает на барабанах кровь.

— Агжей начинал не на крейсере, а на эмке. Здесь далеко не все, кто служил с ним на Аннхелле, — говорит генерал Абэлис.

— Келли, подготовь документы по личному составу, — бросает лендслер.

— Да чё их готовить, — отзывается зампотех. — Сам всех это… знаю.

Он как всегда косноязычен, и обилие генералов тем более не идёт на пользу его красноречию.

— Тогда тащи всех, кто служил с ним на эмке. Не сюда, в общий зал.

Келли уходит.

Ему в спину летит:

— А замполича — сюда!

Двери снова расползаются, но это не замполич «Персефоны», а генерал спецона Мерис. Скоро в капитанской будет по генералу на каждый квадратный метр.

— Ты северное досье на него привёз? — спрашивает лендслер.

— Может, тебе привезти ещё и капитана, под которым он начинал на Севере? В криокапсуле? — огрызается генерал. — Прислали мне кое-что, но сильно не радуйся.

— Что-то из северной службы я помню сам, — задумчиво говорит лендслер.

Знаков различия он не носит, но Бренан знает — лендслер командует теперь объединённой армией Империи Юга и Содружества.

— Вот и будет у Агжея память про Север, как в песне — «на тебе сошёлся клином белый свет», — кривится генерал Мерис. — Но я послал купить парнишку-стрелка. Он сидел с ним в паре, а сейчас служит на локальных линиях. Там всего два прокола до внешних границ. Если запрос обгонит сообщение о твоей беспредельщине на Юге, мы успеем его выкупить, и будет у «капитана Верена» хоть какая-то биография.

«Святая Дева, о чём они говорят? Кто такой капитан Верен? Почему 'Агжей»?

Командующий вдруг оборачивается и внимательно смотрит в лицо Бренану:

— Настоящее имя капитана Пайела — Верен. Капитан Агжей Верен. Марш в общий зал!

Абэлис. Открытый космос. «Персефона» — «Гойя»

— Это тот самый «брат»? — удивляется генерал Абэлис вслед закрывающейся двери. — На вид — мясо мясом.

— А мы его берём не на место капитана, — Колин Макловски вызывает на экран личные дела команды ЭМ-17, разархивированные Гарманом. — Нужно будет — пойдёт и на генетически подходящее мясо. Анджей не хотел оставлять брата на Юге. Чуял.

Глаза командующего сужаются на миг, но миг этот почти неуловим.

Генерал Абэлис ёжится и ищет взглядом часы. И опять не находит.

— Ты о чём? — бросает он, хмурясь.

— Есть интересная методика…

— И у нас есть, — кивает Абэлис. — Только попроще. Когда кто-то из ценных членов общины теряет осознание себя в результате системных занятий медитативными практиками, его растягивают голым на земле, и на его теле убивают того, к кому он был привязан. Убивают медленно, чтобы блуждающий, имел возможность очнуться. Иногда это кончается смертью обоих, если так и не удаётся разбудить одного и умирает от пыток другой.

— На Гране есть похожий обряд, — Колин поднимается, собирая сделанные распечатки. — И на Тайэ. Пойдём в общий зал, поможешь мне. И заменишь меня в переговорах с Дегиром. Мне ещё нужно встретиться сегодня с Хагеном.

— Ты делал? — спрашивает Абэлис, пытаясь поймать взгляд глубоких чёрных глаз.

Колин не отвечает, но генералу уже не очень-то и нужны формальные подтверждения. Вот если бы найти хоть какой-нибудь циферблат…

На следующее утро генерал Абэлис едва успевает поговорить по сети с Дегиром, как начинается война между Севером Империи и объединённым Югом.

Она объявляется как бы промежду прочим, вместе с очередными санкциями в адрес Э-лая и претензиями по юго-западным границам.

Депы забиты брызжущими слюной политиками, но голо генерал не включает, только звук:

— Север — это север, а юг — это юг! Мы говорим на одном языке, но не понимаем друг друга! За нами стоят разные культуры, разные миры людей. Мы просто используем одинаковые слова для разных реалий! — орёт динамик.

Его истерический вой успокаивает. Уже понятно, что воевать северяне осмелятся разве что в дэпах. На развязках висят жуткие белые яйца, а там очень хорошо помнят хаттов.

Колонии больше не будут спасать генетически правильный Север. А сам Север может только объявить войну хаттам, но не воевать с ними.

Генерал Абэлис вспоминает, что не завтракал. Да и гостей не мешает позвать на утренний чай.

Но, может, командующий отдыхает? Он прилетел на «Гойю» едва ли час назад.

Однако нечистого всуе не поминают. Командующий входит без стука, и генерал невольно встаёт ему навстречу.

Он чувствует напряжение, злость и покой, идущие от Колина. Всё разом.

— Остаёшься на хозяйстве, — приказывает он и прикручивает стенающий о справедливости динамик. — Я лечу с Хагеном на Землю. Возьму пока только Бренана Верена. Всё-таки братья.

Слово «Земля» звучит в его устах так же буднично и немного нелепо, как и «война» в устах гражданских политиков Севера.

Как-то незаметно пришла и ушла война, как-то некстати нашли потерянную Землю. И всё это скупо и как бы промежду прочим.

— А как же всё-таки потеряли?.. — начинает генерал и понимает, что не в состоянии сформулировать вопрос точнее. — Я понять не могу… Ты же говорил, что карты сохранились?

— Ошибка реестра, — бросает, как что-то ненужное, Колин. С таким выражением снимают и кладут на стол перчатки. — От начала колонизации центром сетки координат была материнская планета, что было страшно неудобно для широкой навигации. Реформа была неизбежна, и мы считаем теперь от центра Галактики. Земля, как и многие планеты, сменила тогда расчётные координаты, номера в реестре и на картах. И «потерять» её было просто делом техники, учитывая хаттскую проблему. Она всегда находилась под самым нашим носом. Тут рукой подать. Это было настолько очевидно, что никто и не догадался. — Командующий неожиданно улыбается и лицо его светлеет. — Потерянное всегда нужно искать на самом видном месте. Прощай!

— Про… — начинает генерал Абэлис и задумывается вдруг над самым обычным словом. — Прощай — это просьба о прощении?

— Ну, да, — кивает командующий. — Никогда не вредно просить прощения, даже если пока не за что. Но я вернусь, ты меня знаешь. И… не ищи часы. «Твоё время само узнает тебя».

История сорок девятая. «Блеф»

Бренан. Открытый космос. «Инвалютор»

Под ногами клубился белый туман, и палубы под ним не просматривалось.

Сержант Бренан Верен замер, цепляясь за поручни десантного люка. Сзади было надёжное шлюпочное нутро, а впереди? Что это?

Командующий шагнул прямо в неверную белизну, и ноги его сразу пропали по колени. Стоял он или висел?

Бренан сделал усилие — сглотнуть, но добился лишь боли в сухом горле.

— Идём! — командующий нетерпеливо обернулся, нахмурился, протянул руку.

Бренан силился кивнуть, но подбородок дрожал и не подчинялся.

Пока они летели к белым яйцам, болтающимся в пространстве, это путешествие казалось даже забавным. Но теперь нужно было шагнуть вниз, в туман, из которого только и состояло «яйцо»!

Десантника словно примагнитило к обшивке — пальцы не разжимались, ноги не слушались.

Командующий без церемоний ухватил парня за плечо и сдёрнул вниз.

Бренан оступился было, но туман подхватил, отвердевая в опору там, где её искало тело. Однако идти сержант всё равно не мог. Неверная клубящаяся гадость металась в такт мыслям, выскальзывала из-под ног. Если бы не рука, всё ещё сжимающая предплечье, он бы… Он бы — что?

Холодный пот. Теснение в груди. Боль.

Туман принимает оседающее тело, и оно повисает, так и не упав до конца.

Бренан задыхается. Тело боится дышать. Грудные мышцы каменеют. Только сердце ещё борется. Но страх дыхания не даёт расправить лёгкие, а кислород уже на исходе.

Сердце дёргается из последних сил, словно оно лежит вовне обездвиженного, сдавшегося тела. Но вдохнуть нельзя, невозможно. Кажется, что вдох — это смерть.

Руки командующего трясут Брена, нажимают на грудь, с болью вталкивая сердце обратно. Сержант давится воздухом, кашляет, снова давится. По лицу бегут неожиданно горячие слёзы.

Влажными зрачками туман видится иным, более тонким, проникающим в тело не только с воздухом, но и через поры, слизистые, склеры глаз.

Чтобы не видеть хищно клубящегося вокруг тумана, Брен зажмуривается.

— Ну-ка, отставить с ума сходить! Распустились! Не умеете ориентироваться в боевой обстановке!

Туман сам выталкивает вдруг тело сержанта в вертикальное положение.

Бренан промаргивается было, но снова зажмуривается. Взгляд командующего необыкновенно тяжёл и страшен.

Десантник почти получил пощёчину, он ждёт, что удар последует и в реале. Капрал бы уже врезал. Тут, на Юге, никто особо не церемонится.

Но командующий всего лишь берёт за запястье и начинает считать пульс.

— Соберись, — говорит он негромко. — Двигайся так, как привык. Не думай о движении, просто иди.

Проклятый туман держит, как только Бренан перестаёт его замечать. Но стоит сосредоточиться на том, куда ставить ноги, и сержант начинает проваливаться.

«Не думать! Не думать!»

Бренан Верен спотыкаясь бредёт за командующим туда, где более яркое пятно отсвечивает в белизне. Узкое и мерцающее. Человеческая фигура?

— Нужно уложить его в капсулу. Сращения слоёв корабля он не перенесёт, — голос тоже доносится из узкой полосы света.

— Убери яркость, глаза режет, — хмурится командующий.

Сияние меркнет, и из тумана появляется бледный человек среднего возраста, тонкокостный и светловолосый.

— Сейчас уложим, — командующий оборачивается к Бренану. — Ложись, где стоишь!

Колени услужливо подгибаются. Туман обволакивает тело и держит на весу. Страшно.

— Глаза закрой, — командует генерал.

Бренан вроде бы доверяет ему, но приказ выполнить не может. Веки не слушаются. Сердце начинает работать с паузами — то замирает, то стучит быстро-быстро.

— Подтяни колени к груди!

Сержант подтягивает колени и обнимает их руками. Так легче. Засыпать. И умирать тоже.

Только глаза упрямо следят за худощавым хозяином космического яйца. Это даже уже не страх. Это бессилие, с которым смотрит на змею загнанная насмерть лягушка.

Командующий нависает над Бреном, и его ладонь закрывает лицо.

— Зачем он тебе? — голос генерала повисает в беспространственной пустоте.

