Фрэнсис Вейнс

Захватывающий XVIII век. Революционеры, авантюристы, развратники и пуритане. Эпоха, навсегда изменившая мир

Посвящается Герту Фабре

Фрэнсис Вейнс – фламандский историк, автор научно-популярных книг. Известность Вейнсу принесла работа «Мрачные годы» (De Schaduwjaren), посвященная судьбе двух дедов писателя в годы Второй мировой войны. Впоследствии Вейнс обратился к истории Нового времени: основная область его интересов – XVI–XVIII века, сложная, неоднозначная и богатая на события эпоха перемен. На русском языке была опубликована его книга «Бурный XVI век: Габсбурги, ведьмы, еретики, кровавые мятежи».

Francis Weyns

XVIII. DE ADEMBENEMENDE 18E EEUW

Revolutionairen, Avonturiers, Libertijnen & Puriteinen; Het Tijdperk Dat de Wereld Voorgoed Veranderde

Впервые опубликовано в Бельгии в 2022 году издательством Borgerhoff & Lamberigts

Перевод с нидерландского Алисы Гусевой (Часть I, Часть II (главы 1–4)), Веры Антоновой (Часть II (глава 5), Часть III, Эпилог, Благодарности)

© Francis Weyns, 2022

© Гусева А. А., перевод на русский язык, 2024

© Антонова В. С., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2024

КоЛибри®

Бурбоны и Габсбурги

Часть I

Бог, деньги, пуритане

Все люди равны и независимы друг от друга, и ни один человек не вправе причинять вред жизни, здоровью, свободе или имуществу другого.

ДЖОН ЛОКК

Второй трактат о правлении, 1689

1

Фитиль в огне

Катастрофическое чаепитие. – За Бога, золото и славу. – На пути в Новый Свет. – Колонисты, североамериканские индейцы и рабы. – Гонка к войне

Холодным вечером 16 декабря 1773 года тридцатилетний бостонский сапожник Джордж Роберт Твелвс Хьюс стоял в пятитысячной толпе горожан и жителей окрестных деревень в зале величественного здания Олд-Саут-Митинг-Хаус в самом центре города. Выступления в Олд-Саут продолжались весь день, и страсти изрядно накалились. Цель была проста: не позволить выгрузить чай из трюмов трех судов, прибывших в Бостонскую гавань. Ни одного из 342 ящиков!

Бостон был выстроен на северо-восточном побережье залива Массачусетс. В то время он был одним из основных торговых портов 13 британских колоний на Североамериканском континенте. После того как британская корона признала колонии частью королевства, парламент, радея о пополнении казны, решил повысить колониальные пошлины и поднять ставки. В частности, в мае 1773 года был одобрен «Чайный закон», принятый в числе прочего для стабилизации финансового положения Ост-Индской компании. Эта правопреемница The United Company of Merchants[1] получила от парламента монополию на торговлю на мысе Доброй Надежды буквально в день своего учреждения в 1709 году и благодаря ей за 50 лет превратилась в один из крупнейших финансовых институтов британского королевства наряду с Банком Англии.

Новый закон и установленная им пошлина должны были предоставить Ост-Индской компании не только монополию на чайную торговлю, но и необходимую финансовую поддержку. В итоге именно чай обеспечивал компании процветание, а на его импорт из Гуанчжоу приходилось девять десятых годовой прибыли. И несмотря на это, неграмотная политика руководства, которое закрывало глаза на все и продолжало выплачивать акционерам высокие дивиденды, чуть не довела компанию до банкротства. В какой-то момент запасы чая на лондонских складах в районе Лайм-стрит и Фенчерч-стрит выросли до 17 миллионов тонн. Расчет был на то, что чайная монополия на американском рынке сможет обеспечить быстрый экономический рост, поскольку британское королевство рассматривало чайную торговлю как big business[2].

Середина XVII века связана с бурным и чрезвычайно прибыльным ростом чайной торговли на Западе. В то время как жители континентальной Европы все чаще выбирали кофе (в частности, французский король Людовик XV гордился тем, что каждый день сам варит себе кофе, а немецкий композитор Иоганн Себастьян Бах воспел напиток в «Кофейной кантате»), британцы не могли себе представить, как можно жить без чая. Согласно подсчетам историков, тогдашнее британское население потребляло 13 миллионов фунтов листового чая в год – примерно 300 чашек на душу населения, если считать в среднем. Почти каждый день почти каждый британец, считая – ради разнообразия – женщин и детей! А благодаря пошлинам импорт чая приносил британской казне все больше доходов, даже учитывая, что около половины чая, потребляемого в Англии и колониях, составлял контрабандный товар. И именно контрабанда стала одной из основных причин появления «Чайного закона», согласно которому Ост-Индская компания получала право поставлять чай в североамериканские колонии по более низким ценам. Предполагалось, что эта мера снизит объемы контрабандных поставок. В теории колонии с 1721 года должны были импортировать более миллиона фунтов чая в год только из Англии. На практике же поток контрабанды намного слабее не стал. Коррумпированные таможенники легко закрывали глаза на то, кто и что выгружал на портовые причалы. Скажем, из годового объема чая, который импортировался через порт Нью-Йорк, до 80 % по поддельным документам отправлялось далее в другие колонии. По оценке британского парламента, расходы на перехват двух тысяч фунтов контрабандного чая в год должны были составить восемь тысяч фунтов стерлингов.

Премьер-министр лорд Норт был уверен, что американские колонии встретят новые партии чая с распростертыми объятиями. Однако новый торговый закон вызвал в колониях только недовольство. Для американцев «Чайный закон» означал не просто цену на чай. Он был воспринят как очередная попытка британцев усилить контроль над колонией до максимума. В итоге для колонистов чай стал политическим оружием в борьбе с «давлением метрополии».

Устрашающий боевой клич

Одним из американских колонистов, выступивших против британского давления, стал разорившийся пивовар Сэмюэль Адамс. Он потребовал отправлять суда Ост-Индской компании, прибывающие в американские порты, обратно в Англию, разумеется, вместе с товарами. Он также выступил с призывом объявить полный бойкот и «любого, кто осмелится разгрузить здесь чай, вымазывать в смоле и вываливать в перьях». Чтобы усилить свои требования, Адамс заявил, что каждый отправленный в Америку ящик чая «будет иметь последствия не меньше, чем от чумы», но на Ост-Индскую компанию это заявление, конечно, впечатления не произвело. В итоге 19 октября 1773 года из Лондона отчалили семь судов, которые должны были доставить на Североамериканский континент почти 600 000 фунтов чая. Их портами назначения были Нью-Йорк, Чарлстон, Филадельфия и Бостон – четыре основных перевалочных пункта для торговых грузов из метрополии.

Судно «Дартмут» пришвартовалось в Бостоне 28 ноября. В его трюмах находилось 114 ящиков чая. Сторонникам Адамса удалось не допустить разгрузки, а на последовавшем за этим событием митинге впервые прозвучал призыв сбросить груз за борт. Несколько дней спустя в Бостон прибыли еще два судна. Впрочем, на одном из них, «Бивере», вместе с чаем прибыла оспа, в связи с чем ему пришлось встать на якорь на расстоянии от берега и в стороне от причалов в ожидании снятия карантина.

Четвертое и последнее судно звалось «Уильям» и перевозило, помимо чая, уличные фонари. Оно село на мель недалеко от берега. Торговому агенту чудом удалось организовать тайную разгрузку. Чай с этого судна стал единственным из всей партии, попавшим на прилавки американских лавок и магазинов.

Остальные же три судна застряли в Бостонской гавани в ожидании разгрузки, пока сторонники Адамса организовали круглосуточное дежурство, чтобы не допустить этого. Судовладельцы оказались в затруднительном положении: по закону они должны были уплатить пошлину и выгрузить товар в течение 20 дней со дня прибытия. В противном случае таможня могла конфисковать груз. При конфискации треть выручки от продажи конфиската направлялась в британскую казну, еще треть – губернатору колонии, а оставшаяся треть – исполнительным таможенникам. Поэтому губернатору Хатчинсону оставалось лишь приказать британскому патрульному судну заблокировать выход из гавани и терпеливо ждать, поскольку при просрочке уплаты пошлины конфискации подлежал не только груз, но и судно.

Обстановка в Бостоне накалялась уже не первую неделю, а прибытие судов с чаем лишь усилило напряженность. После войн с коренным населением Бостон погряз в огромных долгах. Бедняки окончательно обнищали, а теперь еще прибытие дешевого «официального» чая ставило под угрозу положение среднего класса. Давление в политическом котле нарастало, а сторонники Адамса подливали масла в огонь, развешивая по городу листовки: «Друзья! Братья! Сограждане! Пора прекратить махинации [британских] деспотов».

Как известно, из искры разгорится пламя. После того как вышеупомянутый сапожник Джордж Хьюс 16 декабря 1773 года, сидя на жесткой скамейке в жестоком холоде, несколько часов кряду слушал пламенные речи, которые обрушивались на собравшихся в Олд-Саут-Митинг-Хаусе подобно громовым проповедям, его терпение, как и терпение остальных собравшихся, иссякло. Если ничего не предпринять, три корабля и их груз достанутся властям, и тогда дешевый чай Ост-Индской компании навсегда заполонит американский рынок. Последовавшие за этим события вошли в учебники истории: именно тогда Сэмюэль Адамс в очередной раз призвал собравшихся к мятежу, издав «устрашающий боевой клич» (если верить словам журналиста, удачно оказавшегося на собрании в этот исторический момент). Вслед за громовым призывом в Олд-Саут-Митинг-Хаус ворвались полсотни грозных мохоков с топорами, дубинками и мачете и погнали публику в гавань. Торговец Джон Эндрюс в этот момент пил чай в трех кварталах от места действия и позже вспоминал, что свирепые крики были слышны у него дома. Это был идеальный момент, и Сэмюэль Адамс полностью руководил и им, и всеми последующими событиями.

Среди полусотни подмастерьев и поденщиков, которых Адамс несколькими часами ранее уговорил нарядиться мохоками, был кузнец Джошуа Уайет. Имена участников держались в строжайшей тайне, поскольку уничтожение частной собственности строго каралось. Однако случайно оказавшийся на месте событий двадцатилетний Сэмюэль Спрэг впоследствии рассказывал: «В тот вечер я встретил нескольких мужчин, направлявшихся к пристани Гриффинс. Я пошел с ними, и когда мы пришли туда, мы увидели “индейцев”, выбрасывающих ящики с чаем [в море]. Я вымазал лицо сажей и среди [ряженых] индейцев узнал своего хозяина, мистера Этереджа. Мы работали вместе, но никогда не говорили об этой истории».

Некоторые мятежники замаскировались весьма неумело. Уайет, например, у себя в кузнице вымазал сажей руки и лицо и намотал на пояс какую-то тряпку. Похожим на индейца он от этого не стал, зато его не узнали. И в любом случае Джон Эндрюс, пристально наблюдавший за маскарадом, утверждал, что «наречие, на котором говорили [эти фальшивые мохоки], почти не отличалось от языка настоящих индейцев». Приз за самую неудачную маскировку достался некоему Фрэнсису Эйкли, которого все сразу опознали и называли по имени. Он стал единственным мятежником, которого на следующий день задержали британские власти.

Псевдоиндейцы и все, кто последовал за ними, двинулись к пристани Гриффинс, где стояли на якоре три грузовых судна. Целью операции было не допустить, чтобы 342 ящика с чаем попали на разгрузочный причал. Сэмюэль Адамс накануне подчеркнул, что операция должна быть проведена четко, без насилия и мародерства. Ему не хотелось, чтобы местные жители сочли руководителей операции безответственными радикальными повстанцами, так как в этом случае он бы не смог в дальнейшем рассчитывать на поддержку умеренно настроенных Bostonians[3]. Один из налетчиков все-таки решил прихватить немного чая с собой и был строго наказан: его заставили раздеться и прогнали голым по улицам.

Джордж Роберт Твелвс Хьюс также принял участие в этой операции, которую с 1834 года стали называть «Бостонским чаепитием». Его личность была установлена лишь 62 года спустя, и в возрасте 93 лет он был объявлен национальным героем в родном Бостоне. До этого личности would be[4] индейцев, за исключением неуклюжего Фрэнсиса Эйкли, были the best kept secret[5] в истории США.

Прибывшая из Олд-Саут-Митинг-Хауса живописная костюмированная процессия была хорошо подготовлена. Небольшие группы незаметно отделились от основной толпы и пробрались на все три судна, а те, кто остался на берегу, молча наблюдали. Все происходило настолько бесшумно, что британское патрульное судно, охраняющее гавань, не заметило нападения. Джордж Хьюс был одним из тех, кто руководил операцией. Менее чем за три часа все ящики с чаем были вскрыты и сброшены в море. Сорок две тонны чая, стоимость которых сегодня составила бы почти два миллиона евро, пошли на корм рыбам в прямом смысле слова. Сделав свое дело, псевдоиндейцы быстро и бесшумно вернулись на берег и скрылись в ночи. Мирный сон бостонцев не нарушил ни один выстрел. А с утра на волнах Бостонской гавани колыхался толстый ковер из черного листового чая.

Этот бунт подал пример другим колонистам. После него в Нью-Йорке произошла целая серия атак на прибывающие суда, в ходе которых чай выбрасывался за борт, а в Чарлстоне его намеренно выгрузили на сырой склад. Спастись удалось только судну «Полли», которое успело вернуться из Филадельфии в Лондон. Ост-Индская компания потеряла на чае целое состояние и оказалась на грани банкротства. Этот бунт полностью перекрыл для нее возможность торговли с Североамериканским континентом. Нападения на суда с чаем стали чем-то вроде неприличного жеста, который колонисты показывали метрополии. Прошло несколько месяцев после этих событий, а на улицах Бостона продолжал раздаваться насмешливый стишок: «Эй, мохоки, встаньте, топоры достаньте, дайте знать Георгу, что за чай заморский пошлину платить не станем мы!»[6] Британский генерал-лейтенант Томас Гейдж, возглавлявший британские войска в американских колониях, в письме губернатору Хатчинсону интересовался, «останутся ли американские колонии частью Англии или же пожелают отделиться от нее».

На первый взгляд повстанцы американских колоний победили в борьбе против навязанных британским парламентом пошлин. Но король Георг III пришел в ярость, узнав о ночном нападении в Бостонской гавани, и решил сурово наказать колонистов. «Бостонское чаепитие» стало пресловутым фитилем в пороховой бочке Американской революции: за восемь кровавых лет Британская империя лишилась всех своих колоний в Америке.

Что же на самом деле побудило американских колонистов бросить вызов британской короне? Для понимания их долгой борьбы за независимость необходимо прежде изучить историю британской колонизации Америки.

Бог, золото и слава

Население Американского континента, когда генуэзский мореплаватель Христофор Колумб впервые высадился там в 1492 году, составляло около 75 миллионов жителей. Для сравнения: население всей Европы едва достигало на тот момент 60 миллионов. Южная Америка с конца XV века находилась в руках испанцев и португальцев, а Тордесильясский договор[7] и булла папы римского Александра XVI, изданная в 1493 году, разделили мир на испанскую и португальскую части. Земли, расположенные к западу от новой демаркационной линии, за исключением завоеванной португальцами Бразилии, попадали под контроль Испании. Подобное разделение сильно ограничило возможности колониальной экспансии французов и англичан, которая началась уже после испанской и португальской. Французским и английским монархам осталось довольствоваться незавоеванной северной частью Американского континента.

В конце XV века из 75 миллионов коренных жителей Американского континента лишь малая часть обитала в его северной части. Население территории современных Соединенных Штатов, включая Аляску, составляло семь миллионов человек. К началу же XVII века на Восточном побережье Северной Америки коренного населения почти не осталось: многочисленные эпидемии за какую-то сотню лет уничтожили около 80 % населения. Таковы были негативные последствия Columbian exchange[8] – трансатлантического культурно-экономического обмена сельскохозяйственными культурами, животными и драгоценными металлами. Десятки тысяч европейских переселенцев принесли с собой в Новый Свет опасные болезни, и это сыграло в уничтожении коренного населения огромную роль. Например, численность наррагансеттов, коренного населения Новой Англии, в XVII веке из-за европейских болезней сократилась на 92 %, а численность поухатанов, коренного населения Виргинии, в конце XVI века составляла всего 1000 человек. Завезенные из Западной Европы бактерии уничтожали американских индейцев не хуже любого оружия.

В то время о культурном единстве племен, говоривших на четырех сотнях языков, не могло быть и речи. Тем не менее в культурно-лингвистическом винегрете той эпохи можно выделить четыре основные группы, обитавшие к востоку от реки Миссисипи и в совокупности занимавшие большую часть Атлантического побережья. Это ирокезы, сиу, маскоги и алгонкины. В алгонкинскую группу входили микмаки, абенаки, вампаноаги, пекоты, наррагансетты, делавэры и поухатаны, занимавшие земли от севера Новой Шотландии до юга Виргинии. В сиуанскую группу, населявшую Северную и Южную Каролину к югу от Виргинии, – катавба, санти и другие племена. Еще южнее, в северной части Флориды, вдоль реки Святого Лаврентия жили тимукуа из маскогской группы, а также мохоки, онейда, онондага, кайюга и сенека из ирокезской группы.

Первыми англичанами, добравшимися до Америки, стали рыбаки. Почти все они были родом из прибрежного города Бристоля и в конце XV века активно искали новые места для лова. В 1497 году эти предприимчивые люди под руководством генуэзского мореплавателя Джованни Кабото, известного в Англии как Джон Кабот, исследовали побережья Новой Шотландии, Новой Англии и Ньюфаундленда («Новая найденная земля», площадь которой в шесть раз больше площади Бельгии). Существенно дальше англичанам продвинуться не удалось из-за того, что год спустя Кабот во время очередного похода в Америку с целью найти маршрут в Азию заблудился в океанских просторах.

Тем временем у Англии возникли проблемы, из-за которых новые экспедиции пришлось отложить на неопределенный срок. В политической жизни Тюдоров завершился сложный период, оставивший их с пустой казной. В итоге решили искать колонии, двигаясь на восток, чтобы избежать претензий со стороны Португалии и Испании.

Это не означало, конечно, полного отказа от попыток попасть в Западное полушарие. Английские рыбаки даже не подумали прекратить вылазки из Бристоля, Плимута, Эксетера и Саутгемптона через Атлантический океан в поисках хороших мест для лова трески – «атлантического золота». На острове Новая Шотландия они строили небольшие гавани для вяления и засолки catch of the day[9] перед отправкой в Англию.

Примерно через сто лет после экспедиции Кабота англичанам удалось закрепиться в Америке благодаря политике не короля, но королевы, указавшей подданным путь в Новый Свет. Королева Елизавета I, которая взошла на престол в 1558 году, внимательно прислушивалась к мнению своего министра Ричарда Хаклита. Его географический трактат «Трактат о колонизации западных земель» (Discourse on Western Planting) положил конец спорам о необходимости постоянного английского присутствия на Североамериканском континенте. Хаклит был убежден, что колонизация поможет возродить морскую торговлю, а пошлины и налоги на ввозимые в колонии товары будут пополнять казну. Он же предложил использовать колонизацию для решения социальных проблем: высылка в Америку преступников и безработных должна была восстановить общественное спокойствие в королевстве. «Бог, золото и слава» – эти аргументы Ричарда Хаклита заставили глаза Елизаветы I загореться. Ее интересы, помимо распространения протестантизма и сокращения влияния католической Испании, включали экономические мотивы, которые отнюдь не ограничивались контролем над северными рыболовными угодьями. Королевскому торговому флоту был срочно необходим путь из Канады в Азию в обход южной оконечности Американского континента. Королева обратилась к услугам авантюристов, и один из них, сэр Фрэнсис Дрейк, от имени Елизаветы I объявил Новый Альбион, ныне известный как Калифорния, землями английской короны. Помимо него, в завоевание во имя английского престола территорий в Северной Америке свой вклад внесли такие персоны, как сэр Хемфри Гилберт, сэр Джон Хокинс и сэр Уолтер Рэли, получившие от королевы прозвище sea dogs[10].

Англичане были вынуждены считаться с опередившими их французами. В 1524 году Франциск I отправил в Новый Свет тосканского мореплавателя Джованни да Верраццано все с той же целью – на поиски морского торгового пути в Азию. По возвращении тосканец с ликованием рапортовал, что ему удалось обнаружить пролив между Атлантическим и Тихим океанами, но он ошибался. В 1550 году французы впервые – увы, неудачно – попытались закрепиться на побережье залива Рио-де-Жанейро в Бразилии. Двенадцать лет спустя Жан Рибо добрался до Флориды, двинулся оттуда через Джорджию на север, в Южную Каролину, и там очень быстро построил в проливе форт Порт-Ройал. После жестокой и кровопролитной войны с испанцами французы сосредоточились на северных канадских землях, на которые еще в 1534 году от имени короля Франциска I заявил претензии бретонский мореплаватель Жак Картье.

Виргиния

Британскую колонизацию ускорил Яков VI Шотландский, в 1603 году унаследовавший престол после Елизаветы I и ставший Яковом I Английским. Первая постоянная британская колония в Америке была основана алхимиком, щеголем, пиратом и мореплавателем сэром Уолтером Рэли, фаворитом королевы-девственницы Елизаветы I, – он и назвал колонию Виргинией в честь покровительницы. Не прошло и трех лет после восшествия Якова I на трон, как он издал указ, объявлявший Виргинию королевской собственностью, поскольку они «в любом случае не находятся в подчинении ни у одного из христианских правителей».

Яков I передал огромную территорию от Южной Каролины до канадской границы в собственность двум частным акционерным обществам – Виргинской компании (также известной как Лондонская компания) и Плимутской компании. Управляющим была поставлена задача привлечь поселенцев-протестантов и на пустом пока еще месте создать мощную торговую систему.

Осторожный колониальный флирт королевы Елизаветы I закончился. Яков I был человеком действия и всячески способствовал английской экспансии. Стремясь к расширению своей экономической и политической власти, новый король был готов идти на сделки с колонистами, чтобы те таскали для английской короны каштаны из огня.

Изданная Яковом I хартия заложила принципы управления всеми последующими английскими колониями. Согласно этой хартии, управлять должен был заседающий в Лондоне совет, а колонисты, оставаясь королевскими подданными, с момента принятия хартии имели право действовать «как свободные люди, а не как вассалы». Их «английские свободы» были гарантированы. Это означало, что они сохраняли автономию и имели право на самоуправление без ущерба для ранее приобретенных прав, включая право на собственность и наследование. Взамен колонисты должны были отдавать короне пятую часть доходов от найденного золота. Полтора века спустя именно эти экономические, политические и социальные договоренности колонисты использовали против того, что называли «тираническим вмешательством британского парламента в дела колоний».

Теперь французы и англичане устроили в Северной Америке настоящую гонку за географическое и численное господство. В начале XVII века у французов было преимущество: в 1604 году картограф Самюэль де Шамплен пересек залив Святого Лаврентия, где основал поселение, известное как Порт-Ройал. В ответ на это в декабре 1606 года Виргинская компания отправила в Виргинию 105 английских переселенцев на трех кораблях – «Сьюзан Констант», «Годспит» и «Дискавери». Все пассажиры этих судов были мужчинами и хотели поскорее сколотить состояние. Берег Виргинии они увидели в конце апреля 1607 года. На протяжении многих лет Виргинская компания делала все возможное, чтобы заманить в Виргинию тысячи английских искателей счастья, солдат и авантюристов. Любой переселенец с момента прибытия имел право на получение от компании headright[11] площадью 100 гектаров, которые облагались налогом по минимальной ставке. С 1619 года местное правительство представляло собой палату бюргеров из 22 депутатов.

Сочетание частной собственности на землю с местным самоуправлением заложило основу современного американского общества, но это вовсе не означает, что колонизация проходила как по маслу. Условия были сложными, многие переселенцы отказывались работать всерьез, суровые зимы приводили к голоду и даже каннибализму. Не облегчали жизнь и набеги враждебно настроенных местных племен. Ситуация усугублялась тем, что Джеймстаун, поселение первых колонистов, было построено на краю болота, из-за чего жители массово погибали от малярии. За первые три года в Виргинию прибыли около девятисот переселенцев; к 1610 году выжили полторы сотни.

Колония уцелела буквально чудом – благодаря помощи группы алгонкинов из 132 племен. Их вождь Вахунсанакок, также известный как Поухатан, предпочел торговлю с колонистами войне против них. Его решение ознаменовало поворотный момент для колонии. Капитан Джон Смит, основатель Джеймстауна, с облегчением писал: «По воле Божьей индейцы принесли кукурузу, чтобы помочь нам, а мы думали, что они пришли, чтобы убить нас». Из этого, впрочем, не следует, что индейцы могли рассчитывать на настоящую симпатию: поскольку колонисты в корне пресекали попытки жить в мире и отбирали у коренных народов их земли, превращая в табачные плантации. Тот же капитан Джон Смит позже хвастался: «Войны в Европе, Азии и Африке научили меня, что мы должны подчинить себе виргинских дикарей»; подобные записи во множестве свидетельствуют о систематическом завоевании индейских земель и истреблении коренного населения Северной Америки. Со временем Nicotiana tabacum, табак обыкновенный, вошел в моду в Англии и существенно усилил экономические позиции Виргинии. Но несмотря на то что ежегодный объем табачного экспорта составлял до полумиллиона фунтов, условия жизни колонистов по-прежнему оставляли желать лучшего.

От половины до двух третей переселенцев, отправлявшихся в Виргинию в поисках удачи, подписывали договор, согласно условиям которого приобретали статус indentured servant[12]. По прибытии на место назначения они были обязаны возместить работодателю стоимость заранее оплаченного тем проезда, а эта сумма была немаленькой. Такие контракты подписывали гувернеры и гувернантки, лакеи и ремесленники, работники плантаций, дворецкие и горничные. Все они без исключения соглашались работать на одного хозяина за кров и еду в течение определенного срока – от двух до семи лет.

Каторжные условия труда лишали колонистов надежды разбогатеть в некий прекрасный день. Ричард Фреторн, один из многих тысяч наемных слуг, переехавших в Виргинию, писал своим родителям в 1623 году: «Из-за местных условий я сильно болею: у меня цинга, понос и многие другие недуги, поразившие мое тело. […] С тех пор как я сошел с корабля, я питаюсь только репой и овсянкой». Он умер всего два года спустя. Тысячи других наемных слуг постигла такая же трагическая судьба.

Наемные слуги дорого обходились своим хозяевам, поэтому хозяева относились к ним практически как к собственности. Таких слуг хозяин мог перепродать или сдать в аренду, лишь бы те приносили доход. В конце XVII века чернокожие рабы, насильно вывезенные из Африки, и белые наемные слуги-переселенцы нередко трудились наравне, жили практически в одинаковых условиях, и это было в порядке вещей. Единственная разница заключалась в том, что договор наемного слуги был временным, раб же был обречен работать в нечеловеческих условиях всю жизнь. Поскольку рабы обходились намного дешевле наемных слуг, ввоз африканских рабов в колонии стал постепенно расти.

Мэриленд

Английская колониальная экспансия началась существенно позже испанской. Из-за этого британцам в Западном полушарии пришлось ограничиться малонаселенными землями Северной Америки, довольно бедными месторождениями драгоценных металлов и камней. Как следствие, британская корона мало ценила свои западные колонии и отказалась от создания затратного административного аппарата в Новом Свете. Она придерживалась политики невмешательства в колониальную жизнь.

Таким образом, британские частные инвесторы вошли на американский рынок как настоящие иностранные предприниматели, получили практически полную свободу действий и управляли колониями на свое усмотрение. Из-за чрезвычайно высокой смертности на Американском континенте дела у них не всегда шли успешно. В частности, из нескольких тысяч эмигрантов, прибывших в Виргинию между 1618 и 1622 годами, пережить эпидемии и нападения индейцев смогла лишь четверть. В мае 1624 года руководство Виргинской компании подало в отставку, а колония стала королевской и получила предписание считать основным видом деятельности торговлю табаком.

Тем не менее на северное побережье прибывали все новые и новые переселенцы, а значит, возникали и новые колонии. В 1623 году Джордж Калверт, лорд Балтимор, получил королевское дозволение основать в Новой Шотландии католическую колонию. Несколько позже из-за чрезвычайно сурового климата колонисты были вынуждены перебраться южнее, в более теплые районы, и в 1634 году основали колонию Мэриленд, названную в честь королевы Марии, католички.

В первые годы своего существования Мэриленд, как и Виргиния, имел статус proprietary colony[13] – дарованной колонии. Управлявший ею Lord Proprietor[14] Джордж Калверт считал ее своего рода аристократическим семейным предприятием и хотел, чтобы Мэриленд стал убежищем для верующих католиков, мечтающих покинуть протестантскую Англию. Из этого почти ничего не вышло. Католики предпочитали оставаться на родине, а не бросаться очертя голову в рискованное путешествие в один конец. К 1640 году в Мэриленде поселились всего 500 человек, причем подавляющее большинство составляли мужчины, то есть мало кто мог жениться и завести семью. Из-за высокой смертности лишь треть браков длилась более десяти лет, а пятая часть всех детей, родившихся в Мэриленде, оставалась сиротами, не достигнув двенадцатилетнего возраста. На протяжении XVII и XVIII веков доля католиков так почти и не выросла ни в Мэриленде, ни в других британских колониях: основную часть переселенцев составляли протестанты. В 1781 году из четырех миллионов белых американцев менее 18 тысяч исповедовали католическую веру.

Новая Англия

Американский континент стал прибежищем для многих европейских религиозных сект: все, кто в Европе ощущал себя в опасности или подвергался гонениям за веру и убеждения, переселялись в колонии либо по собственной инициативе, либо под давлением. Если в середине XVIII века в пределах Англии существовало 30 различных религиозных сект, то в Северной Америке в это же время их насчитывалось около сотни. Одной из этих сект были пуритане, или pilgrims[15], сыгравшие решающую роль в формировании современных Соединенных Штатов.

6 сентября 1620 года из Голландии в сторону Восточного побережья Америки отчалили два судна. Вскоре в корпусе одного из них, «Спидвела»[16], образовалась течь, из-за которой его пассажирам пришлось перейти на «Мэйфлауэр»[17]; со 106 мужчинами, женщинами и детьми на борту второе судно успешно продолжило путь. В отличие от своих предшественников отцы-пилигримы ехали в Америку не в поисках денег: ими руководили крайне серьезные разногласия со «слабой религиозной политикой» королевы Елизаветы и англиканской церковью, которую они считали продажной.

Часть из них уехала из Ноттингемшира в голландский город Лейден в надежде построить религиозную общину братьев и сестер, разделяющих общие убеждения. Но жизнь в Лейдене оказалась куда сложнее, чем они ожидали; религиозным диссидентам пришлось во всем полагаться только на себя. Не затронутый религией Американский континент показался им привлекательным, и потому некоторые из них рискнули отправиться за океан, чтобы начать там новую жизнь. Перед отплытием они заключили соглашение с Плимутской компанией, по условиям которого обязались оплатить большую часть стоимости путешествия. Недалеко от Восточного побережья Америки 41 пассажир поставил свою подпись под документом, утверждающим структуру и самоуправление в новой колонии. Этот документ, известный как Mayflower Compact[18], устанавливал свободу всех существующих и будущих жителей колонии и считается первой американской конституцией. Учрежденный отцами-пилигримами День благодарения, который они впервые отметили осенью 1621 года, благодаря Бога за хороший урожай, с 1863 года объявлен американским национальным праздником.

Новая Англия, куда прибыли колонисты, была огромна и включала штаты Коннектикут, Мэн, Массачусетс, Нью-Гемпшир, Род-Айленд и Вермонт. Здесь отцы-пилигримы основали Плимутскую колонию, но условия в первый год были настолько тяжелыми, что до следующей весны дожила лишь половина поселенцев. Плимутским колонистам, как и виргинским, помогли индейцы, но в этот раз вампаноаги. Из-за целой череды эпидемий их осталось слишком мало, так что соглашение между ними и отцами-пилигримами помогло индейцам избежать полного вымирания, а колонистам выжить.

В течение следующего десятилетия в Новую Англию прибыли более 14 тысяч пуританских семей. Эта религиозная миграция дорого обошлась наивным вампаноагам, поскольку пуритане, не теряя времени, захватили их заброшенные земли на основании vacuum domicilium[19] – английской доктрины, основанной в свою очередь на римской идее usufructus[20] – праве присвоения дохода от чужого имущества. Согласно этой доктрине, тот, кто возделывает землю, имеет право считать ее своим имуществом. Пуритане за гроши скупали землю у местных, впервые столкнувшихся с частной собственностью.

Темп британской экспансии в Западном полушарии не спадал. Между 1663 и 1682 годами британцы основали шесть новых колоний: Нью-Йорк на западе, Нью-Джерси на северо-восточном побережье, дальше вглубь материка – Пенсильванию, к югу от Нью-Джерси – Делавэр, а также Северную и Южную Каролину. Менее чем за 20 лет они заняли все Восточное побережье Америки, почти 2000 километров от принадлежащих Франции канадских земель на севере до Флориды, занятой испанцами.

На территории штата Нью-Йорк, который до перехода к британцам был голландской колонией и назывался Новыми Нидерландами (в свою очередь позаимствовав название у шведов, чья колония называлась Новой Швецией), обитали немцы, французские гугеноты и фламандцы. Основные доходы колонии приносила торговля пушниной. Для британцев эти земли выглядели идеальной с географической точки зрения позицией, соединяющей контролируемую пуританами Новую Англию с Мэрилендом и Виргинией на берегах Чесапикского залива. Когда в 1664 году английский король Карл II предложил своему брату Джеймсу, герцогу Йоркскому, изгнать колонистов из Новых Нидерландов и основать там новую собственную колонию, тот не колебался ни секунды. В августе 1664 года Джеймс с четырьмя сотнями солдат выступил против нидерландского губернатора Питера Стёйвесанта, и тот быстро был вынужден уступить военному превосходству британцев. За ежегодный сбор в размере 40 бобровых шкурок Джеймс получил от своего брата в личную собственность земли, простирающиеся от Коннектикута до реки Делавэр. Он же и переименовал эти земли в Нью-Йорк. Это была поистине выгодная сделка. Сменив брата на престоле, в 1685 году Джеймс объявил Нью-Йорк королевской колонией, а позже продал часть этой огромной территории нескольким частным инвесторам. Так, Восточный Джерси приобрели шотландские торговцы, а Западный Джерси достался квакерам – секте, за полвека до того основанной неким Джорджем Фоксом, сыном английского ткача из Лестершира. Его последователи стремились к «простой жизни», в которой следовало отказаться от роскоши, а все люди были «равны в глазах Бога». В 1702 году обе эти частные колонии были объединены в королевскую колонию Нью-Джерси.

Пенсильванию, расположенную между Нью-Йорком, Нью-Джерси, Мэрилендом и долиной Огайо, в 1682 году тоже основал квакер Уильям Пенн как свою частную колонию. Мало кто соглашался переселяться в место, где в любой момент могли напасть индейцы. Тогда Пенн стал заманивать дешевой землей немецких протестантов.

Он разрекламировал свою колонию как «священный эксперимент», в результате чего тысячи немцев бросили все и отправились в Америку. Поэтому нет ничего странного в том, что и по сей день в некоторых районах Пенсильвании можно услышать Pennsilvania German или Pennsilfaanisch Deitsch[21]. Население города Филадельфия, название которого переводится с греческого как «братская любовь», уже через год после его основания составляло четыре тысячи жителей, а в 1710 году – двадцать три тысячи.

Уильям Пенн основал свою колонию как религиозную миссию на землях, которые он, помня свои убеждения, выкупил у коренных народов по разумной цене, а не воспользовался узуфруктом, подобно собратьям по вере в Новой Англии. Но после того, как колонисты в 1737 году обнаружили соглашение 1686 года, считавшееся утерянным, первоначальное благочестие растаяло как дым. В документе, некогда составленном Уильямом Пенном, говорилось, что делавэры готовы уступить поселенцам часть своей территории, «равную расстоянию, которое человек может отмерить шагами за полтора дня». И хотя необходимые подписи на документе отсутствовали, само выражение Walking Purchase, которое буквально переводится как «пешая покупка», натолкнуло Томаса Пенна, сына и наследника Уильяма Пенна, на идею соревнования, но не по ходьбе, а по бегу. Трое лучших бегунов Пенсильвании должны были состязаться в том, кто пробежит большее расстояние за полтора дня. Победителю был обещан крупный денежный приз. Для участников забега Пенн специально проложил маршрут, где они могли перекусить, и организовал переправы через ручьи и реки – так, чтобы участники могли бежать без остановки в течение всех полутора суток. Благодаря размытым условиям соглашения Томас Пенн получил в итоге вдвое больше земли, чем делавэры изначально предполагали выделить его отцу.

Занимая и завоевывая американские территории, британцы создавали все новые колонии. Так возникли Нью-Гемпшир, Род-Айленд и Коннектикут, которые прежде входили в состав Новой Англии. Далее в Америку с компанией Массачусетского залива отправились английские пуритане, чтобы основать новую королевскую колонию Массачусетс к северу от Плимута. Свою столицу они назвали Бостон – в честь города в графстве Линкольншир, родины большинства этих пуритан. Джорджия была основана в 1732 году как буферная зона между испанской Флоридой и Южной Каролиной, чьи рисовые поля впоследствии сделали ее самой процветающей британской колонией.

Британские колонии граничили с французскими на севере и испанскими на юге. По остальным сторонам света границы британских колоний были природными: на востоке Атлантический океан, а на западе Аппалачи образовывали так называемые фронтиры, естественные границы британской территории. Горы затрудняли продвижение колонистов на запад, в районы, которые они назвали Северо-западной территорией. В этих диких местах переселенцы не могли рассчитывать на официальную защиту. В те времена никто не осознавал масштабов Северной Америки.

Нет худа без добра

В течение XVII века в Северную Америку из Англии перебрались от 300 до 400 тысяч человек. Для многих из них это стало настоящим испытанием. Само путешествие длилось в среднем около девяти недель и стоило около 15 фунтов на одного пассажира. Заработок ремесленника за полгода – но Америка казалась столь привлекательной, что большинство переселенцев надеялись в один прекрасный день окупить свои расходы. Заработки в колониях были вдвое больше, чем в Европе, а стоимость жизни намного ниже.

Несмотря на то что в XVII веке на территориях американских колоний почти не было факторий, а в тех, которые были, почти никто не жил, начало XVIII века ознаменовал демографический перелом. За период с 1670 по 1760 год, то есть за 90 лет, численность населения британских колоний увеличилась с 600 тысяч до полутора миллионов человек. Это может показаться сущим пустяком по сравнению с Европой, где на меньшей территории примерно в это же время теснились 118 миллионов. Но миграция наконец дала толчок к экономическому росту колоний и развитию трансатлантического торгового обмена. Рыба, мясо, зерно, табак, рис, хлопок и древесина массово отгружались из колоний в Англию, откуда распространялись дальше по миру. Америка превратилась в «житницу Европы». В свою очередь, Англия получила новый рынок для сбыта шерсти, книг, бумаги и одежды. Колонии стали частью товарной империи, или международного торгового консорциума, если так можно выразиться.

Каждый год из Европы в Америку в поисках счастья или собратьев по вере эмигрировали около десяти тысяч человек. Для британского королевства экономические и социальные последствия эмиграции имели двойной эффект: с одной стороны, большинство эмигрантов были бедняками или безработными, с другой – эмиграция мужчин привела к снижению рождаемости в королевстве. Начиная со второй половины XVII века сочетание эмиграции безработных и снижения рождаемости привело к дефициту рабочей силы. Превышение спроса над предложением рабочей силы привело к росту оплаты труда и уровня жизни среднего британца. А повышение оплаты труда обеспечило британцам возможность позволить себе такую роскошь, как ввозимые из колоний табак и сахар.

В Англии спрос на колониальный табак вырос настолько, что за период с 1640 по 1700 год его импорт увеличился с миллиона фунтов до 28 миллионов. Это уронило рыночные цены на него, и спрос вырос снова. К середине XVIII века объем американского табачного экспорта, 70 % которого приходилось на Виргинию, составил 80 миллионов фунтов. Табак превратился в товар массового спроса наравне с рисом, который импортировался из Джорджии и Южной Каролины, а также с сахаром и кофе, которые в огромных объемах ввозились из Карибского региона. Не следует забывать, что Британскому королевству принадлежало не только само американское побережье, но и острова – Барбадос, Ямайка, Бермудские и Багамские острова, Антигуа, Сент-Китс, Невис и Монтсеррат, которые вместе называют Карибскими.

Развитие трансатлантической торговли привело к резкому росту эмиграции. В частности, с 1751 по 1773 год, то есть за 20 с небольшим лет, население Джорджии увеличилось с двух с небольшим тысяч человек до как минимум 33 000. Не все, впрочем, попадали в Америку по доброй воле. Огромный спрос на табак и сахар привел к формированию полноценных международных экономических отношений, а этот экономический рост – к тому, что в начале XVIII века британцы отвоевали у голландцев сомнительную славу лидеров работорговли.

В конце XVII века английский источник наемных работников для колоний иссяк. Табак же и сахар продолжали пользоваться спросом. В колониях все чаще и активнее использовали более дешевый труд рабов из Африки, которые оставались пожизненной собственностью своих хозяев и легче переносили тропическое лето в южных колониях. Рабовладение и систематическое истребление индейцев стали самыми мрачными фрагментами истории США. В конце XVII и на протяжении всего XVIII века к рабству относились как к неизбежному и необходимому элементу американского общества. Например, в 1757 году один проповедник из Виргинии – колонии, разбогатевшей за счет использования на табачных плантациях труда подневольных работников и рабов, категорично заявлял, что «жить в Виргинии без рабов морально невозможно». Томас Джефферсон, один из founding fathers[22] Американской революции, был твердо убежден в интеллектуальном и физическом превосходстве белых над чернокожими. Позднее Джефферсон поддерживал отмену рабства, считая его при этом «необходимым злом». Богатые землевладельцы вроде него были крайне непоследовательны в стремлении сохранить свое положение, не допустив ни малейшего изменения из-за предоставления политических прав чернокожим рабам. При жизни Джефферсона в его поместье Монтичелло было более 600 рабов, а сам он был сторонником сегрегации.

Джордж Вашингтон, еще один основоположник американской независимости, также использовал рабский труд на обширных табачных плантациях и в поместье в Маунт-Верноне, которые в 1761 году достались ему в наследство от сводного брата Лоуренса. В 1772 году Вашингтон прекратил покупать рабов. Он поддержал Fairfax Resolves[23], которые включали, в частности, призыв прекратить ввоз рабов в британские колонии. В это же время на его плантациях трудились 135 рабов, а в течение его жизни их число увеличилось на несколько сотен. Будущий первый президент Соединенных Штатов достойно обращался со своими рабами, а впоследствии и вовсе отказался от поддержки рабства. Тем не менее трудно понять, как такие колонисты, как Томас Джефферсон и Джордж Вашингтон, поддерживали рабство и при этом в своей борьбе против Британского королевства заявляли, что «британцы хотят обуздать нас как рабов». Сам Вашингтон не видел в рабстве ничего аморального или негуманного, за исключением того, что оно, по его собственному выражению, «способствует лени». От подобного утверждения из уст человека, который возглавил борьбу американских колоний за независимость, остается неприятный осадок.

К чести Вашингтона следует отметить, что он отказался от разделения семей своих рабов и применения физического наказания. Но один из посетителей Маунт-Вернона описывал четкую разницу между положением хозяина поместья и рабов: «Слуги постоянно следили за Вашингтоном, стремясь немедленно ему угодить, и даже больше, один его взгляд воспринимался как приказ». Беглых рабов Вашингтон безжалостно разыскивал, а тех, кто не подчинялся его требованиям, отправлял на плантации в Карибском море – путешествие в один конец. В письме некоему капитану Джонсону, датированном июлем 1766 года, Вашингтон пишет, что один из его рабов, которого он называет непослушным, «находится в правильных руках, и, если вы его перевоспитаете, его можно будет перепродать за неплохую цену, и я буду рад заплатить вам комиссию за ваши труды, но призываю вас держать его в наручниках до тех пор, пока вы не выйдете в открытое море, чтобы он не мог сбежать».

Один из иностранных гостей поместья Маунт-Вернон описывал жилища рабов как грязные лачуги: «Мы зашли в одну из негритянских хижин, которые с трудом можно назвать домами. Они еще более убоги, чем самые жалкие дома наших крестьян». Джордж Вашингтон с детства страдал от плохих зубов и покупал у рабов их зубы для изготовления своих зубных протезов: часть их в самом прямом смысле была сделана из зубов, удаленных у рабов. При этом зубы рабам удаляли без обезболивания.

Лишь после Американской революции северные штаты начали постепенно отменять законы о рабстве. Первыми стали Пенсильвания, Массачусетс и Вермонт. В других штатах, таких как Виргиния, где родился Джордж Вашингтон, этот процесс занял больше времени, поскольку рабство там воспринималось как «нечто естественное». Сам Вашингтон завещал освободить всех своих рабов после его смерти. Впрочем, отчасти он руководствовался рациональными соображениями, поскольку хотел избежать необходимости содержать их после смерти.

В XVII веке у чернокожих рабов было право самовыкупа, право на имущество и даже на владение собственными рабами, но накануне XVIII века и эти немногочисленные права были отменены. Рабы были лишены возможности владеть чем бы то ни было, выкупать самих себя и путешествовать. Их браки не признавались, а дети автоматически становились собственностью хозяев родителей. По оценкам историков, рабов, получавших возможность выкупиться, как правило, в качестве благодарности за годы верной службы, не набралось бы и 3 % от общей численности.

Массовый ввоз рабов, безусловно, оказал серьезное влияние на состав американского населения. Рабов, похищенных и захваченных в странах, которые мы сейчас называем Нигерией, Ганой, Сенегалом и Гамбией, везли скованными цепями, как скот, на плантации в Южной Каролине, Виргинии, Мэриленде, Джорджии и Нью-Йорке. В пути многие погибали от невыносимых условий или совершали самоубийство. Трупы выбрасывали за борт, а выжившие в этом аду рисковали умереть от оспы или воспаления легких в пределах года после попадания в Америку.

В абсолютном выражении общее число рабов, ввезенных из Африки в Америку, превышало число белых поселенцев. Например, в период между 1620 и 1800 годами рабов в британских колониях было в среднем в полтора раза больше, чем колонистов. К 1725 году в Бостоне хотя бы одним рабом владела каждая пятая семья. В Род-Айленде в 1750 году чернокожие рабы составляли почти 12 % населения, а в Нью-Йорке в это же время рабы имелись в половине домохозяйств. В Чесапике (штат Виргиния) 40 % колонистов имели в собственности трех и более рабов. Больше всего рабов приходилось на Южную Каролину – примерно две трети населения. В британских колониях на Карибских островах эти цифры были еще выше, так как на 55 тысяч белых жителей колоний приходилось почти 300 тысяч рабов. Южная Каролина пережила не одно и не два рабских восстания. В 1730 году в попытке если не остановить, то хотя бы замедлить ввоз рабов в Южной Каролине был введен налог на рабовладение, но и это не помогло. К 1790 году рабы составляли примерно 18 % – одну шестую часть – населения Северной Америки.

2

God bless America[24]

О богатых и бедных колонистах. – Приход британцев. – Поражение Джорджа Вашингтона. – Небольшая война на далеком континенте. – Ошибка генерала Брэддока

В начале XVIII века Северная Америка напоминала лоскутное одеяло из разрозненных мелких поселений и деревушек, безуспешно пытавшихся объединиться посреди обширных пустынных территорий. Три четверти белых колонистов составляли те, кто покинул Европу из-за религиозных преследований или долгов. До 1718 года большинство среди них составляли немецкие протестанты, в основном осевшие в Пенсильвании, остальные прибыли из Ирландии, Шотландии и Англии.

Начиная с 1718 года британские власти стали отправлять в Виргинию и Мэриленд тысячи английских и ирландских каторжников, что способствовало уменьшению доли рабов в общем составе населения, а заодно освобождало британские тюрьмы. В 1760 году в так называемых chaingangs[25] работали около 30 тысяч каторжников.

Нитью, соединившей все британские колонии на Североамериканском континенте, стала глубокая религиозность колонистов. В 1740 году стремление колонистов к очищению религии привело к настоящему религиозному буму. Эта волна религиозных движений получила название Great Awakening – Великое пробуждение. В сельской местности и таких городах, как Филадельфия, Бостон и Нью-Йорк, десятки тысяч верующих собирались под открытым небом, чтобы послушать пламенные выступления духовных лидеров, которые, словно звезды, вдохновляли аудиторию страстными проповедями.

Печатник, издатель и изобретатель, позднее также ставший founding father[26], Бенджамин Франклин писал в своей Pennsylvania Gazette[27]: «В четверг около шести часов вечера проповедь преподобного мистера Уайтфилда, которую он читал со ступеней лестницы здания суда, в гробовом молчании слушала толпа из шести тысяч человек». Франклин предположил, что из публикации речей успешного проповедника можно извлечь выгоду, и продажа тысяч экземпляров этих проповедей принесла ему огромные деньги.

В колониях зародилось массовое религиозное движение, последователи которого считали себя избранным авангардом веры. Например, массово переселившиеся из Англии в Массачусетс пуритане проповедовали, что «каждая колония имеет перед Богом обязательство соблюдать библейские заповеди и жить по законам Божьим». God bless America: колонисты эмигрировали с убеждением, что Бог одобряет их решение и что у него есть сложный замысел в их отношении, поэтому они не просто так пересекли океан. И действительно, борьба за независимость Америки всегда будет тесно связана с религией.

Накануне Американской революции многие колонисты, жившие в сельской местности, пребывали под влиянием не столько политических памфлетов таких ораторов, как Джон Адамс и Томас Джефферсон, сколько еженедельных воскресных проповедей в сельских церквях. На протяжении многих лет местные проповедники каждое воскресенье сдабривали сопротивление колонистов библейским соусом по рецептам Ветхого Завета. Британцы называли их «черным полком». В те годы проповеди, простым и понятным языком объяснявшие колонистам, что «Бог призывает сопротивляться тирании, потому что иначе люди совершают грех», имели гораздо более широкую аудиторию, чем распространяемые в городах политические памфлеты. Неудивительно, что радикальный философ Томас Пейн в своем памфлете «Здравый смысл», опубликованном в начале 1776 года как философское руководство для колонистов, восставших против британской монархии, назвал Америку «землей обетованной». Пейн хорошо осознавал мобилизующую роль религии в борьбе с британцами. В XVIII веке его мессианское послание разошлось тиражом три миллиона экземпляров. Несколько месяцев спустя, когда была составлена Декларация независимости, Бенджамин Франклин изобразил «новую Америку» как «Моисея, разверзнувшего Красное море своим посохом, дабы указать путь народу избранному». Томас Джефферсон сравнивал Американскую революцию с библейским сюжетом, в котором «детям Израиля был указан путь через пустыню».

Эту же глубокую религиозность два с половиной века спустя использует президент Дональд Трамп, позиционируя себя как сторонника принципа America First[28] и вплетая в свою кампанию «Великое пробуждение» как клич политического единения, «избранный Богом» лидер которого указывает своим соотечественникам путь в рай земной. И в случае Дональда Трампа этот рай не выглядит местом, где хотелось бы задержаться подольше.

Богатые и бедные

В течение первых десятилетий XVIII века европейские колонисты сумели достаточно приспособиться к американскому климату и прочим местным условиям. Снижение уровня смертности привело к серьезному росту доли белого населения на Североамериканском континенте. Повседневная жизнь оставалась непростой, так как климат отнюдь не во всех колониях был благоприятным, а почва далеко не везде плодородной. В Новой Англии, например, и сейчас преобладают каменистые грунты, а период вегетации короток; выжить там могли только мелкие фермеры. Напротив, умеренный климат так называемых middle colonies[29], в число которых входили Пенсильвания, Нью-Йорк, Делавэр и Нью-Джерси, позволял возделывать кукурузу, рожь и ячмень.

Как и во всем мире, в американских колониях существовало социальное неравенство, но заметно иное, чем в Европе. Социальные и экономические различия между классами в Америке сильно смазывались, уровень жизни большинства колонистов, за исключением рабов и каторжников, был выше, чем в среднем в Европе, а наемные работники в сельском хозяйстве получали в среднем вдвое больше таких же работников в Англии.

В большинстве своем колонисты не голодали, и любому, кто хотел возделывать землю, ее было достаточно. В 1762 году comptroller of the customs of Boston[30] Натаниэль Уэр писал, что «низшие [американские] сословия лучше питаются и одеваются или, иными словами, ведут лучшую жизнь по сравнению с усердными лондонскими ремесленниками». Экономическую и социальную силу колонистов можно было почувствовать и в следующем веке. Например, в «Американских записках» английского писателя Чарльза Диккенса, созданных в 1842 году на основе путевого дневника, есть такие строки: «Возвращение в Бостон. Когда я вышел на улицу в воскресенье утром, воздух был таким чистым, а дома такими яркими […] каменная кладка была белоснежной, стены были выкрашены в ярко-красный цвет, а оконные ставни – выкрашены в ярко-зеленый […] как будто я оказался среди театральных декораций во время спектакля. […] Это очень красивый город, который не может не произвести впечатление на любого, кто его посетит».

В колониях жили дольше, болели меньше, женились раньше, смертность была ниже, а рождаемость выше, чем в Европе, – речь, конечно, о белом населении. Уровень грамотности среди белых мужчин составлял 75 % против 60 % в Англии. Колонистам не угрожали религиозные преследования, а конфликты с коренным населением оставались локальными и нечастыми. Огромный спрос на экспортный табак и сахар породил постоянный спрос на рабов и наемных работников, в результате чего население колоний росло буквально в геометрической прогрессии: в одной только Виргинии оно меньше чем за сто лет увеличилось вдесятеро. То же самое происходило и в Северной Каролине, где к 1660 году численность населения выросла с нескольких сотен до ста двадцати тысяч. И просто для сравнения: в 1759 году совокупная численность населения Англии и Уэльса составляла около семи миллионов человек, Шотландии – около одного миллиона трехсот тысяч, а Ирландии – немногим более двух миллионов. Исходя из этого, Америка должна была обогнать Англию по численности населения за неполный век. И это вполне здравая мысль, потому что в конце XVIII века в Америке насчитывалось уже почти четыре миллиона жителей, включая 700 тысяч рабов. В 1851 году Соединенные Штаты Америки наконец обогнали Англию.

Но, несмотря на резкий рост численности населения, общество в колониях оставалось провинциальным, а степень урбанизации – низкой: люди были ориентированы в первую очередь на приобретение земли, и только малая часть – на городскую жизнь. Почти 90 % колонистов были фермерами или работниками на фермах и жили в крошечных поселках. Кроме того, сельскую жизнь было принято всячески превозносить. Например, Томас Джефферсон писал, что городская жизнь – «источник всех зол», и пропагандировал сельский «американский идеал»: «Те, кто возделывает землю, являются избранным народом Божьим, если Он когда-либо избирал кого-либо».

На картах первой половины XVIII века не найти крупных американских городов: между Филадельфией и Чарлстоном в тысяче километров друг от друга не было ни одного. А население Бостона в 1735 году составляло всего 13 тысяч жителей. При этом в городе развелось очень много собак, в связи с чем был принят местный закон, запрещавший держать собак ростом выше 20 сантиметров. Бостонцы не видели связи между размером собак и их поголовьем, так что закон мало кто соблюдал. В Филадельфии, Нью-Йорке, Чарлстоне и Ньюпорте, региональных метрополиях с портами и чиновничьим аппаратом, в 1750 году проживали не более пяти тысяч человек, большую часть которых составляли торговцы и банкиры. В конце XVIII века численность населения Филадельфии, крупнейшего города тогдашней Америки, едва дотягивала до 42 тысяч.

Впрочем, несмотря на то что в городах жили от силы 5 % населения колоний, интеллектуальная жизнь в них била ключом: открывались библиотеки, издавались газеты, интеллигенция получала образование в Йельском, Принстонском и Гарвардском университетах. В 1760 году в Филадельфии было 77 книжных магазинов – больше, чем в десяти крупнейших провинциальных английских городах, вместе взятых. А после 1760 года в Америке, словно грибы после дождя, начали возникать новые города. Например, в Новой Англии за четверть века их было основано 264.

Даже бедняки-колонисты жили лучше по сравнению с Европой, но это, конечно, не означало рая на земле. Бедность оставалась бедностью. В 1740 году четверть жителей Бостона жила за ее чертой, а в таких колониях, как Виргиния и Мэриленд, доля бедного населения достигала трети. Но если в Англии эта часть населения была вынуждена полагаться на постоянную благотворительность, бедные колонисты Америки не оставляли надежды улучшить свою жизнь. Примерно три четверти колонистов имели в собственности землю – серьезная разница с Англией, где землей или недвижимостью владело всего 20 % населения. И, конечно, все это не означало равноправия. Надежда на то, что человек, который что-то умеет и знает, чего хочет, уж наверняка сможет добиться успеха, разбивалась о социальную реальность. Многие эмигранты происходили из самых низших социальных слоев и, приехав в Америку, так и не получили возможности приобрести участок земли и что-нибудь на нем построить.

В колониях изначально отсутствовал аристократический высший класс, в котором решающее слово принадлежало графам, баронам и маркизам. При этом в американском обществе сохранился преимущественно патриархальный уклад. Местную элиту – в нее входили священники, богатые торговцы, юристы, врачи и высокопоставленные офицеры Королевского флота – называли gentry, и ее представители, как и в любой другой стране, смотрели на «простолюдинов» свысока. Так же, как в Англии и других европейских странах, gentleman[31] отличался от простолюдина знанием классических языков, умением играть на музыкальных инструментах, ношением парика и отсутствием необходимости зарабатывать на жизнь ручным трудом. Джентльмены вели изысканный образ жизни, мало отличавшийся от образа жизни европейского дворянства, который давал им моральное и социальное превосходство над низшими слоями населения, вынужденными ежедневно бороться за выживание. До провозглашения независимости в 1776 году расслоение американского общества было в целом похоже на европейское. В Бостоне 5 % жителей владели половиной собственности во всем городе, в то время как на долю всех жителей из низших классов приходилось 5 % собственности.

Колониями управляли богатые династии: в Нью-Йорке это были голландско-британские семьи ван Ренсселер, Стёйвесант и Филипс, в Виргинии – табачные магнаты Беверли и Картеры. Лэндон Картер, впоследствии выступавший за независимость Америки, называл простолюдинов идиотами, а будущий первый президент Соединенных Штатов Джордж Вашингтон говорил о фермерах как о grazing multitude[32]. Томас Джефферсон, ставший третьим президентом Соединенных Штатов в 1801 году, был убежден, что «хозяева постоялых дворов, слуги и кучера – мошенники, с которыми обществу не нужно считаться». Но многие американские землевладельцы, подобно французам, жили на грани банкротства, поскольку содержание плантаций стоило очень дорого. Именно по этой причине многие отцы-основатели, включая Джорджа Вашингтона и Томаса Джефферсона, всю жизнь использовали труд сотен рабов.

Рост благосостояния американских колоний стал возможен благодаря британской меркантилистской политике. С 1660 года Англия превратилась в главный торговый узел своей колониальной империи, причем вся торговля колоний с иностранными партнерами должна была также проходить через Англию. За это колониям гарантировались защита торговых судов Королевским военным флотом и ежегодный приток достаточного количества рабочих рук благодаря политике открытых дверей. Работорговля обеспечивала дешевую рабочую силу и высокую маржу[33]. Это привело к росту благосостояния колоний за счет морской торговли с Англией, составлявшей около половины годового объема британских морских перевозок. Между 1747 и 1765 годами экспорт товаров из Америки увеличился более чем вдвое – с семисот тысяч до полутора миллионов фунтов стерлингов. Колонии в свою очередь имели возможность сравнительно недорого покупать в Англии предметы роскоши, инструменты и оружие.

Обратная сторона медали состояла в том, что колонии все сильнее зависели от торговли с Англией, а благосостояние их жителей – от королевского согласия удерживать низкими импортные пошлины. Подавляющее большинство колонистов имели британские корни и исповедовали протестантизм, но единства между колониями не было и близко. Почти у каждой колонии хватало разногласий с ближайшими соседями, и практически все отводили глаза, стоило на соседей напасть индейцам. Постепенно к англичанам и шотландцам начали прибывать голландцы, фламандцы, немцы и французы, и к уже имеющимся противоречиям добавилось взаимное недоверие между представителями разных национальностей. В частности, Бенджамин Франклин открыто беспокоился из-за того, что Пенсильвания сильно germanized[34] вследствие большого притока немцев, а тем, кто собирался ехать в Олбани, советовал учить голландский язык. Как и в европейских странах, в колониях пышным цветом цвели взаимные предубеждения: все немцы считались недалекими, голландцы – прижимистыми, французы – легкомысленными, а ирландцы – пьяницами. Несмотря на невероятно тесное соседство, в каждой колонии процветала своя система управления. Виргиния, Нью-Йорк и Южная Каролина принадлежали английской короне и управлялись местными губернаторами. Мэриленд и Пенсильвания пребывали под частным контролем lord proprietor[35]. И только в Коннектикуте и Род-Айленде была автономия, благодаря которой они не подчинялись автоматически ни английской короне, ни частным компаниям. Метрополии взаимное безразличие колоний друг к другу было на руку, но по иронии судьбы политическое противостояние с британским парламентом действительно сплотило колонии.

Отец, ты жив

Первые территориальные трения между французами, двинувшимися из Канады на юг, и британцами, чей взгляд от Восточного побережья обратился на запад, начались на севере. Британцы сумели остановить французскую экспансию, захватив Гудзонов залив. Однако в 1753 году у французов все еще оставался путь во внутреннюю Северную Америку через реку Оттава и реку Святого Лаврентия.

Камнем преткновения стала долина Огайо – обширная территория, включающая большую часть нынешних штатов Огайо, Индиана, Кентукки, а также часть Пенсильвании и Виргинии. На нее претендовали как французы, так и британцы, и последние опасались, что, взяв долину под свой контроль, Франция помешает их экспансии во внутренние области Америки. Это привело к жестокой конкуренции, та в свою очередь – к строительству новых торговых постов в долине Огайо, а уже они дали повод и тем и другим вовсю хвалиться, что территория между Канадой и рекой Миссисипи принадлежит им. Для французов долина Огайо была идеальным плацдармом между канадскими землями на севере и Луизианой на юге, и потому о ее стратегическом значении спорить не приходилось. Там, где сейчас находится город Питтсбург, на пересечении Аппалачей с долиной Миссисипи, французы построили огромный форт Дюкен. Такое его расположение должно было обеспечить французам полный контроль над долиной Огайо. Шотландец Роберт Динвидди, губернатор Виргинии, понимая этот план, опасался, что французы медленно, но верно окружат британские территории на Восточном побережье, а потом и поглотят их. Инструкции, которые он получил от английского короля в 1753 году, были более чем ясны: любой ценой не допустить вторжения французов на английские территории, «если необходимо, применив силу», дабы не поставить под угрозу прибыльную торговлю пушниной.

Вопрос, который действительно волновал всех, заключался не в том, в какой момент конфликт между двумя странами перерастет в войну, а скорее в том, какая из сторон получит больше контроля над Североамериканским континентом. Первый выстрел раздался в 1754 году близ огромного озера Эри между Канадой, Пенсильванией, долиной Огайо и нынешним штатом Нью-Йорк. Губернатор Динвидди принял решение отправить туда, в форт Ле-Бёф, молодого, амбициозного и богатого Джорджа Вашингтона. Выбор Динвидди был рискованным, поскольку двадцатидвухлетний Вашингтон не имел серьезного военного опыта, не обучался дипломатии и не знал ни слова по-французски, так что на переговорах с противником был обречен полагаться на переводчика.

Даже 30 лет спустя Джордж Вашингтон не понимал, почему Динвидди поручил эту миссию именно ему: «…чтобы столь юного и совершенно неопытного человека послали вести такие важные переговоры…». Возможно, на решение Динвидди повлиял тот факт, что Вашингтон хорошо понимал обстановку и ранее сам вызвался доставить французам ультиматум. В этой экспедиции Вашингтона, стройного и самого высокого из всех (его рост составлял 182 сантиметра), сопровождал вождь ирокезов Танагриссон по прозвищу Полукороль, питавший непоколебимую ненависть к французам, которые убили его отца и, по его собственным словам, «выели ему сердце».

Ранним майским утром 1754 года Вашингтон с отрядом из четырех десятков солдат при поддержке горстки индейцев и их озлобленного вождя атаковал французский отряд в ущелье в горах Аллегейни, недалеко от того места, где сейчас находится город Питтсбург. Французы проиграли этот бой. Раненный в ходе перестрелки французский командующий Жозеф-Колон де Вилье, сеньор де Жумонвиль, осознав, что перевес сил на британской стороне, призвал прекратить огонь, после чего церемонно потребовал от Вашингтона покинуть «свою территорию».

Однако едва Жумонвиль закончил свою речь, как вождь ирокезов бросился вперед. Танагриссон томагавком рассек череп французскому офицеру, торжественно объявил: «Отец, ты жив!» и умыл руки хлынувшей кровью. Такого никто не ожидал. Этот экстравагантный ритуал стал для индейцев Танагриссона сигналом начать снимать скальпы с раненых французских солдат. Участие в этой операции было для вождя расчетливым шагом: он считал, что ирокезы только выиграют от эскалации французско-британского конфликта, поскольку эта война ослабит давление на индейцев долины Огайо. Индейцы, жившие севернее и западнее Нью-Йорка и Новой Англии, в любом случае находились на линии огня между англичанами и французами. Британцы рассчитывали на поддержку Танагриссона, но в последующие годы ирокезы сражались то на одной, то на другой стороне, каждый раз рассчитывая извлечь из этого выгоду.

Французы бурно отреагировали на вести о злополучном déconfiture[36] Жумонвиля и обвинили Вашингтона в умышленном убийстве французских солдат. Вашингтон, начавший срочное строительство форта Несессити, сделал вид, что не виноват в этом убийстве, и приступил к подготовке нападения на форт Дюкен. Рассчитывать на поддержку индейцев он больше не мог, поскольку племена делавэров, минго и шауни решили, что британцы слишком назойливы, и перешли на сторону французов. Неистовый вождь ирокезов от греха подальше скрылся в Пенсильвании. Нападение на форт Дюкен обернулось поражением британцев, и без поддержки индейцев Вашингтону и его четырем сотням солдат пришлось отступать в форт Несессити под непрекращающимся ливнем.

Когда французский капитан Луи-Колон де Вилье, сводный брат Жумонвиля, напал на форт Несессити, все снова пошло не так, как ожидал Вашингтон. Недостаток военного опыта обернулся серьезными проблемами. Поскольку форт Несессити был построен в долине и окружен холмами, французам не составляло труда стрелять по всему, что находилось за его частоколом. Вашингтон понимал, что у него и его людей есть лишь один выход – сдаться. Капитан де Вилье немедленно предъявил перечень требований со стороны Франции, а британцы официально признали и подписали капитуляцию. При этом они обязались не появляться в долине Огайо в течение по меньшей мере одного года. Мелким шрифтом в самом низу перечня требований вскользь упоминалось, что Джордж Вашингтон признает вину в «убийстве» Жумонвиля. До сих пор нет уверенности, почему Вашингтон позволил французам так себя провести. Возможно, злую шутку с ним сыграли усталость, сумерки и непрерывный дождь. Но очевидно, что самая простая причина заключается в том, что Вашингтон ни слова не понимал по-французски. Его подпись дала французам прекрасный повод интерпретировать гибель Жумонвиля как результат военной агрессии.

Между нами мир или война?

Тринадцать американских колоний не сидели сложа руки. Под влиянием английской короны летом 1754 года они созвали конгресс в Олбани (штат Нью-Йорк), на котором Бенджамин Франклин предложил объединить британские колонии под властью генерал-губернатора. Британцы хорошо понимали, что только сотрудничество и союз с ирокезами смогут подавить в зародыше войну с французами в Америке. Франклин подкрепил свой так называемый план Олбанского союза девизом «Объединимся или умрем» и рисунком змеи, разрезанной на восемь частей, символизирующих американские колонии. Но ни одна колония не была заинтересована в централизации власти. Еще менее того южным колониям был интересен конфликт на севере, для которого им пришлось бы поставлять солдат и все необходимое для войны. План Франклина не был принят. Впрочем, в 1776 году он получил новую интерпретацию и был использован в качестве основы для Декларации независимости США.

Британский ответ на капитуляцию форта Несессити теперь стал очевиден: долина Огайо должна быть любой ценой отвоевана, а французы – отброшены назад. Английский премьер-министр Томас Пелэм-Холлс, герцог Ньюкасл, только что сменивший на посту своего брата Генри, был твердо убежден, что Франция будет связана готовящимися в Европе новыми стратегическими и политическими альянсами, а значит, французы не смогут в ближайшее время отправить войска в Северную Америку. Больше того, герцог Ньюкасл считал, что если британцы не будут терять времени и остановят французскую угрозу в Америке, то им удастся предотвратить ее распространение и в Европе.

Ньюкасл был одинок в этом мнении, поскольку Генри Фокс, амбициозный британский военный министр и фаворит Георга II, видел происходящее совершенно иначе. По мнению Фокса, сильное британское присутствие должно было привести к отправке французских войск в Северную Америку, что ослабляло положение Франции в Европе.

Он принял решение начать в Америке гораздо более масштабную военную операцию. Такой план требовал больше людей и увеличивал продолжительность борьбы за доминирование в Северной Америке. Когда в сентябре 1754 года, всего через два месяца после капитуляции Джорджа Вашингтона, британский король Георг II принял решение об отправке в Америку нового главнокомандующего Эдварда Брэддока и первого контингента из тысячи солдат, неизбежность войны в Америке стала очевидна.

Крупное военное столкновение, которого все опасались, произошло полгода спустя. Британский адмирал Эдвард Боскауэн, командующий военной эскадрой, которая вышла из Плимута 10 апреля 1755 года, подкараулил французов в заливе Святого Лаврентия перед самым Квебеком. Из-за погодных условий части французского флота удалось спастись, но три корабля – «Алкид», «Лилия» и «Королевский дельфин» – 8 июня попали в засаду вооруженных до зубов британцев. В докладе королю Людовику эти события были описаны так: «Между десятью и одиннадцатью часами утра мы обнаружили рядом с собой английский военный корабль с 60 пушками на борту. Наш капитан месье Окар трижды прокричал по-английски: “Между нами мир или война?” С корабля нам ответили, что они “нас не понимают”. Мы повторили вопрос по-французски, но получили такой же ответ. Месье Окар повторил вопрос, и мы услышали в ответ: “Мир, мир!”» После этого англичане открыли огонь по французам.

В этом сражении, продлившемся всего десять минут, погибли 54 французских моряка, а британцы успешно захватили два французских корабля. Жребий был брошен: Англия и Франция вступили на путь войны. Все лето британский флот преследовал в Атлантике французские торговые суда, чтобы нанести Франции как можно больший ущерб, захватил более сотни французских кораблей и взял в плен 2600 членов экипажа. Французы несли такие убытки, что некоторые банки и компании вынуждены были закрыться.

Итак, британцы были вполне уверены в себе, начиная войну. В Америку для подготовки к наступлению прибыл Эдвард Брэддок. Ему навредило собственное самомнение: генерал проигнорировал все советы колонистов и решил, что ему «вообще не нужна никакая помощь от индейских дикарей». Не считая, что индейцы могут представлять какую-либо угрозу для его регулярных войск, он с презрительной улыбкой заявил колонистам: «Эти дикари могут быть грозными врагами для ваших американских ополченцев, но против регулярных дисциплинированных войск они ничего собой не представляют». Вожди шести индейских племен, жаждавших, чтобы французы как можно скорее убрались из долины Огайо, прибыли выразить генералу свою готовность оказать военную поддержку. У одного из них даже была при себе карта форта Дюкен. И все равно упрямый генерал Брэддок ответил, что британцы возьмут долину Огайо без их помощи.

В распоряжении генерала было 2200 солдат, что более чем вдвое превышало численность французских солдат в форту Дюкен. У него была заготовлена тяжелая артиллерия для обстрела французской крепости. Как это ни удивительно, на сцене снова появился Джордж Вашингтон, подвергнутый прежде резкой критике из-за Жумонвиля: на сей раз он выступал в роли aide de camp[37] генерала Брэддока. Джордж Вашингтон хорошо знал эти места, и его участие в наступлении могло быть полезным для английского генерала, но Брэддок отказывался слушать чьи бы то ни было советы, в том числе советы своего флигель-адъютанта. Впрочем, этот поход в принципе сложился для Джорджа Вашингтона не очень удачно: молодой человек заболел дизентерией, из-за нее начался геморрой, и в результате он был вынужден ехать сначала в повозке, а затем хоть и верхом, но привязав к седлу подушку. Путешествие в долину Огайо превратилось для него в настоящий кошмар. А высокомерие генерала Брэддока стало причиной неудач британцев. У генерала, вероятно, имелся достаточный опыт военных действий в Европе, но Америка – дело совсем другое. Неслучайно книга Фенимора Купера «Последний из могикан», посвященная Войне с французами и индейцами, начинается следующими словами: «Войны в североамериканских колониях имели одну особенность, а именно то, что перед схваткой с противником нужно было преодолеть трудности и опасности, устроенные дикой природой».

Поскольку генерал Брэддок не разбирался в местном климате и географии, британскому конвою пришлось тащить через горы тяжеленные артиллерийские орудия. Поход выдался долгим и трудным, его участникам пришлось пробираться через глубокие вязкие трясины, множество солдат и лошадей погибло в бесконечных лесах, метко прозванных the shades of death[38]. Генерал Брэддок хотел наступать стремительно, поэтому принял решение оставить примерно половину своей армии с артиллерией в арьергарде, а вперед продвигаться с авангардом численностью около 800 человек. Этот ход казался удачным, потому что позволял ускорить наступление британцев и при этом иметь в запасе достаточно людей для окружения форта, но генерал Брэддок слишком рано радовался. 9 июля британцы попали во французскую засаду при переправе через реку Мононгахила примерно в десяти километрах от форта Дюкен. Французы заручились поддержкой нескольких сотен индейцев из племен оттава, оджибва и потаватоми, для чьих ловких и бесшумных стрелков британские солдаты стали легкой мишенью. Генерал Брэддок же верил в испытанный рецепт европейской атаки, в которой солдаты выстраиваются в шеренгу и медленно наступают, ведя огонь по противнику. Но эта стратегия была хороша там, где требовалось прежде всего лишить солдат возможности дезертировать во время боя или стрелять по своим…

Как показала практика, британские мушкеты были настолько неточными, что попасть из них в цель было почти невозможно. Поэтому по одной мишени должны были одновременно стрелять как можно больше солдат в надежде, что хотя бы одна пуля действительно поразит врага. Тем временем индейцы, скрывающиеся от британцев за деревьями и в высокой траве, использовали винтовки – оружие, перезаряжать которое было дольше, чем мушкет, но которое стреляло намного точнее. Для британцев это сражение стало бойней.

Сотни британских солдат в панике бежали от преследовавших их индейцев с томагавками. Джордж Вашингтон докладывал губернатору Роберту Динвидди через неделю после поражения на Мононгахиле: «…наших вооруженных солдат обуяла такая паника, что они пришли в полное замешательство и перестали слушать приказы […] и бежали, как овцы от волков, бросив орудия, боеприпасы, провиант, обоз с вещами, одним словом, все досталось противнику». Генерал Брэддок во время обстрела получил серьезное ранение в легкое, от которого скончался через два дня. Англичане понесли огромные потери: как минимум 456 солдат были убиты. Еще четыре сотни тяжелораненых остались лежать на берегу Мононгахилы или поблизости, тщетно взывая о помощи. Паника, охватившая британских солдат, была столь велика, что, как позже выяснилось, почти 200 английских солдат пострадали от friendly fire[39].

Во время сражения Джордж Вашингтон, презрев смерть, бросился в бой и выжил чудом. Пули попали под седло и в подушку для седла, шляпа и полы мундира были продырявлены еще четырьмя пулями. Вашингтону пришлось быстро развеивать слухи о своей гибели. Например, в письме своему младшему брату Джону он писал: «Как я слышал, ходят слухи о моей смерти и о моих последних словах, [которые я произнес]. Пользуюсь случаем, чтобы опровергнуть первое и заверить тебя, что второго я еще не писал. […] У меня была поистине чудесная защита, потому что в мой мундир попало четыре пули, две мои лошади были ранены, и все же я уцелел, в то время как моих товарищей убивали одного за другим».

Битва за форт Дюкен еще больше усилила таинственный ореол вокруг Джорджа Вашингтона во время и после Американской революции. Его поражение и позорное убийство французского командующего Жумонвиля постепенно отошли на второй план. Один из индейских вождей, воевавших в этом сражении на стороне французов, уверенно рассказывал, как его воины продолжали стрелять в Джорджа Вашингтона, но ни одна пуля не смогла поразить его. Колонисты считали Джорджа Вашингтона untouchable[40] героем, едва ли не суррогатным королем Америки. Бенджамин Раш, политик, врач и член Континентального конгресса, а с весны 1777 года – главный врач американской армии, говорил, что «в Европе нет короля, который не был бы похож на камердинера рядом с Вашингтоном».

В сражении за форт Дюкен потери французов и индейцев составили всего лишь 30 убитых и 57 раненых. Британцы были полностью повержены, и Джордж Вашингтон позже признавался: «Да, это правда. Нас разгромила, причем с полным для нас позором, горстка людей, которая всего лишь хотела замедлить наше продвижение вперед [к форту Дюкен]».

Как ни странно, индейцы после этой победы оставили форт Дюкен всего на две сотни французских солдат, что делало его неожиданным подарком для британцев. У тех в свою очередь еще оставалась возможность использовать уцелевший арьергард, но возможность захватить форт Дюкен они упустили. Тому было несколько причин: смертельно раненный генерал Брэддок лежал в походном лазарете, британские офицеры просто не знали, что индейцы покинули форт, а подавляющее большинство британских солдат были потрясены видом товарищей, с которых индейцы сняли скальпы. На этот раз французам удалось удержать форт Дюкен в своих руках.

Отступление британцев превратилось для Вашингтона в настоящий кошмар, о котором у него остались очень тяжелые воспоминания: «Мертвые – умирающие – стоны – вопли – мольбы раненых о помощи всю дорогу… этого было бы достаточно, чтобы разбить сердце самого несгибаемого человека». Ходят слухи, что перед тем как испустить дух, генерал Брэддок пробормотал: «Кто бы мог подумать?» Позднее Бенджамин Франклин сухо отметил, что «Брэддок был чересчур самоуверенным».

Британский король Георг II отказался сдаваться и останавливаться. Конфликт тем временем распространился и на Европу: Франция, Англия, Пруссия и Австрия в бурной дипломатической карусели заключили новые политические союзы, которые заодно способствовали росту напряжения в британских колониях в Америке, Африке и Индии. Разразившаяся в 1756 году война длилась семь лет и навсегда изменила ход истории.

Расклад изменился

Во время войны в Северной Европе британцы судорожно продолжали борьбу за контроль над Северной Америкой. Семилетняя война, которая в Америке больше известна как Война с французами и индейцами, обошлась британской короне примерно в 18 миллионов фунтов стерлингов, причем большую их часть покрывали кредиты. Британский король рассчитывал на то, что его войскам в колониях будут рады, но он ошибался. Колонисты не слишком хорошо понимали действия британцев, больше того, считали их «политическим вмешательством» и согласились принять участие в войне лишь после гарантий от британского парламента в том, что все расходы, связанные с войной против Франции, будет нести Британское королевство. Со временем неприятие войны сменилось у колонистов патриотическими чувствами, и британская армия при их поддержке получила преимущество в Америке.

В октябре 1758 года британцы сумели заручиться поддержкой индейских вождей, пообещав оставить за ними их земли в долине Огайо, и это заметно приблизило победу. 23 ноября 1758 года форт Дюкен наконец перешел в руки британцев, открыв им путь в Канаду. Людовик XV с горечью осознал, что положение французов в Америке оставляет желать лучшего. Франсуа Иоаким Пьер де Берни, граф Лионский, министр иностранных дел, смотрел на то, как развиваются события, еще более пессимистично: «[У Франции] больше нет никакой торговли, а следовательно, нет ни денег, ни денежного оборота. У нас больше нет флота, поэтому мы больше не можем противостоять Англии. В нашем флоте больше нет матросов, а из-за отсутствия средств мы не можем позволить себе набрать новых. Что из этого следует? Полная потеря наших колоний».

Предающийся унынию министр был нужен Людовику XIV меньше всего, поэтому Берни отправили в отставку. На его место пришел герцог Этьен-Франсуа де Шуазель, исполненный политических амбиций сторонник жесткой политики, который, подобно бесстрашному льву, с новой энергией занялся войной с Америкой. Но время для реванша, о котором мечтал Шуазель, было упущено.

Британские силы, воюющие в Америке, закалились и сумели приспособиться к местным условиям. Они отказались от обмундирования из толстого сукна, бесполезных длинных сабель, тяжелых сапог и запыленных париков, которые, по словам британских солдат, превращали их в «армию деревянных машин». Многие британские солдаты по примеру индейцев стали ходить в мокасинах и носить за поясом томагавки. Французская армия была бессильна против численного превосходства наступающих на канадские территории британцев. 17 сентября 1759 года в одном из самых коротких сражений в военной истории пал Квебек. Несмотря на тяжелые потери с обеих сторон и гибель французских и английских командующих в этом коротком сражении, французская армия потерпела поражение всего за полчаса. На следующий день над Квебеком был поднят британский флаг. Французская армия, похоже, была окончательно разгромлена. Оставшиеся 2400 французских солдат предприняли последнюю попытку спасти Монреаль, но не смогли противостоять 18 тысячам англичан. 8 сентября 1760 года, после более чем шести лет военных действий, Франция капитулировала. Восточное побережье Северной Америки перешло в руки англичан.

3

Вражда друзей

От маленького военного конфликта к войне мирового масштаба. – Политическое представительство, мертвые птицы и «слепой трубач». – Жесткие британцы против грубых американцев. – Сражения при Лексингтоне, Конкорде и Банкер-Хилле. – Джордж Вашингтон возглавляет Континентальную армию. – Торжество здравого смысла

Путь британцев к победе оказался долгим, поскольку конфликт, начавшийся в 1754 году в долине Огайо, перерос в войну мирового масштаба. В 1760 году французы в Монреале подняли белый флаг, но в Европе война еще продолжалась, и конец ей положило только подписание Парижского мирного договора в феврале 1763 года. Проигрыш Франции в Семилетней войне закрепил господство Англии в Северной Америке. Отныне английский король правил «королевством, над которым никогда не заходит солнце» и которое в общей сложности включало 30 колоний в Новом Свете. Но за это господство пришлось платить, и часть расходов легла в первую очередь на плечи колонистов. Кроме того, Канада вошла в число британских колоний, но там все еще проживали 75 тысяч французских католиков, которые вполне могли восстать против английских протестантов.

Примерно тогда же вождь племени оттава Понтиак объединился с несколькими индейскими группами сенека. Вместе они объявили войну англичанам, потому что те, нарушив обещание, захватили территории индейцев: «Англичане совсем нас не уважают, и мы вполне можем ожидать, что они постараются отнять и остальные наши земли». Недовольство индейцев английским вероломством нарастало. 7 мая 1763 года Понтиак совершил первый набег на поселение колонистов недалеко от Детройта. Вскоре к нему присоединились гуроны, чиппева, делавэры, минго и шауни, атаковавшие английские форты один за другим. Британской армии пришлось непросто, когда она столкнулась с сопротивлением индейцев. Масштабные столкновения закончились после письма Понтиаку от французского командующего Пьера-Жозефа Нейона де Вилье, в котором он отказывался от дальнейшей поддержки индейского восстания в связи с заключением мира с англичанами. Тем не менее набеги индейцев продолжались до июля 1766 года.

Чтобы завоевать расположение индейцев и прекратить набеги, британская корона приняла решение запретить колониям строить новые поселения к западу от Аппалачей. Генерал Джеффри Амхерст, военный губернатор Канады и главнокомандующий британскими войсками, не побоялся высказать в одном из писем идею раздать индейцам зараженные оспой одеяла (что впоследствии успешно осуществил некий капитан Уильям Трент). Он же рассчитал, что для того, чтобы держать под контролем 150 тысяч индейцев и 75 тысяч канадских французов – обитателей территорий, перешедших под британский контроль, – будет достаточно десяти тысяч солдат.

Британцы все больше относились к Северной Америке как к своему владению. Они считали, что необходимо защищать свои рынки, чтобы ни с кем не делиться доходами и лишить будущих противников, прежде всего Францию или Испанию, возможности получать такие же. Британская корона стремилась не только поскорее покрыть дефицит, возникший в ходе войны, но и ослабить торговый потенциал французов. Американские колонии стали для Англии и основным источником сырья, и рынком сбыта.

Несмотря на то что прекращение угрозы со стороны французов принесло колонистам некоторое облегчение, они понимали, что на смену прежнему врагу, скорее всего, придет новый поработитель в лице Англии. Таким образом, окончание Семилетней войны стало поворотным моментом на пути к Американской революции. Эта война обошлась британцам в целое состояние и привела к увеличению государственного долга в два раза. Иностранные банки очень неохотно предоставляли британской казне новые кредиты. Король был вынужден экономить, и основной статьей экономии стали военные расходы. Это было тем более логично, что Семилетняя война завершилась. Но если в метрополии численность войск уменьшилась более чем вдвое, до 60 тысяч с небольшим, то по другую сторону Атлантики, за пять с половиной тысяч километров, наблюдалась противоположная динамика. Если в 1754 году, незадолго до начала Семилетней войны, в североамериканских колониях было дислоцировано всего три тысячи английских солдат, в 1760 году это число увеличилось почти в три раза, и шансы их возвращения на родину приближались к нулю. У многих колонистов меж тем не осталось положительных воспоминаний о британцах во время войны, да и теперь презрительное отношение английских офицеров никуда не делось.

Больше всего колонистов беспокоило то, что метрополия потребовала компенсации за завершившуюся войну и защиту от набегов индейцев. В первоначальных соглашениях между колонистами и английским парламентом не было предусмотрено ничего подобного. Парламент же подсчитал, что необходимое, по мнению генерала Амхерста, военное присутствие для удержания контроля над североамериканскими территориями будет обходиться казне в 214 340 фунтов стерлингов в год. Англичане были уверены, что колонисты смогут взять на себя часть этих расходов, поскольку колонии не платили почти никаких налогов.

Надо сказать, что низкое налоговое бремя колоний давно не давало покоя английским налогоплательщикам, которым в это время принадлежало буквально первенство Европы по размеру уплачиваемых налогов. Британские подданные платили в среднем 18 фунтов стерлингов в год с человека, в то время как колонисты – всего 18 шиллингов. В Англии налогами облагалось все: от мыла до шляп, от часов до обоев и от соли до свечей. Согласно простым расчетам англичан, стоимость содержания регулярных войск в Северной Америке была поделена на число налогоплательщиков, и налоговая нагрузка на каждого колониального налогоплательщика увеличивалась всего на два шиллинга в год

Но главная проблема заключалась в том, что колонии стремились к самостоятельности и не хотели, чтобы ими командовало лондонское правительство. Еще меньше им хотелось платить навязанные извне налоги, даже по самым низким ставкам. Американскими колониями управляли губернаторы и советы, их назначал король, и колонистам этого было более чем достаточно. Например, введенный до этого так называемый Закон о патоке 1733 года, который обязывал колонистов импортировать патоку только с Ямайки, они умело обходили в течение 30 лет – к большому разочарованию британцев, надеявшихся положить конец американскому импорту патоки из французских колоний в Вест-Индии. Патока – побочный продукт перегонки сахара из тростника, основное сырье для изготовления рома, и американские колонисты предпочитали контрабандой ввозить ее с испанских и французских островов: там она стоила намного дешевле, чем на принадлежавшей англичанам Ямайке.

Сопротивление американцев не ускользнуло от внимания Георга III, сменившего деда на троне в 1760 году. Он решил использовать двойную стратегию, согласно которой новые войска, прибывающие в Америку, в течение первого года содержала корона, и только со второго года в расходах на их содержание должны были участвовать колонисты. Тринадцать американских колоний никак не показывали, что они стремятся к самостоятельности, но король по-прежнему держал в уме риск того, что колонии захотят объединиться. В начале Семилетней войны губернатор Массачусетса Уильям Ширли уже сообщал в письме британскому правительству, что «они [американские колонисты] постепенно объединятся для того, чтобы освободиться от зависимости от метрополии и создать собственное центральное правительство. Но сейчас я наблюдаю огромные разногласия между правительствами колоний, их интересы и взгляды не совпадают, и поэтому создание коалиции представляется маловероятным. Без собственной сильной армии и военного флота их независимость невозможна». Георг III был согласен с мнением своих министров, что сильное британское военное присутствие в американских колониях станет гарантией быстрого подавления любых попыток обрести независимость. Но король не учел, что друг, которому не оставили выбора, может стать врагом.

В 1764 году в рамках борьбы с контрабандой вместо неработающего Закона о патоке был принят Закон о сахаре с новой схемой налогообложения: он снижал налог на патоку и увеличивал ставки налога на сахар, импортируемый из французских и испанских колоний. Предполагалось, что так контрабанда станет менее прибыльной. Иными словами, британская корона в очередной раз пыталась направить все доходы от торговли колоний в британскую казну и не позволить им утекать в другие страны. А это требовало новых способов борьбы с контрабандой. Таможня получила полномочия проверять корабли на предмет наличия контрабандных грузов, военные суда патрулировали побережье. Вся выявленная контрабанда подлежала немедленной конфискации.

Следующими были так называемые законы об американских колониях. Вводимые ими импортные пошлины охватывали целые группы товаров, включая табак, вино, шелк и хлопчатобумажные ткани, а заодно и товары, ввозимые в колонии из Англии. Британский парламент ожидал, что доходы казны благодаря этим мерам вырастут на 200, а то и на 400 тысяч фунтов стерлингов. Фактически же выросло лишь недовольство среди виргинских и мэрилендских производителей табака, обязанных теперь продавать весь свой урожай в Англию. Предложение американского табака в итоге намного превысило английский спрос, и девять десятых его приходилось перепродавать, что требовало его перегрузки на другие суда. Из-за этих дополнительных расходов американские табачные компании ежегодно теряли 270 тысяч фунтов стерлингов.

Стороны не сумели договориться. Британцы считали само собой разумеющимся, что колонии будут сами содержать свою оборону, колонии не были с этим согласны.

За 40 лет государственный долг Англии вырос в три раза и к 1763 году составил почти 139 миллионов фунтов стерлингов. Английский премьер-министр Джордж Гренвилл пришел к выводу, что расходы на содержание таможенников в Америке превышают поступления от сбора пошлин, и обратился к королю. Мысль, которую он надеялся донести, была такова: «Справедливо и необходимо в вышеупомянутых территориях Его Величества в Америке взимать налог для оплаты расходов на защиту, оборону и обеспечение этих самых территорий». Сам Гренвилл не рассчитывал на то, что колонисты обрадуются этой идее. Ему просто приходилось что-то делать с hot potato[41], унаследованной им от предшественника, сэра Роберта Уолпола, который любыми способами избегал повышения налогов, прямо заявляя: «Я оставлю это [введение налогов в колониях] на моих преемников, которые, надеюсь, будут решительнее меня».

На другой стороне Атлантики действительно было мало довольных. Американские колонии не хотели ни новых налогов, ни повышения существующих. Их благосостояние зависело от импорта. Но именно из-за того, что импорт превышал экспорт, в колониях были в остром дефиците золото и серебро, основные платежные средства. Кроме того, колонии не имели права голоса даже при распределении британских войск, которые должны были защищать их от индейцев.

Восстание Понтиака показало колонистам полную неготовность британских войск с их европейской тактикой к войне с неуловимыми индейцами. Больше того, колонисты нередко считали, что британская защита должна распространяться и на индейцев тоже. 7 октября 1764 года Георг III подписал новый закон, определявший внутренние границы Америки. Через весь Североамериканский континент, от Великих озер через Аппалачи до Мексиканского залива, теперь проходила демаркационная линия, и земли к западу от нее превратились в огромную индейскую резервацию. Английский король стремился сдерживать экспансию, чтобы не раздражать индейцев и не отправлять больше солдат в колонии, но колонисты восприняли этот закон как непонимание их нужд и ограничение свободы. В 1758–1763 годах 3 % населения Шотландии и Ирландии эмигрировало в Северную Америку. И колонисты, и новые переселенцы не желали ограничиваться Восточным побережьем: им нужна была возможность беспрепятственно двигаться на запад и занимать земли между Аппалачами и Миссисипи. В итоге они ощущали себя запертыми в резервации на Восточном побережье вместо индейцев в наказание за стремление к лучшей жизни.

The Glorious Revolution[42]

Несмотря на то что в 1764 году в американских колониях бурлило недовольство, они оставались верны Англии и королю. В первой половине XVIII века почти все колонисты ощущали себя подданными британской короны, а не американцами, и стремились сохранить социальные и культурные связи с родиной. Они еще не ощущали себя нацией и знали, что власть короля Георга III ограничена британским парламентом. Для того чтобы правильно понимать необратимость конфликта между британским парламентом и американскими колонистами, необходимо изучить возникновение английского парламента и принципы его деятельности.

Так называемая Славная революция 1688 года – по сути, ненасильственный государственный переворот, – навсегда изменила политический и религиозный ландшафт Англии. Когда голландский штатгальтер-протестант Вильгельм III и его супруга Мария II сменили на английском троне католика Якова II, новый король подписал Bill of Rights[43], своего рода новую конституцию, которая частично передавала права и обязанности короля народу. Этот закон заложил основу английского парламента, двухпалатная система которого должна была обеспечить установленный законом баланс. Он распределял государственную власть между House of Lords[44], или Верхней палатой, представляющей дворянство, и House of Commons[45], или Нижней палатой, представляющей простолюдинов, что должно было обеспечивать установленный законом баланс. На практике это свелось к тому, что политическая и экономическая власть в Англии оказалась сосредоточена в руках аристократии. В парламенте сформировались две политические фракции: Whigs[46], которые защищали возникшую в 1688 году конституционную монархию, и Tories[47], благородные землевладельцы, которые поддерживали максимальную власть английской короны.

Представители Палаты общин избирались раз в семь лет, причем право голоса имели только взрослые мужчины, владеющие недвижимостью. Фактически же подобной собственностью обладали, по оценкам историков, примерно 5 % всего населения. Они-то и могли принимать участие в выборах. Английские выборные округа различались как по размеру, так и по численности населения. В одних округах проживало более тысячи избирателей, в то время как в других, известных как pocket boroughs[48], избирателей набиралось едва по десятку. Почти все представители аристократии, выдвигавшиеся на выборах, умело использовали для манипуляций результатами выборов продажные избирательные округа – rotten boroughs[49]: так называли городки и деревни, некогда процветавшие, но к XVIII веку обедневшие и обезлюдевшие.

Именно из-за того, что гнилые местечки зачастую принадлежали знати, кандидаты использовали их, чтобы места в парламенте достались нужным людям. Например, деревня Данвич на побережье Саффолка почти полностью исчезла из-за береговой эрозии, а в деревушке Олд-Сарум, принадлежавшей семье Питт, было всего три дома и семь избирателей, из которых двое заседали в парламенте.

По подсчетам Ричарда Прайса, валлийского проповедника и ярого поклонника как Американской, так и Французской революции, половину членов Палаты общин избирало менее шести тысяч голосов. Кандидатам приходилось заискивать перед своими избирателями и пускаться на хитрости. К примеру, накануне парламентских выборов лорд Норт пригласил своих избирателей к себе домой на роскошный ужин, после которого 18 приглашенных – а именно столько и было избирателей – чувствовали себя морально обязанными проголосовать за него на следующее утро. Treating[50] избирателей порой обходилось кандидатам в целое состояние: в 1784 году семье Гросвенор был выставлен счет за 1187 баррелей пива, 16 902 литра рома и бренди и 27 000 литров вина, которые предназначались для того, чтобы полторы тысячи избирателей отдали свои трезвые голоса за нужных кандидатов.

Несмотря на то что парламент ограничивал абсолютную политическую власть короля, тот по-прежнему мог назначать или отправлять в отставку министров, распускать парламент, объявлять войну или мир и жаловать дворянские звания. Парламент в свою очередь утверждал или отклонял налоги и принимал решения об участии армии и флота в военных действиях. Уникальное политическое явление XVIII века, британская политическая система, которую современники характеризовали как great, free and happy[51], представляла собой сочетание монархии, аристократии и демократии, но парламентской демократией в современном значении этого слова, конечно же, не была. И именно взаимодействие между монархией и парламентом привело к неразрешимым проблемам.

В 1764 году американские колонисты еще не сомневались в монархии и почитали нового короля Георга III.

По мнению шотландского философа Дэвида Юма, колонисты поклонялись королю как идолу из-за его недосягаемости. Но вот с решениями английского парламента о взимании налогов с подданных, даже не представленных в этом самом парламенте, колонисты согласны не были. Иными словами, колонисты стремились к самостоятельности и минимальному вмешательству со стороны метрополии. Именно парламент станет для колонистов главным камнем преткновения, что приведет в конечном итоге к войне с Англией. По мнению выдающегося историка Гордона Вуда, «американцам не нужно было изобретать республику в 1776 году, им нужно было только показать ее всем. Она уже давно существовала».

Нет налогам без представительства

Несогласие с налогами использовал как аргумент Джеймс Отис-младший, молодой юрист из Бостона. Тремя годами ранее он страстно защищал American freedoms[52] и выступал против writs of assistance[53], предоставляющих таможенникам право на обыск судов и складов на предмет контрабанды. В памфлете The Rights of the British Colonies Asserted and Proved[54], опубликованном в 1764 году, он обрушился с критикой на британский парламент за лишение американцев их свобод. Отис отстаивал позицию «естественных прав» человека. Любая власть, утверждал он, либо дается Богом, либо устанавливается силой, договором или правом собственности. Далее он, словно фокусник, который достает из шляпы белого кролика, заявлял, что каждый человек также имеет право самостоятельно выбирать, какой форме правления он будет подчиняться. Следовательно, британский парламент не может решать за американских колонистов, какие они должны платить налоги. Именно колонисты должны решать, согласны ли они подчиняться решениям парламента. И в случае их несогласия, по мнению Отиса, парламент обязан отменить закон. Борьба за «естественные права» вскоре станет важной частью американской революции, и больше того – одной из основ модели, по которой будет строиться американское общество после Декларации независимости 1776 года.

Отис, которого Джон Адамс впоследствии назвал «мерцающим пламенем независимости Америки», черпал вдохновение для своей брошюры у английского философа XVII века Джона Локка. Сам Локк был весьма интересным и разносторонним человеком. Его дед торговал сукном, а отец был адвокатом, презирающим лишнюю учебу. Сам же он последовательно пытался изучать право, философию и медицину, причем последнюю – в надежде избавиться от хронической астмы. Он верил в эмпирические исследования и в 1667 году стал членом Лондонского Королевского общества по развитию знаний о природе при Британской академии наук. Но помимо этого, Локк принимал участие в различных политических проектах, включая разработку конституции британской колонии Каролина в Северной Америке. Он был вынужден покинуть Англию, но по возвращении стал одним из самых страстных сторонников утверждения на английском престоле голландца Вильгельма III.

Также Джон Локк был ярым противником своего чуть более раннего современника Томаса Гоббса. Тот в 1651 году в трактате «Левиафан» выдвинул теорию, согласно которой каждый человек должен подчиняться законам, принимаемым правительством, и потому естественные права каждого человека ограничиваются и поглощаются верховной властью. Поскольку любая форма противоречия подрывает власть государства и, как следствие, власть короля, то, по мнению Гоббса, абсолютная власть должна быть закреплена за королем.

Локк выступал за другой путь к счастью. В его представлении люди от природы одинаково равны и хороши, поэтому нужно уважать свободу каждого. Свобода личности может быть достигнута только при условии, что законы, разрабатываемые правительством, будут одобрены всеми гражданами. По мнению Локка, улучшение условий жизни и образования шло на пользу каждому и приводило в итоге к освобождению от ограничений. И стоит отметить, что Локк как философ, помимо life and liberty[55], отводил одно из центральных мест в отношениях между подданными и сувереном понятию property[56]. Защиту собственности он считал основной причиной, по которой граждане вступают в договор или соглашение с правительством.

Право собственности возникает в результате труда и, следовательно, является «естественным правом». Таким образом, тот, кто может защитить свою собственность, также получает свободу, позволяющую ему жить независимо от доходов. Поэтому, по мнению Локка, право собственности не должно ограничиваться только королем и дворянством, так как это лишило бы большую часть народа права на свободу. Иными словами, свобода в парадигме Локка основана на праве собственности, и тот, кому отказывают в этом праве, одновременно лишается свободы. В этом отношении Локк, как и все его последователи, не выступал за совершенно равноправное общество. Абсолютную власть или автократию он считал деспотизмом, а демократию приравнивал к анархии и бессмысленному хаосу. Не имеющих собственности бедняков, принадлежащих в его глазах к meaner sort[57], он не принимал во внимание вообще, поскольку считал, что сопротивление власти не может и не должно исходить от «черни и сброда». Как и в случае с французским философом Монтескье, «власть народа» в XVII и XVIII веках не отождествлялась со «свободой простолюдинов». Локк считал, что лучшее воспитание и образование являются уделом высших классов, джентльменов, которые благодаря своим новым и лучшим качествам смогут привести низшие слои населения к лучшему обществу.

Свобода, собственность, права – эти слова подействовали на американских колонистов как бомба. По мнению Джеймса Отиса-младшего и тех, кто прочитал его страстный памфлет, британский парламент отменял условия, без которых был невозможен рост благосостояния колоний. В отсутствие предварительного соглашения колонии отказались платить новые налоги и пошлины.

Девиз «Нет налогам без представительства» гремел по всем тринадцати колониям. Требования американцев вопреки распространенному мнению касались не только представительства в парламенте, но и гарантий автономии местных органов власти и их деятельности: под управлением английской короны, но независимо от парламента. Колонисты прекрасно понимали, что представительство колоний «можно обеспечить лишь с большим трудом, а то и вовсе невозможно». Новый американский девиз звучал достаточно громко для того, чтобы стать мощным пропагандистским оружием в борьбе за самоуправление, но фактически ни британцы, ни колонисты не относились к американскому представительству в английском парламенте всерьез.

Отис, как и остальные, был ярым сторонником британской монархии. Он считал, что именно король, а не парламент вправе вводить новые налоги в колониях, которые в свою очередь могут принять или отклонить их. Но уже в июле 1757 года во время встречи в Лондоне премьер-министр лорд Гренвилл открыто заявил Бенджамину Франклину, американскому посланнику от Пенсильвании, о полной неправоте колонистов: «Вы, американцы, совершенно заблуждаетесь относительно своей конституции. Вы думаете, что королевские указы [американским] губернаторам не являются законами, и вы считаете, что вы вольны принимать или отвергать законы по своему усмотрению. […] Это ваши законы, поскольку законодательство колоний принимает король». В ответ на эту тираду сбитый с толку Франклин сумел лишь пробормотать: «Я не знал об этом». Не прошло и двух лет, как Гренвилл повторно изложил Бенджамину Франклину позицию британцев: «Ваш народ склонен не подчиняться королевским указам и действует так, словно эти указы к нему не относятся. Но это указы, а не расплывчатые рекомендации – не неопределенные рекомендации. […] Законодательство принимает король, поэтому законы действуют во всем государстве, и их необходимо соблюдать».

Семь лет спустя колонии, которые все еще считались собственностью Ост-Индской компании, продолжали игнорировать аргументы британцев. Колонисты не желали менять свой образ жизни, полагая, что в изменении нуждается британская колониальная политика. У лорда Гренвилла же было свое видение. Идеи Гренвилла защищал Томас Уэйтли, которого и сейчас считают его марионеткой. Написанный Уэйтли ответ на требования колонистов, который назывался «О недавно введенных правилах и налогообложении колоний» (The Regulations Lately Made Concerning the Colonies and the Taxes Imposed upon Them Considered), – блестящий пример того, как Уэйтли искажал доводы колонистов.

В своем ответе Уэйтли утверждал, что американцам не следует устраивать столько шума и жаловаться на отсутствие представительства в парламенте, поскольку девять десятых жителей Англии не имеют права голоса из-за отсутствия у них собственности, однако это не мешает парламенту представлять все британское население, включая как бедняков, так и население колоний. Иными словами, колонии «фактически имели представительство» в парламенте. Колонисты самостоятельно приняли решение об эмиграции и отказе от права голоса в обмен на такие выгоды, как более низкие налоги и возможность приобрести землю. Так почему же они теперь жалуются? Сам Уэйтли считал налоги необходимым злом, подобным «лекарству, у которого неприятный вкус, но которое лечит болезнь». Увеличение числа налогов и особенно их повышение, по его мнению, должно было способствовать национальному процветанию и ослаблению иностранной конкуренции.

Этот трактат Уэйтли написал по поручению лорда Гренвилла для обоснования необходимости новых налогов. В марте 1765 года премьер-министр провел через парламент закон, разрешающий прямое налогообложение в колониях: гербовым актом был введен сбор, который взимался с любой печатной продукции, от газет, альманахов и игральных карт до юридических документов, университетских дипломов, завещаний, разрешений и т. д. В связи с этим импорт бумаги должен был осуществляться только из Англии, а оплата всех документов должна была производиться за наличный расчет. Это было весьма болезненно, потому что колонии страдали от постоянного дефицита металлических денег. Для британцев гербовый акт стал настоящим спасением, поскольку отпадала необходимость в содержании дорогостоящих инспекторов для проведения обысков и исполнения сложных процедур. Сбор налогов становился простым и эффективным. Но для колонистов прямое налогообложение, включая гербовый акт, стало проклятием. Налог, введенный законом о сахаре, был косвенным, взимаемым с импортного оборота, а новый налог напрямую отнимал у них деньги. Закон подействовал на них как красная тряпка на американского бизона, но гербовый акт стал для колоний ударом в сердце. Конечно, американцы были убеждены, что его цель – отнюдь не наведение порядка во внешней торговле, а ограничение их свободы.

Британский парламент и король Георг III ожидали, что колонии поддержат их, но волнения в Бостоне начались еще до того, как закон вступил в силу. Колонисты основали новую полулегальную организацию, Sons of Liberty[58], во главе с разорившимся пивоваром Сэмюэлем Адамсом. В нее вступали в основном представители среднего класса, которых гербовый акт затронул в первую очередь. «Сыны свободы» совершали набеги на почтовые конторы, запугивали торгующих марками чиновников и захватывали в портах корабли с грузом бумаги из Англии.

В отличие от французских революционеров, американские повстанцы казнили лишь соломенные effigies[59], символизирующие реального врага. Американская революция, в отличие от французской, не превратилась ни в террор, ни в диктатуру, а повстанцы всегда стремились к сохранению порядка и стабильности, которые когда-то построили благодаря британскому покровительству. Восставшие американские колонисты не штурмовали тюрьмы, не обезглавливали врага и не разграбляли замки и дворцы. Но рассматривать их восстание как «мягкую версию» революции было бы неправильно.

Борьба американских колонистов против британцев и их сторонников была очень непростой. В состав «Сынов свободы» входили и преступные группировки, чьи методы убеждения неоднократно пересекали тонкую грань между запугиванием и грубым насилием. У американских колонистов было принято вымазывать врагов в смоле и перьях. Это наказание также известно как Yankee jacket[60], и ему часто подвергали таможенников. По сути это была пытка: жертву раздевали, обмазывали при помощи жестких щеток горячей смолой или корабельным дегтем, а затем обваливали в птичьих перьях. Избавиться от «шкуры» жертва могла лишь через несколько дней, когда смола и деготь полностью высыхали. Подобные посягательства сочетались с уничтожением имущества чиновников, назначенных британским правительством, и неслучайно, поскольку это было дорогое имущество. Например, вице-губернатор Массачусетса Томас Хатчинсон вынужден был наблюдать за тем, как разгневанные демонстранты превратили его дом в Бостоне в руины: «Мало того, что они разнесли обшивку, они еще разрубили топорами двери, выбили все ставни, скинули с крыши черепицу, сломали живую изгородь и все деревья, украли серебро, семейные портреты, мебель и 900 фунтов стерлингов и уничтожили все документы, которые я бережно хранил в течение 30 лет». К следующему утру от дома Хатчинсона ничего не осталось. Шведский проповедник Нильс Коллин, переехавший из Стокгольма в Филадельфию в 1770 году и поселившийся в небольшой деревушке в Нью-Джерси, записывал в своем дневнике, что участники «Сынов свободы» действовали не менее беспощадно, чем британские солдаты: «Повсюду царили недоверие, страх, ненависть и эгоизм. Родители и дети, братья и сестры, женщины и мужчины – все были врагами друг другу… Бродяги-повстанцы варварски уничтожали все: скот, мебель, одежду и съестные припасы; они били зеркала, столы, посуду… поджигали дома и избивали тех, кто попадал к ним в плен».

Сопротивление гербовому акту распространилось от Бостона до Ньюпорта и Род-Айленда и было столь велико, что чиновники, отвечавшие за гербовые марки, стали массово увольняться. Джинн выбрался из бутылки. Принятие гербового акта впервые объединило колонистов в сопротивлении правительству, находившемуся за тысячи километров от них и принявшему законы, которые колонисты отвергли. Похоже, колонисты впервые осознали, что приходятся друг другу соседями. Никогда прежде родина не казалась им столь далекой. Принятие Георгом III всего через два месяца после гербового акта еще одного, так называемого Quartering Act[61], обязывающего американцев строить казармы и обеспечивать провиантом военные лагеря, стало каплей, переполнившей чашу их терпения.

Но далеко не все колонии одинаково противились введению прямых налогов. На Карибских островах, где численность рабов в восемь раз превышала численность белого населения, колонисты приветствовали размещение британских войск: это помогло бы им на корню подавлять восстания рабов и отражать нападения испанцев и французов. По оценкам историков, около полумиллиона человек, или 20 % белого населения колоний, во время Американской революции сохранили верность британской короне. Это весьма приблизительная оценка, поскольку многие так называемые лоялисты тщательно скрывали свою позицию, опасаясь быть изгнанными и лишиться всего, что имеют. Многие во время войны бежали в районы, контролируемые британцами. Во время войны и после нее 80 тысяч лоялистов, среди которых было много богатых торговцев и землевладельцев, переехали в Новую Шотландию и Англию. Речь не идет о поголовном единстве колонистов в сопротивлении британцам. Но британцы сумели объяснить преимущества своей налоговой политики лишь незначительному меньшинству, в то время как большинство американцев продолжало видеть лишь ее недостатки и испытывать все большее недовольство тем, что они называли «британским рабством».

Георг III не особенно переживал из-за нарастающего американского сопротивления. Он редко путешествовал и, как и его министры, полагался на доклады и свидетельства послов и старших офицеров. В среднем королевскому чиновнику из колоний требовалось полгода на то, чтобы доставить запрос Георгу III или парламенту и привезти ответ. В отсутствие оперативного взаимодействия и при зависимости от свидетельств и докладов, как достоверных, так и нет, король и большинство членов правительства лишь недоуменно пожимали плечами в ответ на претензии из колоний.

Дохлая птица в подарок

Премьер-министр Гренвилл и король Георг III относились друг к другу холодно. Король назначил Гренвилла на должность в 1763 году, потому что других кандидатов у него на тот момент не было, а предыдущему премьер-министру Георг III не доверял. Из-за колониальных протестов против гербового акта Гренвилл начал терять поддержку в Англии. На фоне этих протестов британские торговые компании заметили быстрое сокращение торговли с колониями – колонисты отказывались возвращать долги, вести торговлю и даже бойкотировали закупку британских товаров. Джордж Вашингтон в одном из писем 1774 года открыто писал, что колонисты не согласны с тем, что «британский парламент вправе без разрешения забирать деньги у них из карманов, в то время как они не могут ответить тем же».

Первые признаки психических отклонений начали проявляться у Георга III в 1765 году. Они были связаны с биполярным расстройством, а не порфириновой болезнью, как считалось ранее. Это был первый из пяти случаев, когда Георг полностью лишился рассудка, но встревоженный премьер-министр Гренвилл заблаговременно внес в парламент законопроект, исключающий королеву-мать из кандидатов в регенты в случае недееспособности короля. Когда Георг III пришел в себя, это предложение ему не понравилось. Король хотел от кабинета министров «больше подчинения» и поэтому в июле 1765 года отправил все правительство Гренвилла в отставку. Сам Гренвилл впоследствии утверждал, что его последняя беседа с королем «была благопристойной, если не думать о том, что он не произнес ни слова одобрения». С этого момента Гренвилл возглавил оппозицию в Палате общин и начал готовить месть.

Сопротивление американских колонистов введению гербового акта нарастало, постепенно превращаясь из «какого-то ворчания нарушителей спокойствия из Массачусетса» в пожар, распространяющийся на другие колонии. Двадцатидевятилетний адвокат и рабовладелец Патрик Генри произнес пламенную речь перед Палатой представителей в Виргинии, назвав гербовый акт открытой диктатурой и намекнув, что пришло время избавиться от Георга III. Председатель палаты сделал Генри выговор, но выступление произвело огромное впечатление на Томаса Джефферсона, который слушал его, затаив дыхание.

Следующий конгресс колоний, также известный как Конгресс Гербового акта, в котором приняли участие двадцать семь представителей от девяти колоний, состоялся в мэрии Нью-Йорка 7 октября 1765 года. Цель этого конгресса заключалась в том, чтобы рассмотреть «общий и единый, покорный, верный и смиренный отчет о своем состоянии и ходатайство о поддержке Его Величеству и парламенту». В этом документе, также известном как Декларация прав и причиненных несправедливостей, колонии снова присягали на верность королю, выражали «должное повиновение» парламенту, но также требовали отмены введенных метрополией налогов. Члены конгресса были убеждены, что право устанавливать налоги имеют лишь местные органы власти. Несмотря на рост сопротивления, Георг III решительно продолжил прежнюю политику, и 1 ноября 1765 года в британских колониях вступил в силу новый закон о налогах. Король также назначил нового премьер-министра. Им стал тридцатипятилетний Чарльз Уотсон Уэнтуорт, маркиз Рокингем, самый богатый человек в Англии своего времени. В его резиденции в Южном Йоркшире было 300 комнат, а ее площадь составляла 90 тысяч квадратных метров. Несмотря на отсутствие у Рокингема такого же богатого политического опыта, как у его предшественника Гренвилла, новый премьер-министр быстро понял, что от гербового акта государственной казне будет больше вреда, чем пользы: как бы то ни было, первые поступления по гербовому акту были прискорбно низкими, составив ровно 45 фунтов, или 0,1 % ожидаемого дохода. Под постоянным давлением как британских торговцев, столкнувшихся с резким падением продаж, так и колонистов, единогласно отказавшихся принять гербовый акт, Рокингем 21 февраля 1766 года сдался, и закон был отменен спустя всего четыре месяца после вступления в силу.

А пока американский посланник Бенджамин Франклин отвечал на вопросы, которыми его засыпали члены британского парламента. На вопрос, готовы ли колонии идти на компромисс, Франклин ответил, что сопротивление налогам имеет принципиальное значение и применение силы ничего не решит: «Допустим, вы отправите войска в Америку. Они не увидят там никакого противодействия. И что им тогда делать? Вряд ли им удастся заставить кого-то, кто не хочет покупать марки, купить их. Поэтому, не найдя сопротивления, они смогут вызвать его [своим присутствием]». Слова Франклина оказались пророческими.

Сопротивление колоний загнало британский парламент в угол, но премьер-министр Рокингем сделал ловкий политический ход, который позволил сохранить репутацию парламента. Одновременно с отменой акта о гербовом сборе премьер-министр издал так называемый Declaratory Act[62], предоставляющий британскому парламенту право in all cases whatsoever[63] принимать дополнительные законы в отношении колоний – в том числе и право вводить новые налоги. Этот политический трюк, впрочем, обернулся в итоге против самих британцев.

В любом случае отмена акта о гербовом сборе позволила людям по обе стороны океана вздохнуть с облегчением. Политические грозовые тучи рассеялись, их сменило ясное небо. 17 марта 1766 года Георга III на пути в парламент на утверждение Палатой лордов отмены акта о гербовом сборе приветствовали огромные толпы. В колониях в это время проходили всевозможные уличные празднества, так как все были уверены, что британская парламентская система наконец-то предлагает столь необходимую политическую свободу, позволяющую при необходимости отменять законы. Народ запускал фейерверки, выступал с речами и ликовал, хотя на самом деле отмену акта о гербовом сборе можно было сравнить с дохлой птицей, преподнесенной в подарок.

Выход «слепого трубача»

Политическая карьера маркиза Рокингема продолжалась всего полтора года. Его сгубил непрерывный ряд арьергардных политических действий, в связи с чем Георг III был вынужден назначить нового премьер-министра.

Уильям Питт-старший, лорд Чатем, успешно руководил британцами во время Семилетней войны. Теперь он снова потребовался Георгу III, который хотел положить конец политическим разногласиям в правительстве. При этом Питта нельзя было назвать по-настоящему непобедимым премьер-министром. Он страдал от подагры и от психоза, который называл «подагрой в голове» и который на длительные периоды лишал его рассудка и приводил к нервным срывам, изолировавшим его от политической жизни.

Chancellor of the exchequer, или министр финансов, Чарльз Таунсенд воспользовался этим, чтобы усилить свое влияние. Он смело заявил, что знает, как безболезненно заставить американцев платить налоги. Парламент не пришлось уговаривать. Поверив министру финансов на слово, он немедленно понизил ставку земельного налога. Это решение, в целом выгодное для аристократии, оставило в бюджете дыру не менее 400 тысяч фунтов стерлингов, в связи с чем Таунсенду пришлось быстро искать новое волшебное зелье от финансовых болезней.

Свое предложение министр финансов представил 13 мая 1767 года. Оно заключалось во введении новых косвенных налогов, оставшихся в истории как пошлины Таунсенда. Предполагалось, что они будут взиматься в форме акцизов в морских портах. Но так сложилось, что сам Таунсенд скоропостижно скончался, не успев пожать плоды своей идеи, и его сменил лорд Фредерик Норт, консервативный и властный тори, гордившийся тем, что «никогда не сумеет принять абсурдную идею о всеобщем равенстве». Он был далеко не красавцем, если судить по описанию, согласно которому у него были «бесцельно рыщущие большие близорукие глаза навыкате, большой рот, пухлые губы и одутловатое лицо». Британский писатель и политик Хорас Уолпол, о котором тоже говорили, что у него глаза «напоминают сваренные вкрутую яйца», назвал лорда Норта «слепым трубачом», который не заботится о том, как выглядит, тем самым «вызывая отвращение у всех, кто привык встречать по одежке». Лорд Норт продолжил вводить пошлины Таунсенда, что закончилось объявлением американцами всеобщего торгового бойкота. В итоге экспорт британских товаров в колонии снова сократился вдвое, а протесты в колониях приняли еще более радикальный характер.

Из Виргинии в Лондон стали поступать новые тревожные предупреждения о «высокой вероятности, что Его Величеству в самое ближайшее время потребуется прислать пять или шесть военных кораблей и отряд морской пехоты, и… они должны быть подготовлены соответствующим образом». Георг III был уверен, что сумеет положить конец «непослушанию и нарушению законов», и действительно отправил войска в колонии. Новые британские силы прибыли в Бостонскую гавань 1 октября 1768 года, но как бы британцы ни стремились продемонстрировать силу, им не удалось подавить сопротивление и беспорядки. В Ньюпорте, штат Род-Айленд, «Сыны свободы» подожгли британский военный корабль HMS Liberty. Поджигателей не нашли. К концу 1769 года в Бостон, превратившийся в очаг беспорядков, было направлено четыре тысячи солдат, в то время как все население города составляло 15 тысяч жителей.

Сдаться или победить

В 1768 году порывистый Джеймс Отис призвал колонистов ополчиться против британских солдат, но те не ответили на его призыв. Запугивание и притеснение продолжились, а обстановка только ухудшилась после того, как король в январе 1770 года назначил лорда Норта премьер-министром. Новоиспеченный министр, четвертый за последние пять лет, убедил парламент в необходимости сохранить американскую жемчужину в британской короне и самоуверенно заявил, что теперь заблудившимся колониальным кораблем будет командовать действительно опытный капитан. При этом королевский губернатор Массачусетса Фрэнсис Бернард неоднократно пытался привлечь внимание к тому, что большинству колонистов нужно всего лишь больше понимания со стороны британского парламента. По мнению Бернарда, для восстановления мира достаточно было создать в каждой колонии Палату лордов, членов которой назначал бы король из представителей богатого высшего сословия. Он был уверен, что американцы «будут расталкивать друг друга ради возможности добавить к своей фамилии титул барона». Но губернатора Бернарда никто не слушал. Вскоре стало очевидно, что пошлины Таунсенда себя не оправдали: в 1770 году доход казны от новых акцизов составил немногим более 20 тысяч фунтов стерлингов, в то время как убытки британских купцов из-за американского торгового бойкота – 700 тысяч фунтов. Позиции американских колонистов и британского правительства были диаметрально противоположны: Америка стремилась сохранить свои финансовые привилегии и самостоятельно принимать решения о налогах, а британской короне нужно было усилить централизованную власть, увеличить доходы и командовать колониями как маленькими послушными детьми. Пошлины Таунсенда стали символическим пограничным камнем для обеих сторон, не желавших идти на уступки. И хотя лорд Норт в одном из выступлений назвал пошлины Таунсенда бесполезными, поскольку «разумный человек может лишь удивляться тому, что парламент принимает такие нелепые законы», колонисты не успокоились.

Конфликты стремительно разгорались один за другим. Настоящая буря разразилась 13 января 1770 года после очередной попытки британских военных снести в Нью-Йорке «Столб свободы», который колонисты воздвигли за три года до этого в честь дня рождения британского короля и отмены акта о гербовом сборе. «Столб свободы» сносили уже трижды – как памятник победам участников организации «Сыны свободы», – но колонисты стояли на своем и упорно восстанавливали его. Решение британцев взорвать столб вызвало очередную серию беспорядков, после которых «Сыны свободы» объявили, что «любой вооруженный британский солдат, который появится на улицах после наступления темноты, будет считаться преступником».

«Сыны свободы» начали переходить к все более резким действиям. После отказа бостонского торговца Эбенезера Ричардсона принимать участие в торговом бойкоте «Сыны свободы» собрали перед его домом сотню своих сторонников. Ричардсон в панике открыл стрельбу по толпе и ранил двух молодых людей, один из которых умер в тот же вечер. Торговцу чудом удалось спастись от разъяренной толпы, но позже его приговорили к смертной казни. Приговор, впрочем, не был приведен в исполнение.

Британцы пошли на уступки первыми. 5 марта 1770 года лорд Норт объявил, что он, как и лорд Рокингем, готов отменить все пошлины, кроме пошлины на чай, потому что, по словам Норта, «это небольшая и необременительная пошлина». По расчетам Норта и Георга III, пошлина на чай, который полностью ввозился из Азии, вряд ли принесла бы в казну хотя бы 12 тысяч фунтов в год, но ее было решено сохранить из-за символического характера. По словам лорда Норта, один-единственный сохраненный налог должен был символизировать «верховенство парламента и фактическое подтверждение его власти над колониями».

В тот же день на расстоянии пяти с половиной тысяч километров к западу произошел конфликт между несколькими английскими военными и юными бостонскими хулиганами, который вылился в серьезные уличные беспорядки. Десятки, а по некоторым свидетельствам, даже сотни протестующих, которых Джон Адамс впоследствии описал как «разношерстную толпу из нарушителей спокойствия, негров и мулатов, неотесанных ирландцев и странных моряков», объединились, чтобы отомстить британским солдатам. В суматохе напуганные солдаты не поняли приказ офицера не применять оружие и открыли огонь по протестующим: трое были убиты на месте, и еще восемь получили ранения, от которых двое скончались на следующий день. «Сыны свободы» объявили эту стычку «бостонской бойней», умышленно устроенной британцами против мирных граждан.

И все же спокойствие постепенно восстанавливалось. По крайней мере до того, как 28 ноября 1773 года в Бостонской гавани пришвартовалось судно «Дартмут», чтобы выгрузить 114 ящиков с чаем от Ост-Индской компании. Как мы уже рассказывали в начале этой книги, 16 декабря Сэмюэль Адамс привел своих сторонников, переодетых индейцами, в Бостонскую гавань, чтобы совершить налет на корабли с грузом чая.

Когда 19 января 1774 года до Георга III дошли первые вести о событиях в Бостоне, король не пришел в восторг. Мало того, что на чае было потеряно небольшое состояние и, следовательно, доход, так еще и насилие колонистов, сопровождающее их сопротивление, достигло опасных масштабов. Генерал-лейтенант Томас Гейдж, главнокомандующий британских войск в американских колониях, справедливо задался вопросом, не наступил ли поворотный момент в политике: «Пришло время понять, будут ли американские провинции продолжать вести себя как британские колонии или же станут независимыми государствами».

Неизбежность борьбы американских колоний за независимость стала очевидной, а Томас Гейдж на аудиенции у короля добавил соли на рану англичан. Он подтвердил то, что король жаждал услышать, а именно что у колоний слишком долго шли на поводу и теперь настала необходимость в жестких мерах: «Он [Гейдж] говорит, что они [колонисты] хотят, чтобы они были львами, а мы – ягнятами, но если мы будем действовать решительно, они, несомненно, станут очень покладистыми. По его словам, отправки в Бостон четырех полков для поддержки уже находящегося там такого же количества солдат будет достаточно для предотвращения любых беспорядков». Вернувшийся в Лондон губернатор Массачусетса Томас Хатчинсон, чей дом разрушили колонисты, придерживался того же мнения. Он тоже тайком нашептывал королю, что «твердая английская рука быстро сделает колонистов покорными».

Узнав об уничтоженном корабле с грузом чая, члены британского парламента вышли из себя. Американского посланника Бенджамина Франклина на парламентских слушаниях по этим событиям обвинили в государственной измене и дармоедстве, в ответ на что он заявил, что его «очень тревожит происходящее». Он призвал колонии возместить ущерб, причиненный Ост-Индской компании. Но произошедшее настолько задело бостонцев, что они взялись за таможенных чиновников. В частности, британского капитана и таможенника Джона Малкольма на следующий день после драки с сапожником Джорджем Хьюзом вытащили из дома, вымазали в дегте и перьях и напоследок изрядно накормили сухим чаем – «тост за короля!» А месяц спустя колонисты снова замаскировались под индейцев и совершили налет на очередное торговое судно.

Тем временем в Лондоне король и правительство не желали ничего слышать: «Колонии должны сдаться или победить; лично я [Георг III] не желаю вводить более строгие меры, но не вводить их нельзя». Георг III понимал, что вся Европа смотрит на Англию и что как король он не нашел решения для выхода из колониального кризиса, но Британское королевство должно показать, что его не удастся обмануть, «иначе Англия утратит свое величие в глазах Европы». Лорд Норт также поддерживал военные действия как единственный способ остановить яростные американские провокации: «Американцы вымазали ваших подданных в смоле и перьях, грабили ваших торговцев, поджигали ваши корабли, не соблюдали ваши законы и не слушали ваше правительство. Несмотря на все наше милосердие и терпение, теперь мы обязаны свернуть с этого пути. Нам придется пойти на риск, невзирая на последствия. Если мы этого не сделаем, мы точно проиграем».

Весной 1774 года британский парламент при поддержке короля принял ряд ответных мер, так называемые Принудительные акты, которые колонисты прозвали «невыносимыми». В частности, порт Бостона был закрыт до восстановления «мира и соблюдения законов», а также компенсации Ост-Индской компании убытков, которые она понесла в связи с гибелью чайного груза.

Параллельно с этим Георг III перекрыл кран с административным кислородом, жестко ограничив политическую роль советников и судей в Массачусетсе, которых отныне мог назначать лишь сам король. Колониальные суды утратили юрисдикцию над британскими военными, обвиняемыми в незаконном открытии огня на поражение; теперь только английские суды были правомочны рассматривать такие дела. Эти меры ознаменовали переломный момент в отношении американского общества. Теперь колонисты лучше, чем когда-либо прежде, даже чем после введения налога на чай, понимали, что британский парламент считает их гражданами второго сорта. С этого момента беспорядки вышли за пределы Бостона.

Месяц спустя британский парламент принял Quebec Act[64], который наделял французских католиков, живущих в колониях, гражданскими правами, следовательно, признавал их британскими подданными. Французам было разрешено продолжать использовать родной язык и сохранить свое правительство и религию, а границы колонии были установлены от Квебека до реки Огайо. Американские колонисты пришли в ярость, увидев в Акте о Квебеке и британской поддержке французских католиков заговор или как минимум вопиющую несправедливость. Но Георг III упорно не хотел ничего замечать. Летом 1774 года он даже заявил, что «в Америке все идет очень хорошо и ситуация существенно улучшается». Первые сообщения генерал-лейтенанта Гейджа в метрополию были менее оптимистичны: «Дела обстоят хуже, чем после принятия Акта о гербовом сборе, причем не только в Бостоне, но и повсюду. Если вы полагаете, что десяти тысяч солдат и миллиона фунтов стерлингов будет достаточно, то выделяйте двадцать тысяч и два миллиона, и вы сэкономите не только деньги, но и жизни». Что же, Гейдж получил ответ Лондона. Ему, получившему прозвища Timid Tommy[65] и Old woman[66], были выделены под начало три генерала, которых доставил в Америку военный фрегат «Цербер». Название судна было выбрано неслучайно – в древнегреческой мифологии так назывался ужасный трехголовый пес, охранявший вход в подземный мир.

Исполненное величия и мужества трио британских военачальников сошло на берег в Бостонской гавани 25 мая 1775 года. Одним из них был Уильям Хау, отличившийся в Семилетней войне; его мать приходилась племянницей бывшему королю Георгу I. Вторым был упрямый Генри Клинтон, который сам себя называл трусливой сволочью. Он был родом из Нью-Йорка, но учился военному делу в Англии. По завещанию отца Клинтон получил в наследство огромный участок земли с домом и поэтому был заинтересован в сохранении британского контроля над колониями. Третьим генералом, прибывшим на «Цербере», был «джентльмен Джонни» Бергойн, который, как и Хау, принимал участие в Семилетней войне и был столь тщеславен, что в парламентских коридорах получил прозвище Юлия Цезаря Бергойниуса. Политик, писатель и основоположник жанра готического романа Хорас Уолпол оставил в своем дневнике насмешливое описание новоприбывших: «Хау считают чувствительным человеком, но он столь скрытен, что никто не знает, правда ли это; Бергойн – тщеславный и очень амбициозный человек, который понимает лишь половину происходящего вокруг; а у Клинтона эти недостатки отсутствуют из-за того, что он представляет собой полное посмешище». Главнокомандующий не произвел должного впечатления на эту троицу, которая немедленно заявила, что Томас Гейдж – это «жалкое посмешище, неспособное руководить борьбой с колонистами».

Мир и война

В 1775 году сопротивление колоний не прекратилось. Их борьба против налогов вылилась в призыв к независимости. В это же время лорд Норт в Лондоне был настроен весьма оптимистично: «Я не знаю, как американцы отреагируют на приезд [наших генералов], но я бы на их месте задрожал как осиновый лист».

За прошедший год колонисты не тратили время впустую. Вскоре после того, как Георг III 5 сентября 1774 года заявил, что в колониях все в порядке, 56 представителей 12 из 13 колоний (Джорджия не была представлена, так как все еще рассчитывала на поддержку англичан в борьбе с маскогами) собрались на Первый Континентальный конгресс в Филадельфии. В то время Филадельфия была самым крупным городом и одним из важнейших портов во всех американских колониях. Колонисты были единодушно настроены против британцев. Но в ходе переговоров выяснилось, что за внешней солидарностью скрываются разногласия. Например, Джордж Вашингтон, представитель от Виргинии, был убежден, что Принудительные акты, принятые с целью отомстить Массачусетсу за уничтожение чая, не должны затрагивать другие колонии. Иными словами, Вашингтон разделял недовольство бостонцев, но не был согласен с уничтожением частной собственности.

Несмотря на то что колонии сочувствовали бостонским морякам и торговцам, серьезно пострадавшим от блокады порта, далеко не все были убеждены в необходимости отстаивать самостоятельность, к которой стремились жители Массачусетса. Представители Пенсильвании и Нью-Йорка были склонны к поиску компромисса и хотели смягчить радикальный курс конгресса, поскольку не верили в плохое отношение британского правительства к колонистам. В частности, Джон Адамс отмечал, что многие участники конгресса за обедом поднимали тосты за «союз Великобритании и ее колоний», а также что Георга III некоторые называли «любящим отцом своего народа». Джордж Вашингтон в одном из выступлений даже заявил, что колонистам самостоятельность не нужна.

Все участники конгресса, однако, считали, что прибытие новых британских войск в Америку не приведет ни к чему хорошему. В это время стремительно распространился слух о том, что «регулярные войска», как называли британских солдат, расстреливают мирное население Бостона, а британский флот готовится к обстрелу города. В результате делегаты начали опасаться войны с Англией. В завершение конгресса в конце октября 1774 года представители 12 колоний-участниц совместно подписали Декларацию прав колоний. В этом документе были подробно изложены решения английского парламента, которые колонисты считали незаконными.

Во всех проблемах члены конгресса считали виновным не столько короля, которому они присягнули, сколько парламент. Конгресс призвал колонистов к всеобщему бойкоту для единой борьбы и давления на парламент: «С 1 декабря 1774 года мы должны отказаться от ввоза любых товаров, которые были произведены в Англии и Ирландии или проданы нам через них. В частности, будет введен запрет на чай, тростниковый сахар, древесину, кофе и пряности с британских или доминиканских плантаций». Отказавшиеся от участия в этом бойкоте попали в черные списки. В это же время из Амстердама повстанцам были отгружены первые партии оружия и боеприпасов. Неизбежность войны стала очевидной, и участники конгресса призвали колонистов начать создавать необходимые запасы.

По всей сельской Америке проповедники читали Ветхий Завет как an appeal to heaven[67] о поддержке в борьбе против британцев. Многие колонисты в итоге пришли к логичному, по их мнению, заключению, что если Бог на их стороне, то и война против британцев справедлива. Для них эта война была a defensive war[68], потому что они считали жертвой политической борьбы не британцев, а себя: «Мы знаем, что всякий рожденный от Бога не грешит; но рожденный от Бога хранит себя, и лукавый не прикасается к нему»[69]. Этот язык понимали даже в самых захудалых деревушках. В сельской Америке протест стал массовым. Надпись «Воззвание к небесам» появилась на всех флагах Массачусетса, ведь если Бог с колонистами, то им нечего бояться!

В последней петиции, которая называлась «Петиция к королю и обращение к британскому народу» (A Petition to the King and an Address to the British People), участники конгресса выразили свою волю «лишь к миру, свободе и безопасности» при условии отмены Принудительных актов. Но к этому моменту Георг III уже решил, что ему все надоело и военное вмешательство необходимо. В марте 1775 года философ и политик Эдмунд Бёрк обратился к Палате общин с последним призывом не допустить начала войны. Будучи исключительно умным оратором, Бёрк в своем выступлении, длившемся два с половиной часа, подчеркнул, что американские колонии имеют прежде всего огромное экономическое значение для Британского королевства. По его мнению, насилие и война были попросту неэффективны: «Я предлагаю мир. Война – это не путь к миру; и лабиринт бесконечных сложных переговоров – не путь к миру. […] Нам нужен просто мир, в его естественных условиях, и там, где он должен быть».

Но парламент хотел покарать бунтарей, а Георг III стоял на своем. В конце января премьер-министр лорд Норт в меморандуме генерал-лейтенанту Гейджу, которого король назначил новым губернатором Массачусетса, дал понять, что правительство будет сквозь пальцы смотреть на применение силы к мятежникам. Неделю спустя, 7 февраля, Палата общин подавляющим большинством голосов одобрила предложение лорда Норта обратиться к королю с просьбой признать Массачусетс мятежной колонией и применить военное вмешательство. Гейдж получил соответствующие указания лишь 14 апреля. В послании лорда Норта ему предписывалось силой усмирить два миллиона яростно сопротивляющихся британских подданных, живущих в далекой стране, которая в шесть раз больше их родины. Сопротивление колоний перерастало в гражданскую войну.

Британцы понимали, что для поддержания порядка в колониях потребуется очень много людей. Численность британской армии, которая во время Семилетней войны составляла около 200 тысяч человек, сократилась до 50 тысяч из-за политики жесткой экономии. У многих молодых офицеров не было боевого опыта, поскольку Семилетняя война закончилась 15 лет назад, и они просто не успели принять участие в боевых действиях. И помимо этого, британская армия была рассредоточена по четырем континентам. Так, семь тысяч британских солдат находились в Ирландии, чтобы держать ирландцев в узде и предотвращать беспорядки, почти восемь тысяч – на Менорке, в Гибралтаре, Африке и Вест-Индии, а в самой Англии еще 23 тысячи обеспечивали общественный порядок, выступая в роли полиции.

Порядок и дисциплина

Несмотря на численное превосходство сил противника, британское правительство было уверено в своей победе. Ранее отправленные в Америку войска уже набрались опыта благодаря войне с французами. И уж точно они были лучше вооружены, чем колонисты, у которых оружия и боеприпасов было попросту мало. Пятидесятилетний шотландец Джон Питкерн, имевший чин майора флота, как и весь Генеральный штаб, хотел скорее взяться за дело, поскольку был убежден, что «одна операция, удачная атака и пара-тройка сожженных городов все расставят по местам». Генералы Хау, Клинтон и Бергойн тоже были убеждены, что их прекрасно обученные войска сумеют справиться с американскими ополченцами, несмотря на численное превосходство последних. На самом же деле повседневная жизнь британских рядовых была отнюдь не сладкой, и из-за маленького жалованья и плохой еды многие дезертировали и переходили на сторону патриотов, как себя называли колонисты. Повстанцы же страдали от постоянного дефицита боеприпасов, так как в колониях почти не производился порох и не было бумаги для изготовления гильз, а британцам удалось пресечь контрабанду оружия из Амстердама. Впрочем, патриоты решили эту проблему, нападая на британские форты и захватывая оружие и боеприпасы в них.

Генерал-лейтенант Гейдж считал, что необходимо как можно скорее лишить повстанцев возможности получать порох и отобрать их военные запасы. Разведка донесла, что крупнейший склад патриотов находится в деревне Конкорд в тридцати километрах от Бостона. И вот 18 апреля 1775 года Томас Гейдж по прозвищу Робкий Томми приказал своему подполковнику Фрэнсису Смиту, возглавлявшему семьсот солдат десятого Regiment of Foot[70], «захватить и уничтожить всю артиллерию, боеприпасы, продовольствие, палатки, легкое оружие и все прочие военные припасы, не допуская при этом мародерства и порчи частной собственности».

Результатом этого поручения стало первое открытое военное столкновение между британцами и мятежными колонистами. Очевидно, что несколько сотен марширующих британских солдат не могли долго оставаться незамеченными, поэтому вскоре нарочный, серебряных дел мастер Пол Ревир, поскакал в Конкорд, чтобы предупредить жителей о приближении британцев. Британский полк под командованием самоуверенного майора Питкерна сначала прошел через Лексингтон, в котором проживали 750 человек и 400 коров. Когда 238 солдат Питкерна вступили на деревенскую площадь Лексингтона, их встретили 77 возбужденных minutemen[71], задача которых обычно заключалась в отражении внезапных индейских набегов. В этот раз угроза исходила от британских солдат. Неудачный предупредительный выстрел, который, возможно, был сделан кем-то из колонистов, вызвал ответный залп английской артиллерии и жестокое кровопролитие. В Конкорде, куда британцы прибыли несколько часов спустя, сложилась противоположная ситуация. Патриоты уже вывезли большую часть своего оружия, а в центре Конкорда собрались 350 ополченцев, готовых громить регулярные войска. Британцы направили в Конкорд подкрепление из двух тысяч солдат, но когда те прибыли, сражение почти завершилось. Потери британцев составили 273 человека. Несмотря на то что Бостон находился под британским контролем, вокруг были тысячи повстанцев. Многолетние проповеди мятежных пасторов о священном деле не прошли даром.

10 мая 1775 года пятнадцать тысяч американских ополченцев из Коннектикута, Род-Айленда и Нью-Гемпшира сумели захватить один из важнейших британских оборонительных пунктов, форт Тикондерога, бывший французский форт Карильон, расположенный в провинции Нью-Йорк между озерами Джордж и Шамплейн. После этого американцы один за другим заняли и остальные форты, построенные французами на озере Шамплейн во время Семилетней войны. День падения форта Тикондерога совпал с началом Второго Континентального конгресса, на котором был образован окончательный союз всех колоний. Против войны с британцами продолжала выступать только Джорджия.

В то время как британский парламент в Лондоне начал осознавать, что ситуация в колониях складывается не так jolly good[72], как ожидалось, трио «Хау, Клинтон и Бергойн» не теряло оптимизма. Генералы начали подготовку нового наступления, чтобы помешать американцам занять возвышенности вокруг Бостона. Битва при Банкер-Хилле, одном из стратегически важных холмов, возвышающихся над гаванью к северу от Бостона, принесла британцам самые большие потери в войне с американцами. Несмотря на то что англичанам удалось 17 июня 1775 года захватить холм за четыре часа, победа обошлась им в 228 солдат убитыми и 928 ранеными. Это означало, что из 2300 солдат, принимавших участие в битве, меньше чем за день половина была выведена из строя временно или навсегда. Руководивший атакой генерал Хау чудом не пострадал, но лишился людей. Отсутствие опытных медиков означало, что у солдат, получивших в бою огнестрельное ранение, шансы выжить были ровно пятьдесят на пятьдесят. Обычным инструментом врачей в тылу была пила, потому что, как правило, только оперативная ампутация руки или ноги давала раненым достаточно большие шансы на спасение жизни. Генерал-лейтенанту Томасу Гейджу оказалось недостаточно «одной шпаги, чтобы обратить в бегство повстанцев», как ранее самоуверенно заявил майор Джон Питкерн.

За день до начала ожесточенных боев вокруг Банкер-Хилла колонист Джон Хэнкок, сын священника и председатель конгресса, официально объявил об избрании Джорджа Вашингтона главнокомандующим американской армией. Участники конгресса явно выбрали выходца из южных колоний, потому что хотели, чтобы в командовании континентальной армией принимали участие все колонии. Помимо этого, у Джорджа Вашингтона были военный опыт и лояльность, необходимые, чтобы направить события в нужное русло. При этом он не был ни интеллектуалом, ни талантливым оратором. Томас Джефферсон описывал его как человека «с посредственным красноречием». Впоследствии Джордж Вашингтон отклонил все предложения стать американским посланником во Франции: главнокомандующий американской армией понимал, что незнание иностранных языков ограничивает его возможности в ведении переговоров.

Даже после назначения главнокомандующим Джордж Вашингтон сомневался, способен ли он принять этот огромный вызов и привести американцев к победе: «Несмотря на то что я осознаю ту высокую честь, которая мне оказана этим назначением, я совершенно не уверен, что обладаю достаточными способностями и военным опытом для того, чтобы оправдать это огромное доверие. […] В случае если в силу несчастного стечения обстоятельств моя репутация пострадает, я прошу всех присутствующих сегодня в этом зале помнить, что в этот день я предельно искренне заявил о том, что не считаю себя подходящей кандидатурой на эту должность». Трагедия и унижение, связанные с гибелью Жумонвиля, преследовали Джорджа Вашингтона всю жизнь.

Недостаток стратегических качеств Джордж Вашингтон компенсировал безудержной харизмой и требовательностью, прежде всего к себе. Новый главнокомандующий Континентальной армией стал классическим примером стоического древнеримского героя, чье достоинство крылось в немногословии. Джордж Вашингтон был очень внимателен к деталям, что все вскоре заметили на себе, поскольку в первую очередь он занялся наведением порядка. Это и правда было необходимо: в Континентальной армии полностью отсутствовала иерархия.

Поскольку у всех повстанцев была совершенно одинаковая форма, отличить офицера от рядового было невозможно. Вашингтон ввел цветовой код, согласно которому офицеры должны были носить цветные кокарды в соответствии со званием. В армии царила антисанитария. Даже в центральном лагере ужасно воняло из уборных, и каждый справлял нужду там, где ему вздумается. Помимо этого, армия испытывала дефицит чистой воды и палаток, а некоторые из солдат, выживших в битве при Банкер-Хилле, ходили полуголыми. И, конечно, дисциплина в Континентальной армии хромала на обе ноги. Многие солдаты, включая десятки тысяч ирландских эмигрантов, покинувших родину из-за нужды, записались в армию добровольцами, но через некоторое время вернулись к своим полям и лавкам, поэтому никто из членов Континентального конгресса не представлял численность американских войск даже приблизительно.

Для того чтобы произвести хоть какое-то впечатление на британцев, Вашингтон приказал семи сотням ополченцев построиться в колонну и весь день маршировать вокруг холма, чтобы создать иллюзию численного превосходства. Но даже такие упражнения выполнялись крайне неумело. Один американский офицер скорбно доложил в своем рапорте, что американские полки прошли маршем из Чарлстона в Кембридж, словно толпа оборванцев, и «каждый полк шел так, как вздумается его командиру». В связи с отсутствием у командования информации и карт из исходных девяти полков лишь пять добрались до места назначения.

Но главная проблема, с которой столкнулся Джордж Вашингтон, заключалась все еще в остром дефиците боеприпасов и оружия. Выяснилось, что запасы пороха, которые изначально оценивались в 308 бочек, на самом деле не превышали 36 бочек. Когда Вашингтону доложили об этом, он, по словам дежурного офицера, «на полчаса потерял дар речи». Ополченцы действительно расходовали очень много пуль: почти все они были вооружены мушкетами, которые не только долго перезаряжались, но и очень неточно стреляли. В частности, было подсчитано, что во время битвы при Банкер-Хилле американцы выпустили 75 тысяч пуль и израсходовали тонну пороха, но лишь каждый трехсотый выстрел действительно попал в цель. Остальные 299 были lucky shots[73]. Согласно легенде, американский генерал Израэль Патнэм в конце концов приказал своим солдатам экономить патроны и не стрелять до тех пор, пока они «не увидят белки глаз противника», в результате чего сражение между британцами и американцами превратилось в штыковой и рукопашный бой.

Джордж Вашингтон сумел навести порядок и дисциплину в войсках. Он ввел запрет на сквернословие и продажу спиртного солдатам. Любой нарушитель подвергался телесному наказанию. По его приказу стали создавать запасы провианта, строить палаточные лагеря, а также изымать из англиканских церквей органы, разбирать их и переплавлять на пули, чтобы уменьшить дефицит боеприпасов. Война между англичанами и американцами шла не только на поле боя. В американской глубинке действовали сотни местных Committees of Safety and Observation[74] и Committees for Detecting and Defeating Conspiracies[75] по выявлению и пресечению заговоров, задача которых заключалась в предотвращении возможной контрреволюционной деятельности среди местного населения и поддержке всеобщего бойкота британских товаров. Во всех городах, деревнях и поселках жителей призывали поклясться на Библии в верности патриотическому делу и подписать документ, «подтверждающий, свидетельствующий и заявляющий перед Богом и миром, что мы искренне верим, что война, сопротивление и противостояние Соединенных американских колоний против флота и войск Британского королевства в указанных колониях являются справедливым и необходимым делом». Те, кто отказывался принести присягу, попадали под подозрение в верноподданнических настроениях по отношению к британскому королю.

Это давление со стороны общества приводило к расколу семей из-за разных политических взглядов. Самый известный пример – история Бенджамина Франклина и его сына Уильяма, который занимал пост губернатора Нью-Джерси и остался верным британской короне, за что был приговорен к двум годам тюрьмы, а после освобождения возглавил контрреволюционное движение лоялистов. В целом, несмотря на бесчисленные газетные призывы строго карать лоялистов, настоящих репрессий не последовало, поскольку повстанцы опасались, что террор в конечном итоге приведет к сумятице и помешает им достичь цели. Поэтому они ограничились запугиванием и оскорблениями. В худшем случае подозреваемые в измене подвергались transportation to the Enemies’ Lines[76] – их отправляли на британские рубежи, на Карибы или в Европу.

Сам же Джордж Вашингтон запустил настоящую пропагандистскую машину с целью ввести в заблуждение и дестабилизировать британские части, распространяя как можно больше fake news[77]. Он понимал: революция – это не только боевые действия, но и информационная война, где в тени поля боя скрываются шпионы и изменники. Однако в то время как газеты призывали сообщать о «подозрительных лицах», которые общаются с другими такими же противниками повстанцев при помощи «тайных приветствий и жестов», сами повстанцы не верили в то, что кто-то из них может перейти на сторону британцев. Их шпионская сеть являла собой пример поразительной доверчивости. Например, The Mechanics[78], тайная группа бостонских осведомителей, с чистой совестью принимала новых членов после клятвы на Библии: поскольку повстанцы были убеждены, что Бог на их стороне, клятве на Библии придавалось особенное значение. Из этого, разумеется, не следовало, что все были верны своим клятвам. Вскоре выяснилось, что один из руководителей «ремесленников» – шпион, нанятый британским генерал-лейтенантом Гейджем. Точно так же и Бенджамин Черч, главный медик Континентальной армии, на самом деле был информатором генерала Гейджа. У Черча была любовница, содержание которой обходилось ему очень дорого, и медик за большое вознаграждение передавал британцам информацию о складах оружия. Бенджамин Черч выдал себя случайно и нелепо в 1780 году, был арестован и сослан на Карибы. Корабль, доставлявший его в ссылку, потерпел крушение, и больше вестей о нем не было.

Отчаянный заговор

События в Лексингтоне, Конкорде и на Банкер-Хилле заставили обе стороны опасаться, что надвигающаяся война будет долгой, разорительной и кровопролитной. Континентальный конгресс предпринял последнюю попытку примирения и 8 июля 1775 года обратился к Георгу III с петицией «Оливковая ветвь», рассчитывая, что король согласится на деэскалацию конфликта: «Милостивейший государь, мы, верные подданные Его Величества из колонии Нью-Гемпшир, колонии Массачусетского залива, колоний Род-Айленд и Провиденские плантации, Коннектикут, Нью-Йорк, Нью-Джерси, Пенсильвания, графств Ньюкасл, Кент и Сассекс в Делавэре, колоний Мэриленд, Виргиния, Северная и Южная Каролина, просим Его Величество от своего имени и от имени жителей этих колоний, которые поручили нам представлять их на конгрессе, благосклонно рассмотреть нашу просьбу». С оригинала петиции для надежности была сделана копия, которая была отправлена в Лондон на втором корабле. Но Георг III отклонил просьбу колонистов «о мирном и справедливом правительстве». Петиция также содержала просьбу колонистов отправить в отставку «коварных и жестоких министров». Большие потери британцев в битве при Банкер-Хилле лишь ожесточили Георга III. Он отказался вести переговоры с «незаконным конгрессом» и допустить его в парламент. Даже лорду Норту, который поддерживал жесткую политическую линию, но не приветствовал войну как очень дорогостоящее мероприятие, которое опустошит британскую казну, стало очевидно, что американское восстание переросло в «войну на чужой территории». До прибытия подкрепления британцы были вынуждены защищать свои позиции на Североамериканском континенте. Летом 1775 года британцы прислали в Бостон и Канаду еще десять тысяч солдат, но очевидно, что этого было совершенно недостаточно для ведения войны или хотя бы решающего удара.

26 октября 1775 года король Георг III открыл новый парламентский год в Вестминстерском дворце. В присутствии членов Палаты лордов и Палаты общин король выступил с тронной речью. Военная обстановка в Америке была самой злободневной темой. Георг III говорил громко и четко, сразу дав понять, что ему нужно: «Нынешняя ситуация в Америке и мое постоянное стремление получить ваш совет, одобрение и поддержку в каждом важном событии вынудили меня собрать вас всех здесь». Королю было совершенно ясно, что колонии устроили «отчаянный заговор» против Британского королевства и нет иного пути, кроме как положить конец заокеанскому мятежу. Королевская речь длилась не более двадцати минут, но ознаменовала собой поворотный момент в истории Америки. Георг III открыто признал, что в американских колониях началась вооруженная революция, которая через двенадцать лет после окончания Семилетней войны вовлекла британцев в очередной масштабный военный конфликт.

На скамьях Палаты общин то тут то там звучали встревоженные голоса. Мэр Лондона Джон Уилкс, например, пророчески высказался, что революция «приведет к тому, что они [американцы] будут нас считать своими самыми заклятыми врагами, последует окончательный разрыв, а величие Британской мировой империи померкнет». Иными словами, в результате войны британцев ожидала потеря целого континента и, как следствие, – политический и экономический раскол, который навсегда изменит этот мир. Колониальное восстание превратилось в революцию, в которой повстанцы боролись не только за независимость, но и за лучшее общество.

В своей речи Георг III также сообщил, что получил предложения «помощи англичанам от дружественных стран». Такая помощь была бы очень кстати, поскольку битва за Банкер-Хилл истощила войска. На самом же деле Георг III лично написал своим немецким кузенам и в результате сложных переговоров получил вспомогательные войска численностью около 18 тысяч солдат и офицеров – конечно, за счет налогоплательщиков. Британская казна платила, например, ландграфу Вильгельму Гессен-Кассельскому 374 тысячи фунтов в год на содержание в общей сложности 12 тысяч солдат, специально завербованных в сельской местности.

Немецкие монархи убедили Георга III, что предоставляют ему ветеранов. На самом же деле это были рабочие, лишившиеся работы, и бывшая прислуга, которым негде было набраться военного опыта. За время войны в Северную Америку из независимых немецких земель Брауншвейг-Вольфенбюттель, Мекленбург-Стрелиц, Гессен-Ханау, Ансбах, Вальдек и Анхальт было отправлено 30 тысяч солдат для сражения на стороне британцев. Таким образом, к 1781 году регулярная британская армия фактически на треть состояла из немецких солдат.

Здравый смысл

Тем временем на Втором Континентальном конгрессе, который продолжал заседать в Филадельфии, разгорелись яростные дебаты. Умеренно настроенные депутаты отнюдь не стремились к расколу с метрополией и провозглашению независимости. Многие из них выступали против британских налогов, но по-прежнему отказывались верить в военную риторику повстанцев, стремились сохранить верность британской короне и надеялись на политическое решение путем переговоров. Британский король продолжал быть для многих колонистов ключевой фигурой, жертвой лжи собственного парламента. Этим отчасти можно объяснить, почему конгресс 6 декабря 1775 года принял новую декларацию, в которой подтверждал свою лояльность британской короне: «О какой верности мы забыли? О верности парламенту? Мы никогда не присягали ему на верность и не обещали этого. О верности королю? Мы подтвердили ее словом и делом».

Тем временем Континентальная армия под руководством Джорджа Вашингтона добилась серьезных успехов. Несмотря на то что зима 1775 года была исключительно суровой, Джордж Вашингтон отдал приказ о наступлении на канадские провинции из форта Тикондерога. При этом обстановка уже переросла стадию walk in the park[79]. Британцы начали изнурительную борьбу за Бостон. Удерживать его было трудно, в первую очередь из-за того, что войска постоянно обстреливала артиллерия, по приказу Вашингтона перевезенная из форта Тикондерога. К этому времени вся территория Канады, за исключением Квебека, несмотря на большие потери, перешла в руки американцев.

Удача была на стороне повстанцев, а 10 января 1776 года радикальное движение получило новый толчок к развитию благодаря публикации анонимной сорокасемистраничной брошюры «Common Sense»[80], «написанной неким англичанином». Этот памфлет имел колоссальный успех. Всего за несколько месяцев было продано 120 тысяч экземпляров, а в общей сложности «Здравый смысл» переиздавался пятьдесят раз общим тиражом три миллиона экземпляров – невиданное явление для XVIII века. Автором этого философского бестселлера был действительно англичанин, тридцатидевятилетний Томас Пейн. Своими рассуждениями он, бесспорно, создал один из важнейших прецедентов в мировой политической истории. Пейн родился в бедной квакерской семье, и ему хронически не везло во всем. В Англии он работал в канатной мастерской, учителем, бакалейщиком и акцизным чиновником и на каждой работе терпел бесславный провал. В результате он разочаровался и озлобился, за что прослыл «несимпатичным, эгоцентричным, вспыльчивым, тщеславным и сварливым» человеком. Все изменилось, когда в Лондоне он познакомился с американским посланником Бенджамином Франклином и произвел на него такое впечатление, что тот предоставил ему свое покровительство. Франклин посоветовал своему тридцатилетнему протеже, обладателю блестящего пера, отправиться в Америку и попытать там счастья на литературном поприще.

В ноябре 1774 года Пейн с рекомендательным письмом от Франклина прибыл в порт Филадельфии – самого крупного города Америки с численностью 25 тысяч жителей. Его приняли на должность главного редактора в The Pennsylvania Magazine[81]. Три месяца спустя он опубликовал свою первую резонансную статью под заголовком «Африканское рабство в Америке» (African Slavery in America), сделавшую его одним из первых сторонников отмены рабства. Его громогласная проповедь нашла отклик у пенсильванских квакеров и привела к учреждению организации Pennsylvania Society for the Relief of Negroes Unlawfully held in Bondage[82].