— Нужно записать шумы: как стучит сердце, как течёт кровь. Всё-таки это близкородственный экземпляр. Нам понадобятся эти звуки при выращивании зародыша. А ещё потребуется голос. Мне нужно несколько часов записи его голоса.

Это последнее, что слышит Бренан. Мир смыкается, словно створка гигантской раковины.

И в тот же миг размыкается снова.

Бренан. Земля

Он лежит посреди леса в прозрачной медкапсуле. Видно перистые листья пальм, птица перепархивает и исчезает в зарослях.

Капсула не очень похожа на родные корабельные, но всё-таки можно понять, что это медицинское приспособление для наблюдения за пациентом.

Она полностью прозрачна, даже подходящие к ней провода и трубки. Руки и ноги фиксируют почти невидимые силиконовые ленты, но фиксация символическая. Бренан легко освобождается.

Он садится, ощупывая неверные, оплывающие края капсулы.

Его немного тошнит, наверное, кололи транквилизаторы. Но состояние привычное, вроде того, что бывает сразу же после боя. Реальность ещё лишена половины красок, но так даже лучше. Не так остро царапает незнакомое.

Вокруг капсулы — стеклоподобная или силовая стена. Она прозрачна, её можно коснуться без неприятных последствий.

На мгновения проявляются отпечатки рук, но тут же растворяются в «стекле».

А за стенками капсулы, похоже, не голо — а настоящий лес. Слишком естественная картинка для голоизображения.

Что-то выискивает в траве серенькая птичка, мошка ударяется налету о невидимую преграду. Мошка бьётся беззвучно, но посвистывание птицы слышно.

Ощупав раздвигающееся под ладонями пространство капсулы, сержант начинает разглядывать себя. На нем белое нетканое белье — комфортное, но очень тонкое и слегка просвечивающее. Лучше бы все-таки найти более подходящую одежду.

Он озирается — должна же здесь быть дверь?

И в этот момент в окружающем его пузыре появляются завихрения, пузырь растягивается, видны его растущие контуры… и… в нем возникает человек.

Пожилой, незагорелый, беловолосый. В руках у человека белый контейнер, объёмный, но, видимо, не тяжёлый.

— Доброго утра? — спрашивает он.

Сержант молчит. Он просто не знает, что делать. У него нет разрешения на посторонние контакты. И приказа действовать он тоже не получал.

Беловолосый терпеливо улыбается, достаёт из контейнера форму Бренана, а главное, его спецбраслет.

— Вы можете войти в архив своей личной сети и посмотреть сообщение, которое оставил вам командующий объединёнными силами Юга лендсгенерал Макловски. Я — доктор Арам, мы будем с вами работать.

Бренан начинает одеваться, и беловолосый Арам исчезает, видимо, из вежливости.

Потом сержант активирует браслет и выслушивает скупые наставления генерала.

Командующий даже на голозаписи не становится менее пугающим, но совесть Бренану он успокаивает, напоминая, что сержант тут для того, чтобы делать то, что ему прикажут.

Он на Земле. Ему приказано по мере возможностей сотрудничать с доктором Арамом. Не подчиняться — сотрудничать: работать головой и рассчитывать на собственные силы.

Бренан автоматически отвечает «слушаюсь», хоть и знает, что никто его не услышит.

И когда доктор возвращается, Бренан с удовольствием спрыгивает за ним с невидимого пола капсулы на настоящую живую землю. Идёт по тропинке, оглядывая привычную по многим планетам растительность.

Оказывается, нет в земных джунглях ничего особенного. Правда, Бренан не осознаёт, что дело тут как раз в модификации земных видов и распространении их на другие планеты. Это просто не приходит ему в голову.

Он даже не очень-то рад прогулке — влажная липкая жара — не самый лучший вариант.

Шагов через двадцать Арам оборачивается:

— Вы можете задавать вопросы, — говорит он.

— Куда мы идём? — тут же спрашивает Бренан.

— В информационный центр. Там вас накормят и переоденут — ваша одежда не соответствует погоде.

— Что я должен буду делать потом?

— Мы будем говорить. Мне нужно несколько часов записи вашего голоса.

— Для чего?

— Тело вашего капитана необходимо вырастить. Нам нужны звуки близкородственных голосов, которые младенец обычно слышит ещё в утробе матери. Это важно для правильной закладки структур мозга. Сначала я немного познакомлю вас с Землёй, потом вы расскажете мне о себе, этого будет достаточно.

— Тогда давайте начнём сейчас? — предлагает Брен. — Я не голоден и не собираюсь менять одежду.

Командующий коротко объяснил сержанту про Землю, страх отступил, и любопытство зудит невыносимо.

Земля — та самая материнская планета, с которой люди ушли в космос. Пусть и похожая на все другие, но первая. И никто, почти никто не знает, где она, а он — здесь!

— Здесь жарко, — не соглашается доктор. — И я вижу, что ваш организм уже нуждается в пище.

Восторг в глазах Бренана не убеждает его.

— У меня нет приказа подчиняться вам, — хмурится парень.

Ему хочется увидеть на Земле что-то такое, чего он и сам не понимает. Ноги сами тянут его в лес. А вот наступать на туман, расползающийся при каждом неловком движении, — не хочется.

— А здравому смыслу? — удивляется доктор.

Бренан пожимает плечами. Некоторое неудобство и в самом деле не повод, чтобы качать права. Такое поведение может не понравиться командующему.

Сержант с неохотой кивает.

Они выходят на полянку и неожиданно оказываются в таком же прозрачном помещении, как и пузырь, где очнулся Бренан. Фишка состоит в том, что из леса внутренностей пузыря не видно, хотя он и кажется совершенно прозрачным.

— Не пугайтесь, — предупреждает доктор. — Вы привыкнете.

— Я здесь надолго?

— Трудно сказать, скорее всего, срок будет небольшим. От двух-трёх дней до недели. Более точными данными я пока не располагаю.

— Круто, — бормочет Брен. — Прямо-таки недельный отпуск на Земле.

Он с любопытством оглядывается, но кроме десятка контейнеров и переплетения прозрачных шнуров и труб в «помещении» ничего нет.

И тут же «из ничего» формируется стол.

— Ну, хэммет та мае! — не выдерживает Бренан.

Его уже не пугает полуразумное поведение здешних предметов, но этот гриб без ножки появляется уж больно на ровном месте.

— Мы заказали для вас естественную пищу, — доктор Арам словно бы не замечает растерянности сержанта.

Тон его ровен и терпелив.

«Привычной пищей» оказываются извлечённые из контейнера разноцветные параллелепипеды — розовато-коричневые, белые, желтоватые. И фрукты с зелёными овощами. Нормальные такие фрукты.

Прежде чем пригласить Бренана «к столу», доктор каким-то образом заставляет светиться прозрачную поверхность, на которой лежит еда.

Сполохи, похожие на северное сияние, устраивают пляску над капустой, и пробовать её теперь не хочется. Хотя поначалу сержант был не против похрустеть. Или съесть яблоко.

Но пообедать якобы необходимо.

Под взглядом доктора Арама Бренан давится чем-то серым, что шевелится у него во рту и, кажется, продолжает разумную жизнь в желудке.

Переодевание оказывается не менее странным — одежда здесь похожа на паутину. Нити липнут друг к другу, переплетаются. В конце концов, действительно получается комбинезон. В нём нежарко и довольно удобно.

— Вот теперь я готов предложить вам небольшую экскурсию, — заявляет Арам.

В желудке у Бренана ворочается непривычный обед, чужая ткань щекочет шею, но настроение неожиданно поднимается. И сержант с готовностью направляется в лес.

— Земные растения могут быть вам знакомы в основной своей массе, но местные эндемики…

Сержант слушает вполуха. В речи Арама слишком много незнакомых слов.

Понятно, что он говорит о схожести земных растений с таковыми же на Кьясне, например. Но и отличия должны быть. И парень пытается вычислить их сам.

— А это что? — спрашивает он притормаживая.

Кругом вроде бы девственный лес, субтропический, скорее всего, но глаз у Бренана тренированный. Он замечает не только искусственные вкрапления в пейзаж, но и контуры силовой защиты. Это заметно по местности, если приглядеться к неожиданной геометрии линий леса там, где её и быть не может.

— Охраняемая зона, — охотно поясняет Арам.

— Кого охраняют? — интересуется сержант.

Тема понятная, наконец. Непонятного уже с избытком: прозрачные дома, одежда, налипающая на тело, полевая стимуляция пищи. Вот с пищей было особенно противно.

— Мы охраняем нейтралитет с аборигенами Земли, — поясняет Арам.

— С аборигенами? — Бренан читал что-то про аборигенное население в истории Земли. Это были полудикие племена, кажется. Которые чего-то там не знали, железа, что ли? Или колеса?

— С аборигенным населением, исконным, — поясняет Арам, видя недоумение гостя. — Оно не дикое, но постепенно дичает.

— А вы — тоже земляне?

— Я вряд ли могу называться землянином. Я рождён в глубоком космосе. Даже имя моё создано исключительно для вашего удобства. Доктор Арам — доктор аналитического разума и азоической медицины. Можно бы и Дарам, но тогда возникло бы некоторое противоречие технического свойства. Такое «имя» уже занято.

— А азоической — это как? — сержант хмурится. Незнакомые слова его уже достали.

— Наиболее близкой к исходной генетике и физиологии человека, как биологического вида.

— А… — Бренан чувствует подвох. — А мы изменились как-то по сравнению с землянами? Можно на них посмотреть? Хотя бы издалека?

— Можно, — кивает Арам. — Вас всё ещё пугают летающие платформы?

Бренан вспоминает корабль-яйцо и тут же теряет уверенность. Но отступать поздно, уж больно хочется поглядеть на землян.

— Я попробую ещё раз. Хотя мне, конечно, не по себе, — признается он. — Они живут племенами?

— Они живут биологически подходящим укладом. Но, к сожалению, разнообразие их изначального сообщества было невелико. В результате исконный генофонд человека всё-таки правильнее будет считать утерянным.

Бренан и Арам ступают на прозрачный лист и несутся вверх. Не ощущая при этом никакого движения, только видя его.

Внизу сплошной зелёной рекой текут джунгли. Бренана подташнивает от несоответствия тактильного и зрительного, но зелёная бездна под ногами всё-таки лучше клубящейся. А по бокам, он знает, платформу окружает пружинящий полевой пузырь.

Скорость такая, что внутри ёкает, и подгибаются от страха падения в никуда колени.

Пару минут (а может, и пару десятков минут) Бренан молчит и борется с собой. А потом его вдруг отпускает. И он ощущает, что просто летит. Что чувства его подстроились и под этот дурацкий способ передвижения. И дальше — будет легче.