Пейн выступал и с критическими статьями об отношении британцев к американским колониям. В январе 1776 года при участии врача и одного из отцов-основателей Бенджамина Раша он излил свой гнев и ярость в пронзительном и местами весьма эмоциональном памфлете, в котором обращался к широкой аудитории. Никакой напыщенной литературы, никаких латинских имен или ссылок на Античность. Пейн писал для простых американцев – фермеров, сапожников, столяров и трактирщиков, которые никогда не слышали о людях с именами Джон Локк, Томас Прайс, Руссо или Монтескье. Свой переезд в Америку Пейн назвал «возрождением», которое привело к созданию «Здравого смысла» и вызвало ударную волну мировой мощности.

Пейн не просто изложил свои мысли, а проехался по British empire[83] в тяжелой повозке, нагруженной взрывчаткой. Свою основную идею он четко сформулировал с самого начала. Будучи радикально настроенным философом, он был убежден, что все люди равны, и, говоря о наследственной монархии, язвительно заявлял, что «никто не может лишь по праву рождения навсегда поставить свою семью выше всех остальных». Георга III, которого он называл His Mad-jesty[84], он поставил в один ряд с «пьяными, глупыми, упрямыми, лишенными ценностей, жестокими» убийцами, разбойниками и грабителями: «Поскольку они ощущают себя избранными по сравнению с остальным человечеством, их разум рано отравляется самообманом. […] Когда же они приходят к власти, они зачастую оказываются наиболее невежественными и неумелыми во всем королевстве». Для Пейна «один честный человек имеет большую ценность для общества и в глазах Божьих, чем все коронованные разбойники, которые когда-либо жили».

Во вступлении к памфлету он говорил, что «продолжительное и жестокое злоупотребление властью» тянется уже слишком долго: «Время меняет убеждения больше, чем разум». Помочь американцам могли лишь равенство и независимость, больше того, по мнению Пейна, только они могли спасти колонистов от рабства. Замечательное утверждение, особенно если учесть тот факт, что именно американцы создали систему, основанную на рабстве сотен тысяч чернокожих. За год до этого британский политик Сэмюэль Джонсон в своей книге «Налогообложение – это не тирания» осуждал лицемерие, с которым колонисты отстаивают свою свободу: «Как может быть, что о свободе громче всех кричат работорговцы?»

Пейн, который, как мы видели, сам выступал за отмену рабства, считал монархию институтом, ответственным за «неравенство и тиранию» в колониях, и пропагандировал создание республики. Адвокат Патрик Генри, один из делегатов от Виргинии на Первом Континентальном конгрессе в 1774 году, ясно высказался в своей речи, что он «не житель Виргинии, а американец», тем самым обрисовав всеобщий интерес к борьбе с британцами. В «Здравом смысле» Пейн развивает слова Генри и переходит к мысли о всеобщем равенстве, тем самым говоря, что время для примирения истекло: «В наших силах создать этот мир заново». Эта универсальная и одновременно радикальная цитата в 1776 году была столь же популярна, как лозунг «Да, мы сможем» Барака Обамы во время его избирательной кампании 2008 года. «Американские интересы, – напоминал Пейн, – это, по сути, всеобщие интересы». Иными словами, независимость, самоуправление и коллективное равенство – это универсальные понятия: «Дело Америки – это в значительной степени дело всего человечества». Сам себя Пейн видел мессией доброго дела, в котором «оружие есть последнее средство, решающее исход битвы».

Смелость и простота, с которыми этот неистовый философ-радикал разнес в прах монархию – устаревший институт тирании, стали решающим словом в борьбе за независимость. По мере того как нарастали американские победы на поле боя, окончательный разрыв с метрополией стал казаться вполне достижимым. Британский генерал Уильям Хау осознал, что он и его шесть тысяч солдат в Бостоне попали в ловушку, словно крысы: город был так тесно окружен тысячами повстанцев, «что можно было видеть буквально все, что делает противник». Основные проблемы британцев заключались в логистике. За пределами города регулярные войска подвергались нападениям повстанцев, поэтому британская армия полностью зависела от поставок из Англии. На протяжении войны сотни кораблей пересекли Атлантический океан для снабжения британских войск, и это, разумеется, тоже было связано с большим риском. Многие из судов из-за опасностей морского пути не достигли пункта назначения.

17 марта 1776 года изнуренный боями и потерпевший унижение Хау вывел свои войска из важнейшего города Новой Англии. Попытка лорда Данмора, назначенного британцами нового губернатора Виргинии, вербовать чернокожих рабов в обмен на свободу провалилась: даже так рабы не хотели участвовать в войне, которая не имела к ним отношения. Восемьсот чернокожих, которых все-таки удалось завербовать, были брошены в бой против колонистов в составе Королевского эфиопского полка под предводительством британских офицеров, но оказались совершенно не подготовленными и погибли под Уильямсбергом. Весной 1776 года британцы оказались в тупике, и если бы не подмога в виде немецких вспомогательных войск, исход войны уже тогда был бы решен в пользу американцев. В Конгрессе консервативные делегаты из Нью-Йорка, Нью-Джерси, Мэриленда, Виргинии и Северной и Южной Каролины уступили радикальному курсу Пенсильвании благодаря десяткам маршей поддержки из тысяч демонстрантов, прошедших под окнами Конгресса. Пока британский генерал Уильям Хау приходил в себя и готовился к новому наступлению, Конгресс 2 июля 1776 года практически единогласно проголосовал за независимость, за исключением воздержавшихся делегатов от Нью-Йорка.

Члены Конгресса поручили Томасу Джефферсону, сыну богатого, но необразованного виргинского плантатора, подготовить первый проект Декларации независимости. Специальный комитет, в состав которого вошли Бенджамин Франклин и Джон Адамс, затем отшлифовал проект, в котором явно ощущалось влияние Томаса Пейна, в результате чего треть оригинального текста Джефферсона оказалась в корзине для бумаг.

4 июля 1776 года члены Конгресса утвердили Декларацию независимости. В тот же день, публично зачитав эту декларацию, в тексте которой было всего 1458 слов, американские колонии раз и навсегда провозгласили свою независимость на основании двадцати восьми обвинений против Георга III. Британский король, которому колонисты когда-то выразили свое «доверие и постоянное послушание со всей скромной и искренней любовью», за 16 лет после восшествия на престол превратился в Royal Brute of Britain[85]. Джефферсон считал Георга III тираном, который «недостоин править свободным народом» и несет личную ответственность за войну и разрыв с колониями. Несмотря на поправки и изменения к проекту, изначально составленному Джефферсоном, она стала универсальной основой для подобных документов. Теория нашла практическое применение. Мы не знаем, читал ли Георг III текст Декларации независимости, но точно известно, что в Европе просвещенные мыслители встретили ее аплодисментами, а консервативные – недоумением.

Впервые в мировой истории единый народ взял закон в свои руки, лишив монархию ее «божественного предназначения» и провозгласив равенство людей «самоочевидной истиной»: «…все люди созданы равными и наделены их Творцом определенными неотчуждаемыми правами, к числу которых относятся жизнь, свобода и стремление к счастью […] народ имеет право изменить или упразднить [форму правительства] и учредить новое правительство».

В действительности колонисты стремились к экономической свободе, которую они фактически уже завоевали ранее, но неофициально. Однако это не означало, что Американская революция носила исключительно экономический характер. Тот факт, что американские колонии «деколонизировались» и одновременно отвергли наследственную монархию, обеспечил Американской революции не менее радикальный характер, чем был у Французской, разразившейся в 1789 году. Это обусловливалось стремлением американских колонистов к свободному обществу, без четких иерархических границ между have[86] и havenots[87], или freemen[88] и servants[89]. Американская республика была основана не на происхождении или привилегиях, а на личных заслугах каждого перед всем обществом. Таким образом, независимость Америки создала новую модель социума, принципы которой легли в основу современного западного мира.

Очень важно, читая это, не забывать, что в 1776 году такие понятия, как коллективное равенство, «власть народа» и «стремление к счастью», распространялись лишь на взрослых белых мужчин, владеющих собственностью. Тем не менее жители Филадельфии приветствовали Декларацию независимости кострами, митингами и звоном колоколов, а жители Нью-Йорка снесли позолоченную двухтонную статую Георга III и отлили из нее ровно 42 088 пуль. Голову статуи отправили в Лондон, британцы же выставили ее напоказ как доказательство «истинной сущности неблагодарных американцев». Повсеместно вешали и сжигали чучела, изображающие Георга III, а британскую королевскую символику и гербы убирали из судов, церквей и залов заседаний.

В период с января 1776 года по апрель 1777 года десять колоний, начиная с Нью-Гемпшира и заканчивая Нью-Йорком, приняли собственные республиканские конституции. Штат Вермонт, образованный в 1777 году на границе Нью-Йорка и Нью-Гемпшира, объявил себя независимой республикой 8 июля 1777 года. Массачусетс последовал этому примеру в 1780 году. В Пенсильвании 28 сентября 1776 года была опубликована самая радикальная конституция во всех 13 колониях: она предоставляла право голоса «каждому свободному человеку, который достиг возраста 21 года, прожил в этом штате на момент выборов не менее одного года и все это время платил установленные налоги». Нищие белые, чернокожие рабы и индейцы были по-прежнему исключены из участия в общественной жизни, но собственность и богатство больше не являлись в Пенсильвании необходимым условием для голосования или занятия государственных должностей. Лишь Коннектикут и Род-Айленд не приняли никаких новых конституций и продолжали полагаться на старые колониальные хартии.

Таким образом, Америка представлялась лучшим в мире местом для совершеннолетних белых, владеющих собственностью. Но счастье это было недолгим. Прибытие летом 1776 года судов британского военного флота и высадка нескольких тысяч солдат немецких вспомогательных войск закончились тем, что британцы восстановили свое военное превосходство и взяли под контроль Нью-Йорк. Джордж Вашингтон потерял в сражении за Лонг-Айленд 1400 солдат и был вынужден отступить с оставшимися девятью тысячами на Манхэттен, при этом некоторые его отряды дезертировали или перешли на сторону британцев.

Прибывшие войска продолжили наступление, и постепенно Континентальной армии пришлось отступить за Гудзон и Нью-Джерси в Делавэр. Осенью 1776 года у британского генерала Хау были возможности наголову разгромить армию Джорджа Вашингтона, в которой оставалось всего пять тысяч солдат. Американский главнокомандующий даже признавался в унылом письме к брату, что «жребий брошен», удача его покинула и конец уже виден. Но по какой-то необъяснимой причине Хау решил подождать подходящего момента для последнего решающего удара по Континентальной армии.

Меж тем повстанцы понимали, что без внешней поддержки они проиграют эту войну. Чтобы компенсировать дефицит металлических денег, Континентальный конгресс ввел в обращение банкноты на общую сумму 200 миллионов, но из-за инфляции они моментально обесценились и стали стоить дешевле бумаги, на которой их напечатали. В придачу ко всему вспышка оспы унесла жизни десятков тысяч человек сразу, а к 1782 году число ее жертв достигло 100 тысяч. Всеобщий торговый бойкот и безудержная инфляция привели к полному обнищанию населения. Члены Континентального конгресса обратили взоры на восток, через Атлантический океан, а именно на Версаль.

Часть II

Аристократы, авантюристы и развратники

Свобода есть право делать все, что дозволено законами[90].

ШАРЛЬ ДЕ МОНТЕСКЬЕ

О духе законов, 1748

1

Бурбоны в Версале

Смена власти. – Превращение охотничьего замка во дворец. – Человеческая карусель. – В Версале. – Об этикете и скучающих лицах. – Нечесаные волосы и дурные запахи

В 1774 году династия Бурбонов имела уже достаточно длинную историю, занимая французский престол почти два века. Предыдущие смены королей на троне происходили не слишком гладко, но в начале XVIII века их можно сравнить с тройным кульбитом. Почти все наследники Людовика XIV не дожили до его смерти, настигшей короля-солнце 1 сентября 1715 года.

Два младших принца умерли за сорок с лишним лет до этого. Старший сын, для которого были придуманы обращение mon seigneur[91] и прозвище – из-за его маленького роста – le grand dauphin[92], опередил отца на четыре года, из-за оспы оба его сына вскоре последовали в могилу за отцом. Герцог Филипп Анжуйский был единственным выжившим внуком Людовика XIV, но еще в 1700 году король-солнце отправил его в Испанию для создания новой династической ветви Бурбонов под именем короля Филиппа V: «Господа, это король Испании; к этой короне он призван рождением… это приказ небес». Людовик XIV дал внуку наставление: «Будьте хорошим испанцем, ибо это ваша главная задача, но никогда не забывайте, что вы родились французом».

После смерти Людовика XIV в 1715 году корона перешла к его единственному наследнику – правнуку Людовику, болезненному пятилетнему ребенку, пережившему обоих своих старших братьев. Этот мальчик был шестым в очереди на престол. Его современник писатель и юрист Матьё Маре точно подсчитал: «Людовик XV начал править, когда ему было 5 лет 6 месяцев и 14 дней». На смертном одре Людовик XIV назначил своего правнука наследником престола, но тот, разумеется, был совершенно не готов править Францией. Совсем маленькому дофину[93] пришлось довольствоваться последним коротким разговором с прадедом на смертном одре и некоторыми политическими советами, которые он дал внуку в своих последних словах. Короля-солнце устраивал и такой вариант, о чем свидетельствует одно из его последних заявлений: «Je m’en vais, mais l’état demeurera toujours» – «Я умру, но государство останется навсегда». Людовик XIV был убежден, что его наследник, как и он сам, будет первым слугой государства.

На следующий день после смерти Людовика XIV герцог Филипп Орлеанский, племянник короля, стрелой помчался в Парижский парламент, учреждение, не имеющее ничего общего с тем, что мы сегодня называем народным парламентом, но в XVIII веке выполнявшее во Франции функцию верховного суда. Цель его была проста: получить регентство при своем правнучатом племяннике. Герцог Орлеанский жаждал добиться от Парижского парламента гарантий, что его соперник, Луи Огюст де Бурбон, герцог Мэнский и незаконнорожденный сын Людовика XIV, будет лишен права как на регентство, так и на престолонаследие. Важно было успеть – перед смертью король-солнце объявил: он желает, чтобы регентом стал его незаконный сын, а не герцог Орлеанский, «этот fanfaron des crimes»[94]. Филипп Орлеанский знал, как привлечь парламент на свою сторону. Он восстановил все ранее отобранные Людовиком XIV полномочия парламента, включая право не соглашаться с королевскими указами. За это члены парламента отменили политическое завещание короля-солнце и предоставили герцогу Орлеанскому полное регентство над малолетним Людовиком, окончательно загнав в угол его соперника.

Среди условий завещания Людовика XIV было и такое требование: его хрупкий правнук должен расти в Венсенском замке, одной из десяти королевских резиденций, так как «воздух там лучше», чем в Версале. Это устраивало нового регента, поскольку герцог Орлеанский терпеть не мог замкнутую и набожную жизнь, которую его дядя вел в Версальском дворце. В течение следующих семи лет королевский дворец в Версале практически пустовал, а основные события переместились в Париж. Смена власти не прошла незаметно: назначенный регентом герцог Орлеанский вместе со своей дочерью-нимфоманкой Марией Луизой Елизаветой по прозвищу «принцесса Joufflotte»[95] впустил в дворянские будуары ветер распутства. Добившись регентства, герцог Орлеанский немедленно избавился от смирительной рубашки благочестия Людовика XIV.

Если верить маркизу де Саду, который и сам был далеко не святошей, когда дело касалось эротических утех, в период регентства герцога разврат во Франции достиг невиданных прежде масштабов. «Новое эпикурейство», или «жажда удовольствий», вошедшее в дворянский monde[96] с назначением регента, доминировало во французских будуарах на протяжении всего XVIII века. Историк Жюль Мишле, романтический основоположник французской историографии, считал регентство герцога Орлеанского одним из наиболее интенсивных периодов французской истории, когда «за восемь лет прошел целый век», и «все это время мы занимались чем угодно, кроме покаяния».

Вскоре после назначения герцог Орлеанский перевез своего венценосного внучатого племянника в Париж. В огромном дворце Тюильри на правом берегу Сены принца начали готовить к вступлению на трон. Людовика обожал le Tout Paris[97], но будущий король предпочел бы вернуться домой, в Версаль. Не все меж тем одинаково хотели, чтобы герцог Орлеанский продолжал управлять королевством. За весьма короткое время своего регентства он сумел устроить в стране экономический и административный хаос. Французский философ Франсуа-Мари Аруэ, более известный как Вольтер, резко раскритиковал регентство в своей сатирической поэме «В правление отрока» (Regnante puero): «За властью этого ребенка стоит бесчеловечный тиран, известный ядом, нечестием и инцестом, безнаказанно злоупотребляющий своей почти королевской властью». За резкую критику и намек на инцест между герцогом Орлеанским и его дочерью Вольтеру пришлось провести год в тюремной камере Бастилии. (В 1725 году философ попал в Бастилию второй раз, теперь за то, что глубоко оскорбил графа де Шабо, насмехавшегося над философом и его псевдонимом «Вольтер», ответив: «Я первый своего имени, сударь, а вы своего – последний».) После освобождения Вольтера выслали из Парижа. Тем временем Людовик сумел ослабить хватку регента и решил продолжить править, как и его прадед, из Версаля. 15 июня 1722 года двенадцатилетний принц и весь его двор, включая регента, переехали в величественный дворец, доставшийся ему от прадеда. Отъезд юного Людовика из Парижа стал большой новостью. Матье Марэ писал, что «отовсюду [в Париж] приезжали люди, чтобы попрощаться с [будущим] королем. […] Одни говорили, что принц вернется, а другие – что не вернется». В октябре 1722 года в Реймсском кафедральном соборе состоялась коронация нового короля Франции Людовика XV. Он прожил в Версале до своей смерти в мае 1774 года.

Версаль – новый центр власти

Новая резиденция Людовика XV – загадочное место с долгой предысторией. Версальский дворец был построен в предыдущем веке королем Людовиком XIII как скромный охотничий замок длиной «всего» 25 метров. Это было сугубо мужское убежище короля, где он мог развлекаться без любопытных женских взоров: «Я допускаю, что она [королева] могла бы с детьми приехать и остаться в Версале, но опасаюсь, что фрейлины, которых она привезет с собой, испортят все удовольствие».

Его сын и наследник престола Людовик XIV с 1661 года начал расширять сады вокруг Версальского замка. По его воле Версаль стал местом проведения ослепительных торжеств. Писатель Жан де Лафонтен восхвалял «великолепные пиры, о которых все слышали, дворцы, превращавшиеся в сады, сады, превращавшиеся во дворцы, и скорость, с которой создавались эти чудеса». Во времена правления Людовика XIV le lieu du pouvoir[98] переместился сюда из Парижа. Окончательное же превращение Версаля в тот дворец, каким мы его знаем сегодня, началось в 1669 году. По приказу Людовика XIV сотни строителей возвели его вокруг прежнего охотничьего замка. Король не мелочился. Стоимость строительства была астрономической: одна кладка, которая заняла три года и за ходом которой Людовик XIV тщательно следил, обошлась королевской казне примерно в полтора миллиона ливров. Самые необходимые работы по перестройке дворца были завершены к концу 1673 года, но поскольку в нем постоянно что-то сносили или пристраивали, главной резиденцией французских Бурбонов Версаль стал лишь девять лет спустя.

Во время строительства Людовик XIV поочередно жил в других королевских резиденциях, поскольку, кроме стройки дворца и нескольких ветряных мельниц, в Версале больше ничего не было. Все изменилось после того, как в 1671 году король издал указ, предлагавший любому желающему землю в Версале при условии, что здания в виду дворца будут выстроены в том же архитектурном стиле, но одноэтажными. Король также приказал замостить прилегающие к дворцу улицы и устроить уличное освещение. В результате Версаль, который раньше описывали как деревушку в «месте без леса, воды, земли и здорового воздуха, потому что там болота», превратился в роскошное место, центр притяжения французского высшего света.

Людовик XIV проводил в Версальском дворце все больше времени: Шамбор он считал слишком удаленным, Фонтенбло было трудно отапливать зимой, а в Лувре ему просто не нравилось. Король потратил целое состояние на достройку нового дворца, который разрастался, как детский конструктор. Он даже отказался от постоянных разъездов по королевству, как это делали его предшественники. Версаль стал постоянной резиденцией короля и его двора. 6 мая 1682 года Людовик XIV, le plus Grand Roi de la Terre[99], навсегда переехал в новый политический центр французской монархии. Этот статус сохранится за Версалем в течение 107 лет, если не учитывать кратковременный перерыв на регентство Филиппа Орлеанского.

Строительство затянулось на годы. Королевская семья, двор и «первые лица королевства» вынуждены были жить во дворце, облепленном строительными лесами, с оседающей на их париках и одежде пылью, в окружении тысяч рабочих, трудившихся в поте лица, чтобы закончить работу поскорее. К 1685 году на строительстве дворца и окружающих его садов было занято около тридцати шести тысяч рабочих и шесть тысяч лошадей, а стоимость работ достигла четырех миллионов ливров. На плату строителям денег не жалели; тем, кто во время работы калечил руку или ногу, выплачивалась компенсация в размере тридцати ливров, а тем, кто лишался глаза, – вдвое больше.

Людовик XIV хотел, чтобы Версаль служил одновременно его личным центром власти и жилой резиденцией, соединяя воедино искусство и политику. И ему это вполне удалось, если верить свидетельству епископа Франсуа Эбера:

Входившего в помещения Версаля ослепляли золото и сверкающие драгоценные камни, роскошная мебель, множество великолепных картин великих мастеров, богатые покрывала на кроватях… Ничто за пределами [Версаля] не могло сравниться с этими великолепными постройками.

Барон Шарль Луи де Секонда, более известный как правовед, писатель и философ Шарль де Монтескье, в своем вымышленном путевом дневнике «Персидские письма» иронично отмечал, что «в садах дворца [Людовика XIV] больше статуй, чем жителей в большом городе».

Общая стоимость строительства составила примерно 68 миллионов ливров. Это была огромная сумма даже для Людовика XIV. Следует отметить, что треть этих расходов пришлась на благоустройство садов и строительство фонтанов. Спроектированная для Версаля льежским инженером Арнольдом Девилем machine de Marly представляла собой сложную систему из сети шлюзов и 253 гидравлических насосов, которые с адским шумом перекачивали воду из Сены на расстояние более десяти километров – к дворцовым фонтанам Версаля и Марли, в количестве, достаточном для 2400 фонтанов, окружавших дворец: примерно 514 тонн за три часа. Стоимость этой конструкции соответствовала ее сложности – около четырех миллионов ливров. Однако вода из Сены была столь зловонной, что немецкий художник Иоганн Кристиан фон Манлих после посещения дворца признался, что «предпочел бы совершить здоровую прогулку по знаменитому парку [Версальским садам], чем дышать зловонием у фонтанов».

Результат архитектурных начинаний Людовика XIV вызвал настоящий строительный ажиотаж среди европейских монархов. Император Леопольд I Габсбургский построил под Веной дворец Шёнбрунн, курфюрст Саксонии создал по образцу Версаля дворцовый комплекс Цвингер в Дрездене, а курфюрст Баварии – летний замок Нимфенбург близ Мюнхена. Европейские правители действительно соперничали друг с другом, у кого самый большой и красивый дворец в Европе. Версаль тем временем превратился в туристическую достопримечательность международного уровня: ни один из иностранных путешественников, посещавших Францию в XVIII веке, не мог проехать мимо. Английский ботаник Томас Мартин в труде «Путеводитель по Франции для джентльмена» (The Gentleman’s Guide in his Tour through France) советовал читателям уделить посещению дворца и его садов четыре-пять дней. Сами французы тоже настоятельно рекомендовали посетить Версаль хотя бы раз в жизни, «чтобы увидеть великолепие и пышность двора» и «насладиться сиянием роскоши».

После восшествия на престол в 1722 году Людовик XV сохранил и приумножил то, что начал создавать его прадед: «Я не хочу менять то, что создали мои предки». В 1741 году он завершил строительство огромного фонтана Нептуна с 99 струями, начатого еще при жизни Людовика XIV, но работы по строительству дворца так и не были закончены ни при нем, ни при его внуке Людовике XVI.

Турецкий базар

Вход в Версальский дворец был открыт для всех, кроме нищих. Король не был затворником. Он – публичная фигура, его постоянно окружали свита из шестидесяти придворных и две сотни охранников. Увидеть короля во дворце мог любой желающий при условии, что он был подобающе одет, соблюдал этикет и был при шпаге. Те, у кого шпаги не было, могли взять ее и при необходимости шляпу напрокат у дворцовых ворот.

Каждый день посетители дворца с изумлением разглядывали сотни дворян, представителей духовенства, богатых торговцев, усердных лакеев, торопливых слуг и надменных придворных дам, которые собирались в коридорах, внутренних дворах и бесконечных киосках и кофейнях. Император Иосиф II Габсбургский, навещая своего французского шурина Людовика XVI в 1777 году, с саркастической усмешкой заметил, что Версаль «больше похож на турецкий базар, чем на королевский дворец», поскольку в коридорах дворца часто бывали такие толпы, что обитатели едва могли попасть в свои покои. Открытый доступ во дворец также требовал постоянно быть начеку, чтобы не допустить воровства. Швейцарские гвардейцы патрулировали дворцовые коридоры и сады, но это не мешало шустрым воришкам уносить абсолютно все, что попадалось под руку, от драгоценностей и золотого королевского столового сервиза до ваз и от одежды до частей доспехов. Поэтому нередко обитатели дворца сталкивались в своих покоях с незваными гостями, и даже короля иногда ждал сюрприз. Мадам дю Оссе, камеристка маркизы де Помпадур, в своих мемуарах описала, как Людовик XV столкнулся с неожиданным гостем. «Со мной только что произошло нечто очень странное, – сказал он [король], – представьте себе, я вошел в свою спальню и столкнулся лицом к лицу с незнакомцем». К счастью, этот человек оказался «честным малым», который, по его же словам, превосходно готовит boeuf à l’écarlate[100], но, к сожалению, заблудился в лабиринте коридоров дворца и случайно оказался в королевской спальне. В январе 1757 года Людовику XV повезло меньше, когда Робер-Франсуа Дамьен пробрался в дворцовый сад и напал на короля с ножом. Покушение провалилось, но с тех пор двери дворца были закрыты для бесконечных посетителей.

Жизнь Бурбонов в Версале следовала регламенту, в котором были строго расписаны каждое движение, каждая эмоция и каждое слово. Герцог Сен-Симон язвительно заметил, что любой «с календарем и часами в руке на расстоянии 300 lieues[101] [около полутора тысяч километров] знает, чем сейчас занят король». Ключевым было слово «этикет»: он задавал ритм повседневной жизни дворца, подобно метроному. Введенный еще Людовиком XIV, протокол представлял собой подробный сценарий королевского правления: «Те, кто думает, что следует ограничиться лишь церемониальными правилами, сильно заблуждаются. Наши подданные, которыми мы правим, не могут знать, что происходит за кулисами, и часто основывают свое уважение и послушание на том, что считают исключительным. Поскольку для народа важно, чтобы у него был только один правитель, этот правитель должен возвышаться над всеми, чтобы никто не мог с ним сравниться».

Видеть и быть на виду было главной задачей каждого, кто стремился попасть в милость к королю. Таких желающих было немало, ведь только дворец представлял собой небольшую деревню с населением около тысячи жителей. В самом Версале жили еще десять тысяч человек, так или иначе имевших отношение к дворцу.

Чем выше был ранг, тем ближе можно было оказаться к королю и двум сотням его телохранителей. Galopins[102] считались низшей категорией. Они жили за пределами дворца и каждый день возвращались в свои гостиничные номера в Версале. Наименее удачливые были вынуждены делить chambre garnie[103] и постель в одной из двухсот гостиниц с тремя или четырьмя соседями. Logeants[104] принадлежали к высшей категории и жили в одних из 226 дворцовых апартаментов. Жизнь при дворце считалась привилегией, но была у нее и обратная сторона. Если верить часовщику, учителю музыки, шпиону, торговцу оружием и драматургу Пьеру Бомарше, выжить в Версальском дворце мог лишь тот, кто умел «делать вид, что не знает того, что знает, и притворяться, что знает то, чего не знает». Все придворные и дворцовая прислуга были обязаны неукоснительно соблюдать протокол, который философ Гольбах безжалостно описал в своей сатире Essai sur l’art de ramper à l’usage des courtisans – в вольном переводе «Трактат об искусстве раболепия для придворных». По мнению Гольбаха, придворные, желающие королевской протекции, должны в ответ осыпать государя «своей учтивостью, вниманием, лестью и пошлыми шалостями. […] Он становится настоящей машиной, вернее, превращается в ничто и ожидает, что монарх сделает из него что-то, он ищет в характере короля качества для подражания; он подобен расплавленному воску, из которого можно лепить все, что угодно».

Это приводило к постоянным склокам и интригам среди придворных, в результате которых, цитируя Монтескье, в руках короля оказывалось «ведро политических крабов»: «Когда я думаю о положении монархов с их постоянно жадным и алчным окружением, мне остается только оплакивать их, и еще больше я оплакиваю их, когда у них не хватает сил отказать просьбам об унижении тех, кто ни о чем не просит».

Жизнь монарха – публичное зрелище, напоминающее хорошо смазанный механизм: каждый лакей выполняет определенную функцию, а дворяне расталкивают друг друга, стараясь оказаться как можно ближе к королю, и спорят о том, кому достанется право с bougeoir[105] в руке сопровождать короля вечером в опочивальню. Не только обеды, но даже пробуждение и отход короля ко сну при Людовике XIV превратились в регулярный публичный спектакль. По словам маркиза де Сен-Мориса, обозревателя светской хроники и посла герцога Савойского в Версале, «лучшие моменты двора наступают с пробуждением короля».

Королевское утро было достаточно ранним: каждый день le petit lever[106] начиналось ровно в половине восьмого. Первый камердинер шептал перед закрытым пологом королевской кровати: «Ваше Величество, пора», после чего остальные лакеи открывали ставни, наводили в спальне порядок и заправляли постель дежурного камердинера, который всю ночь был на страже у королевского ложа. Лишь после того, как короля быстро осматривал врач, первый камергер раздвигал полог. С этого момента врач находился при короле весь день, чтобы при малейшем недомогании монарха намазать его целебными мазями или напоить отварами трав. Пробуждение короля всегда происходило уединенно, так как в спальные покои монарха могли войти, предварительно осторожно постучав в дверь, лишь те, кто пользовался faveur du roi[107]. Эти счастливчики не обязаны были дожидаться в l’antichambre[108] вместе с десятками других людей. Проснувшись, монарх одевался, выбирал себе парик на день и беседовал с приближенными, сидя в кресле в халате и ночных туфлях, после чего объявлялось о les secondes entrées[109], и к королю допускались «младшие боги» королевского двора. По словам авантюриста Джакомо Казановы, дамы «носили туфли на каблуках высотой 6 дюймов [16 сантиметров], из-за чего были вынуждены ходить на полусогнутых ногах, чтобы не упасть носом вперед». За этим следовало le grand lever[110] вкупе с les entrées de la chambre[111], одним из установленных формальных приемов, во время которого король за легким завтраком из вина, воды и хлеба принимал послов, дворян и духовенство. Одевание монарха было отдельным сложным ритуалом, в ходе которого старший сын короля подавал отцу сорочку. После ежедневной молитвы король был наконец готов к переходу вместе с придворными в Кабинет совета, чтобы начать рабочий день.

Любой, кому король благоволил, мог рассчитывать на приглашение вместе со 199 другими персонами на le grand couvert – ужин за королевским столом, который начинался в десять часов вечера. Оставшиеся без приглашения были вынуждены питаться в Версале, поскольку в дворцовых апартаментах не предусматривались кухни. Обитателей дворца, которые предпочитали готовить в своих покоях, зачастую выдавал едкий дым от угля в импровизированных очагах, распространявшийся по дворцовым коридорам. На площади Оружия перед дворцом располагались многочисленные «киоски», где можно было приобрести не только свечи и напитки, но и нетронутые остатки королевского ужина.

Жизнь в Версальском дворце обходилась в целое состояние, и многие дворяне оказывались в затруднительном положении из-за низких доходов. Одним из способов решить подобную проблему был брак с дочерью богатого бюргера, поскольку он позволял пополнить финансовые запасы, сохранив при этом положение при дворе и дворянскую преемственность. Но даже это не мешало почти всем обитателям Версаля жить в долг. Писатель Николя де Шамфор насмешливо называл версальских придворных «нищими, разбогатевшими на попрошайничестве».

Тот, кто хотел добиться благосклонности короля, должен был поддерживать высокий статус и уметь побороться за себя. Это означало необходимость содержать штат прислуги, экипажи, лошадей и обширный гардероб. Не обойтись было и без умения завоевать привилегию присутствовать при пробуждении короля или его отходе ко сну, или привилегию подавать ему сапоги, или хотя бы умение занять лучшее место за обеденным столом. Благосклонность короля означала постоянную борьбу. Это легко уловить, например, в мемуарах герцогини де Бранка, в которых она со вздохом писала, что «тот, кто желает остаться при дворе [Версаля], должен расстаться с этим миром». Барон Гольбах по этому поводу иронично заметил: «Чтобы жить при дворе, необходимо полностью контролировать выражение лица, чтобы не моргнув глазом принимать самые ужасные упреки. […] Необходимо открыто и приветливо относиться к тем, кого презираешь больше всего, нежно обнимать врага, которого хочется задушить, и лгать, не моргнув глазом».

Но не все стремились попасть в Версаль. Например, Вольтер в одном из писем к своей племяннице Марии-Луизе Дени посетовал на то, что, по его мнению, не так уж много чести быть приглашенным ко двору и выступать там в качестве королевского шута: «Там нужно стараться рассмешить двор, сочетая высокое с комическим, стремиться вызывать интерес у людей, которых, кроме них самих, никто и ничто не интересует, устраивать действа, которых и так в избытке… и ради чего? Ради того, чтобы dauphine[112] кивнула мне головой, проходя мимо…»

Тем не менее Вольтер стремился завоевать место в светской жизни Парижа. В 1728 году он отменно обогатился, скупив с друзьями все лотерейные билеты после того, как выяснил, что главный приз лотереи во много раз превышал стоимость всего тиража. Адвокат маркиз д’Аржансон, получивший прозвище la bête[113] и в течение непродолжительного времени занимавший пост министра иностранных дел в Conseil d’État[114] Людовика XV, считал la Cour[115] источником всех зол: «Он развращает нравы, подстрекает молодых людей в начале их карьеры к интригам и взяточничеству… он разоряет нас… и, наконец, он мешает королю править и проявлять свои добродетели».

Письма и мемуары придворных свидетельствуют о том, что будни при французском дворе были не столь уж привлекательными. Маркиза де Латур дю Пен, la Dame du Palais[116] и личная помощница Марии-Антуанетты, описывала свои дни при дворе как непрекращающуюся зевоту: для обитателей дворца считалось bon ton[117] жаловаться на все подряд, «поэтому приходилось постоянно что-то делать, чтобы поддерживать идеальный внешний вид», одновременно изображая l’ennui – подобающую скуку. По словам писательницы мадам де Жанлис, никто не хотел во дворец:

Каждый раз, когда мы приезжали в Версаль, все жаловались и вздыхали, повторяя, что нет ничего более утомительного, чем Версаль и двор, и что все, что одобряет двор, не одобряет широкая публика.

Поэтому тем, кто желал плясать под королевскую дудку, имело смысл устремить взор в бесконечность. Герцог де Лозён, к примеру, жаловался, что ему было «всегда смертельно скучно на охоте с королем [Людовиком XVI]», а принц и дипломат Шарль-Жозеф де Линь через силу слушал то, что он откровенно называл «идиотской болтовней и длинными охотничьими байками» Людовика XVI.

Некоторые придворные пытались бороться с удушающей рутиной. Мадам де Шуазель совмещала еду с учебой и во время королевских обедов тайком читала учебник итальянского языка, который держала под столом на коленях, а Шарль-Жозеф де Линь при любой возможности сбегал из «тоскливого Версаля», чтобы окунуться в парижский libertinage[118] – в жизнь, которая возводила соблазнение на уровень искусства и в которой, как отмечал Монтескье в своих «Lettres Persanes»[119]: «У рослого молодого человека, у которого на голове много волос, в голове мало ума, а в душе достаточно дерзости… нет иного занятия, кроме как доводить до бешенства супругу или до отчаяния отца».

Жан-Жак Руссо язвительно отмечал, что, в отличие от Версаля, столица Франции, которую Вольтер назвал «парижским хаосом», являла собой «убежище для дворян». По всеобщему мнению, это был «шумный, дымный и грязный город, где женщины больше не верят в честь, а мужчины – в добродетель». Для представителей бомонда слово «Париж» было всего в паре букв от слова «парадиз». По словам виконта де Вальмона, вероломного главного героя скандального романа «Опасные связи», все, что происходило за стенами столицы, представляло собой жизнь «воистину утомительную чрезмерным спокойствием и тусклым однообразием». Тем не менее скука, которую итальянец Карло Антонио Пилати называл «злейшим врагом человека», могла настигнуть человека даже в таком городе, как Париж, поскольку тем, у кого нет в Париже друзей, мало радости от театров, вечно шумного Пале-Рояля или прогулок в садах Тюильри. Медики XVIII века объясняли благородную скуку как «страх перед тщетностью бытия», который, по их словам, может привести к «болезни века» – меланхолии. По их мнению, из-за этого страха мужчины становились меланхоликами, а у женщин случались vapeurs[120] и развивалась склонность к истерии. Несмотря на все это, Шарль-Жозеф де Линь не поддавался подобным настроениям и получал истинное удовольствие от проведенных в столице ночей:

Однажды я провел в Париже зиму, в течение которой спал всего по два-три часа за ночь, я по часу принимал ванну, чтобы взбодриться, и пил сладкий кипяток с лимоном, чтобы избавиться от похмелья от шампанского, к которому тогда особенно пристрастились мои друзья. Целыми днями мы охотились, а ночью играли в карты или находили себе другое занятие.

Путешествие вниз

Коридоры дворца постоянно полнились сплетнями, а каждая сплетня могла стать поводом для очередного скандала. Попавшим в немилость приказывали немедленно покинуть дворец. Для многочисленных желающих улучшить свои жилищные условия это становилось сигналом к новому сражению за свои интересы, ведь далеко не каждого король удостаивал чести жить в дворцовых апартаментах. Например, около тысячи конюхов, егерей, знатных пажей и придворных музыкантов обитали над Petite Écurie[121] и Grande Écurie[122], в которых содержалось более двух тысяч лошадей. Другие придворные жили в пристроенном к дворцу здании le Grand Commun[123] или ютились в комнатушке размером с коробку из-под печенья в дворцовой мансарде. Жилье для придворных было бесплатным, но им приходилось мириться с тем, что «деревянный пол мог в любой момент провалиться, в камине не было тяги, потолок протекал, а балки прогнили». Во многих апартаментах не было каминов, поэтому зимой они не отапливались. Тот же, кому повезло жить в комнате с камином, рисковал угореть или хуже того – устроить пожар. В 1707 году такой пожар разгорелся на дворцовой крыше, и четыре тысячи человек таскали воду ведрами, чтобы не позволить огню охватить весь дворец.

Из-за постоянного наплыва посетителей в коридорах дворца все время было шумно и грязно. Обитатели выбрасывали мусор из окон во внутренние дворы, а работники королевской кухни выкидывали остатки пищи даже в фонтан Нептуна. Величественные аллеи, ведущие к дворцу, были завалены мусором и строительными материалами для непрекращающегося ремонта. Американский посланник Бенджамин Франклин, впервые посетивший Версаль в августе 1767 года, охарактеризовал дворец как «великолепный, но за ним плохо следят, нищенские кирпичные стены облупились, а окна местами разбиты». Английский поэт Томас Грей, не скрывая презрения, называл Версаль «огромной кучей ничтожности», покрытой порослью «черного, грязного красного и желтого цвета: черный – это старые камни, грязный красный – обломки кирпичей, а желтый – обилие потускневшей позолоты».

Летом солоноватая вода, которую качали прямо из Сены, становилась источником стойкого зловония фонтанов и прилегающих к ним территорий, а вдоль всех дорожек витали запахи пота, мусора и экскрементов. При этом недостатка в гигиенических рекомендациях в XVIII веке не наблюдалось. Педагог и священник Жан-Батист де ла Салль в конце XVII века опубликовал руководство для дворян под названием «Правила христианской благопристойности и приличий» (Les règles de la bienséance et de la civilité chrétienne). Его трудом пользовались и в XVIII веке. Ла Салль советовал своему читателю избегать нечесаных волос, грязных ушей и сопливого носа, не мочиться в присутствии других людей, а также пресекать на корню громкое испускание газов «сверху или снизу». Умывание, по его мнению, могло быть минимальным: «Каждое утро следует протирать лицо чистой белой тканью. Не следует умывать лицо водой, ибо из-за этого лицо слишком мерзнет зимой и слишком быстро загорает летом… и также не следует вытирать грязь с лица в присутствии других людей, лучше прикрыть ее шляпой».

Засаленные волосы он рекомендовал припудривать мукой или пудрой. В XVIII веке большинство людей были убеждены, что немытая кожа защищает от болезней, а запах считался признаком мужественности, ибо «хороший козел должен вонять». Но были и те, кто хотел замаскировать собственные неприятные запахи. Такие люди прибегали к помощи парфюмерии – les eaux à la Maréchale[124], l’eau de la Reine de Hongrie[125] или les vinaigres de toilette[126]. Но даже обильное использование разнообразных l’eau de propreté[127] не всегда помогало придворным дамам скрыть «запах подмышек, который ощущался издалека». Двор Людовика XVI называли la Cour parfumée[128], потому что во всех покоях дворца распыляли огромные облака духов, чтобы заглушить резкие запахи, исходившие от людей.

Несмотря на то что уже производились зубной порошок, ликер для избавления от запаха изо рта и всевозможные виды мыла, принятие ванны в XVIII веке было большой редкостью. В повести «Исповедь девицы» (Confession d’une jeune fille) Пиданса де Майробера главная героиня, мадемуазель Сафо, девица легкого поведения, говорит, что считает себя опрятной, поскольку «регулярно моет лицо, удаляет грязь с рук и расчесывает волосы». Более тщательно мадемуазель Сафо мылась лишь в тех случаях, когда ее предлагали богатому клиенту. В обычной жизни кто-то мылся раз в неделю, наполняя ванну лишь до щиколоток, а кто-то раз в год, но уж тогда посвящая этому целую неделю. Когда Людовик XV установил в одной из своих ванных комнат медную ванну, он никогда не ложился в нее, потому что от горячей воды медь сильно нагревалась. Король был вынужден принимать ванну, сидя на стуле, чтобы не ошпарить спину. Королеве Марии-Антуанетте врач даже рекомендовал установить в ванной комнате кровать, чтобы после ванны, которую она принимала во фланелевом халате с длинными рукавами, она могла отдохнуть и восстановить силы после чрезмерного воздействия горячей воды. У королевы и официальной любовницы короля даже имелось биде, получившее свое название от слова «пони» или «лошадка», так как пользоваться им нужно было, сидя верхом на этом предмете мебели для гигиены. Впервые биде появилось в 1710 году, а при герцоге Орлеанском этот «дамский исповедник, который отпускает все грехи благодаря идеальному омовению», стал самым востребованным предметом мебели в домах распутников.

Помимо того, что во дворце не было ванн и каминов, там не было и уборных, только в покоях Людовика XVI и Марии-Антуанетты имелись личные туалеты. Лишь король мог держать слугу, который каждое утро проверял королевскую porte chaise d’affaires[129], за что получал ежегодное жалованье в размере 20 тысяч ливров. Но если верить графу д’Эзеку, даже королевский туалет не был абсолютно безопасным. Например, Людовик XVI едва не упал в обморок, когда сел на сиденье своего туалета, не заметив кота, спавшего на дне горшка. Кот был так напуган королевскими ягодицами, что «когда король уселся на горшок, он изо всех сил попытался выбраться из этого неудачного положения. Король от неожиданности испугался, вскочил и побежал со спущенными панталонами, а кот, пытаясь спастись, перебил в уборной все вазы и фарфоровые безделушки. […] Король невзлюбил котов».

Все остальные обитатели дворца в своих спальнях или гардеробных пользовались chaise percée[130] – стулом, в лучшем случае с подушкой на сиденье, в котором было проделано отверстие. Под стул ставили ночное ведро. Несмотря на рекомендацию Жан-Батиста де ла Салля «не выливать свое ночное ведро в окно или на улицу, потому что это неправильно и запрещено законом», большинство обитателей дворца делали именно так: просто выплескивали его содержимое из окна во двор. Подобные нарушители, впрочем, получали предупреждение, что в случае повторной поимки на горячем на их окна установят решетки. В Версале нужда превратилась в добродетель. Женщины ходили по коридорам с переносным сосудом размером с жестяную миску под юбкой или справляли нужду во время прогулок в одном из паланкинов внутри или снаружи дворца. Другие дворцовые обитатели, пряча свой ночной горшок под мышкой, бродили в поисках укромного места во дворце или в саду. Хронисты тех времен писали, что в подобных блужданиях придворные в шутку прикрывают свои ночные горшки книжкой «Voyage au Pays-Bas»[131], название которой также можно перевести как «путешествие вниз».

В XVIII веке интимность личной жизни, вернее, ее отсутствие провоцировало специфическую общительность. Посетители и обитатели дворца не видели ничего зазорного в том, чтобы разделить «зов природы» со знакомыми и прохожими. Людовик XIV и герцогиня Бургундская любили беседовать с придворными из своих уборных кабин, а герцогиня даже обладала исключительным обыкновением принимать придворных в то время, когда ей ставили клизму, причем никто из присутствующих не обращал на это внимания. Стеснение и смущение были чужды знати, и дворяне не гнушались делиться со знакомыми подробностями о состоянии своего кишечника или размере геморроя. Изабелла Пармская, жена императора Иосифа II Габсбургского, завершила одно из писем к своей горячо любимой невестке эрцгерцогине Марии-Кристине следующими словами: «Прощайте, я целую ваши милые ягодицы, но не буду предлагать в ответ свои, ибо они недостаточно чисты». В другом письме она перечисляла «полезные и замечательные вещи», которые приобрела для Марии-Кристины: «Зеркало и туалетное ведро с крышкой – вот что вам нужно, душа моя. И я надеюсь, что, когда вы будете пользоваться ими, вы все время будете вспоминать меня».

Главным источником дворцового смрада были общественные отхожие места рядом с лестницами, так называемые murs à pisser[132]. Ежедневно сотни посетителей справляли малую нужду везде, где было можно. В этом отношении Версальский дворец мало отличался от парижских улиц, на которых каждый справлял нужду там, где ему заблагорассудится. Когда личный парфюмер королевы Марии-Антуанетты Жан-Луи Фаржон впервые попал в Версаль в 1773 году, его «поразил тошнотворный запах, стоявший в парке, садах и в самом дворце. На лестницах, в коридорах и во внутренних дворах то и дело можно столкнуться с экскрементами или зловонной мочой. В крыле, где расположены министерские апартаменты, мясник с самого утра забивает свинью и, выждав, пока из нее стечет кровь, жарит ее на вертеле. Вдоль аллеи Сен-Клу стоят лужи солоноватой воды и валяются дохлые кошки».

Один из обитателей дворца, которого поселили рядом с уборной, подал жалобу, в которой ссылался на то, что «комната непригодна для проживания из-за соседства с общим отхожим местом, смрад от которого пропитал половые доски». В одну из дворцовых кухонь «протекали стоки из постоянно забитой трубы одного из отхожих мест». Производивший после этого осмотр кухонь ревизор указал в отчете, что «крысы причиняют много вреда. […] В прошлом году пришлось чинить лестницу, которая почти полностью обрушилась из-за ходов, которые проделали крысы». Граф д’Эзек, служивший пажом Людовика XVI, описывал плачевное состояние королевской спальни: «Балки под королевской кроватью прогнили, и, если бы их вовремя не починили, король мог бы вместе с кроватью и всем, что на ней было, провалиться на первый этаж». Версальский дворец был не только ведром с политическими крабами, но и парком аттракционов для крыс и мышей.

2

Франция при Людовике XV

Вспыльчивый молчун. – Суровое воспитание. – О любовницах и грехах. – Четыре монарха обменялись постелями. – Первая в истории мировая война. – Унизительный мир

Коронация Людовика XV в Реймсском соборе 25 октября 1722 года проводилась в соответствии с древним религиозным обрядом, через который прошли все предыдущие короли Франции. Босого Людовика в сорочке подвели к алтарю, где опоясали мечом и надели сапоги с золотыми шпорами. После этого король преклонил колени для миропомазания. Его плечи накрыли горностаевой мантией с вышитыми лилиями – символом французской монархии. Затем последовал апофеоз – собственно коронация, которая сопровождалась торжественными словами «Vivat Rex in Aeternum»[133]. Его регент, герцог Орлеанский, желая как можно дольше оставаться в политике даже после совершеннолетия своего правнучатого племянника, понизил себя в должности до премьер-министра. Спустя год после назначения герцог Орлеанский умер от кровоизлияния в мозг во время визита к своей любовнице. Разумеется, это стало поводом для слухов, что новый король приказал его отравить. Доказано ничего не было, но, несомненно, Людовику XV никто и ничто не смогли бы помешать.

Если верить барону фон Пёлльницу, Людовик XV считался «одним из самых красивых принцев Европы», и за ним закрепились такие лестные прозвища, как Людовик Благосклонный или Благонравный. Принц не очень любил искусство, но увлекался наукой, историей и архитектурой, а кроме того, был страстным охотником. Так, в 1724 году Людовик XV провел целый месяц в замке Шантийи, каждую ночь охотясь на волков, оленей и кабанов в окрестных лесах, которые для него освещали 20 тысячами горящих факелов.

Министр иностранных дел и впоследствии канцлер Австрии Венцель Антон фон Кауниц описывал Людовика XV следующим образом: «Завидная [красивая] талия, благородная внешность, величественное лицо… красивый лоб и большие печальные черные глаза». Но за обаянием монарха скрывались панические атаки и сильная застенчивость, делавшая его неловким и замкнутым, из-за чего постороннему человеку он казался холодным и отстраненным. Герцогиня Елизавета-Шарлотта Пфальцская, приходившаяся Людовику XV двоюродной бабкой, описывала его так: «…молодой, очень красивый мужчина, весьма обаятелен, но при этом чересчур молчалив. С малознакомыми людьми он предпочитает не общаться». Экономист, впоследствии занявший пост министра финансов, Анн Робер Жак Тюрго отмечал, что, несмотря на свой ум, король «недостаточно уверен в себе». При этом Людовик XV обладал некой аурой, которая притягивала к нему людей. Фон Кауниц подтверждал «очаровательный добрый юмор» короля и одновременно предостерегал от темной стороны его характера: «Нет ничего опаснее, чем оскорбить его. Он никогда не забывает и рано или поздно предъявит счет». Маркиз де Кальвьер, выросший при дворе, отмечал вспыльчивость Людовика: «Королевская кошка Шарлотта родила четырех маленьких и очень милых котят; король чересчур много ласкал их, до того, что они начали раздражаться, и в течение суток он собственноручно убил трех из четырех».

Даже самые близкие к Людовику XV люди плохо понимали его. Некоторые даже считали, что управление королевством его совершенно не интересует. По словам писателя-современника Франсуа-Венсана Туссена, король испытывал «непреодолимое отвращение ко всему, что пахнет политикой, и не желал слышать даже упоминаний о ней». А маркиз д’Аржансон язвительно утверждал, что король «ничем не питает свой ум, встает в одиннадцать часов утра и ведет праздную жизнь». Но надо сказать, что действительности это совершенно не соответствовало, поскольку Людовик XV усердно работал с документами, а министры постоянно держали его в курсе всех дел в королевстве. Le Secret du Roi[134], как называлась тайная королевская служба, заведовала обширной агентурной сетью, а Cabinet Noir[135], королевский отдел цензуры, перехватывал, вскрывал и читал все подозрительные письма. Концепция абсолютизма, впервые описанная в 1576 году французским юристом Жаном Боденом в его «Шести книгах о государстве», характеризовала правление Людовика XIV практически с идеальной точностью и получила достойное продолжение при его правнуке Людовике XV. Любому, кто не был согласен с королем, лучше было уйти самостоятельно, не дожидаясь изгнания или замены.

При Людовике XV Версаль вновь стал центром французской власти. Король сохранил ритуалы le petit et grand lever[136], le grand coucher[137] и le grand couvert[138] – публичного ужина, во время которого приглашенные гости сидели на табуретах перед столом и наблюдали за трапезой короля и королевы, несмотря на то что Людовик XV ненавидел проводить время в присутствии большого количества людей. Едва отапливаемая королевская спальня использовалась только для церемонии большого отхода ко сну, по окончании которой монарх вставал и переходил через кабинет в малую спальню, где и спал. Людовик XV в принципе предпочитал проводить личное время в petits appartements[139], где мог поужинать с любовницей и близкими друзьями и даже самостоятельно приготовить и подать своим гостям кофе.

Но это не означало, что при Людовике XV Версаль утратил былое величие времен Людовика XIV. В 1757 году во дворце появился Дени-Пьер-Жан Папийон де ла Ферте. В течение тридцати лет он отвечал за организацию всех Menus Plaisirs[140] и руководил балами, банкетами, постановкой балетов, опер и представлений, а также свадебными торжествами и похоронами, которые проходили в королевском дворце или по соседству с ним. Папийону, несомненно, выделялся солидный бюджет: с 1762 по 1777 год он потратил более 30 миллионов ливров на организацию различных мероприятий, из которых одно лишь бракосочетание Людовика XVI и Марии-Антуанетты обошлось в девять миллионов ливров. Когда в 1770 году король спросил своего генерала-распорядителя финансов Жозефа Мари Терре, что он думает по поводу бесконечных празднеств и представлений, тот остроумно ответил: «Они бесценны, Ваше Величество».

Родительская любовь

Брак Людовика XV с польской принцессой Марией Лещинской, который был заключен в 1725 году, когда ему было 16 лет, а ей на семь лет больше, не был браком по любви. Мария Лещинская была дочерью короля Станислава I, отстраненного от престола в 1709 году. Ее выбрали из 99 претенденток. Новоиспеченная королева говорила на шести языках, но, по словам одного из современников, «талией и красотой не блистала, а ее телосложению и осанке не хватало благородства». По прибытии в Версаль перед ней была поставлена единственная задача: обеспечить династический кадровый резерв, то есть беременеть, причем как можно чаще. Вольтер писал в одном из писем маркизе де Берньер, что «для того чтобы королева была счастлива, делается все возможное. Король во всех отношениях преуспел в этом. Он хвалился, что в первую брачную ночь причастил ее целых семь раз, но я в это не верю. Короли всегда лгут своему народу». Королева была недовольна обязанностью «постоянно беременеть и рожать», но безропотно исполняла свой долг: за десять лет у нее родились десять детей; впрочем, восемь из них – дочери. Шестеро детей Людовика умерли преждевременно.

Людовик XV отказался делить брачное ложе с супругой после ее одиннадцатой беременности, которая закончилась выкидышем. Он начал заводить любовниц одну за другой. Королева тем временем тихо грустила в своих покоях о том, что ее обязанностям «королевского инкубатора» настал конец. Но вопрос престолонаследия не был решен окончательно. Поскольку во Франции престол переходил только к потомкам мужского пола, после смерти трехлетнего младшего принца от простуды в 1733 году старший сын Людовика XV, Людовик Фердинанд, остался единственным престолонаследником. Людовик XV всегда относился к своему выжившему сыну холодно и отстраненно. По словам писателя Габриэля Сенака де Мейлана, дофин «почти не видел своего отца в течение 20 лет», а тот обращался с принцем «как с одним из придворных».

Четырех выживших младших дочерей король, не колеблясь ни минуты, отправил на воспитание в монастырь подальше от дворца. Старшую дочь, Луизу Елизавету, он в 1739 году выдал замуж за испанского принца Филиппа, впоследствии герцога Пармского, который приходился ей кузеном. Нежелание Людовика XV общаться с собственными детьми не было чем-то особенным среди аристократии XVIII века. Родители и учителя в воспитании детей следовали доктрине философа, богослова и учителя Августина Иппонийского, также известного как Блаженный Августин, который еще в IV веке выдвинул тезис, что человек «блуждает по жизни». Согласно его учению, лишь строгое воспитание могло избавить ребенка от грехов, и потому суровые телесные наказания нередко применялись в XVIII веке для «наставления на путь истинный».

Доказательством может служить, к примеру, одно из писем эрцгерцогини Марии Терезии, урожденной Габсбург, к гувернеру своего пятилетнего сына Максимилиана: «Вы правильно поступили, добившись его подчинения. Он должен слушаться вас». Детство принца, а впоследствии короля Пруссии Фридриха II тоже нельзя назвать беззаботным. Отец наказывал его почти каждый день. Ежедневно ему отводилось ровно семь минут на завтрак и 15 минут на утренний туалет. В августе 1730 года измученный Фридрих бежал в Англию вместе с лейтенантом Гансом Германом фон Катте, но оба они были пойманы и посажены в тюрьму. Людовик приказал сыну присутствовать на казни друга и посмеялся над тем, что сын потерял сознание, когда голова фон Катте покатилась по земле.

Принц Шарль-Жозеф де Линь тоже поделился с потомками обидой на родителей:

Мой отец никогда мне ничего не говорил. Он посадил меня в карету и отправил в Вену на мою свадьбу. Я оказался в доме, где было много красивых девиц, замужних или на выданье, не знаю. За столом меня посадили рядом с самыми младшими. Я услышал, как прислуга говорит, что меня собираются женить, но, когда после обеда я вспоминал все увиденное, я все еще не мог понять, кто из них приходится мне тестем, тещей или теткой и какой именно юный цветок мне предназначен. Неделю спустя состоялась моя свадьба. […] Мы не обменялись ни словом.

Его брак с четырнадцатилетней Франсуазой Мари фон Лихтенштейн, который был заключен в 1755 году, оказался относительно счастливым. Де Линь скончался в Вене в 1814 году, супруга пережила его на шесть лет. Его отношения с отцом, фельдмаршалом австрийской армии, так и остались холодными. Когда Шарль-Жозеф с гордостью поделился в письме к отцу новостью о присвоении чина полковника, то получил короткий ответ: «Сударь, мне не повезло иметь такого сына, как вы, а теперь вы еще и полковник».

Подобная ситуация сложилась и в Великобритании, где король Георг II и его супруга Каролина Бранденбург-Ансбахская не скрывали своей искренней ненависти к старшему сыну Фредерику Льюису, принцу Уэльскому. Впрочем, в британской королевской семье вообще душевности было не в избытке. Георг II, не пропускавший ни одной юбки, открыто заявил, что Фредерик «не его сын», тем самым намекнув, что его сына в лучшем случае в младенчестве подменили в колыбели. Мать называла его «отъявленным ослом, лжецом и самым ужасным подонком и монстром в мире». Когда же королева решила, что этого недостаточно, она распустила слухи о том, что ее сын, который был женат и известен любовными похождениями, – импотент, что ставило под сомнение законность происхождения ее внуков. Британцы любили «беднягу Фреда», а его мать заявляла, что от него ей «тошно». В 1751 году во время игры в теннис Фредерик получил сильный удар мячом в голову, что привело к развитию опухоли в мозге. Окончательно его убила пневмония, которая вызвала смертельный приступ кашля. Родители не проявили ни капли сострадания. Георг II впоследствии заявил, что «рад потере старшего сына». Больше того, король даже не нашел необходимости в погребении, заявив, что достаточно «бросить потроха [сына] в ящик».

Нужная подруга

В первые годы правления Людовик XV проводил практически безупречный курс при поддержке кардинала де Флери, премьер-министра, сумевшего сдержать недовольство церкви и парламента. В конце XVII и начале XVIII века его прадед Людовик XIV постоянно с кем-то воевал, но последняя война, которую вели французы, завершилась за девять лет до совершеннолетия Людовика XV и его восшествия на французский престол. Он успел стать любимым королем французов благодаря тому, что именно он повел свой народ к процветанию и благополучию после катастрофического регентства герцога Орлеанского. Но к 1744 году, через год после смерти кардинала де Флери, этот успех начал потихоньку сходить на нет. Причиной тому стал очередной европейский конфликт, известный как Война за австрийское наследство, в котором три принца претендовали на трон Габсбургов, завещанный эрцгерцогине Марии Терезии, дочери и наследнице императора Карла VI Габсбурга. Прусский король Фридрих II, которого Вольтер некоторое время называл «Северным Соломоном», ловко воспользовался этим конфликтом для того, чтобы в 1740 году вторгнуться в австрийскую провинцию Силезия и одновременно заключить союз с Баварией, Испанией, Саксонией, Францией, Швецией, Неаполем, Пфальцем и Кельном против Австрии. Мария Терезия могла рассчитывать только на поддержку Великобритании и нидерландской Республики Соединенных провинций.

Людовик XV вступил в эту войну в 1744 году и повел против австрийцев армию численностью 87 тысяч солдат. Во время похода король тяжело заболел в городе Мец. Накануне болезни он устроил бурное веселье, а ночью у него поднялся сильный жар, который никак не удавалось сбить. Людовик XV и его свита почувствовали приближение конца. Французский народ замер в напряженном ожидании. Королева Мария покинула свое уединение и вместе с дофином Людовиком Фердинандом поспешила в Мец, чтобы быть с королем в его последние минуты. Тем временем герцогиня Шатору, maîtresse royale[141], от которой у него был незаконнорожденный сын, получивший в холодных коридорах Версаля прозвище le demi-Louis[142], не отходила от одра своего любовника. У герцогини было «много сторонников и еще больше врагов», поскольку она имела немалое влияние на короля, и те, кто был против него, предпочли бы от нее избавиться. Идеальный момент для этого настал.

Во всех французских церквях зазвонили колокола, и во всех городах и деревнях отслужили мессу о спасении короля. Пока Франция готовилась к трауру, monseigneur[143] де Фитцджеймс, епископ Суассона и духовник Людовика XV, вынашивал дьявольский замысел. Будучи политическим противником короля, епископ увидел открывшуюся перед ним возможность: он совершит последние таинства над монархом лишь в том случае, если тот откажется от любовницы и исповедуется в прошлых грехах. Перечень грехов получился длинным. Некоторые жители Меца, вызванные на исповедь как свидетели, не верили своим ушам и стояли, словно пригвожденные к полу, пока Людовик XV со смертного ложа признавался в веренице своих внебрачных связей. Казалось, что им не будет конца. После этого епископ велел напечатать исповедь Людовика XV большим тиражом для чтения во всех французских церквях во время еженедельной мессы. По утрам в воскресенье тысячи прихожан с покрасневшими от смущения ушами слушали рассказ о греховной жизни короля. На смертном одре король признался, в частности, что он также спал с тремя сестрами герцогини де Шатору. Франция была потрясена. История про трех сестер вылилась в грандиозный скандал. Но никто не ожидал, что Людовик XV пойдет на поправку. Тем не менее через некоторое время жар спал. Король выздоровел. Епископ де Фитцджеймс в наказание был изгнан в свою епархию, а король в качестве компенсации за унизительные признания получил прозвище Le Bien-Aimé[144]. Эта компенсация, впрочем, никак не могла быть достаточной, поскольку Людовик XV все-таки расстался с герцогиней Шатору. Вскоре он пригласил ее вернуться ко двору, но герцогиня внезапно тяжело заболела. Умирая, она заявила, что ее отравили соперницы, но убедительных доказательств этому так и не нашли. Она скончалась в декабре 1744 года в возрасте 27 лет.

После своей публичной исповеди Людовик XV был вынужден смиренно принести извинения подданным и отказаться от поездок в Париж. Он даже приказал построить объездную дорогу вокруг столицы, чтобы ездить из Версаля в резиденцию в Компьене, не заезжая туда. Сразу после смерти герцогини де Шатору он начал поиски новой любовницы, и одна из кандидаток стала абсолютной фавориткой короля. Эту женщину звали Жанна-Антуанетта Пуассон. В девятилетнем возрасте, посетив гадалку, она заявила, что хочет стать любовницей короля. Она получила прозвище Reinette[145], и родители действительно рассчитывали, что она станет куртизанкой.

Но Жанна-Антуанетта вышла замуж за богатого банкира, от которого родила двоих детей (старший ребенок умер через год после рождения). 14 сентября 1745 года монарх представил двору Жанну-Антуанетту в качестве la favorite, своей новой официальной любовницы, но пламя между ними разгорелось задолго до этого и не угасало в течение 19 лет. Жанна-Антуанетта получила разрешение на развод с мужем и молниеносно превратилась в маркизу де Помпадур – благородный титул, который король даровал лично ей. Маркиза оставалась верной фавориткой и политическим советником Людовика XV до самой своей смерти в 1764 году. Но далеко не все во дворце были рады ее появлению и влиянию. Дочери короля называли ее Madame Putain – госпожа Шлюха. Герцог де Шуазель, который, несмотря ни на что, хорошо относился к маркизе, в мемуарах называл ее «временной королевой»: «Нас представили ей так, как представили бы королеве». Поскольку с 1745 года руководила политикой и делила постель с королем мадам Помпадур, настоящая королева Мария Лещинская полностью исчезла из поля зрения. Принц Шарль-Жозеф де Линь, предпочитавший называть вещи своими именами, описывал свою первую встречу с маркизой следующим образом: «Вторая королева, по крайней мере, выглядела более величественно, чем настоящая, которая представляла собой всего лишь немолодую и необразованную польку».

Мадам Помпадур была разносторонней личностью: она устраивала вечеринки и балы, ставила спектакли и балеты, обеспечивала интеллектуальные развлечения для избранной публики в своих petits cabinets[146], посещала парижские литературные салоны и вела переписку с лучшими французскими философами, включая Вольтера, Дидро и д’Аламбера. При этом маркиза, обладая достаточно жестким характером, без колебаний заменяла противников своими сторонниками. Так, граф де Морепа, министр по делам военно-морского флота, имевший большой вес в правительстве Людовика XV, был отправлен в отставку после 45 лет верной службы за сатирическое стихотворение о фаворитке короля, содержавшее недвусмысленные намеки на то, что маркиза заразила короля венерической болезнью. Король отреагировал коротко и с убийственной вежливостью: «Мы более не нуждаемся в ваших услугах. Вы уволены… и должны отправиться в Бурж. Вам запрещено общаться с кем-либо, кроме членов вашей семьи. Мы не желаем слышать ваших ответов».

Со временем пламенная страсть между королем и мадам Помпадур пошла на убыль. В дворцовых кулуарах пошли слухи о фригидности маркизы, которая сама уже объявила, что у нее, «к несчастью, очень холодный темперамент». Согласно сплетням мадам дю Оссе, confidante[147] мадам де Помпадур, маркиза «села на диету из шоколада, трюфелей и сельдерея», чтобы оживить свое либидо. К великому разочарованию маркизы, эта чудодейственная диета не дала желаемого результата: «Вы не знаете, что произошло со мной на прошлой неделе! Король под предлогом жары спал полночи [отдельно от меня] на диване». Отныне, спустя пять лет после первой встречи с Людовиком XV, маркиза стала для короля l’amie nécessaire[148], причем «лишь умом, но не телом», однако ей было разрешено сохранить титул maîtresse titrée[149] короля до самой своей смерти в 1764 году. Это не помешало Людовику XV регулярно впускать в свои покои через потайную дверь многочисленных любовниц, более того, в этом вопросе маркиза продолжала играть важную роль. Вместе с первым королевским камергером Домиником Гийомом Лебелем она вербовала молодых девиц якобы для «гостившего в Версале богатого польского клиента, желающего сохранить в тайне свое имя», а в действительности – для постели Людовика XV. Камердинер сначала лично осматривал девушек, которым едва исполнилось 15 лет и которые почти все были родом из Парижа, а затем отправлял их в petite maison[150] в Parc-aux-Cerfs[151], одном из районов Версаля. Людовик XV регулярно посещал своих petites maîtresses[152] в этом особняке. Все они должны были быть девственницами, потому что король боялся заразиться. Там, в своем приватном борделе он встретил Марию Луизу О’Мерфи, которая выросла в абсолютной нищете, а впоследствии прославилась на весь мир благодаря венецианскому авантюристу Джакомо Казанове, выступив в качестве натурщицы для картины La Jeune Fille allongée[153] французского художника Франсуа Буше.

Мадам де Помпадур также занималась нежелательными беременностями королевских любовниц, обращаясь в таких случаях к мадам дю Оссе:

Однажды мадам де Помпадур вызвала меня в свои покои, где я обнаружила короля, расхаживающего взад и вперед. «Вы должны, – сказала она мне, – съездить на несколько дней в один дом в Сен-Клу. Там находится молодая женщина, которая скоро родит, а… вы должны будете находиться при ней во время родов. […] Вы также должны будете присутствовать на крестинах и сообщить имена отца и матери этого ребенка». Король рассмеялся и сказал: «Отец – чрезвычайно честный человек», на что мадам добавила: «Которого все любят и которым восхищаются все, кто его знает».

Возможно, к услугам мадам дю Оссе прибегали не всегда, поскольку к концу жизни у Людовика XV было более 20 незаконнорожденных детей от стольких же любовниц.

Такое же скотство, как этот мир

На фоне всех этих любовных интриг продолжала бушевать Война за австрийское наследство. В мае 1745 года в деревне Фонтенуа между Турне и Монсом французская армия чудом избежала поражения от британской армии, воевавшей на стороне австрийцев. Согласно преданию, англичане, которыми командовал лорд Чарльз Хэй, проявили вежливость и призвали своих противников открыть бой криком: «Стреляйте первыми, Messieurs les Français!»[154] Французы, которыми командовал граф д’Отрош, не менее вежливо ответили: «Мы никогда не стреляем первыми, Messieurs les Anglais!»[155] После этого британские солдаты открыли огонь по французам, устроив настоящую бойню. За несколько минут французы потеряли 274 человека убитыми и 674 ранеными. Однако французам удалось переломить ситуацию в свою пользу за счет кавалерии. В итоге британская армия потерпела полное поражение, навсегда потеряв под Фонтенуа семь тысяч солдат.

Со времен Средневековья и Людовика Святого ни одному французскому королю не удавалось одержать верх над англичанами. Благодаря этой победе французы смогли простить Людовику XV его публичную исповедь. Философ Вольтер срочно сочинил «Поэму о Фонтенуа» (Poème de Fontenoy), прославлявшую Людовика XV: «Он шагает, подобный повелителю богов…». Казалось, что наступление французов действительно невозможно остановить. 25 июля 1745 года Людовик XV со свитой подошел к городским воротам Гента, где его встречали 26 членов муниципалитета и дворян, явившиеся выразить свое почтение французскому королю. Людовик XV восторженно произнес: «Fort bien!»[156] Затем его провели по улицам Гента и устроили в честь него уличное представление. Вольтер сочинил очередную пламенную оду в честь взятия французами Гента, родины легендарного габсбургского императора Карла V:

Тщетно бельгиец прятался в своих дрожащих городах, стены Гента пали под молниеносными ударами его кулаков, а карета его проехала по огромным крепостным стенам города и разнесла в прах колыбель величайшего из Цезарей.

Именно из Гента Людовик XV отправил официальное письмо Жанне-Антуанетте Пуассон, в котором она впервые упоминалась с титулом Madame la Marquise de Pompadour à Étiolles[157]. В феврале 1746 года французская армия уже стояла у ворот Брюсселя, и 21 февраля он капитулировал. Молодой императрице Марии Терезии удалось сохранить за собой лишь Лимбург и Люксембург. Но эта война обошлась французскому королю в огромную сумму – 338 миллионов ливров, что привело к серьезному росту налогов.

Параллельно в Европе велись тайные и напряженные переговоры о мире, поскольку затягивать сражения никто не желал. Заключенный в Ахене в 1748 году мирный договор между Британским королевством, Австрией и Францией положил конец восьмилетней европейской войне и вернул завоеванные земли к исходному состоянию. Таким же образом Великобритания и Франция вновь обменялись победами в колониях. Отношения между Францией и Австрией, которая вернула себе контроль над Южными Нидерландами, развивались по аналогичному сценарию. Прусский король Фридрих II был единственным, кто отказался подписать этот договор и сохранил за собой Силезию, ставшую причиной многолетней войны. Французы не понимали, ради чего Людовик XV развязал войну, которая унесла тысячи жизней, а потом вернул все завоеванные земли. «Bête comme la paix» – «Такое же скотство, как этот мир», – вот лишь одно из многих высказываний французских солдат, прошедших долгую изнурительную войну, которая не принесла никаких результатов, кроме усиления Пруссии.

Несмотря ни на что, Людовик XV утвердил мирный договор, поскольку считал, что его королевство достигло «пределов своих естественных границ». Иначе говоря, Франции не требовались новые земли. По мнению маркиза де Пюизьё, французского дипломата, принимавшего участие в переговорах, все сводилось к тому, что Франция должна была полагаться на «собственное влияние», а король – устрашить соседей до такой степени, чтобы отбить у них охоту к нападению. Но ни у кого не было уверенности в том, что этот мирный договор продержится сколько-нибудь продолжительное время. По мнению прусского короля, «этот мирный договор скорее напоминает временное перемирие, в котором все заинтересованные стороны взяли передышку для поиска новых союзников, чтобы при более удачном стечении обстоятельств снова поднять оружие». Спустя восемь лет театр военных действий, как мы уже видели в первой части этой книги, переместился в Северную Америку, и война стала мировой.

Исторические перемены среди союзников

После смерти королевы Анны в 1714 году британский трон перешел к представителям немецкой династии с протестантскими корнями. За время правления у королевы родились 17 детей, но 12 из них были мертворожденными, а из остальных пяти четверо не дожили до двухлетнего возраста. Принц Уильям был единственным выжившим прямым наследником престола, но и он умер в возрасте 11 лет. Престол неизбежно должен был перейти к кому-то из родни покойной королевы. Ближайшим кровным родственником оказался герцог Брауншвейгский и курфюрст[158] Ганноверский Георг, в отличие от королевской семьи – католик. Он и был в августе 1714 года коронован как король Англии Георг I. Тринадцать лет спустя, в 1727 году, престол перешел к его сыну Георгу II. Но англичане воспринимали ганноверское владычество как «кандалы на ногах Англии», поскольку Георг II, как и его отец, продолжал считать себя прежде всего немецким курфюрстом, а не британским королем. Георг II понимал, что союз прусского короля Фридриха II и французского короля Людовика XV опасен для его родного княжества. Поэтому британские дипломаты не покладая рук искали новых политических союзников, поскольку Людовик XV не утратил своего статуса самого могущественного человека в Европе.

Первый ход на дипломатической шахматной доске сделал Георг II. В сентябре 1755 года он заключил договор с Россией, согласно которому русские обязались прислать 55 тысяч солдат в случае угрозы Ганноверу. В это же время австрийская эрцгерцогиня Мария Терезия уже дала понять, что намерена отвоевать Силезию любой ценой. Эта богатая провинция, прежде принадлежавшая Габсбургам, и ее процветающая угольная и текстильная промышленность до прусского вторжения ежегодно приносили эрцгерцогине около четверти всех доходов. Мария Терезия понимала, что в одиночку Австрии с этой задачей не справиться, но возобновлять дипломатические отношения с Англией она не хотела. В свою очередь Георг II не хотел вступать в дорогостоящую войну на Европейском континенте, особенно против своих прусских соседей. Мария Терезия оставалась в одиночестве, понимая, что король Пруссии воспользуется этим временем для укрепления своих позиций и накопления сил.

Некогда могущественный дом Габсбургов с течением веков утратил свой блеск. После смерти испанского короля Карла II, получившего прозвище Околдованный за свое уродство и бесплодие, испанская ветвь династии угасла, и трон перешел к французским Бурбонам. Канцлер Австрии граф фон Кауниц, эксцентричный человек, боявшийся простуды и имевший отвратительную привычку после ужина тщательно ковырять в зубах зубочисткой, разинув рот в присутствии гостей, предоставил Марии Терезии подробный отчет, в котором сообщалось, что Пруссия нарушила расстановку сил, существовавшую в старой Европе десятилетиями. После того как Вольтер назвал короля Пруссии «третейским судьей Европы», стало ясно, что король Фридрих II начал перекраивать европейские карты. Эрцгерцогиня Мария Терезия сделала быстрый расчет. Французы веками враждовали с Габсбургами, получая эту вражду буквально в наследство, но, как и Габсбурги, были убежденными католиками и имели прямые связи с Испанией. Так почему бы заклятым врагам не стать закадычными друзьями и не изменить баланс сил в свою пользу? В августе 1755 года Мария Терезия сделала свой ход: фон Кауниц получил разрешение начать переговоры с французским королевским домом.

Тем временем Людовик XV ощущал себя очень неспокойно: в Америке шла Французско-индейская война, и он не мог быть уверен, что Австрия сядет за стол переговоров исключительно с добрыми намерениями. За 14 лет до этого Франция заключила соглашение с Пруссией о совместном сдерживании власти австрийских Габсбургов – срок его действия истекал в мае 1756 года, и его следовало срочно продлить. Отношения между двумя монархами между тем были, мягко говоря, натянутыми. Людовик XV восхищался своим партнером, одновременно называя его «безумцем», а Фридрих II в свою очередь отзывался о французском короле как о «слабаке, который думает, что управляет государством, тогда как на деле министры позволяют ему править лишь номинально». Король Пруссии, которого друзья называли Alte Fritz[159], дал сам себе прозвище Великий, чтобы производить впечатление на многочисленных противников. Свою корону он называл «дырявой шляпой», намекая на относительность королевской власти. Фридрих II считал себя «просвещенным монархом»: эта просвещенность выражалась в том, что как монарх он предоставлял своему народу больше свободы, но не давал права голоса. Кроме того, король был известен своими однополыми связями, а его родной отец утверждал, что он «не умеет ездить верхом и стрелять из пистолета, почти не следит за собой, зато маниакально завивает волосы и отращивает их». Фридрих Вильгельм, известный как «король-солдат», все же обязал сына жениться, но тот описывал свой брак с Елизаветой Брауншвейгской следующим образом: «У меня только одна жена, и все равно это слишком много». Пара вела раздельную жизнь до самой смерти Фридриха II. Несмотря на то что прусский король был полной противоположностью французского во всех отношениях, Людовик XV знал, что тот заинтересован в продлении союза.

Однако дипломат, который должен был отправиться в Берлин для подписания нового договора, медлил с отъездом, и это вкупе с уверенностью Людовика в том, что все в порядке, было роковой ошибкой. Фридрих II изменил тактику и начал переговоры с британским королем Георгом II. Королю Пруссии не нравилось думать о том, что Франция будет воевать с англичанами в американских колониях, так как это ставило под угрозу возможность положиться на французов в случае военного конфликта с Австрией или Россией. Кроме того, Фридрих II получил заверения, что англичане признают его претензии на Силезию. Пока французский король считал, что отношениям с Пруссией ничто не угрожает, 16 января 1756 года Георг II и Фридрих II заключили англо-прусский союз. В итоге Людовику XV не оставалось ничего другого, как заключить союз с австрийскими Габсбургами, но переговоры, которые инициировала мадам де Помпадур, прошли не совсем успешно. Подавляющее большинство французов, которые на протяжении 300 лет противостояли «заклятому габсбургскому врагу» с занесенными ножами, продолжали относиться к Габсбургам с большим недоверием. Иного выбора, однако, не было, поскольку, если бы Австрия присоединилась к Англии и Пруссии, как хвастался хитрый фон Кауниц во время переговоров, Франция оказалась бы в полном одиночестве, за исключением некоторой поддержки со стороны Испании. Договор между Англией и Пруссией не мог не привести Францию в объятия ее бывшего заклятого врага. Переговоры между двумя католическими сверхдержавами превратились в крупную и нервную политическую карточную партию, но 1 мая 1756 года настал момент, когда под Версалем был заключен исторический противоестественный союз между Францией и Австрией. Монархи пообещали друг другу взаимную военную поддержку. Впервые в истории блок католических держав столкнулся с блоком протестантских.

Мадам де Помпадур и ее протеже Франсуа Иоаким де Пьер де Берни были на седьмом небе от счастья: оба они были уверены, что новое соглашение надолго обеспечит мир в Европе, поскольку никто не осмелится напасть первым. Но лица других министров в кабинете короля побледнели, поскольку гарантии, предоставленные Австрией, были очень ненадежными. В обмен на подпись Франция получала контроль над Австрийскими Нидерландами, но Людовику XV пришлось согласиться с тем, что он сможет претендовать на эти территории лишь после того, как австрийцы отвоюют обратно Силезию. У Австрии также не было военного флота, поэтому французы не могли рассчитывать на ее поддержку, чтобы переломить ход войны в американских колониях в свою пользу. Изменение альянсов лишь накалило международную обстановку. Очередной военный конфликт в Европе был вопросом времени.

Первая мировая война в истории

В течение трех недель после подписания договора между Людовиком XV и Марией Терезией случилось то, что стало толчком к началу самой первой мировой войны, затронувшей четыре континента. 20 мая 1756 года у небольшого средиземноморского острова Менорка, контролируемого англичанами и имевшего для них большое стратегическое значение, произошло столкновение между военными судами Франции и Англии. Людовик XV хотел воспользоваться войной в американских колониях для ослабления влияния англичан в Европе. Французами в этом конфликте командовал маршал Луи Франсуа Арман де Виньеро дю Плесси, герцог и правнучатый племянник легендарного кардинала де Ришелье. Ему удалось разгромить англичан в рекордно короткие сроки. Французского маршала встретили в Версале как героя. Он же привез из этой экспедиции новый кулинарный рецепт, изобретенный его поваром на Менорке: соус на основе яиц, оливкового масла и уксуса, получивший название sauce mahonnaise[160] в честь взятия порта Маон на Менорке и вскоре превратившийся в sauce mayonnaise[161].

Английский король, в отличие от Людовика XV, был отнюдь не рад потере Менорки. Англичане были вынуждены отступить в Гибралтар. Король объявил адмирала Джона Бинга лично виновным в этом поражении и приказал его казнить. Вольтер в своем философском бестселлере «Кандид», опубликованном три года спустя, не мог удержаться от саркастического выпада: «Полезно время от времени казнить адмирала, чтобы подбодрить остальных». Франция снова начала производить впечатление непобедимой державы, особенно после того как ход войны в американских колониях также изменился в ее пользу. Английский король, почувствовав приближение бури, опасался, что теперь французы положат глаз на ганноверские земли. Но Людовик XV вовсе не стремился к крупному конфликту в Европе, будучи уверен, что ни у кого не хватит глупости развязать его. В конце концов четыре великие державы едва вышли из войны за австрийское наследство, которая обошлась им в целое состояние и десятки тысяч жертв. Новые альянсы создали новый баланс сил в Европе, в котором как французы, так и австрийцы, получившие обещание поддержки от России, рассматривали свой союз как оборонительное, а не наступательное соглашение.

Пока австрийский генерал-губернатор Южных Нидерландов Карл-Александр Лотарингский в конце августа занимался организацией в Брюсселе большого празднества для французского посла в честь победы на Менорке, король Пруссии строил коварные планы. Через четыре месяца после французской победы на Менорке 70 тысяч прусских солдат вторглись в Саксонию без предварительного объявления войны. Король Фридрих II был твердо уверен, что управится быстро: его образцовая армия считалась непобедимой, имея возможность в случае необходимости мобилизовать еще 150 тысяч солдат. Кроме того, он рассчитывал, что французы будут сосредоточены на конфликте в колониях. Цель необъявленной войны, предпринятой Фридрихом II, заключалась в том, чтобы нанести австрийским Габсбургам удар в самое сердце и одновременно с этим завоевать Богемию. Но его противники были лучше подготовлены после болезненного поражения, которое они потерпели от Пруссии в прошлый раз. Теперь солдатам Фридриха II противостояла вымуштрованная и, самое главное, хорошо вооруженная австрийская армия, которой удалось остановить прусское наступление. Тем самым они предотвратили захват Богемии, но в то же время вовлекли в войну Францию и Россию. Людовик XV продолжал верить в свою непобедимость, поскольку французы за полвека не проиграли ни одного сражения. 1 мая 1757 года самоуверенный французский король подписал в Версале новый договор с габсбургским домом, согласно которому Франция обязалась предоставить Австрии 100 тысяч солдат и выделять 12 миллионов флоринов в год на ведение войны с Пруссией. Война разлилась по Европе, как чернильная клякса, и два месяца спустя в Ганновере английская армия столкнулась с вдвое превосходившей ее по численности французской. Несмотря на плохие погодные условия и слабое командование, французам удалось взять Ганновер. Людовик XV был уверен в близкой победе. Но Англия и Пруссия оказались сильными противниками.

Первая серьезная брешь в якобы неуязвимой французской броне была пробита утром 5 ноября 1757 года под небольшим саксонским городом Россбах, когда Фридрих II и 20 тысяч его солдат встретились с французскими и австрийскими войсками, численностью превосходившими прусское войско вдвое. Все говорило о том, что армия Фридриха II будет разбита, но у короля Пруссии имелась в запасе уловка. Он сделал вид, что не замечает, как французские и австрийские солдаты окружают его, а после пустил в ход подвижную и маневренную кавалерию. Французами командовал неопытный маршал Шарль де Роган-Субиз, протеже мадам де Помпадур, и он доверчиво попался в ловушку, расставленную Фридрихом II. Прусский офицер Иоганн Вильгельм фон Архенгольц, бывший очевидцем этих событий, вспоминал: «Казалось, что армия Фридриха II бездействует. В полдень его солдаты обедали, как обычно. Наблюдавшие за всем этим французы не верили своим глазам и считали, что прусская армия на грани отчаяния».

Французы не знали, что все это время Фридрих II держал свою кавалерию в боевой готовности. Когда прусская кавалерия бросилась в атаку, за ней последовали пехота и артиллерия, не оставив французам никаких шансов и вынудив их бросить все и обратиться в бегство. Непобедимая французская армия потерпела поражение под Россбахом. Потери Пруссии составили всего сто солдат, в то время как французы потеряли пять тысяч убитыми и семь тысяч пленными. В ходе войны наступил перелом. Мадам де Помпадур, пытаясь подбодрить короля, писала: «Après nous le déluge» – «После нас хоть потоп», пытаясь убедить Людовика XV не слишком сильно переживать из-за россбахского поражения. Шуточное стихотворение, распространившееся вскоре после этого поражения, свидетельствует о том, что французы не оценили доводы мадам де Помпадур: «То, что сейчас говорят, можно повторять вечно: Помпадур пыталась скрыть недостатки своего маршала, но король Пруссии сровнял его с землей».

Война между четырьмя крупными державами превратилась в настоящую войну на истощение. Французский король оказался в шатком положении. Армия Марии Терезии постепенно проигрывала прусской армии, которую усилили 50 тысяч английских солдат. Ничто не говорило о шансах австрийцев вернуть Силезию, а Людовика XV – получить Южные Нидерланды согласно договору. Союз с австрийцами вынудил его вести войну, рискуя потерять тысячи солдат и ничего не получить. Тем временем в американских колониях положение французов тоже осложнилось. 26 июля 1758 года английские солдаты взяли крепость Луисбург на острове Новая Шотландия, открыв себе дорогу к завоеванию Канады. Французский министр иностранных дел кардинал де Берни понял, что ждет страну: «Нет сделок – значит, нет ни денег, ни торговли. У нас больше нет флота и нет резервов для борьбы с англичанами. […] Что нас ждет дальше? Полная потеря колоний». Из-за своих пораженческих взглядов Берни угодил в опалу у короля и мадам де Помпадур, но его преемник герцог де Шуазель тоже не сумел изменить ситуацию в пользу французов. В чем Шуазель действительно преуспел, так это в начале мирных переговоров с англичанами, но даже они не помогли предотвратить канадское наступление. 17 сентября 1759 года французские защитники Квебека подняли белый флаг. Год спустя пал Монреаль.

Франция лишилась американских колоний, но война в Европе не прекратилась. От огромной французской армии осталось менее 40 000 солдат. Новый французский главнокомандующий граф де Клермон, получивший в подчинение «больную и голодную армию», пытающуюся не умереть в вестфальской грязи, писал: «Здесь так грязно и стоит такой смрад, что даже здоровые солдаты заболевают, и почти все врачи, хирурги и сестры милосердия тоже заболевают, и многие умирают». Потери французов продолжали расти. К этому времени и Людовик XV, и Георг II пришли выводу, что войне не видно конца.

Унизительный мир

Ранним утром 25 октября 1760 года британский король Георг II отправился в уборную. Его немецкий камергер позже торжественно заявил, что слышал «звук громче, чем газы его величества». Когда камергер ворвался в уборную, было слишком поздно. Король Англии лежал мертвым на полу со спущенными панталонами. У него случился сердечный приступ.

Наследником престола стал двадцатидвухлетний внук Георга II, высокий и стройный молодой человек, который, по описанию графини Нортумберлендской, «был красив, имел свежий цвет лица и прекрасные зубы», а также «танцевал с непревзойденным величием и достоинством». Куда важнее его танцевальных навыков было то, что новый король Георг III безупречно и бегло говорил по-английски. Это разительно отличало его от прадеда Георга I, который даже не утруждал себя тем, чтобы общаться по-английски со своими министрами. В лице Георга III к власти наконец пришел король, родившийся в Англии. За свой труд он получал весьма достойное ежегодное вознаграждение в размере 800 тысяч фунтов стерлингов. В сентябре 1761 года новый король женился на немецкой герцогине Шарлотте фон Мекленбург-Стрелицкой, и по пути в Англию ей пришлось учить английский язык и играть в своей каюте «Боже, храни короля» на клавесине.

После коронации Георг III, не желая бездействовать, поспешил возобновить переговоры с Францией. Это его стремление во многом диктовало желание избавиться от обязанности выплачивать субсидии Фридриху II, которые стоили казне 670 тысяч фунтов стерлингов в год. Стоит добавить, что Георг III абсолютно не доверял партнеру по альянсу и в кулуарах насмешливо называл его «субсидированным королем». Иными словами, Георг III решил склонить Фридриха II к подписанию мира.

Переговоры между Британией и Францией продлились более трех лет и стали еще сложнее после вступления в войну испанцев – разумеется, на стороне французов. Но 10 февраля 1763 года наконец наступил момент ратификации договора, ознаменовавший начало сложных международных политических торгов. Франция покинула стол переговоров, проиграв все, что могла. Людовик XV был вынужден передать французские колонии в Америке англичанам, а Луизиану – испанцам (за военную поддержку, хоть и запоздалую). Испания проиграла англичанам Флориду, но получила контроль над Кубой. Франция также была вынуждена вернуть англичанам Менорку, завоеванную в 1756 году, а также прусские и ганноверские земли. Практически все торговые посты в Азии и Африке перешли к Англии. Людовик XV сумел спасти лишь Гаити, Гваделупу и Мартинику, что по крайней мере позволило ему сохранить французскую торговлю тростниковым сахаром. Ему также было позволено оставить за Францией африканский остров Горе, который французы использовали как базу для работорговли с колониями.

Георг III вышел из этих переговоров абсолютным победителем, однако англичане считали, что он пошел на слишком большие уступки французам. Несмотря на то что Георг III получил земли в Северной Америке от северной части Гудзонова до южной части Мексиканского залива, по мнению англичан, их король заключил не самую выгодную сделку. Далеко не все были уверены в том, что Североамериканский континент обладает достаточным экономическим потенциалом – неудивительно, поскольку огромная часть этого континента еще не была освоена. По мнению бывшего британского премьер-министра Уильяма Питта, новое соглашение «не принесло нам ничего, хоть мы завоевали все». Тяжело больной Питт произнес в парламенте трехчасовую речь с критикой этого соглашения, но подавляющее большинство проголосовало за ратификацию нового мирного договора. Росчерком пера английское королевство превратилось в мировую империю.

Франция тем временем зализывала раны. Ее международное присутствие было искусно стерто с карты мира, и Людовик XV это понимал: «Мирный договор, который мы подписали, не приносит ни пользы, ни чести [нам], и лучше меня этого никто не понимает». Несмотря на то что honneur[162] Франции пострадала, многие французы, включая Вольтера, считали, что Франция почти выиграла, отказавшись от нескольких малонаселенных колоний где-то далеко в Америке, которые обходились Франции слишком дорого. Перевозка, содержание и оплата армии и налоговых инспекторов, эффективный сбор налогов в колониях продолжали представлять серьезную проблему в XVIII веке. Поэтому Людовик XV пришел к выводу, что брать кредиты для финансирования расходов быстрее и дешевле, чем ждать налоговых поступлений из колоний. Даже после возвращения англичанам Канады, которая у большинства французов вызывала лишь образ бесконечных снежных равнин и бескрайних лесов, у французского короля оставалось несколько прибыльных торговых постов в Индийском океане и на Карибских островах. Людовик XV потерял лидерство среди мировых держав, зато получил возможность сосредоточиться на «ядре», то есть непосредственно на Франции.

Мария Терезия тем временем постепенно осознала тот факт, что прусская армия имеет слишком большое численное превосходство над австрийской. Завоевание Силезии снова было отложено. Пруссия и Австрия заключили соглашение status quo ante belli[163], по которому они возвращались к довоенным позициям. Для Марии Терезии этот мир был преждевременным. Империя Габсбургов сильно пострадала, но эрцгерцогиня считала, что «лучше быть второстепенной державой, живущей в мире и имеющей счастливый народ, чем первостепенной державой, которая постоянно ведет войну». Несмотря на то что мирный договор 1763 года провозгласил для всех подписавших его сторон «христианский, всемирный и вечный мир», унижение, которому подверглась Франция, надолго оставило, как занозу, желание отыграться.

Людовик Нелюбимый

Начавшаяся в 1756 году война продолжалась в общей сложности семь лет и потребовала максимальных усилий от Пруссии, Англии, Австрии и Франции. Военные действия разворачивались одновременно на четырех континентах и привели к гибели не менее миллиона человек. В Пруссии к концу войны погибло 10 % населения, а население Саксонии, численность которого в начале XVIII века составляла два миллиона, сократилось на 400 тысяч. В плане расходов Семилетняя война тоже стоила всем участникам целое состояние. Огромный государственный долг Англии, составлявший в 1755 году около 55 миллионов фунтов стерлингов, через год увеличился до 132 000 000, а ежегодные платежи по этому долгу – до 4 600 000 фунтов стерлингов. Георг III задумался о введении новых налогов и, как говорилось в первой части книги, начал с американских колоний. Франция, потерявшая в войне 170 тысяч солдат, финансировала ее в основном за счет займов, и сумма ее непогашенного долга на момент подписания мирного договора составляла 2 350 000 000 ливров.

Семилетняя война привела к радикальным переменам в мировой истории. Этот поворотный момент связан не только с резким изменением баланса сил в Европе, но и с возникновением благоприятной почвы для Американской и Французской революций. Колонисты в Америке восстали против Англии, которая хотела за счет введения новых налогов закрыть часть долгов, накопившихся после Семилетней войны. Во Франции альянс с заклятым врагом, унизительный мирный договор и непомерно выросшие долги оставили горький осадок у населения и растущее сопротивление парламентов. Одержавший победу король Пруссии язвительно заметил, что Франция перестала быть мировой державой. Королева Франции тоже не упустила возможность уколоть супруга и его фаворитку мадам де Помпадур: «Нас все презирают. Мне кажется, что над нами нависла рука Божья».

Людовик XV намеревался остановить рост государственного долга во время войны за счет введения новых налогов. Подобные масштабные предложения сначала подлежали официальному утверждению парламентами, которые не понимали, почему король постоянно стремится увеличить налоговую нагрузку. Тринадцать парламентов представляли собой conseils souverains – региональные верховные суды, действовавшие во многих французских городах и включавшие в свой состав сотни старших судей. Членами парламента были представители аристократии, купившие свою должность и связанные с ней привилегии за астрономическую сумму в сто тысяч ливров. Таким образом, должность не была выборной, и король не назначал на нее кандидатов. В подавляющем большинстве эти должности были куплены в прошлые века и вместе с титулом члена парламента переходили по наследству. В парламенте члены магистрата выносили решения по так называемым cas royaux[164] – уголовным делам, направленным непосредственно против королевских интересов, от подделок и мошенничества до оскорбления его величества. Эти же суды следили за «общественным порядком», что обеспечивало их политический вес. Контроль зачастую сводился к цензуре, в результате чего многие просвещенные философы были вынуждены публиковать свои сочинения анонимно и за пределами страны.

Для Людовика XV парламенты играли исключительно административную роль, но сами parlementaires[165] понимали ее иначе. Они использовали свою законодательную функцию для противодействия тому, что сами называли «неразумной государственной властью», в первую очередь заботясь о собственных привилегиях. Они считали, что эта функция распространяется в том числе на новые налоги, которые хотел ввести король, и отказались их утвердить. Разногласия вылились в некое подобие армрестлинга, в котором задача Людовика XV заключалась в приведении ситуации к однозначному толкованию.

Не парламенты, а король, «наместник Бога», должен диктовать законы: «Лишь мне доверена суверенная власть, и лишь благодаря мне парламенты существуют и имеют власть. […] Мой народ и я суть одно и то же, и права и интересы нации, кою некоторые стремятся отделить от короля, неизбежно связаны со мной и должны быть только в моей власти».

В последующие несколько лет борьба между парламентами, которые стремились сохранить свои привилегии и полномочия, и королем, который стремился еще больше расширить границы своей абсолютной власти, лишь усиливалась. И за это пришлось поплатиться. После неудачного покушения на Людовика XV в 1757 году общество осталось равнодушным: Louis le Bien-Aimé[166] превратился в le Mal-Aimé[167]. В отличие от волны национального сочувствия, когда король бредил в Меце в 1744 году, исповедуясь во всех своих любовных похождениях, теперь здоровье Людовика XV никого не волновало.

Имидж короля сильно пошатнулся после войны, когда бесплодные зимы привели к неурожаю и цены на хлеб резко взлетели. Беспорядки, вспыхнувшие в Париже и других городах, подпитывались слухами о том, что король похищает юных девушек и купается в их крови. Вполне возможно, что эти слухи были навеяны сплетнями о девицах, которые попадали в приватный королевский бордель, а также тем фактом, что во время голодных бунтов королевские гвардейцы арестовывали не только взрослых, но и детей.

Все это привело к тому, что Людовика XV начали воспринимать как монарха, равнодушного к своему народу. Цитируя герцога Эммануэля де Кроя, «король изолирован от народа, который для него ничего не значит». Недовольство многочисленными фаворитками короля, скандал с «тремя сестрами», протест против налогов, мирный договор 1763 года, который, по общему мнению, был настоящей катастрофой, и, наконец, политическое сопротивление парламентов абсолютной власти короля дали толчок к постепенной десакрализации абсолютизма французской монархии. Кризис достиг своего пика 5 октября 1789 года, когда «толпы парижан» взяли Версаль штурмом, а Людовика XVI и Марию-Антуанетту вывезли из дворца в Париж как живые охотничьи трофеи.

3

Сказочный брак века

Король влюблен. – Отпрыск Бурбонов. – Тринадцать габсбургских детей. – Очаровательная Мария Терезия. – Осторожный поцелуй. – Фаворитка и принцесса

Во второй половине XVIII века в жизни Людовика XV случился серьезный эмоциональный кризис. В 1763 году он потерпел поражение на политическом фронте в борьбе с Англией и Пруссией. Затем и в личной жизни короля случился ряд трагических событий, которые стали потрясением для династии Бурбонов. Первой в длинной череде смертей стала смерть мадам де Помпадур, его верной помощницы и фаворитки. В феврале 1764 года она написала своему брату: «…разумеется, в Париже спрашивают, не страдаю ли я от легочного кровотечения, вы можете сказать им, что это правда». Два месяца спустя, 15 апреля 1764 года, мадам де Помпадур скончалась от пневмонии в возрасте 42 лет. Сердце короля было разбито, и он оплакивал une amitié sûre[168] на протяжении десятилетия. За этим последовала смерть Бурбонов одного за другим, подобно тому, что происходило в начале XVIII века.

Летом 1765 года единственный сын короля дофин Людовик Фердинанд простудился во время военных учений. Дофин, которого герцог де Круа описывал как человека «настолько тучного для своего возраста, что все опасались, что он более не сможет зачать детей», и который гордился тем, что всячески избегает любой физической нагрузки, смертельно заболел. Наследник Людовика XV скончался от туберкулеза ранним утром 20 декабря 1765 года, дожив всего до 36 лет. Его старший сын Людовик Жозеф Ксавье умер, также от туберкулеза, четырьмя годами ранее. Новым наследником престола стал болезненный, смертельно пугливый и близорукий шестилетний внук Людовика XV, герцог де Берри, которого король недолюбливал, как и старшего сына.

Тем временем список покойников в королевской семье продолжал пополняться. 13 марта 1767 года умерла Мария Жозефа Саксонская, невестка короля и мать юного герцога де Берри. Несмотря на постигшее его горе, мальчик не проявил никаких эмоций. Ночью юный де Берри сделал в своем дневнике очень короткую запись: «Моя мать скончалась в восемь часов вечера». Через год скончалась королева, Мария Лещинская, после своей одиннадцатой и последней беременности остававшаяся в тени.

Всего за шесть лет король потерял семь членов династии Бурбонов. Ему было 58 лет, и он устал. Кроме того, он скучал без любовницы. Предложений было много, но Людовик XV был подавлен. Как-то вечером короля поджидала в постели амбициозная мадам де ля Поплиньер, но тот запаздывал. Когда же он наконец появился, то признался: «Мадам, вы должны извинить меня, но я уже не столь молод, ваша внешность заслуживает всяческих почестей, но король ничем не отличается от любого иного человека». После этих слов король попросил недоумевающую мадам да Поплиньер одеться и покинуть спальню. Произошло неслыханное.

Жизнь Людовика XV в корне изменилась после появления Жанны Бекю, ослепительной красавицы-простолюдинки. Их отношения, несомненно, стали одним из самых громких скандалов XVIII века.

Любовь и жизнь

На протяжении всей жизни Жанна Бекю тщательно скрывала дату своего рождения и занижала возраст, но сегодня известно, что родилась она 19 августа 1743 года. Ее мать была швеей, отец остался неизвестным, но поговаривали, что это был монах из соседнего монастыря, который, поддавшись очарованию матери Жанны, нарушил свои обеты. Когда мать с дочерью, которую все называли l’Ange[169], перебрались из далекой Лотарингии в Париж в поисках счастья, Жанна начала стремительно делать карьеру. Сначала она работала парикмахером, затем горничной, потом модисткой, и однажды в модном магазине ее заметил Доминик Лебель, неутомимый охотник за новыми любовницами для короля. Лебель представил ее как одну из своих pucelles[170] в спальне Людовика XV в «Оленьем парке». Но по-настоящему карьера Жанны Бекю при королевском дворе начала развиваться в 1763 году, когда она встретила графа Жан-Батиста Дюбарри – привлекательного, хитрого и женатого дворянина, который зарабатывал себе на жизнь профессиональной игрой в карты, мошенничеством и сутенерством. В Версале Дюбарри имел прозвище le Roué[171] – словечко для обозначения аристократов, которые, подобно «салонным последователям Макиавелли», не пропускали ни одной юбки, пренебрегая ради этого всеми социальными приличиями.

Эта встреча навсегда изменила жизнь Жанны Бекю. Она стала одной из многочисленных любовниц амбициозного графа Дюбарри, который сразу же ввел ее в Версаль, тем самым надеясь пробиться в высшие круги двора. Но у Жанны не было титула. Она совсем не знала Версаля и работала проституткой в une maison close[172], частном борделе маркизы Дюкенуа. До сих пор ей удалось узнать лишь интерьер королевской спальни в его приватном особняке «Олений парк». Поэтому Жанне предстояло пройти долгий путь, так как граф Дюбарри лучше других знал, что открытые отношения между дворянином, не говоря уже о короле, и простолюдинкой не подлежат обсуждению. А те, кто нарушал это правило, как Антуан де Линь, дядя принца Шарля-Жозефа де Линя, рисковали попасть под домашний арест до конца своих дней. Были, конечно, и другие препятствия: король боялся подцепить венерическую болезнь от проститутки, а граф Дюбарри, будучи уже женатым, не мог дать Жанне дворянский титул.

Изобретательный повеса и сводник быстро нашел решение. Дюбарри уговорил своего брата Гийома, носившего титул графа, чтобы тот приехал в Париж из далекого Лузиньяка и женился на Жанне. Венчание состоялось в местной церкви в 5 часов утра 1 сентября 1768 года. В качестве вознаграждения за оказанную услугу Гийом получил пять тысяч ливров. Теперь ничто не мешало новобрачной, которая отныне носила престижное имя «мадам Дюбарри», взять Версаль штурмом вместе со своим любовником, по совместительству – шурином и сутенером.

Мадам Дюбарри, которую ее бывший любовник Шарль-Жозеф де Линь описывал как «женщину с красивыми глазами, овальным лицом, приятной улыбкой, прекрасной кожей и грудью, которой позавидуют многие» и которую даже после Французской революции продолжали называть «красивой девицей с прекрасным телом», превзошла в глазах короля всех. Людовик XV помнил первую встречу с Жанной в «Оленьем парке», а теперь она полностью его покорила: «Она – единственная женщина во Франции, которая знает секрет, как заставить меня забыть о том, что я шестидесятилетний старик». Монарх снова стал предаваться сладострастным утехам и носиться рысью по дворцовым коридорам, как резвый жеребец. Версальский двор был единодушен в своем мнении: «Le roi ne s’ennuie plus!»[173] Король снова влюбился и не желал терять времени даром. Осенью Людовик XV решил официально представить мадам Дюбарри двору в качестве новой официальной фаворитки.

Живя в Версале без этого статуса, мадам Дюбарри была вынуждена держаться в тени королевского двора. Ее игнорировали. Ей не разрешалось официально сопровождать короля куда-либо. Ее терпели, но не более того. Художница Элизабет Виже-Лебрен уничижительно охарактеризовала Жанну единственной фразой: «Ее взгляд был взглядом соблазнительницы, потому что она всегда держала глаза полуприкрытыми, а речь ее была не по годам инфантильной». Герцог де Шуазель, считавший мадам Дюбарри пешкой своих противников в политической игре, тоже не поскупился на слова: «Жаль, что король связался с этой грязью, но тогда мы еще надеялись, что это мимолетная интрижка, которая быстро завершится, и что король последний раз связывается со всяким сбродом».

У короля тоже были сомнения, поскольку весь Версаль знал, что Жанна Дюбарри-Бекю всего лишь простолюдинка, которая до недавнего времени была дорогой проституткой в частном борделе. Людовик XV понимал, что объявление ее официальной фавориткой вызовет скандал, но решил настоять. 22 апреля 1769 года в Версальском дворце произошло долгожданное официальное представление мадам Дюбарри в новом качестве. У ворот дворца собралась огромная толпа, надеявшаяся хоть мельком увидеть новую любовницу короля. Мадам Дюбарри опаздывала. Тем временем король нетерпеливо расхаживал по гостиной до тех пор, пока не раздался возглас: «Ваше Величество, мадам Дюбарри готова! Она войдет, как только вы прикажете». И вот Жанна впервые вошла в королевские покои в великолепном платье и с высокой прической. У королевского парикмахера Легро де Рюминьи действительно ушло на эту прическу несколько часов. Дюбарри были выделены покои мадам де Помпадур прямо над покоями короля. Она оставалась с ним до самой смерти.

Королевская семья

Несмотря на вновь обретенное счастье в личной жизни, Людовик XV все же должен был думать о сильно поубавившейся семье и оставшихся в живых детях и внуках. Австрийский канцлер фон Кауниц отмечал «очень приятную фигуру» его старшей дочери Аделаиды, а ее сестру, мадам Викторию, описывал как «маленькую для своего возраста, но с прекрасной талией и сверкающими карими глазами». Фон Кауниц также отмечал поразительное сходство третьей дочери, мадам Софи, с отцом. Лишь младшая дочь короля, мадам Луиза, была не похожа на остальных: канцлер охарактеризовал ее как «некрасивую, печальную и необщительную», а служившая у Марии-Антуанетты мадам Кампан описывала мадам Софи как человека, который «быстро ходит, а чтобы рассмотреть людей [в коридорах дворца], смотрит на них искоса, подобно зайцу». Хотя Людовик XV не занимался ими, каждой из дочерей он придумал прозвище. Так, Аделаиду он называл Torchon (Неряшка), Викторию – Coche (Свинка), Софи – Chiffe (Слабая) (вероятно, потому, что у нее был туберкулез и она горбилась из-за искривления позвоночника), а самую младшую Луизу – Graille (Жратва). Каждый вечер дочери приходили к отцу в покои во время le débotter du roi[174], после чего Людовик XV целовал их перед сном и отправлял по комнатам. Кроме этой вечерней церемонии, длившейся не более пятнадцати минут, король в течение дня с дочерями не общался.

Также во дворце Людовика XV жили три его внука и внучка: старший, Людовик-Огюст, герцог де Берри, ставший наследником престола после смерти отца и брата, Людовик-Станислас Ксавье, герцог Прованский, на год его младше, и Шарль-Филипп, герцог д’Артуа, который был на три года младше Людовика-Огюста. В детстве он не производил особого впечатления на придворных: «Если бы все не знали, что он принц, он бы мог неузнанным смешаться с толпой». Самой младшей была внучка Людовика XV Мария Аделаида Клотильда Ксавьера, которую все называли la petite Madame[175].

Будущее Бурбонов легло на плечи юного герцога де Берри, ставшего третьим дофином в ряду преемников Людовика XV. При этом Людовик-Огюст не был самым любимым внуком короля. Позже принц де Линь описывал его как «исключительно уродливого и отвратительного человека». Его младший брат, герцог Прованский, обладал резким и вспыльчивым характером и регулярно ставил старшего брата на место. Несмотря на то что Людовик-Огюст интересовался географией и естественными науками, всю его жизнь омрачали интриги младших братьев. Герцог де ла Вогюйон, один из шести gentilshommes de la manche[176] герцога де Берри, называл своего воспитанника faible[177], а его братьев – franc[178] и faux[179].

Наследник французского престола рос одиноким. Осиротев, он остался на попечении отстраненного и холодного деда, который решительно отказывался готовить внука к политической роли и был готов разделить с ним лишь страсть к охоте. Кроме того, он был вынужден жить с двумя братьями, которые всячески портили ему жизнь. Удушающая атмосфера Версальского дворца и нежелание деда общаться с внуком привели к тому, что Людовик-Огюст вырос крайне застенчивым и социально неприспособленным человеком, которому настолько не хватало уверенности в себе, что во время охоты он предпочитал разговаривать с собаками, а не с гостями. Тем не менее образ неуклюжего и глупого человека, сформировавшийся после смерти Людовика XVI, не соответствовал настоящему образу Людовика-Огюста. Дофин всегда интересовался новыми научными открытиями, любил картографию, отлично разбирался в математике, химии и физике. Он свободно владел итальянским, испанским и английским языками. Карикатурный образ Людовика-Огюста, впоследствии ставшего Людовиком XVI, был сформирован его политическими противниками и слепо взят на вооружение историками XIX века.

Тринадцать габсбургских отпрысков

Союз между Австрией и Францией пережил Семилетнюю войну, но этот альянс так и не стал во Франции популярным. Французы продолжали считать габсбургскую эрцгерцогиню заклятым врагом, и никакие благонамеренные заявления из Версаля не могли на это повлиять. Тем не менее Иосиф II, сын и наследник габсбургской эрцгерцогини Марии Терезии, обвенчался с восемнадцатилетней Изабеллой Пармской в июле 1759 года. Ее мать, старшая дочь Людовика XV Мария Луиза Елизавета, скончалась вскоре после венчания дочери. Брак внучки Людовика XV и сына Марии Терезии стал первым, хоть и непрямым брачным союзом между Францией и Австрией.

Военный министр Франции герцог де Шуазель увидел в этом новом браке идеальную возможность для укрепления отношений и одновременного противодействия Англии на дипломатическом уровне. К этому же стремился и канцлер фон Кауниц, но в противовес Пруссии. Людовик XV тем временем вновь надел розовые очки, но при этом понимал, что его отношения с мадам Дюбарри, на которые с тревогой отреагировали как в Версале, так и во всех европейских королевских домах, нанесли очередной удар по его имиджу. Женитьба старшего внука должна была отвлечь нежелательное внимание. И вот уже Людовик XV одобрил предложение Шуазеля начать переговоры с австрийским канцлером фон Кауницем. Шуазель обратил внимание на младшую дочь австрийской эрцгерцогини Марии Терезии. Будущей невесте едва исполнилось двенадцать. Ее звали Мария Антония Йозефа Иоганна, в семье ей дали прозвище Тёнерль.

Положение Марии Терезии в те дни было прочным, но так было не всегда. Ее отец, император Карл VI Габсбург, скоропостижно скончался в октябре 1740 года, отравившись после охоты грибами, которые, как позже выяснилось, были ядовитыми. Его смерть сразу же поставила вопрос о престолонаследии, ведь единственный сын императора умер раньше него. Карл VI предпочитал проводить свой досуг в основном с любовницами и молодыми людьми, подарив династии лишь двух дочерей – Марию Терезию и Марию Анну. Император Карл VI был более осмотрительным и задолго до своей смерти составил Прагматическую санкцию, согласно которой в случае его смерти или преждевременной кончины одного или нескольких сыновей трон Габсбургов мог перейти к его старшей дочери. Этот документ стал для Карла VI своеобразным страховым полисом, предотвращавшим прерывание династии. Один из историков XIX века охарактеризовал Прагматическую санкцию следующим образом: «…это мачта корабля, за которую Карл VI цеплялся, как умирающий матрос, чтобы спасти свою династию от упадка». В любом случае это было смелое и мудрое решение, ведь теперь его старшая дочь, двадцатитрехлетняя эрцгерцогиня Мария Терезия, могла продолжить династию. Но было в этом и одно «но»: в Прагматической санкции было мелким шрифтом указано, что если Мария Терезия родит сына, то она должна будет отречься от престола.

Изредка отец разрешал Марии Терезии присутствовать на заседаниях Королевского совета, но этим все и ограничивалось. После смерти императора его дочь, которая к тому времени вышла замуж за Франца I Лотарингского, почти не имела политического опыта. У эрцгерцогини было очень мало времени, чтобы познакомиться с огромной империей Габсбургов, включавшей в себя не только Австрию, но и Венгрию, Богемию, Моравию, Трансильванию, Силезию, Тоскану, Милан и Южные (Австрийские) Нидерланды. К этому следует добавить, что и прусский монарх, и баварский курфюрст, и французский король отказывались признать ее императрицей. Мария Терезия была молода, но не наивна, и прекрасно понимала, что Прагматическая санкция не гарантирует женщине равные права с мужчиной в части управления страной. Указ ее отца грозил превратиться в пустую скорлупу. В частности, прусский посол Каспар Вильгельм фон Борке доложил королю Пруссии, что габсбургские министры вряд ли воспринимают эрцгерцогиню всерьез: «Новая королева [Мария Терезия] просидела на совещании [со своими министрами] четыре часа. После этого канцлер сказал, что “наша королева слишком красива для участия в совещании”».

Тогда Мария Терезия сама взяла инициативу в свои руки. Через месяц после смерти отца она официально заявила, что ее супруг Франц I Лотарингский будет «принимать участие в правлении и получит все права, не нарушая юридические принципы Прагматической санкции». Это означало установление в Вене совместного правления, или in consortium regni, которое, согласно загадочному выражению vitam et sanguinem[180], будет «вечно» управлять Габсбургской империей. В 1745 году, когда Франц I был избран императором, Мария Терезия отошла на второй план в качестве императрицы и сознательно поделилась властью, которая изначально предназначалась только ей. Это был расчетливый шаг, но сделан он был слишком поздно. Прусский принц Фридрих II воспользовался случаем, чтобы напасть на богатую габсбургскую провинцию Силезию, курфюрст Баварии заявил о своих претензиях на императорский трон, а французский король нарушил обещание признать Марию Терезию наследницей престола. Это фиаско положило начало долгой и кровопролитной Войне за австрийское наследство, которая, как мы уже видели, продлилась почти восемь лет и оставила Марию Терезию в более чем невыгодном положении в международной политике: «У меня [Марии Терезии] не было ни денег, ни кредитов, ни армии, у меня не было ни опыта, ни знаний». Однако Мария Терезия обладала огромной волей. Эрцгерцогиня стремилась круглосуточно быть в курсе мельчайших деталей, и ее рабочий день мог длиться до пятнадцати часов. Благодаря ее стойкости Франц I исчез в тени жены, а прусский король сделал сдержанный комплимент: «Мария Терезия – женщина, которая реализует планы, достойные мужчины». Несмотря на то что Франц I Лотарингский был избран императором и назначен соправителем, он не обладал военным и административным опытом и вел себя совершенно неуместно. Граф Каспар фон Подевильс недвусмысленно охарактеризовал Франца I как «беспечного толстяка, которого трудно воспринимать всерьез. Он ужасно ленив и не проявляет абсолютно никаких амбиций», а британский дипломат сэр Уильямс в своем отчете королю отметил, что Франц I «рожден быть герцогом Лотарингии, но ни в коем случае не императором». По сути, императорский статус Франца I был символическим, поскольку правление габсбургской империей окончательно перешло к Марии Терезии. Высвободившееся время император проводил в беготне за юбками, а в кулуарах ходили слухи, что женщине «лучше не оставаться наедине с императором слишком долго». Мария Терезия деликатно заметила, что «ни в коем случае не стоит выходить замуж за мужчину, которому не о чем беспокоиться». Горячий соправитель поддерживал тайную связь с Марией Вильгельминой фон Нейпперг, впоследствии княгиней фон Ауэршперг, вплоть до своей смерти в августе 1765 года. Она была на 30 лет моложе своего венценосного любовника и ровесницей его старшей дочери.

Тем временем Мария Терезия процветала и окружила себя опытными советниками, которым она могла доверять. Она любила танцы, прогулки и верховую езду. Эрцгерцогиня решительно порвала со строгим габсбургским придворным этикетом, но при этом ее правление, во время которого на законодательном уровне были запрещены слишком короткие юбки и слишком глубокие декольте, характеризовалось строгостью и консерватизмом. Граф Каспар фон Подевильс отмечал ее «величественную внешность, твердую походку, громкий и приятный голос. […] Невозможно отрицать, что Мария Терезия – очаровательная и приятная женщина».

Императрица оставила свой след и на габсбургских территориях – Венгрии и Богемии, которые многие австрийцы считали draussen im Reich, то есть не принадлежащими империи Габсбургов. Фактически венгры отказались признать Прагматическую санкцию Карла VI и желали признавать только короля. Мария Терезия быстро нашла выход из этой ситуации и в сентябре 1741 года короновалась в Пресбурге с мечом в руке именно как король Венгрии. Мария Терезия приняла титул короля, чтобы не быть загнанной в политический угол с титулом королевы. За это 50 знатных семей, владевших большей частью земель, были освобождены от уплаты налогов в габсбургскую казну. Спустя два года Мария Терезия была коронована в Праге как королева Богемии.

Все это время Мария Терезия неустанно трудилась над продолжением рода. Между всеми войнами и сражениями за 19 лет у нее родились 16 детей. Это был настоящий династический марафон. В связи с этим после того, как ее третий ребенок, дочь Мария Каролина, скончалась, едва дожив до года, советник Эммануэль де Силва-Тарука решил подбодрить эрцгерцогиню следующими словами: «Ваше Величество в добром здравии и может зачать еще не менее 10 или 12 раз». Даже после того, как десятые роды едва не закончились трагедией и Мария Терезия дала понять, что с нее достаточно, советники и, возможно, супруг продолжали настаивать на том, что она должна произвести как можно больше детей.

Ее 13 выживших детей были выставлены на шахматную доску международной политики, потому что миссия Габсбургов была ясна: каждый сын и каждая дочь должны укрепить существующие или будущие союзы дома Габсбургов посредством брака. Граф фон Подевильс докладывал королю Пруссии Фридриху II: «Мария Терезия недолюбливает Ваше Величество, но признает вашу власть. Правда, она не может забыть потерю Силезии и смерть своих солдат, погибших в войне против вас». Британское королевство также отошло на второй план. Неудивительно, что выбор пал на дом Бурбонов. Разумеется, без энтузиазма: фон Подевильс отмечал, что Мария Терезия «по-прежнему испытывала страшную ненависть к Франции, стране, с которой очень трудно поддерживать добрые отношения». Но Мария Терезия мечтала отомстить Пруссии, неумолимой сопернице, и опутала всю Европу родственными связями, словно щупальцами. Но не всем этим бракам суждено было состояться. Например, ее седьмой сын, Карл Иосиф, высокомерный, тщеславный и непокорный подросток, был обручен дважды: с Изабеллой Пармской, внучкой Людовика XV, и с Марией Луизой Бурбонской, дочерью короля Испании. Карл Иосиф умер от оспы в возрасте 16 лет еще до того, как был сделан окончательный выбор. После этого за Марию Луизу Бурбонскую был сосватан третий сын Леопольд, а на Изабелле Пармской женили его старшего брата Иосифа. Четырнадцатый ребенок, Фердинанд, которого из-за маленького роста прозвали un jolie miniature[181], намекая на его карликовость, был сосватан за принцессу Марию Беатрису д’Эсте Моденскую, наследницу французского герцога Орлеанского. Холостяком остался лишь самый младший сын, Максимилиан, но с материнской помощью он дослужился до звания Великого магистра Тевтонского ордена и архиепископа Кельна.

С восемью выжившими дочерьми дело обстояло сложнее. Старшая дочь, Мария Анна, родилась с деформированным позвоночником, из-за чего была прикована к постели. Найти ей подходящего партнера для брака было невозможно, и Мария Анна провела свою жизнь настоятельницей монастыря. Мария Елизавета, шестой ребенок, была очень неуравновешенной, за что мать называла ее «сумасшедшей». К тому же девушка так сильно пострадала от оспы, что ее лицо было навсегда обезображено. Что ж, она разделила судьбу старшей сестры, став настоятельницей монастыря. Марию Амалию, восьмого ребенка, удалось против ее воли в двадцатилетнем возрасте выдать за шестилетнего герцога Фердинанда Пармского. За время этого брака Мария Амалия завела несколько любовников, спровоцировав целую череду супружеских скандалов.

В случае одиннадцатого ребенка, Марии Йоганны, брачная стратегия Марии Терезии почти состоялась: в возрасте 12 лет она была обручена с Фердинандом IV, королем Неаполя и отпрыском испанской династии Бурбонов. Но Мария Йоганна умерла от оспы, не дожив до свадьбы. Ее роль досталась младшей сестре, Марии Йозефе, но и та умерла от оспы, не успев отправиться в Неаполь. Три удара! За короля Неаполя в итоге выдали Марию Каролину, тринадцатого ребенка. Брачная ночь превратилась для Марии Каролины в кошмар. Наутро она написала матери, что «если бы не Бог, я бы покончила с собой». Фердинанд IV в свою очередь жаловался, что во время брачной ночи новоиспеченная супруга «спала как убитая и потела как свинья».

Брак Марии Кристины, или Мими, как называла ее мать, оказался более удачным. Мими была безумно влюблена в Альберта Казимира Августа Игнаца Пия Франца Ксавьера Саксонского, герцога Тешенского, участника войны с Пруссией. Больше того, их любовь была взаимной. Брак, заключенный на самом деле по любви, стал исключением для XVIII века. Впрочем, это не помешало Мими питать тайную любовь к своей невестке Изабелле Пармской, первой супруге ее старшего брата, императора Иосифа II.

Для Марии Антонии Йозефы Иоганны Мария Терезия выбрала предложение герцога де Шуазеля о браке с французской Австрией. Самая младшая дочь Марии Терезии была сосватана за Людовика-Огюста, герцога де Берри и старшего внука Людовика XV. Во Франции она получила имя Марии-Антуанетты и стала самой знаменитой королевой в мировой истории.

Ради нее одной

Герцог де Шуазель рассчитывал на то, что брачный альянс с Габсбургами станет лучшей гарантией изоляции Франции на европейской арене. Брак между внуком Людовика XV и дочерью Марии Терезии увековечил разделение Европы на два силовых блока: Англия и Пруссия с одной стороны, Австрия и Франция – с другой. У Австрии оставалась возможность присоединиться к Франции и призвать на помощь испанских Бурбонов. 4 июня 1769 года в личном письме к Марии Терезии Людовик XV подтвердил согласие на брак между его пятнадцатилетним внуком и тринадцатилетней дочерью эрцгерцогини Габсбургской: «Этот новый союз еще больше укрепит связь между нашими двумя домами. Если Ваше Величество согласны, я предлагаю, чтобы брак состоялся в Вене вскоре после Пасхи [1770]». Мария Терезия, по всеобщему признанию, оставалась настороже, поскольку ее будущего зятя Людовика-Огюста дипломаты описывали как «упрямого и некрасивого». Австрийский посол Флоримон Клод де Мерси-Аржанто отправил эрцгерцогине послание, в котором говорилось, что «складывается впечатление, что природа отказала ему [герцогу де Берри] во всем». Императорский посланник Иоганн Георг Адам фон Штаремберг видел в дофине «некую форму идиотизма, которая проявлялась во всех его манерах». Но Мария Терезия понимала, что для возвращения Силезии ей потребуется военная поддержка, и потому дала благословение на брак.

Людовик XV и Мария Терезия не пожалели денег на организацию свадьбы, несмотря на сложность финансового положения обеих держав. Этот брак был визитной карточкой международного уровня, он должен был навсегда запомниться европейцам как «величайший брак века». Именно поэтому два монарха не желали уступать друг другу.

Ленивый и распутный супруг Марии Терезии Франц I скоропостижно скончался от сердечного приступа в 1765 году. Овдовевшая императрица не появлялась на публике восемь месяцев, носила только черное и даже добавила черную рамку на свои бланки. Мария Терезия была безутешна, потому что очень любила мужа, невзирая на его распутство, и тщательно подсчитала, что они были счастливы вместе ровно 385 744 часа. Отныне Марии Терезии оставалось только заботиться о детях, и она воспитывала их в строгости. Императрица не терпела возражений: ее сыновья должны были в первую очередь представлять политические интересы империи Габсбургов, в то время как дочери были «рождены для послушания и обязаны с этим смириться». Мария Терезия тщательно следила за тем, чтобы ее дети получили хорошее образование, но успехи младшей дочери оставляли желать лучшего.

В десятилетнем возрасте Мария-Антуанетта едва умела читать и писать. Вполне возможно, что ее гувернантка, баронесса де Брандейс, всерьез занималась образованием своей воспитанницы, но Мария-Антуанетта и в тринадцать лет оставалась избалованным ребенком, который писал каракулями, с трудом говорил и читал по-французски и по-итальянски, а домашние задания перекладывал на гувернантку. Помимо большого лба и типичной для Габсбургов нижней губы, у будущей невесты были плохие зубы, а корсет ей приходилось носить из-за небольшого искривления позвоночника[182]. Мария Терезия понимала, что младшей дочери срочно необходима интенсивная подготовка к путешествию, ведь лишь с «природным обаянием и лучезарной улыбкой» у будущей французской королевы не было шансов выжить в политическом котле Версаля. Мария Терезия спешно созвала в Вену необходимых учителей и репетиторов. Но реального прогресса добиться не удалось. По словам преподавателя французского языка Матье-Жака Вермона, успехи его ученицы были в основном поверхностными: «Из-за ее лени и легкомыслия мне очень трудно научить ее чему-либо. Она внимательно слушает, что я говорю, и весьма сообразительна, но мне никак не заставить ее погрузиться в предмет, к которому тем не менее, как я чувствую, у нее есть способности».

Мария-Антуанетта легко отвлекалась, поэтому в одном из последующих писем к Марии Терезии Вермон посетовал, что запланированное для ее дочери уединение грозило вылиться в настоящие мучения: «Ваше Величество, вероятно, понимает, что она не будет размышлять очень долго; я действительно опасаюсь, что мои духовные лекции не принесут ей пользы». По словам Вермона, у принцессы была «une tête à vent»[183], но она умела компенсировать недостаток ума обаянием, как никто другой. Ее мать хорошо это понимала и привезла из Парижа лучшего парикмахера, дантиста и балетмейстера, чтобы те поработали над внешностью девушки. В итоге она превратилась из «слишком толстой для своего возраста» девушки в стройную, готовую покорять сердца как в Версале, так и во всей Франции. Австрийский писатель и биограф Стефан Цвейг называл Марию-Антуанетту «посредственной», а английский историк Эрик Хобсбаум – «a chickenbrained and irresponsible woman»[184], но усилия, которые Мария Терезия приложила к своей дочери, навсегда утвердили миф о Марии-Антуанетте как о «сказочной принцессе». За эту сказку тоже пришлось платить: Мария-Антуанетта прибыла с приданым 400 тысяч флоринов, половину которого составляли драгоценности. В качестве ответного дара она получила от французской короны драгоценности на сумму 100 тысяч экю, а также ежегодную ренту в размере 20 тысяч золотых экю, которая выплачивалась бы ей, если бы ее будущий супруг Людовик-Огюст умер раньше нее.

Официальное бракосочетание французского принца и габсбургской принцессы, назначенное на май 1770 года, было сопряжено с политическими трудностями: поскольку Франция и Австрия состояли в союзе, протокол предписывал каждой державе организовать собственную церемонию. Сначала по доверенности заключался «перчаточный брак» – символический, в котором в отсутствие жениха брачный контракт подписывает его доверенное лицо. Эта церемония состоялась в Вене 19 апреля 1770 года. Марию-Антуанетту подвела к алтарю августинской церкви ее мать, после чего ее старший брат Фердинанд отдал честь отсутствующему французскому дофину. По завершении церемонии она уехала во Францию, и это было поистине триумфальное шествие.

Утром 21 апреля 1770 года огромная процессия карет и лошадей отправилась из Вены в Париж. Не менее 132 лакеев, фрейлин, слуг, телохранителей и пажей сопровождали Марию-Антуанетту к месту назначения в 57 каретах, запряженных 376 лошадьми, которых меняли каждые четыре часа. Путешествие заняло почти месяц, и везде, где останавливалась внушительная свита принцессы, ее встречали восторженные толпы. Будущая королева Франции сразу же покорила сердца, когда, прибыв в Страсбург, заявила, что «с этого дня желает слышать только французский язык».

Мадам Аделаида, старшая дочь Людовика XV, перед отъездом в Страсбург сказала, что, если бы это зависело от нее, «она бы никого не послала встречать эту австрийку», но при первой же встрече с Марией-Антуанеттой оказалась немедленно покорена. Марии Терезии удалось осуществить свой план. Операция «Обаяние» прошла успешно. Но по мере приближения к Парижу нервозность усиливалась. Любимой дочери, согласно строгим указаниям матери, не разрешалось находиться в пути более восьми часов в день, при этом необходимо было внимательно следить за тем, чтобы окна и двери не были открыты слишком долго, чтобы невеста не простудилась. Мария Терезия не учла, что во время путешествия Мария-Антуанетта будет вести себя как настоящий подросток.

Так, императорский посланник фон Штаремберг, который участвовал в брачных переговорах и сопровождал принцессу в Париж, писал, что Мария-Антуанетта все время «корчила гримасы, кусала губы, держала пальцы и платок у носа, постоянно почесывалась, опиралась на подлокотники своего кресла, короче говоря, вела себя не так, как мне бы этого хотелось». У посланника были все основания для беспокойства, ведь «сказочный брак века» должен был вознести Марию-Антуанетту на самые вершины международной политики, и от нее многого ожидали. Мария Терезия была заинтересована в том, чтобы ее дочь вела себя на политической шахматной доске Версаля как зрелый игрок. Поэтому из-за безрассудного поведения Марии-Антуанетты она отправила в Версаль своего самого старого и преданного дипломата, графа Мерси-Аржанто, чтобы тот присматривал за ее дочерью вместе с преподавателем французского языка Вермоном.

Мерси-Аржанто был родом из независимого Льежского княжества и сделал карьеру в качестве австрийского посла в Турине и Санкт-Петербурге. Он был достаточно опытным человеком и хотел как можно скорее развеять сомнения Марии Терезии относительно дочери: «Меня пугает юный возраст моей дочери, ее подверженность влиянию и нежелание подчиняться [правилам]. Я прошу вас присматривать за ней, и я полностью уверена, что с вами она не попадет в плохие руки». Мария Терезия могла спать спокойно. Мерси-Аржанто создал в Версальском дворце настоящую сеть агентов, которые ежедневно докладывали ему о делах Марии-Антуанетты:

Я заручился услугами трех человек, которые служат у эрцгерцогини [Марии-Антуанетты]: одна из ее фрейлин и два охранника тщательно докладывают мне о том, что происходит за дверями. Господин Вермон ежедневно докладывает о своих разговорах с эрцгерцогиней. Маркиза де Дюрфор в мельчайших подробностях сообщает мне, о чем говорят Mesdames[185] [дочери Людовика XV], и в моем распоряжении еще больше людей, которые сообщают мне, что король говорит дофине, когда они вместе.

Дипломат и педагог работали в паре и в последующие годы скрупулезно и тайно, через курьерскую службу, проезжающую через Брюссель, информировали эрцгерцогиню tibi soli[186] о том, что происходит в кулуарах и покоях Версальского дворца. Мерси-Аржанто каждую неделю присылал из Версаля доклады толщиной с большой палец руки, в которых в мельчайших подробностях описывалось, как живет Мария-Антуанетта: когда она встает, как одевается, что ест и как себя ведет. Вермон и Мерси-Аржанто не отходили от Марии-Антуанетты ни на шаг и оставались у нее на службе вплоть до 14 июля 1789 года.

Как и другим своим дочерям, в день отъезда Мария Терезия вручила Марии-Антуанетте письменные инструкции, которые та должна была не только выучить наизусть, но и «ежемесячно перечитывать». Они были очень подробными. От Марии-Антуанетты ожидалось, что она будет жить как образец добродетели, слушаясь супруга и ведя себя набожно, держась подальше от всех политических связей и делая все возможное, чтобы французский король был к ней благосклонен: «Проснувшись, немедленно преклоните колени и помолитесь [… прежде чем вы займетесь чем-либо или с кем-либо поговорите. […] Вы также будете должны каждый раз сообщать мне, какую главу [Библии] читаете. […] Все внимание будет приковано к вам, поэтому избегайте скандала. […] Не читайте никаких книг без предварительного разрешения вашего духовника: это особенно необходимо в такой стране, как Франция, потому что там постоянно появляются книги, которые… под знаменем так называемой учености и эрудиции наносят ущерб религии и нравственности. […] Никогда не забывайте день рождения вашего благословенного отца и мой. Не проявляйте любопытства, что, безусловно, волнует меня так же, как должно волновать вас. Не общайтесь с простолюдинами. Будьте приятны и отвечайте на все вопросы учтиво и с достоинством; вы сможете, если пожелаете. […] Не бойтесь спрашивать совета у кого бы то ни было и, прежде всего, будьте сдержанны. […] Вы можете отправлять мне письма по почте, но только по вопросам, которые все могут знать. Я не думаю, что вам следует писать письма своим братьям и сестрам, за исключением императора [Иосифа II]. […] Рвите мои письма после прочтения, чтобы я знала, что могу писать вам более откровенно, а я буду поступать с вашими письмами таким же образом».

Брак века

Мария-Антуанетта не только должна была быть доставлена к воротам Версальского дворца как образец добродетели Габсбургов, но и пройти символическое «очищение» еще до вступления на французскую землю в рамках ритуала бракосочетания. Между Страсбургом и Келем, на восточной границе с Францией, на одном из островов на Рейне невесту провели в наспех возведенный, но роскошный деревянный павильон. В «австрийском салоне» фрейлины Марии-Антуанетты помогли ей надеть золотое парчовое платье. Затем юная принцесса должна была пересечь воображаемую границу и попасть во «французский салон», где ее ожидала делегация, прибывшая, чтобы сопровождать ее далее в Версаль.

Жених и невеста впервые встретились 13 мая 1770 года. Сценарий этого дня был прописан до мельчайших деталей. Французский королевский эскорт прибыл из Версаля в Компьень и на опушке леса ожидал прибытия Марии-Антуанетты со свитой, о котором вскоре сообщили громкие звуки горнов. Следуя регламенту, Мария-Антуанетта преклонила колени перед Людовиком XV, поцеловала ему руку и назвала отцом.

Затем герцог де Берри скромно поцеловал ее в щеку. Людовик-старший признался, что его внук «чрезвычайно застенчив и еще не научился преодолевать свою сдержанность» и что он «не такой мужчина, как другие». Этот поцелуй остался практически единственной лаской, доставшейся Марии-Антуанетте от супруга в течение последующих семи лет. Фактически «брак века» оказался союзом двоих не от мира сего.

В Страсбурге Мария-Антуанетта познакомилась с мадам Аделаидой, а в Компьенских лесах она впервые встретилась с остальными членами королевской семьи. Это были Les filles de France[187], тетки дофина, и два его младших кузена, граф Прованский и граф д’Артуа. Свою официальную любовницу мадам Дюбарри король оставил дома. Она встретилась с Марией-Антуанеттой лишь во время переклички на официальном ужине, который состоялся два дня спустя в усадьбе Ля-Мюэтт на окраине Булонского леса. Согласно легенде, фрейлина мадам де Ноай, которая должна была ознакомить Марию-Антуанетту с французским придворным протоколом, незадолго до обеда сообщила принцессе, какую роль играла сидевшая рядом с королем дама в драгоценностях: «Она развлекает короля». Согласно той же самой легенде, Мария-Антуанетта ответила: «В таком случае я хочу стать ее соперницей!»

Все силы были брошены на приготовление блюд для свадебного торжества, которое продлилось неделю. В Версальском дворце имелся оперный театр, который по такому случаю превратили в огромный обеденный зал. Королевская семья сидела в центре зала за столом в форме подковы. Ее окружали 500 гостей, которые из лож наблюдали за тем, как гостям молодоженов подают ужин в золотом сервизе. Три дня спустя в этом же театре был устроен бал, где полторы тысячи гостей столпились под тремя тысячами зажженных свечей, чтобы хоть мельком увидеть новоиспеченную королевскую чету.

Церемония и торжества обошлись в девять миллионов ливров – рекордная сумма для того времени. Французы ликовали и веселились, но грандиозные народные гулянья в Париже, где более 400 тысяч восторженных горожан собрались посмотреть на фейерверк, обернулись трагедией. В толпу попала горящая ракета, и в панике 132 зрителя были затоптаны насмерть.

Франция была рада этому браку. Французы действительно устали от своего короля Людовика XV. Le Bien Aimé[188] превратился в беззубого льва, который втянул страну в безнадежные войны и низвел Францию до позора и неудач. Поражение в войне с Пруссией и Англией помнили все. Тем временем в кулуарах Версаля тоже было неспокойно. Например, герцог де Шуазель, бывший фаворит мадам Помпадур, оказался на краю пропасти. Герцог вступил в конфликт с кланом мадам Дюбарри, желавшим, чтобы он покинул Версаль. Новая maîtresse titrée[189] не забыла, как герцог не пускал ее в Версаль. Шуазель, блестящий оратор, гордившийся тем, что «работает всего несколько часов в день», был тщеславен и, больше того, убежден в том, что он умнее короля. Однажды Шуазель даже осмелился сказать дофину Людовику Фердинанду, отцу герцога де Берри, который в то время еще был наследником престола: «Я [герцог де Шуазель] имею несчастье быть вашим подданным, но я никогда не стану вашим слугой». Королевскую семью не слишком устраивало высокомерие Шуазеля. Невыносимым поведением герцог загнал себя в угол, и его политическим противникам оставалось только подождать.

Когда Шуазель по собственной инициативе пообещал испанским Бурбонам, которым угрожали англичане, поддержку Франции, он переборщил. Король стремился любой ценой избежать втягивания в новую войну. Личное письмо испанскому королю сразу же показало положение Людовика XV: «Ваше Величество [король Испании], возможно, не осознает, насколько в нашем королевстве распространился дух независимости и фанатизма. До сих пор я руководствовался благоразумием и терпением.

Но теперь я доведен до крайности, и мои парламенты осмеливаются ставить под сомнение нашу суверенную власть, данную нам Богом; я намерен сначала добиться полного подчинения».

После этого герцог де Шуазель был сослан в принадлежащий ему замок Шантелу с запретом возвращаться.

4

Король умер

Сопротивление парламентов. – Захваченное место. – Смерть Людовика XV. – Любовница против дофины. – Бесполезная мебель и развратники. – Высокие парики и белые лица

При Людовике XV Версаль стал политическим центром Франции, и король хотел, чтобы так и оставалось. Практически вся власть была сосредоточена в его руках, настоящего правительства с министрами не существовало. Le Conseil, Королевский совет, возглавляемый королем, состоял из канцлера и четырех государственных секретарей, занимавших посты военного министра, министра флота и колоний, министра иностранных дел и министра «королевских дел», который, в частности, занимался церковными вопросами. Contrôleur-général[190] финансов управлял государственным бюджетом в тесном контакте с монархом. Его функции были наиболее близки к функциям премьер-министра.

С годами местное самоуправление французских провинций превратилось в жестко централизованную администрацию. Лишь 13 парламентов, представлявших собой суверенные суды в Париже и столицах провинций, имели право «протеста», позволявшее судьям в парламентах заявлять протест до принятия и регистрации новых королевских законов. Со своей стороны король имел право аннулировать протест на основании lit de justice[191], в результате чего принятие закона становилось обязательным. Lit de justice буквально переводится как «кровать правосудия», поскольку изначально это был балдахин, под которым короли, сидя на подушках, проводили торжественные заседания в предыдущие века. Позже этот термин стал обозначать трон короля, председательствующего на заседаниях парламентов, когда он желал продемонстрировать свою власть, например, утверждением нового налога.

Людовик XV поддерживал монархический абсолютизм, установленный его прадедом Людовиком XIV. Во время своего правления король-солнце сумел свести к минимуму роль парламентов и лишить их права заявлять официальный протест, но его смерть положила этому конец. В 1715 году герцог Орлеанский при поддержке парламента получил регентство над Людовиком XV, но за это ему пришлось вернуть парламентам их полномочия, открыв, таким образом, для своего подопечного ящик Пандоры. Но члены парламента не собирались позволять королю снова отнять их fromage[192].

Во время Семилетней войны и после нее парламентский протест продолжал расти. Как мы уже видели, этот протест был направлен в первую очередь против новых налогов, которые судьи считали «посягательством на свободы». Судьи парламентов и члены Cour des Aides[193], апелляционного суда, который принимал решения по налоговым вопросам и почти во всех случаях относился к одному из тринадцати парламентов, с 1750 года постоянно выступали против принятия новых и повышения существующих налогов. Это не осталось незамеченным.

Парламенты сохранили право протеста, но стремились избегать прямой критики монархии и не ставить под сомнение «доброту и всемогущество короля». Иными словами, они возражали не против монархии, а против способа установления налогов. Основная цель протестов заключалась в обсуждении omniscience[194] короля.

По мнению парламентских судей, король мог оказаться в неведении случайно или по злонамеренности министров. Короли действительно сталкивались с риском «незнания или недостаточного знания». Поэтому протесты использовались не для личного порицания монарха, а как благоразумный совет, указывающий на то, что монарх «что-то неправильно понял или неверно истолковал». Как пишет в трактате «О духе законов» Монтескье, который сам был одним из таких судей, «мы должны осторожно исправлять возможные ошибки или заблуждения короля».

Председатель Высшего податного суда Ламуаньон Мальзерб вместе с парламентами критиковал неравенство налогообложения. Он считал, что налоги должны взимать Генеральные штаты – орган, представляющий три различных сословия – «церковь, меч и мантию», то есть высшее духовенство, дворянство и буржуазию, где мантия символизирует облачение судей и адвокатов.

Последнее заседание Генеральных штатов состоялось в октябре 1614 года. В то время Французское королевство выходило из многолетней гражданской и религиозной войны, в ходе которой и король Генрих III, и его сын Генрих IV погибли от рук религиозных фанатиков. Указ совсем юного Людовика XIII о трехдневном посте ради «помощи небес» не смог вывести французскую монархию из упадка, в связи с чем и были созваны Генеральные штаты, в которых новый король опирался на поддержку третьего сословия для укрепления монархии. Представители третьего сословия были заинтересованы в этом и требовали взамен расширения политической власти. Это их требование было заблокировано представителями духовенства и дворянства, но Людовик XIII сказал решающее слово, и монархия была спасена, а роль короля возвысилась до полубожественной. Теперь Высший податной суд и парламенты постепенно брали на себя роль Генеральных штатов, все чаще выступая с критикой политики Людовика XV. Например, по мнению председателя Мальзерба, налоги должны были вводиться только с предварительного одобрения парламентами или Высшим податным судом. Мальзерб основывал свою критику на тезисах Монтескье и беспокоился не только о том, чтобы король не принуждал парламенты к введению или увеличению налогов, но и о том, чтобы парламентские судьи имели налоговые льготы, равные дворянским. По мнению Мальзерба, монарху не следовало ради прихоти ограничивать свободы своего народа или устанавливать налоговое бремя более необходимого государству. Последний вопрос, впрочем, представлял особую сложность, поскольку доходы и расходы короля были окутаны туманом. Никто во Франции, кроме короля и его contrôleur-général[195] финансов, не знал истинного финансового положения королевства. Более того, у Людовика XV не было ни малейшего желания раскрывать сведения о своих счетах, спрятанных в лабиринте отдельных региональных законов, пошлин и налогов.

По мнению короля, власть могла осуществляться только от его имени:

Законодательная власть принадлежит только мне… ибо я являюсь ее верховным хранителем. Мой народ и я суть едины, и права и интересы нации, которую иные стремятся отделить от короля, неразрывно связаны со мной и должны быть сосредоточены только в моих руках.

Иными словами, Людовик XV был напрямую связан с Создателем, и эту связь не мог разорвать ни один человек, ведь «корона дается лишь Богом». Божественная природа монархии отражалась и в церемонии коронации: архиепископ совершал миропомазание государя миром из священной ампулы. Этот ритуал повторялся на следующий день, когда монарх прикасался к двум тысячам больных, страдающих опухолями желез, произнося: «Через прикосновение короля да исцелит вас Бог». В XVIII веке эта фраза сократилась до «Бог исцелит вас», но сам чудотворный ритуал сохранялся до коронации Людовика XVI в 1775 году.

Людовик XVI настаивал, что он «наместник Бога на земле», который действует лишь в интересах своих подданных и не признает никакой власти, кроме Божьей. Но Высший податной суд и парламенты считали себя реальными политическими представителями королевства. При этом Мальзерб был убежден, что он является «представителем нации и защитником народа», хотя на самом деле он отстаивал интересы лишь аристократии и совершенно не думал о низших слоях населения, которые ничем не владели и в политике были полностью лишены права слова.

Мальзерба поддерживали парламент, просвещенные философы и общественное мнение, которое все громче раздавалось из 380 парижских кофеен. В отличие от просвещенческих философских трактатов, которые почти не выходили за пределы литературных салонов, письма парламентских судей с критикой таких конкретных вопросов, как налоговое бремя и бедность, широко публиковались и распространялись. Эти темы продолжали усиливать недовольство среднего класса. Народ устал от Людовика XV.

Презренные откупщики

В XVIII веке во Франции, как и в американских колониях, народ промышлял контрабандой, чтобы не платить налоги. Помимо la taille[196] на землю, население должно было платить la gabelle – косвенный соляной налог. Это обеспечивало королю годовой доход в размере 54 миллионов ливров. Поскольку солонина была единственным способом сохранить мясо, население было недовольно соляным налогом. Жесткая экономическая и монополистическая политика короля-солнце Людовика XIV строго регламентировала импорт и переработку табака. Он также ввел запрет на импорт дешевого индийского хлопка. Обе эти меры привели к формированию во Франции «черной экономики». Французское правительство считало табак предметом роскоши, поэтому простому человеку приходилось выкладывать за курево вдвое больше. В итоге через побережье Лангедока и порты Бретани и Нормандии во Францию нелегально ввозилось довольно много табака и хлопка, а десятки тысяч мужчин, женщин и детей незаметно доставляли этот faux tabac[197] по всей стране.

Контрабандисты, которых возглавлял, в частности, легендарный Луи Мандрен, вели открытую борьбу с назначенными королем fermiers généraux[198], чьей задачей были одновременно сбор налогов и поиск контрабанды. Генеральный откуп был введен Людовиком XIV в XVII веке для оплаты расходов на дорогостоящие войны. С тех пор откупщики стали краеугольным финансовым камнем абсолютной монархии. Около 40 контролеров и 30 тысяч откупщиков ежегодно обеспечивали половину поступлений в королевскую казну, обогащаясь за счет высокой комиссии. Например, после смерти королевского откупщика Жан-Пьера Франсуа Берже осталось более восьми миллионов ливров, а его коллега Филипп Кюизи завещал наследникам на безбедную жизнь пять миллионов. Для сравнения можно сказать, что в то время парижский каменщик с трудом зарабатывал 400 ливров в год. Самым богатым откупщиком, несомненно, был Александр-Жан-Жозеф ле Риш де ла Поплинье по прозвищу Султан. Он владел театром и концертным залом, в которых устраивались концерты, балы, спектакли и ужины для парижского и версальского высшего света. Сборщиков податей ненавидели все. Например, писатель Фужере де Монброн в социальной сатире «Несносная Марго» (Margot la ravadeuse) вложил в уста главной героини, дорогой куртизанки Марго, такие слова о королевском откупщике: «Он был крупным мужчиной, привлекательным и с хорошей фигурой, но в остальном он был невыносимым чудовищем, как и большинство представителей его ремесла. Он считал себя выше всех и вся. Он презирал всех, кроме себя. Он считал себя гением во всем, говорил обо всем самоуверенным тоном, постоянно противоречил сам себе, и горе тому, кто ему возражал. Он хотел, чтобы все слушали его, не желая слушать никого сам. Иными словами, палач наступал на горло простолюдину, уверенный, что ему за это аплодируют».

Банды разбойников без долгих раздумий нападали на богатых сборщиков податей – «вампиров, которые душат людей и пьют их кровь», те мстили. Так, разбойника и контрабандиста Луи Мандрена в 1755 году сожгли на костре после того, как его выдал священник. Аналогичная судьба постигла французского Робин Гуда по имени Гаспар де Бесс, молодого главаря банды из Прованса, который под девизом «Пугайте, но никогда не убивайте» грабил богатых путешественников и сборщиков податей, а затем раздавал добычу беднякам. Контрабанда и уклонение от уплаты податей строго карались. Пойманным грозил штраф в размере ста ливров либо 11 месяцев работ, тюремное заключение без суда, клеймение и отправка на каторгу либо виселица. Между 1685 и 1791 годами из 100 тысяч каторжников половину составляли контрабандисты. Мальзерб, которому однажды довелось защищать торговца, ошибочно обвиненного в контрабанде табака, назвал такое наказание «отвратительным для человеческой природы».

Восстания, охватившие Францию во второй половине XVII и на протяжении всего XVIII века вплоть до Французской революции, были связаны не только с голодом и религиозными конфликтами, но и с непомерно высокими поборами и чрезмерно жестким преследованием контрабандистов. Накануне 14 июля 1789 года, ставшего сигналом к началу Французской революции, народ сначала направил свой гнев на парижские пункты сбора податей, а затем уже пошел на штурм Бастилии.

Политическое сопротивление парламентов

Непрекращающиеся протесты парламентов начали раздражать Людовика XV. В конце концов, Lex est Rex[199], и только король может издавать законы, в том числе утверждать налоги. Через тайных агентов в Америке Людовик XV знал, что американские колонисты недовольны английским королем Георгом III по тем же причинам. Пока американцы критиковали английский парламент, Мальзерб в Высшем податном суде настаивал на введении единых и пропорциональных налогов, которые можно было бы легко собирать. Эти же требования прозвучали в Национальном собрании летом 1789 года, накануне Французской революции, и они же были позже включены в Декларацию прав человека.

Критика со стороны парламентов и Высшего податного суда раздражала короля, словно зубная боль. Тем временем парламенты объявили себя хранителями королевства и потребовали сделать их право протеста правом вето. Одного «доброго отношения» монарха в ответ на «любовь подданных к королю» было уже недостаточно; по мнению парламентов, король обязан был предоставить своим подданным права. Король, являясь «наместником Божьим на земле», считал протесты мерой выражения одобрения, предназначенной прежде всего для признания его могущества и вселенской мудрости. Людовик XV с удовольствием выслушивал подданных, но после этого требовал от них полного подчинения. Повиновение монарху, который, словно pater familias[200], управляет королевством как семейным делом, не может прекратиться, потому что «король никогда не умирает» – его власть сразу же переходит к преемнику, о чем вслух объявляют: «Король умер, да здравствует король!»

Людовик XV не церемонился с сопротивлением парламентов. В конце января 1771 года с помощью канцлера Мопу король одним росчерком пера распустил все 13 и отправил по домам несогласных с ним судей. Новым же судьям король предоставил куда более ограниченные полномочия. Король добился своего: теперь он мог самостоятельно назначать судей, а их места в парламенте больше не передавались по наследству, что позволило сохранить профессиональный уровень и разрушить всемогущество «парламентских семей». Верховный податной суд изменения пока не затронули, но когда Мальзерб прибыл в Версаль, чтобы вручить Людовику XV очередное обращение, он был отослан прочь, как непослушный школяр: «Я не буду принимать протесты… которые касаются только вопросов, не имеющих ко мне отношения». Вскоре после этого король упразднил и Верховный податной суд. При поддержке министров Терре и Мопу он уничтожил устаревшую структуру «старых» парламентов, однако эти реформы не встретили одобрения. Сопротивление исходило в основном от дворянства, решившего, что его лишают привилегий, а также от низших слоев среднего класса, которые считали Людовика XV деспотом.

Четыре года спустя, уже после смерти Людовика XV, Людовик XVI восстановил «старые» парламенты. Мопу тщетно пытался убедить его не отменять парламентские реформы: «Король сам решает, хочет ли он в результате потерять корону». Несмотря ни на что, взаимная любовь между парламентами и новым королем была недолгой.

После смерти Людовика XV ропот дворянства и высшей буржуазии стал усиливаться. Сочетание политического недовольства высшей буржуазии, подражающей дворянству, разваливающейся и устаревшей социальной структуры, растущей теневой экономики, череды неурожаев, которая исчерпала экономические излишки, и накопившегося отвращения к королеве Марии-Антуанетте привело к высшей точке революционного накала в 1789 году. Дофин взошел на трон, у которого медленно подпиливали ножки.

Мадам Дюбарри против Марии-Антуанетты

Тем временем в королевской семье случилось пополнение. 14 мая 1771 года граф Прованский, младший брат дофина, женился на Марии-Жозефине Савойской, принцессе Сардинской и Пьемонтской, на два года старше его. Портрет Марии-Жозефины, который был заблаговременно вручен королевской семье в Версале, заставил придворных поперхнуться. Посол Сардинии не жалел сил, расхваливая принцессу и ее «очень красивые глаза, благородную внешность и чудесную талию», но Людовик XV нашел ее просто «очень некрасивой». Один из свидетелей вспоминал, что у принцессы «было лошадиное лицо, похожие на усы брови, печальный взгляд, отсутствие стиля и неестественная улыбка». Марии-Антуанетте не нужна была в Версале еще одна соперница, помимо мадам Дюбарри, но именно в это время она получила от матери утешительное письмо: «Вам не придется беспокоиться и не придется ревновать. Вам лучше пожалеть ее». После первой же встречи Мария-Антуанетта торжествующе сообщила новой родственнице, что «Monsieur le dauphin[201] нашел ее некрасивой и критиковал ее усы».

Несмотря на язвительную критику, граф Прованский, который сам не отличался красотой и был настолько грузным, что едва мог взобраться на лошадь, дал всем понять, что они очень счастливы вместе. После брачной ночи он с триумфом заявил, что «был на вершине блаженства четыре раза подряд за одну ночь». Это заявление он сделал прежде всего в насмешку над браком старшего брата, который так и не был консумирован по прошествии года, что вызвало шквал сплетен при дворе. Два года спустя граф д’Артуа, младший внук Людовика XV, вступил в брак с Марией-Терезой Савойской, сестрой Марии-Жозефины. Его супругу тоже все раскритиковали. Австрийский посол Мерси-Аржанто описывал новобрачную как «очень маленькую, с худым лицом, длинным и уродливым острым носом, косящими глазами и большим ртом; она почти все время молчит [потому что не знает французского] и из рук вон плохо танцует».

В Версальском дворце не было недостатка ни в интригах, ни в сведении счетов. Его обитатели постоянно лавировали между интригами различных партий, которые называли в честь своих лидеров эгийонистами, шуазелистами или барристами, и ежедневно боролись за благосклонность короля, чтобы получить возможность влиять на государственные дела. Но главная битва разворачивалась между двумя женщинами – мадам Дюбарри и Марией-Антуанеттой, которые изо всех сил стремились выбить друг у друга почву из-под ног.

Мария-Антуанетта разочаровалась в своем браке.