Он садится на платформу, ёрзает, формируя под задницей подходящее сидение. И Арам, улыбаясь, усаживается рядом.

Бренан готов поклясться, что перед этим на платформе на доли секунды возникает некий образ кресла. А потом исчезает.

Они удобно сидят прямо в воздухе. И куда-то летят на скорости, близкой к звуковой. Молчат, глядя вниз, пока Бренан не вспоминает, что его задача — поддерживать разговор.

— Вы что-то говорили про генофонд? — спрашивает он. — Про то, что земляне выродились.

— Я не говорил, что выродились именно земляне, — спокойно отвечает Арам. — Будьте внимательнее, речь шла о генофонде человека, как вида.

— А мы? — удивляется Брен.

— Вы имеете в виду население Империи? — уточняет Арам.

— И Империи, и Экзотики.

— Дивергенция данного момента…

— Арам, а вы можете говорить как-то проще? — Терпение рано или поздно всегда подходит к концу.

— Это будет недостаточно точно, — возражает доктор.

— Вы полагаете, если я ничего не понимаю — то это точнее?

— Хорошо, попробуем проще, — сдаётся доктор чего-то там и медицины. — Но мне придётся вернуться на сорок тысяч лет назад.

— Валяйте, — Бренан ощущает облегчение. — Только… Вы действительно уверены, что знаете, что там было?

— Уверен, — кивает его странный собеседник. — Наши реконструкции достаточно ре… точны.

Платформа начинает снижаться. Инерции нет. Прозрачная пластина как бы вообще никуда не летит. Это лес как угорелый несётся вниз.

— Итак, около сорока — сорока пяти тысяч лет назад природа сформировала тот генотип человека, с которого и началась наша история. Так понятно?

— Пока да, — соглашается Брен.

Платформа ползёт всё медленнее, он пообвыкся и с любопытством всматривается в заросли: вот сейчас что-то будет. Дикари? С каменными топорами как в учебнике палеоистории?

— Генотип не был совершенен, но в целом сложился достаточно интересный вариабельный…

— Арам, я просил проще, — перебивает Бренан.

— Да-да, я пробую разные степени упрощения. Скажем так: основная масса людей могла скрещиваться, давать здоровое потомство и выживать в достаточно разных условиях. Таким образом, природа вывела человека разумного. Вот на таком уровне понятно?

Бренан кивнул. Он высматривал людей.

— Эволюция не останавливается никогда. Человек считал своё видовое своеобразие свершившимся фактом, но, разумеется, это было не так. Развитие продолжалось. И поскольку упрощалась среда…

— Арам, вы представьте, что я — маленький ребёнок, — перебивает сержант. — Совсем маленький. Лет… э-э… Пяти?

Доктор размышляет пару секунд.

— Хорошо, — говорит он. — Ну, тогда… возьмём для примера стайку крыс. Сначала крысы живут свободно на большой территории. Естественный отбор изменяет их, слабые гибнут, сильные размножаются. А потом мы ловим всех крыс, сажаем в большую клетку и заставляем существовать на территории во много раз меньшей. Крысы не приспособлены к такой тесноте. Они жестоко конкурируют друг с другом за крошечную территорию. Воюют. Но условия от этого не меняются — крысам всё так же тесно. Их потомство становится слабым, но невидимые экспериментаторы вмешиваются и не дают погибать «лишним» неконкурентоспособным особям. Проходит поколение за поколением, популяция, больная и ослабленная, растёт, а крысам всё теснее. Всё больше болезней, всё больше генетических сбоев, всё больше экскрементов на загрязнённой территории. Всё агрессивнее самцы и всё менее плодовиты самки. И наконец, успешный ранее геном популяции понимает, что с выживанием что-то не то. Что-то коренным образом изменилось в мире. Нужно срочно изменяться и ему. Уменьшать продолжительность жизни отдельной крысы, например. И вот включаются невидимые крысам эволюционные часы, активируются спящие до того гены, и они начинают раньше умирать. Люди, которые лечили популяцию, хватаются за головы. И начинают вмешиваться в геном, чтобы вернуть продолжительность жизни в привычные рамки. Но эти люди ещё очень мало понимают в геноме. И они… ломают его.

— Но, постойте! — перебивает Брен. — Ведь на самом деле людей никто не сгонял в клетку как крыс! Они же сами скучивались? На Земле было не так уж мало места. Или… — он теряется. — Или мало?

— Так часто бывает в природе с эволюционно успешными видами, — поясняет Арам. — Сначала люди занимают все возможные ниши, потом их становится слишком много, геном слабеет, и эстафета успешности переходит к следующему виду. На Земле так было с динозаврами, например. Скучивание людей долгое время было эволюционно выигрышной стратегией. Они лучше выживали большими группами. А потом людям не хватило разума, чтобы остановиться. Наши с вами крысы загнали себя в клетку сами. Чем хуже им становилось, тем плотнее они старались жить.

— Значит, в какой-то момент геном сам начал давать сбои?

— Сначала — да, потом учёные усугубили этот процесс специальными мерами. Эксперименты с населением были массовыми, к сожалению. Всем хотелось жить дольше. Но параллельно в научной среде шли иные процессы. Открытие перенасыщенных растворов урана и медленной плазмы привело к созданию современного ядерного реактора. До этого реакторы были маломощные, громоздкие, экологически небезопасные. Но реактор на перенасыщенных жидкостях до сих пор является одним из сердец современных кораблей. Это открыло людям дорогу к звёздам. И те, кто действительно понимал, что происходит на материнской планете, при первой же возможности покинули её, влившись в состав первых колонистов Тайэ, Домуса, а чуть позже — Граны. Однако полёты на досветовых скоростях были всё-таки очень длительными. До ближайшей системы, где находится Тайэ, земляне добирались тогда около девятнадцати лет. Связь они поддерживали через корабли-автоматы, запускаемые с Земли через равные промежутки времени. Каждый год к колонистам приходил корабль с приборами и провиантом, запущенный девятнадцать лет назад. Цепь эту было легко прервать, и она прервалась. На Земле началась третья мировая война. Триста лет между колониями и метрополией не было вообще никакой связи. За это время на Тайэ и Домусе развилась совершенно иная цивилизационная схема, основанная на психическом доминировании руководящих особей. Это уникальный дар первых планет, которые сумели освоить люди. Человек выжил, но изменился. Наука начала развиваться бешеными темпами. Был изобретён реактор антивещества, освоены более пригодные для жизни планеты. Проблема скорости была снята, и путешествие до Земли стало занимать несколько суток. Да и то из-за неудобной конфигурации подходящих для тяжёлых кораблей зон Метью. Два потока человечества воссоединились. С Земли, как ты понимаешь, уходили самые здоровые. Стремление исследовать мир — один из показателей успешного генома. Конечно, первые колонисты ринулись спасать Землю. Конечно, с ней щедро поделились открытиями. Но примерно в это же время возникает и служба генетического контроля. Для неё важно спасение остатков «чистого» земного генома, приведение его к некой удобной норме. «Долой вариабельность, привет — стабильность», — это один из девизов тех лет.

Арам замолкает вдруг. Он понимает, что не может рассказать Бренану о том, что каста последних учёных Земли — это и есть цивилизация хаттов.

Практически истреблённая в битве при Дайяре, планете, ставшей научной базой самых продвинутых из землян. Лишь немногие из них уцелели здесь: на Земле, на Марсе и на Венере. Спрятались за пространственную аномалию, порождённую войной.

Изменённая реальность не влияла на механические тела, она разрушала только живое. Экспедиция к Земле была бы опасна для Бренана, если бы не хитрые «туманные» корабли хаттов.

Бренан и Арам становятся на новую платформу, совсем маленькую, и просачиваются сквозь силовой пузырь заграждения. И Брен наконец видит город землян.

Многоэтажные серые тусклые здания, закрывающие небо. Узкие улицы. Приземистые, не очень красивые гуманоиды, увешенные медицинскими и социальными гаджетами. Хрупкие, тихие дети.

— Они очень плохо размножаются даже в местах, где мы искусственно поддерживаем цивилизацию, — поясняет Арам. — Иногда мы отбираем здесь особей, способных к абстрактному мышлению. Изучаем. Но разум угасает.

Бренан потрясённо молчит. Он видит, что передвижения людей скупы и механистичны, как у насекомых.

— Я могу показать вам, как они живут в сельской местности. Там они здоровее и крепче. Владение определёнными орудиями труда закрепилось в геноме, но потеряно свойство врождённой диспропорции между полями мозга, что когда-то вызывало неожиданное доминирование разных возможностей у особей и стимулировало эволюцию сообщества. Извините, я не знаю, как это объяснить проще. Ну, скажем, до этого эволюционно стимулировалось появление в популяции максимально разных по свойствам мозга людей, а сейчас стимулируется успешная одинаковость, некий общий положительный эталон. Наши крысы становятся всё более похожими по весу, росту, физическим и умственным способностям. Это существенно снижает конкуренцию в их стаях. Позволяет жить очень плотно, не ссорясь между собой. Но и уровень интеллекта падает медленно и необратимо. Вот, пожалуй, и всё.

Арам поднимает раскрытую ладонь, и невидимая платформа начинает двигаться хаотически, как бы разглядывая город. Иногда она выбрасывает длинный голубоватый луч и позволяет Бренану смотреть сквозь стены очень похожих друг на друга жилищ.

Муравейник. Или колония хомячков. Только ещё очень некрепкая, неустойчивая колония. Она станет гармоничной и сильной, когда разум угаснет до необходимого минимума.

— А теперь ваша очередь, — говорит Арам. — Я показал вам всё, что обещал командующему. — Теперь жду рассказа о вашем детстве. Долгого и подробного. Заранее предупреждаю, что всё будет записываться.

Бренан закрывает глаза. Он не понимает, почему ему так больно.

Но приказ есть приказ. Сержант закусывает губу, какое-то время молчит, собираясь с мыслями, а потом начинает вспоминать детство.

История пятидесятая. «Ковен теней»

Бренан. Земля

Сержант десантной группы спецона Бренан Верен лежал на кровати.

Эргономичной, рассчитанной на распределение именно его веса, с одеялом необходимой лёгкости и тепла, с идеально подходящей лично ему подушкой.

Кондиционер бесшумно контролировал температуру и состав воздуха, фильтры купола отсеивали слишком громкие звуки леса и приглушали свет круглой, полной луны.

Сержанту было жарко, жёстко, душно, он ворочался, но уснуть не мог.