Дофин оказался неловким, застенчивым и молчаливым человеком. Им не о чем было говорить друг с другом, а беременность спустя год после вступления в брак так и не наступила. Обеспокоенный имперский посланник фон Штаремберг писал Марии Терезии, что никто не понимает, «почему принц, который совсем недавно женился, ведет себя столь невероятно [странно] по отношению к принцессе, у которой очень приятная фигура и которую все считают очень приятной». Посланник твердил, что «дофин не умеет ни сидеть, ни стоять, ни ходить, что хуже всего. Я видел, как он на маскараде танцевал менуэт в поистине позорной манере, ни разу не сумев удержать ритм. Он никогда ни с кем не разговаривает, а если задает кому-то вопрос, то уходит, не дожидаясь ответа». По словам фон Штаремберга, своей жене дофин предпочитал охоту. Мадам Кампан, фрейлина Марии-Антуанетты, отмечала со стороны герцога де Берри «тревожное безразличие и дистанцию, которая часто переходит в грубость по отношению к принцессе. […] Он послушно ложится в постель дофины и часто засыпает рядом с ней, не обменявшись ни единым словом». Эрцгерцогиня призывала дочь проявлять инициативу в спальне: «Redoublez vos caresses!», что в вольном переводе означает «Ласкайте его вдвое сильнее!», на что Мария-Антуанетта ответила матери: «Что вы мне посоветуете делать с этим бревном?»

В течение дня Мария-Антуанетта была вынуждена следовать строгому этикету, почти не оставлявшему времени и места для интимных отношений, ведь «при дворе короля все всё знают». Принцесса молилась, читала, обедала и гуляла. Она начала шить жилет для своего супруга. Об этом шитье она вздыхала, что «ничего не продвигается, но я надеюсь, что с Божьей помощью он будет закончен через несколько лет». Иными словами, принцессе было невероятно скучно. В удушливой повседневной жизни Версаля каждый ее шаг и слово взвешивались и оценивались, а ее приезд вновь запустил мельницу слухов о положении мадам Дюбарри при дворе. Все задавались вопросом, сумеет ли фаворитка короля сохранить свой статус в борьбе с очаровательной, немного озорной и гораздо более молодой австрийской принцессой. Жизнь в Версале, по словам писателя и хрониста Николя Шамфора, представляла собой «волчью стаю», живущую по закону джунглей. Мерси-Аржанто, посол и опекун принцессы, изо всех сил стремившийся не допустить соперничества между Марией-Антуанеттой и мадам Дюбарри, в письме к Марии Терезии косвенно описывал скрытое напряжение, нависшее над дворцом, словно грозовая туча: «Французский трон опозорен как непорядочностью и отсутствием доверия к фаворитке [мадам Дюбарри], так и бесчестием ее сторонников. […] Версаль стал лучшим местом для безверия, ненависти и мести; все решают интриги и личные прихоти, и кажется, что люди отказались от честности в любом ее виде. Я без колебаний изложил свои взгляды дофине [Марии-Антуанетте] и несколько раз повторил ей, что молчание – единственный способ избежать неприятностей в эти трудные времена».

В то время как риск открытой конфронтации между Марией-Антуанеттой и мадам Дюбарри рос с каждым днем, придворные ликовали при мысли, что в Версале вот-вот разразится новый скандал. И он разразился менее чем через четыре месяца после бракосочетания наследника. Местом неизбежной драмы стало королевское владение Шуази, где летом 1770 года был поставлен спектакль для придворных.

Толчком к этой драме, прокатившейся по Версалю подобно ударной волне, стало всего лишь… занятое место. Когда мадам Дюбарри с подругами пробиралась в первый ряд, спектакль уже начался. Места оказались заняты фрейлинами Марии-Антуанетты, причем сама она отсутствовала. Фрейлины не были намерены уступать свои места мадам Дюбарри и ее наперсницам. Дело дошло до жаркой перепалки, и вскоре взаимные упреки достигли апогея. В конце концов мадам Дюбарри сдалась и, рыдая, покинула спектакль, заявив, что герцогиня де Грамон, одна из фрейлин Марии-Антуанетты, «нанесла ей глубокое оскорбление». Занятое кресло превратилось в повод для скандала.

Узнав о публичном унижении своей фаворитки, король вышел из себя. К ужасу Марии-Антуанетты, мадам де Грамон была немедленно изгнана из Версаля. Ей было разрешено вернуться ко двору лишь после смерти короля. Но пройдут годы, прежде чем двадцатипятилетняя простолюдинка, официальная любовница короля Франции, и четырнадцатилетняя младшая дочь древнего императорского рода, супруга патологически робкого дофина, примирятся. Дорога к миру была вымощена благими намерениями.

В первый день 1772 года Мария-Антуанетта, за которой беспокойно наблюдал Мерси-Аржанто, обратилась к мадам Дюбарри «без какой-либо самоуверенности и позерства» со следующими словами: «Сегодня в Версале много народу». Этой короткой фразой все и ограничилось. После этого Мария-Антуанетта призналась в письме к матери, что больше не желает разговаривать с этой проклятой la créature[202], как она называла мадам Дюбарри. Мерси-Аржанто потребовалась не одна неделя уговоров и лести, чтобы убедить свою ученицу в том, что будущее союза между Францией и Австрией находится в ее руках. Он был совершенно прав, потому что группа союзников мадам Дюбарри, к которой присоединился и герцог д’Эгийон, новый министр иностранных дел, выступала против союза с Австрией. Сторонники этой партии продолжали винить австрийцев в последствиях Семилетней войны, а Марию-Антуанетту называли «габсбургской захватчицей», что заслуживает особого внимания, поскольку в жилах принцессы текло больше французской крови, чем в жилах герцога де Берри, ее супруга и будущего короля Людовика XVI. Действительно, Мария-Антуанетта, которая приходилась внучкой Людовику XIII, Леопольду Лотарингскому и Елизавете Шарлотте Орлеанской, имела французских деда и бабку и была наполовину француженкой, в то время как ее супруг имел лишь одного деда-француза среди своих предков – короля Людовика XV.

Если бы фракции мадам Дюбарри и д’Эгийона удалось убедить короля отказаться от этого союза, дела Марии Терезии снова пошли бы хуже некуда. Поэтому эрцгерцогиня писала дочери одно пламенное письмо за другим, приказывая возобновить отношения с мадам Дюбарри. Мария-Антуанетта уступила, но не вполне искренне. Когда осенью 1772 года принцесса и мадам Дюбарри снова заговорили друг с другом в замке Фонтенбло, все, что смогла произнести Мария-Антуанетта, свелось к краткому «Сегодня плохая погода, мы не сможем выйти прогуляться». Это был ее последний разговор с соперницей, но этих слов оказалось достаточно, чтобы снять политическое напряжение.

Молчаливое и ожесточенное противостояние между мадам Дюбарри и Марией-Антуанеттой раскрывает одну из наименее привлекательных черт принцессы. Несмотря на юность и очарование, Мария-Антуанетта была одновременно тщеславной и инфантильной. Письма посла Мерси-Аржанто представляют собой одну бесконечную жалобу на принцессу, которая предпочитает играть с детьми придворных дам, «шумными, грязными и доставляющими массу неудобств», в результате чего «туалеты принцессы пачкаются, мебель портится, а в покоях [принцессы] царит полный беспорядок». Посол призывал Марию-Антуанетту к une conduite plus politique[203] и умолял проявлять больше ответственности. Но принцесса предпочитала многочасовые прогулки на ослике в компании фрейлин, которым разрешалось брести за ней пешком. Тем временем в Вене ее мать очень переживала из-за того, что дочь живет в обстановке, в которой, согласно донесениям Мерси-Аржанто, «король начинает все более сдержанно относиться к ней [принцессе], где сама она [Мария-Антуанетта] противостоит фаворитке [Дюбарри], а дофин, pire que jamais[204], проявляет полное безразличие к супруге». В отсутствие наследников Мария-Антуанетта, действительно не ориентировавшаяся в подводных течениях Версаля, рисковала стать неуправляемым снарядом и нанести непоправимый ущерб дому Габсбургов. Очаровательное сияние, которое принцесса излучала по прибытии, и энтузиазм, с которым ее встретил французский народ, постепенно сменились презрением.

Король умер! Да здравствует король!

В 1773 году Людовик XV достиг почтенного возраста – 65 лет. Французский монарх все еще держался в королевском седле, но поговаривали, что ему осталось недолго. Людовик XV сильно поправился, из-за чего слугам было крайне непросто помогать королю садиться в седло, когда он собирался на охоту. Кроме того, у него развилась импотенция, и он часто терял сознание. После того как один из лучших друзей короля маркиз де Шовелен замертво упал у его ног во время игры в вист, король впал в депрессию и стал предаваться мыслям о смерти.

По мнению придворных, момент, когда Людовик XV станет слишком стар для правления, был лишь вопросом времени. Весь Версаль гадал, готов ли его внук стать его преемником. По словам австрийского посла Мерси-Аржанто, последнее зависело в основном от Марии-Антуанетты: «Король стареет, и кажется, что он все больше и больше отходит от дел. Он живет одиноко, без поддержки и помощи со стороны потомков… без доверия толпы своих странных министров, окружающих или близких. […] Madame de dauphine[205] [Мария-Антуанетта] очень хорошо понимает все, что происходит [в Версале], но ее это очень пугает; она не может представить, что однажды сила и власть достанутся ей, и поэтому склонна занимать пассивную и зависимую позицию. […] Она боится говорить с королем и боится его министров. […] У самого дофина никогда не будет ни сил, ни желания править самостоятельно. Если мадам эрцгерцогиня [Мария-Антуанетта] не будет руководить им, то им будут руководить другие».

Марии Терезии было совершенно очевидно, что у ее дочери нет никакого политического веса: «Я должна признаться вам откровенно, что я не желаю какого-либо политического влияния для своей дочери. […] Мне известны ее юношеская опрометчивость и недостаточная целеустремленность».

Мария Терезия опасалась, что политическая роль, которую Мерси-Аржанто хотел отвести «легкомысленной и своенравной» Марии-Антуанетте, станет бумерангом и поставит под угрозу союз между Францией и Австрией. Она отчаянно нуждалась в поддержке Франции в тот момент, когда Польша была разделена между Пруссией, Россией и Австрией. Именно поэтому Мария Терезия стремилась уберечь дочь от политического пламени как можно дольше, пока та не попала в него, подобно мотыльку.

Весной 1774 года Людовик XV и мадам Дюбарри остановились в Трианоне – павильоне, который Людовик XV изначально приказал построить как любовное гнездышко для мадам Помпадур. Король устал, поскольку был слаб и плохо спал накануне. Когда вечером уставший после охоты король лег в постель, у него началась лихорадка. В ночь на 27 апреля 1774 года мадам Дюбарри срочно вызвала в Трианон своего лучшего врача – Луи Гийома Лемонье. Король серьезно заболел.

Сначала Лемонье решил, что король переел и страдает несварением желудка, но Людовика XV продолжало лихорадить и на следующий день. На помощь призвали первого королевского хирурга Жермена Пишо де ла Мартиньера. Лежа в постели, король обливался потом и жаловался на постоянные боли в пояснице. Ла Мартиньер мрачно ответил ему: «Ваше Величество, вы должны болеть именно в Версале». Людовика XV в плачевном состоянии перевезли во дворец, но его состояние продолжало ухудшаться. За здоровьем короля, которое стало делом государственной важности, следили не менее шести врачей, пять хирургов и три фармацевта.

В затемненных королевских покоях Людовику XV поставили примочку, от которой ему стало лишь хуже. Два кровопускания тоже не принесли облегчения. Когда король попросил стакан воды со своей походной кровати, стоявшей посреди комнаты, и лакей помог ему пить, врачам все стало ясно: лицо короля было покрыто язвами. Людовик XV заболел оспой, крайне заразной болезнью, которая обрекала его на смерть. Наряду с чумой, которая в 1720 году унесла в Марселе не менее 45 тысяч жизней, оспа была одной из главных причин смертности во Франции. Малая оспа, в отличие от большой – сифилиса, – не щадила никакие слои населения. В одной Франции от этой «болезни, перед которой все равны», умирало до 80 тысяч человек в год. К концу XVIII века только в Европе от оспы умерло более 400 тысяч человек.

У заразившегося оспой человека шанс выживания составлял 20 %, при этом он рисковал на всю жизнь остаться изуродованным. Королевские дома Англии и Австрии начали делать прививки от оспы. Об этом методе в 1717 году, будучи в Константинополе, узнала британская путешественница, писательница и защитница прав женщин леди Мэри Уортли Монтегю и впоследствии привезла узнанное в Англию. Во второй половине XVIII века оспопрививание попало и во Францию – благодаря Вольтеру, который высоко оценил его эффективность во время поездки в Лондон.

Сама процедура была очень простой: в трех или четырех местах на коже делались небольшие надрезы, и в ранки вносился гной из оспенной язвы, чтобы организм мог выработать иммунитет к инфекции. Это было небезопасно, двое из каждых ста пациентов в результате умирали. Французская королевская семья, помимо религиозных соображений, отказалась прививаться именно по этой причине. Для церкви же прививка была равнозначна «преступлению перед Богом», и каждый прививавшийся «бросал вызов могуществу Господа». Сомнения отчасти утихли лишь после того, как британский врач Эдвард Дженнер в 1796 году успешно испытал на нескольких людях прививку коровьей оспой, после которой у них выработался полноценный иммунитет. Метод Дженнера получил название «вакцинация» от латинского vacca – «корова».

Людовик XV был твердо убежден, что не сможет заразиться оспой повторно, так как переболел ею в детстве. Как выяснилось впоследствии, это было фатальное заблуждение. Врачи ничего ему не говорили, но в кулуарах Версаля пошли слухи о «страшной болезни» короля. Придворные политические фракции активизировались не на шутку. Сторонники опального герцога де Шуазеля надеялись на благосклонность наследника престола после смерти Людовика XV. Сам Шуазель был готов по малейшему сигналу примчаться в Версаль. Мерси-Аржанто тем временем тайно готовился к престолонаследию, в котором решающую роль отводил Марии-Антуанетте.

Теперь будущего короля и его братьев держали на безопасном расстоянии. Дочерей же Людовика XV, Аделаиду, Викторию и Софию, несмотря на то что они не были привиты, вызвали к смертному одру отца в соответствии с королевской традицией, согласно которой члены семьи женского пола должны были ухаживать за больным супругом или отцом. Не присутствовала лишь младшая, Луиза, которая за несколько лет до того объявила, что «не желает ничего иного, кроме воли Иисуса Христа», и вступила в кармелитский орден. Мадам Дюбарри, понимая, что после смерти короля лишится всех милостей и будет изгнана из дворца, ни на минуту не покидала своего покровителя, несмотря на риск заражения.

До Людовика XV слухи все же дошли, и он осознал, что находится при смерти. В Париже были приостановлены все публичные мероприятия, балы и иные торжества. Так, вечером в субботу 30 апреля 1774 года в театре Комеди Франсез, нашедшем временное пристанище в Зале машин дворца Тюильри в Париже, произошло нечто неожиданное. Актеры труппы были готовы к показу заключительной части трагикомедии «Венцеслав» Жана де Ротру, когда на сцену внезапно вышел исполнитель главной роли Жан-Батист Бритар и прервал своих коллег. Он получил из Версальского дворца приказ срочно прекратить спектакль. Выйдя к зрителям, актер громко объявил, что Людовик XV Бурбонский, король Франции, слухи о тяжелой болезни которого ходили по столице уже несколько дней, находится при смерти.

Людовик XV с трудом мог говорить. В попытках облегчить ему головную боль его лоб постоянно смазывали опиумом. Его тело было все в гнойных язвах, а лицо казалось черным из-за струпьев. Несмотря на приоткрытые окна, гнойный смрад был настолько нестерпим, что все, кроме его дочерей и любовницы, избегали входить в спальню короля.

Людовик XV принял последние таинства и исповедовался в последний раз. За несколько часов до смерти он велел мадам Дюбарри отправляться в замок герцога д’Эгийона, где она должна была быть в безопасности от дворцовых интриг. Мадам Дюбарри было не суждено вернуться в Версаль. Все ее сторонники спешно покинули дворец. Граф Жан Дюбарри, повеса и сутенер, который привел Жанну Бекю в спальню Людовика XV, бежал из страны, опасаясь расправы.

10 мая 1774 года четверть третьего пополудни зажженная свеча в окне одного из дворцовых коридоров была потушена в знак кончины Людовика XV, правившего Францией 52 года. За это время по королевскому двору распространилась оспа. Согласно воспоминаниям мадам Кампан, одной из свидетелей этих событий, «более 50 человек, которые просто проходили через дворцовые коридоры, заразились, а десять из них умерли». В Версале начали опасаться эпидемии. Было решено срочно захоронить тело короля даже без бальзамирования. На фоне всеобщей паники речи об официальной траурной церемонии быть не могло. Свинцовый гроб с телом короля запаяли и в ночи спешно перевезли в аббатство Сен-Дени. По словам Луи Пети де Башомона, описавшего лучшие и худшие моменты французского двора в своих «Тайных мемуарах», последнее путешествие Людовика XV было не самым приятным зрелищем: «Придорожные трактиры были полны пьяными посетителями, распевающими песни в тот момент, когда мимо них шествовал траурный кортеж». Один из них, которому отказали налить последний стакан, воскликнул: «Этот бастард морил нас голодом, пока был жив. Так пусть же он теперь мается от жажды после смерти!»

Во дворце, с порога аванзала с овальным окном исполнявший обязанности первого камергера герцог де Буйон объявил всем присутствующим о переходе трона к престолонаследнику: «Господа, король умер! Да здравствует король!» Людовик-Огюст, герцог де Берри, в возрасте 19 лет сменил на троне своего деда, став Людовиком XVI.

Церковь, шпага и мантия

Итак, в 1774 году Людовик XVI, совершенно не имевший политического опыта, стал самым молодым королем в Европе. В исходном сценарии даже не предполагалось, что он станет королем, эта роль была отведена его отцу Людовику-Фердинанду и старшему брату Людовику-Жозефу Ксавье Бургундскому. Новый монарх был очень обеспокоен, когда на его плечи легло политическое бремя, доставшееся от деда. Оснований для беспокойства у него было достаточно, поскольку Людовик XV оставил внуку полный хаос. По мнению оппонентов, подписанием мирного договора Людовик XV поставил Францию под удар, настроил против себя заседавшее в парламентах дворянство – «защитников свободы» – и обложил страну чрезмерно высокими налогами. Если верить хронистам того времени, Людовик XV отправился прямиком в ад. Но что собой в реальности представляло Французское королевство, которое получил Людовик XVI в мае 1774 года?

В середине XVIII века Европа стояла на пороге современного мира. За последние два столетия европейским путешественникам удалось нанести на карту значительную часть обитаемой суши. По оценкам 1750 года, численность населения в мире равнялась 700 миллионов, из которых 140 миллионов приходилось на Европу. И все равно огромная часть мира оставалась terra incognita[206]. Население Франции в то время составляло около 27 миллионов человек и втрое превышало население Англии. При этом подавляющее большинство населения Франции, около 80 %, обитало в сельской местности, в то время как в Англии основной долей населения были горожане. Это означает, что три четверти государственных доходов Франции приходились именно на сельскую местность. Собственность на землю составляла основу французского общества, но темпы экономического роста были низкими, и разбогатеть можно было лишь одним путем – получив наследство.

Французское королевство уже сформировалось таким, каким мы его знаем сегодня, хотя в XVIII веке в его состав не входили Савойское герцогство, Ницца и графства Венессен и Монбельяр. И в то время по-настоящему крупных городов во Франции не было. Лишь Париж с населением 600 тысяч жителей и Лион с населением сто сорок тысяч жителей входили в двадцатку крупнейших городов Европы, но и они уступали Лондону, население которого составляло 750 тысяч. Рост городского населения наблюдался в основном в портовых городах – Марселе (90 тысяч жителей), Бордо (84 тысячи), Руане (72,5 тысячи) и Нанте (57 тысяч жителей). В них была сосредоточена международная морская торговля Франции, причем Бордо был центром работорговли.

Общество было разделено на три сословия, и это деление в той или иной степени определяло образ мышления и жизни всего населения Европы. Первым сословием считалось духовенство – священники, монахини, монахи и епископы. Оно отвечало за «духовную заботу» об обществе и благотворительность. Земля и политическая власть также были сосредоточены в руках высшего духовенства. Второе сословие составляли дворяне, и их задачей была защита королевства и его жителей от нападений врага. Третьим сословием была буржуазия. В него входили судьи, адвокаты, богатые купцы, фермеры и низы городского среднего класса. Так называемое четвертое сословие, которое почти никогда не упоминалось, включало подавляющее большинство низших слоев населения. Эти люди не имели ни собственности, ни политических прав и жили в бедности, когда не в полной нищете.

Вопреки распространенному мнению, Франция второй половины XVIII века была отнюдь не бедной страной: к приходу к власти Людовика XVI в 1774 году и вплоть до Французской революции 1789 года это была страна с самой высокой численностью населения в мире. Философ и математик Жан Лерон д’Аламбер писал: «Германия создана для путешествий, Италия – для проживания, Англия – для философствования, а Франция – для наслаждения жизнью». Богатая северо-западная часть страны представляла собой практически бесконечные поля, на которых возделывали зерновые и через которые пролегали основные дороги, а уровень жизни и качество питания на севере были выше, чем на юге.

В XVIII веке наука во Франции процветала, как никогда и нигде, и более четверти ученых были моложе тридцати лет. В окрестностях Парижа бурно развивалась химическая промышленность. В Жавеле производили отбеливатель, в Шатене – свечи и воск, а в Шарантоне-Сен-Морисе – нюхательные соли. В Анзене, деревушке на севере Франции, четыре тысячи рабочих ежедневно спускались в угольные шахты. Не латынь или английский, а именно французский стал общепринятым дипломатическим языком в Европе после заключения в 1714 году Раштаттского мирного договора, положившего конец Войне за испанское наследство. При русском и австрийском дворах вошло в моду говорить и писать на «языке Европы», и даже прусский король Фридрих II находил немецкий язык «варварским», предпочитая ему французский. По-немецки он обращался только к своим лошадям. И лишь Людовик XVI иногда переходил на английский язык на заседаниях министров, когда не хотел, чтобы заседавшие в Совете родные братья его поняли.

Но государство, доставшееся ему в наследство от Людовика XV, было государством контрастов. Франция не была тогда ни единой страной, ни единым народом. Практически в каждой деревне говорили на своем диалекте, а в каждом регионе бытовали собственные обычаи и привилегии. В то время как на севере Франции действовало общее прецедентное право, основанное на древних обычаях или негласных соглашениях, на юге действовало письменное римское право. В стране не было единой системы мер и весов, зато через край было постов оплаты проезда и таможенных пошлин, в результате чего проезжавших через Францию путешественников поджидала путаница правил и норм. Подобная ситуация, впрочем, сложилась не только во Франции: все без исключения европейские монархи проводили протекционистскую политику, направленную на ограничение международной конкуренции, что сильно тормозило развитие торговли и свободное перемещение товаров. Так, капитанам барж, перевозивших грузы по Рейну, на пути между Базелем и Роттердамом, приходилось платить пошлины 38 раз.

Классовое неравенство пронизывало все французское общество. Оно усиливалось всевозможными привилегиями, которые устанавливали первое и второе сословия – духовенство и дворянство. Эти два сословия придерживались принципа, который маркиз де ла Шетарди изложил в конце XVII века в своем трактате «Наставления молодому повелителю, или Мысли о порядочном человеке» (Instructions pour un jeune seigneur ou l’idée d’un galant homme): «Несмотря на то что человек должен быть воспитанным, он не должен относиться ко всем одинаково. Нет ничего более правильного, чем субординация». Юрист Шарль Луазо, сочинивший за сто лет до этого «Трактат о порядке и простых достоинствах» (Traité des ordres et simples dignités), тоже приводил обоснование классового разделения общества: «Невозможно всем быть равными; из этого неизбежно следует, что одни должны приказывать, а другие – подчиняться… Чины или иерархия духовенства достаточно хорошо известны. В состав духовенства входят священники, епископы, кардиналы и члены различных монашеских орденов. Дворянское сословие подразделяется на низших дворян, высших дворян и принцев. Третье сословие самое большое и включает различные классы: образованные простолюдины, банкиры, торговцы, крестьяне и рабочие».

Духовенство, численность которого доходила до 130 тысяч священников и монахов, составляло менее половины процента всего населения страны, будучи при этом «государством в государстве». Церковь владела огромными земельными угодьями, но практически не платила с них налогов. К примеру, в 1787 году церковь получила около 175 миллионов франков дохода, при этом dons gratuits[207] в государственную казну равнялись лишь трем с половиной миллионам франков. Основой духовенства были так называемые bas clergé, сельские священники, которые едва сводили концы с концами на portion congrue[208] или годовом жалованье. Отдельно от этой категории существовало haut clergé[209], которое в основном было знатного происхождения. Один из историков назвал эту категорию «внутренней дворянской колонией», а саму церковь – краеугольным камнем политического истеблишмента и аристократии.

Представители высшего духовенства практически не исполняли своих обязанностей, зато роскошно жили на полагавшиеся им по статусу доходы. Например, годовые выплаты архиепископа Страсбурга составляли 400 тысяч ливров, к которым прибавлялось еще 800 тысяч с его владений в Эльзасе, в то время как архиепископ Парижа довольствовался годовым доходом в 200 тысяч ливров. В 1764 году, после того как выяснилось, что не менее 40 епископов покинули свои епархии и переехали в Париж ради гламура и удовольствий, разразился огромный публичный скандал.

В число потомственного дворянства, насчитывавшего около 350 тысяч человек, входили проживавшие в Версальском дворце и поблизости придворные, а также помещики и постоянно живущая за городом знать. Этот класс назывался noblesse d’épée[210], потому что право носить шпагу имели только дворяне. Многовековой статус потомственного дворянства постепенно сводился к сугубо символической функции, грозя утратить свое социальное значение. Но пока что привилегии и строгая иерархическая структура девяти тысяч потомственных дворянских родов сохраняли позиции. Титулы герцога и герцогини были высшими. За ними следовали титулы маркиза и маркизы, графа и графини и бургграфа и бургграфини. На низшем уровне находились титулы барона и баронессы.

Утратив зависимость от потомственного дворянства, король начал привлекать к участию в войнах иностранных наемников. В 1750 году Людовик XV учредил военное noblesse militaire[211], пожаловав дворянский титул примерно 4000 старших офицеров. Условием получения этого титула был стаж военной службы не менее 30 лет для офицеров неблагородного происхождения или военная служба в трех поколениях для офицеров дворянского происхождения. Военное дворянство точно так же, как придворные и помещики, было освобождено от уплаты налогов.

Подобная политика частично распространилась и на высшие классы третьего сословия. Приобретая высокие государственные посты, представители этих классов официально получали дворянский статус noblesse de robe[212], где слово robe означало университетскую мантию. Непосредственно перед началом Французской революции летом 1789 года во Франции было более 50 тысяч государственных чиновников с совокупным капиталом 700 миллионов ливров, а число семей, принадлежавших к потомственному дворянству и дворянству мантии, составляло около 17 тысяч.

Придворные, в отличие от помещиков, большую часть года проводили в городе и лишь около четырех месяцев – за городом. Дворяне не работали и жили на доходы от своих владений. Но лишь немногие аристократические семьи содержали свои владения в порядке. Артур Юнг, например, писал, что большая часть земель принца де Субиза не возделывалась:

Так и получается, что когда вы встречаете grand seigneur[213], несмотря на то что его состояние может составлять миллионы, почти наверняка его земли будут в полном запустении. Земли герцога Буйонского и этого принца огромны, но единственными признаками их величия многие годы остаются запустение, папоротники и вереск.

Для дворян занятие любой коммерцией считалось dérogeance – своего рода преступлением и грозило лишением прав и привилегий. Дозволялись лишь стеклоделие, металлургия, судоходство и оптовая торговля, и иногда, в порядке исключения, временное ведение коммерческой деятельности мог разрешить кому-то лично король. По мнению современников, «аристократическая праздность» обеспечивала «сияние благородного величия и престижа дворянина», но она же демонстрировала и бесполезность дворянства для нового общества, возникшего в конце XVIII века. Вольтер точно подметил, что «труд избавляет нас от трех главных бед: скуки, греха и нужды».

В XVIII веке дворяне уступили первенство купцам и промышленникам, которые вывели на первый план денежную экономику. В этой системе центральное место занимало производство товаров, оказание услуг и международная торговля. Торговая экономика пополняла казну и обеспечивала продвижение торговцев вверх по социальной лестнице, но при этом означала обнищание дворянства: удорожание стоимости жизни при низком уровне ренты привело к тому, что дворянам с трудом удавалось сохранять свое положение. Разумеется, были и исключения – например, маркиз де Ла Файет, которому в возрасте 12 лет досталось после смерти отца огромное состояние и чья земельная рента составляла 100 тысяч ливров – что было примерно равно годовому доходу ста ремесленников. Но в XVIII веке во французской глубинке было полным-полно менее процветающих семейств, вынужденных влачить жалкое существование в своих полуразрушенных поместьях. По всей Европе дворяне были плательщиками «налога на кровь», то есть в случае войны были обязаны обеспечивать короля людьми и лошадьми, но почти или совсем не платили налогов в королевскую казну. Британский историк Эдуард Гиббон, человек достаточно состоятельный и получивший мировую известность в 1776 году благодаря своему труду «История упадка и разрушения Римской империи» (The History of the Decline and Fall of the Roman Empire), утверждал, что дворяне не должны платить налоги, поскольку их стремление к потреблению «обеспечивает полезный труд для простолюдинов», и они, таким образом, «добровольно платят налог, отчего выгоду имеют лишь бедные». Возможно, Гиббон взял за основу «Басню о пчелах» (Fable of the Bees) нидерландского философа Бернарда де Мандевиля, опубликованную в 1714 году, в которой алчность изображена как общественное благо: «Необузданная роскошь немногих заставляла трудиться миллион бедняков».

До середины XVIII века недовольство верхушки среднего класса было направлено в основном против духовенства. Но постепенно оно распространилось и на второе сословие – дворянство. В 1778 году писатель Пьер Бомарше опубликовал комедию «Свадьба Фигаро», которая через несколько лет стала причиной серьезных волнений в Версале, поскольку автор открыто высмеивал дворянство. За это Бомарше был приговорен к тюремному заключению, весьма, впрочем, непродолжительному. Сцена, о которой идет речь, затрагивает больной вопрос: «А много ли вы приложили усилий для того, чтобы достигнуть подобного благополучия? Вы дали себе труд родиться, только и всего. Вообще же говоря, вы человек довольно-таки заурядный»[214]. До Бомарше дворянство порицал лишь автор «Несносной Марго» Фужере де Монброн: «Великие становятся великими лишь благодаря нашей ничтожности, и то благодаря слепому и покорному уважению, которое возвышает их в наших глазах над нами. Найдите в себе смелость посмотреть им в глаза, найдите в себе смелость увидеть то, что находится за ложным величием, окружающим их, и блеск сразу померкнет. Вы сразу поймете их истинную ценность и увидите, что человек, которого вы так долго считали великим и достойным, на самом деле всего лишь горд и глуп». За это писатель был заключен в тюрьму Фор-л’Эвек.

Победители и побежденные

Тем временем дворянство делало все, чтобы отстоять свои привилегии и подчеркнуть отличия от третьего сословия. Как удачно подметила философ Элизабет Бадинтер, оно возвышало себя как элиту над низшими слоями общества и считало себя вправе не соблюдать правила, общие для простого народа. Дворянство придерживалось собственной системы идентификации, что производило впечатление практически полной однородности этого сословия, хотя на деле все обстояло совершенно не так.

Например, согласно неписаному правилу, дворянин никогда не должен был признаваться в том, что испытывает острую нужду в деньгах. Маркиз д’Аржансон как-то записал в своем дневнике, что у него осталось «долгов всего 200 тысяч франков», что было феноменально большой суммой для того времени, после чего небрежно добавил, что он не один из тех, кто «любит деньги и печется о них». Богатый и эксцентричный граф де Лораге, который, по его собственным словам, удовлетворял свое научное любопытство, препарируя труп умершего кучера, был заядлым игроком. В 1766 году граф ввел во Франции скачки, однако со временем настолько погряз в долгах, что был вынужден продать свое поместье, включая огромную библиотеку, за астрономическую сумму 800 тысяч ливров. Этого оказалось недостаточно, чтобы рассчитаться со всеми кредиторами, но граф де Лораге не обеспокоился. После lettre cachet[215] за критику короля граф иронично заметил, что у него имеется «личная переписка с Его Величеством».

Герцог де Шуазель тоже блестяще притворялся беззаботным дворянином, после того как погряз в долгах по уши в 1772 году.

«Он принял решение расплатиться по долгам, но не перед женой, а перед другими кредиторами: они продают свои картины, бриллианты, большую часть столового сервиза; ходят даже слухи, что они продают свою резиденцию и еще два дома; за все это можно выручить 16 или 17 тысяч франков. Но если вы полагаете, что это испортит настроение месье де Шуазелю, то вы заблуждаетесь: он ничуть не пал духом», – так писала маркиза Дюдеффан своему английскому приятелю Горацию Уолполу в 1772 году. Когда долги фаворита Марии-Антуанетты герцога де Лозёна достигли двух миллионов франков, кредиторы продолжали верить ему на слово. Сам де Лозён говорил об этом весьма беспечно: «У меня были значительные долги, но, что бы ни говорили, [для меня] эта сумма была не чрезмерной».

Оказавшиеся в наиболее плачевном положении могли обратиться за помощью к королю, но такой монарх, как Людовик XVI, вскоре устал спасать дворянство от непомерных расходов. В результате поставщики, которые обслуживали исключительно дворян, нередко становились банкротами вместе со своими клиентами. Так произошло, например, с Жан-Луи Фаржоном, королевским парфюмером Марии-Антуанетты, который отчаялся ждать денег от знатной клиентуры. В январе 1779 года он обанкротился с долгом в размере 340 тысяч ливров. Такая же судьба постигла и королевскую couturière[216] Марии-Антуанетты мадемуазель Розе Бертен, которой пришлось навсегда закрыть двери своего модного магазина Le Grand Mogol[217] в 1787 году с долгами в размере двух миллионов ливров.

В XVIII веке среди французской знати было модно «иметь скучающий вид». Уже упомянутая маркиза Дюдеффан, владелица одного из парижских литературных салонов, признавалась, что «ненавидит жизнь» и умирает от скуки, но в то же самое время она утверждала, что «тот, у кого есть время скучать, не бывает несчастлив». Дворяне воспринимали жизнь как медленно текущую реку и играли в карты и иные азартные игры, чтобы развеять скуку. Если верить барону фон Пёльницу, «дамы называли мужчин, не играющих в азартные игры, никчемными предметами мебели». Роскошная куртизанка Марго, героиня романа Фужере де Монброна, утверждала, что «для актрисы нет ничего более почетного, чем разорить несколько человек [из своих клиентов] и отправить своих поклонников в лечебницу. Падение моего покровителя принесло мне огромную славу и обеспечило целую вереницу новых поклонников». Философ Монтескье считал, что «пристрастием к азартным играм страдают в основном женщины. В молодые годы они играют исключительно ради еще более сильной страсти, а с возрастом страсть к азартным играм как бы возрождается и заполняет пустоту, образовавшуюся от угасания других страстей. […] Мне часто доводилось видеть за одним столом девять или десять женщин или, точнее, девять или десять столетий».

В столице Франции огромные суммы денег проигрывались в «фараон», «ландскнехт», «брелан» и «бириби»[218]. В 1777 году парламент запретил азартные игры, но в дворянских салонах все равно продолжали в них играть. Американский политик Джон Адамс, отправленный в качестве посланника в Париж в 1778 году, писал жене: «Практически в каждом приличном доме имеются бильярдный стол, столик для нард, шахматы, игральные карты и по меньшей мере еще двадцать видов игр. […] Я регулярно задаюсь вопросом, как эта страсть к азартным играм и пренебрежение к серьезным вопросам воспринимались бы в Америке». Габсбургский император Иосиф II назвал Париж «гигантским игорным притоном», а писатель Фужере де Монброн – l’université des filous[219].

Игорные столы были обычным местом встречи всевозможных авантюристов и grecs[220], как называли в XVIII веке профессиональных шулеров. За столами выигрывались состояния, но еще больше их проигрывалось, что нередко приводило к трагедиям. Герцог де Вилькье, генерал, получивший чин военного дворянина, играл трое суток напролет и в итоге проигрался в пух и прах. Граф де Тилли после того, как был уличен в мошенничестве во время одной азартной вечеринки в Брюссе, застрелился у себя дома, чтобы избежать скандала. Барон де Безенваль сетовал, что «ужасно жить в стране, где нет уверенности, что завтра у тебя сохранится то, что было накануне». Те, кто не хотел проводить ночи за игорным столом, спекулировали на фондовом рынке, как женевский авантюрист Этьен Клавьер, переехавший в Париж в 1784 году. Он торговал всем подряд: от полотен Рубенса и Рембрандта до недвижимости, чая и секретных рецептов приготовления уксуса. Тайная полиция называла его «человеком темного ума, хорошо разбирающимся в цифрах и любящим роскошь, талантливым оратором, которого боятся и ненавидят». Клавьер специализировался на том, что распускал слухи, которые приводили к падению котировок на определенные акции, скупал их задешево, а затем распускал уже другие слухи и перепродавал по более высокой цене, зарабатывая на разнице. С 1780 года дворянство и богатую буржуазию охватила биржевая лихорадка. Все торговали акциями как сумасшедшие, в результате чего случился перегрев цен, и незадолго до событий 14 июля 1789 года фондовый рынок оказался на грани банкротства.

Помимо азартных игр и спекуляции, скуку разгоняли всевозможными эротическими выходками, пытаясь возвести эротику в ранг искусства. Издавались многочисленные пособия по «совершенствованию любовных утех», в которых женщинам отводилась пассивная роль. В 1788 году немецкий барон Адольф фон Книгге опубликовал труд об этикете «Обхождение с людьми», в котором он утверждал, что «даже самые благородные женщины обладают очень переменчивым нравом… и причина этого кроется в нежной нервной системе, которую гораздо легче возбудить до всевозможных настроений». В XVIII веке, как и в Средние века, женщины продолжали считаться ненасытными охотницами, которые могут стать жертвой лени или «любовного помешательства».

Кроме того, барон фон Книгге, как и большинство его современников-мужчин, не любил «ученых женщин». В XVIII веке таких женщин называли «умственными трансвеститами». Книгге признавался: «…меня всегда охватывает дрожь, когда я оказываюсь рядом с дамой, претендующей на образованность или ученость». Не мог удержаться от насмешек над женщинами даже Вольтер, который тем не менее в течение 15 лет тесно общался с эрудированной мадам дю Шатле – переводчицей и комментатором труда Исаака Ньютона «Математические начала» (Principia Mathematica). В одном из своих писем он говорил, что мадам дю Шатле была «великим человеком, единственным недостатком которого было то, что она была женщиной». Жизнь своей племянницы и впоследствии наследницы Марии-Луизы Дени он описывал так: «Моя племянница – большая и ленивая свинья, сударь, как и большинство парижских женщин: встает в полдень, день проходит не пойми как, сочинять некогда, а когда захочется что-то написать, то не найдется ни бумаги, ни пера, ни чернил, тогда приходят ко мне с просьбой, и желание писать проходит; таковы девять из десяти женщин».

Жан-Жак Руссо, философский соперник Вольтера, в своем романе-трактате «Эмиль, или О воспитании» тоже обосновывал подчиненную роль женщины:

«Поскольку она [женщина] вынуждена подчиняться существу несовершенному, каковым является мужчина, она должна научиться терпеть несправедливость и переносить недостатки мужчины, не жалуясь».

Эту же мысль он высказал в письме к философу д’Аламберу: «Люди никогда не погибали от злоупотребления вином – они погибали из-за беспорядка, который устраивали женщины».

Один анонимный медицинский трактат 1771 года предупреждал мужчин, что они «всего лишь дети по сравнению с женщинами. Ненасытность женщин, проистекающая из отвращения к праздности и схожая с horror vacui[221] в физике, может быть столь велика, что некоторые из них готовы проводить целый день в объятиях страсти». Далее этот же анонимный трактат отмечал «летний зной» как время, когда женщины «более страстны и похотливы, чем в другие времена года», и давал своим читателям рекомендации по поводу того, «в какой час дня следует обнимать жену… дважды в день, каждый раз после обеда и ужина, когда наше нутро оживляют новые телесные жидкости», и частоты ночных занятий любовью («не более четырех или пяти раз»). Для снятия возбуждения он рекомендовал камфору, чтобы «подавить семяизвержение», а для «более пылких мужских объятий» он предписывал цикорий и артишоки, при этом сразу предупреждая, что эти средства, «помимо того, что порождают обильное семяизвержение, также усиливают образование газов».

Отвергнутый женщиной мужчина мог прибегнуть к мести. Когда некая мадам Шарпийон, возглавлявшая вместе с матерью, бабкой и двумя тетками воровскую шайку в Лондоне, отвергла ухаживания венецианского авантюриста Джакомо Казановы, их отношения испортились до такой степени, что Казанова решил отомстить. Отвергнутый соблазнитель приобрел для monstre femelle, как он отныне называл предмет недавней страсти, попугая, которого научил кричать «мадам Шарпийон еще большая шлюха, чем ее мать». Затем он выставил клетку с птицей перед домом мадам Шарпийон, чтобы она часами твердила одно и то же оскорбление. Аналогичный случай произошел ранее с графом де Бонневалем, публично отомстившим графине д’Аспремон за сплетни, которые та распустила при мадридском дворе о Луизе Елизавете Орлеанской, испанской королеве-консорте. Граф развесил по всему Брюсселю плакаты следующего содержания: «Мужчины, которые распускают такие слухи, – рогоносцы и неудачники, а женщины – шлюхи, которым стоило бы укоротить юбки до самого зада». Граф был арестован и приговорен к казни, но вскоре был помилован и отправлен в ссылку. Бонневаль сбежал в Османскую империю, где принял ислам и взял псевдоним Ахмет-паша.

Не все женщины подчинялись правилам патриархального общества XVIII века. Некоторые из них, включая маркизу Дюдеффан, мадам де Тансен или мадам д’Эпине, устраивали литературные салоны – интеллектуальные островки, которыми самостоятельно управляли и куда приглашали на многочасовые обеды и беседы философов, писателей и ученых. Изабелла Пармская, супруга габсбургского императора Иосифа II, оставила нам «Трактат о мужчинах», в котором она в пух и прах разнесла мужское стремление к доминированию: «Мужчина – это бесполезное животное, которое стремится только причинять вред, лишено терпения, скандалит и сводит всех с ума. […] У него нет никаких эмоций, он способен любить только себя. […] Они привыкли возлагать всю вину на других и хвалить только себя. Одним словом, они лишены разума и обладают еще меньшим интеллектом, чем животные, у которых его просто нет».

Либертины в будуарах

Во Франции XVIII век ознаменовался расцветом maisons closes или petites maisons, как называли частные бордели, где дворяне, богатая буржуазия и духовенство могли без ограничений предаваться распутству. Движение «новых эпикурейцев», как называли себя развратники, было распространено в основном в Италии и Франции, и составляли его по большей части те, кто после смерти Людовика XIV вырвался из уз господствующей морали, чтобы искать приключений в будуарах под одобрительный кивок регента Филиппа Орлеанского. В отличие от кабинета, который был исключительно мужской прерогативой, будуар был убежищем богатой женщины. Само это слово происходит от французского глагола bouder – «дуться, сердиться». Таким образом, в будуаре, по словам архитектора Ролана ле Вирлуа, женщина могла «уединиться, чтобы подумать, почитать, поработать или просто побыть в одиночестве». В XVIII веке будуар приобрел и другое значение: он превратился в место, где распутники могли тайно и без помех предаваться эротическим выходкам со своими любовницами.

Французское слово libertinage[222] происходит от латинского libertinus, которым в римском праве обозначался вольноотпущенник – человек, завоевавший свободу или получивший ее в дар, в отличие от ingenuus, человека, свободного от рождения. В XVI веке термин «либертины» использовал, в частности, богослов и реформатор Жан Кальвин, чтобы выразить свое неодобрение протестантской секте в Южных Нидерландах. Другие использовали этот термин для обозначения «вольнодумцев», которые отказывались подчиняться церковным догмам. В 1690 году был опубликован «Универсальный словарь, содержащий все слова французского языка, как старинные, так и новые, а также научные и художественные термины» (Dictionaire Universel, contenant généralement les mots François, tant vieux que modernes & les Termes des Sciences et des Arts), составленный Антуаном Фюретьером. Этот словарь ассоциирует либертинов с людьми, которые нарушают правила, или с женщинами, которые отказываются повиноваться матери или супругу. В XVIII веке либертин трансформировался в человека, который «предается моральному разврату и позволяет своим инстинктам брать верх». Философы эпохи Просвещения Дидро и д’Аламбер включили эту лемму в свою «Энциклопедию» как «человека, склонного поддаваться инстинктам, которые доставляют чувственное удовольствие». Термин libertinage d’esprit[223] относился к философии, в то время как libertinage des moeurs[224] – к тем, кто, будучи petits-maîtres[225] или frapparts[226], вел насыщенную эротическую жизнь.

Регентство герцога Орлеанского внесло свежую струю в дворянские кулуары и одновременно дало толчок бесконечной череде скандалов. При его правлении распутство стало синонимом «светского и секулярного паразитизма», закрытого мира с неписаными правилами. Распутники XVIII века сознательно искали моральные границы, чтобы их нарушить. С легкостью и естественной непринужденностью они сметали под кровать все формы добродетели и порядочности. Несмотря на то что Джакомо Казанова называл брак «могилой любви», он ни на миг не удерживал либертинов от внебрачных приключений.

Например, брак развратника и авантюриста графа де Бонневаля продлился ровно десять дней, после чего Бонневаль сбежал. Его новоиспеченная супруга больше никогда о нем не слышала. Граф Эдуардо Тиретта, заядлый игрок и ловелас, считал, что женщины «созданы, чтобы платить нам». Он отправился в Америку, где женился на дочери богатого торговца вопреки желанию ее родителей, а затем потребовал выкуп, чтобы расплатиться с долгами и расторгнуть брак. Герцог де Лозён оправдывал измену такими словами: «Но я был женат так мало, что об этом даже не стоит говорить!»

Некоторые развратники сменили galanterie, утонченное соблазнение, на débaucherie, жажду всяческого вида эротических утех, получившую королевское одобрение во времена правления Людовика XV. Шарль-Жозеф де Линь носил титулы принца Священной Римской империи, принца д’Амблиза и д’Эпинуа, графа Фаньоля, а являлся рыцарем ордена Золотого руна. Он дружил с Марией Терезией, которая признавала его «несколько легкомысленным», вел многочасовые переговоры с прусским королем Фридрихом II, переписывался с Екатериной II, был в хороших отношениях с французскими королями и даже считался кандидатом на польский трон. Де Линь называл себя космополитом, подданным «шести или семи стран: империи, Фландрии, Франции, Австрии, Польши, России и – почти – Венгрии», человеком мира, который всегда весел, «видит все в розовом цвете» и позволяет этому цвету доминировать в своем замке и гербе. Он дружил с авантюристами всех мастей и с удовольствием прожигал огромное состояние своего отца, который скончался, объевшись клубники. Де Линь, который хвалился, что его «всегда обожали старухи», был экспертом либертинажа. Он определил тонкую границу между либертином и развратником: «Либертин всегда находится в дурном обществе. Развратник всегда находится под влиянием дурной морали. Первый вульгарен физически, второй духовно. Первыми рождаются, вторыми становятся. Первые лицемерны, вторые гордятся своим распутством».

Самый громкий скандал разразился в 1721 году. На этот раз все границы перешел герцог Людовик Анри Бурбон-Конде, которого описывали как человека «очень ограниченного ума, который ничего не умеет и любит лишь веселиться и охотиться». Во время одной частной вечеринки герцог приказал напоить до беспамятства свою гостью, мадам де Сен-Сюльпис, раздеть ее догола на глазах у всех присутствующих, а затем объявил: «Пора киску покормить!» После этого женщине вставили во влагалище горящую свечу. Она получила ожоги и была навсегда искалечена. Но не герцог, который два года спустя был назначен премьер-министром Людовика XV, а мадам де Сен-Сюльпис стала предметом карикатур, в которых жители Парижа насмехались над «пожаром в ее дымоходе».

Расплата за любовь

В городах не было недостатка в проститутках и вообще jolies filles[227]. В одном только Лондоне было более 50 тысяч проституток, то есть каждая пятая жительница Лондона в возрасте от 15 до 65 лет занималась проституцией. В Париже их число оценивалось примерно в 40 тысяч, из которых примерно две тысячи постоянно жили в Пале-Рояле или поблизости, а часть – в закрытых борделях. Например, Жюстин Бьенфе, известная также как Парижская Жюстин, по совместительству подрабатывавшая осведомительницей парижской полиции, держала знаменитый Hôtel du Roule[228], куда ежечасно заглядывали богатые и образованные представители fine fleur[229], в том числе Вольтер, Казанова, граф де Шуазель и герцог де Лавальер. Клиентам предлагали без спешки сделать свой выбор: «Вы можете прогуляться по нашим садам, Messieurs[230], и насладиться покоем и свежим воздухом. Более того, вы можете быть уверены, что все наши девушки абсолютно здоровы». Девушки в возрасте от 16 до 20 лет, одетые в белые муслиновые платья и рассаженные полукругом, ожидали клиентов в роскошном салоне. Торговля была исключена: прейскурант был фиксированным и включал такие позиции, как déjeuner avec une fille[231], обед и souper et nuit complète[232].

В 1791 году Анна-Жозефа Теруань де Мерикур издала книгу «Либертинский катехизис. Практическое руководство для проституток и юных девиц, желающих овладеть данной профессией» (Catéchisme Libertin. À l’usage des filles de joie et des jeunes demoiselles se décident à embrasser cette profession). В этом пособии содержались ответы на такие актуальные вопросы, как, например, может ли проститутка с венерическим заболеванием принимать клиентов или что должна говорить проститутка клиенту, когда хлещет его кнутом. Автор также советовала проституткам откладывать побольше денег, чтобы иметь возможность перестать работать, достигнув сорокалетнего возраста.

Желающий острых ощущений клиент мог заказать fouetteuse[233], и тогда его пороли розгами или прутьями от метлы. В XVIII веке слово fouetter в просторечии означало как половой акт, так и порку. Например, «Словарь разговорной и письменной речи» (Dictionnaire de la Conversation et de la Lecture), изданный в 1836 году, рекомендовал учителям пороть «маленьких детей» в качестве дисциплинарной меры. Порка была востребованной услугой в элитных борделях, а их владельцы хранили целый арсенал розог для обслуживания клиентов. Не только дворяне, но и просвещенные философы не гнушались порки; например, в одном полицейском отчете упоминается, что философ Гельвеций мог вступить в интимные отношения с женой, только если его в это время порол слуга. Другой философ, Жан-Жак Руссо, с детства мечтал, чтобы женщины пороли его по голому заду.

Если Людовик XV предпочитал девственниц якобы из опасений подхватить венерические заболевания, дворяне исследовали преимущества «защищенного адюльтера». За распутство приходилось расплачиваться. В высших аристократических кругах свирепствовал сифилис. Казанова в своих мемуарах писал, что у него был сифилис 11 раз. Единственным способом лечения был шестинедельный курс цинка, после которого у пациента выпадали зубы и волосы. В борделях пытались использовать презервативы, но не всегда успешно. Шарль-Жозеф де Линь описывал, как врач Жильбер де Преваль был приглашен в бордель герцога де Фронсака для демонстрации использования презервативов. Герцог поручил де Линю позвать заинтересованную аудиторию и тех, кто согласился бы принять участие в эксперименте: «Моя задача заключалась в том, чтобы обеспечить ему [врачу] два предмета для оценки. Это были парижские шлюхи, которых один из моих помощников подобрал в сточной канаве на улице Сент-Оноре. […] После того как мы сто раз повторили ему, что никакой спешки нет, он наконец завершил свою часть эксперимента и в течение двух месяцев следил за своим состоянием, после чего сообщил нам, что из этого можно извлечь немалую выгоду».

Появление презервативов не успело спасти бандершу Жюстин Бьенфе, которая скончалась от сифилиса в 1773 году. Ее место досталось мадам Гурдан по прозвищу la petite comtesse[234], блестяще справлявшейся со своими обязанностями. Гурдан, которая, как поговаривали, была наставницей любовницы Людовика XVI, мадам Дюбарри, исполняла все прихоти своих распутных клиентов. В 1775 году, например, хорошо осведомленный Луи-Филипп Орлеанский, внук бывшего регента Франции, писал мадам Гурдан: «Вчера утром мне встретилась очень хорошенькая девица; она живет на улице Сен-Дени, в доме уборщицы, на третьем этаже. Ее зовут Жозефина, она сирота и живет у своей тетки, которая работает прачкой. Вы получите 25 луидоров, если сведете меня с ней в течение недели. Такую девицу легко соблазнить».

«Любовь в сердце распутника умирает, если ее не кормить до отвала», – замечал величайший ловелас в истории Джакомо Казанова. Клиенты, желавшие продержаться всю ночь, принимали pastille à la Richelieu[235], названные в честь герцога Ришелье, того самого, который в начале Семилетней войны завоевал остров Менорка. Он был отъявленным распутником и носил почетный титул le professeur de plaisir de Louis XV[236]. Для себя и своих друзей он придумал афродизиак на основе шпанской мушки. Также популярностью пользовался опиум, ставший к концу XVIII века любимым наркотиком парижского и лондонского бомонда. На рубеже XVIII и XIX веков Англия ежегодно импортировала семь тонн опиума, из которого изготавливали таблетки и настойку – лауданум. Опиум прописывали и как болеутоляющее, и как снотворное для младенцев. Лишь позже медики установили, что маковый экстракт вызывает сильное привыкание; английский поэт Сэмюэль Кольридж в течение дня принимал 8000 капель лауданума, чтобы продержаться до вечера. Еще одним популярным в XVIII веке стимулятором был так называемый золотой клей – гидратная соль борной кислоты, или бура, которую ювелиры использовали при плавлении золота. Этот золотой клей, если верить рекомендациям, имел способность «проникать во все части тела, открывать все сосуды и благодаря тому, что он такой мелкий, попадать в те ткани, которые отвечают за репродукцию». В 1799 году химик Хэмфри Дэви открыл оксид азота, бесцветный газ без запаха, который в народе стал известен как «веселящий газ». Высшие слои общества использовали его, чтобы поднять себе настроение. В XVIII веке некоторые представители европейской знати нюхали и глотали его, чтобы развеять скуку.

Публичные дома не были исключительно французской прерогативой. В 1732 году группа богатых шотландских помещиков основала в прибрежном городке Анструтере закрытый клуб Beggar’s Benison[237], члены которого во время собраний пили вино из бокалов в форме фаллоса, слушали порнографические стихи и занимались коллективной мастурбацией. В Лондоне процветали так называемые gentlemen clubs[238] под вывеской Hellfire Clubs[239], созданные сэром Фрэнсисом Дэшвудом. Для этой цели Дэшвуд арендовал старинное Медменгемское аббатство на берегу Темзы и перестроил его в готическом стиле. Девизом клуба была цитата из книги французского писателя эпохи Возрождения Франсуа Рабле «Fais ce que tu voudras»[240], оставляющая мало места для воображения. Члены клуба, которых называли «медменгемскими монахами», имели право приходить в клуб с light o’loves[241], любовницами и женщинами легкого поведения ради секса, наркотиков и пьяных развлечений. В качестве бонуса они могли беспрепятственно посещать подвалы монастыря. Клуб, надо сказать, существует и до сих пор, но в наши дни специализируется на свадьбах и детских праздниках.

Помимо клубов и частных вечеринок, либертины также посещали оперу и театры. Там полусветские танцовщицы, певицы и актрисы могли временно сменить своих greluchon[242], как называли их менее состоятельных любовников, на внимание богатого либертина. За свою приятную компанию и многократные подвиги на этом поприще они получали le ruban – денежное вознаграждение на усмотрение либертина в знак его благодарности.

В поисках более дешевых развлечений парижане отправлялись в Ле-Аль, центральный продовольственный рынок. Писатель Ретиф де ла Бретонн так описал свои ночные похождения: «В чреве Парижа одни сплошные пороки: курящие или спящие мужчины, не вызывающие доверия женщины легкого поведения в окружении аферистов, которые дрались или ругались между собой. Жалкие развратники, которые рассчитывали найти здесь развлечения, а в итоге им было скучно».

Измена, конечно, не была сугубо мужской прерогативой. Сразу после женитьбы в 1725 году маркиз дю Шатле понял, что его жена Эмилия не только на 11 лет его моложе, но и намного эрудированнее. Мадам дю Шатле писала книги, работала над переводом на французский язык научных трактатов Ньютона, изучала физику и считалась первой женщиной-ученым во Франции. Пара договорилась сохранить фиктивный брак для окружающих и остаться «просто друзьями». Среди любовников мадам дю Шатле были Вольтер, давший ей прозвище «мадам Помпон Ньютон», герцог де Ришелье и философ Жан-Франсуа де Сен-Ламбер, за которого она вышла замуж в 1749 году в возрасте 43 лет и от которого забеременела. Она умерла через пять дней после родов. По другую сторону Ла-Манша, в Лондоне, леди Сеймур Уорсли и пять ее приятелей-либертинов в 1770 году основали New Female Coterie[243] – общество fallen women[244], то есть женщин, совершивших измену или вступивших в criminal conversation[245]. Члены клуба ежемесячно встречались в борделе, где открыто обсуждали всевозможные социальные проблемы. Леди Уорсли говорила, что была вынуждена стать либертинкой, так как муж не хотел жить с ней как с женой: «Он доставил мне сомнительное удовольствие, позволив сохранить девственность через три месяца после нашей свадьбы». За время этого брака, который, несмотря ни на что, продлился семь лет и в котором у нее родилось двое детей, у нее было 27 любовников. Ее развод в 1782 году стал громким делом, в ходе которого леди Уорсли раскрыла в суде все существенные подробности о своих многочисленных любовниках и одновременно обвинила мужа в том, что в качестве свадебного подарка он преподнес ей венерическую болезнь!

Самая большая кофейня в Европе

Дворяне демонстрировали свое богатство не только в салонах, на оперных представлениях и балах-маскарадах. Время от времени они ездили на курорты, в частности в Ахен, Пломбьер или Баньер. Главным местом международных встреч стал курорт Спа в княжестве-епископстве Льеж, где в 1734 году было всего 200 домов, но где с 1750 года гостей каждое лето ждали 1200 гостиничных номеров. Габсбургский император Иосиф II назвал Спа «самой большой кофейней в Европе».

Тысячи иностранцев, которых жители Спа прозвали bobelin, что с местного диалекта переводится как «странные люди», приезжали освежиться в источниках и фонтанах Спа, воду в которых по заказу ароматизировали цветами апельсина, аниса, бергамота или кориандра, или прогуляться по окрестным деревням Ставло, Ку и Мальмеди. В Спа народ ужинал, выпивал, играл в азартные игры и до упаду танцевал в заведении под названием La Redoute[246], где и сегодня располагается местное казино. Шарль-Жозеф де Линь был его завсегдатаем и в своих мемуарах писал, что в летние месяцы этот зал был местом встречи для «английских лордов, французских епископов, молодых парижских проституток, голландских биржевых спекулянтов, старых герцогинь, иностранных генералов, аббатов, русских княжон и всевозможных шарлатанов», которые пересекались друг с другом за игровыми столами или в танцевальном зале. Летом в Спа было так многолюдно, что каждую неделю на улицах обновляли списки с именами и местами проживания гостей, чтобы все были в курсе, кто и где сегодня гостит.

Помимо La Redoute, можно было посетить расположенный неподалеку Воксал. Позаимствованные из Англии «воксалы», павильоны для танцев и угощения были распространены в равной мере во Франции и Южных Нидерландах. В них можно было не только позавтракать, но и сыграть в азартные игры или протанцевать весь день и всю ночь. Азартные игроки обращались к ростовщикам, которые готовы были ссудить необходимые деньги под 10 % в неделю. Спа притягивал ловцов удачи, как магнит. По словам Казановы, в Спа ездили только «по делу, ради интриг, азартных игр, женщин и шпионажа», поэтому неудивительно, что этот курорт привлекал всевозможных авантюристов. Например, некий Стефан Занович в 1782 году проживал в Спа под именем месье де Вавилона и выдавал себя за принца Албании. Многие заядлые игроки были des malades imaginaires[247], ради поездки придумавшие себе какой-нибудь недуг. Местные врачи неплохо наживались, ставя пациентам диагнозы и давая рекомендации, которые обеспечивали их клиентам идеальное алиби – например, что питье вод Спа может вызвать «сонливость, которая устраняется музыкой, бильярдом, картами и общением». Те, кто был действительно болен, могли принять спа-ванну, но в связи с тем, что в некоторые из них вода подавалась из соседнего канала, в котором прачки стирали белье, а обвальщики мыли туши скота, купальщикам приходилось соблюдать осторожность, чтобы избежать неприятного сюрприза в виде плавающего рядом свиного мочевого пузыря или коровьих кишок.

Авантюристы и повесы

В Париже мужчина, желавший заняться мужеложством, отправлялся в сад Тюильри. Аристократы, которых заставали in flagrante delicto[248] со спущенными панталонами, зачастую отделывались замечанием, как, например, граф де л’Иль. Но даже минимальная терпимость к гомосексуальности – или, как еще ее называли, l’antiphysique[249] – распространялась лишь на дворянство. Общеизвестно, что маркиз де Виллет, чей отец был одним из ближайших друзей Людовика XV, вел в Париже открытую гомосексуальную жизнь под прикрытием своей партнерши, актрисы мадемуазель Рокур. Шарль-Жозеф де Линь не находил в своих сексуальных связях ничего особенного: «Мужчины влюбляются в своих друзей до двадцатилетнего возраста… причем это ничего не стоит и доставляет удовольствие». Его приятель Казанова описывал в мемуарах ночное приключение с турецким мальчиком. В XVIII веке это строго каралось, но дворяне и те, кто принадлежал к социальной верхушке, как правило, избегали наказания. Когда в 1725 году торговец и сутенер Этьен-Бенджамин Дешофур был арестован в Париже по обвинению в похищении и изнасиловании мальчиков, 200 его клиентов, в основном аристократов, избежали наказания, тогда как его самого сожгли на костре. Когда полиция Лондона устроила налет на подпольный клуб, в котором мужчины переодевались женщинами, все до единой «леди Голдинг», «графиня Папийон», «мисс Конвеншн», «Бетси Дэш» и «мисс Фриски» были приговорены к суровым наказаниям, английским и французским аристократам – их клиентам – не грозило ничего. И даже когда в 1770 году маркиз де Брюнуа привез в свое поместье самых красивых батраков для участия в оргии, во время которой сам нарядился священником, ему это сошло с рук.

Дух распутства подпитывался неоскудевающим потоком эротических сочинений, в попытке избежать цензуры часто написанных в виде нравоучительных басен. Описания часто были завуалированными, но центральное место в повествовании в любом случае занимало искусство соблазнения. Писатель Клод Проспер Жолио де Кребийон сочинял свои истории на langue gazée, что буквально переводится как «завуалированный язык», и каждая откровенная сцена в его романах была понятна только посвященным. Широкая публика предпочитала сцены с невинными служанками и нетерпеливыми священниками. Величайший эротический бестселлер XVIII века – «История господина Бугре, привратника из Шартрё» (Histoire de Dom Bougre, portier des Chartreux) 1741 года, в которой адвокат Жан-Шарль Жервез де Латуш достигал вершин в сценах следующего содержания: «Ах!.. Осторожнее, дорогая Туанетта, не спеши так! Ах! Шалунья… я умираю от удовольствия, быстрее! Быстрее! Ах! Я умираю!»

На противоположной стороне этого потока удовольствий и наслаждений стоял маркиз Донатьен (je suis un libertin)[250] де Сад, который на каждой странице своих сочинений размахивал плетьми и пускал кровь. Ретиф де ла Бретонн по прозвищу Rousseau du ruisseau[251], что в вольном переводе означает «философ из сточной канавы», буквально провел полжизни за письменным столом, оставив после себя 200 опубликованных сочинений. За вдохновением для своих эротических романов он спускался на самое дно Парижа. В его книгах преобладают такие темы, как проституция, групповой секс с юными девственницами и инцест. Именно де ла Бретонну мы обязаны понятием, которое впоследствии станет известно как ретифизм – поклонение обуви, еще один сорт фетишизма.

Искусство бескомпромиссного обольщения, в котором любовь подчиняется вероломному завоеванию, нашло свое окончательное отражение в roman épistolaire[252] Пьера Амбруаза Франсуа Шодерло де Лакло «Опасные связи» (Les Liaisons dangereuses), увидевшем свет в 1782 году. Де Лакло был военным и занимался сочинительством в мирное время. Его роман возвещает лебединую песнь либертинов, чей образ жизни в tourbillon du monde[253], карусели Парижа, порождает одну за другой невинных жертв, использованных и брошенных, как носовые платки. Главные герои книги Лакло, виконт де Вальмон, прототипом которого стал герцог де Ришелье, и маркиза де Мертей погибают из-за собственных интриг. Но вопрос, хотели ли читатели XVIII века вынести из этого повествования урок или просто читать о пикантных похождениях виконта и маркизы, остается открытым.

Из грязи в князи

Дворянство, как магнит, притягивало к себе всевозможных авантюристов, которые в поисках славы, денег и богатых вдов разъезжали по Европе под видом великолепных кавалеров, поодиночке или – в лучшем случае – с лакеями. Историк Максим Ровере писал, что авантюристами становились те, кто, «находясь на задворках общества, решил порвать со своим положением и использовать свободу себе во благо». Они любили путешествовать в роскоши и постоянно придумывали и примеряли новые имена и титулы. Венгерский авантюрист Стефан Занович, который некоторое время жил в Брюсселе, использовал целый список псевдонимов. Он последовательно представлялся графом Кьюдом, графом Баббиндоном, Никколо Пеовичем, Антонионом Дегличем, графом Черновичем, графом Боненкси, Степаном Малым, князем Албании Кастриотто, князем Черногории, аббатом Варта, отцом Сарта Табладасом, Фанором, Абнером, епископом Солтыком, Вавилоном, Беллини, Томасом Бритманом и отцом Америком. Последний псевдоним он использовал в надежде убедить всех, что Конгресс США собирается короновать его королем Америки.

Облачившись в лучшие наряды, авантюристы уверенно прокладывали себе дорогу в королевские дворцы, где часами развлекали публику виртуозными рассказами о своих путешествиях, поступали на королевскую службу тайными агентами, ночами напролет играли в азартные игры или сражались на дуэлях. Джакомо Казанова, например, во время своих гастролей по европейским дворам участвовал в 11 дуэлях и из всех одиннадцати вышел победителем, несмотря на то что на дуэли с графом Браницким едва не лишился правой руки. Каждое выступление представляло собой хорошо отрепетированный спектакль, где один авантюрист с помощью поддельного рекомендательного письма притворялся личным секретарем короля Польши, а другой утверждал, что является потомком египетских богов и может воскрешать мертвых. Например, князь Чио и князь Юстиниани годами рассказывали в модных кругах Парижа, что прибыли с Дальнего Востока, пока лакей графа Морепа не узнал их. После разоблачения выяснилось, что эти двое – житель Гро-Гийо и его сын, бывшие слуги в одном из поместий.

Успех авантюристов, как правило, был недолгим. Многих из них разоблачали, и они оказывались в тюрьме или были вынуждены спасаться бегством, а последние годы жизни проводить в нищете. Анж Гудар, успешный профессиональный игрок, сумел разбогатеть. Он был женат на служанке, в которую когда-то влюбился, и предоставлял ее напрокат разным знатным клиентам. Свою жизнь он закончил в одном парижском отеле, где выявлял мошенников за игорными столами. Шотландский финансист-самоучка Джон Ло попал в тюрьму за то, что убил противника на дуэли, бежал и скрылся во Франции. В 1715 году он втянул регента Филиппа Орлеанского и всю Францию в финансовую авантюру, изобретя Систему Ло, основанную на выпуске необеспеченных облигаций. Во Франции разразился финансовый кризис, и в 1720 году Ло был вынужден в спешке бежать из Пале-Рояля, переодевшись в женское платье. Он умер в полной нищете в Венеции девять лет спустя.

Теодор фон Нойхоф был сыном жительницы Льежа и немецкого барона – и протеже того самого Джона Ло. Но после того как Ло сбежал из Парижа в Брюссель в 1720 году, Нойхофу пришлось скитаться по Европе. Он обманом выманил у родной сестры 25 тысяч ливров и пытался устроиться музыкантом и управляющим галерей. Скитаясь по Ливорно, он познакомился с несколькими богатыми корсиканцами, бежавшими с острова после его захвата генуэзцами. Авантюрист сумел убедить новых друзей, что он идеально подходит для организации сопротивления. Корсиканцы согласились финансировать корабль, набитый золотом и огнестрельным оружием. Когда Нойхоф пришвартовался 20 марта 1736 года в Алерии, прибрежном корсиканском городе, его сразу короновали королем Корсики. Это было уникальное событие, потому что до него на острове не было короля. В честь нового монарха были устроены пышные торжества, он назначил генералов и министров, основал университет, велел отчеканить новую монету со своим портретом и надписью Theodorus Rex[254] и объявил себя главнокомандующим корсиканской армией. Но торжество оказалось коротким, поскольку народ начал протестовать. К тому же один его ревнивый подданный был недоволен тем, что, по его мнению, король слишком засматривался на его жену. Не добившись своего, Нойхоф выступил с речью и пригрозил взорвать дворец при помощи зажженного факела и тонны пороха. В итоге Нойхоф принял совет своих министров временно скрыться. Когда деньги закончились, а обещанная помощь из-за границы не прибыла, Теодор после девяти месяцев правления был вынужден бежать, переодевшись священником. Конечным пунктом его бегства стал Лондон, где свергнутого короля Корсики чествовали в литературных салонах как эксцентричного иностранца, но умер он в абсолютной нищете. Философ Вольтер отвел ему роль иностранного гостя в своем романе «Кандид». В сцене, в которой Кандид сидит за столом с шестью павшими королями, Теодор Нойхоф излагает трагические события своей жизни. «Господа, – сказал он, – я не столь знатен, как вы; но я был королем точно так же, как и прочие. Я Теодор, меня избрали королем Корсики, называли “ваше величество”, а теперь в лучшем случае именуют “милостивый государь”. У меня был свой монетный двор, а теперь нет ни гроша за душой, было два статс-секретаря, а теперь лишь один лакей. Сперва я восседал на троне, а потом долгое время валялся в лондонской тюрьме на соломе»[255].

Величайшим авантюристом всех времен и народов, несомненно, был и остается легендарный Джакомо Казанова, о похождениях которого нам напоминают более трех тысяч страниц мемуаров в автобиографической книге «История моей жизни» (Histoire de ma vie). Казанова родился в 1725 году в Венецианской республике в актерской семье и в детстве настолько часто болел, что его родители долго не общались с ним, будучи почти уверены, что он не выживет. Его младший брат Франческо описывал его как человека, «который был бы красив, если бы не был столь уродлив». В 1756 году Казанова был приговорен к пяти годам тюрьмы в Венеции по обвинению в колдовстве. Менее чем через год он сбежал из тюрьмы, которую называли Piombi[256], потому что ее камеры были расположены прямо под свинцовой крышей герцогского дворца, и летом там было невыносимо жарко. Казанова бежал во Францию и ухитрился пробиться к французскому двору, где во время обедов он мог в течение двух часов рассказывать соседям по столу о своем побеге.

В Париже Казанова завоевал репутацию дьявола: он вылечил от оспы жену герцога Орлеанского, делил с кардиналом де Берни его любовницу Марину Мородзини, а также предложил королю Людовику XVI идею организовать национальную лотерею для финансирования строительства новой военной школы. Король назначил Казанову на должность Directeur de la Loterie de L’Ecole Royale Militaire[257], фактически предоставив ему возможность стать одним из богатейших людей Парижа. В ответ Казанова предложил королю свои услуги в качестве шпиона. Казанова перестарался, когда обманул богатую и очень доверчивую мадам д’Юрфе, которая в свои 53 года уже принадлежала к «определенному возрасту». Казанова утверждал, что обладает особым даром разговаривать с духами – колдовской привилегией, которая считалась исключительно мужской прерогативой. Эксцентричная женщина, регулярно предъявлявшая претензии к физическим достоинствам Казановы, верила, что ее любовник поможет ей переродиться в мужчину, чтобы она тоже могла общаться с миром духов. Но шли годы, состояние мадам д’Юрфе постепенно иссякло, а кузен доверчивой маркизы подал на авантюриста в суд за мошенничество и кражу. Казанове пришлось срочно уносить ноги, поскольку на следующий же день после обвинения был издан королевский указ, который предписывал ему покинуть Париж в течение двадцати четырех часов.

В XVIII веке Казанову и других авантюристов называли les chevaliers d’industrie[258]. Эти охотники за деньгами, в отличие от успешных capitains d’industrie[259], пытались подняться по социальной лестнице, используя всевозможные способы, среди которых не было ни одного честного. Авантюристы зачастую были простолюдинами и лишь в редких случаях носили титул графа, барона, маркиза или chevalier[260]. Самой успешной авантюристкой была, конечно, Жанна Бекю – мадам Дюбарри. Но ее карьеру смело можно называть исключением, поскольку большинство авантюристов разоблачали как мошенников и судили.

Самой отъявленной мошенницей среди авантюристов тоже была женщина, Жанна де Валуа-Сен-Реми, самопровозглашенная графиня де Ламотт. В 1785 году она взбудоражила все королевство «скандалом с ожерельем королевы»: фальшивая графиня с помощью поддельных писем выдала себя за Марию-Антуанетту и организовала аферу, позволившую ей украсть чрезвычайно дорогое бриллиантовое колье. Еще один авантюрист, граф де Сен-Жермен, который также именовал себя графом Цароги или графом Вельдоном, за 30 лет до этого, щедро раздавая бриллианты, добрался до дома мадам Помпадур, поражая французский двор байками о своем древнем возрасте и таланте превращать простые металлы в золото.

Список «благородных мошенников с плохой репутацией» выглядит впечатляюще. Пьер де Тьерселен утверждал, что является внебрачным сыном графа де Тьерселена, на самом же деле был конным жандармом. Выдавая себя за графа де Тьерселена де ла Коллетри, он распространял слухи, что «обедает с королем три раза в неделю», и в 1762 году отдал свою шестнадцатилетнюю дочь, Луизу-Жанну де Тирселен, Людовику XV в качестве новой фаворитки. История, которая кажется знакомой, если вспомнить мадам Дюбарри. Луиза-Жанна настолько сблизилась с королем, что ей позволялось вслух называть его «уродливым» и безнаказанно выбрасывать из окна драгоценности и бриллианты, подаренные ей Людовиком XV. Однако ее счастье длилось недолго. Через три месяца после рождения королевского сына Луизу-Жанну изгнали из двора и заключили в Бастилию по приказу ее бывшего венценосного любовника.

Жак Рошетт де ла Морльер был сыном скромного судьи, но если отец добился некоторой известности благодаря написанию эротических романов, то сын приобрел дурную славу «одного из тех блестящих мужчин, которые обладают исключительным талантом губить и позорить всех женщин». Жак был полным неудачником. Не сумев состояться как мушкетер, он решил сделать карьеру в качестве chevalier de La Morlière[261], мастера мошенничества. Выдавая себя за немецкого барона, он не знал ни слова по-немецки. Он специализировался на том, что соблазнял и брюхатил дочерей богатых представителей среднего класса, после чего отправлял будущим свекрам анонимные письма, в которых обвинял себя же в обмане и предлагал расстроенному отцу откупиться от немецкого барона Морльера, чтобы избежать огласки. Кроме того, Морльер работал на некоторых драматургов, организуя по их заказу освистывание премьер конкурентов. Когда во время одной из таких премьер полиция попыталась предотвратить освистывание актеров на сцене, Морльер и его друзья устроили новую провокацию, начав громко зевать, отчего вся публика разразилась хохотом. Мошенник был заключен в тюрьму Сен-Лазар в 1785 году по просьбе собственных родственников.

Наконец, Гарио де Шулан утверждал, что представляет интересы одной немецкой принцессы и своей жизнью охраняет ее состояние, которое возит с собой в чемодане. Когда Шулан накопил кучу долгов и его арестовали, тайное содержимое его чемодана, согласно полицейскому протоколу, оказалось «рваным пальто, пером, деревянной мыльницей, альманахом, несколькими веревками, чулками, панталонами и парой старых домашних туфель». Так называемые маркиз де Флавакур, мадам де Монсамуа, графиня де Фалькенштейн, графиня де Брюль, барон де Бон, графиня де Горн и многие другие шумно роились вокруг версальского королевского улья. Лишь барону Жану Пьеру де Батцу, чье дворянское происхождение также вызывает сомнения, удалось сказочно разбогатеть за счет всевозможных спекуляций на фондовом рынке, получить официальный дворянский титул и стать делегатом Генеральных штатов в 1789 году.

Les enfants terribles[262]

В то время как непрерывная череда искателей приключений пыталась пробиться повыше по придворной лестнице, сельское дворянство дошло до предела. Разорившихся дворян преследовали кредиторы, вследствие чего многие из них избрали сомнительный путь промышленников или радостно примкнули к революционерам после взятия Бастилии в июле 1789 года. Дворян, совершивших преступления или изгнанных, подобно паршивым овцам, из дома, было мало, но их жизненные истории, связанные с реальными или выдуманными психическими расстройствами, продолжают захватывать воображение и не позволяют их именам кануть в Лету. Факты из жизни этих аристократических enfants terribles лишь укрепили среди французов XVIII века образ абсолютно невменяемого дворянства, предающегося всевозможным порокам.

Наиболее печальной известностью и поныне пользуется Донасьен Альфонс Франсуа маркиз де Сад. Фактически ему принадлежал титул графа, маркизом же он предпочитал называться во избежание путаницы с отцом, с которым он был в отвратительных отношениях. Донасьен родился в июне 1740 года в известной и богатой семье. Юность его была, мягко выражаясь, бурной, что привело к закономерному итогу: отец лишил его какого бы то ни было наследства – что не помешало ему оставить сыну после смерти 86 тысяч ливров долгов. Во время учебы в военной академии маркиза де Сада характеризовали как «совершенно сумасшедшего, но очень храброго»: позже эта фраза стала названием его биографии. И наконец, половину жизни, 27 лет, Донасьен де Сад провел, пусть и с перерывами, в тюрьмах и психиатрических лечебницах.

Впервые маркиза арестовали в 1763 году: ему как раз исполнилось 23 года, и он между делом успел жениться. Обвинение заявляло, что он удерживал и избивал молодую проститутку. В результате он приобрел репутацию débauché[263], а все парижские бордели закрыли для него двери. Скандалы продолжали преследовать его и его кредиторов. Маркиза последовательно обвиняли в содомии, изнасиловании, отравлении, убийстве, пытках и вымогательстве и раз за разом приговаривали к наказанию. Сам же маркиз де Сад упорно настаивал на том, что он «распутник, но не преступник и не убийца».