Мысли — именно та мерзкая штука, которая способна испоганить сон любой степени комфортности. До этой ночи у Бренана просто не было времени подумать. И подходящего для размышлений одиночества у него тоже не было.

Он слышал на Юге легенды о капитане Пайеле. Представлял его умудрённым опытом ветераном. А потом…

Потом был напуган молодостью кэпа и сходством с братом. Сходство ему, впрочем, объяснили легко даже на нижней палубе. Мол, телосложение и черты — печать ледяной крови. Вся эта местная знать — на одно лицо.

И Бренан поверил, посмотрев в дэпах на холёные высокомерные лица экзотианских эрцогов.

Зря поверил. Он должен был верить себе, своему чутью. Должен был не побояться вызвать гнев капитана и поговорить с ним один на один.

Он струсил. Мог, но даже не попытался. На Кьясне они с капитаном толклись — ближе некуда.

Да, от общения с ним мороз продирал по коже. Да, кэп, скорее всего, знал, кого взял на корабль, и ничего не предпринял сам. И всё-таки…

Решение капитана — это его решение. Как теперь угадаешь, зачем он перекупил контракт?

Хотел удержать при себе? Наверное. Оберегал по-своему?

Да, оберегал. Бренана ни разу за время службы на «Персефоне» не перебрасывали на другие спецоновские корабли, не гоняли с планеты на планету для подавления мятежей, разведки боем или прочих привычных десанту задач.

Конечно, дело было и в перемирии, но десантников с опытом регулярно отдавали под руку генерала Мериса.

Бренан полагал, что его придерживают как новичка. Только сейчас до него доехало, что новичком он был бы в должности старшего сержанта. А как младший — представлял из себя обычное безымянное мясо. Чего было щадить?

Значит, капитан Пайел… То есть Агжей не хотел, чтобы брат сгинул на Юге случайно. Но не хотел и контакта. Но почему?

Был связан положением? Боялся рассекретить очередную маску? Наверное, так.

Младший, как и в детстве, защищал старшего.

Теперь от младшего осталась обгоревшая голова. Восемьдесят три процента живой активной ткани мозга, как пояснил Бренану этот странный доктор Арам.

Что в нём было странного, Бренан не понимал, но в голове всё равно крутилось: «странный, чужой».

Арам сказал, что Бренану достаточно наговорить свои три часа. Брат будет думать, что старший рядом, что он разговаривает с ним.

А тот трусливо отсидится на Земле. Ведь операцию по восстановлению тела проводят на космической базе естественного спутника, там есть необходимое оборудование.

Там белый туман и текучая реальность нездешних кораблей. Там страшно так, что каменеют мышцы и останавливается дыхание.

Но Арам сказал, что командующего объединёнными силами Юга лендсгенерала Макловски сопровождает женщина, экзотка…

Значит, женщина в состоянии справиться со своими лёгкими, а он, десантник спецона, лежит здесь и с безопасного расстояния наслаждается круглой мордой этой местной Луны⁈

Но он же научился передвигаться на платформах? Ко всему же можно привыкнуть!

Бренан приподнялся и решительно хлопнул ладонью по проявившейся под ней поверхности.

Так они договорились с Арамом, если нужна связь — хлопок.

Доктор не спит, не нуждается во сне, так он заявил сам.

— Доброй ночи Арам! — сказал сержант в воздух.

Доктор отозвался тут же, видно, не соврал про сон:

— Слушаю вас, Бренан.

— Я хочу, чтобы вы подготовили меня к полёту на Луну. Мне нужно быть там. Запись — это всего лишь запись. Настоящий голос лучше. Вы сами говорили, что пишите и дыхание, и биение сердца. Я должен лететь. Может быть, там я сумею принести больше пользы.

Абэлис. Открытый космос. «Гойя»

Командующий объединёнными силами Юга Колин Макловски пропал на неделю.

Нет, он, конечно, возникал пару раз на голоэкране в капитанской «Гойи», хмурился, бросал в воздух что-нибудь неопределённое и снова исчезал.

Тем временем Имперское военное министерство требовало от генерала Абэлиса чётких ответов: кто и когда официально прояснит позицию Юга и поставит условия, на основе которых пора бы уже начать торговаться?

Война войной, а её условия всегда требуют торга. И перемирия.

Да, конечно, Империя, не дождавшись оговорённых действий от генерала Макловски, погорячилась и предъявила ультиматум, вяло перетёкший в объявление войны.

Но она надеялась на объяснения со стороны Юга.

А командующий неожиданно принял объявление войны легко и с удовольствием, поставив Север перед фактом, что тот далеко не так хорошо готов к боевым действиям, как военному министерству казалось пару месяцев назад.

Хатты пошли на союз с Югом, Э-лай слился…

Крокодилы преклоняются перед личным мужеством. Невероятный поступок капитана Пайела, напавшего на крошечном полицейском катере на сорок тяжёлых кораблей Империи, поставил точку в дипломатических играх.

Макловски договорился с Э-лаем, но ушёл и от переговоров с Империей, и от полагающегося в таких случаях периода угроз и разбирательств, свалив всё на Абэлиса.

Тот интриг не любил, но зато любил защищать границы. Чем и занялся, неожиданно найдя общий язык с Дегиром и даже с временно нейтральным Э-лаем.

И тогда Север, почуяв, что хатты не растворятся, словно мираж, а южан война Севера и Юга вполне устраивает, взорвался официальными письмами.

Генерал Абэлис утонул в писанине.

Он попробовал апеллировать к Локьё, как к разбирающемуся в политике…

Эрцог смеялся до колик. Потом выгнал из капитанской дежурного и, прикрыв ладонью слезящиеся глаза, попросил извинить его за невозможность связного ответа.

Абэлис подозревал, что он ржал и после того, как они рассоединились.

А Север ответа требовал. И комкрыла, сжав зубы, отписался довольно резко. В духе того, что он не уполномочен на подобные бюрократические авантюры, а командующий занят — ведёт переговоры… с Землёй.

После этого письма в Северной части галактики установилась страшная, зловещая тишина.

Абэлис выдохнул и вернулся к привычной работе.

Требовалось не только грамотно перераспределить корабли, охраняющие пограничные развязки, но и обеспечить их ремонтными базами, наладить поставки продовольствия, согласовать безопасные коридоры для медтранспорта.

Работы было много, и он вскоре позабыл о претензиях когда-то родного министерства.

Колин Макловски отлично подготовил генерала Абэлиса к мысли о войне с Севером, и она стала данностью. Правилом игры. А играть по правилам комкрыла умел виртуозно.

За время войн на Юге крыло не потеряло в схватке с Содружеством ни одного тяжёлого крейсера из-за плохой логистики или неудачно спланированной операции.

Нет, потери, конечно, были, но не из-за стратегических и тактических проигрышей, а по причине морального устаревания судов.

Они и так бы пошли под списание. Ну и плюс спецон с его вечно чешущейся задницей. Этих не запланируешь, сплошная самодеятельность.

Даже над Тэррой правильно организованная операция позволила обойтись без серьёзных потерь.

А ведь там была реальная опасность причинных сдвижек. Сейчас же — всего лишь идиотская логика когда-то родного командования.

Представления генерала Абэлиса о грядущей войне с Севером были простыми и понятными. Он полагал, что в войне должна быть логика. И никто не мешал ему сейчас проводить эту идею в жизнь.

Через декаду Колин вернулся, невозмутимо прочёл странноватую переписку военного министерства Империи и командующего крылом, хмыкнул, хлопнул Абэлиса по плечу и улетел. На этот раз на Кьясну.

На переговоры с Севером он не рвался, что отнюдь не улучшало настроений в Империи.

Там, видимо, выяснили, кем являлся сопровождавший командующего Ликам Брегенхайнер. И военному министру это знание пищеварения не отрегулировало.

Министр стал домогаться командующего ежедневно. Наконец застал его на «Гойе» и вызвал по закрытому каналу.

Абэлис по случаю стоял у шефа за спиной и удалиться тот не попросил.

Командующий и министр помолчали друг другу в лицо, что было совсем не в традициях Империи.

Потом контр-адмирал Норвей Херриг поморщился и спросил как бы промежду прочим:

— А голову-то, выходит, всё-таки ТЫ спиз… л? Всего я от тебя ждал, но не сентиментальности.

Колин не ответил.

После чего министр отключился, и через пару часов на «Гойю» пришёл пакет репарационных документов и предложений по условиям заключения перемирия до выяснения окончательных намерений сторон.

Получалось, что теперь сама Империя униженно просила мира.

У командующего Югом и это телодвижение военного министерства не вызвало никаких эмоций.

Он в несколько минут испёк приказ, позволяющий Абэлису подписывать предварительные соглашения подобного рода, и снова засобирался по делам.

Абэлис понял, что нервничает. И что пора бы уже хоть что-нибудь прояснить.

Проболтавшись на «Гойе» около суток, Колин Макловски о полёте на Землю не сказал ни слова, а комкрыла не имел привычки выспрашивать. Но выхода не было.

Генерал поймал командующего в шлюзовом ангаре и начал с места в карьер. (Искать обходные пути в разговорах с друзьями он тоже не умел).

— Ты бы рассказал хотя бы вчерне, что знаешь про все эти министерские чумные пляски? И… — Абэлис вздохнул. — С мальчишкой-то что?

Колин пожал могучими плечами.

— Я был на Севере. Они пока не готовы воевать с нами. И всё, что мы выкинем сейчас, съедят за милую душу. Проблемы будут не здесь, а в проимперской части Аннхелла и, возможно, на Прате. Министерству пока достаточно твоего приграничного рвения. А Анджея, если всё пойдёт, как шло, привезут через сорок восемь недель.

— Так получилось или нет? — нахмурился Абэлис.

— Тело вырастят. Уцелевшая часть мозга будет имплантирована генетическому двойнику. Операция сложная, но не для хаттов. Однако имплантация не даёт никаких гарантий, что он осознает себя, как целое, хотя бы и с минимальными изменениями личности. Требуются сложные реанимационные мероприятия. Над этим пока работают.

Колин говорил отстранённо. Ставка была высока, и радоваться он не спешил, но хоть бы слегка улыбнулся, что ли?

— А как там Земля?

— Земля крутится. Очень похожа на старые планеты, вроде Граны. Только на Гране природные условия не дали расселиться на большей части грунта, а на Земле территория пострадала по всей плотности заселения людьми. И генетика. Нельзя было развивать науку впереди этики. Ну, да мы уже прошли через это. Спасибо суровости материнских Домуса и Тайэ. А вот Империи Севера ещё играть и играть в игры псевдочеловеческого величия. Но пока не с нами.

Комкрыла потёр занывший висок.