В 1772 году, отбывая очередное тюремное заключение, де Сад начал писать пьесы, а пять лет спустя переключился на романы. Эти романы находят отклик и сегодня, на каждой странице представляя читателю все возможные и невозможные формы соития, истязания или унижения. Романы маркиза де Сада сочетают извращенную философию с откровенной порнографией, а похоть завуалированно говорит об убийстве и разрушении.

Благодаря таким произведениям, как «Жюстина» или посмертно опубликованные «120 дней Содома», маркиз де Сад приобрел репутацию автора совершенно безжалостного, от которого не застрахованы ни государство, ни церковь. Когда в апреле 1790 года де Сада выпустили из приюта для умалишенных в Шарантоне, вокруг вовсю бушевала Французская революция. Маркиз не просто сумел избежать гильотины, но даже был назначен, помимо прочего, судьей революционного суда в Париже. Французский лексикограф Пьер-Клод Виктуар превратил маркиза в имя нарицательное: в его «Универсальный словарь французского языка» (Dictionnaire universel de la langue française), опубликованный в 1834 году, была включена новая словарная статья: «Садизм: ужасное отклонение морального поведения; чудовищная, асоциальная и противоестественная система (де Сад, имя собственное). Мало распространен».

В 1777 году маркиз де Сад некоторое время сидел в венсенской тюрьме с графом де Мирабо. Эти два человека приходились друг другу троюродными братьями, но дружбы с будущим «голосом Франции» у маркиза так и не сложилось, поскольку они люто ненавидели друг друга. Граф де Мирабо называл маркиза де Сада «мерзким чудовищем», а маркиз своего благородного соперника – «самозванцем». Но одна общая черта у них была: оба выросли изгоями в своих семьях.

Отец ненавидел Оноре Габриэля де Мирабо из-за его «врожденного уродства». Де Мирабо-старший вообще был склонен к ненависти и даже свою супругу, Марию Женевьеву, описывал как «уродливую, горькую и смешную… с обвисшей грудью и руками как у борца, ничем не интересующуюся и пьющую, словно губка». Впоследствии он бросил ее с 11 детьми, из которых лишь пятеро не умерли в младенчестве. Когда Оноре в трехлетнем возрасте заразился оспой, мать приобрела у шарлатана некую чудодейственную мазь и намазала сыну лицо, а когда струпья отвалились, лицо осталось навсегда изуродовано шрамами. За это он получил сомнительную честь называться «самым уродливым человеком во всей Франции». Сам Оноре описывал себя как «еще более уродливого, чем готтентот или орангутан». Свое уродство он компенсировал столь заразительным обаянием, что его постоянно преследовали кредиторы и ревнивые мужья.

Так, в 1775 году граф познакомился с Софи де Монье, которой исполнился 21 год и которая четырьмя годами ранее была выдана замуж за маркиза де Монье. Супруг был старше на 49 лет. Между Мирабо и Софи вспыхнула любовь с первого взгляда, и они вместе бежали в Амстердам. Спустя семь месяцев эту безумно влюбленную пару арестовала полиция. Мирабо признали виновным в похищении и отправили на три года в венсенскую тюрьму, где он и познакомился со своим троюродным братом, маркизом де Садом. Софи сослали в монастырь. После освобождения Мирабо поселился в Париже, где своими зажигательными речами завоевал репутацию l’ami des hommes[264]. Он стал одним из главных политических голосов Французской революции, но после внезапной смерти в 1791 году его обвинили в «предательстве революционного дела».

Александр Бальтазар Лоран Гримо де ла Рейньер был сыном богатого fermier général[265]. Александр родился с врожденной деформацией обеих рук, из-за чего отец считал его внебрачным ребенком, а мать презирала всю жизнь. Он оказался уникальным enfant terrible. Став гастрономом и гурманом, он устраивал невероятные званые вечера для избранных гостей. На одном из таких вечеров он нарядил свинью в платье своего отца и усадил во главе почетного стола. Вскоре после Французской революции Рейньер опубликовал «Альманах гурманов», который стал первым в мире гастрономическим путеводителем.

Дипломат и тайный агент Шарль-Женевьев д’Эон, был печально известен как шевалье д’Эон. Во время Семилетней войны Людовик XV отправил д’Эона в качестве тайного агента в Лондон для подготовки нападения Франции на Англию. Новый французский дипломат граф де Герши пришел на смену д’Эону в конце Семилетней войны, когда у шевалье случился нервный срыв, и бывший тайный агент начал угрожать, что раскроет планы Людовика XV английскому правительству. После того как в 1764 году он опубликовал часть тайной переписки с французским военным министром, разразился политический скандал. Издание распространилось по Европе и заставило Людовика XV изрядно понервничать: что, если его сумасшедший агент раскроет англичанам какие-то еще менее приятные тайны? Планы нападения, хотя и с большим трудом, удалось сохранить в секрете, что позволило избежать очередной войны между Францией и Англией. Но самого д’Эона не так просто было загнать в угол. Бывший дипломат любил переодеваться в женщину и представляться посторонним как мадемуазель Лия де Бомон.

Для его положения в этом не было ничего удивительного. В XVIII веке он был не единственным, кто успешно прикидывался представителем противоположного пола и носил его одежду. Чаще всего люди выдавали себя за другой пол лишь временно, и все знали, кто они такие на самом деле. Но нередко случалось и так, что женщины, выдав себя за мужчин, шли воевать. В начале XVIII века немка Катарина Маргарета Линк под именем Корнелиуса Хюбша или Анастасия Бейерляйна в течение трех лет служила в ганноверской армии, воевавшей против французов. Впоследствии Линк, продолжая выдавать себя за мужчину, вступила в брак с женщиной. Обнаружив, что ее зять на самом деле женщина, теща обвинила Линк в содомии – и в 1721 году Линк была обезглавлена, а затем сожжена на костре, став последней женщиной в Европе, казненной за содомию. Другим женщинам, под мужскими именами поступавшим на военную службу, везло больше: например, испанке Каталине де Эрасо, немке Антуанетте Берг, англичанке Фиби Хессель и фламандке Марии Шеллинк. Рано или поздно становилось известно, что они женщины, однако их «мужество» было отмечено, и им даже была назначена пенсия.

Мужчины в XVIII веке периодически были вынуждены прибегать к переодеваниям – например, на сцене, поскольку вплоть до XVII века женщинам было полностью запрещено выступать на сцене. Кому-то было интересно исследовать разницу между женщиной и мужчиной. В юности Казанова по просьбе хозяйки бала явился туда переодетым в девушку. Он делил постель с кастратом Беллино, который был девицей по имени Тереза, а позже безумно влюбился в некую Генриетту, которая разъезжала по Италии в мужском платье. Шарль-Жозеф де Линь оставил сходные воспоминания о том, как император Австрии Франциск I приказал ему на одной из вечеринок нарядиться в женское платье.

В других случаях причина кроссдрессинга могла носить политический характер. В конце XVII века Анна Австрийская одевала и воспитывала младшего брата Людовика XIV Филиппа в Версале как девочку, чтобы избежать братских разногласий, которые могли бы помешать ее старшему сыну получить корону. Как и Филипп, его товарищ по играм, писатель и священник Франсуа-Тимолеон де Шуази по материнской прихоти носил женскую одежду до тех пор, пока ему не исполнилось 18.

Мотивы шевалье д’Эона понятны не сразу, ведь он мог угрожать разглашением планов Людовика XV, не переодеваясь в женщину. Правда, д’Эон до конца жизни утверждал, что он и на самом деле является женщиной. В XVIII веке этот вопрос волновал общество в течение многих лет. В Лондоне люди делали ставки на истинную гендерную принадлежность шевалье, а сам д’Эон, которого Вольтер называл l’amphibie[266], продолжал угрожать королю Франции. Несмотря на то что д’Эон ежегодно получал от короля 12 тысяч ливров, он держал Людовика XV в страхе до самой своей смерти в 1774 году.

В 1777 году наследник престола Людовик XVI разрешил шевалье д’Эону вернуться во Францию при условии, что тот вернет все документы и отныне будет появляться на людях только в женском платье. Д’Эон был счастлив и пережил свой moment de gloire[267], когда 27 ноября 1777 года Людовик XVI, Мария-Антуанетта и их свита приняли его в величественном Зеркальном зале Версальского дворца. В честь этого события мадемуазель Бертен, личная couturier королевы, подобрала для шевалье голубое атласное платье, высокий парик и веер, что побудило д’Эона заметить: «С тех пор как я снял мундир и шпагу, я ощущаю себя лисой без хвоста!» Шарль-Женевьев д’Эон провел остаток жизни на фехтовальных турах и умер 21 мая 1810 года в возрасте 82 лет. Конец великой тайне, десятилетиями витавшей вокруг шевалье д’Эона, положило вскрытие. В отчете было написано: «Настоящим я подтверждаю, что произвел осмотр и вскрытие тела шевалье д’Эона де Бомона и обнаружил мужской половой орган». Шарль-Женевьев Луи Огюст Андре Тимоте д’Эон де Бомон сумел остаться самим собой до самой смерти. Его имя также стало нарицательным: эонизм – это «поведение, при котором мужчина получает удовольствие, притворяясь женщиной».

Неистовая ярость

Перечислять эксцентричных или безумных enfants terribles аристократического происхождения, живших в XVIII веке, можно очень долго. Маркиз де Баквиль, например, был убежден, что можно прожить без еды. Он поставил этот эксперимент на своих лошадях, и последствия этого эксперимента были трагичны, но логичны – животные околели от голода. После этого в 1742 году в Париже Баквиль устроил незабываемое зрелище, пытаясь перелететь через Сену, подобно Икару, на самодельных крыльях. Впрочем, во время полета, за которым с берега Сены наблюдали тысячи зрителей, он упал на пришвартованную лодку и сломал ногу.

Другие, как, например, маркиз де Сент-Юрюж, становились преступниками. Лишенный отцом наследства, маркиз настолько погряз в долгах, что в 1749 году не нашел иного выхода, кроме как ограбить трактир вместе со своим одиннадцатилетним сыном и слугой Жаком и в нем же потом отмечать успех всю ночь напролет. После этого ставший грабителем маркиз отправился в Париж, где в компании графа де Безона шатался по разгульным вечеринкам. В конце концов по просьбе жены его арестовали и в 1782 году поместили в психиатрическую лечебницу Шарантона как frénésie ardente[268]. После выхода из лечебницы летом 1789 года Сен-Юрюж присоединился к революционерам и выступал в Пале-Рояле с пламенными речами против дворянства и монархии. В 1792 году он сам провозгласил себя le généralissime des Sans Culottes[269].

Подобная же история произошла с дворянином Пьером Антуаном Антонелем. Не выдержав погони за состоянием своего покойного отца, он «бродил ночами по улицам с бледным лицом, в лохмотьях и с грязной тряпкой на голове». На некоторое время Антонеля поместили в психиатрическую лечебницу, но затем выпустили. Во время Французской революции он сыграл видную политическую роль в своем родном Арле.

Барон де Сони, опытный игрок и мошенник, тоже стал профессиональным преступником, чтобы избавиться от долгов, но встал во главе банды, грабившей фермы и угонявшей коров. Он несколько раз попадал в тюрьму. В 1773 году именно он сбежал вместе с маркизом де Садом из тюрьмы в замке Миолан. После неудачного покушения на самоубийство его поместили в психиатрическую лечебницу в Шарантоне, но в 1784 году его выпустили, и он вернулся к жене, но не один, а с любовницей и тремя детьми от нее.

Были и такие, кто, погрязнув в долгах, начинал напоминать персонажа из романов де Сада. У маркиза Виктора Мари Изоре де Племартена было жуткое развлечение: он приглашал в свой замок фермеров из окрестных деревень, подвешивал их за ноги на самых высоких башнях замка и угрожал перерезать веревки. Когда в дверь замка стучались кредиторы, их немедленно хватали и подвергали пыткам. Однажды к маркизу в поисках внезапно пропавших кредиторов явились четыре военных жандарма. Что же, Племартен и их велел схватить, подвесить в огромном камине и сжечь заживо. При попытке ареста он застрелил командира конвоя и бежал. В конце концов маркиз Племартен не избежал тюрьмы, но умер незадолго до казни.

Маркиз де Жаллан, приговоренный к тюремному заключению за то, что устроил в своем замке бордель. Шевалье д’Антркасто, ударившийся в бега после того, как задушил собственную жену. Граф Полен де Барраль и сьер де Видонвиль, похищавшие девушек на улицах для надругательства, или герцог де Фронсак, внук герцога де Ришелье, который в 1768 году в Париже похитил девушку посреди дня, чтобы затем изнасиловать у себя дома… Всех преступников и безумцев, родившихся аристократами, перечислять долго.

Звание самого омерзительного психопата XVIII века, несомненно, принадлежит графу де Шароле. С ранней юности этот живодер получал удовольствие от стрельбы по челяди в своем замке, заставлял кучера наезжать каретой на священников и гордился тем, что называл словом monoputanisme – желанием иметь единовременно только одну любовницу. В мае 1723 года Шароле, возвращаясь в свой замок с охоты, увидел случайного прохожего у ворот и поспорил с приятелями, что попадет в него насмерть с одного выстрела. Пари Шароле выиграл, но его арестовали за убийство. Тем не менее Людовик XV помиловал графа, поскольку он был prince de Sangue[270], то есть в его жилах текла королевская кровь, и родственником Бурбонов. По преданию, бывший регент герцог Орлеанский лично сообщил графу эту новость: «Сударь, милость, о которой вы просите, соответствует вашему статусу; король дарует ее вам, но он с большей радостью дарует ее тому, кто сделает с вами то же, что сделали вы».

О моде и дуэлях

При версальском дворе аристократы говорили à la mode[271], в соответствии с установленными условностями, которые отличали их от буржуазии и простолюдинов. Например, в Версале никогда не звучала конечная буква «т». Даже фамилии было принято произносить иначе: вместо «Кастрис» – «Кастр», вместо «Кастеллан» – «Кассьлан». Дворяне также произносили начальные «ш» или «ж» как «з», поэтому мало кто при дворе был способен действительно уследить за нитью чужого разговора или понять его. Желая выделиться, дворяне часто использовали язык жестов. Так, австрийский генерал-губернатор Карл Лотарингский в период управления Южными Нидерландами от имени Марии Терезии ежегодно арендовал две ложи в брюссельском театре «Ла Монне» и общался со зрителями в партере с помощью языка жестов. Согласно записной книжке генерал-губернатора, носившей название «Как изъясняться в театре и иных местах» (Pour se parler… à la Comédie ou ailleurs), расправить галстук означало «Когда мы сможем увидеться?», засунуть щепотку табака в нос – приглашение в ложу, прикрыть рот рукой и зевнуть – «завтра», а почесать за ухом – «послезавтра».

По словам поэта Жантиль-Бернара, «роскошь есть нежность, а богатство лишь усиливает блеск красоты». Именно поэтому в XVIII веке в аристократических спальнях стали использовать белое белье. Это никак не было связано с удобством или гигиеной, дело было только в визуальном восприятии белого цвета.

Чем выше был социальный статус человека, тем больше имен он давал своим детям. Так, полное имя богатого маркиза де Ла Файета было Мари Жозеф Поль Ив Рош Жильбер дю Мотье де Ла Файет. Помимо этого, дворяне часто придумывали имена слугам и лакеям, поскольку настоящие имена вряд ли имели значение в их положении. Многие аристократы использовали для обращения к слугам и вовсе название провинции, откуда те были родом. Лакей мадам дю Шатле Себастьен Лонгшам, впоследствии служивший у Вольтера, писал, что его надменная хозяйка совершенно не стеснялась в его присутствии; он был для нее человеком-невидимкой, просто кем-то, кто не представлял никакого интереса: «Она [мадам дю Шатле] принимала ванну, когда я вошел, а ее горничная была занята делами в другой комнате, и она велела мне принести от камина кувшин с горячей водой и вылить ее в ванну. Мадам лежала в ванне обнаженная; она еще не добавила в воду эфирное масло, поэтому вода в ванне была совершенно прозрачной. Когда я подошел к ванне, она раздвинула ноги, чтобы я лил воду между ними. Увидев мадам обнаженной, я покраснел от стыда и отвернулся, а она упрекнула меня: “Осторожно, ты же меня ошпаришь”. Так мне пришлось, несмотря на стыд, увидеть то, чего я не хотел».

Знать тщательно следила за своей осанкой и жестами. Было принято в любом состоянии духа изображать слегка недовольное равнодушие. Жан-Франсуа Субри в трактате «Французский стиль, или Рассуждения об основных обычаях французского народа» (Le mode François ou discours sur les principaux usages de la nation Françoise), опубликованном в 1785 году, писал, что «знатный господин» должен всегда иметь при себе трость или шпагу, выходя из дома, при этом обязательно следовало обращать внимание на детали: трость не должна была волочиться по земле, ею также нельзя было на земле писать, а выходя на прогулку, следовало надевать перчатки. Сословное сознание дворянства определялось именно подобными бесполезными правилами. Писатель Николя де Шамфор писал о них: «Во Франции приняты самые абсурдные обычаи и самый нелепый этикет, и везде на все один и тот же ответ: “Таков обычай”. Точно так же отвечают готтентоты, когда европейцы спрашивают их, почему они едят саранчу и ползающих по ним паразитов: “Таков обычай”».

Слишком громкая речь или смех считались признаком низкого происхождения. В высших кругах таких людей называли une personne méprisable[272]. Были и другие неочевидные, но «важные» правила. Например, однажды философ Руссо в гостях у мадам де Безенваль подцепил вилкой с общего блюда еду и передал его следующему гостю вместо того, чтобы поставить рядом со своей тарелкой. Эта оплошность вызвала хихиканье и насмешки слуг над тем, что философ не разбирался в этикете и столь явно показал, что не принадлежит к le monde[273].

Званые ужины были идеальным способом оставаться в курсе всех новостей, сплетен и скандалов. Вольтер описывал такой вечер в своем романе «Кандид»: «Сначала молчание, потом неразборчивый словесный гул, потом шутки, большей частью несмешные, лживые слухи, глупые рассуждения, немного политики и много злословия»[274].

Злословие продолжалось и после завершения ужина или приема – в бесчисленных письмах. У маркизы Дюдеффан, желавшей обсудить свою соперницу мадам дю Шатле, мы читаем: «Представьте себе высокую иссохшую женщину без ягодиц и бедер, с плоской грудью с двумя крошечными сосками, толстыми руками, толстыми ногами, огромными ступнями. У нее очень маленькая голова, худое лицо, острый нос, маленькие зеленые глаза, красные щеки, злобный тонкий рот и плохие кривые зубы».

Лишь при общении с близкими было принято позволять себе эмоции, а при посторонних было принято сохранять хладнокровие и отстраненность. Шарль-Жозеф де Линь безучастно смотрел, как его подполковник умирает на поле боя: «Солдат сказал [в этот момент] майору: “Посмотрите, он [подполковник] умирает”. – “Да, – ответил я, – и смотри, его лошадь убегает”. – “Тем лучше, – ответил майор. – Я служил офицером дольше, чем он. А теперь взгляните, куда его привело честолюбие”».

Когда маркизе Дюдеффан сообщили о смерти ее личного лакея Кольмана, который верно служил ей более 20 лет, она выразила сочувствие крайне скупо: «Это потеря, ведь он был мне полезен во многих отношениях, и я сожалею о его кончине, но смерть – такая ужасная вещь, она может вызвать только скорбь. В таком настроении я подумала, что лучше не писать вам, хотя сегодня я снова передумала».

О смерти своей соперницы мадемуазель де Леспинас она высказалась еще более лаконично: «Она умерла сегодня ночью, через две минуты после полуночи; раньше это было бы для меня большим событием, но сегодня это ни о чем мне не говорит». Иное дело близкие друзья, с которыми можно дать волю самым глубоким чувствам. В бесчисленных письмах друзьям в изобилии присутствуют искренние слезы, вздохи и тоска. Иногда, но далеко не всегда эти эмоции приводили к возникновению любви, как можно узнать из 197 писем Изабеллы Пармской, жены габсбургского императора Иосифа II. В своих письмах к Марии-Кристине Изабелла признается невестке в тайной любви, выражая ее в таких излияниях, как: «Я влюблена в тебя как безумная, как святая или дьявол, я люблю тебя и буду любить до гроба», «Я готова задушить тебя своими ласками», и даже: «От тебя у меня кружится голова. Я чувствую смущение, на лбу выступили бисеринки пота, я не могу дышать» или «Я целую тебя везде, где пожелаешь».

Несмотря на королевский запрет, разногласия было принято разрешать с помощью дуэли. Граф де Тилли называл Францию «родиной дуэлей» и даже говорил о «французской дуэльной мании», которая царила среди аристократии буквально вплоть до Французской революции. Дуэли, впрочем, не были прерогативой французов – англичане тоже сражались до последнего вдоха.

Дрались на дуэлях и женщины. В 1719 году маркиза де Несле и маркиза де Полиньяк устроили дуэль на пистолетах за расположение маршала Ришелье. Обе попали друг другу в плечо, поэтому никто не вышел победителем. В 1792 году в Англии состоялась еще одна petticoat duel[275] – из-за того, что миссис Элфинстоун сильно задела свою подругу леди Альмерию Брэддок, завысив ее возраст. Эта дуэль состоялась в лондонском Гайд-парке. Бывшие подруги сначала стреляли друг в друга, но обе промахнулись и перешли к шпагам. Дуэль была прекращена после ранения миссис Элфинстоун в руку. Последовали извинения, и, если верить хроникам того времени, женщины снова стали лучшими подругами.

Таким образом, уязвленная честь являлась достаточным основанием для разрешения спора равным оружием: личную честь, во французском языке именуемую la gloire, а в английском – virtue, следовало защищать. В 1788 году английский капитан Тонг вызвал на дуэль капитана Патерсона за то, что тот неоднократно на улице наступал капитану Тонгу на носки, и получил пулю в бедро. В 1792 году капитан Паркхерст и лейтенант Келли поссорились из-за места в опере; во время дуэли они ранили друг друга, но тем не менее сделали все, чтобы избежать настоящего кровопролития, и уладили дело в суде. Тех, кто все же хотел устроить серьезную дуэль, во Франции любезно просили делать это за границей, но остановить дуэлянтов удавалось не всегда. Например, в марте 1776 года дуэль состоялась прямо в центре Парижа при стечении огромной толпы. Уже упоминавшийся гурман-аристократ Гримо де ла Рейньер оскорбился тем, что при выходе из оперы какой-то нетерпеливый зритель толкнул его в спину и сделал насмешливое замечание по поводу его парика: «Это я вас толкнул, сударь, и не стесняйтесь дать мне свой адрес, я готов завтра провести расческой по вашим волосам». Гримо де ла Рейньер немедленно вызвал шутника на дуэль на Елисейских полях и на глазах трех тысяч зрителей всадил ему пулю в правый глаз. Де ла Рейньера арестовали и судили, но король его помиловал, и ему удалось избежать наказания.

Поводом для дуэли между графом д’Артуа, младшим братом Людовика XVI, и герцогом де Бурбоном в 1778 году послужил публичный скандал. Герцогиня де Бурбон публично сделала ядовитое замечание о любовнице графа д’Артуа во время маскарада в Париже, за что граф en plein public[276] сорвал с герцогини маску и вызвал ее мужа на дуэль. Герцог де Бурбон пришел в ужас, потому что члена королевской семьи ни в коем случае нельзя было ранить или убить на дуэли. Поэтому поединок состоялся в соответствии с правилами этикета, и главной его задачей было «восстановление поруганной чести».

Когда забияки встретились в Булонском лесу, герцог де Бурбон учтиво сообщил противнику, что «он должен сделать так, чтобы его не ослепляло солнце», на что граф д’Артуа столь же учтиво ответил: «Вы правы, на деревьях еще нет листьев, это ужасно, тень есть только у той стены, пройдем туда». Они помахали шпагами, а затем, словно ему подали условный знак, герцог де Бурбон сдался со словами: «Сударь, я проникся вашей добротой и никогда не забуду оказанной мне чести [быть вашим противником на дуэли]», после чего оба мужчины разъехались по домам в своих каретах. Закон был соблюден, но и честь обоих была спасена.

А те, кто, несмотря ни на что, все же хотел уладить свои разногласия именно так, но готов был делать это за пределами Парижа, обычно отправлялись в курортный городок Спа. Принц де Линь оставил нам на память историю двух французских аристократов, которые за азартной игрой поссорились и вызвали друг друга на дуэль, договорившись тайком, что постараются не ранить друг друга. В итоге на этой дуэли были ранены оба секунданта.

Высокие парики и белые лица

Мода XVIII века позволяла с первого взгляда отличать богатых от «менее удачливых». Знатным людям разрешалось носить одежду из шелка, в то время как простолюдинам приходилось довольствоваться более дешевой тафтой. Многое буквально определялось по одежде: ткань, цвет и покрой сообщали внимательному глазу возраст, положение, статус и характер владельца. Король имел право определять цвет одежды для своих придворных. Например, лакеи в его резиденции в Компьене носили красные ливреи, отделанные золотом, в то время как в Шуази ливреи были синими, а на охоте, как бы для маскировки, одежда у слуг должна была быть только зеленого цвета.

Придворные мужского пола одевались в соответствии с французским обычаем, который предполагал туфли, чулки, жилет, парик и шляпу, причем шляпа должна была подчеркивать престиж. В свою очередь, философы, включая Дидро и Руссо, в качестве реакции на дворянский упадок начали носить халаты и отказались от париков.

Таким «костюмом философа» они подчеркивали простоту l’homme qui travaille[277].

Женщины, соответственно, носили une robe à la française[278], надевая платья поверх paniers[279] или фижмы – каркаса из китового уса, который по торжественным случаям мог достигать внушительных размеров. Чем выше было социальное положение, тем сложнее было одеваться и раздеваться самостоятельно. Но лишь достаточно состоятельные люди могли позволить себе содержать отдельных слуг и горничных, которые помогали им с гардеробом. Мадам Кампан рассказывала, что в одевании и раздевании Марии-Антуанетты, которые считались «верхом этикета», утром и вечером участвовали не менее пяти фрейлин, круживших вокруг королевы, словно в четко поставленном танце.

При дворе и в парламентах было положено носить парики. Этот обычай ввел Людовик XIII в 1629 году, чтобы скрыть свою лысину. Справочник Жан-Батиста де ла Салля рекомендовал тем, кто носил парики, подбирать их максимально естественного цвета, а также рекомендовал мужчинам не допускать завитых или «чересчур светлых» париков, дабы избежать «женоподобного» вида. В составленном философами Дидро и д’Аламбером Encyclopédie[280] говорится, что самые качественные парики – из «фламандского волоса», поскольку, как объясняли авторы, «там так широко распространено употребление пива и сидра, которые полезны для волос. У фламандцев прекрасные волосы, потому что их питает и увлажняет пиво».

Женщины проводили в парике большую часть дня. По словам графа де Карамана, прически женщин при версальском дворе были набиты марлей до такой степени, «что даже самая красивая женщина напоминала большой круглый мешок, в который натолкали до предела тряпок и волос». В мемуарах маркизы де ла Тур дю Пен не единожды описываются мучения, которые испытывали женщины, ходя по дворцовым коридорам на «каблуках высотой семь с половиной сантиметров, в тяжелых и тугих корсетах, с волосами, уложенными и заколотыми поверх un pouf[281] высотой до 30 сантиметров с вплетенными и подколотыми всевозможными перьями, плюмажами, цветами и бриллиантами, покрытые сантиметровым слоем пудры и помады, которые при малейшем движении осыпались им на плечи».

Личный парикмахер Марии-Антуанетты Леонар Отье был первым, кто придумал украсить королевский парик целыми объемными картинами, изображающими, например, корабль в миниатюре, уток на морских волнах, корзину с фруктами или миниатюрный сад с ветряной мельницей, – в парик встраивалось все, что было актуально именно сейчас. Высота подобных париков иногда достигала метра, а вес – пяти килограммов, из-за чего у их обладательниц начинались головные боли и затекала шея. Если владелица такой конструкции должна была ехать в экипаже, ей приходилось всю дорогу стоять на коленях. И, конечно, стоимость подобных шедевров тоже была немалой – не менее 50 тысяч ливров.

Для завершения огромной куафюры парикмахерам и горничным приходилось забираться на приставные лестницы, и, если верить Леонару Отье, первое появление Марии-Антуанетты в высоком парике мгновенно стало сенсацией: «Оно произвело фурор в опере… зрители первого яруса затаптывали соседей, чтобы увидеть этот дерзкий шедевр; несмотря на то что в процессе было вывихнуто три руки и три ноги и сломано два ребра… ничто не смогло помешать моему триумфу».

Введенная Марией-Антуанеттой мода на прически перекочевала в Англию и также стала сенсацией, когда Джорджиана Спенсер, герцогиня Девонширская, которую Мария-Антуанетта называла the rat[282], после визита в Версаль ввела в лондонскую моду hree tower pouf[283]. Следует отметить, что данное ей прозвище связано не с грызуном и даже не с личной неприязнью французской королевы, а с тем, как в Англии называли дам и кавалеров, использующих накладные волосы для придания парику дополнительного объема. Таким образом, английский трехъярусный парик был выше французского исходного варианта и тоже был украшен длинными перьями, чучелами птиц или пасторальным пейзажем с деревьями и овцами.

Владельцам париков тоже приходилось изрядно потрудиться, прежде всего – пока его сооружали. Например, Мария-Антуанетта накануне каждого важного бала, маскарада или выезда проводила трое суток в новом парике. Все это время она сидела и практически не двигалась и даже спать в сидячем положении.

Мода XVIII века дала толчок к безудержному нарциссизму среди аристократии и зажиточной буржуазии. В Европе возникла настоящая мания на заказ портретов: господствующий класс жаждал обратить на себя внимание и увековечить себя в живописи. Лондонские денди устраивали парады, в которых участвовали так называемые fops[284] и macaroni[285] – молодые джентльмены, которые, вернувшись из большого турне по Италии, продолжали одеваться так, словно их путешествие по солнечной южной Европе не закончилось. Они важно ходили по улицам в облегающих панталонах, туфлях на высоком каблуке и сине-рыжих париках. Например, Чарльз Джеймс Фокс, британский политик, который в 1782 году занял пост министра иностранных дел, запомнился главным образом своим экстравагантным видом, в котором он отправлялся проигрывать отцовское наследство в дорогие лондонские клубы, и разноцветными туфлями на высоком каблуке.

Версаль был центром эксцентричной и эпатажной моды, в которой преобладало желание выглядеть вечно молодым. Мадам Помпадур была без ума от нового игристого белого вина из Шампани, которое «дает дамам возможность пить, не теряя красоты». Рика, одна из главных героинь «Персидских писем» Монтескье, цинично подмечает, что в Париже «ловкие женщины превращают девственность в цветок, который гибнет и возрождается каждый день и в сотый раз срывается еще болезненнее, чем в первый. Есть и такие, которые, исправляя с помощью своего искусства все изъяны, нанесенные временем, могут восстановить увядающую красоту и даже вернуть женщину от крайней старости к временам самой нежной юности»[286].

Но тем, кто хотел быть замеченным при дворе, броского наряда и высокого парика было недостаточно. И мужчины, и женщины должны были наносить макияж. Каждое утро во время двухчасового туалета лицо покрывали толстым слоем свинцовых белил, которые, символизируя чистоту души, заодно отравляли того, кто их использовал, медленно разрушая его легкие и печень. Вред свинцовых белил был выявлен лишь около 1760 года, после чего все перешли на более безопасные натуральные пигменты вроде каолина.

Толстый слой краски носили в течение дня как маску, стирающую с лица возраст, усталость, морщины и любые эмоции. Белый цвет придавал лицу сияние, румянец, для которого использовали rouge de coeur[287], делал глаза ярче, ярко-красный цвет губ добавлял им чувственности, а тонко прорисованные голубые вены на висках подчеркивали «благородную голубую кровь», текущую в жилах. Стремление к красоте, по всеобщему признанию, было изнурительным: макияж нужно было подправлять каждые три часа, чтобы он не потрескался. Так называемые mouches[288], крошечные кусочки черной ткани неправильной формы, наклеенные на лицо, использовались для тайных посланий. Те, кто желал продемонстрировать сексуальное вожделение, приклеивал их под глазами, а те, кто хотел просто слегка пофлиртовать, – возле рта. Возможностей было предостаточно, и некоторые придворные бродили по версальским коридорам, наклеив на лицо до 15 мушек и представляя собой живой кроссворд.

Экстравагантная мода на пышные парики и юбки-обручи сменилась более простым внешним видом около 1780 года под влиянием натурфилософских трудов Жан-Жака Руссо. К ужасу французского двора, Мария-Антуанетта в один прекрасный миг сменила свой парик-пуф на короткую «детскую стрижку» и белые льняные платья. Яркие красные и белые цвета в макияже уступили место «естественным и земляным». В любом случае придворным пришлось привыкать и к этим цветам, о чем свидетельствуют примечательные названия для новой палитры макияжа: caca du dauphin[289], boue de Paris[290], merde d’oie[291] или даже entrailles de petit maître[292].

5

Серая реальность

Турне по Франции. – Преступление и наказание. – Новый король

Третье сословие неоднородно, оно состоит из высших должностных лиц, рантье, богатых торговцев и юристов, но также из фермеров и мелких лавочников. На протяжении всего XVIII века экономическое положение представителей этого сословия неуклонно росло. Именно буржуазия, а не дворянство приумножало богатство, и именно из-за этого часть дворянства стремилась к сближению с «денежной аристократией» – верхушкой среднего класса.

Летом 1774 года новым королем стал Людовик XVI, и на первый же год его правления пришлась довольно суровая зима. Из-за неурожая цены на зерно взлетели до небес, породив бунты и беспорядки. На рацион французов, как и остальных европейцев, очень сильно влияла погода, и для большинства населения важны были объемы собственного производства, поскольку из колоний завозили по большей части предметы роскоши – кофе и сахар. Дополнительных поставок зерна речным транспортом из Венгрии, Украины и стран Балтии не хватило, чтобы компенсировать неурожай. В отсутствие не то что холодильных установок, но и вообще надежных способов сохранения мяса животных приходилось заранее перегонять в крупные города: долго, недешево, рискованно, и к тому же из-за больших расстояний животные теряли немалую часть веса еще до забоя.

Фабричное производство развилось по-настоящему только в XIX веке, а при Людовике XVI население работало еще довольно не быстро, в основном на полях, в частных мастерских или дома. Во второй половине XVIII века нерабочих дней в году выдавалось в среднем 66, включая церковные праздники и воскресенья. Вдобавок церковь запрещала работать по неделе после Рождества, Пасхи и Пятидесятницы. Но это не означало, что большая часть населения не работала в поте лица во все оставшиеся недели года. Поскольку четкого разделения между местом работы и местом жительства еще не существовало, люди сами управляли распорядком дня, однако чаще всего работали от восхода солнца до заката, из-за чего летом рабочий день удлинялся. Разнорабочие же, более половины из которых были абсолютно неграмотны, вынуждены были работать по 16 часов в день. Из-за недостаточно здорового и сбалансированного питания рост среднестатистического француза в XVIII веке не превышал 1,64 метра, тогда как более обеспеченные люди, которые могли позволить себе и более качественную пищу, например белый хлеб, в среднем вырастали на 6–7 см выше. В 1780 году в городах вроде Амьена две трети детей умирали, не достигнув пяти лет, от недоедания или эпидемий оспы и кори, а тех, кто доживал до пятилетнего возраста, ждала все та же работа в сельской местности или на шахтах.

Такие художники, как Франсуа Буше или Жан-Батист Грез, в своих полотнах идеализировали сельскую жизнь и полностью игнорировали серую повседневность жителей провинциальных городков или деревень. Баронесса д’Оберкирх, путешествуя по Франции, отмечала, что в небольших городах и их окрестностях достаточно много еды, но «все настолько грязно, что есть это невозможно». Баронесса была в своих выводах не одинока. В XVIII веке, как и в предыдущие столетия, путешествия оставались рискованным предприятием, поскольку владельцы гостиниц не слишком заботились о гигиене. Большинство британцев из высшего социального слоя уже давно соблюдали правила санитарии – ежедневно мыли руки и лицо и до трех раз в неделю мылись полностью. Однако так было принято не везде, и британские путешественники приходили в ужас от увиденного на французских постоялых дворах. Молодая англичанка Анна Франческа Крэдок ежедневно и во всех деталях записывала впечатления о путешествии. В ее дневнике можно найти такую запись: «Свою комнату, которая одновременно служила и столовой, я делила с горничной, но, увы, ни одна из нас не смогла расслабиться: наши кровати кишели клопами, всего мы уничтожили 64 таких насекомых. Я проснулась в восемь утра и чувствовала себя еще более уставшей, чем перед сном».

Почти ежедневно Анна Крэдок дополняла записи отчетом о количестве убитых клопов.

С кулинарной точки зрения поездки по Франции также оставляли желать лучшего. Британский агроном и экономист Артур Янг отмечал в путевом дневнике, что в тех городах Франции, которые он посетил, кухни были «заполнены черным дымом; хозяин обычно выступает и в роли дежурного повара, и чем меньше вы будете знать о процессе приготовления, тем лучше сможете переварить пищу». Делясь опытом путешествий, Янг не скрывал разочарования – и своего британского чувства превосходства. По его словам, во Франции «швабра, веник и щетка явно не входят в список необходимых в быту предметов». Прибыв в Бретань, в деревню Генгам, он видит только «жалкие хижины из засохшей глины, без стеклянных окон, почти без света, но с глиняными трубами. Я был у себя в комнате в Бель-Иле после обеденного сна. Как вдруг к изголовью кровати подошел трактирщик и отдернул занавеску, после чего на мою голову обрушился целый дождь из пауков».

По его мнению, город Пуату – это «бедный и уродливый район, в котором ничего не меняется и ничего не происходит», Аббевиль – «старый и уродливый город с ветхими деревянными домами», а Лимож – «плохо застроенный и неприятный город с узкими улочками и высокими домами».

Даже такой мегаполис, как Париж, который наряду с Лондоном считался культурным центром западного мира и в котором проживали 15–20 тысяч аристократов, не всегда оправдывал ожидания путешественников. При первом знакомстве с Парижем философ Жан-Жак Руссо был потрясен, когда, «проезжая через квартал Сен-Марсо, не увидел ничего, кроме узких и вонючих улиц, уродливых черных домов, грязного воздуха, нищеты [и] попрошаек». Артур Янг оценил французскую столицу ниже Лондона, поскольку «улицы очень узкие и часто перегорожены, тротуары напрочь отсутствуют». Также Янга поразили грязь, от которой местных жителей могла уберечь только черная одежда, скрывавшая брызги от проезжающих мимо карет, полчища крыс на берегах Сены и густые клубы пыли, нависшие над улицами. На улицах стояла удушающая вонь от помоев, которые местные жители выплескивали прямо из окон с криком «Gare à l’eau!»[293], а переулки, заваленные экскрементами, даже сами парижане называли merderet[294].

Жители Парижа британскую критику не принимали близко к сердцу. Для журналиста и эссеиста Луи-Себастьена Мерсье его столица – «плавильный котел», в котором «постоянно кто-то поет, кричит или дерется». Парижане с гордостью заявляли: «Кто родился в Париже, тот дважды француз». Однако и Мерсье не мог отрицать, что те, кому не посчастливилось вырасти в богатой семье, обречены на выживание в самых мрачных условиях. Простой народ прозябал в нищете, и в 1753 году Фужере де Монброн писал о героине своего романа, что «Несносная Марго» вынуждена была ютиться с родителями в одной из тысяч маленьких квартирок в парижских трущобах: «Господин Транш-Монтань (мой отец), мама и я ютились в одной комнате на четвертом этаже. У нас было два деревянных стула, несколько побитых глиняных тарелок, старый шкаф и уродливая старая кровать без покрывал и матраса, на которой мы спали все втроем».

Рост численности населения в Европе, вызванный снижением смертности и повышением рождаемости, привел к тому, что предложение рабочих рук превысило спрос на них, как следствие – увеличилась армия безработных и нищих. Цены на еду выросли, жалованья упали, а один дипломат, посетивший Париж в 1749 году, писал в отчетах, что невозможно даже на мгновение остановить карету – ее сразу же «окружают по десять, а то и по двадцать нищих». С 1764 года нищих во Франции стали арестовывать и помещать в dépots de mendicité[295], но это лишь ненадолго скрадывало неравенство между богатыми и бедными. На улицах крупных городов за происходящим внимательно следили сотрудники тайной полиции, так называемые mouches[296]. По приблизительным оценкам, в 1750 году только в Париже действовали около трех тысяч информаторов. Тем не менее власти Парижа не в силах были повлиять на то, что новоиспеченные матери каждый год подкидывали соотечественникам порядка пяти тысяч детей.

На протяжении веков власти придерживались убеждения, что в борьбе с преступностью эффективен только репрессивный подход. Подать пример, чтобы отвадить будущих преступников, – такова была цель, поэтому в XVIII веке отправление правосудия остается неизменно жестоким. Осужденные за кражу или попрошайничество получали клеймо на правом плече в виде буквы «v» – от voleur (вор) или «m» – от mendiant (попрошайка). Тем, кого отправляли гребцами на галеры, ставили клеймо «GAL».

В 1779 году молодого человека из Парижа приговорили к пожизненному наказанию на галерах за «попытку кражи часов», а в 1783 году по обвинению в содомии и «развратных действиях» сожгли на костре некоего Жак-Франсуа Паскаля. Единого принципа вынесения приговоров не было. Согласно указу 1763 года, банкирам, осужденным за мошенничество, грозила смертная казнь, но на практике они, как правило, получали более мягкое наказание.

Анри-Луи-Мария Роан, принц Гемене, был не только первым камергером Людовика XVI, но и банкиром. В 1782 году он обанкротился и оставил долги на сумму 32 миллиона фунтов стерлингов, из-за чего его освободили от обязанностей, однако король все же поспешил ему на помощь. Он пожертвовал 690 тысяч фунтов стерлингов и лично спас Роана от тюрьмы.

В 1772 году банкира Франсуа-Пьера Биллара, рыбку куда как помельче, арестовали за мошенничество и растрату. В качестве наказания его на день выставили к позорному столбу с плакатом «банкир-мошенник, ненадежный служащий» и обязали покинуть территорию Франции. В том же месяце водовоз Франсуа Вуари получил такое же наказание, дополненное несколькими ударами плетью, однако на этот раз виновный не присваивал ничьих денег – он украл носовой платок из чьего-то пальто. В 1768 году суровому наказанию подвергся не только книготорговец, который подпольно продавал «Разоблаченное христианство», запрещенный манифест философа-просветителя Гольбаха, но и его работники. «Всех троих арестовали. Их выставили к позорному столбу, выпороли и заклеймили. Подмастерье приговорили к девяти годам каторги, перекупщика – к пяти, а жену – к пожизненному заключению в сумасшедшем доме», – в смятении писал Дидро своей любовнице Софи Волланд.

Философ Монтескье рассуждал о несоразмерности наказания в сатирическом эпистолярном романе «Персидские письма» уже в 1721 году. Его книга, которую поначалу распространяли анонимно в Амстердаме, а затем нелегально выпустили на французский рынок, наряду с «Философскими письмами» Вольтера, представляла собой один из первых образцов язвительной критики против деспотизма и нетерпимости. С точки зрения Монтескье, ориентиром для успешного правления должен быть разум, а не свобода действий: «По моему мнению, правительство тем совершеннее, чем меньшими усилиями оно достигает своей цели. Поэтому наиболее совершенен тот, кто в своем правлении максимально учитывает склонности и предпочтения своих подданных. Если люди ведут себя одинаково послушно как при мягком, так и при жестком правлении, то первое предпочтительнее, поскольку оно более соответствует здравому смыслу и поскольку жесткость – внешняя движущая сила. […] В странах, где к преступникам применяются сдержанные меры, наказания боятся так же, как и там, где наказания носят тиранический и жестокий характер».

Суровые наказания выпадали в основном на долю простых людей. Дворяне, обвиняемые в убийстве, находили юридическую лазейку в психиатрической лечебнице Шарантон, а если уж дворянина действительно казнили, его не вешали, а обезглавливали, чтобы он умер быстро. Гильотина, впервые использованная в 1792 году, в каком-то смысле демократизировала смертную казнь.

Вопреки всей критике несправедливости наказаний, публичные казни, как и в Средние века, привлекали многочисленных зрителей. Казнь Робера Дамьена, пытавшегося в 1757 году убить Людовика XV, собрала публику со всего Парижа, подобно современным вирусным видео. По рассказам современников, по прибытии на место казни – площадь Грев – Дамьен пробормотал: «Это будет тяжелый день». Он не ошибся. В течение полутора часов его подвергали самым страшным пыткам: сначала отрубили руку, затем раскаленными щипцами вскрыли грудную клетку и влили в нее кипящее масло.

Среди зрителей был и Джакомо Казанова с друзьями, которые арендовали помещение в доме с видом на эшафот. Со второго этажа они наблюдали за тем, как Дамьена четвертовали лошадьми. Если верить Казанове, во время пытки Дамьена один из его друзей, выстроившихся у окна, был «так увлечен, что не смел пошевелиться или хотя бы повернуть голову на протяжении всей казни».

Новый король

На следующий день после смерти Людовика XV жители Версаля с нетерпением ожидали увидеть, что же предпримет новый монарх. Людовик XVI был вынужден закрыться в своих королевских владениях – в замке Шуази. Политического опыта у молодого монарха не было, и времени подготовиться к новой роли ему практически не дали. Но в тайной беседе со своей теткой, мадам Аделаидой, Людовик XVI получил дельный совет – обратиться за консультацией к ветерану политики с большим стажем. Королю действительно был нужен политический наставник, способный провести его через неспокойные и небезопасные воды ближайших лет. Во главе списка оказывается Жан-Фредерик Фелиппо, граф де Морепа. Морепа приходится внуком Поншартрену, канцлеру Людовика XIV. При Людовике XV граф 24 года занимал пост морского статс-секретаря, однако в 1749 году совершил опрометчивый поступок, опубликовав язвительную эпиграмму о мадам де Помпадур, и был сослан в собственные владения в Поншартрене. 20 мая 1774 года, когда Людовик XVI провел свой первый Совет, хитрая бестия политического мира, семидесятитрехлетний Морепа вновь оказался на коне. Став советником, он многие годы оставался на расстоянии вытянутой руки от короля, оберегая его от всевозможных интриг: «Я всегда буду рядом, всегда буду служить вам – ваши министры будут работать с вами. Я никогда не обращусь к ним со словом от вашего имени и никогда не обращусь к вам со словом от их имени. […] Иначе говоря, я буду вашим приближенным и не более того». В действительности же Морепа стал в Версале новой политической силой. Во дворце ему отвели бывшие покои мадам Дюбарри, расположенные прямо над покоями короля и соединенные с ними небольшой потайной лестницей.

Если верить воспоминаниям мадам Кампан, когда Людовик XVI и Мария-Антуанетта объявили о смерти Людовика XV, они стояли на коленях и плакали в объятиях друг друга, причитая, что они «слишком молоды, чтобы управлять Францией». Эти слова оказались достаточно далеки от истины: в первые же недели своего правления Людовик XVI проявил себя как король, который ставит во главу угла интересы своего королевства. Нового короля можно было упрекнуть в отсутствии харизмы с его близорукими глазами, робким характером и скучной внешностью, но Луи-Огюст действительно хотел освежить пропахшие политическим застоем коридоры Версаля и как можно скорее дистанцироваться от своего авторитарного, всеми ненавидимого деда. И прежде всего мадам Дюбарри под давлением Марии-Антуанетты была сослана в аббатство Пон-о-Дам. Некогда могущественной королевской фаворитке больше не были рады в Версале.

11 июня 1775 года состоялась официальная коронация Людовика XVI в Реймсском соборе. Если верить свидетелям, на протяжении всей шестичасовой церемонии Людовик XVI жаловался, что корона, усыпанная бриллиантами, слишком сильно давит на голову, будто сделана из свинца, и причиняет боль. Летописцы того времени усмотрели в этом зловещее предзнаменование, но к моменту коронации образ Людовика XVI оставался еще практически невредимым.

Часть III

Шпионы, философы и революционеры

Les lois sont toujours utiles a ceux qui possèdent et nuisibles a ceux qui n’ont rien.

ЖАН-ЖАК РУССО

Об общественном договоре, 1762

1

В бездну

Колеблющийся король. – Борьба за социальное обеспечение. – О шпионах и предателях. – Воскрешение. – О деньгах и Боге. – Йорктаун

В 1774 году немногочисленные посетители могилы Людовика XV могли прочесть на ней надпись: «Hic jacet, Deo gratias»[297]. Подданные испытывали облегчение от того, что их монарх лежит под дерном в запечатанном свинцовом гробу. Наследника прозвали Воскресшим (Resurrexit), а он в свою очередь считал образцом для подражания Генриха IV, прародителя Бурбонов. Генрих IV, получивший прозвище Le Bon Roi, то есть «лучший из королей», вошел в историю благодаря установленному при его правлении в XVII веке принципу религиозной терпимости, положившему конец многолетним религиозным распрям. Заботился Генрих и о беднейших слоях населения. С коронацией молодого монарха французы предвкушали новый толчок к развитию своей страны, называя Людовика XVI Louis le Désiré[298] и Louis Le Bienfaisant[299], однако к 1780 году их энтузиазм растаял, как снег под лучами солнца: политический медовый месяц закончился.

Людовик XVI превратился в пузатого короля, который даже не удосуживался отобедать в компании придворных: он ел, стоя у фуршетного стола, который и столом-то не был – лишь доской, уложенной лакеями на бильярдный стол. Монарх вел уединенный образ жизни, проводил часы с Франсуа Гаменом, le maitre serrurier des cabinets particuliers du roi – личным слесарем короля, и два-три раза в неделю выезжал на охоту. На стенах его апартаментов висели таблицы со всевозможными замысловатыми расчетами о его охотничьих поездках, а в дневнике монарх скрупулезно вел личный счет. Отчасти благодаря этому известно, что с мая 1774 по июль 1789 года Людовик XVI потратил на охоту в общей сложности 1562 дня своего правления и убил порядка 189 851 животного, в том числе 1274 оленя. Неплохой результат для близорукого короля! Людовик XVI был застенчивым человеком, с плохими зубами и пронзительным голосом, и неторопливым бухгалтером, который увязал в мелочах и каждый раз ждал, что же ему нашепчут советники, прежде чем принять решение. Король постоянно колебался, не желая никому наступать на пятки, и в результате запинался о собственную политическую близорукость. В июне 1789 года, за считаные дни до Французской революции, мадам Элизабет описывает своего брата следующим образом: «Он постоянно боится совершить ошибку. Когда проходит первый импульс, его мучает один только страх, что он поступил несправедливо».

И все же тот образ Людовика XVI, который мы знаем сегодня, полностью игнорирует исторический контекст, в котором жил король. Образ неуклюжего и глупого монарха сконструирован самими людьми. Принимая власть, Людовик XVI хотел быть хорошим королем для своих подданных и рассчитывал компенсировать отсутствие политического опыта советами своего наставника и опытного политического игрока, теневого премьера графа де Морепа. Монарх порвал с давней традицией назначать фаворитов, которые предлагали и навязывали королю своих протеже, что позволяло ему избежать назначений на высокие должности некомпетентных людей. Самым известным примером такого политического просчета был маршал Шарль де Роган-Субиз, без капли военного опыта, которого мадам де Помпадур навязала Людовику XV во время Семилетней войны: такое решение привело к сокрушительному поражению французов под Россбахом.

Многое можно сказать в защиту французского короля. Людовика XVI до сих пор со слов недоброжелателей представляют толстым невежей, который общался только со своими лакеями и слугами, однако в XVIII веке полнота была синонимом красоты, жизненной силы и здоровья. В те времена считалось, что худые люди – живая иллюстрация смертельного голода. Король страдал близорукостью: Шарль-Жозеф де Линь несколько раз оказывался случайной мишенью во время охоты и слышал, как мимо него проносятся пули из королевского ружья. Однако монарху не полагалось носить очки, это было «ниже королевского достоинства». То же можно сказать и о королеве – зрение Марии-Антуанетты было слабым, но в ее веера установили маленькие линзы, и это позволяло ей почти без труда смотреть оперные и театральные постановки.

И, конечно же, Людовик XVI вовсе не был простоватым. Король увлекался географией, наукой и технологическими тонкостями слесарного дела. У него были огромная библиотека и собственная лаборатория, где он проводил химические опыты. Более того, обращаться к «простым людям» в XVIII веке не было чем-то из ряда вон выходящим для аристократа и даже для монарха, существовала целая система отношений, получившая название «патронаж»: богатые покровители поддерживали регулярные контакты с представителями низших классов и предоставляли им возможности и льготы в обмен на службу. Конечно, такие отношения выстраивались строго вертикально, и общение между низшим и высшим сословием шло в вежливой, но однозначной манере.

Кстати говоря, американские землевладельцы точно так же регулярно выпивали по бокалу со своими слугами – при условии, что к ним обращались «мистер» или «ваше благородие» и в подобающем тоне. Сапожник Джордж Хьюз под Новый год прибыл к богатому торговцу и президенту Континентального конгресса Джону Хэнкоку, чтобы поздравить его с наступающим праздником. Ему в свою очередь предложили выпить бокал вина, отчего тот сильно занервничал, не зная, как правильно держаться. Плантатор Уильям Берд порой садился за один стол со своими рабами, чтобы съесть с ними миску кукурузы.

И, разумеется, в Европе патронаж тоже был широко распространен. Британский король Георг III прогуливался инкогнито по Виндзорскому парку, общаясь с подданными. Иосиф II, император Священной Римской империи, путешествовал под псевдонимом «граф фон Фалькенштейн» – по имени графства, доставшегося ему в наследство от отца. Все знали, кто он такой, но Иосиф II отказывался от военного эскорта и избегал церемоний, которые, по его мнению, все равно только отнимали время. В стремлении избегать ненужной роскоши во время своих путешествий он спал на раскладной кровати в простом гостиничном номере. Летом 1781 года Иосиф II в поисках вдохновения для своих проектов по модернизации отправился в путешествие по Нидерландской республике. Он рассчитывал лично убедиться в том, что нидерландцы действительно столь «аккуратные и разумные люди», как было принято считать. И вышло так, что в одной из деревень Иосифа II и сопровождающего его генерала фон Райшаха никто не захотел впустить на ночлег. В пятом по счету доме хозяин помедлил, решив спросить разрешения у жены, но спустя несколько минут вернулся с тем же ответом: «Хозяйка дома не желает никого принимать». Дверь захлопнулась прямо перед их носом. Позже фон Райшах с удивлением писал: «Это, несомненно, первый случай в жизни императора, когда ему в чем-то отказали».

Так что неудивительно, что, отправившись летом 1786 года в Шербур для осмотра оборонительных сооружений, Людовик XVI тоже шел на контакт со своими подданными. Трактирщик из Байе чуть не упал с табуретки, когда к нему неожиданно вошел Людовик XVI, сел за стол и попросил тарелку яичницы с хлебом. Вся деревня пришла в трактир, чтобы увидеть, как Людовик XVI поглощает яичницу и отвечает на вопросы. В Шербуре монарх пообедал на корабле «Патриот» (Le Patriote) с моряками, попробовал соленый пирог – повседневное блюдо моряка – и заявил, что он ему нравится «больше любых версальских пирогов».

Так что Людовик XVI ничем не отличался от своих царствующих современников. Георг III был таким же заядлым охотником, как и Людовик XVI, и в свои 65 все еще проезжал по несколько километров под проливным дождем, чтобы поохотиться на оленей и зайцев.

Георг III тоже не отличался компанейским характером и, по словам премьер-министра, никогда не приглашал никого к своему столу, поскольку всегда «обедал с молниеносной скоростью, обладал весьма посредственным аппетитом и почти ничего не ел». Как и Людовик XVI, британский король был увлечен технологиями, коллекционировал часы и отмечал в каждом письме точный час и минуту его написания. Вместе со своим мастером по изготовлению измерительных приборов Джорджем Адамсом он часами возился с барометрами, хронометрами, гигрометрами, микроскопами и множеством других устройств. Он держал собственную обсерваторию с телескопом, через который наблюдал за положением планет. И точно так же Георг III любил точность и терялся в деталях, желая, например, рассчитать жалованье придворных прачек.

То же самое можно было сказать и об императоре Иосифе II – владельце огромной коллекции насекомых и чучел животных. Иосиф II стремился поддерживать постоянный контакт со своими подданными до такой степени, что императорская гвардия получила приказ пропускать всех желающих поговорить с императором. Поэтому в коридоре, ведущем к его кабинету, ежедневно собирались «безработные чиновники, вдовы, сироты, монахини, офицеры, крестьяне, ремесленники и проч.», пришедшие просить императора о помощи, а после целая батарея секретарей должна была разослать ответы императора каждому обратившемуся. Иосиф II проводил реформы, принял закон о религиозной терпимости и отменил смертную казнь. Но в то же время по каждому вопросу он предпочитал составить свое мнение и лишь потом принять решение. Так, он запретил корсеты, сочтя, что их ношение ведет лишь к увечьям, балетные спектакли, сочтя их «слишком эротичными», а оперы отныне дозволялось ставить только на немецком языке.

Европейское трио королей было во многом схоже. Все три монарха уверенно желали устанавливать свои порядки, проводить свои реформы и игнорировать какую бы то ни было оппозицию. Но и Людовик XVI, и Георг III, и Иосиф II не имели полного представления о том политическом курсе, которого хотели придерживаться. Британский монарх, как и его французский коллега, устроил конвейер увольнения министров – по словам прусского короля, Георг III менял кабинет так же часто, как рубашки, – и из-за своего же упрямства почти потерял американские колонии. Иосиф II стремился к централизации и радикальной модернизации австрийской монархии, чтобы догнать Францию и Британское королевство, но упрямое стремление к абсолютной власти стоило ему восстаний в Южных Нидерландах и Венгрии. Однако ни Георга III, ни Иосифа II нельзя считать политическими бездельниками. Только упрямцами – как и Людовика XVI.

Представление французского монарха слабым и глупым тем сильнее порочит его честь, если вспомнить, что в интеллектуальном плане он был на голову выше многих своих современников. Король Дании Кристиан VII страдал шизофренией, галлюцинациями, часами выкрикивал тарабарщину, а лечащий врач называл его «маниакальным мастурбатором». Королева Португалии Мария I удостоилась сомнительной чести носить два прозвища одновременно – Благочестивая и Безумная. Принцесса страдала галлюцинациями и тяжелой депрессией. Наконец, Георг III, будучи болен биполярным расстройством (а не порфирией, как считалось до недавнего времени), за время своего правления перенес пять продолжительных приступов, в течение которых он практически не мог управлять королевством.

Французского монарха погубил недостаток не интеллекта, а административных ресурсов. Именно таким опытом обладали Георг III и Иосиф II и не обладал Людовик XVI. Навыков ему хватало, но их одних, без опыта, было недостаточно, чтобы продумать все наперед. Король был не в ладах с le courant du temps[300]. Как и его предки, он следовал поговорке «одна вера, один закон, один король» и не осознавал, что философия Просвещения постепенно завоевывает популярность среди прогрессивной части высшей буржуазии и дворянства. Он проводил жесткие финансовые реформы и проигрывал парламентам, которые затягивали и блокировали любые экономические преобразования. Он поддавался на уловки дворян. Он хотел, действительно хотел провести реформы, но в то же время рассчитывал сохранить за собой абсолютную власть. Он искал компромиссы, но на своих условиях: не предлагая, а навязывая реформы. Король считал, что принятых мер цензуры было вполне достаточно, чтобы скрыть от глаз общества как просветительские трактаты, так и гнусные порнографические памфлеты, втаптывающие в грязь Марию-Антуанетту. Его политическая некомпетентность, пренебрежительное отношение к новым интеллектуальным течениям и неуклюжая реакция королевской семьи на поток скандалов не могли отменить или хотя бы оттянуть гибель старого режима. Людовик XVI, как пишет англичанин Артур Янг в 1787 году, «был монархом доброй воли, у которого не хватало сил принимать правильные решения».

Маски сброшены

Еще в 1774 году советник и наставник Морепа предупреждал короля, чтобы тот остерегался политических интриг, развернувшихся в Версале сразу после смерти Людовика XV. Практически сразу после коронации Людовик XVI отправил в отставку старую политическую гвардию своего деда, но для герцога де Шуазеля это стало сигналом: вот он, еще один шанс добиться поста министра. Однако Людовик XVI рассчитывал удержать бразды правления в своих руках. Монарх вспоминал обидные высказывания герцога о его родителях и не желал иметь с Шуазелем ничего общего. Стоило герцогу показаться на глаза королю, и одного язвительного замечания оказалось достаточно, чтобы человек, который когда-то заключил союз Франции с австрийцами, которого прозвали «кучером Европы», ушел поджав хвост: «Кто у нас там, месье де Шуазель! Как же вы растолстели, да еще и волосы выпадают, вы так скоро облысеете! Позвольте также заметить, у вас немного перекосился парик».

Людовик XVI собрал вокруг себя новый кабинет министров. Барон де Лон, более известный как Анн Робер Жак Тюрго, возглавил Министерство морских дел, а вскоре после этого – Министерство финансов. Барона, математика и экономиста, написавшего для «Энциклопедии» философов-просветителей Дидро и д’Аламбера пять статей, считали желанным гостем в парижских салонах, но для короля такой выбор был весьма смелым: более всего Тюрго был известен своими либеральными идеями. Он принадлежал к школе физиократов, выступавших против меркантилизма и государственного дирижизма – по сути, стремившихся максимально вывести государство из управления экономикой и хозяйством страны. Тюрго желал весьма радикальных экономических реформ, впрочем, необходимых с учетом той катастрофической горы долгов, которую королевство накопило за все прошедшие годы. Он рассчитывал сократить государственный долг не столько за счет новых налогов и займов, сколько за счет сбережений и борьбы с коррупцией. Министр настаивал на либерализации торговли зерном, видя в этом решение проблем дефицита продовольствия и регулярных вспышек голода. Свободная торговля, по его мнению, должна была создать конкуренцию, которая пошла бы на пользу сельскому хозяйству. И кроме того, Тюрго хотел наладить в стране выращивание картофеля, чтобы население не зависело от урожаев зерновых. Предыдущая подобная инициатива – попытка королевской семьи выращивать рис в Оверни – закончилась бунтом, поскольку крестьяне опасались, что это повлечет за собой всевозможные заболевания. Однако, возможно, картофель мог бы достичь un succes éclatant[301]?

Картофель завезли в Европу из испанских колоний за 150 лет до этого, но многие европейцы, за исключением ирландцев, не горели желанием его есть. Во Франции картофель долго считали вредным для здоровья, поскольку он растет под землей – «в подземном мире». До 1772 года парижский парламент даже запрещал употреблять картофель в пищу, объявив корнеплод «ядовитым». Агроном Антуан Парментье пытался изменить ситуацию, продвигая la patate как достойную альтернативу зерновым. Людовик XVI, всегда ценивший эксперименты, оказался заядлым любителем картофеля и всячески содействовал тому, чтобы «хлеб бедняков» стал обычным овощем в повседневном меню каждого француза. Мария-Антуанетта до такой степени полюбила картофель, что даже носила его цветы в серьгах.

Просвещенные философы пришли в восторг, узнав, что Тюрго теперь входит в кабинет короля. Люди ждали отмены свинцовых налогов, которые приходилось платить в казну. Хозяйка парижского салона Жюли де Леспинас отзывалась о министре весьма восторженно: «Он замечательный человек, и, если ему удастся удержаться на этом посту, он станет новым кумиром нации». Именно здесь и крылась проблема: в стремлении подготовить королевство к XIX веку Тюрго должен был преодолеть две очень серьезные проблемы.

В 1774 году часть министров высказались за сохранение реформированного, послушного парламента, созданного Людовиком XV и Мопу. Тюрго же пытался обосновать необходимость возрождения «старых» парламентов. Его главный аргумент заключался в том, что изгнанные магистраты потребуют компенсации, которую казна не сможет себе позволить; он полагал, что это должно убедить государя. Однако созыв парламента старого образца оказался одним большим просчетом. На заседании суда во Дворце правосудия 12 ноября 1774 года Людовик XVI обратился к мировым судьям будто к непослушным школярам: «Я вернул вас всех к тем обязанностям, которые вы не должны были оставлять; так прочувствуйте же великодушие моего поступка и никогда не забывайте об этом». Затем Людовик XVI заявил, что за парламентами остается чисто административная роль и что, даже если они выступят с протестом, ничто не сможет остановить волю короля. Монарх был убежден, что парламенты усвоили урок, преподанный им. Но вскоре между мировыми судьями и министром финансов разгорелся первый конфликт. Тюрго хотел ввести в действие шесть законов, согласно которым, помимо прочего, налоги должны были распределяться пропорционально, и в том числе обязать дворянство их платить. Кроме того, министр хотел упразднить гильдии, создав тем самым условия для конкуренции, отменить corvée royale – обязанность населения содержать общественные дороги без оплаты – и заменить ее на vingtième – прямой налог на доход. Против Тюрго выступили и церковь, и дворянство, и тысяча сто парламентариев, и гильдии, и de fermiers généraux[302], вставшие на дыбы. Даже Мальзерб, его друг, говорил Тюрго, что он действует «не из любви, а из гнева ради общего блага».

Неурожай 1774 года привел к огромному дефициту зерна, при котором спрос превысил предложение. С тех пор как Тюрго отменил жесткие тарифы на зерно, цены на него непомерно возросли. Весной 1775 года на севере Франции вспыхнули голодные бунты, получившие прозвище La guerre desfarines[303]. Грузовые суда грабили, фермерам угрожали и избивали их. Беспорядки, словно лесной пожар, почти добрались до Версаля. Людовик XVI нашел простой выход из положения, отправив в Париж отряд из 25 тысяч солдат, которым предстояло пресечь восстание в зародыше, а Тюрго одновременно с этим организовал массовый завоз зерна из Нидерландской республики. Урожай 1775 года удался, что позволило вновь наполнить зернохранилища, но Тюрго показал себя не с лучшей стороны и вышел из боя весьма уязвленным.

Судьи всегда выступали за свободу, но они не хотели, чтобы были затронуты их привилегии. Маски спали с самопровозглашенных pères du peuple[304]. Людовик XVI прозвал парламенты «аристократией магистратов», что было вполне справедливо, поскольку большинство парламентариев повсюду принадлежали к дворянскому сословию, а в Парижский парламент входили еще и принцы крови, принадлежащие к королевской семье Бурбонов. Все тот же Парижский парламент публикует заявление, расставляющее все точки над i: «Первое правило справедливости заключается в сохранении всего для всех в том виде, в каком оно есть, поскольку это фундаментальное правило».

По мнению магистратов, опасно было «из так называемой гуманности возлагать на всех равные обязанности, устранять социальные различия, разрушать общество, равновесие в котором зависит от количества власти, которое объяснит любому, где его место, и позволит избежать всякой путаницы. […] Какую же опасность таит в себе проект, предлагающий ввести непростительную систему равенства и перевернуть общественный строй с ног на голову единым земельным налогом!». Парламенты упорно стояли на своем: первое сословие должно заботиться о здравомыслии, а второе – о защите королевства, и значит, большую часть налогов следует платить третьему сословию. Главными виновниками объявлялись, конечно же, сами короли:

Франция, а возможно, и вся Европа, отягощена бременем налогов; соперничество между государствами вынуждает их соревноваться друг с другом в расходовании колоссальных денежных сумм, что приводит к необходимости вводить новые налоги; и эти налоги удвоились вследствие огромного государственного долга, взятого во время правления других государей. Поэтому Ваше Величество должны понимать, что за то, как ваши предки обрели славу, расплачиваться приходится нынешним поколениям.

Следуя дедовскому примеру, Людовик XVI провел торжественное заседание lit de justice[305] и обязал парламенты принять законы, однако Тюрго лишился всякого доверия. Министр-реформатор действовал слишком жестко и слишком быстро. Через полтора года после назначения, 12 мая 1776 года, Тюрго получил от короля приказ об отставке: «Месье Тюрго хочет быть похожим на меня, а я не хочу, чтобы он был похож на меня!»

Дворянин, нищий, стрелок, шпион

Тем временем Франция внимательно следила за ходом войны между американскими колонистами и британской короной. В литературных салонах Парижа гости с восторгом отзывались о бунтарях, осмелившихся выступить против британского господства. Парижский бомонд, состоящий из неутомимых азартных игроков, даже нашел в этом повод ввести в обиход новые карточные игры: Le Boston и Le Mariland[306].

В 1776 году девятнадцатилетний маркиз де Ла Файет увлекается рассказами об американских повстанцах – «инсургентах», как их называют во Франции, или «бостонцах», по названию очага американского сопротивления, города Бостона. Маркиз потерял отца в очень юном возрасте – того убили при Миндене во время Семилетней войны – и мечтал отомстить за смерть отца; вместе с тем он надеялся разогнать скуку, променяв ее на la gloire et l’honneur[307] – вечную славу и героизм. Американская революция показалась ему прекрасной возможностью. У Ла Файета появилась цель: «Я полюбил Америку с того самого мгновения, как услышал это слово. Как только я узнал, что Америка борется за свободу, я загорелся желанием поехать туда и пожертвовать своей кровью, и те дни, когда я смогу поехать и сразиться за нее, я считаю одними из самых счастливых в своей жизни».

Энтузиазм маркиза стал зерном на жерновах маршала Шарля-Франсуа де Брольи, ветерана Семилетней войны, и после ее окончания – главы тайной шпионской службы Людовика XV, Королевского секрета (Le Secret du Roi). К 1776 году Брольи исполнилось 57, но его честолюбие не угасло, в американском восстании он видел возможность вновь выйти на политическую и военную авансцену. Старый маршал даже мечтал, как в один прекрасный день он примет командование Континентальной армией Джорджа Вашингтона. Встреча маршала де Брольи и маркиза де Ла Файета была вопросом времени.

Борьба за независимость Америки не обошла стороной и графа де Верженна, дипломата, которого Людовик XVI назначил министром иностранных дел. Граф не испытывал никакой симпатии к борьбе американских повстанцев, но очень хотел узнать, как обстоят дела в британских колониях, в некотором роде измерить политическую температуру. Выбор Верженна пал на армейского офицера Жюльена Ашара де Бонвулуара, человека, которого ему расхваливал посол герцог де Гин. Бонвулуар и раньше бывал в американских колониях, и, несмотря на то что он не говорил и не понимал по-английски, он заявил, что у него есть сеть информаторов в Филадельфии, Нью-Йорке, Бостоне и Род-Айленде. В сентябре 1775 года под именем фламандского купца Бонвулуар отправился с «неофициальной миссией» из Англии в Америку на парусном судне «Очаровательная Бетси» без каких бы то ни было письменных инструкций: задание он должен был выполнить на свой страх и риск. Бонвулуару прежде всего была поставлена задача собрать информацию о военной обстановке и установить контакт с американцами. Американцам он сообщал, что французы с пониманием относятся к их делу и что французский король ни при каких обстоятельствах не пожелает вернуть канадские колонии под власть Франции. В декабре 1775 года, вскоре после высадки Бонвулуара на американском побережье, состоялись три секретных разговора между Бонвулуаром и членами Комитета тайной переписки, нового ведомства, созданного Континентальным конгрессом для установления контактов с возможными дружественными иностранными державами.

Переговоры, в том числе с Бенджамином Франклином, проходили ночью в Карпентерс-холле в Филадельфии, там же, где годом ранее прошел Первый Континентальный конгресс. Атмосфера царила напряженная: и Бонвулуар, и его собеседники опасались, что их разговоры могут подслушать британские шпионы. Но в любом случае американцев привело в восторг предложение помощи от Франции, и ничего дурного в союзе с ней они не увидели. Комитет направил в Версаль делегацию для дальнейшего обсуждения.

Бонвулуар тем временем вернулся во Францию и в восторге доложил министру Верженну: «Здесь [в Америке] все солдаты, войска хорошо одеты, им хорошо платят и хорошо вооружают. В составе регулярных войск у американцев числятся более 50 тысяч человек, а также огромное количество добровольцев, которые даже не требуют платы. Они оказались гораздо энергичнее, чем мы ожидали, вы просто не представляете. Они ничего не боятся и собираются выиграть битву за свою независимость в следующем году!»

Возможно, Бонвулуар понял лишь половину из того, что сказали ему американцы, или же его переводчик не смог достоверно перевести все сказанное на французский, однако столь радостный доклад убедил Верженна в том, что настало время действовать.

Впрочем, министр иностранных дел укрепился в своем мнении благодаря другому докладу, полученному из рук Бомарше, – «Мир или война» (La Paix ou la Guerre). Пьер Огюстен Карон де Бомарше был в Версале не чужим. Ранее он служил во дворце часовщиком, в обязанности которого входило каждый день настраивать маятники часов тетушек Людовика XVI, и, кроме того, он обучал их музыке. Вообще говоря, жизнь Бомарше похожа на французскую оперетту. Так, в 1774 году Бомарше под именем месье Ронак, анаграммой своего же имени, по приказу Людовика XV отправился в Лондон и подкупил издателя, чтобы тот уничтожил все экземпляры «Тайных мемуаров публичной женщины» (Mémoires secrets d’une femme publique) – провокационного памфлета, посвященного жизни мадам Дюбарри. К возвращению Бомарше с задания Людовик XV успел умереть, и о судьбе мадам Дюбарри стало некому беспокоиться. Но Бомарше, не растерявшись, предложил свои услуги Людовику XVI: «Все, что король хочет знать, все, для чего ему нужна расторопность и осмотрительность, – все это я! Я к вашим услугам, готов отдать свою голову, сердце и руки, однако язык мой на замке!» Людовик XVI лишь заявил, что он сумасшедший, однако Бомарше все же ухитрился вернуться в Лондон с заданием: по приказу короля он должен был разыскать некоего Гийома Анджелуччи, владельца типографии, известного под псевдонимом Уильям Аткинсон, и подкупом или как-либо иначе прекратить его угрозы опубликовать памфлет о развратной жизни Марии-Антуанетты. Анджелуччи-Аткинсон, преследуемый Бомарше, пустился в бега, преодолевая Германию, а затем и Австрию. Недалеко от Нойштадта несчастного, по слухам, ограбила банда разбойников и бросила умирать. Когда французскому шпиону удалось добиться аудиенции в Вене у эрцгерцогини Марии Терезии и рассказать эту неправдоподобную историю, вдовствующая императрица заподозрила, что имеет дело с мошенником, приказала заковать Бомарше в кандалы и заключить под стражу. Впрочем, вскоре дело раскрылось, шпион вернулся в Париж и в третий раз был отправлен в Лондон. На этот раз подкупить следовало легендарного беспутного шевалье д’Эона, с тем чтобы тот не обнародовал документы о планируемом вторжении французов в Англию. Бомарше справился с переговорами, д’Эону разрешили вернуться во Францию. Между делом часовщик и шпион принялся за писательство, и восторги по поводу его пьесы «Севильский цирюльник» мгновенно разлетелись по свету. Не обошлось и без неприятностей: после премьеры в Париже произведение вызвало такой ажиотаж, что король потребовал сперва показать пьесу ему, прежде чем разрешать дальнейшие представления.

Во время пребывания в Лондоне Бомарше узнал о войне, которую англичане вели в Америке. С большим энтузиазмом он решил, что Франция обязана прийти на помощь. 26 апреля 1776 года он обратился с письмом к Верженну: «Месье граф, пользуясь случаем, хочу обратить ваше внимание на единственный вопрос, который сегодня имеет значение: Америка. [Американцы] постоянно мне говорят: “Нам нужно оружие, порох, и больше всего нам нужны инженеры”. Что мне на это ответить? Правда ли, месье граф, что вы не сделаете ничего для американцев, которые могут попасть в руки врага? Не соблаговолите ли вы еще раз показать королю, какую огромную выгоду он получит от этой кампании, и притом без особого противодействия? И не попробуете ли вы также убедить Его Величество, что эта мизерная поддержка, о которой нас просят и о которой мы говорим уже целый год, принесет нам только великую победу, но при этом мы отдаем себе отчет в том, что она не будет лишена опасности? Эта поддержка может дать нам все, что мы потеряли из-за унизительного мира 1763 года, пока мы будем спокойно спать. Успех американцев, низведших своих врагов до уровня второсортной державы, вернет нас на первое место и снова обеспечит нам власть над Европой. Несмотря на опасность, которой я себя подвергаю, когда пишу вам из Лондона по таким смелым вопросам, здесь я чувствую себя еще большим французом, чем в Париже. Патриотизм этих людей возрождает мой собственный».

Доклад Бонвулуара и крылатые слова Бомарше музыкой прозвучали в ушах министра иностранных дел. В течение многих лет граф де Верженн мечтал отомстить Британскому королевству, вынудившему Францию подписать унизительный мирный договор в конце Семилетней войны. Граф считал англичан «естественным врагом» и был уверен, что король Георг III намерен еще сильнее унизить Францию: «Я дрожу, трясусь и багровею от ярости при одной мысли об Англии». Британское королевство правило мировой политикой с 1763 года. Англичане контролировали торговые перевозки в Индийском океане и в Балтийском море, торговали с Китаем и утвердили свое господство в западной части Африки. Кроме того, у них был военный опорный пункт в Гибралтаре, позволявший регулировать торговлю в Средиземноморье, и они по-прежнему владели северными колониями в Америке: «Правь, Британия! Правь морями!»

Для министра все было ясно как день: прежде всего британский король хочет сохранить свои американские колонии. Без французской военной поддержки американские повстанцы проиграют войну, после чего Британское королевство станет для Франции еще большей угрозой.

Компания-призрак

Ни одному иностранному врагу, за исключением Вильгельма Завоевателя в XI веке, не удавалось надолго оккупировать Англию, ее никто никогда не аннексировал и не уничтожал даже частично. В отличие от Франции, у Англии был единый, стабильный и здоровый рынок, торговле не препятствовали внутренние пошлины. Британская монархия поддерживала развитие технических инноваций, что во второй половине XVIII века заметно ускоряло развитие экономики. С 1710 года в Англии появилось понятие «интеллектуальная собственность», распространявшееся на изобретения в соответствии с Законом об авторском праве, что позволяло изобретателям патентовать свои достижения и встраивать их в торговые и предпринимательские цепочки.

Самый известный пример из XVIII века, несомненно, – изобретение шотландского инженера Джеймса Уатта, который в 1768 году усовершенствовал уже существовавшую паровую машину Ньюкомена и получил на нее патент. А в 1769 году сотрудничество Уатта с английским промышленником Мэтью Боултоном перевернуло мир. Стремление Боултона «строить паровые двигатели по всему миру» стало отправной точкой Промышленной революции. Внедрение таких изобретений, как паровой двигатель и прялка «Дженни» – прядильная машина Джеймса Харгривса, – вызвало беспрецедентные социально-экономические изменения в западном обществе. Работа, которую в Англии до 1760 года в основном выполняли вручную в небольших мастерских, была передана в ведение автоматизированных фабрик.

Это означает, что во второй половине XVIII века Британское королевство смогло увеличить производство хлопка в десять раз: с 2,5 до 22 миллионов фунтов в год[308]. Несмотря на то что полтора миллиона человек по-прежнему жили за чертой бедности, в XVIII веке королевство превратилось в торговую державу с более высокой степенью урбанизации, более активным денежным оборотом и более низким налоговым бременем, чем Франция. Как писал шотландский философ и экономист Адам Смит в книге «Исследование о природе и причинах богатства народов», британцы – «нация лавочников», и под этим он понимал экономику трудолюбивых людей, занятых в малом бизнесе, на которых и опиралось британское процветание.

Верженн понимал, что поддержка Америки могла бы укрепить Французское королевство не только в политическом, но и в торговом отношении, однако Людовик XVI вовсе не желал ввязываться в новую войну. Союз с американцами не мог гарантировать французам того, что британская армия действительно встанет на колени. Лишь тот, кто господствует в Атлантике, может выиграть войну с англичанами. Едва приняв корону, Людовик XVI вложил 18 миллионов фунтов стерлингов в расширение французского военного флота, но даже так французам было еще слишком рано открыто меряться силами с непобедимой корабельной мощью Британии. Французы и американцы пока что запускали дипломатическую карусель за кулисами.

Людовик XVI хотел втянуть в эту авантюру испанских Бурбонов, чтобы те тайно оказали военную поддержку американцам в расчете на то, что французский флот окажется достаточно силен. Переговоры затянулись на несколько месяцев, но в конце концов испанский король Карл III смирился и выделил миллион фунтов стерлингов на поддержку американцев в их борьбе. Плюс к тому Верженну уже удалось вырвать миллион фунтов у министра финансов. Идея состояла в том, чтобы на эти деньги нанять посредника, закупить оружие, боеприпасы и другие необходимые товары, а затем отправить их американцам из французских портов так, чтобы англичане не заподозрили, что за этой операцией стоят Франция и Испания.

Таким посредником стал вездесущий Пьер де Бомарше. Граф де Верженн на встрече с королем упомянул его имя, но на самом деле этот шпион-литератор уже успел предложить королю свои услуги: «Государь, если вы не найдете человека с опытом, подходящим для оказания тайной поддержки американским повстанцам [в поставках оружия], я готов взять эту роль на себя, поскольку убежден, что мое рвение компенсирует отсутствие опыта и результат окажется гораздо лучше, чем если вы привлечете человека с большим опытом, который не превзойдет мое рвение». Возможно, Верженн просто действительно не нашел никого другого, достаточно безумного и готового ввязаться в эту рискованную операцию вместе с ним.

Бомарше поручили создать торговую фирму под псевдонимом «месье Дюран», которая якобы будет заниматься экспортом товаров на Карибы. На самом же деле Société Roderigue Hortalez стала прикрытием для поставок французского оружия в Америку. В дополнение к двум миллионам фунтов стерлингов от испанского и французского королей Бомарше получил миллион фунтов от французских инвесторов, чтобы закупать дешевые американские товары для французского рынка. Тем временем Бомарше в разговоре с Артуром Ли, послом от Массачусетса в Лондоне, подтвердил, что французы будут поставлять оружие и боеприпасы, за что французы получат взамен американские товары. В ближайшие два года 80 % всех поставок оружия американцам будут проходить через руки «месье Дюрана», он же Бомарше.

Тогда же, в марте 1776 года, Американский Континентальный конгресс выбрал представителя для ведения переговоров. Им стал Сайлас Дин, школьный учитель, делегат от Коннектикута. Ему было указано взять курс на Францию и под псевдонимом «Джонс» купить в кредит оружие, боеприпасы и одежду для 25 тысяч американских солдат. Дипломат ни разу не выезжал за пределы Америки и не говорил по-французски; его будущий визави, граф де Верженн, не владел английским. Ни то ни другое не облегчало задачу. Оказавшись во Франции, Дин должен был связаться с американским врачом Эдвардом Бэнкрофтом, своим бывшим учеником, ныне членом Королевского общества Британской академии наук. Переехавший на время в Англию Бэнкрофт пообещал Дину регулярно информировать американцев о планах британцев. На деле же маститый ученый под псевдонимом «доктор Эдвард Эдвардс» работал на британское правительство.

В течение следующих восьми лет каждый вторник вечером в половине одиннадцатого двойной шпион посещал сады Тюильри и оставлял в дупле дерева запечатанную бутылку с донесением о деятельности американцев. Таким образом, благодаря предательству Бэнкрофта британское правительство с самого начала было осведомлено о сотрудничестве Франции и Америки, но и Бомарше не преминул привлечь к себе внимание. Например, в промежутке между двумя поставками оружия, которые должны были отправиться из портового города Гавр, он привез туда всю труппу «Комеди Франсез» на репетицию «Севильского цирюльника». Из-за неожиданного визита знаменитых актеров весь Гавр встал на уши. Верженн в Версале, услышав об этом опрометчивом поступке, немедленно впал в истерику от страха, что тщательно продуманное прикрытие будет выдано англичанам. Явным образом этого не произошло, однако Бэнкрофт все еще еженедельно информировал британское правительство о деяниях Бомарше.

Американские друзья

27 октября 1776 года на борт «Репризаля» поднялся еще один, второй по счету, делегат от Комитета тайной переписки вместе со своими внуками Уильямом и Бенни. Бенджамин Франклин, один из отцов-основателей независимой Америки, уже служил американским дипломатическим представителем в Лондоне. Теперь ему предстояло начать переговоры о союзе с французами в Париже. Семидесятилетний Франклин успел тем временем стать знаменитостью, сделав карьеру печатника и издателя и разбогатев после публикации «Альманаха бедного Ричарда». Этот ежегодный календарь, содержащий множество любопытных фактов, баек и изречений, был переведен на семь языков и разошелся тиражом в десятки тысяч экземпляров. В 1748 году Франклин ушел в отставку и посвятил себя распространению так называемых научных развлечений – например, металлической печью Франклина, или молниеотводом. Именно это изобретение принесло ему мировую славу.

В декабре 1776 года Бенджамина Франклина приветствовали во Франции как героя. Французы оказались в восторге от «электрического посла». Знаменитый изобретатель мгновенно стал лицом сложной рекламной кампании. В Париже на прилавках появились тысячи медальонов и табакерок с портретом Франклина, а в письме к дочери он писал: «Количество проданного ошеломляет… […] Лицо твоего отца становится таким же узнаваемым, как рисунок на Луне». По словам мадам Кампан, король настолько ревновал к американскому посланнику, что заказал фарфоровый ночной горшок, на дне которого был выгравирован силуэт Франклина.

Поселившийся в деревне Пасси неподалеку от Парижа американец лучше других понимал, как играть на общественном мнении. Французы действительно издавна любили истории о первозданной природе Америки и «диких индейских племенах». Ловко подхватив эту идею, Франклин стал одеваться просто, подобно натурфилософу Руссо, а вместо парика носил меховую шапку. «Представьте себе, – писал он другу, – как реагировали на это напудренные парики в Париже!» Вниманием французов Франклин откровенно наслаждался и во все свое пребывание в Пасси регулярно удостаивался визитов самого настоящего женского фан-клуба, возглавляемого мадам де Линьевиль-Гельвеций, вдовой философа Гельвеция.

Тем временем Артур Ли из Лондона тоже направился в Париж, присоединившись к американскому посланнику в качестве третьего делегата. Ли – юрист по профессии, отпрыск одной из самых богатых семей Виргинии. В 1775 году он сменил Франклина в Лондоне, но, в отличие от своего предшественника, не нравился никому. Бомарше, который вел с ним переговоры о поставках оружия, описывал Ли как упыря с «желтоватым цветом лица, зелеными глазами, желтыми зубами и растрепанной шевелюрой». Бенджамин Франклин тоже недолюбливал Артура Ли, называя его «крайне завистливым человеком, который постоянно стравливает людей друг с другом». И даже с Сайласом Дином, первым американским посланником, отношения сложились не лучшим образом. Больше того, конфликт между ними дошел до того, что, даже находясь в одной комнате, они были согласны говорить друг с другом только через посредника.

Ли страдал манией преследования, но так и не узнал, что его же секретарь майор Джон Торнтон шпионит в пользу британцев, с момента прибытия Франклина информируя британское правительство о переговорах между тремя американскими посланниками и министром иностранных дел Франции. Бенджамина Франклина мало волновали возможные британские шпионы и их так называемое буйное любопытство. Он даже хотел, чтобы британцы были в курсе его переговоров с французами и считали, что американцы всерьез настроены на поиск военной поддержки из-за рубежа. Он говорил, что не уволит даже своего помощника, если тот окажется шпионом, «а по всей вероятности, так оно и есть».

Едва ли не в начале первого же разговора между Франклином и Верженном французский министр поперхнулся кофе: Франклин хотя и вел дипломатическую игру, высказал пожелание, чтобы король Франции в открытую объявил войну Британии. После этого американцы обещали уступить Франции Канаду, Ньюфаундленд, Флориду, Багамы и британские сахарные острова. Кроме того, Франклин сразу намекал на участие Испании в войне, а после выложил на стол и главный козырь: если Франция откажется объявить войну, то американцы заключат односторонний мир с англичанами.

Тем временем в Америке, как мы убедились в конце первой части, дела у патриотов обстояли плачевно. Осенью 1776 года Континентальная армия под командованием генерала Джорджа Вашингтона потерпела сокрушительное поражение, в результате которого американцы потеряли Лонг-Айленд и Нью-Йорк. Вашингтон был вынужден отступить с пятью тысячами оставшихся солдат за реку Делавэр в Нью-Джерси. Солдаты устали как собаки, не хватало провизии, а отсутствие военного опыта Вашингтон описывал словами «Как будто вместо ног у них деревянные бруски». В декабре 1776 года британские генералы Хау и Бергойн со своими 34 тысячами солдат были готовы разорвать Континентальную армию в клочья.

Однако, несмотря на почти семикратное численное превосходство, британская армия стояла дробно, отдельными подразделениями на нескольких постах по берегам Делавэра. Вашингтон понимал, что это прекрасная возможность начать атаку и что только внезапное нападение может переломить ситуацию в пользу американцев. И в то же время он осознавал, что эта же атака может стать последним его – и всей Континентальной армии – военным действием.

В Рождество 1776 года генерал Вашингтон собрал своих солдат на берегу реки Делавэр и зачитал им «Американский кризис» – памфлет философа Томаса Пейна, накануне сошедший с печатных станков. Текст получился очень сильным: «Настали времена, которые испытывают души людей на прочность; летний солдат и солнечный патриот в такой кризис уклонятся от служения своей стране. Однако тот, кто выдержит нынешние тяготы, заслуживает любви и благодарности каждого мужчины и каждой женщины. Тиранию, как и ад, нелегко победить, и все же мы еще можем найти утешение в мысли, что чем тяжелее битва, тем более славен триумф». Солдаты с волнением вслушивались в слова, которые произносил Вашингтон. Война шла тяжело и без пауз, ряды американцев редели, и вот настал момент истины. Способны ли они переломить ход событий?

Ранним ледяным утром, на рассвете 25 декабря 1776 года главнокомандующий Континентальной армией перешел пресловутый Рубикон. Вашингтон форсировал Делавэр с 2400 солдатами. Реку покрывали льдины, дул пронизывающий ветер, несколько часов не прекращался дождь. По плану американские солдаты должны были переправиться через реку одновременно в трех местах, но только самому генералу и его отряду удалось благополучно выбраться на другой берег.

Внезапное нападение – неожиданный успех. Вашингтону и его солдатам получилось захватить в плен более тысячи немецких наемников в деревне Трентон. Неделю спустя последовала еще одна успешная атака на британские части, расквартированные в Принстоне. План Вашингтона сработал, однако это было только начало.

Выставленная в нью-йоркском музее Метрополитен огромная картина Эмануэля Лейтце, 4×7 метров, изображающая переправу через Делавэр, была написана в 1850 году и представляет собой скорее романтическое, чем реальное воспроизведение событий. Шлюпы, на которых Вашингтон отправился в плавание, на самом деле были больше крошечных лодчонок, изображенных на картине, а американский флаг, отмечающий лодку Вашингтона, впервые был использован лишь шесть месяцев спустя. И все же Лейтце сумел отразить героический момент. Сочетание пустынной, покрытой льдинами реки и возвышающегося над ней генерала Джорджа Вашингтона, который смотрит через Делавэр со своего шлюпа твердым и непоколебимым взглядом, наделял его личность поистине мифическими масштабами, подобающими истинному и бесспорному герою Американской революции.

Переправа Вашингтона и его людей через Делавэр – один из самых важных поворотных моментов в истории военной дипломатии, однако в марте 1777 года, когда Людовик XVI получил эту новость, он все еще не решался открыто заявить о поддержке американцев.

Маркиз де Ла Файет не хотел ждать. Пока Версаль медлил, Ла Файет спокойно готовился к отъезду. Он не желал полагаться на случай: с помощью своего друга маршала Брольи за 112 тысяч фунтов стерлингов он приобрел парусник «La Victoire». При поддержке Бенджамина Франклина Ла Файет получил звание генерал-майора Континентальной армии – огромное продвижение в звании для того, кто никогда не видел настоящего полевого сражения вблизи. В конце апреля 1777 года Ла Файет вместе с 15 друзьями-аристократами, одинаково симпатизирующими «американскому делу», отплыл в Америку вопреки воле Людовика XVI. Несмотря на то что у Ла Файета почти нет военного опыта, он писал жене: «Я действую ради собственной славы, но в то же время и ради счастья американцев». Однако 27 июля 1777 года, когда маркиз и его великосветские друзья после трехмесячного морского путешествия прибыли в гавань Филадельфии, Американский комитет по приему гостей не выказал радости по поводу прибытия французов. Американцы не доверяли Ла Файету, и даже рекомендательного письма от Франклина оказалось недостаточно, чтобы переломить ситуацию. После длительных переговоров остаться предложили лишь маркизу де Ла Файету, остальных офицеров любезно попросили вернуться домой.

На новом посту генерал-майора Ла Файет чувствовал себя как рыба в воде, легко обратившись в протеже Джорджа Вашингтона, в котором нашел приемного отца. Маркиз бросался в бой с полной самоотдачей и безрассудной храбростью, чем заслужил у коренных жителей, сражающихся вместе с американской армией, прозвище Кайевла – «бесстрашный всадник». Спустя год он вернулся во Францию, но король возвращению бесстрашного маркиза оказался совсем не рад. Общество встретило Ла Файета как героя, однако король назначил ему символическое наказание: неделю домашнего ареста. Ла Файет, прозванный во Франции «Героем двух миров» (Le Héros des Deux Mondes), не принял упреки короля близко к сердцу: «Я удостоился чести попасть на прием ко всем министрам и, что еще лучше, в объятия всех женщин!» Отныне маркиз не только богат, но и знаменит!

Последний поворотный момент

К возвращению маркиза де Ла Файета французский король уже принял решение вступить в войну против англичан. В сентябре 1777 года произошло сражение американцев при Саратоге под Нью-Йорком, ставшее долгожданным переломным моментом в войне, а в начале декабря 1777 года Бенджамин Франклин получил новости о победе американцев: «Почта из Филадельфии, адресовано доктору Франклину в Пасси. 14 октября генерал Бергойн сдался. 9200 его солдат были убиты или взяты в плен. Помимо генерала, в плен были взяты четыре члена британского парламента. Генерал Хоу арестован в Филадельфии и лишился связи с флотом. Семнадцать британских военных кораблей уничтожены либо захвачены. Армия генерала Вашингтона окружила город». Лихой Бомарше так спешил первым донести эту новость до Парижа, что в пути его карета перевернулась, и он сломал руку. Бэнкрофт, секретарь-шпион Сайласа Дина, срочно упаковал вещи и отбыл в Лондон, чтобы сообщить о поражении.

Британское правительство утратило контроль над ходом войны. Такого поворота событий Георг III не ожидал. Впервые до короля дошло, что он может навсегда потерять свои колонии. Британский премьер-министр выложил на стол последний козырь и отправил своего главного шпиона, Пола Уэнтуорта, в Париж для переговоров с американской делегацией. Уэнтуорт, американский юрист и биржевой спекулянт, унаследовавший сахарную плантацию, оказался в Лондоне в 1770 году в качестве делегата от Нью-Гэмпшира. Он поддерживал дружеские отношения с Артуром Ли, Сайласом Дином и Бенджамином Франклином, но в конце концов решил, что гораздо выгоднее предложить свои услуги британскому правительству. Именно он в 1776 году завербовал Эдварда Бэнкрофта. Можно сказать, что Уэнтуорт не был чужим человеком для американской делегации.

6 января 1778 года он постучал в дверь Бенджамина Франклина в Пасси. Уэнтуорт изложил американской делегации финальное предложение британского правительства: поселенцы смогут сохранить автономию, а британский парламент будет вмешиваться только «во внешние дела», например в случае угрозы иностранного нападения. Также Уэнтуорт от имени британского правительства предложил трем своим друзьям крупные премии и дворянские титулы. Тем не менее и Дин, и Ли, и Франклин предложение британцев отвергли. Разговор между Уэнтуортом и тремя делегатами оказался сравнительно недолгим, однако еще несколько часов Франклин болтал с Уэнтуортом о пустяках. Франклин знал, что у министра иностранных дел Франции в его окружении есть шпион, и хотел потрепать Верженну нервы, притворившись, что ведет многочасовые переговоры с Уэнтуортом. Уловка сработала. Верженн решил перестраховаться, опасаясь, что в случае перемирия между американцами и англичанами Францию отодвинут на второй план.

Спустя всего день министр подтвердил, что Франция признает независимость Америки, а Людовик XVI готов заключить с ней союз. Король больше не был готов ждать, пока вмешаются испанские Бурбоны. 7 января 1778 года Людовик XVI решился объявить войну Великобритании. Месяц спустя, 6 февраля, был подписан франко-американский альянс: отныне Франция открыто оказывала военную поддержку американцам и могла отправлять в Америку не только оружие и припасы, но и солдат. Америка взамен обещала оказать аналогичную военную поддержку, если Британское королевство нападет на Францию. Партнеры обязались не вести переговоры с британцами о заключении сепаратного мира и не складывать оружие до победы Америки в войне. Кроме того, Америка и Франция обещали после войны относиться друг к другу как к близким торговым партнерам.

Эдвард Бэнкрофт, секретарь Сайласа Дина, присутствовал при подписании договора. В тот же день он помчался в Лондон с копией документа, и два дня спустя британское правительство знало о сформированном альянсе. Но английский король не отступил. Начиналась гонка со временем.

Британское правительство отправило переговорщика из Портсмута в Нью-Йорк с новым предложением. Британцы вновь гарантировали независимость колоний, но теперь к этому прибавлялось намерение реформировать налоговое законодательство и объявить всеобщую амнистию. В это же время французский корабль «Сенсибль» уже отбыл в Америку, чтобы члены Континентального конгресса смогли ознакомиться с новым союзным договором. Французскому кораблю удалось обойти британскую блокаду и прибыть на день раньше «Андромеды», отправленной англичанами, однако корабль бросил якорь намного севернее, и посланнику пришлось проделать долгий путь по суше. «Билль о примирении» – так называлась британская попытка договориться – лег на стол Континентального конгресса первым, и часть делегатов увидели в нем некоторые достоинства, но когда наконец прибыла копия французского договора, британское предложение о компромиссе сразу же сошло с повестки. Франция была официально объявлена военным партнером Америки.

Брюки месье де Во

Тем временем Людовик XVI в Версале ждал casus belli[309] с англичанами, и повод не заставил себя ждать. 17 июня 1778 года французский военный корабль «Бель Пуль» столкнулся с английским кораблем «Аретуза» у бретонского побережья. Сражение продлилось пять часов, но французам все же удалось потопить «Аретузу» и благополучно отвести изрядно потрепанный «Бель Пуль» в порт Брест. Версаль ликовал. Королевский парикмахер Леонар Отье создал новое сенсационное творение в честь победы – огромный парик с масштабной моделью «Бель Пуль». Спустя 15 лет после окончания Семилетней войны Франция вновь объявила войну Британскому королевству.

Людовик XVI жаждал вовлечь в войну испанцев, но они не спешили поддерживать борьбу за независимость колоний. Испанский король опасался, что и его заморские владения последуют примеру британских, тогда как Людовик XVI продолжал опасаться превосходства Великобритании на море. Поддержка короля Карла III обеспечила бы французов дополнительными 50 военными кораблями.

В конце концов испанцы согласились вступить в прямую конфронтацию с англичанами под условии, что Франция поможет вернуть Гибралтар, Менорку и Флориду. Людовик XVI и Верженн предложение приняли. Новый договор между французскими и испанскими Бурбонами предусматривал возможность прямого нападения на Англию и принуждения британского короля Георга III к краткосрочной войне. Однако во Франции подготовительные действия шли отнюдь не так гладко. Моряков не хватало, на то, чтобы собрать команду, уходили месяцы. В феврале 1780 года французский капитан жаловался в письме на скверную подготовку испанских морских офицеров: «Трудно надеяться на успех операции с флотом, который так плохо оснащен, так малоподвижен, у которого столь слабое управление во главе с месье де Реджио, который еще слишком молод. Месье де Кордова настолько болен и ослаблен, что не может управлять своим кораблем. Этот человек – un nul, он ничего не стоит».

Испанцы и французы хотели вместе отплыть к английскому побережью, чтобы «разделить риски и славу», но отправление снова пришлось отложить. Теперь причина оказалась в том, что среди испанских экипажей вспыхнула цинга, и флот должен был задержаться в порту на карантине. В XVIII веке люди еще не умели сбалансированно питаться, что морковь, что хлеб – все едино, было бы чем набить желудок. В результате многие европейцы страдали от нехватки витаминов, что в числе прочего приводило к цинге. Но наконец 30 июля 1780 года объединенный десантный флот из 66 испанских и французских военных кораблей покинул порт Ла-Коруна. 40 000 французских и испанских солдат отправились в Англию. Впрочем, поскольку, помимо цинги, на кораблях свирепствовали дизентерия и тиф, часть команды была больна, а еще часть заразилась в пути.

14 августа флот достиг британского побережья у Плимута, где, согласно донесениям французских шпионов, должна была стоять часть британского флота. Жители Лондона впали в панику. Однако донесения… ошибались. Британские корабли стояли на якоре в двухстах километрах, в Портсмуте. Французский командующий Луи Гиллуэ д’Орвилье собирался подождать с высадкой войск, чтобы французы не оказались отрезаны от своего флота, но врага нигде не было видно. Французы и испанцы напрасно ждали прибытия британского флота долгие три дня, пока непогода не вынудила их сняться с якоря. Д’Орвилье кипел от злости, обращаясь в письме к предводителю французской военной кампании графу де Во: «Не могу избавиться от мысли, что план нападения, согласно последним инструкциям и письмам короля от 9 августа прошлого года, может увенчаться успехом, только если будет достаточно тщательно проработан. Наш флот поражен эпидемией, у нас закончилась питьевая вода и скоро закончится продовольствие, мы вынуждены вовсе отказаться от проведения этой операции». Тем временем дизентерия и тиф охватили весь экипаж, и флот после двух недель беспомощного барахтанья в огромном плавучем лазарете с девятью тысячами больных матросов и солдат отчалил в порт Брест. Спустя два столетия после неудавшейся атаки испанской армады Англия снова пролезла сквозь игольное ушко.

Французский королевский советник граф де Морепа возлагал вину на руководившего кампанией графа де Во, который тем временем сам был прикован к постели дизентерией: «La settle descente qui ait eu lieu est celle dans la culotte de Monsieur de Vaux», или в вольном переводе: «Единственное фиаско, которое имело место, – это фиаско в штанах месье де Во». Хуже того, эпидемия дизентерии к осени 1780 года охватила британское и нормандское побережья, унеся еще 20 000 жизней.

«Деньги – их бог»

Людовик XVI отправил первые войска в Америку за несколько месяцев до нападения на Англию. 2 мая 1780 года французский флот под кодовым названием expedition particuliere[310] отплыл из порта Брест в Америку. Во главе флота стоял le chevalier Шарль-Анри-Луи д’Арсак де Тернэ, офицер с сорокалетним стажем военной службы. Удивительно, но маркиза де Ла Файета командиром французских войск не назначили: его американское продвижение по службе не понравилось французской военной элите. Таким образом, будучи генералом Континентальной армии, маркиз остался в штабе Вашингтона.

Сухопутными войсками в этой экспедиции командовал Жан-Батист Донасьен де Вимё, граф де Рошамбо с девизом «Жить и умереть как храбрый рыцарь», за плечами которого было 37 лет военного опыта. Получив от короля звание генерал-лейтенанта, Рошамбо во время путешествия окружил себя внушительным штабом: герцог де Лозён, шевалье де Шателю, граф де Кюстин и шведский граф Аксель фон Ферсен (предполагаемый любовник Марии-Антуанетты) – все обладатели выдающихся военных заслуг. Однако никто из них не горел идеалами американской независимости, все они в первую очередь хотели сделать карьеру при французском дворе и своим участием вычеркнуть из истории унизительный итог Семилетней войны. Как отмечал граф де Лабердьер, один из адъютантов генерал-лейтенанта Рошамбо, офицеры в первую очередь жаждали «отомстить за мир 1763 года».

Рошамбо получил письменные инструкции короля в запечатанном конверте и приказ не вскрывать письмо, пока не пройдет неделя после выхода в открытое море. Первое же указание гласило: «Генерал [Рошамбо], которому Его Величество доверил командование своими войсками, должен всегда и при любых обстоятельствах подчиняться приказам генерала Вашингтона». Людовик XVI действительно опасался самоуправства своих войск и хотел его избежать. Американцы же опасались, что французские солдаты будут действовать как «пятая колонна» и мешать борьбе за независимость.

Этот переход длиной в два месяца превратился в настоящую каторгу для 7000 моряков, 5300 солдат, 450 офицеров, 500 лакеев, 30 женщин и четырех детей. В общей сложности из Бреста в Ньюпорт отправились 43 корабля, но из-за нехватки свободных судов члены экипажа набивались как сельди в бочку. Чтобы вместить больше людей, на борт взяли меньше провизии и воды, поэтому все время плавания люди постоянно хотели есть и пить. Французский солдат записал в дневнике: «Большинство из нас вскоре пожалели, что когда-то выбрали себе такую жизнь, и теперь проклинают офицеров, которые их втянули в эту затею. Но это только начало: настоящие несчастья еще впереди». 11 июля 1780 года офицеры в своих безукоризненных белых мундирах сошли на берег в заливе Наррагансетт близ Ньюпорта, штат Род-Айленд, и обнаружили, что американцы одеты в лохмотья и на прибытие французов реагируют довольно холодно. Дело было в том, что большинство американских солдат еще не забыли прошлую войну – Франко-индейскую – против французов. Лейтенант Жан-Франсуа де Клермон Кревкёр в дневнике жаловался, что американцы «скорее обрадовались бы прибытию своих врагов, чем союзников», и описывает Ньюпорт как город, «в котором нет ничего красивого». Граф Ферсен в письме к отцу жаловался, что все офицеры «впали в отчаяние, когда их заставили провести зиму в такой глуши, как Ньюпорт, вдали от любовниц и парижских удовольствий; ни торжественных ужинов, ни театра, ни балов». Другой офицер брызгал желчью из-за того, что местные балы – это «печальное и глупое зрелище, где невозможно танцевать с меньшим изяществом или одеваться ужаснее, чем бостонские женщины». Еще один офицер отмечал, что американцы сохраняют верность друг другу и не терпят супружеских измен. Для французских дворян это, должно быть, стало неприятной неожиданностью, ведь среди европейской знати было принято, «чтобы у каждой жены было два мужа: один с именем, а другой выполняет супружеский долг», как писала леди Мэри Уортли Монтегю.

Пришлось перестроить французам и представление о «природных дикарях», как они привыкли называть индейцев в Европе. Первая встреча с коренным населением обернулась конфузом. Когда в августе 1780 года Рошамбо принимал делегацию из 22 ирокезов, граф де Лабердьер, один из адъютантов Рошамбо, пожаловался на танцевальную демонстрацию, которую ирокезы устроили для французов: «Наше любопытство дорого нам обошлось. В зале, где мы устроили танцы для индейцев, собралось много зрителей. Во время танца индейцы обрушили деревянный пол. К счастью, зрители успели вовремя покинуть зал. Практически отсутствие гигиены, постоянное курение табака, краска на лицах и пот создают вокруг индейцев настолько неприятный запах, что мне пришлось несколько раз выстирать шерстяной пояс с жемчугом, опрометчиво купленный у них же, потому что он пропитался этой вонью».

С течением времени американцы так и не начали проявлять почтение, к которому французская военная знать привыкла дома. Французов это невероятно возмущало, и в то же время они совершенно не обращали внимания, что с самого начала войны американцам приходится выживать в тяжелейших условиях. Офицеры постоянно сравнивали колонистов с «соседями-дикарями» и жаловались на некачестввенный хлеб, однообразные обеды, слабый кофе и слишком большое количество чая с молоком, который подавали каждый день. Они с изумлением отмечали, что американские мужчины «постоянно сидят за столом, как будто им больше нечем заняться, а в зимние месяцы целыми днями сидят у камина со своими женами, уставившись в одну точку». Многих офицеров беспокоило, что их американские товарищи по столу могли использовать скатерть вместо салфетки, и обижались, если их собаке подавали воду в треснувшей миске. Тем временем другая часть местных жителей расценила прибытие французов как возможность урвать кусок пирога и заломила гостям буквально ростовщические цены. Аксель фон Ферсен замечал, что одна часть американцев высоко ценит патриотизм, а «другая думает только о своей личной выгоде. Деньги задают для них тон. Они без всякой жалости задирают нам огромные цены и считают нас скорее врагами, чем друзьями. Их жадность не знает границ, деньги – их бог». Американцы боялись, что французы могут основать на их землях постоянное поселение, французским же офицерам не было дела до бурлящих американских идеалов независимости. После возвращения Ферсен писал, что французские и американские союзники никогда не доверяли друг другу.

Йорктаун

Рошамбо с нетерпением ждал в Ньюпорте подкреплений из дома. В сентябре 1780 года французский генерал-лейтенант беседовал с Джорджем Вашингтоном в Хартфорде, и американский главнокомандующий отметил, что без привлечения дополнительных французских солдат Континентальной армии не хватит сил, чтобы предпринять какие-либо серьезные действия. Однако французам предстояла долгая безрадостная зима в Ньюпорте, тогда как кавалерийские подразделения во главе с герцогом де Лозёном зимовали в Лебаноне, штат Коннектикут. Деньги, которые Рошамбо привез с собой, тем временем таяли, как снег под весенним солнцем, потому что содержание временно безработных солдат обходилось генералу в 400 тысяч фунтов стерлингов в месяц.

Тем временем в Версале министра Верженна осенило, что обещанные выплаты от американцев давно запаздывают, а ведь Людовик XVI уже переправил через фирму-призрак Бомарше артиллерии и боеприпасов не менее чем на пять миллионов фунтов стерлингов. Изначально драматург обсуждал сотрудничество французов и американцев с Артуром Ли, но и от того не последовало никакой отдачи. Больше того, по словам Ли, Бомарше никогда не говорил, что американцы должны будут платить Франции за поддержку, и никогда не составлял контракт. Только теперь Сайлас Дин подписал окончательное соглашение, но, по мнению Артура Ли, оговоренный возврат денег лишь наполнил бы карманы Бомарше и Дина. Так что, похоже, Людовик XVI мог не рассчитывать на быстрое денежное возмещение.

Пока генерал-лейтенант Рошамбо ждал в Ньюпорте обещанных 10 тысяч солдат и 25 миллионов фунтов стерлингов финансовой поддержки, Франция вступила в новую политическую фазу. 29 ноября 1780 года в возрасте 63 лет скончалась австрийская эрцгерцогиня Мария Терезия. Ее смерть угрожала нарушить хрупкий баланс сил между Пруссией, Британским королевством, империей Габсбургов и Францией, и Верженн хотел выждать, прежде чем отправлять новые войска в Америку, ведь и в Европе в любой момент могла разразиться война. Кроме того, союз с Америкой проделал в бюджете Франции огромную дыру. С большим трудом Верженну удалось наскрести шесть миллионов фунтов стерлингов и приобрести 30 дополнительных военных кораблей. Этого должно хватить для борьбы с англичанами!

В мае 1781 года состоялся второй разговор Рошамбо и Вашингтона. Ла Файет тем временем вернулся в Америку и вступил в Континентальную армию. Ему было приказано следить за продвижением британского генерала Чарльза Корнуоллиса в Виргинии, пока солдаты Вашингтона и Рошамбо собираются на Гудзоне, чтобы атаковать Нью-Йорк. При встрече в Филипсбурге два генерала дали общий смотр войскам. Французы были одеты в лучшие парадные мундиры, а Рошамбо с изумлением наблюдал за тем, как перед ним шествуют американские солдаты: «Мне посчастливилось рассмотреть американскую армию, одного человека за другим. Было больно смотреть на этих храбрых мужчин, едва одетых в брюки и короткие льняные куртки. Но не возникало и тени сомнения: все они были полны мужества и в добром здравии».

Запланированное сражение пришлось отложить из-за неожиданной смерти адмирала де Тернэ – теперь ждали адмирала де Грасса, отплывшего из Бреста с подкреплением. Британский генерал Корнуоллис тем временем провел свои войска маршем через Виргинию к Йорктауну, преследуемый Ла Файетом и его американскими солдатами числом 4,5 тысячи. Решающее сражение произошло в конце сентября 1781 года, примерно через полтора года после прибытия генерала Рошамбо.

Двадцать тысяч французов и американцев сразились с девятью тысячами британских солдат в Йорктауне. Превосходство было слишком велико, и Корнуоллис увяз на месте. 19 октября 1781 года Чарльз Корнуоллис сдался. Узнав о поражении в ноябре 1781 года, британский премьер-министр лорд Норт отреагировал как курица с отрубленной головой. «Он беспрестанно метался по своей квартире, повторяя снова и снова: “О Боже! Это конец!”» – рассказывал лорд Жермен, который и принес ему эту весть.

Переговоры между британской и американской делегациями заняли еще год. 30 ноября 1782 года король Великобритании Георг III провозгласил окончательную независимость своих североамериканских колоний: «Его Величество настоящим объявляет Соединенные Штаты Нью-Гэмпшир, Массачусетс-Бэй, Род-Айленд и Провиденс, Коннектикут, Нью-Йорк, Нью-Джерси, Пенсильвания, Делавэр, Мэриленд, Виргиния, Северная Каролина, Южная Каролина и Джорджия суверенными и независимыми государствами; что он намерен обращаться с ними как с таковыми; что он отказывается от всех претензий, как на управление, так и на собственность, и от утверждения каких-либо территориальных прав, и что любых споров, которые могут возникнуть в будущем относительно границ Соединенных Штатов, следует избегать».

Договор был ратифицирован британским парламентом и Континентальным конгрессом 20 января 1783 года, после чего обе стороны официально объявили о прекращении огня. Документ вступил в силу 12 мая 1784 года. Революция американцев завершилась победой.

Маркиз де Ла Файет все это время преданно сражался на стороне Джорджа Вашингтона. В декабре 1784 года, когда пришло время возвращаться домой, прощание с Вашингтоном далось ему очень тяжело. Американский генерал писал младшему товарищу по оружию: «Во время нашего прощания… я очень остро ощутил, как крепка наша связь и как ваши боевые достижения за все эти годы пробудили во мне глубокую привязанность и уважение к вам. Когда наши вагоны тронулись с места, я подумал, не в последний ли раз я вас вижу, и, хоть мне этого и не хочется, я опасался, что так оно и произойдет».

Неутомимый французский борец за свободу колонистов и сегодня остается кумиром в Америке. Посетив столицу США Вашингтон, вы найдете его статую на площади Ла Файета, прямо у Белого дома. А если проехать по территории США, то можно найти 40 городов, семь округов и даже гору, которые носят имя маркиза – Лафайет, тогда как в честь графа де Верженна, духовного отца и фактического архитектора франко-американского альянса, назван всего один город, Вердженес в штате Вермонт, – один из самых маленьких городов США с населением две с половиной тысячи человек.

Американцы так и не допустили французов к переговорам с англичанами, что шло вразрез с первоначальной договоренностью не вести сепаратных переговоров. Графа де Верженна не оставляло чувство, будто его используют. Франция отдавала огромные деньги в поддержку американцев. Министр выиграл войну, но проиграл мир, потому что Франция не сумела извлечь из этой победы никакой выгоды на торговом поприще.

2

Философы, масоны и чудо-целители

Финансовый гений. – Просвещенная Европа. – Грубый философ. – О масонах и шарлатанах. – Блиц-визит в Версаль

В 1777 году Тюрго на посту сменил Жак Неккер, банкир и коммерсант из Женевы, протестант, разбогатевший на спекуляциях на фондовой бирже. Неккер – мастер по связям с общественностью. Он, например, демонстративно отказался от годового жалованья 200 тысяч фунтов стерлингов, потому что, по его собственным словам, «уже достаточно богат». К тому же он был достаточно тщеславен, о чем свидетельствует следующее замечание: «Если человек создан по образу Божьему, то наиболее приближаться к этому образу, помимо короля, должен министр финансов».

Неккер был полной противоположностью своему предшественнику. Швейцарский банкир верил в свободную рыночную экономику, желая при этом, чтобы цены на зерно во времена дефицита были зафиксированы. Неккер хотел обновить государственную структуру, однако, в отличие от Тюрго, верил в компромиссы. 29 июня 1777 года новый генерал-распорядитель финансов получил от короля приказ урезать привилегии, которые обходились государственному бюджету в 28 миллионов фунтов стерлингов ежегодно, и отчасти сумел этого добиться – в том числе за счет упразднения некоторых должностей при дворе, что уже экономило для казны 2,5 миллиона фунтов стерлингов. Далее Неккер сократил количество торжественных приемов, отменив в общей сложности 506 мероприятий. Без работы остались 20 королевских кубконосцев, 16 вращателей вертелов, нюхателей свечей, разносчиков соли и всевозможных бессмысленных помощников. Король пришел в восторг, заявив: «Хочу, чтобы при моем дворе царили порядок и бережливость, и любого, кто будет возражать, я сломаю, как сейчас разобью этот бокал». С этими словами он действительно звонко швырнул о землю бокал с вином.

Но, несмотря на столь жесткие слова, поддержка американской войны обошлась Людовику XVI в целое состояние, что вынудило Неккера отложить реформу налогов и бесчисленных таможенных пошлин. Королю были срочно нужны деньги, и Неккер достал из шляпы белого кролика: правительство должно брать кредиты! По мнению Неккера, кредиты могли смягчить волнения в обществе. Если после этого удастся сэкономить или выгадать достаточную сумму, займы и проценты можно будет уверенно погасить. Людовик XVI дал согласие, и Неккер взял в долг внушительную сумму – 530 миллионов фунтов. Дефицит государственного бюджета сократился на 200 миллионов фунтов стерлингов, а оставшиеся 330 миллионов должны были позволить финансировать войну в Америке до победного конца. Французский народ был поражен. Впервые в истории Франция вступила в войну без необходимости платить дополнительные налоги.

Жак Неккер казался новым финансовым вундеркиндом. Безумный меценат из Женевы в одно мгновение вытащил Французское королевство из финансовой депрессии. Лишь в феврале 1781 года, после того как Неккер напечатал 116-страничную брошюру «Отчет королю» (Le Compte Rendu au Roi) и выставил ее на продажу по всей Франции, в Версале поднялась тревога. Неккер обнажил все секреты короны! Впервые в истории Франции народ увидел доходы и расходы королевской казны, в том числе непомерные траты Марии-Антуанетты! В мгновение ока шесть тысяч экземпляров «Отчета» поступили в продажу, а в итоге продано было 100 тысяч брошюр. Этим документом Неккер хотел показать кредиторам, что он контролирует государственный бюджет Франции, и в то же время завоевать доверие общественности. По его расчетам, он сократил дефицит государственного бюджета до 10 миллионов фунтов стерлингов – ничтожная сумма! Французский народ ликовал: Неккер – финансовый гений, «потому что его отчеты написаны золотыми цифрами, он – бог, который нас защищает, любимец человечества!» Однако конфликт с парламентом внезапно смешал все карты. Морепа и Верженн сумели убедить короля, что любимец публики пал жертвой недуга, как и его предшественник Тюрго. Морепа даже пригрозил уйти в отставку, если просьба Неккера о вступлении в члены Королевского совета будет удовлетворена. Голову Жака Неккера осторожно отдали на заклание. 19 мая 1781 года Неккер подал в отставку.

Впрочем, и Людовик XVI вышел из этой передряги не без потерь. Война в Америке все же истощила казну, продлившись дольше, чем надеялся Верженн. Кроме того, в результате повторного подсчета оказалось, что Неккер ошибся, и дефицит бюджета в 1781 году составлял не 10, а 90 миллионов фунтов стерлингов, а с погашением займов сумма увеличилась до 220 миллионов. Тем временем американцы задолжали французам 27 миллионов фунтов стерлингов в виде займов и 50 миллионов – в виде счетов за военное снаряжение. К концу войны американская помощь обошлась французскому государству примерно в два миллиарда фунтов стерлингов. Никто не считал, что этот огромный долг можно взыскать, потому что никто не надеялся, что американцы смогут его погасить. И действительно, накануне войны с Великобританией колонии объединились в конфедерацию, заявив, что будут помогать друг другу во время войны, но сохранят свой суверенитет. Такое устройство одновременно ограничивало власть Конгресса США, не позволяя ему вводить налоги во всех тринадцати американских штатах. В 1786 году Конгресс попросил американские штаты выделить в общей сложности 3,8 миллиона долларов на погашение военного долга, но в результате получил жалкие 663 доллара.

Путь к просветлению

Версаль – витрина абсолютной монархии, и ее стекло наконец треснуло. Финансовые потрясения превратили королевство в бомбу замедленного действия. Не только общественное мнение постепенно оборачивалось против Версаля – движущей силой западного мышления становились идеи французских философов Просвещения. Веру во всемогущество Бога заменяла вера в науку.

В конце XVII века представления интеллектуальной верхушки общества о мире кардинально изменились. Тезисы Аристотеля, величайшего ученого древности, отодвинули в сторону. Французский философ и математик Рене Декарт, итальянский математик, астроном и философ Галилео Галилей и английский философ и юрист Фрэнсис Бэкон – вот кто создавал новое философское учение, навсегда изменившее принятый взгляд на мир. Философы отступали от «старого естествознания»: по их мнению, природой могли управлять только законы. Вселенная, таким образом, переставала быть игровой площадкой Бога, отныне ее рассматривали как машину, которая подчиняется законам механики. И точно так же от человека теперь ожидали критического взгляда на любой вопрос. По мнению Декарта, человеку отныне следовало доверять прежде всего собственному интеллекту: cogito ergo sum – я мыслю, следовательно, я существую. Отныне можно было не принимать слепо за истину передаваемые из поколения в поколение знания прошлых веков: человек мог прийти к рациональному выводу, наблюдая, экспериментируя и размышляя, – другими словами, был способен отличить реальность от вымысла. Новое естествознание высоко ценило разум, поскольку лишь знание позволяло понять, что же на самом деле происходит вокруг: neque decipitur ratio, neque decipit unquam – разум не обманывает и никогда не вводит в заблуждение. Декарт создал аналитическую геометрию, связав с ней алгебру и создав возможность описывать геометрические фигуры с помощью уравнений. В философии же он отвергал детерминизм: человек может наполнить свое существование смыслом сам, путем размышлений и по собственной воле.

Помимо прочего, теорема Декарта оказала большое влияние на английского изобретателя и астронома Исаака Ньютона. В 1687 году Ньютон изложил основные принципы классической механики в пятисотстраничном труде «Математические начала натуральной философии» (Philosophiæ Naturalis Principia Mathematica). Впервые в истории он сумел дать научное и математически обоснованное определение таким явлениям, как гравитация, инерция и движение. В своих заключениях Ньютон использовал индуктивный метод исследования, то есть не отталкивался от предвзятой теории, а начал с нуля, с белого листа. Бесконечная череда наблюдений привела Ньютона к предсказуемым закономерностям, которые он затем изложил в виде математических законов. К своему делу ученый отнесся не просто серьезно, а не щадя себя до высокой степени риска: желая проверить теорию света и выяснить, является ли цвет иллюзией, он проткнул тупой деревянной шпилькой область между глазным яблоком и скулой.

В 1682 году Пьер Бейль опубликовал трактат «Письмо к комете» (Lettre sur la comète), в котором попытался показать, что происходящее во Вселенной зависит не столько от воли Бога, сколько от природных явлений, которые в свою очередь определяются естественными законами. Таким образом, по мнению Бейля, появление кометы зависело не от меры Божьего гнева, а от законов природы. Кроме того, Бейль выступал за религиозную терпимость: поскольку никто не владеет абсолютной истиной, никто не может никому ее навязать. Человек, согласно Бейлю, мог быть совершенно неверующим и при этом вести добродетельную жизнь, потому что основа добродетели – не религиозные убеждения, а справедливость, и именно добродетель и справедливость – два понятия, которые составляют представления человека об обществе.

Английский философ и экономист Джон Локк в 1689 году опубликовал «Два трактата о правлении» (Two Treatises of Government) – план создания политико-правовой системы, основанной на разуме и благоразумии. Если знание не регулируется извне неким божественным вмешательством, утверждал Локк, то и правление и правительство не таковы. Право государства на существование может возникнуть только в результате заключения договора государя с народом, в котором народ отказывается от части своей свободы в обмен на безопасность и порядок. И тогда перед правительством встает задача обеспечить равенство своих подданных, иными словами, не поощрять неравенство и не назначать непропорционально суровые наказания. В противном случае люди, подписавшие договор, могут принять решение о смене правительства.

Просвещение

По словам немецкого математика и философа Готфрида Вильгельма Лейбница, «в конце XVII века мир приобрел новый облик». Принято считать, что размышления о человеке и обществе набрали обороты примерно в начале XVIII века, и именно это впоследствии стало началом эпохи Просвещения. Немецкий философ Иммануил Кант описал новый образ мышления следующим образом: «Просвещение – это выход человечества из состояния бессилия, которым оно обязано самому себе». Кант видел свободу в неопределенности, считая отважным любого, кто решается отказаться от догматического мышления. Человеческое бесстрашие провоцировало думать за себя, самостоятельно руководить своей жизнью, а значит, чтобы побороть свое безволие, человеку необходимо было мужество, и Кант обращался к призыву поэта Горация: Sapere aude! Смело мыслите, имейте мужество контролировать собственный разум!

Двадцатишестилетний шотландский историк и философ Дэвид Юм, получивший от французских друзей прозвище le bon David, в своей первой книге «Трактат о человеческой природе» (Treatise of Human Nature, 1739) подробно рассматривал вопросы разума (того, что мы думаем) и эмпиризма (того, что мы воспринимаем или чувствуем). Он опирался на эмпирический и индуктивный методы Ньютона, чтобы изучить процессы, происходящие в человеческом разуме. Юм пришел к выводу, что все, что мы испытываем или воспринимаем, – это лишь впечатления, «восприятия», которые носят субъективный характер. Таким образом, объективного внешнего мира не существует, точно так же, как нет объективного «я», человеческий разум ограничен и легко становится «рабом страстей». Юм отвергал тезис Декарта, что все можно объяснить с помощью разума. Декарт противопоставлял разум телу, рассчитывая доказать, что Бог, который не принадлежит материальному миру, действительно существует, однако в XVIII веке часть философов отказались мириться с этим, пребывая в убежденности, что существует только материальный мир.

По мнению Юма, человеческий разум ограничен и руководствуется главным образом привычками и интуицией, в жизни не существует определенности, а в мышлении – логической силы. Мы можем только предполагать, что нечто является тем, чем мы его считаем: «Я уверен только в том, что ни в чем не уверен». Поэтому и в существовании Бога нельзя быть уверенным, потому что его нельзя описать на основе наблюдений. Таким образом, Юм вновь вводил в оборот понятия сомнения и неопределенности, однако именно они, по его мнению, создавали свободу человека: «Нет ничего более свободного, чем человеческое воображение; и хотя оно привязано к первоначальному запасу идей, которые нам предоставляют внутренние и внешние силы восприятия, оно обладает неограниченной способностью смешивать, сливать, разделять и дробить эти идеи на любые вариации вымысла и мечты. Разум способен придумать цепь событий, которые покажутся вполне реальными, поместить их в определенное время и пространство, представить, что они действительно имели место, и наделить их всеми сопутствующими историческому факту обстоятельствами, в которых он уверен в высшей степени».

Своим тезисом Юм отправлял в костер все церковные догмы: религиозная вера в равной степени могла быть основана на фантазии или воображении.

В Англии Просвещение ассоциировалось в первую очередь с эмпирической наукой, во Франции – с les belles lettres, литературой. Французские философы XVIII века опирались на теории, которые разработали Локк, Декарт, Ньютон, а также Лейбниц и Паскаль, и так же, как их «отцы-основатели», критически высказывались о власти и о всемогуществе церкви. Среди прочего философы обвиняли католическую церковь в том, что в 1685 году, при Людовике XIV, она добилась отмены Нантского эдикта, гарантировавшего французским протестантам свободу вероисповедания и гражданские права. В результате этой отмены около 200 тысяч протестантов были вынуждены покинуть страну.

Догматы церкви гласили: разумом управляет божественная сила, божественное вмешательство, поэтому человек не должен после смерти стучаться в ворота рая, бряцая невежеством. Просвещенные философы, напротив, отметали вековые мифы, суеверия и выдумки, обращаясь к вере в науку: только «самостоятельное мышление» приводит человека к свету разума! Не все, впрочем, твердо верили в сугубо материальный мир. Просвещение никогда не отличалось единообразием, и в XVIII веке философы этого направления регулярно срывались друг на друга, криком пытаясь доказать правоту. Этьен Бонно де Кондильяк, например, выступал против философии чистого разума, будучи сторонником «сенсуализма», согласно которому единственным источником знаний служили органы чувств, а результат определяло сенсорное восприятие, sensations transformées. Вольтера называли «некоронованным королем Европы» за влияние, которое он приобрел, и, пользуясь этим влиянием, Вольтер с боевым кличем «Écrasez l’infâme!»[311] развернул крестовый поход против излишеств церкви, представители которой, по его мнению, – фанатики, а их цель – поработить людей. Вольтер называл себя «деистом», тем самым желая подчеркнуть, что он далек от церковных догм, но верит в «Высшее начало», которое сотворило мир. В представлении Вольтера атеизм, которого придерживались просвещенные философы Гольбах, Дидро и Меслье, представлял для общества откровенную угрозу. Впрочем, далекий от пиетета перед коллегами, Вольтер в большинстве своем называл их «дерзкими, бессовестными учеными, которые рассуждают неправильно». Вольтер даже прямо заявлял, что, «если бы Бога не существовало, его пришлось бы придумать».

Еще одна важнейшая фигура переходного периода эпохи Просвещения – французский философ Шарль де Монтескье, считавший необходимым вывести философию из пыльных профессорских кабинетов: «Философию не следует рассматривать изолированно, ибо она имеет отношение ко всему». Монтескье выносил теоретические размышления о человеке на всеобщее обозрение, а затем развивал их «на обычном языке благоразумных людей». По его мнению, разделение ветвей государственной власти – в частности, на духовную, светскую и судебную – создавало и гарантировало политическую свободу граждан. Философ 20 лет работал над трактатом «О духе законов» (De l’esprit des lois), опубликованном в 1748 году, и выступал в нем за мягкое правление, при котором принимаются мягкие законы: «Если бы в мире существовало государство, где люди прекрасно ладят друг с другом, где царят откровенность, жизнелюбие, здравый смысл и умение излагать свои мысли; государство бодрое, приятное, веселое, иногда неосмотрительное, зачастую импульсивное; государство, к тому же обладающее смелостью, щедростью, чувством свободы и своего рода честью, то не следовало бы пытаться помешать привычкам такого государства с помощью законов, иначе все его хорошие качества также оказались бы под ударом. Если же его природа в целом хороша, какое значение имели бы те немногие недостатки?»

Монтескье черпал теоретический материал из истории английской конституционной монархии, как, впрочем, и Вольтер, воздавший хвалу английской парламентской системе в «Философских письмах». И трактат «О духе законов», и «Философские письма» по требованию церкви были во Франции внесены в Index librorum prohibitorum[312].

У просвещенных философов было не слишком много почитателей. Они составляли городскую интеллектуальную элиту, жившую по большей части в Париже и его окрестностях и искавшую богатых покровителей и покровительниц. Их взгляды разделяла лишь небольшая часть богатой верхушки общества. У простых же людей в XVIII веке были другие занятия, нежели изучать сложные теоретические размышления о человеке и его положении в мире.

Как и представители дворянства, философы выступали за свободу, но не за равенство. Свобода была напрямую связана с собственностью, и просвещенные философы, такие как Дидро, Гольбах и Гельвеций, утверждали, что «равноправие в обществе» не может быть одинаковым для всех. На самом деле, по мнению Гольбаха, экономическая «уравниловка» была откровенно опасна, поскольку она «нанесет непоправимый ущерб и даже уничтожит республику». Гельвеций называл «полное равенство» une injustice veritable[313]. Да и в целом просвещенные философы считали равенство условностью, а демократическое общество – «вредным для крупных государств». Таким образом, Монтескье предупреждал своих читателей, что резкие политические или социальные перемены могут привести к потере правительством какого бы то ни было контроля. Вольтер питал отвращение к деспотизму, но считал полезным сохранить существующий порядок. «Некоронованный король Европы» не желал, чтобы им управлял «народ», который он называет la canaille[314] и заявлял, что девять из десяти неграмотных обывателей не нуждаются в просвещении, более того, «они его не заслуживают». Равенство для него – вещь самоочевидная, но в то же время «самая недостижимая». Например, Вольтера не волнует, умеют ли крестьяне читать, ведь «им все равно хватает работы на земле».

Благодаря союзу между gens de lettres[315] и gens du monde[316] начиная со второй половины XVIII века философы стали желанными гостями в литературных салонах Парижа. Мадам Дюдеффан, мадемуазель де Леспинас, мадам д’Удето, мадам де Неккер, мадам де Тансен и мадам де Жоффрен – все они соперничали за то, чтобы привести самых интересных и влиятельных писателей и философов в свой салон, где они могли бы свободно обмениваться идеями с другими гостями. Каждую неделю в одном из парижских салонов собирались люди, и только самые влиятельные или популярные могли попасть в любой салон в любой вечер недели. После 1770 года из закрытых общественных и культурных еженедельных мероприятий салоны превратились в политические собрания, на которых обсуждались идеи Просвещения.

«Энциклопедия»

Постоянным гостем в салоне мадам де Жоффрен был Дени Дидро. Он родился в 1713 году в Лангре, что к северу от города Дижон, в семье кузнеца. Сначала Дидро изучал теологию и переехал в Париж, планируя изучать право в Сорбонне, но вскоре бросил учебу. Он с трудом сводил концы с концами, подрабатывая переводчиком, и одновременно писал статьи для журнала Mercure de France. Его первую оригинальную работу, «Философские размышления» (Pensées philosophiques), опубликованную в 1746 году, церковь отправила прямиком в костер – что мгновенно принесло ему популярность в обществе. Второе сочинение, «Письмо о слепых, предназначенное зрячим» (Lettre sur les aveugles d l’usage de ceux qui voient), в котором Дидро рассуждал о разуме, вызвало у комитета по цензуре такое негодование, что философ почти мгновенно оказался в трехмесячном заключении. Естественно, Дени Дидро стал знаменитостью.

В 1750 году Дидро и Жан Лерон д’Аламбер приступили к новой работе – написанию «Энциклопедии» (Encyclopédie), которую позже назовут «интеллектуальным памятником эпохи Просвещения». Изначально предполагалось, что издание станет переводом английской двухтомной «Циклопедии» (Cyclopaedia) – медицинского справочника, опубликованного в 1728 году, однако оно в конце концов вылилось в титанический проект по сбору и систематизации всех имеющихся научных знаний и иллюстраций к ним. В результате «Энциклопедия» насчитывала 18 тысяч страниц. Первый ее том вышел 1 июля 1751 года, и в течение следующих 21 года сотни авторов написали для нее 20 миллионов слов в 72 тысячах статей. К счастью для покупателя, «Энциклопедия» продавалась отдельными томами. Подписчики платили за каждый 25 фунтов стерлингов – примерно в 300 раз больше средней почасовой зарплаты поденного рабочего. Парижский парламент нервировали леммы вроде следующих: «Поденщик – работник, который выполняет ручную работу и получает поденную оплату. Большую часть нации составляют как раз такие люди; их судьба должна значить для хорошего правительства больше, чем что-либо еще. Если поденщику плохо, то и всему народу плохо», или «Странноприимный дом: гораздо разумнее бороться с бедностью, чем строить все новые и новые богадельни». Церковь включила «Энциклопедию» 1759 года в Каталог запрещенных книг, и Дидро пришлось продолжать работу над проектом втайне. Тем не менее в общей сложности было продано 25 000 книг, половина из них – во Франции.

Одним из многочисленных авторов «Энциклопедии» стал Жан-Жак Руссо, сын женевского часовщика. В юности неудачи преследовали Руссо одна за другой. Он служил лакеем, был чернорабочим, нанимался учителем музыки и даже стал альфонсом мадам де Варан, которая была старше его на 13 лет. Руссо поселился вместе с ней и называл ее Maman. По его собственным словам, Руссо «не подходил для жизни в гражданском обществе, всех его неудобств, задач и обязательств, никогда не выдерживал усилий, необходимых для жизни среди людей».

В отличие от таких философов, как Дидро или Вольтер, Руссо не вписывался в парижский бомонд, в мире которого ему никогда не было комфортно. Вольтер в письме к философу д’Аламберу называл Руссо un charlatan étranger[317]. Со своей стороны Руссо, в отличие от Вольтера или Дидро, жаждал затворнической жизни: «Я ненавижу высшее сословие, ненавижу их положение, их резкость, их благодетельность и их пороки, и я ненавидел бы их еще больше, если бы не смотрел на них настолько свысока». Когда Руссо, разочарованный, переехал из Парижа в Монморанси, его навестил венецианский авантюрист Казанова. Никакого результата из этого визита, впрочем, не вышло – философ по-прежнему не желал иметь ничего общего с бомондом. «Мы нашли человека с правильными взглядами, который ведет простую и скромную жизнь… но так называемого дружелюбного человека мы не обнаружили. Он показался нам грубоватым», – так резюмировал свою поездку к Руссо расстроенный Казанова.

Великий поворот в карьере Руссо пришелся на 1749 год. По пути в венсенскую тюрьму навестить Дидро, отбывающего там наказание по постановлению цензурного комитета, Руссо от нечего делать читал газету. Его внимание привлекла статья о конкурсе Дижонской академии на тему «Способствовало ли возрождение наук и искусств повышению нравственности». Академия предполагала, что представленные эссе будут содержать утвердительный ответ, и большинство работ были именно таковы, но Руссо так не думал. Жюри осталось в восторге от его эссе, присудило ему победу, и это стало началом большого прорыва: «Я попал в новую вселенную и стал другим человеком». Позже Руссо переработал свое эссе в памфлет «Рассуждение о науках и искусствах», получивший известность под названием «Первое рассуждение», чем вызвал волну возмущения среди философов. Дело в том, что в этом своем памфлете Руссо объявил войну самой основе идеи Просвещения – разуму. По мнению Руссо, в человеке было заложено не только добро, но и желание разрушать, порождающее негативные чувства, и именно их люди старались прикрыть тонким слоем цивилизации, называя его прогрессом: «Они подавляют в себе изначальное чувство свободы, для которой они, кажется, и были рождены, они заставляют себя полюбить рабство и преобразуются в так называемых цивилизованных людей». Другими словами, в понимании Руссо прогресс делал человека не разумным, а несвободным.

В 1754 году Руссо составил второй памфлет, в котором снова обрушился с критикой на просвещенных философов. По мнению Руссо, «злую природу» человека создает не он сам, а общество, в котором он живет. Первобытный человек для Руссо – это человек с простыми, добрыми и чистыми намерениями. Поскольку в древние времена люди понятия не имели, что такое плохо или хорошо, проблема кроется не в человеке, а в обществе. Не человек, а общество порождает зло и неравенство. Руссо верил в чувства и в «естественного человека», который следует инстинктам. Он отвергал рациональное общество, в котором правят только разум и наука: «Я хотел бы родиться в стране, где государем и народом руководило бы одно и то же желание, чтобы все движения механизма были направлены только на общее благо. […] Поэтому я хотел бы, чтобы никто внутри этого государства не мог притязать на статус выше закона и никто извне не мог диктовать ему свои условия. Ведь как бы ни было устроено правительство, если есть тот, кто не подчиняется закону, все остальные неизбежно оказываются в его власти. […] Я хотел бы найти страну, в которой законодательная власть принадлежала бы в равной степени всем гражданам: кто лучше, чем они, знает, как следует жить вместе в одном и том же обществе?»

Свобода личности для Руссо стояла многократно выше конкурентного индивидуализма, который исповедовали просвещенные философы.

Основные положения своей теории Руссо изложил в книге «Эмиль, или О воспитании», опубликованной десятилетие спустя. По мнению Руссо, современное общество не только не способствовало развитию человеческой доброты, но лишь портило ее. Поэтому ребенка куда лучше должна была воспитать «природа», жизнь среди людей, а не многолетнее обучение в школе. Только тогда, утверждал Руссо, у ребенка есть шанс вырасти хорошим человеком: «Эта книга – всего лишь трактат о природной доброте человека, цель которого – показать, насколько пороки и ошибки не согласуются с его склонностями, а проникают в него извне и едва заметно изменяют его». Впрочем, эту прекрасную теорию о том, что детей должны воспитывать родители, подрывает тот факт, что Руссо отдал пятерых своих детей от Терезы Левассёр в приют для несовершеннолетних.

Вдохновение для своей теории первобытного человека – «естественного дикаря», как его называли в XVIII веке, – Руссо черпал в рассказах путешественников и исследователей. Их свидетельства, например, о коренных жителях Аргентины, которые в одиночку ловят и убивают диких быков, или о южноафриканских готтентотах, стремительно бегающих по лесам босиком, по мнению Руссо, говорили о том, что люди могут жить и работать без принуждения вдали от сложного западного общества. Именно эти и подобные истории породили миф о «счастливом дикаре», который живет в дикой местности, в единении с природой.

Работы Руссо отражали тревогу Запада перед лицом прогрессирующей модернизации, перед обществом, в котором человек, по мнению философа, превращался в раба. И эта тревога, разумеется, не могла не проявиться во всех настроениях общества. Во второй половине XVIII века идеалом человека незаметно стал «путешественник». Аккуратные, строго размеченные сады уступили место un jardin sauvage – садам диким, зарастающим сорняками, пока природа делает свое дело. «Благородную простоту» идеализированной сельской местности воспевали искусно устроенные ландшафтные сады и картины Франсуа Буше и Жан-Оноре Фрагонара.

Даже Мария-Антуанетта попала под влияние этого стремления к простоте, вероятно, увидев в нем возможность спастись от удушливого дворцового этикета. В 1783 году по ее приказу недалеко от Малого Трианона выстроили маленькую деревушку, названную Амо-де-ля-Рен – при желании ее можно было бы сравнить с миниатюрным Эфтелингом[318]. В этой деревушке, вдали от парижских распрей, Мария-Антуанетта проводила время у искусственного озера, декорациями к которому служили десяток домов, мельница, фруктовый сад и ферма: миниатюрное воплощение идеализированной сельской жизни.

Общество будто бы превращалось в огромный сад. В 1788 году Бернарден де Сен-Пьер, ученик Руссо, издал роман «Поль и Виржини» о паре молодых людей, выросших «в природе» на острове Маврикий «как брат и сестра». Там же, на острове, они получали от старика такой жизненный урок: «Правительство подобно саду, в котором маленькие деревья заслоняют большие, за исключением того, что сад может выглядеть прекрасно и будучи небольшим, и с маленькими деревьями, а здоровое правительство всегда держится на многочисленности и равенстве своих подданных, а не на немногочисленных богачах».

Теории Руссо проложили путь и более позднему романтизму. Генри Дэвид Торо в своей книге «Уолден, или Жизнь в лесу», вышедшей в 1854 году, так описывал двухлетнее пребывание в одиночестве у Уолденского пруда: «Тот, кто живет среди Природы и сохранил способность чувствовать, не может впасть совсем уж в черную меланхолию»[319].

Тезисы Руссо о «свободном естественном человеке» находили отклик в обществе, однако критикой Просвещения он отталкивал от себя философов-современников. Его дружба с Дидро, его frère ennemi[320], которая с самого начала была напряженной, держалась еще какое-то время, но после рухнула и она. Слава нашла Руссо в 40 лет, но он и теперь не желал подчиняться правилам, решив «остаток своей жизни просто жить, изо дня в день, не думая о будущем».

В 1762 году Руссо опубликовал новую книгу – «Об общественном договоре» (Du Contrat Social). Мир стремительно облетели первые ее слова: «Человек рождается свободным, но живет в оковах». Однако целиком это произведение, трудное для понимания, по словам современника Габриэля Сенака де Мейлана, не читал почти никто. Руссо и сам предупреждал читателей, что им потребуется проявить настойчивость, чтобы добраться до конца: «Я предупреждаю… что эту главу следует читать не торопясь и что я не обладаю талантом выражаться понятно для тех, кто не хочет быть внимательным». Книга «Об общественном договоре» стала одной из самых продаваемых у Руссо до Дня взятия Бастилии, а в 1789 году на ее основе была написана Декларация прав человека и гражданина, в частности шестая статья Декларации: «Закон есть выражение общей воли. Все граждане имеют право участвовать лично или через своих представителей в его образовании. Он должен быть равным для всех как в тех случаях, когда он оказывает свое покровительство, так и в тех, когда он карает». Тезисы Руссо легли в основу как Французской революции, так и всего западного общества, в котором мы живем сегодня.

В этой своей книге Руссо подробно разбирал вопросы свободы и неравенства, доказывая, что в идеальном обществе сувереном выступает не король, а народ. Поскольку остановить развитие общества трудно, а вернуть человека к его «изначальной природе» невозможно, Руссо предлагал золотую середину: каждый индивид должен был принять «общую волю» в обмен на равные права. Таким образом, «быть полностью свободным» в обществе было невозможно, а тех, кто стремился именно к этому и не желал подчиняться «общей воле», следовало изгонять из общества, «заставить быть свободными». Тех, кто желал истинной свободы, ждала одинокая жизнь. Более ранние философы, такие как Монтескье, выступали за то, чтобы административная власть находилась в руках аристократии. Вольтер, с другой стороны, настаивал, чтобы последнее слово было за высшей буржуазией. Руссо же отдавал приоритет народному суверенитету, при котором люди в обществе в целом должны были пребывать в равном положении. Смелое заявление для своего времени, которое простится ему в знак благодарности. Впоследствии Наполеон Бонапарт напишет о Руссо: «Для того чтобы во Франции был мир, было бы лучше, если бы этот человек не жил. Именно он проложил путь к Французской революции».

Осенью 1765 года Руссо удалился отшельником на остров Сен-Пьер посреди швейцарского озера Невшатель. Остров стал местом паломничества поклонников Руссо, а сам философ тем временем все чаще стал пропадать на севере. В 1770 году пятидесятивосьмилетний философ вернулся в Париж и поселился со своей спутницей Терезой Левассёр на пятом этаже обшарпанного дома. Он был убежден, что его подслушивают, повсюду ему мерещились заговоры. Весной 1778 года Руссо переехал в Эрменонвиль, деревню к северу от Парижа, а 2 июля, через четыре дня после своего 66 дня рождения, возвращаясь с прогулки, упал и разбил голову. В тот же день он умер от кровоизлияния в мозг.

О масонах…

Не только кофейни и литературные салоны росли в XVIII веке как грибы после дождя, но и масонские ложи. Первоначально так называли «вольных каменщиков» – ремесленников, выполнявших мелкие строительные работы, в отличие от тех, кто занимался работой черновой и грубой – например, каменотесов. Масоны появляются в документах конца XIV века. В 1537 году лондонская гильдия каменщиков впервые называет своих членов «вольными каменщиками».

В Средние века существовало великое множество ремесленных гильдий, а следовательно, и гильдий, связанных со строительством. Основной задачей этих объединений была защита профессии от постороннего влияния. В Шотландии мастера-строители и каменщики именовали свои профессиональные объединения «ложами», имея в виду временные навесы на строительных площадках. В этих ложах они обособлялись от остальных существующих ремесленных гильдий. Поскольку каменщики и строители отличались мобильностью, спустя столетие в Шотландии действовало уже около 30 лож, и часть из них распространилась и на территорию Англии.

Важная дата в истории масонства – 24 июня 1717 года, когда члены четырех английских масонских лож провозгласили книготорговца Энтони Сейера Великим мастером Великой ложи Лондона. Великая ложа не просто объединила четыре лондонские ложи, ее появление ознаменовало собой зарождение современного, «спекулятивного» масонства. Теперь в ложи стали вступать не «действующие масоны», ремесленники и мастера-строители, а дворяне и верхушка среднего класса. Другими словами, ремесленное масонство постепенно превращалось в элитарное общество. В 1723 году члены Великой ложи приняли конституцию Андерсона, названную в честь ее создателя, шотландского священника Джеймса Андерсона, и содержавшую как историю создания, в которой автор попытался докопаться до истины, так и правила, регулирующие деятельность масонов. Ключевые правила гласили, что масон не должен быть «ни глупым атеистом, ни неверующим распутником», как и просто «аморальным или бесчестным человеком», а женщин в организации вообще не должно быть.

Однако ритуал вступления в одну из лож оставался таким же сложным и таинственным, как и у «старых действующих каменщиков». Проводник завязывал ученику глаза, вводил в ложу и проводил по комнате «в соответствии с орбитами планет и Лун вокруг Солнца». Ученик громко заявлял, что хочет очистить свою душу и принять принципы масонства. Затем он поднимался по лестнице высотой 15 ступеней, которая символизировала, что масонство опирается на принципы математики, и ему показывали другие символы, прежде всего циркуль и угольник, но, кроме того, как минимум компас, отвес и уровень, с помощью которых масоны постигают законы природы и моральные принципы общества. Затем кандидатам сообщали, что масоны практикуют благотворительность и что братство, умеренность, благоразумие и справедливость – самые важные добродетели. Напоследок свежеиспеченному масону сообщали, что члены лож носят одежду в зависимости от их ранга: белая символизирует невинность и истину, синяя – верность и бессмертие, красная – преданность и смелость, фиолетовая – умеренность и справедливость.

Во Франции масонские ложи получили оглушительный успех. Первая французская масонская ложа была основана примерно в 1725 году, а накануне Французской революции в стране насчитывалось уже 40 тысяч активных масонов более чем в тысяче лож. В их число входили в основном представители дворянства и высшей буржуазии, в том числе Монтескье, Морепа и Луи-Филипп Жозеф, герцог Орлеанский, правнук регента и племянник Людовика XVI. Во Франции ложи образовали тесную сеть, члены которой могли встречаться с глазу на глаз, скрываясь от жесткого социального контроля Версаля. Они пропагандировали идеи терпимости и равенства, однако в ложах XVIII века речь шла по большей части о собственном положении их членов. И, конечно, масонство привлекало шарлатанов, таких как Жан-Батист Виллермоз, убежденный в том, что человек произошел от богов, и авантюристов, таких как шевалье д’Эон и Джакомо Казанова: «Любой молодой человек, который много путешествует и хочет узнать мир, который не хочет чувствовать себя неполноценным или оказаться вне компании равных, должен вступить в ряды так называемых масонов».

Позже масонство естественным образом пересекло океан. Американские ложи составляли, конечно, не только богатые плантаторы, но и многочисленные офицеры. Так, в 1752 году Джордж Вашингтон вступил в ложу Фредериксбурга. Его примеру последовала почти половина генералов, вступив в одну из десяти военных магонических лож. Что касается отцов-основателей, то масонов можно найти и среди них: Бенджамин Франклин и Джон Хэнкок состояли в ложе, а Томас Джефферсон и Джон Адамс симпатизировали принципам магонистов.

Вашингтон остался убежденным масоном до конца жизни. В апреле 1789 года, принимая присягу как первый президент Соединенных Штатов, он держал руку на Библии, позаимствованной в магонической ложе Святого Иоанна. Вашингтон поддерживал принципы масонства и в годы своего президентства пропагандировал его как своего рода гражданскую религию, в основе которой лежат равенство и братство. И на его похоронах в декабре 1799 года, непосредственно перед заупокойной службой, братья по ложе покрыли его гроб ветвями акации, символизирующими бессмертие души.

…и шарлатанах

Философы эпохи Просвещения пропагандировали разум как средство сопротивления суевериям, которые в XVIII веке все еще были сильны в обществе, так же как и вера в божественное вмешательство. Например, кардинал Андре-Эркюль де Флери, премьер-министр Людовика XV, постоянно предупреждал, что дьявол вездесущ, и большинство французов верили ему на слово. В 1718 году жители испанского города Сарагоса уверяли, что видели, как по городу бродит демоническое чудовище «размером с быка, с волчьей головой, длинным хвостом и тремя острыми рогами». В 1749 году, когда на Вену обрушилось страшное нашествие саранчи, жители сочли его Божьей карой и устроили молебны, чтобы насекомые изменили маршрут. Два года спустя французский монах Огюстен Кальме опубликовал диссертацию «О появлении ангелов, демонов, призраков, живых мертвецов и вампиров», в которой, помимо прочего, искал ответ на вопрос, как мертвые восстают из земли, не устраивая при этом беспорядка.

1 ноября 1755 года мощное землетрясение в Лиссабоне и последовавшее за ним цунами привели к гибели десятков тысяч человек и пожару, который почти полностью уничтожил город. Стихийное бедствие стало настоящим испытанием для Вольтера, и тот в своей «Поэме о лиссабонской катастрофе» вопрошал, почему Бог, который желает нам только всего самого лучшего, посылает такие ужасные бедствия на головы своих нежно любимых детей: «Неужели павший Лиссабон был более развращен, чем Париж, где царило безудержное распутство?» Население провинции Жеводан на юго-востоке Франции, на месте современного департамента Лозер, в 1764 году было убеждено, что в лесу скрывается чудовищный хищник, который убивает людей, и что этого хищника к ним «отправил сам дьявол». Леденящие кровь истории о десятках людей, убитых оборотнем, достигли ушей Людовика XV, и король даже послал своего личного охотника на волков, чтобы выследить и убить зверя. Взявшийся в итоге за дело Франсуа Антуан, лейтенант охоты на королевской службе, действительно убил необычайно крупного волка, которого жители опознали как «Жеводанского зверя». И, конечно, суеверия процветали не только во Франции или Испании: последнюю осужденную в Европе ведьму сожгли на костре в Швейцарии в 1782 году.

Наука в XVIII веке, напротив, пребывала в зачаточном состоянии. Ученых с трудом отличали от шарлатанов, псевдонаукам наподобие алхимии или спиритизма уделялось не меньше внимания, чем естественным наукам. Мадам де Гемене, гувернантка детей Людовика XVI, была уверена, что может общаться с духами умерших через своих собак. Британский врач Ричард Рассел, основавший успешную практику в Брайтоне в 1750 году, предписывал пациентам с жалобами на воспаление лимфатических узлов пить морскую воду. Французский врач Лефевр де Сент-Ильдефон производил шоколадные конфеты, употребление которых должно было помочь женщинам избежать венерических заболеваний. В то же самое время, когда Ньютон сформулировал теорию тяготения, Бенджамин Франклин открыл электричество, братья Монгольфье с помощью гигантского воздушного шара поднимали людей в воздух, Антуан Лавуазье создал основы современной химии, а граф де Бюффон, основатель естествознания, обрушил на просвещенное общество свою сорокатрехтомную «Историю природы», авантюристы и шарлатаны продолжали нагло критиковать науку. Впрочем, не стоит забывать, что даже Исаак Ньютон, помимо научных изысканий, всю жизнь занимался алхимией в поисках «эликсира жизни».

Надежды когда-нибудь стать всемирно известными приводили к бесконечным экспериментам. В газетах появлялись статьи о сенсационных открытиях, например о «гемостатической воде», останавливающей любое кровотечение, или о смеси хлеба и опиума, которая «лечит от всех болезней сразу». Люди восхищались «автоматонами» – механическими марионетками Пьера Жаке-Дро – и экспериментировали с громоотводами в духе «сделай сам». Конечно, такие механические чудеса на поверку часто оказывались обычными фокусами, а то и обманом. Так, в роботе-переключателе венгерского изобретателя Вольфганга фон Кемпелена прятался карлик, а учебник Анри Декрема, «профессора и испытателя занимательной физики», содержал в основном безобидные фокусы. Граф де Сен-Жермен, алхимик и мошенник, утверждал, что бессмертен, рассказывал сотни историй о своих приключениях при вавилонском дворе и даже добивался разрешения открыть собственную лабораторию в замке Шамбор, чтобы проводить там исследования по «трансмутации» – прежде всего, конечно, о превращении серебра и свинца в золото. Вера в алхимию, благодаря которой металлы можно превратить в золото, чрезвычайно быстро распространилась среди обедневшего дворянства, и Сен-Жермен стал желанным гостем в обществе. А в 1760 году граф, оказавшийся двойным агентом, был разоблачен и пустился в бега. Ему предстояло колесить по Европе до конца жизни, но бессмертия так и не добиться, а потому умереть в 1784 году.

В этот век экспериментов и открытий в авангарде псевдонауки с большим отрывом оказался Франц Антон Месмер. Его учение, месмеризм, произвело фурор в конце XVIII века, обретя таких последователей, как маркиз де Ла Файет, герцог де Лозён и баронесса д’Оберкирх. Месмер провозглашал, что все тела окружены разреженной «жидкостью» – магнитным излучением, которую можно контролировать или усиливать, массируя «полюса тела», что приводит к «кризису», конвульсии которого восстанавливают гармонию в человеке. Месмер стал желанным гостем в богатых французских кругах, его клиенты охотно поддавались гипнозу прямо во время эффектных сеансов, когда их доводили до сходного с эпилептическим припадка, притворного или настоящего. Пациентов, упавших на пол, незаметный санитар Антуан переносил в «кризисную комнату», где Месмер, одетый в сиреневый халат, прикасался к ним своей палочкой, вливая «жидкость». В какой-то момент месмеризм стал национальным трендом Франции: «Все одержимы месмеризмом. Его чудеса поражают воображение». Мария-Антуанетта даже предложила духовному отцу месмеризма бессрочный грант на открытие клиники в Версале, от которого Месмер надменно отказался. Чудо-доктор предпочитал сам открывать филиалы, где тысячи последователей под его руководством могли бы «разгадывать силы природы».