— Ты бы хоть предупредил, что северяне как накатили, так и откатят?

— Зачем? Твоя реакция меня устраивает. Мне нужен такой человек, как ты и на Аннхелле, чтобы действовать рационально и не допустить мятежа. Но у меня его нет.

— Потому и хочешь реанимировать Агжея?

— Может, и так.

Генерал Абэлис поёжился. От командующего разило космическим холодом, и слова его были такие же мёртвые и холодные.

— Или ты всё-таки способен любить хоть кого-то, кроме своих вашугов⁈ — не выдержал он.

Колин Макловски уловил раздражение в голосе комкрыла, нахмурился:

— Дайего, моя любовь наделала бы любому из вас слишком много бед. Мне лучше и самому не знать, как я к нему отношусь. «Пока вы пешки в моих играх, даже мои враги бывают раздираемы сочувствием к вам. А что ВАМ от моего сочувствия? Даст ли оно вам внутреннюю свободу?».

Командующий был сегодня необыкновенно тяжёл.

У комкрыла заломило уже не только в висках, но и в глазницах, створки ангара заплясали и задвоились. Как ни приспосабливайся, ментальные реакции Колина были слишком многообразны.

— Я помню эту фразу, — признался он. — Так говорят на Э-лае. Не помню, кто это сказал, но… — Он прикрыл ладонью лицо.

— Ие Ван Ли. Заметь, именно алайцы имеют в Империи репутацию бесчувственных тварей. Тем не менее, единственная территория, хоть в чём-то независимая от Империи и Содружества — это Э-лай. Так что… Думай, прежде чем спрашиваешь. Ты же знаешь, что тебе я отвечу.

Комкрыла помассировал горящие огнём виски:

— Я тебя пойму, наверное. Или свихнусь. Пятьдесят на пятьдесят.

— Поймёшь.

Колин махнул пилоту, предлагая ему занять своё место.

Пилот был с «Персефоны». Кажется, Рос его звали. Значит, командующий успел и на Кьясну смотаться.

Может, он умеет раздваиваться?

— Приказы какие-то будут? — спросил Абэлис морщась.

Хэд бы его побрал, этого командующего. Его, наверное, даже хатты боятся.

— Переговоры с Севером придётся вести мне, потому я должен успеть своими глазами посмотреть, что у нас на планетах ближнего ряда. Делай что делаешь в пределах своих полномочий. Вопросов с хаттами не касайся. Там всё не так просто, как тебе могло показаться. У хаттов нет единой социальной и политической системы. Мы работаем пока только с одной лояльно настроенной группой. Но даже с этими нужно держать ухо востро. Я возил на Землю мальчишку, кровного брата Анджея. Ему показали то, что нам пока необходимо знать о Земле. Я отдал парня Виллиму, он создаст необходимую утечку слухов. Всё остальное гораздо сложнее, чем может быть в играх с Империей. Так что ты мне нужен деятельный и бодрый. И мне нужен порядок в крыле. Плюнь на имперцев, займись границами. Империя подождёт. Не так долго, как нам хотелось бы, но многим — хватит.

История пятидесятая. «Ковен теней» (Окончание)

Кьясна. Храмовая община. 48 недель спустя

Они прибыли на Кьясну за полчаса до восхода Ареды. На этом настоял комкрыла, и более старшие неожиданно согласились.

Эрцог Сиби, Эзерберт Аний Локьё, эрцог Ильмариина, Синайс Баккет Симелин лорд Эргот, и неудавшийся регент дома Паска, Ингвас Агосдел Имэ, приземлились раньше прочих.

Следом прибыл действительный регент Паска, аттерахатт Эльген Реге Линнервальд.

Линнервальд был моложе ожидавших его, однако в ранг аттерахатта — советника по науке — его возвели вполне заслуженно.

Линнервальд обладал воистину холодным разумом, неистощимым терпением ледяных лордов и живой мальчишеской фантазией. Его не интересовали интриги, не грела возможная месть за учинённое Ингвасом Имэ надругательство над традициями дома Аметиста.

Линнервальд не стоял над моралью, скорее, где-нибудь справа или слева, что позволяло ему видеть в дяде не только предателя, но и одного из сильнейших истников своего времени.

Гости тихо высадились возле реки, рядом с храмовым садом. Абэлису было неуютно в такой родовитой компании, и он держался поодаль, делая вид, что наблюдает за особистами, изображающими неровности грунта.

Локьё запретил ставить палатки и хоть как-то обустраивать местность. Он бродил у реки, наслаждаясь просыпающимся восходом и тишиной.

Эрцог Симелин потребовал себе кресло и уселся в него. Имэ и Линнервальд стояли рядом.

Локьё бродил, остальные ждали. В военные времена первое слово — слово командующего.

Ареда лизнула кромку дальнего леса. Локьё поманил генерала Абэлиса, и они пару минут вместе смотрели на разгорающийся восход.

Берег всё ещё был тих. Храмовая община спала. А те, кто проснулся, не спешили беспокоить высоких гостей.

Когда Локьё подошёл, Симелин развернулся к нему вместе с креслом, Линнервальд слегка кивнул, подтверждая, что готов выслушать совет самого старшего.

Имэ, понимая, что речь пойдёт о нём, разглядывал крупный жёлтый песок под ногами.

— Думаю, он достаточно посидел в изоляции, — сказал эрцог Сиби. — Я предлагаю Э-лай. Нам необходим человек, который постоянно будет держать алайцев в тонусе, иначе генерал Мерис обратит крокодилов в свою веру и начнёт строить там церкви имени капитана Пайела.

Зелёный эрцог поморщился, Линнервальд улыбнулся. Они стояли друг против друга, и, казалось, смотрели в кривое зеркало, так они были похожи и не похожи друг на друга.

— Сколько ты дашь Югу, Агос? — прищурился на недорегента Локьё.

— А ты? — Имэ поморщился, скривил губы и уставился на полосу леса, ещё пылающую от восхода.

— Лет сто я бы дал, — задумчиво бросил Локьё.

— Девяносто восемь, — не согласился Имэ.

— С сегодняшнего момента? — уточнил Локьё.

— С того дня, когда они расконсервируют своего кадавра.

— Значит, если выровнять точку отсчёта, разница всего в год? Год — не так уж и мало. Бакки, ты будешь свидетелем нашего пари!

Симелин пожал плечами, играйтесь, мол.

— Не такой уж это кадавр, — пробормотал Линнервальд. — На этот раз вмешательства в гены не было. Скорее, забавная операция по сращению двух практически идентичных личностей — «чистой» и исходной. Такого, насколько я знаю, в нашем Доме ещё не делали. — Он посмотрел на Имэ: — Или моё суждение ошибочно?

Имэ мотнул головой, не желая вступать на скользкую тему кадавров.

— Так что не совсем корректно называть его модификантом, — продолжал Линнервальд. — Или они восстановят личность, или потеряют совсем. С генетической же точки зрения это даже не клонирование, а копирование. Это исключительный случай, но я сам дал санкцию «на взлом» генетического банка дома Аметиста.

Имэ поморщился.

— Думаешь, спасая тебя, Колин заботился не о мире на Юге, а о шкуре своего щенка? — развеселился Локьё. — Вот уж кто мастер неоднозначных поступков!

— Иначе он был бы менее интересен, — процедил Симелин.

— А ты, Бакки, поддержишь в нашем пари меня, или Агоса?

— Я как всегда воздержусь. — Зелёный эрцог поёжился от неожиданного порыва ветра и плотнее запахнулся в плащ. — Летят.

— А я прослежу, как ты перераспределишь активы, и угадаю! — расхохотался Локьё и глянул в сторону леса. — Да, это имперцы.

Абэлис кивнул и медленно пошёл навстречу снижающимся тяжёлым шлюпкам.

И тут же группка эйнитской молодёжи возникла вдруг на тропинке, ведущей к реке. Похоже, они тоже не спали в эту ночь и караулили гостей в соседнем лесу.

Остальная община была тиха, словно бы ничего не знала о незваных гостях.

Две тяжёлых шлюпки были с «Персефоны». Оттуда же пришла и маленькая, капитанская. Но привезла она не Келли, а мрачного от свалившейся ответственности Млича.

Командующий приказал Келли не покидать корабль, но зачем-то потребовал привезти самого здоровенного бойца.

Навигатор решил, что положение обязывает, прилетел с Дереном и Росом. Четвёртым взяли Сайсена Айима — сержанта из десантной группы, не уступающего в развороте плеч даже Колину, (ростом же он превосходил всех здесь собравшихся).

Дерена и Роса сразу же обступила эйнитская молодёжь. Но хитрый Рос быстро испарился куда-то, бросив Дерена «на растерзание толпе», и его целовали все девушки, сбежавшиеся встречать шлюпку.

Млич переминался с ноги на ногу, но к группе экзотов подойти не рискнул, пока над пляжем не повисла безномерная шлюпка, из которой почти на ходу выпрыгнул Мерис.

— Ну, вот и вся компания в сборе, — поприветствовал имперцев Локьё. — Смотрю на нас со стороны и вижу стаю стервятников.

— Разве нам есть, что делить? — удивился Абэлис.

— Угу, — подтвердил синий эрцог.

Комкрыла сдвинул широкие чёрные брови:

— Прошёл год с формального объединения Юга перед лицом общей угрозы с Севера, — сказал он торжественно и несколько протокольно. — За это время мы достигли значительных успехов в организации защиты наших рубежей. Если у вас есть претензии к нам — самое время их озвучить!

Локьё фыркнул и махнул рукой: брось, мол, нести эту пафосную чушь.

Кроны деревьев качнуло ветром, и в воздухе разлился шелест — садилась крупнотоннажная шлюпка. Медицинская.

— Ну, хоть не хаттская, — пошутил Локьё.

Шлюпка повисла за храмовой оградой. Командующий объединёнными силами Юга, лендсгенерал Колин Макловски выпрыгнул из неё и пошёл через сад к поселению эйнитов.

Шлюпка тем временем поторопилась выплюнуть медицинскую гравикапсулу, и резко пошла вверх.

Капсулу пришлось поднимать автономно, задействовав её довольно примитивные двигатели, чтобы провести над невысоким забором, а потом уже спускать в прихрамовый сад.

Это был явный косяк пилота, и Дерен бросил целоваться. Без него бы не справились — в сопровождении шлюпки остались медики да разведчики.

И только когда капсулу разгерметизировали, храмовая община ожила.

Из домика на краю сада показалась заспанная эйнитская девица. Задвигались оконные створки, распахнулись двери, высыпали небрежно одетые женщины, зевающие мужчины.

Колин подошёл к одному из домов. Его обступили эйниты.

Видно было, что он о чём-то говорит с Айяной и Тоо, но генерал Абэлис не рискнул приблизиться.

Что он мог им сказать? «Привет, это я закрыл глаза на очередное бесчинство экипажа „Персефоны“. Мне доложили, что они едва не устроили диверсию на алайском полигоне, но раз уж всё обошлось…»

Абэлис покачал головой. Так не могло быть, но так было.

Большая часть его людей просто запамятовала, с какой миссией они прилетали на Кьясну прошлый раз. Похороны Тоо стёрлись у них из памяти. Но он-то — помнил!

Над лесом поднялось солнце.

Колин Макловски бросил взгляд на реку и не спеша зашагал к капсуле. За ним потянулся эйнитский «хвост».

— Погода-то сегодня какая хорошая, — улыбнулся Локьё.

Симелин дёрнулся, как от пощёчины.

Из медшлюпки, всё ещё висящей над храмовым садом, легко, словно опираясь на ветер, выпрыгнул Хаген. Лицо его светилось улыбкой человека, славно поработавшего руками.

— Пошли, что ли? — не выдержал Мерис.

Абэлис кивнул, но продолжал стоять.

— Кому-то надо, — пробормотал Локьё и первым пошёл к медкапсуле.

Следом двинулся Линнервальд, потом — Имэ.

Колин Макловски, казалось, ждал именно недорегента. Дождавшись, он легко обогнал Локьё и первым коснулся прозрачного корпуса капсулы.

В капсуле, под куполом из кремнеорганики лежал человек.

Это был мужчина, рослый, плечистый. Он лежал на спине в позе, которую не увидишь у взрослых. Ноги и руки его были полусогнуты, кисти сжаты в кулаки.

— Тут будем открывать? — спросил Мерис.

Колин молчал.

Капсулу уже окружило молодое население храма. Старшие сдерживали любопытство и стояли чуть поодаль.

Прозрачный купол полз вверх словно бы сам собой, но Абэлис оглянулся и понял, что капсулу открыл Дерен. Видно, ему сбросили коды доступа, пока он перемещал эту махину.

Эйниты оживились, разглядывая странного пациента. Посыпались вопросы.

— А что это была за операция?

— Мозг спит?

— Мы проводили формальную стимуляцию процесса рождения, — пояснил Хаген. — Потом доращивали тело в искусственном сне, стимулируя по необходимости мышцы. Но прежде, чем мы начнём работу с мозгом, он должен созреть, а его носитель — окрепнуть и научиться ходить. Это важно для целостности восприятия. Сейчас его мозг такой же, как и мозг новорожденных. Он будет видеть мир перевёрнутым, и ещё много других специфических моментов.

Толстый купол всё-таки искажал реальность, потому что только теперь стало ясно видно выражение лица спящего. Оно не было выражением лица взрослого человека: мышцы оказались вялыми и расслабленными, их кривила младенческая гримаса.

— А он что-то видит во сне? — тихо спросила совсем юная девушка.

— Сны он видит пока как младенец, — Хаген отвечал на вопросы с удовольствием. Похоже, ему всегда не хватало такой заинтересованной аудитории. — Мы подвергнем его неоправданному риску, если сразу попытаемся пробудить имплантированные участки мозга, уцелевшие от прошлой личности. Сначала он должен научиться координировать движения. У его взрослой личности невладение мелкой моторикой может вызвать излишний стресс, а может, и шок. Есть и естественные регидные участки. Потребуется массаж и движение. Всё почти так же, как и с обычными младенцами. Просто этот несколько… перерос. — Хаген изобразил улыбку.

— А почему он не просыпается? — спросила рыженькая эйнитка.

Она стояла едва ли не ближе всех к спящему в капсуле «младенцу», а на руках держала малыша, который сосал грудь. Любопытство эйнитской молодёжи не имеет ничего общего со скромностью.

— Действие снотворного отменено, Йана, он просто спит, — сказала Айяна, тихонько протолкавшись поближе. — Можно попробовать разбудить его, как обычно будят детей.

— А рефлексы у него такие же? — любопытная Йана заглянула в капсулу.

Она потянулась и коснулась пальцем щеки спящего.

Да, рефлексы были. Наверное, в какой-то другой ситуации присутствующим могла показаться смешной попытка спящего мужчины поймать губами женский палец. В другой. Но не здесь и не сейчас.

Одна из девушек вдруг сдавленно всхлипнула и, оттолкнув стоящего у неё за спиной парня, бегом бросилась к низенькому учебному корпусу.

Остальные замерли неуверенно, но любопытство взяло своё, и на Хагена снова посыпались вопросы.

Слёзы душили Лиину. Она знала капитана весёлым и сильным. Мир ложился тогда перед ним безвольной лентой, играя в послушную путнику дорогу. И вот теперь…

Она забилась в кусты и плакала, плакала, не в силах сделать из двух миров один.

Выучка позволяла ей сейчас жить двумя мирами. В одном она лила слёзы, в другом смотрела, как капсулу медленно перегоняют поближе к дому Айяны.

Лиина вернулась мрачная и решительная.

Разбуженный гигантский «лаки», младенчик, открыл мутные глаза и расфокусированно уставился на родовитых экзотов, парней с «Персефоны», эйнитов.

— Пожалуйста, пропустите! — к капсуле протиснулся опоздавший к сладкому доктор Есвец и беззвучно зашевелил губами, силясь что-то сказать. Но не говорил, понимая, что его всё равно сейчас не услышат.

«Ребёнок» блуждал глазами и улыбался. Его лицо не было ни лицом взрослого, ни лицом идиота. Просто сознанию лежащего в капсуле человека было всего несколько дней от рождения.

— Возможно, он будет учиться быстрее младенца, возможно — медленнее… — Говорил в основном Хаген. Он один не был впечатлён торжественностью момента. — Нужно отнестись к обучению максимально внимательно. Имплантат может давить на кору мозга. Ему нужен доброжелательный уход. С ним нужно много общаться. Желательно всё его время бодрствования. Ему необходим телесный контакт, только не всякий сумеет взять на руки такого младенца.

— Ничего, — сказал Колин и кивнул на высоченного сержанта. — Найдутся и те, кто сумеет.

Сайсен Айим, десантник, прошедший огонь и воду, морщил лоб, вглядываясь в лицо своего капитана. Глаза его подозрительно блестели.

Пользуясь тем, что всеобщее внимание собравшихся приковано к капсуле, Колин тихо спросил у доктора Есвеца:

— Ну, как?

— Нам удалось удержать культуру вируса, извлечённую из головного мозга одного из сотрудников. — Я сделал так, как вы говорили. Мы смоделировали ситуацию контакта и пообещали его выпустить.

— Вы готовы проделать это ещё раз?

Есвец кивнул, напряжённо вглядываясь в лицо капитана.

— Ну так что? — спросил Локьё излишне бордо. Разговор доктора и Колина он, разумеется, прочитал по губам. — Можно сказать, что первый этап операции «восемьдесят пять кило младенца» завершён успешно?

— Думаю, да, — отозвался комкрыла, которого в борусную историю не посвятили. Он посмотрел на голограммку над спецбраслетом. — Раз уж все в сборе, может быть, обсудим и кое-какие территориальные вопросы?

— Ну редкий зануда, — улыбнулся эрцог, апеллируя к Симелину. — Я точно не буду говорить с ним до завтрака!

Завтрак организовали быстро. Столы для гостей поставили прямо в саду, тут же пока оставалась и капсула с неожиданно спокойным младенцем. Он хорошо реагировал на голос Айяны, что было ожидаемым, но охотно улыбался и любым девичьим лицам.

Всё время завтрака молоденькие эйнитки суетились вокруг «малыша», ворковали, пытались завлечь его немудрёными игрушками.

Лучшей игрушкой оказалось яблоко. Могучий кулак тут же сомкнулся на сладкой добыче и потащил её в рот. Но укусить не получалось — не хватало координации и навыка.

Дарайя, чуть позже Айяны вернувшаяся с местной храмовой сходки, решительно отобрала обмусоленный плод, разрезала его пополам, вернув более податливый кусок возмущённому телу имперского капитана.

— Надо же, а яблоки как любил, так и любит, — удивился Млич. — Наверное, и орехи любит.

Он отвернулся и стал изучать кусты псевдороз, в беспорядке рассыпанные по саду.

— Смотрите! — воскликнул Хаген негромко.

На лоб Агжея села блестящая козявка с бархатистыми радужными крылышками.

— Очень редкое керосекомое, — сказала Дарайя. — Для человека не опасно, не кусается.

— Вот так не кусается, — Млич заморгал, подскочил, замахнулся!..

— Тихо! — поднял ладонь Хаген. — Не спугните его!

Гадкая козявка растопырила жвальцы, вытянула два гибких хоботка и начала вбуравливать их в кожу. «Младенец» не замечал её усилий и на возможную боль не реагировал.

— Она же его кусает!

— Вот именно. Не кусается, а кусает.

— Ты думаешь, симбионт как-то заботится о своём хозяине? — спросил Колин.

— Борусы имели возможность изучить Кьясну, думаю, вам нужно присмотреться к этой букашке.

— Кьясна — идеальное место для экспериментов, — согласился Колин. — Медики здесь много работали с борусами. Им будет теперь, чем заняться.

— А что если борусы разумны? — спросил Имэ.

— Как хатты? — усмехнулся Колин. — И люди просто не вынесли контакта и поломались?

— О-о! — протянул Симелин. — Я ждал этого от тебя.

После завтрака Локьё, Симелин, Линнервальд, Имэ, комкрыла, Мерис и Колин удалились в сторону кладбища. Им было о чём поговорить.

Агжея перенесли в дом Айяны.

Ни дети, ни собаки особенного подвоха не заметили: лежащий в постели отец и хозяин был для них делом привычным.

Хитрый Кай тут же залез капитану в ноги и свернулся там в приличных размеров клубок. Пуговица умостилась под бок и заманила туда же Энжелина.

Припоздавший Энрек Лоо на кладбищенскую беседу допущен не был. А Агжея застал уже облепленным детьми и собаками.

Иннеркрайт долго топтался в дверях, не решаясь войти. Его пугала младенческая гримаса на лице человека, с которым связывало слишком много, даже не дружеского уже — братского.

— А ты не боишься оставлять его при храме? — пытал он Хагена. — Капитан хоть и без мозга, но вполне здоровый на все органы мужик. Тут же женщины, дети…

Хаген только механически улыбался.

— А чего нам его бояться? — удивилась подошедшая с банкой парного молока Айяна. — Девочка, воспитанная взрослым половозрелым мужиком, и любить потом будет взрослых половозрелых мужиков, а не юнцов безголовых. А то, что бревно, так в среднем мужчина бревно из себя и представляет. Если же бревну вдруг захочется физиологии… — Она усмехнулась цинично и совсем не по-женски. — Думаю, наши девушки это оценят так, как должно.

Агжей неловко взмахнул рукой и согнал со лба очередную букашку. И стал издеваться над яблоком, обмусоливая его, несмотря на все положенные человеку зубы. На лбу у него вздулись уже три красные шишки.

— Теперь его мама не научит есть яблоки, — грустно сказала Лисичка-Йана.

— Не переживай зря, — Айяна достала из платяного шкафа пачку чистых простыней. — Учиться он будет быстрее детей, все структуры мозга уже достаточного размера, и связи он установит быстро. Видишь, он уже довольно сложно координирует движения. Но если описается…

— Ничего себе, описается… — Лисичка окинула взглядом тело капитана. — Это же лужа будет какая? Надо матрас плёнкой обшить!

Она поднялась.

— И ты прекрати раздражать пространство, — сказала Айяна Энреку. — Мы сумеем о нём позаботиться. Но памперсы надо бы заказать в городе, не помешают. Хочешь помочь — займись!

Иннеркрайт с сомнением скользнул глазами по мощной двухметровой туше импл-капитана спецона Агжея Верена (Пайела), оценил младенческую хватку пальцев, но всё-таки поднялся.

Если командующий поживёт при храме, они действительно как-нибудь справятся.

Командующий объединённым Югом — наследник мудрости Тайэ, наполовину зверь, он интуитивно сумеет понять, что будет для капитана лучше.

Эпилог

— Колин, шлёпни его, что ли? Он третий светильник разбирает!

Рослый светловолосый парень сидел на пятой точке у подоконника, и, сосредоточенно сопя, раскручивал шар, наполненный светящимися бактериями.

Дело спорилось, безобидные, к счастью, бактерии разбегались по полу постепенно теряющими свечение лужицами, в комнате становилось всё темнее.

— Я починю чуть позже, — отозвался Колин Макловски, командующий объединёнными силами Юга.

Он сидел, опершись локтями о подоконник, и смотрел в черноту храмового сада. Видел ли он хоть что-нибудь? Что можно увидеть в кромешной тьме, кроме собственных химер?

Прошло два года относительного спокойствия, не считая провокаций, пограничных конфликтов, бунтов и эпидемий.

Мог ли он ответить теперь, что будет с объединённым Югом? Здесь, в сáмом его нутре? Где, куда ни ступи — то кровь, чуть пáрящая до времени, то едва затянувшаяся рана, то невыносимо зудящий шрам.

Тени владели этими местами гораздо вернее людей.

— Опять собираешься бродить ночью? — Айяна поднялась и запахнула на груди белую шёлковую шаль.

— Не спится. Завтра прилетит Хаген. Все подготовительные мероприятия закончены. Если глиальные клетки покажутся ему достаточно зрелыми, мы вскроем капсулу, блокирующую сигналы донорской части мозга, и он…

Командующий замолчал, и Айяна договорила за него:

— …Или вспомнит столько, что это позволит ему осознать себя, или мы получим полного идиота. Может быть, не стоит так рисковать? Он милый сообразительный мальчик и развивается быстро. Лет через пять-шесть…

— Всё уже решено.

— Я понимаю: он нужен тебе здесь и сейчас. Именно как человек с его опытом и его преданностью. Как машина для убийства тебе подобных. Но и ты помни, что играешь уже не только тенями, но и причинами.

Айяна вздохнула, поднялась, ласково коснулась взглядом могучего тела командующего.

— Сиди, полуночник. Завтра — каким бы оно ни было — придёт. И придёт оно независимо от твоих терзаний. Я иду спать. Помни: что бы ты ни делал, рядом со мной всегда есть для тебя место. Только помоги мне сначала помыть и заманить в кровать твоё многокилограммовое дитятко.

Колин кивнул и тоже встал, вынимая из кармана яблоко.

Страсть «мальца» к этим фруктам позволяла манипулировать им даже тем, кто был меньше его вполовину. А уж бросить разломанный светильник ради целого яблока…

Двухметровый малыш поднялся на ножки и уверенно потянулся к вожделенному жёлтому шару.

Мерис прилетел под утро, когда Агжей спал крепким медицинским сном, а капсулу с ним уже подготовили к транспортировке.

Айяна тоже собралась. Ушла в храм прощаться.

Дьюп сидел на кухне, вертел в руках гельграмму мозга Агжея и смотрел, как над садом зависает шлюпка. Судя по эмблемам — разведчики, значит, Мерис.

Он кивнул сам себе. Замполич успел вовремя. Вот-вот вернётся Айяна, останется присесть на дорожку по старому земному обычаю.

— Поздравь меня, я — идиот! — возвестил с порога запыхавшийся генерал. — Все расчёты психотехников — в мусор! Карту личности — в мусор! Мы неправильно определили пределы психоэмоциональной нагрузки!

— Что у тебя опять? — Колин нахмурился.

Мерис с его креативной манерой регулярно ставил картину мира с ног на голову.

— Ты не поверишь! — Замполич водрузил на обеденный стол прозрачный футляр с инфокристаллом. — В катакомбах на Аннхелле заложников расстрелял не Агжей!

Командующий поднял глаза от объёмной схемы мозга и не мигая уставился на генерала Мериса.

— А кто?

— Приказ отдал Келли! А кто конкретно стрелял, в архиве не сохранилось. Они шли двумя группами. Группа Келли вышла на заложников первой. Там сразу было понятно, что никакие они не заложники, и Келли сорвался. Приказал расстрелять и тех, и других. А этот в своей дурной манере взял всё на себя.

— С чего ты это вообще?

Пальцы лендслера едва заметно дрогнули, и шарик гельсхемы развернулся на полстола. Перестал напоминать модель человеческого мозга. Выкинул языки проекций отдельных зон, словно раскинувший щупальца спрут.

— Разведчики проговорились. Они какое-то время работали на «Персефоне», втёрлись в доверие.

— Да ну? — не поверил Колин. — А почему это всплыло сейчас?

— Я хотел перестраховаться, — сдался Мерис. — Заказал аналитикам обзор узловых воспоминаний Агжея. На предмет выявления возможных противоречий. На всякий случай. Хотел перепроверить расчёты этого твоего Хагена. Ну, оно и вылезло. Сначала всплыли другие проблемы, и я начал допрашивать всех подряд.

— Хорошие аналитики? — уточнил Дьюп.

Взгляд его скользил по столу. Специализированные участки коры мозга гасли и загорались согласно хаотическому движению его глаз.

Подготовка к операции была закончена. Хаген посчитал, что мозг Агжея созрел достаточно, чтобы его «разбудить». Что-то менять было уже поздно.

Если операцию переносить и перестраивать медицинскую аппаратуру — уйдёт ещё пара месяцев. И столько же — на повторные анализы. А Агжей был ему нужен сейчас.

Каждый день промедления оттягивал переговоры с Севером. Хвост змеи резали кусками, затыкая бреши. Пора было разрубить этот узел. И показать Империи живого Агжея, чтобы поняли, с чем играют.

— Хреновые, — признался Мерис. — Потому пришлось перепроверять.

Колин поднял глаза.

Удостоверившись, что добился внимания командующего, замполич уселся к столу и налил себе чаю.

— И? — спросил Колин нетерпеливо.

Ждать он никогда не любил.

— И всплыло, что весь экипаж «Персефоны» уверен, что это не он. Разведчики тёрлись среди них, слышали эти байки, но были уверены, что я в курсе.

— Виллим, записи уже имплантированы в схему, по которой будут активировать мозг. Ты где раньше был со своими озарениями? Ты же должен был сам его допросить! Ещё на Аннхелле! За что ты тогда мальчишку в штрафбат сунул?

— Колин, ну я же не бог? Доступа к телу у меня не было, только к материалам допроса. Его гражданский департамент допрашивал. В психмашине под наркотой. Кто тогда знал, что этот щенок умеет из себя выжать? Ты в нём хоть что-нибудь замечал «вашего»?

Дьюп покачал головой, и Мерис развёл руками.

— Ну да, да. И я виноват. Мне он тоже потом говорил, что стрелял сам, но… Он, когда врёт, всегда в пол смотрит. Я это уже потом понял, когда вылавливать его начал на этом вранье.

— Ты сказал, что проблема не только в этом эпизоде? — перебил Колин.

Какая теперь разница, кто виноват?

— Ну да… — Мерис покачал головой. — Там ещё керпи подсуетились. Он так команду свою зовёт. Керпи! Глянь на воспоминания Роса об этом же эпизоде. И… Вот. Читай сам. Тут короткий обзор и фрагменты видео.

Колин взял со стола инфокристалл, развернул над браслетом экран, но почти тут же поднял глаза:

— А это ещё что за цирк?

— Имплантированные воспоминания. Кто-то смоделировал фальшивые воспоминания, и Рос их воспроизвёл для записи.

— Кто?

— Да тот же Дерен. У него умения хватит.

— Но зачем?

— Да Хэд его знает, этого Дерена. Агжей очень болезненно это всё вспоминал. Наверное, парни решили избавить его от болячки. Типа, он тебя спас, а потом ты приказал расстрелять кого-то из заложников. В результате тебе пришлось на время исчезнуть, а он загремел в штрафбат. Милая такая версия. И никому не жмёт.

Колин потёр лоб, полистал файлы.

— А ты послал это Хагену?

— Я сначала тебе. Не знаю, насколько всё это критично. Но раз карта личности построена неправильно, операцию я бы отменил.

— Брось, — командующий убрал голограмму. — У него и без этого будут нестыковки с воспоминаниями. Одной больше, одной меньше. Хаген говорил, что не все связи удастся активировать.

— А если Агжей захочет докопаться до правды? В голове у него будет чёрт знает что: то ли стрелял, то ли спасал… Бред и глюки.

— И? Мало у тебя в башке таких глюков? Архивов по этому делу нет. Да и не факт, что он вообще вспомнит про этот узел. В конце концов, я живой, значит, он меня спас. А что мысли путаются — так это просто последствия стресса и множественных контузий.

Мерис поскрёб щетину. Отхлебнул из чашки.

— Да уж… Контузило его в этот раз — никому не пожелаешь. Ещё и с Джангой непонятно: о чем ему говорить, а о чем нет?

— А о чем тут говорить? Так и скажи — по кускам собрали. Он поймёт, ему не впервой.

— Зато хоть кости болеть не будут. После Тэрры — как есть по кускам собирали.

Командующий помолчал, посмотрел в окно. Тропинка была пуста — Айяне тоже было о чём поговорить со своими.

— А ты Келли допрашивал? — спросил он. — Почему он начал стрелять?

— У Келли тогда всю семью вынесли в ноль. Та же группировка, что и на Аннхелле. Конфедераты. Он до сих пор молчит, что семья погибла. Мне его разведчики слили, когда переписку шифровали на «Персефоне». Он письма домой пишет, скотина упёртая, чтобы все думали: всё в порядке. Маскируется. На «Персефоне» говорят, что Агжей очень нехорошо перенёс, когда Келли сорвался. Для него это было хуже штрафбата. Зампотех его потом с Мах-ми чуть не вручную вытаскивал. Он за него башку оторвёт, ты же знаешь. Келли бы тогда в штрафбате не выжил. И возраст не тот, и…

Колин качнул головой и встал.

— Вызывай сюда Келли! Я хочу знать, что там было на самом деле.

— Ты не поверишь, я уже пробовал.

— И? — командующий непонимающе уставился на замполича.

— Дерен меня послал. Сказал, что Роса дадут, пожалуйста. Но Роса допрашивать бесполезно. Рос — разведчик. Мог и с психотехником предварительно поработать, чтобы размыть память о тех событиях. Плюс Дерен…

— Подожди. — Командующий потёр лоб. Коснулся гельсхемы, собирая её в шар. — Что значит, послал? С какого перепугу на «Персефоне» командует Дерен?

— Так эта зараза боргелианская у них сейчас за переговоры отвечает.

— В какой должности?

— Келли его назначил заместителем капитана по торговой части. Суперкарго! Откопали же. Ей сто лет никто пользуется! Талант хэдов!

— По торговой?

— Ага. Вот он со мной и торгуется!

— И?

— Ну и торгует. По совместительству.

— Чем? — Лендслер упаковал гельсхему в багажный контейнер и обернулся к Мерису, припечатов его к стулу тяжёлым раздражённым взглядом. — Что у тебя творится в спецоне?

— Да Хэд знает, что там творится! — рявкнул Мерис. Он не любил, когда на него давили. — Сочинили фирму-прокладку между Энреком и Локьё, один другому сбывает квазикристаллы, другой — алайскую оптику. А эти возят туда-сюда и берут с них процент за посредничество.

— Зачем?

— Я пригрозил их с довольствия снять…

— Виллим, прекрати выносить мне мозг!

Генерал Мерис проглотил ругательство, отдышался, глянул в окно: на тропинку, на висящую во дворе капсулу с телом Агжея.

— «Персефона» так и ходит без капитана, — пояснил он сухо. — Келли формально его замещает. Я злой был. Хотел, чтобы Келли занял уже должность Агжея и начал нормально работать. Сколько можно его ждать? Два года прошло! Ну, вот и началось. А с Дереном — ты сам попробуй поговорить!.. Это…

Командующий неожиданно усмехнулся и указал замполичу на дверь:

— Пошли, Айяна идёт. Скоро дождутся.

— А если у нас не получится?

— Значит, попробуем ещё раз. Ничего. Команду пока не трогай. Должен же кто-то его ждать.

Мерис возвёл очи горе.

— Вырастил банду отморозков…

— А ты от него чего-то другого хотел? Люди — продукт тех задач, которые мы перед ними ставим. Вот он и выращивал под себя. Ничего. Реанимируем Анджея, он своих сам построит. Если будут провалы в памяти, любой психотехник ему объяснит, что на фоне стресса и не такое бывает. А стрессов у него…

Дьюп посмотрел на генерала Мериса длинными, лишёнными зрачков глазами.

Тот покачал головой.

— Попортил вас Юг…

— Страдай, генерал. Один ты у нас остался непорченный.

Мерис покачал головой.

— Всё это просто не может хорошо закончиться.

— Может. Реанимируем мы Анджея, даже не дёргайся. Я верю. И команда его верит. И эта вера всегда стоит позади, самым последним рубежом, отступить за который я не могу. А вот ты у нас логик, генерал, ты и страдай. Тебе отступать некуда.

От автора

Вот и всё. Я не знаю, что было с Агжеем Вереном дальше. Ментальная связь разорвалась, и больше я ничего не помню.

Да, эта история пришла из моей памяти. И есть те, кто помнят её немного по-своему.

Мы много спорили с друзьями о том, можно ли вспоминать не прошлое, а будущее? Сложно понять, как такое вообще возможно? Но… ведь мы пока и не понимаем, что такое время.

Может быть, в книге есть ответы не на все вопросы, но я старался ничего не выдумывать.

Прости, читатель, я действительно не знаю, кем был человек, описанный в трёх этих книгах. Но я знаю, кем он стал для меня. Может, немного и для тебя тоже.

Спасибо тебе. И до встречи там, где у нас не будет имён.

Нас было двое.

Он тоже любил смотреть на огонь.

Господь говорил: «Я не дам тебе хлеба».

И не давал ему хлеба.

Но он все равно смотрел на огонь.

Господь говорил: «Я дам тебе одиночество».

И дал ему одиночество.

А он все равно смотрел на огонь.

Нас было двое.

И второй умер.

И нет больше его половины огня.

И части хлеба его.

И лишь одиночество

Разделяю я

С нищими.

Историческая справка

Записки импл-капитана спецона Агжея Верена (Пайела) были изданы в авторской редакции с подключением части архивных видеоматериалов, любезно предоставленных меценатом, пожелавшим остаться неизвестным.

Этот капитан спецона повлиял якобы и на исход Северного противостояния, и на заключение договора о перемирии с Э-лаем, и на утверждение Советом Домов обоих молодых эрцогов — Аметиста и Сапфира.

Доморощенные знатоки истории галактики шутят, что «страйк Юг выбил головой капитана Пайела».

Однако специалисты, имеющие доступ к архивным материалам, считают, что капитан Пайел — фигура мистическая. В его образе соединились три исторические личности, жившие в эпоху размежевания Севера и Юга.

1. Капитан Анджей Верен, действительно служивший с командующим объединёнными силами Юга Колином Макловски в Северном крыле Армады и погибший на Юге в первые же годы войны.

2. Капитан Гордон Пайел, герой эскгамского конфликта, разоблачивший коварные планы багрового эрцога на Тэрре и погребённый под обломками при штурме поместья-крепости Алдиваар.

3. И наконец капитан Агжей Пайел, сыгравший выдающуюся роль при джангарском конфликте в самом начале войны Севера и Объединённого Юга.

Памятник импл-капитану Гордону Пайелу установлен на Тэрре. Он выглядит как исполинские часы, застывшие на времени штурма поместья кровавых эрцогов.

Ростовая скульптура Агжея Пайела (достоверно не известно, являлись ли капитаны родственниками или только однофамильцами) стоит рядом с Чангарским госпиталем на Джанге.

Однако, по мнению историков, скульптура изображает не капитана Пайела, а имперского пилота по фамилии Вили, погибшего при защите планеты.

Ведь по воспоминаниям сослуживцев, капитан был высокого роста, имел европейские черты лица, а волосы стриг коротко.

Памятник же изображает человека с азиатскими генами, волосы его заплетены в косы, а на шее можно различить религиозные амулеты. Хотя достоверно известно, что капитан Пайел был введён в эйнитский Храм Матери, а там подобных украшений не носят.

Впрочем, это всего одна из множества тайн в биографии мистического импл-капитана.

Не надейтесь разгадать их все. Прочитанный вами дневник является, скорее, литературным трудом, и историки здесь просто умывают руки.

Возможно, пройдут годы, пока очередные рассекреченные спецоновские архивы расставят все точки над и.

Достоверно известно одно. На первых официальных переговорах между Севером Империи и Объединённым Югом за спиной лендсгенерала Макловски действительно стоял человек в форме импл-капитана спецона.

Он был огромного роста, с удивительно ясными пронзительными и какими-то детскими глазами.

Content

Прозрение. Том 2

История двадцать третья. «Полигон» (Окончание)

История двадцать четвертая. «Капитаны в шампанском…»

История двадцать четвертая. «Капитаны в шампанском…» (Окончание)

История двадцать пятая. «Заноза с глазами цвета алайской бирюзы»

История двадцать пятая. «Заноза с глазами цвета алайской бирюзы» (Окончание)

История двадцать шестая. К вопросам правды и секса

История двадцать шестая. К вопросам правды и секса (окончание)

История двадцать седьмая. «Акири брано десабильо — Правда любит сражаться голенькой»

История двадцать седьмая. «Акири брано десабильо — Правда любит сражаться голенькой» (окончание)

История двадцать восьмая. «Бунт»

История двадцать восьмая. «Бунт» (окончание)

История двадцать девятая. Кома

История двадцать девятая. Кома (окончание)

История тридцатая. «Здравствуйте, я — хатт!»

История тридцатая. «Здравствуйте, я — хатт!» (окончание)

История тридцать первая. «Истины, которые запивают»

История тридцать первая. «Истины, которые запивают» (окончание)

История тридцать вторая. «Коридорами бездны»

История тридцать вторая. «Коридорами бездны» (окончание)

История тридцать третья. «Секса много (не) бывает»

История тридцать третья. «Секса много (не) бывает» (окончание)

История тридцать четвертая. «Прощание»

История тридцать четвертая. «Прощание» (окончание)

История тридцать пятая. «Похороны»

История тридцать пятая. «Похороны» (окончание)

История тридцать шестая. «Кому выгодно?»

История тридцать шестая. «Кому выгодно?» (окончание)

История тридцать седьмая. «Сон разума»

История тридцать восьмая. «Человеческое и звериное»

История тридцать восьмая. «Человеческое и звериное» (продолжение)

История тридцать восьмая. «Человеческое и звериное» (окончание)

История тридцать девятая. «Брать»

История тридцать девятая. «Брать» (окончание)

История сороковая. «Душа и тени»

История сорок первая. «Без просвета»

История сорок первая. «Без просвета» (окончание)

История сорок вторая. «Ярость»

История сорок вторая. «Ярость» (окончание)

История сорок третья. «Между войной и смертью»

История сорок третья. «Между войной и смертью» (окончание)

История сорок четвертая. «Вашуг в посудной лавке»

История сорок пятая. «Кому достанется голова?»

История сорок шестая. «Вор у вора»

История сорок седьмая. «Хаген»

История сорок седьмая. «Хаген» (окончание)

История сорок восьмая. «Север и Юг»

История сорок восьмая. «Север и Юг» (окончание)

История сорок девятая. «Блеф»

История пятидесятая. «Ковен теней»

История пятидесятая. «Ковен теней» (Окончание)

Эпилог

От автора

Историческая справка