Но, разумеется, далеко не все охотно верили в чудеса шарлатанов. Адепты вроде маркиза де Ла Файета или баронессы д’Оберкирх были преисполнены веры в сверхъестественное, но прочие воспринимали выступления эксцентричных шарлатанов исключительно как развлечение. Шарль-Жозеф де Линь писал: «Шевалье де Люксембург пробудил во мне интерес к колдовству. Целый год я играл роль ученика чародея, но, несмотря на всю мою склонность к оккультизму и все, что было сделано для моего посвящения, я покинул гильдию колдунов, так и не добившись успеха. Напрасно я проводил целые ночи со старой графиней де Силли […] которая утверждала, что видит призраков в моем присутствии. […] Напрасно в ночь с Великого четверга на пятницу некто Борегар, произнося ужасающие заклинания, кружил вокруг меня, тогдашнего герцога Шартрского и Фицджеймса. […] Напрасно меня учил некий аббат Боде или Буде, больше похожий на учителя танцев. Хотя, забавно, однажды он сказал мне: “Завтра я не смогу. Нет, ни за что. – И потом, посчитав на пальцах: – Послезавтра, точно. Так получилось, что мне приходится мотаться туда-сюда – в Филадельфии встреча духов воздуха”».

Один из величайших шарлатанов XVIII века, самопровозглашенный граф Алессандро ди Калиостро, называл себя врачом, эмпириком, чудотворным целителем, экзорцистом и алхимиком. Он входил во всевозможные оккультные масонские ложи и был частым гостем в Версале. Баронесса д’Оберкирх описывала Калиостро как человека, который «сочетал в себе огонь и лед, притягивал и отталкивал, пугал нас, но в то же время будоражил любопытство», имел особую привычку коротать ночи в кресле и ел один лишь сыр. Эксцентричный шарлатан родом из Палермо по имени Джузеппе Бальзамо повествовал при королевском дворе о божественном вмешательстве, предлагал придворным дамам разнообразнейшие эликсиры и уверял, что умеет выращивать бриллианты и разговаривать с мертвыми. Его выступления приятно скрашивали серость версальских будней.

Звезда Калиостро померкла в 1785 году, когда его втянули в крупное мошенничество. L’affaire du collier de la reine, «Дело о бриллиантовом ожерелье», до сих пор считается одним из величайших политических скандалов XVIII века. В 1770 году у двух ювелиров, Шарля Августа Бёмера и его помощника Поля Бассенжа, возникла идея изготовить самое красивое и самое дорогое в мире бриллиантовое колье в 2800 карат. Конечно, оба думали об одной и той же возможной клиентке – мадам Дюбарри, любовнице Людовика XV. Стоимость великолепного украшения весом полкилограмма оказалась под стать его красоте: 1,6 миллиона фунтов стерлингов. Внезапная смерть Людовика XV едва не спутала мастерам планы, но в итоге лишь внесла некоторые коррективы: ювелиры обратились к следующей и, по общему признанию, единственной возможной клиентке, которая могла бы позволить себе такое ожерелье, – Марии-Антуанетте. Однако королева, вежливо поблагодарив за предложение, отвергла его: Франция балансирует на грани банкротства, королю нужны любые деньги, чтобы финансировать войну в Америке. Бёмер продолжал засыпать королеву предложениями и просьбами, пока королева не дала окончательный ответ: «Я отказываюсь от вашего ожерелья: король хотел преподнести его мне в подарок, но я уже отказалась, так что перестаньте настаивать». Все указывало на то, что ювелиры никогда не найдут покупателя на свое чрезвычайно дорогое ожерелье.

В следующем акте этой невероятной истории на первом плане появилась графиня де Ламотт. Она утверждала, что приходится королеве кузиной и, более того, знает высокопоставленного посредника, который, возможно, сумеет уговорить королеву все-таки купить ожерелье. Потом де Ламотт гарантирует: этот посредник готов дать свои гарантии, что сделка состоится. Ювелиры в восторге, ведь посредником, которого им представляет графиня де Ламотт, оказывается не кто иной, как кардинал Луи Рене де Роган. Именно Калиостро во время спиритического сеанса графини де Ламотт назвал кардинала идеальным кандидатом.

Но вот в чем беда. Возможно, Роган и был прежде протеже мадам Дюбарри, однако Дюбарри изгнали из Версальского дворца. Кардинал де Роган всячески пытался добиться расположения Марии-Антуанетты, и все же королева отказалась общаться с ним из-за скандала, политически дискредитировавшего ее мать Марию Терезию. Покупка ожерелья могла бы все изменить! И вот настал день, когда кардинал получил письмо от графини де Ламотт с согласием приобрести украшение и подписью: «Мария-Антуанетта Французская». Сделка совершилась сразу же, причем кардинал внес первые 50 тысяч фунтов стерлингов из собственного кармана, а затем передал ожерелье графине де Ламотт.

В договоре купли-продажи было указано, что полную стоимость ожерелья королева выплатит ювелирам в течение двух лет – четвертую часть от общей суммы каждые полгода. Казалось бы, дело в шляпе, однако в последующие недели и месяцы королева так и не показалась на публике в новом ожерелье! Более того, второй платеж откладывался все дальше. Когда же ювелир Бёмер навел справки у королевы, разразился скандал. Мария-Антуанетта не давала поручения покупать это ожерелье! Она не писала никакого письма с согласием на покупку! Более того, ее подпись – откровенная подделка! Итак, Мария-Антуанетта стала жертвой мошенничества, а ожерелье, скорее всего, украл кардинал де Роган. 15 августа кардинала арестовали. На допросе, однако, он заявил, что действовал из лучших побуждений. По его мнению, задержать следовало не его, а графиню: «Дама, которая представилась графиней де Ламотт, показала мне письмо от королевы и попросила оформить эту сделку». Роган также утверждал, что посыльная, некая баронесса д’Олива, в короткой беседе ночью в парке подтвердила ему распоряжение о покупке ожерелья, «пока королева наблюдает за ним из укромного уголка».

Вскоре стало ясно, что графиня де Ламотт вела двойную игру. Она провела наивного кардинала с помощью поддельного письма, в котором королева якобы ручалась за покупку украшения. Во время ночной встречи кардинал разговаривал не с баронессой д’Олива, а с проституткой Мари-Николь Легуэй. Разумеется, королева не присутствовала при этом разговоре. И, конечно, графиня де Ламотт – на самом деле Жанна де Валуа-Сен-Реми, дочь внебрачного сына Генриха II – действовала не в одиночку. Через несколько дней ее арестовали вместе с мужем и сообщниками, включая Калиостро. Графа де Ламотта отправили на галеры, графиню приговорили к пожизненному заключению, а Калиостро оказался в Бастилии и был впоследствии выслан из Франции. Парижский парламент снял с кардинала де Рогана вину. Но больше всего проиграла во всем этом деле королева. Общество так или иначе осталось в уверенности, что дыма без огня не бывает и Мария-Антуанетта каким-то образом замешана в этом скандале. Это был огромный ущерб имиджу французской королевской семьи.

«Сможет ли король? Или не сможет?»

В Париже бурлила жизнь, тогда как Версаль погружался в бесконечную скуку. Вскоре после того, как на трон взошел Людовик XVI, его супруге Марии-Антуанетте окончательно надоел строгий дворцовый этикет: по ее собственным словам, из-за него королева теряла много времени, а от множества правил, которым должен был следовать каждый придворный ритуал, у королевы голова шла кругом. Вот как мадам Кампан описывает утренний туалет королевы: «Церемония одевания представляла собой абсолютный идеал этикета: все было продумано до мелочей. Фрейлины и придворные дамы… у каждой была своя функция. Фрейлина передавала платье придворной даме, а затем вручала мантию королеве. Придворная дама мыла руки и передавала одежду. Когда в доме присутствовала принцесса из королевской семьи, она брала на себя функции придворной дамы. Когда присутствовала другая родственница женского пола, придворная дама сохраняла свои функции, но тогда она сначала передавала рубашку присутствующей родственнице. Все следили за тем, чтобы правила соблюдались как можно строже. В один зимний день королева, еще полностью раздетая, должна была надевать рубашку, которую я для нее развернула. В комнату вошла фрейлина и, прежде чем взять рубашку, быстро надела перчатки. В дверь постучали, и, открыв ее, мы все увидели герцогиню Орлеанскую. На ней были перчатки, и она шагнула вперед, намереваясь принять рубашку, но ей не позволили взять ее непосредственно у фрейлины, поэтому та вернула рубашку мне, а я наконец отдала ее герцогине Орлеанской. Но в этот момент в дверь снова кто-то постучался. Это оказалась графиня Прованская, и тогда герцогиня Орлеанская протянула рубашку графине».

Королева мечтала избавиться от удушающей рутины, от стариков, которых она называет les siècles[321], от сложного распорядка. К тому же она устала от того, что за ней постоянно наблюдают. Она хотела в Париж, хотела ходить на балы и маскарады в оперу, хотела смеяться и танцевать до самого утра. Другими словами, она хотела веселиться и слушать восторженные возгласы: «Chantons, célébrons notre Reine!»[322]

И выбирать себе фаворитов Мария-Антуанетта хотела тоже. Первой cher coeur[323] королевы и первой дамой ее двора стала Мария-Тереза-Луиза Савойская, принцесса де Ламбаль, скромная молодая вдова, потерявшая мужа в возрасте 19 лет всего через год брака. Вскоре после женитьбы Луи-Александр де Бурбон провел бурную ночь с двумя театральными актрисами, но это маленькое приключение закончилось венерическим заболеванием. Неверный муж не только заразил молодую жену, но и сам умер от осложнений.

Для принцессы это стало такой огромной травмой, что даже сами по себе коридоры Версаля вызывали у нее напряжение. Одного взгляда на картину с омаром оказалось достаточно, чтобы Ламбаль упала в обморок и пролежала без сознания несколько часов. Нервная принцесса, очевидно, не справлялась. Затем Мария-Антуанетта заменила ее на энергичную и потрясающе красивую Иоланду де Поластрон, графиню де Полиньяк. Появившись в Версале, графиня поразила всех. Предоставим слово графу де Тийи:

Когда графиню впервые представили двору, она моментально завладела всеобщим вниманием благодаря не только своей очаровательной внешности, но и любезной манере держаться, которая поражала даже сильнее, чем красота. Ее пленительная внешность производила огромное впечатление, настолько естественной она выглядела, и ничто в ее образе не казалось искусственным или наигранным.

Королева, не моргнув глазом, погасила огромные долги Полиньяк и назначила ее гувернанткой дофина, за что Полиньяк получала ежегодное пособие в размере 80 тысяч фунтов стерлингов. Мария-Антуанетта и графиня де Полиньяк настолько сдружились и сблизились, что в Париже начали шептаться – нет ли между ними чего-то большего? Появились даже памфлеты под заголовками Les Fureurs utérines и Godemiche Royal[324], в которых королеву обвиняли в лесбийских отношениях с Полиньяк.

Мария-Антуанетта, однако, в первую очередь жаждала уединения. Она от души веселилась, удаляясь в Малый Трианон или на свою мини-ферму. Изначально Людовик XV приказал построить Малый Трианон в садах дворца для своей любовницы, мадам де Помпадур. Потом там жила мадам Дюбарри. Мария-Антуанетта, в свою очередь, получила этот увеселительный сад в подарок от супруга в 1775 году со словами, которые стали крылатыми: «Вы любите цветы, мадам, – я принес вам букет: это Малый Трианон».

Но для внешнего мира все выглядело так, будто королева – новая maitresse titrée. В «Маленькой Вене», как Мария-Антуанетта окрестила этот сад, ее окружали галантные кавалеры, фавориты, которые обязаны неустанно угождать государыне. Граф д’Артуа – младший брат короля, герцог де Лозён, барон де Безенваль, герцог де Водрёй и шведский посланник граф Аксель фон Ферсен кружили близ королевы, как заезжие балаганщики. Фабрики сплетен Версаля и Парижа работали, не прерываясь ни на минуту, как только речь заходила о вечеринках в Малом Трианоне. Говорили, будто граф фон Ферсен и королева страстно влюблены друг в друга, что на крыше Трианона на рассвете происходят оргии, что королева забеременела от своего шурина графа д’Артуа. Любые средства были хороши, чтобы хотя бы словами втоптать в грязь «величайшую шлюху Австрии». Еще в январе 1775 года королеву торжественно представляли в Парижской опере под пятнадцатиминутные аплодисменты зрителей, кричавших: «Vive la reine!»[325]. Год спустя веселье закончилось. Непрекращающийся поток памфлетов порицал образ жизни королевы. Французские подданные были сыты по горло ее роскошными, будто напоказ, нарядами, огромными турнюрами, высокими париками и безрассудным транжирством. Мария-Антуанетта потратила 250 тысяч фунтов на бриллиантовый браслет, содержание ее лошадей ежегодно обходилось в 200 тысяч фунтов, за создание английского сада вокруг Малого Трианона она выложила 150 тысяч фунтов, и на ночные азартные балы ушло не меньше нескольких сотен тысяч. Мария Терезия, мать Марии-Антуанетты, предвидела надвигающуюся бурю. 30 апреля 1776 года она написала австрийскому послу Мерси-Аржанто: «Я с сожалением в сердце наблюдаю за упрямством, с которым моя дочь ведет бурную жизнь, и с ужасом представляю себе последствия, которые однажды могут причинить ей немалый вред». В январе 1777 года Мерси-Аржанто написал эрцгерцогине, что по просьбе королевы он подсчитал ее долги, «потому что она сама не вспомнит общую сумму». Мария-Антуанетта, по подсчетам посла, задолжала более 400 тысяч фунтов стерлингов – практически свое годовое жалованье.

Неудивительно, что в народе Марию-Антуанетту окрестили «мадам Дефицит» даже до скандала с бриллиантовым ожерельем!

Самая распространенная сплетня гласила, что Людовик XVI страдает импотенцией. И действительно, за семь лет брака с Марией-Антуанеттой детей у них так и не появилось. Этого было более чем достаточно, чтобы эрцгерцогиня Мария Терезия занервничала: Людовик XVI имеет право расторгнуть бесплодный брак, и этот развод может поставить под угрозу союз Франции с Австрией. Для Мерси-Аржанто, однако, было очевидно, почему королевская чета до сих пор бездетна: «Он [Людовик XVI] живет днем, а она [Мария-Антуанетта] – ночью. Он ложится спать в одиннадцать часов и встает рано, где-то между семью и восемью. Она гуляет вечерами и играет с друзьями в азартные игры до 3–4 часов утра». Эти сплетни послужили поводом для первых сатирических памфлетов о королевской чете в 1775 году («Сможет ли король? Или не сможет?»). И с каждым годом памфлеты становились все откровеннее.

В 1777 году эрцгерцогиня Мария Терезия отправила своего старшего сына Иосифа II выяснить, что же именно происходит. Его нельзя было назвать экспертом по отношениям между мужчинами и женщинами, поскольку с женщинами он едва умел общаться, однако эрцгерцогиня надеялась, что серьезный разговор с Марией-Антуанеттой и Людовиком XVI сможет внести ясность. Беседа с младшей сестрой буквально началась с нотации: Мария-Антуанетта – un bonne à rien[326], ничтожество, которое не выполняет обязательств перед своим мужем. Его наставления говорят сами за себя: «Ты хотя бы стараешься угодить королю? Подумала ли ты о последствиях своих связей и приятельских отношений, осознаешь ли ты ужасные последствия своих азартных игр?» У Людовика XVI открылась другая беда, король, по крайней мере если верить дошедшим до нас легендам, страдал от проблем медицинского характера: монарху от природы досталась слишком маленькая крайняя плоть, из-за чего каждая эрекция была мучительной. Но, по словам Иосифа II, за слишком тугой уздечкой Людовика XVI крылась еще более веская причина, по которой у него до сих пор не было детей. В письме, которое Иосиф II адресовал своему брату Леопольду, приводится следующий анализ: «Вот в чем проблема: у него [Людовика XVI] сильная эрекция, он входит в нее, держится неподвижно две минуты, потом выходит, не эякулируя, а затем, сохраняя полноценную эрекцию, желает ей хорошего сна». Король не просто боялся самого процесса, не только страдал от натяжения крайней плоти – у него развилось полноценное тревожное расстройство.

Визит Иосифа II в Версаль, однако, удался. Резкие слова императора не прошли даром: les deux franc maladroits, двое неуклюжих, как он называл своих сестру и шурина в письме к брату Леопольду, справились, и даже Людовик XVI преодолел свое сексуальное отвращение. В апреле 1778 года Мерси-Аржанто ликовал по случаю отсутствия revolution mensuelle[327] у Марии-Антуанетты. Королева наконец-то беременна!

Разумеется, оставить беременность королевы на волю случая было невозможно. Вот как писал об этом своей эрцгерцогине Мерси-Аржанто: «Первый врач и акушер уже две недели ночуют в комнате рядом с покоями королевы. Для королевского ребенка уже пригласили четырех nourrices, кормилиц, но только после родов будет решено, кто из них будет кормить грудью, а остальные три пойдут в запас на случай проблем. Люди проявляют огромный интерес к беременности королевы. В Версале собралось более 200 человек, которые обычно живут в Париже».

Роды королевы – событие публичное, все члены семьи и двора должны свидетельствовать, что ребенка не подменили сразу после родов. Следить за ними Мария-Антуанетта поручила своему гувернеру Вермонду. 19 декабря 1778 года, когда Вермонд объявил: «La reine va accoucher!»[328] – в коридорах началась настоящая давка. Если верить мадам Кампан, ажиотаж был настолько велик, что думали даже убрать мебель в спальне Марии-Антуанетты. Вокруг кровати королевы толпилось столько людей, что не каждому удавалось пошевелиться. Некоторые пытливые натуры даже забрались на камин, чтобы получше разглядеть роды.

В тот же день Мария-Антуанетта родила первую дочь en plein public[329]. Девочку назвали Марией Терезией в честь бабушки.

Но, разумеется, появление первого ребенка в королевской семье не смогло утихомирить сплетни о развратной жизни Марии-Антуанетты. В декабре 1775 года королева уже жаловалась на «эпидемию сатирических песен. […] Меня не щадят, открыто заявляя, что я люблю как женщин, так и мужчин». По мнению королевы, рифмы «звучат настолько примитивно, что не могут иметь никакого успеха». Но королева ошибалась. Народ снова и снова «узнавал» о предполагаемых сексуальных скандалах Версаля, в которых Марии-Антуанетте каждый раз отводилась главная роль. И хуже всего было то, что постепенно общество начинало верить в эту клевету. Марию-Антуанетту называли l’Autrichienne[330], дочерью заклятого врага – Австрии. Историк Роберт Дарнтон полагал, что причина появления подобных памфлетов – «низкий уровень просвещения», то есть сопротивление, исходящее не от «разумных», а от низших слоев общества.

Сатирические тексты, так называемые bon mots, свелись к чистой кампании ненависти, которая не обошла и короля. Генерал-лейтенант полиции Жан-Шарль-Пьер Ленуар называл их авторов des excrements de la littérature[331], но не мог воспрепятствовать продаже тысяч брошюр из-под полы, а то и в кафе. Доходило то того, что люди в качестве заработка заучивали памфлеты, а затем обходили Пале-Рояль, пересказывая их вслух.

Тексты многочисленных песен, ходивших по Парижу, говорили сами за себя. В одной из них пелось: «Людовик, если ты хочешь увидеть, как выглядит бастард, рогоносец и шлюха, посмотри в зеркало, и вдобавок ты увидишь королеву и свою дочь». В памфлете «Любовная колесница Туанетты» (Les Amours de Chariot et Toinette), опубликованном в 1779 году, королеву называли jeune etfringante[332], а Людовика XVI изображали как tres Auguste, était mauvais fouteur[333]. В этом описании можно было прочесть сразу два смысла: король представал одновременно «императором» и «клоуном», но так или иначе оказывался «жалким ухажером, который ни на что не способен».

Париж тем временем вытеснял Версаль в сердцах и мыслях. Большая часть придворных каждый вечер выезжала в столицу, ночная жизнь которой задавала ритм, столь привлекательный для бомонда. Никто не желал прозябать в Версале вечера напролет, если можно было отправиться в Пале-Рояль, «храм разврата», где днем и ночью собирались распутники и гуляки, заезжие беспринципные авантюристы, бедные философы и знаменитые писатели, проститутки и придворные дамы, богатые банкиры и искатели приключений без гроша в кармане.

По словам баронессы д’Оберкирх, всем не терпелось сбежать в столицу Франции: «Мы вернулись в Париж в три часа ночи. Образовалась огромная пробка из карет… […] Там было столько горящих факелов, что все это напоминало шествие призраков, восставших из могил». Граф де Сегюр также отмечал, что Версальский дворец стал унылым местом. Древний режим Бурбонов достиг переломного момента: «Внешне мы отдавали дань уважения остаткам устаревшей системы. Снаружи здание еще выглядело нетронутым, и мы не подозревали, что фундамент уже покосился. Мы радовались недовольству старого двора и духовенства, их громкому неприятию духа нового времени. Мы аплодировали каждой республиканской постановке в наших театрах, приветствовали философские речи наших ученых и дерзкие стихи наших поэтов. […] В высшей степени забавно было преклоняться перед чем-то, будучи уверенным, что можно в любой момент подняться и уйти. И вот, ни разу не заглянув в будущее, мы одновременно наслаждались благами нашей аристократии и удовольствиями плебейской философии».

3

Изношенный до дыр

Машина замолкает. – Калонн пытается переломить ситуацию. – Недовольство французов. – От Генеральных штатов до Национального собрания. – Дворянство в трудном положении

После отставки Жака Неккера министры финансов сменяли друг друга с головокружительной скоростью. Жан-Франсуа Жоли де Флёри сумел только углубить долговую яму, оформив кредиты еще на 273 миллиона фунтов стерлингов. В октябре 1782 года Флёри дважды подавал в отставку. С третьего раза ему это удалось, и на замену ему пришел маркиз Анри Лёфевр д’Ормессон, но и он оказался не в состоянии потушить финансовый пожар. Маркиза уволили всего через семь месяцев. После него на должность назначают Шарля Александра де Калонна, графа д’Аннонвиля.

Калонн рассчитывал снизить непомерное долговое бремя за счет уравнивания налогов, но непредвиденные расходы никак не уменьшались. Например, в совершенно неподходящий момент вскрылось, что два младших брата короля пребывают в крайне плачевном финансовом положении. Граф де Прованс и граф д’Артуа совместными стараниями составили отчет о расходах на 27 миллионов фунтов стерлингов. Людовик XVI пошел на хитрость, выкупив и дворец Рамбуйе, и дворец Шуази, но казне не пошло на пользу, что общая их стоимость более чем вдвое превысила сумму, ежегодно выделяемую королевством на заботу о бедных.

Калонн прибегнул к проверенному предшественниками методу – кредитам. Но и это ничего не спасло: за три года Калонн занял 650 миллионов фунтов, сумма долга достигла почти тех же значений, что и во время войны с Британским королевством. Королевская машина грозила вот-вот остановиться. Избавляться от займов становилось все труднее, урожай 1785 года не сулил ничего хорошего. Но и о том, чтобы раскрыть информацию о финансовых проблемах королевства, речи не шло: Калонн убежден, что доверие финансистов можно вернуть, только если Версаль покажет, что Франция – процветающая страна. Поэтому министр старался оставаться оптимистом и мечтал модернизировать Францию. Он верил в индустриализацию и международную торговлю. Ему даже удалось убедить богатые дворянские семьи инвестировать в шахты и хлопчатобумажную промышленность. В связи с его политикой возникла огромная волна спекуляций, и Калонн не гнушался сам влиять на котировки фондового рынка.

26 августа 1786 года министр представил королю чудодейственное средство в виде двенадцатистраничного трактата «План финансового оздоровления» (Précis d’un plan d’amélioration des finances). По оценкам Калонна, в 1786 году дефицит бюджета составлял 80 миллионов фунтов стерлингов, и ожидаемых доходов совершенно точно не хватало для погашения кредитов. Калонн почти по традиции предлагал ввести новые налоги, но как! Идея министра была, по сути, шоковой терапией: покончить с политическими постами и неограниченными привилегиями! В расчете на оживление экономики он настаивал на введении пропорционального налогообложения, свободных цен на зерно, на создании национального банка и отмене таможенных пошлин. В надежде спасти королевство от банкротства он предлагал провести revolution royale[334], чтобы сохранить страну: «Государь, как нам покончить с огромными долгами нашей страны? Это возможно, только прекратив издевательство. А состоит это издевательство в том, что бремя ложится только на рабочий класс. Привилегированные [представители первого и второго классов] наслаждаются преимуществами своего положения. Это порождает огромное неравенство в нашей стране».

Людовик XVI с открытым ртом слушает предложения своего министра: «Mais c’est du Necker que vous m’apportez?!»[335] И действительно, предложения Калонна очень похожи на программу, предложенную Жаком Неккером десятью годами ранее.

Калонн понимал, что король не может сам ввести новые налоги, что сначала придется провести законопроект через парламент. Чтобы этого избежать, Людовик XVI и Калонн попытались сдуть пыль с Собрания нотаблей – совещательного органа, который последний раз собирался в 1626 году. Калонн лично выбрал 144 его члена. Семь princes de sang[336], членов королевской семьи, включая двух братьев короля, возглавляют семь отдельных совещательных бюро, в которых заседают семь архиепископов, семь наследных герцогов, восемь маршалов, шесть маркизов, девять графов, один барон, председатели 13 парламентов и целый ряд высокопоставленных чиновников. Торжественное заседание состоялось 22 февраля 1787 года. Калонн взял слово и в ходе часовой речи перед членами Собрания обрисовал, в какой безрадостной ситуации оказалась страна. Франция задолжала 220 миллионов фунтов стерлингов за военные расходы в дополнение к 80 миллионам общего государственного долга. По мнению Калонна, Францию могла спасти только радикальная реформа государственного устройства. Министр призывал к справедливому распределению бюджетных средств, к введению нового земельного налога, который распределялся бы пропорционально, и к расширению экономической свободы, которая могла объединить французский рынок. Он, как и его предшественник Тюрго, хотел заменить corvée royale[337] налогом и отменить пошлины, которые, по его мнению, только провоцировали контрабанду. Одновременно Калонн пытался успокоить членов Собрания: он не собирается вмешиваться в структуру общества, дворянам не придется платить персональные налоги, и все почетные привилегии останутся на месте. Калонн был убежден, что его программа разгонит темные тучи над Французским королевством: «Кто-то вспомнит фундаментальный принцип нашей монархии: si veut le roi, si veut la loi – как пожелает король, так и будет по закону.

Но основной принцип Его Величества теперь гласит: si veut le bonheur du peuple, si veut le roi – чего хочет народ, того хочет король». Но реформы снова не прошли.

Административный аппарат Бурбонов был изношен до дыр. Абсолютная монархия застряла в собственных рамках, которые уже много веков не знали никакой новизны, с особенной силой отвергая экономические новшества. Также и архаичная аристократия не желала уступать надвигающимся реформам ни пяди. Эдемский договор, торговое соглашение, которое французы заключили с Британским королевством и с помощью которого Калонн пытался оживить торговую экономику, щедро досыпало во французскую казну, резко снизило таможенные пошлины на английские товары… и заодно привело к тому, что местные товары начали уступать более дешевым импортным, таким как хлопок и шерсть. В итоге каждый месяц без работы оставались десятки тысяч французов. Из-за этого договора производство в Лилле и Рубе сократилось вдвое. Кроме того, Калонн разрешил торговцам экспортировать зерно, а внутренний спрос на него отнюдь не упал. Тем самым Калонн подставил себя под удар. Экспорт зерновых создал дефицит на внутреннем французском рынке, и правительству пришлось ввозить иностранное зерно по гораздо более высоким ценам. Критика зазвучала крайне резко: «Мы подписали торговую сделку с британцами, которая, может, и принесет пользу нашим правнукам, но сейчас лишает хлеба полмиллиона рабочих и разоряет 10 тысяч предприятий!»

Тем временем король осознал, что ему противостоит собственная семья. И действительно, дворянскую оппозицию возглавил его племянник, Луи-Филипп Жозеф, герцог Орлеанский – правнук регента. Он предлагал изменить абсолютную монархию на конституционную по британскому образцу, ограничив власть короля и сохранив права дворянства и духовенства. Не было секретом и то, что могущественная семья герцога Орлеанского, прозванного в закулисье «Королем Парижа», претендует на королевский трон, принадлежащий Бурбонам последние два столетия. В столице же герцогу принадлежал огромный дворец с парком – Пале-Рояль, ставший политическим убежищем в центре города, un lieux privilégié[338], благодаря тому, что герцог входил в королевскую семью.

Государственный долг при правлении Людовика XVI вырос втрое. Народ роптал, дворянство отказывалось допускать реформы, а крупная буржуазия выжидала. Король попросил Калонна удалиться. 8 апреля 1787 года Калонн отбыл в свои владения, а Людовик XVI, следуя поговорке «лучший лесник – бывший браконьер», назначил новым министром финансов священнослужителя Этьен-Шарля де Ломени де Бриенна, председателя Собрания нотаблей. Бриенн всегда был яростным противником Калонна. Но и его планы по реформированию налоговой системы разнесли в пух и прах. Парламенты оставались непреклонны, даже когда парламентариев выслали из Парижа в Труа. По мнению магистратов, только Генеральные штаты были уполномочены принимать решения о новых налогах. Как дворянство мантии, так и потомственное дворянство хотели сохранить за собой все привилегии и права.

Людовик XVI оказался в тупике. 4 сентября Бриенн пообещал магистратам, что Генеральные штаты будут собраны в 1792 году, однако недовольство продолжало расти. К 1788 году государственный долг увеличился до 126 миллионов фунтов стерлингов, что составляло около 20 % годового дохода. Половина государственных расходов представляла собой погашение кредитов. Американская война обошлась французской казне в общей сложности в два миллиарда фунтов стерлингов, тогда как во Франции в обороте находилось всего 2,5 миллиарда. Как и его предшественники, Бриенн ничего не мог сделать, кроме как занять еще денег, из-за чего долговая яма стала бы еще глубже. Но Парижский парламент отказался утвердить кредит в размере 420 миллионов фунтов стерлингов до тех пор, пока не будет названа новая дата созыва Генеральных штатов. Людовик XVI в обязательном порядке одобрил выдачу кредита на специальном séance royale[339], королевском собрании. Бриенн ушел в отставку несколько недель спустя. Король в растерянности. Кто теперь спасет его королевство от банкротства? С большой неохотой – хранитель печатей короля Шарль де Барентен записал даже так: «Avec une extréme répugnance»[340], то есть с чрезмерной неохотой, – он восстановил в должности своего бывшего финансового гения Жака Неккера.

Генеральные штаты

Тем временем король наконец определился: Генеральные штаты будут созваны в мае 1789 года. Людовик XVI по-прежнему был убежден, что в конце концов он все равно окажется в невыгодном положении.

Дворянство требовало, чтобы Генеральные штаты выглядели так же, как и в 1614 году: представители трех сословий с одним голосом на каждого делегата. Таким образом, третий голос был бы решающим в каждом бюллетене из двух вопросов.

Неккер умолял короля о пропорциональном представительстве третьего сословия, поскольку, по его словам, Генеральные штаты, по сути, должны были только утверждать бюджеты, но не принимать политические решения. Однако Неккер мгновенно навлек на себя гнев дворянства, причем как потомственного, так и личного. Второе сословие опасалось, что третье получит слишком большую власть: «Предлагалось даже отменить феодальные права. Неужели Ваше Величество захочет принести в жертву и унизить свое храброе почтенное дворянство?» 1 января 1789 года Людовик XVI объявил решение: третьему сословию разрешено направить в Генеральные штаты вдвое больше представителей. Пока еще король не хотел принимать решение по поводу так называемого поименного голосования, которое позволяло представителям трех сословий голосовать индивидуально и не обязывало их отдавать свой голос отдельно, внутри сословия. Последнее сулило огромную нагрузку на третье сословие, ведь если каждому сословию будет позволено отдать один голос, третье сословие останется в меньшинстве. Поэтому его представители были заинтересованы в том, чтобы голосовать индивидуально и коллегиально, поскольку они занимают половину мест, и нескольких сторонников от первого сословия достаточно, чтобы третье получило большинство.

В конце января 1789 года начались выборы. Право голоса получил каждый житель Франции мужского пола, который достиг 25 лет и платит налоги. Соответственно, от 20 до 30 % населения Франции были вправе (и по большому счету обязаны) назначить 1200 делегатов, которые будут заседать в Генеральных штатах. Также король согласился разрешить низшему духовенству бороться за места в первом сословии. Тем самым Людовик XVI совершил судьбоносную ошибку: очень многие священники не соглашались с высшим духовенством, симпатизируя третьему сословию. Если бы представителям третьего сословия удалось добиться проведения поименного голосования, вероятность того, что священники отдадут ему большинство голосов в каждом туре, была бы действительно велика.

Тогда же, во время предвыборной кампании, население получило право составить список жалоб и претензий, которые затем собрали бы в cahiers de doléances[341] и передали королю. В 60 тысячах сохранившихся записок остались требования устранить огромное неравенство между сословиями: «Было бы большим облегчением, если бы духовенство, как и положено, оплачивало расходы государства наравне со всеми остальными гражданами». Другие жалобщики пытались, со своей стороны, придумать решение для устранения неравенства: «Просим ограничить пышный образ жизни дворянства. Очаг на кухне нужен, но его можно сделать и поменьше. Месье и мадам могли бы пользоваться одним дымоходом, как и дети, живущие в том же доме. У слуг может быть два камина: один для мужчин, другой для женщин. Таким образом можно было бы сэкономить много дров. Людям приходилось бы платить за них меньше, ведь они стоят дорого, наверное, столько же, сколько и хлеб».

Жак Неккер хотел, чтобы Генеральные штаты собрались в Париже, однако король настоял на Версале, вернее, на отеле Menus-Plaisirs, который и стал местом проведения заседаний. В зале, длина которого составляет 56 метров, а ширина – 20 метров, до сих пор хранятся декорации оперы. Королевскому интенданту Папийону де ла Ферте было поручено превратить Menus Plaisirs в огромный зал для собраний.

2 мая 1789 года делегаты Генеральных штатов прибыли в Версаль на первую встречу с королем. А поскольку каждый представитель должен был явиться в предписанной одежде, «соответствующей его статусу», разницу между сословиями можно было увидеть невооруженным глазом. Дворяне шествовали в полном убранстве, в шляпах с перьями и черных костюмах, прошитых золотой нитью. Третьему же сословию полагались только парадный халат и маленькая шляпка. Предписывая каждому делегату являться в определенном одеянии, Людовик XVI косвенно намекал, что хочет соблюсти порядок во время голосования. Но поскольку королевский интендант еще не закончил подготовку Menus-Plaisirs, заседание Генеральных Штатов не могло состояться раньше 5 мая.

Всего в зале присутствовали 1139 делегатов – неполный состав: голоса за делегатов от Парижского округа еще не были подсчитаны. Духовенство представляли 208 священников, 47 епископов и 36 настоятелей, дворян – 270 человек, большинство из которых – выходцы из старого землевладельческого дворянства. Остальные 578 депутатов представляли третье сословие, и по меньшей мере 400 человек из них были мировыми судьями или юристами, а еще 178 принадлежали либо к низшему среднему классу, либо к прослойке банкиров, писателей, врачей и учителей. Большинство из них, жители провинций, впервые оказались в Версале.

Среди представителей третьего сословия выделялся граф де Мирабо, единственный дворянин, выдвинувший свою кандидатуру, в результате чего потерял все свои привилегии. Теперь дворяне называли его un déclassé – тот, кто больше не принадлежит к их классу. Кроме него, можно было заметить Максимилиана де Робеспьера, пока только адвоката, которого Мирабо прозвал «котом-уксусником», и Мишеля Жерара, единственного выборного крестьянина из Ренна. Но все внимание было приковано к Эммануэлю Жозефу Сьейесу, аббату, который в январе того же года памфлетом «Эссе о привилегиях» (Essai sur les privileges) дал понять, что третье сословие придет в Версаль с жесткими требованиями. На вопрос «Что такое третье сословие?» Сьейес отвечал: «Всё», вновь поднимая вопрос о дисбалансе сил между сословиями: «Что до настоящего времени значило третье сословие в политической сфере? Ничего. Чего хочет третье сословие? Стать кем-то».

Первое время король отказывался от проведения голосования, и три сословия должны были заседать отдельно. Однако третье сословие знало, как играть общественным мнением. Под редакцией графа де Мирабо ежедневно выходила газета тиражом шесть тысяч экземпляров, что позволяло внимательно следить за событиями в Париже. И главное: третье сословие, в отличие от духовенства и знати, начало публичные дебаты. Каждый день сотни жителей приходят послушать дискуссии.

Людовику XVI тем временем было не до поднимаемых проблем: Луи Жозеф, его семилетний сын, заболел туберкулезом и был при смерти. В ночь с 3 на 4 июня дофин умер. Его брат, четырехлетний Луи Шарль, был назван новым наследником престола. Но даже глубочайший траур не позволял королю рассчитывать на сочувствие со стороны общественности, особенно когда стало известно, что похороны принца обошлись в 600 тысяч фунтов стерлингов. Когда делегаты третьего сословия снова стали настаивать на разговоре с Людовиком XVI, король ответил: «Но разве среди них нет отцов?»

Напряжение в Генеральных штатах нарастало, а тон дебатов третьего сословия ужесточался. Аристократию они называли une absurdité insoutenable[342], дворян – des monstres aristocrates[343]. Более того: мнение короля уже не притягивало внимание, дебаты свелись к прямому противостоянию между первыми двумя сословиями и третьим. 10 июня, через месяц после торжественного открытия Генеральных штатов, у Сьейеса лопнуло терпение. В зажигательной речи он призвал остальных отделиться от Генеральных штатов и взять дело в свои руки. Последовала неделя ожесточенных споров, и вот 16 июня момент настал: третье сословие заявило, что отныне будет называться Национальным собранием, единственным подлинно народным собранием, «состоящим из назначенных напрямую представителей не менее 96 % нации». Не прошло и дня, как 20 священников перешли на сторону третьего сословия. В самом деле священники и духовенство из небольших деревень и городов жили не лучше, чем обедневшая буржуазия, а призыв к справедливости со стороны третьего сословия звучал слишком заманчиво. Во время публичных дебатов трибуны были заполнены людьми. Что-то должно произойти!

Они еще не знали, но именно это решение вело к тому, что менее чем через месяц будущее Франции было окончательно переустроено.

Противодействие дворянства реформам Калонна стало причиной созыва Генеральных штатов 1789 года: дворяне надеялись таким путем склонить короля к уступкам в свою пользу. Но третье сословие могло быть украдено у знати – и было украдено. Письмо маркиза де Сада из Венсенской тюрьмы, написанное семью годами ранее, хорошо иллюстрирует отношение дворян, причем не только к королю: «Я полагаюсь только на короля, я не знаю другого господина, кроме короля, я готов тысячу раз отдать за него свою жизнь и свою кровь, если он того пожелает, но я не признаю никакой зависимости от тех, кто ниже его, ибо кроме него, его принцев и себя я вижу только низших существ, а тем, кто ниже меня, я ничего не должен».

Теперь та же аристократия ощущала, как ускользает от них политический импульс. Все так или иначе ждали, какие действия предпримет Людовик XVI: «Если бы права, которые мы защищаем, были исключительно личными, если бы они представляли интерес только для знати, мы бы отстаивали их с меньшим пылом, и наша непоколебимость не имела бы такой силы. Но мы защищаем не только наши интересы, Ваше Величество, но и ваши, интересы государства и в конечном счете интересы французского народа».

Дворянство однозначно связывало свое будущее с будущим короля. Делегаты-дворяне считали своей задачей проследить, чтобы Людовик XVI заключил политическое соглашение с третьим сословием, выдвинув таким образом дворянство на новый план.

Что же сделал Людовик XVI? Он обратился к герцогу де Монморанси-Люксембург, председателю дворянской фракции: «Вы хотели их, вы просили эти Генеральные штаты. Et bien, les voila!»[344] Историк Алексис де Токвиль в книге «L’ancien régime et la révolution»[345], написанной спустя 60 лет после этих событий, вновь надавил на эту загноившуюся рану:

Все, что связано с насилием и что спустя время преуменьшают, как будто лучше раскрывает его отпечаток и обостряет переживания: настоящий вред может быть меньше, но ощущения будут острее. Феодализм на всей своей протяженности и во всей своей красе вызывал у французов меньше ненависти, чем он же в момент, когда вот-вот должен был исчезнуть. Малейший произвол со стороны Людовика XVI казался тяжелее и жестче, чем весь деспотизм Людовика XIV.

Хранитель королевских печатей Шарль де Барентен отмечал, что Людовик XVI «впервые осознал глубину ущелья, перед которым его поставили». Он рисковал потерять все: его старший сын умер, его страна стояла на грани банкротства, а Генеральные штаты превратились в политическое поле битвы, где сословия пытались задавить друг друга. Король рисковал утратить абсолютную власть. Вскоре после революции он заявит графу фон Ферсену: «Я знаю, что люди называют меня слабым и нерешительным, но никто и никогда не бывал на моем месте».

Слабость французского короля не осталась незамеченной и за границей. В конце июня Иосиф II писал младшему брату Леопольду: «Дела во Франции идут из рук вон плохо: нехватка денег, идолопоклонство депутатов, взгляды каждого из сословий. Либо это вызовет жестокий кризис, который приведет к созданию более сильной и прочной конституции, что в свою очередь повлечет за собой политическое возрождение и сделает Францию самым важным государством в Европе… либо приведет к тотальному взрыву недовольства и беспорядкам, с которыми больше ничего нельзя будет сделать, которые сделают страну беззащитной перед ее врагами, неинтересной для друзей, и сама Франция еще долгие годы не сможет играть сколько-нибудь серьезную роль в собственном управлении».

19 июня Людовик XVI созвал заседание кабинета министров, на котором решил обратиться к трем сословиям в зале отеля Menus-Plaisirs. Зал закрыли для обустройства сцены, на которой король обратится к членам Генеральных штатов. Но Жан Сильвен Байи, председатель от третьего сословия, узнал об этом слишком поздно, и утром 20 июня делегаты под проливным дождем оказались у запертых дверей. Решение предложил доктор Жозеф Игнас Гильотен: в нескольких минутах ходьбы была выстроена закрытая площадка для игры в жё-де-пом[346]. 450 представителей третьего сословия устремились к этому зданию, и там делегаты Национального собрания торжественно поклялись, что ничто и никто не помешает осуществлению их планов, дали слово «не расходиться и собираться везде, где этого потребуют обстоятельства, пока не будет готова конституция, построенная на прочном фундаменте». «Клятва в зале для игры в мяч» стала еще одним поворотным моментом, еще одной точкой невозврата.

23 июня Людовик XVI провел очередную королевскую сессию. Неккер на нем не присутствовал, возможно, потому, что не был согласен с содержанием речи короля. Как и прежде, монарх хотел не преподнести, а навязать свои реформы. Людовик XVI был готов пойти на некоторые уступки, но требовал возвращения всей политической власти в собственные руки: «Если вы и не поддержите меня, я буду заботиться только о счастье моего народа». Когда же Людовик XVI приказал депутатам вновь собраться по сословиям, со скамей третьего сословия раздался громкий шум и крик: «Национальное собрание не желает получать приказы!» Если верить хронистам, именно Мирабо громче всех кричал: «Мы покинем места только под угрозой применения штыков!», на что король не менее возмущенно воскликнул: «Et bien foutre![347] Тогда пусть остаются!»

В Генеральных штатах начались перестановки. Уже 24 июня большая часть низшего духовенства перешла в Национальное собрание. На следующий день к Национальному собранию присоединились 47 дворян под руководством герцога Орлеанского, вдохновленные либералами. Маркиз де Ла Файет первоначально был избран делегатом от второго сословия в Генеральных штатах, однако и он решил, что пришло время совершить политический скачок. Его близкий друг Томас Джефферсон, посол США, уже намекал маркизу, что переход в третье сословие – неминуемое решение: «Становится все очевиднее, что дворяне сделают неправильный выбор, и потому мне было бы не по себе на вашем месте. Вы придерживаетесь принципов, очевидно близких к третьему сословию, которому вы обязаны идти наперекор. […] Дворяне всегда выбирают тех, кто готов выполнять за них грязную работу. Вы созданы не для этого. Так что дворяне вас скоро бросят, а народ, случись такое, возможно, не захочет вас принимать».

Впрочем, Ла Файет и сам уже несколько месяцев ломал голову над новым планом развития Франции, который планировал представить как «новый политический катехизис».

По сути, королевство Людовика XVI в те дни пережило ненасильственный переворот в правовой сфере, «бумажную революцию», в результате которой третье сословие превратилось в les vraies pères de la patrie[348]. 9 июля ассамблея будет переименована в Национальное учредительное собрание, поскольку отныне власть короля перейдет в руки избранных народных представителей. Однако оставшиеся члены первого и второго сословия, которые все еще поддерживали Генеральные штаты, рассчитывали, что король примет должные меры и распустит Собрание.

Что же, Людовик XVI сделал первый шаг: уволил Жака Неккера. Этим решением король распахнул врата Французской революции.

4

Чернильное пятно

Волнения в Европе. – Император, который всегда хотел быть правым. – Первая Бельгийская революция. – Победа «Армии Луны». – Голодные бунты во Франции

Франция – не единственная страна, где умирали люди. Общественные и политические волнения в течение многих лет медленно расползались по карте Европы, словно чернильная клякса. Летом 1780 года в Британии вспыхнули богоборческие бунты. 2 июня 50 тысяч англикан во главе с лордом Джорджем Гордоном прошли маршем к парламенту в знак протеста против возвращения британским католикам гражданских прав. Марш перерос в беспорядки, и в результате «бунтов Гордона» часть британской столицы заполыхала. Далее последствия американской войны за независимость заметно сказались и на Европе. В декабре 1780 года британский король объявил войну Нидерландской республике за то, что она оказывала военную поддержку американским повстанцам. Британцы, пользуясь превосходством на море, захватывали сотни голландских торговых судов, повергнув республику в крайне тяжелое экономическое положение. В свою очередь, в Нидерландах высокий уровень безработицы привел к кризису власти, из-за чего штатгальтер Вильгельм V оказался под сильным политическим давлением. Борьба между патриотами, большая часть которых принадлежала к высшему среднему классу и придерживалась идеалов Просвещения, и оранжистами Вильгельма V, сторонниками консервативного правления, привела к гражданской войне, раздиравшей Нидерланды вплоть до 1787 года.

В Южных Нидерландах в конце 1780-х годов тоже начались волнения. Южные Нидерланды, которые также называли Австрийскими, входили в состав империи Габсбургов с 1713 года. Эта территория включала практически всю современную Бельгию: Брабант, Антверпен, Фландрию, Западную Фландрию, Турне, Эно, Намюр, Мехелен, Люксембург и крошечные территории Гелдерланд и Лимбург. Только княжество Льеж не подчинялось Габсбургам, отделяя Южные Нидерланды от Голландской республики до самой границы с Францией. Южными Нидерландскими провинциями с 1713 года управляли австрийские генерал-губернаторы. Однако первый из них, принц Евгений Савойский, был слишком занят войной с турками, поэтому правил провинциями из своей резиденции в Вене. В 1725 году его сменила Мария Елизавета, набожная сестра императора Карла VI старше его на пять лет. Именно она стала первым австрийским генерал-губернатором, жившим в Брюсселе. Строгая наместница принципиально осталась незамужней, но тем не менее любила охоту, танцы и праздники. Однако более всего Мария Елизавета запомнилась трагедией, произошедшей во дворце Куденберг в ночь с 3 на 4 февраля 1731 года. Согласно официальным хроникам, повар, готовясь к балу, неосторожно сжег сахар, пока готовил варенье, что и привело к пожару на дворцовой кухне. В действительности же причиной пожара стал не до конца потушенный огонь в покоях наместницы.

В ту роковую ночь Марию Елизавету вовремя разбудила ее комнатная собачка, а бдительный гренадер выломал дверь в покои и спас наместнице жизнь. Если верить хроникам, ему пришлось уговаривать Марию Елизавету спуститься с ним вниз: «Мадам, нельзя больше молиться, дворец горит». Дворец действительно полностью охватило пламя, наутро от него остались лишь внешние стены и фундамент, и лакеи усердно просеивали пепел, пытаясь найти бриллианты наместницы, пришитые к ее платью перед балом. Марии Елизавете пришлось со всеми придворными переехать в соседний город Нассау, в бывшую резиденцию Вильгельма Оранского.

В октябре 1740 года, когда умер брат наместницы, император Карл VI Габсбург, управление его землями по наследству перешло в руки его дочери, эрцгерцогини Марии Терезии, и ее мужа Франциска I Лотарингского. В том же году Мария Терезия отправила свою тетку в отставку и на ее место назначила шурина, вдовца Карла Александра Лотарингского. Новый наместник – бонвиван, ценитель женщин, вечеринок и искусства – привык купаться в роскоши, любил балы-маскарады и оперы, устраивал многодневные празднества и в конце концов превратил Брюссель в оживленный город, центр культуры. То, что при этом он не всегда придерживался этикета, его не беспокоило. Вечеринки были в приоритете, меры в веселье Карл Лотарингский не знал.

Например, в октябре 1763 года юный Вольфганг Амадей Моцарт, совершая концертное турне по Европе под присмотром отца, остановился в Брюсселе, чтобы сыграть для наместника. Ему пришлось ждать в гостиничном номере несколько недель, пока наместник отыскал время для Моцартов. Леопольд Моцарт, отец гениального юноши, был шокирован: «Принц [Лотарингии] только и делает, что охотится, ест и пьет, а когда доходит до дела, у него нет денег». По словам Шарля-Жозефа де Линя, после концерта Моцарты покинули город, пока «буйный, веселый, пьющий, пирующий и разъезжающий по охотам двор» не обращал внимания на недовольство Моцарта-отца.

Карл Лотарингский был весьма популярен и содержал многочисленный двор, составленный из представителей 300 богатейших семей Южных Нидерландов. Все они обитали вместе в жилых кварталах Саблона. Помимо вечеринок, наместник был неравнодушен и к архитектуре. Он добился того, чтобы средневековый Брюссель обрел неоклассический облик: строительство площади Мучеников (бывшей площади Святого Михаила), возведение церкви Святого Иакова и нового дворца на месте нынешней Музейной площади, и даже расширение Королевской улицы, которая вместе с улицей Луа, улицей Дюкаль и Королевским парком образовала Королевский квартал. Под управлением генерал-губернатора были выстроены концертные залы – Concert Bourgeois и Concert Noble, а Théatre de la Monnaie превратился в важнейший храм культуры Южных Нидерландов. Прославленный и многими любимый губернатор умер 4 июля 1780 года, за несколько месяцев до смерти своей невестки Марии Терезии, которой не стало 29 ноября 1780 года.

Власть Габсбургов оказалась в руках Иосифа II, старшего сына Марии Терезии. После смерти отца в 1765 году Иосиф II был коронован на престол Священной Римской империи в возрасте 24 лет, поскольку его мать Мария Терезия не имела права единолично управлять страной. В действительности же эрцгерцогиня все это время крепко держала бразды правления. Иосиф II до ее смерти правил как корегент[349]. Теперь же он стал самостоятельным правителем Австрии, Венгрии, Чехии, Словакии, Словении, Люксембурга, Южных Нидерландов, Хорватии, большей части Германской империи, Польши, Сербии, Румынии, Украины и большей части Италии: огромной и раздробленной империи.

Отто Кристоф фон Подевильц, прусский посол при венском дворе, описывал Иосифа II как «статного мужчину с хорошим телосложением, с голубыми глазами, как у его матери; в остальном он похож на отца. У него гордый нрав, и ведет он себя надменно». У императора действительно был сложный характер. Сам Иосиф II считал себя всего лишь принципиальным и жестким человеком, но его братья, сестры и близкое окружение видели в нем высокомерного, злопамятного, ворчливого и непоследовательного угрюмца. По словам Леопольда, младшего брата Иосифа II, императора «никто не любит. Все его боятся и никто ему не доверяет».

Возможно, именно в силу непростого характера император был одиночкой. В 1774 году он писал Леопольду: «Моя личная жизнь, mon cher ami[350], однообразна и тиха. Я люблю общество и наслаждаюсь им, но делаю только самое необходимое, чтобы общение не становилось утомительным». Вдобавок Иосиф II держался хладнокровно, если не сказать холодно, даже с близкими. Со своими сестрами и братьями он поддерживал дружеские с виду отношения, на деле он недолюбливая и брата Леопольда, и сестру Марию Кристину. Самую же младшую свою сестру, Марию-Антуанетту, которая на 20 лет его младше, он называет une tête à vent.

О его семейной жизни тоже нельзя было сказать, что все идет как по маслу. Его первый брак с Изабеллой Пармской закончился трагедией: императрица умерла от оспы в 1763 году. Двумя годами позже под давлением матери и против своей воли император женился на своей троюродной сестре Марии Йозефе Баварской, не просто не любя ее, но считая некрасивой и противной: новобрачная действительно страдала от какого-то кожного заболевания. Император даже заявил матери, что готов с ней видеться, только если ему удастся найти тему для разговора – и он старался делать это как можно реже. Когда же она, как и первая супруга, заболела оспой, отказался проститься с ней у смертного одра. Вторая жена императора умерла в 1767 году. Иосиф II был готов искать «мимолетных приключений» только с проститутками, актрисами или горничными. О новом браке речь не шла: «Лень толкает меня на легкие и быстрые увлечения. […] Можете себе представить, что это за приключения: ни мое сердце, ни мой разум не находят в них никакого удовольствия». Его единственная любовь – к Элеоноре фон Лихтенштейн – останется безответной, но и в этом он никогда не увидит неразрешимой проблемы: «Зато я могу спокойно засыпать каждую ночь».

Император правил железной рукой. Он не любил спорить и не терпел конкуренции. Он называл себя просвещенным монархом, что в его случае означало, что каждый подданный – прежде всего «слуга государства». Значение имела только власть государства, которой должны подчиняться все и вся. Государство следило за общественным порядком, заботилось о социальном обеспечении и, следовательно, об общем благосостоянии граждан. Последнее не век и не два было одной из основных задач церкви, но Иосиф II пожелал, чтобы и церковь подчинялась государству. 13 октября 1781 года император обнародовал Эдикт о веротерпимости, который вводил свободу вероисповедания на землях Габсбургов. Согласно этому эдикту, «никто не имеет права злоупотреблять своей властью, даже для спасения душ и ограничения свободы совести. Какое право имеет светский государь вмешиваться в дела совести своих подданных, если они исправно служат государству». Однако прежде всего это был удобный политический рычаг, позволяющий сломить всемогущество католической церкви.

Таким образом, Иосиф II отстаивал кредо La Raison d’État[351]: унитарное государство всегда и во всем право. В этом отношении император был большим поклонником прусского короля Фридриха II и его модели «государства силы». Он издавал указы и проводил реформы как на конвейере: за девять лет своего правления он издал почти 700 указов, примерно в десять раз больше, чем его мать за 40 лет. Император был настроен крайне серьезно, желая как можно скорее составить конкуренцию Франции и Великобритании. Для этого он сократил расходы государства, чтобы доходы оставались высокими и появилась возможность создать сильную и мощную армию. Иосиф II подал личный пример, резко уменьшив венский двор и объединив его с двором своей матери. Придворные балы и торжества были сведены к минимуму. Иосиф II не любил сложные и затянутые церемонии, из-за чего воспринимал французский придворный этикет как одну большую комедию, которую разыгрывает «живая, но легкомысленная нация».

В 1781 году, когда император под псевдонимом графа фон Фалькенштейна путешествовал по Южным Нидерландам, он заранее предупреждал, что у него нет желания устраивать пышные торжественные приемы и произносить речи: император – трудоголик, его визит – не более чем рутинная проверка, монарх запланировал рабочую поездку, а не приключение в духе «поесть, выпить и потанцевать». И он сдержал свое слово. Во все время пребывания в Брюсселе император ежедневно проводил народные слушания, читал и отвечал на две тысячи прошений. Распорядок дня был продуман до мелочей: «Утром я посещаю всевозможные суды, с одиннадцати до трех провожу аудиенции с народом, затем ем в одиночестве и работаю. С шести до десяти провожу беседы с советниками. Затем, когда у меня остается время, я трачу один час на общение». Иосиф II являл собой своего рода имперский метроном: он задавал ритм, под который должны были плясать его подданные. Удовлетворив жажду информации, император, он же граф фон Фалькенштейн, покинул Брюссель, словно вор в ночи, одетый в темную шинель и в компании лишь одного слуги.

Все его реформы были направлены на модернизацию необъятной империи Габсбургов и подготовку ее к XIX веку. Для этого Иосиф II считал необходимым внедрить на своих территориях Gleichschaltung[352] – единую администрацию. Однако в Южных Нидерландах его реформы встретили резким «нет».

За время своего правления Мария Терезия создала для Южных Нидерландов важный экономический стимул: снизила местные пошлины и построила каналы и дороги, чтобы облегчить перевозку товаров. Провинции с их льняной, хлопчатобумажной и шерстяной промышленностью были в числе самых процветающих регионов Европы. Но стекольная, бумажная, лакокрасочная и оружейная промышленность, а также сахарный и соляной заводы все эти годы приносили в казну Габсбургов немалые суммы. Прибыль 6,7 миллиона флоринов даже позволила Южным Нидерландам войти в четверку самых важных завоеванных регионов для Габсбургов. Шарль-Жозеф де Линь называл вторую половину XVIII столетия «Vague d’or[353] Нижних земель».

При всем этом эрцгерцогиня никогда не интересовалась Южными Нидерландами и лишь однажды удосужилась посетить эти провинции, в частности Гент, где 27 апреля 1744 года состоялась ее торжественная инаугурация в качестве графини Фламандской. В ратуше Гента и сегодня висит портрет, на котором она позирует в кружевном платье, специально сшитом для нее гентскими девочками-сиротами из школы Rode Lijvekens.

Тем не менее Южные Нидерланды при Марии Терезии не доставляли никаких проблем: «Это самый благополучный регион, к тому же он приносит достаточно денег. Этот народ известен тем, что придерживается своих старинных, доходящих до абсурда предрассудков. Если они ведут себя послушно и лояльно и приносят больше, чем наши обедневшие и недовольные немецкие территории, то чего еще можно от них требовать?»

Канцлер фон Кауниц тоже считал Южные Нидерланды процветающим и не слишком проблемным регионом: «Бельгийцы живут по собственным законам, имеют собственность и личные свободы, платят скромные налоги, которые сами на себя налагают, следуют свободной конституции». Это, конечно, было весьма оптимистическое описание, потому что бедняков и преступников в Южных Нидерландах было не меньше, чем в других странах Европы. С конца XVII века разбойники собирались в банды и грабили дома и дилижансы. Так, например, была известна банда Яна де Лихте, в 1747 году совершавшая в окрестностях Гераардсбергена многочисленные кражи со взломом и убийства.

Этот «самый благополучный регион», насчитывавший около двух с половиной миллионов жителей – самый густонаселенный в Европе, – ежегодно приносил достаточно доходов, чтобы Вена была счастлива и не трогала его. Но в XVIII веке этот регион пребывал в спячке. С самого конца XVI века в политических, экономических и социальных структурах этих провинций почти ничего не изменилось. Историк Роберт Палмер описывал Южные Нидерланды как «музей позднесредневековых гильдий» и даже как «Беотию Европы» – в честь древнегреческого народа, который афиняне считали архетипичным.

В Южных Нидерландах, как и практически везде, господствовали дворянство и духовенство, державшиеся за вековые привилегии, податные права и местные законы. Иными словами, серьезные перемены, которые пожелал привнести Иосиф II, не приняли первое и второе сословия: все должно оставаться как прежде. Когда в 1763 году Леопольд Моцарт в путешествии по Нижним землям посетил Лёвен, он словно оказался в музее под открытым небом: «[Лёвен – это] место, где женщины носят пальто с дешевыми шляпами, а простолюдины ходят в кломпах[354]». Кроме того, отец Вольфганга Моцарта счел, что Лёвенская ратуша красива только из-за того, что «очень старая».

Один лишь Брюссель с населением около 70 тысяч по милости Карла Лотарингского заслужил одобрение Леопольда, напомнив ему Вену «с прекрасными домами и длинными широкими улицами». Город был огромен, по европейским меркам того времени, но все еще недотягивал до мировых столиц, таких как Париж или Лондон. Во всяком случае по сравнению с периодом до прихода Карла Лотарингского, когда философ Вольтер прожил в Брюсселе несколько лет. В 1739 году Вольтер, по его словам, оказался enfin fond de Barbaria – потерян в варварской глуши. Своим друзьям он писал, что в Брюсселе почти нечем заняться, «кроме небольших вечеринок, которые я устраиваю в честь мадам дю Шатле… Брюссель – огарок свечи рассудка… дьявол, который управляет моей жизнью, послал меня в Брюссель, и знайте, что в Брюсселе живут одни фламандцы». Вольтер считал очевидным, что Южные Нидерланды – дно культурного забвения, где «до сих пор не знают о Ньютоне, даже в Лёвенском университете».

В Южных Нидерландах религия имела огромное влияние, а католическая церковь занимала главенствующее положение; два столетия ультракатолического правления испанских Габсбургов сделали население глубоко религиозным. Один историк XIX века даже называл жителей Южных Нидерландов «испанцами Севера». Контрреформация, великая реконкиста католической церкви в XVI веке, привела к тому, что церковь железной хваткой вцепилась в общество. Это можно прочесть и в цифрах. В 1780 году из двух миллионов жителей на религиозной службе состояли 17 350 человек, то есть каждый 115-й был в той или иной степени связан с католической церковью.

Иосифу II, однако, не было дела до католической церкви, пребывающей под властью папы римского. Император желал рационально централизовать управление в своей империи и, как и в случае с Эдиктом о веротерпимости, сразу после смерти матери начал решительно наступать католикам на пятки. В 1784 году монарх ввел в юридическую практику гражданский брак, отняв у церкви исключительность права на институт брака. Проповеди отныне подвергались государственной цензуре, епископы должны были подчиняться императору, а не папе, количество ярмарок, шествий и карнавалов резко сократилось. Приходские священники на местах поначалу не обращали внимания на реформы, но когда император издал указ о том, что покойников не полагается хоронить в церквях, а кладбища должны находиться за пределами городских стен, до духовенства Южных Нидерландов постепенно начало доходить, что Иосиф II – человек с четкой позицией, если не сказать миссией. 1 января 1787 года император сбросил на Южные Нидерланды новую политическую бомбу, объявив, что собирается реформировать административно-правовой аппарат в этих провинциях. Кстати, нельзя сказать, что император случайно начинал важные реформы именно под новый год: для Иосифа II это был такой же рабочий день, как и все остальные, и в любом случае его наполняли служебные обязанности: «Послы, министры иностранных дел, советники, камергеры, офицеры, секретари и, наконец, все двуногие, не имеющие ливреи, в течение двух часов приходят поцеловать мне руку».

Десять провинций отныне были разделены на девять имперских округов (Kreisen), во главе которых встали имперские интенданты, назначаемые непосредственно императором. Каждому интенданту подчинялись 12 комиссаров, отвечающих непосредственно перед Веной. В провинциальных советах стояла такая тишина, что было слышно, как падает булавка: провинции давно голосуют за налоги и сборы, которые ежегодно отправляются в Вену. Это голосование всегда имело важное символическое значение и прежде никогда не вызывало проблем. Провинции держались за свои вековые привилегии, как никто другой. Например, привилегия провинции Брабант, так называемый «Радостный въезд», восходила к свободам, предоставленным герцогом Брабантским в 1356 году. Реформы императора внезапно лишили провинциальные советы полномочий, поскольку интенданты были наделены императорской прерогативой отменять решения местных органов власти. Советам оставалось лишь право утверждать налоги два раза в год. Слабое утешение для древнего института.

Многочисленные мировые судьи и адвокаты, принадлежащие к третьему сословию, тоже рисковали остаться без работы. Иосиф II решил разделить существующие суды на более мелкие местные. В 1781 году, во время поездки по Южным Нидерландам, император был возмущен тем, что более 600 местных судов содержат сотни адвокатов и магистратов. Больше никакого расширения судебной системы! Отныне в Южных Нидерландах будут действовать только суды первой инстанции, апелляционные суды и единый Верховный суд в Брюсселе! Император был убежден, что его административная реформа заставит систему работать лучше и быстрее, но юристы и магистраты встретили ее в штыки, поскольку многим из них дорого дались их должности. Как и советы, они ссылались на свои вековые права, защищая привычные привилегии.

Планировал упразднить он и бесполезные, по его мнению, созерцательные монашеские ордены. Императора раздражало, что в Южных Нидерландах живут более десяти тысяч монахов и монахинь – государству, по его мнению, не нужны были «нищие, которые бродят босиком, закутанные в лохмотья», и не приносят никакой пользы, например, образованию или здравоохранению. Нужны государству были добродетельные и культурные священники, проповедующие благотворительность, потому что «монархия слишком бедна, чтобы позволить себе роскошь содержать бездельников». Соответственно этому следовало увеличить число сельских приходов за счет «ленивых монахов и монахинь».

Кроме того, Иосиф II решил упразднить епископские семинарии и объединить их в одну основную, расположенную в Лёвене, и вторую вспомогательную в Люксембурге – для немецкоязычных подданных. Епископы побелели от гнева: они больше не могли вести собственные образовательные программы в своих епархиях и вынуждены были отправлять всех студентов в Лёвен, теряя контроль над учениками.

В январе 1787 года все в Южных Нидерландах встало с ног на голову. Дворянство, духовенство и богатая буржуазия, которые считали себя защитниками народа, но на деле заботились только о собственных привилегиях, обнаружили, что их могут заставить замолчать. Ремесленники, в свою очередь, боялись, что реформы императора, желавшего упразднить гильдии ради роста свободной торговли, повлияют на их монополии и, более того, что из-за реформ автономия Южных Нидерландов будет уничтожена и их провинции поглотит огромная и единая империя Габсбургов. Это могло бы быть похоже на государственный переворот, если бы дворянство, духовенство и ремесленники стремились стать независимыми или получить больше автономии. Но они всего лишь хотели сохранить старую форму правления и многовековые традиции, другими словами, сохранить политический, экономический и социальный статус-кво.

Иосиф II не терпел общественного вмешательства и инакомыслия. Ему не нужны были обсуждения с провинциями, он в любом случае собирался просто навязать им свои реформы. Все свои действия он подытожил одним предложением в письме к брату Леопольду: «Наконец ты знаешь, как я работаю; всегда нужно шесть раз ударить по одному и тому же месту, чтобы разбудить тех, кто спит, и заставить тех, кто не желает работать».

Сестре Марии Кристине и шурину Альберту, преемникам Карла Лотарингского, при их отъезде в Южные Нидерланды в 1781 году Иосиф II посоветовал заниматься только церемониальными вопросами. Для императора «его суверенитет неделим», и никто, включая членов семьи, не может быть допущен в соправители. Реальное управление провинциями было передано un ministre plénipotentiaire – заместителю министра, руководившему администрацией от имени императора.

Этого мало: император публично продал владения Карла Лотарингского, вынудив Марию Кристину и ее мужа переехать в загородное поместье в Лакене. Вдобавок он обременил губернаторскую чету долгами их предшественника. Мария Кристина была в ярости, но ничего не смогла поделать. Вот что она писала брату Леопольду: «Судите сами, что происходит со мной сейчас, когда я вынуждена взять на себя эти непомерные долги; по воле императора нам, возможно, придется прожить во Фландрии год без каких-либо источников дохода, так что мы лишимся роскоши, но должны будем жить в огромном доме».

Точно так же на юге Нидерландов кипели по поводу реформ советы местного самоуправления. С самого перехода под власть Австрии в 1713 году провинции оставались лояльными империи Габсбургов. Однако лояльность они понимали как договорное обязательство: навязывание реформ вместо их предварительного одобрения попрало эту лояльность, и провинции считали себя вправе разорвать договор.

Совет провинции Брабант поручил юристу Анри ван дер Нооту составить возражение императору. Его Mémoire sur les droits du peuple brabançon et les atteintes y portées au nom de S. M. l’Empereur et Roi («Меморандум о правах жителей Брабанта и их нарушениях на имя Его Величества Императора и Короля») впоследствии лег в основу общей оппозиции реформам. Чтобы доказать, что император неправ, ван дер Ноот глубоко закопался в прошлое. Обращаясь к Античности, он утверждал, что Южные Нидерланды находились под «аристократическим управлением», а следовательно, по чисто историческим причинам у Иосифа II нет никаких юридических оснований для прямой отмены привилегий. Более того, даже римский полководец Юлий Цезарь отметил в 57 году до н. э., что «из всех галлов белги самые храбрые», и это, по словам ван дер Ноота, дает необходимое право оставить все как есть. Если же император все-таки захочет силой навязать свою волю, дворянство будет уничтожено, провинциальные советы обезглавлены, и над Южными Нидерландами нависнет «абсолютный деспотизм». Девять других провинций присоединились к аргументам ван дер Ноота: веками провинции пользовались автономией, которая теперь грозила исчезнуть навсегда из-за императорской скупости. По словам дворян, привилегии были и оставались частью многовекового наследства, «полученного от отцов и заработанного кровью и золотом. Это наследство нельзя отнимать у нас против нашей воли».

Жесткость, с которой Иосиф II хотел провести свои реформы, навязав их без обсуждения и утверждения, сильно задела дворянство и духовенство. В их глазах император злоупотребил властью, предоставленной ему провинциями, тем самым совершая не что иное, как клятвопреступление. И это могло означать только подрыв доверия с каждой из сторон.

Императорские советники уверяли Иосифа II, что жители провинций любят своего императора. По их словам, бельгийцы и фламандцы хотели оставаться частью семьи Габсбургов, но больше всего они хотели сохранить старые привилегии. Именно из-за своей лояльности провинции отказывались от ограничения свободы. Совет Брабанта тоже не оставлял попыток воплотить свое сопротивление в жизнь и усилил давление, отказываясь утверждать налоги до тех пор, пока не будет снят вопрос о реформах законов о труде. Напряженность между императором и Южно-Нидерландскими провинциями усиливалась. Памфлетисты тем временем приравнивали это сопротивление к сопротивлению американских колонистов, восставших против указов Георга III. Как минимум, так же как в случае с британским королем, жители Южных Нидерландов были убеждены, что император «не может знать всего» и что советники плохо информируют его в далекой Вене.

Тем временем в 1787 году Мария Кристина и ее муж Альберт фон Тешен наблюдали, как с каждым днем в Южных Нидерландах растет сопротивление Иосифу II. Представители трех сословий Брабанта обратились к наместникам с просьбой вмешаться, и в ходе беседы с делегацией правителям пришлость признаться, что им самим трудно поддерживать реформы императора, проведенные, минуя их волю. Политическое давление становится настолько сильным, что Альберт и Мария Кристина сочли возможным уйти в отставку, отменить указы императора и заявить, что берут провинции под свой контроль. Этот поступок показался народу даром небес: отныне провинции могли жить своей жизнью, как прежде, а император Иосиф II оставался где-то в Вене со своими реформами. Брюссель праздновал. 31 мая, когда после посещения театра наместники сели в карету, чтобы отправиться в свою резиденцию в Лакене, восторженная толпа распрягла ее и потащила. Люди неистовствовали. Тысячи жителей прикалывали к курткам и шапкам трехцветные кокарды в знак того, что не откажутся от автономии: желтый, черный и красный – южнонидерландский триколор, первый национальный триколор в мировой истории, сочетал цвета пяти основных провинций – Фландрии, Брабанта, Эно, Западной Фландрии и Намюра.

Как ни странно, большая часть населения была настроена против дворянства и духовенства, несмотря на то что эти два сословия в первую очередь выступали за сохранение привилегий и отмену реформ. Судьба простого человека теперь могла быть отнята у дворянства и высшего духовенства. Однако жители сельской местности уже много лет подряд каждое воскресенье слышали проповеди о тиранических религиозных реформах, а в городах ремесленники боялись упразднения гильдий. Таким образом, среди населения, видевшего в императоре бородатого дьявола, царило единство.

Ораторы в своих речах также подчеркивали единство народа, обращаясь к tous les Belges[355] – ко всем бельгийцам, чтобы показать, что Южные Нидерланды, подобно бывшим американским колониям, выступают единым фронтом. И то же самое население наслаждалось происходящим, как свидетельствовал один венгерский дворянин, живший в Брюсселе: «Происходит революция… все Южные Нидерланды восстали. Население явно решило сделать все, чтобы защитить свою свободу и свою конституцию. […] Страна готовится к сопротивлению». Таким образом, оппозиция политике Габсбургов получила поддержку не только от le peuple Brabancon[356], но и от les peuples Belgiques[357], от всех провинций.

Не возникает вопроса, был ли доволен Иосиф II символическим выстрелом, который сделали наместники. Император отреагировал на новость с тревогой: «Я этого не заслужил и не ожидал». Он явно был не намерен уступать и выражался довольно жестко: «Как только прозвучит первый выстрел, я пришлю столько войск, сколько потребуется, из моих немецких провинций». Когда Элеонора фон Лихтенштейн, ближайшая подруга императора, позволила себе в разговоре с Иосифом II невинную шутку о политической ситуации, император разгневался и немедленно прервал разговор. Впоследствии Лихтенштейн писала, что она «смотрела в пасть льва, готового разорвать меня на части». Серьезность намерений императора была очевидна.

Примирительная встреча между императором и делегацией из Южных Нидерландов, состоявшаяся в Вене 24 августа 1787 года, ни к чему не привела. Император назвал участников переговоров «чрезвычайно упрямыми, а те немногие присутствующие, которые хорошо осведомлены о ситуации, не осмелились громко высказать свое мнение». Иосиф II заявил, что хочет вернуться к проведению реформ и требует взамен «непременных условий», включая те, что касаются выплаты налогов, заблокированной провинциями. Делегация вернулась домой разочарованной. Это был разговор последней надежды. Император отстранил губернаторов и заменил их новым полномочным министром, графом фон Траутмансдорфом. Армию же он отдал в руки генерала д’Альтона, не так давно тяжелой рукой подавившего венгерское восстание, приказав ему посеять ужас среди населения и навсегда сломить сопротивление.

24 июля 1788 года Иосиф II начал действовать. Император был убежден, что сопротивление возглавляют несколько представителей третьего сословия и, если их устранить, протест утихнет. Тысячи брошюр изъяли и публично сожгли на площади Гран-плас в Брюсселе. Ван дер Ноот и его сторонники тем временем благополучно бежали в Лондон, где безуспешно пытались добиться поддержки. По словам ван дер Ноота, выжить в изгнании на «ужасных английских овощах и при полном отсутствии хорошего пива» – суровое испытание. Однако его любовницу, элитную куртизанку Мари-Терезу де Пино, известную как мадам Жанна де Беллерн, арестовали.

Против Иосифа II сформировались два политических течения. С одной стороны, дворяне, духовенство и члены провинциальных советов объединились в «массу», выбрав своим лидером Анри ван дер Ноота. С другой стороны, «фонкисты» во главе с брюссельским адвокатом Яном-Франсом Фонком создали тайное общество Pro Aris et Focis[358], в котором нашли политический приют умеренная часть духовенства и дворянства, а также торговцы, банкиры и юристы. Общество действовало в глубочайшей тайне, формируя своеобразную пирамиду: десять основателей собирали вокруг себя по семь новых членов, при этом ни один из них не должен был знать о существовании другого, эти семь новых членов в свою очередь должны были привести еще по семь человек, и так далее. И никаких настоящих имен, все общение – только под псевдонимами. Только высшее руководство организации знало сколько-то точное количество членов.

У фонкистов с массовиками с самого начала был общий враг, но фонкистов вдохновляли идеалы Просвещения. Политические разногласия между ван дер Ноотом и Фонком были весьма глубоки, главным образом потому, что первый не был готов делить власть с кем бы то ни было. В итоге, увы, сторонники ван дер Ноота и Фонка сражались против Иосифа II по отдельности.

Фонкисты считали, что политический узел, в котором оказались Южные Нидерланды, можно только разрубить, но не распутать. Они собирались организовать восстание в городах и создать армию, которую можно будет обучить за границей. Фонкисты были уверены в боевом духе населения: «Три миллиона бельгийцев пребывают в рабстве… и среди них найдетя около семи тысяч тех, кто умеет сражаться и чувствует недовольство». Добровольческой армией патриотов, одетых в черные плащи, красные жилеты, желтые брюки и белые чулки, командовал фламандский полковник Ян Андре ван дер Мерш, успевший повоевать на службе у французов и австрийцев. Ван дер Мерш утверждал, что сможет «собственным мужеством вдохновить бельгийскую нацию сбросить ярмо австрийского дома» всего с тремя тысячами добровольцев и без иностранной помощи.

Тем временем Иосиф II серьезно заболел: его сотрясали постоянные приступы кашля, рвало кровью, он с трудом мог дышать. В многочисленных письмах он информировал младшего брата, насколько далеко его состояние от приемлемого: «Я могу встать с постели едва ли на полдня; я слаб и сильно истощен, я кашляю большим количеством мокроты, пульс хороший, но мне душно, я слаб и пью только молоко ослицы». Но, несмотря на болезнь, император продолжал политическую борьбу с Южными Нидерландами. Он чувствовал себя сильнее благодаря поддержке «лоялистов» Южных Нидерландов – духовенства и высшей знати, опасавшихся, что восстание против реформ перерастет в народное восстание. Однако 18 июня 1789 года Иосиф II совершил ошибку: он отменил все привилегии провинций – abrogés, cassés, et annulés[359], как пишет одна из газет, чтобы раз и навсегда сломить сопротивление. Тем не менее он убежден в том, что ему удалось попасть в цель, и сообщает в письме Леопольду: «В Нижних землях царит спокойствие, мое вмешательство явно возымело эффект». На деле он был как никогда далек от истины.

Ненависть к реформам уступила место призывам к независимости и формированию бельгийской нации. Своими суровыми мерами Иосиф II сделал из южных нидерландцев патриотов. И эти патриоты в свою очередь дали сигнал к первой Бельгийской революции. В отличие от недавней борьбы американцев за независимость и Французской революции, которая готова была вот-вот разразиться, первая Бельгийская революция была предельно консервативной по самой своей сути. Массовики хотели вернуться к прежней системе привилегий и гильдий и до смерти боялись, что народ выскажет иное мнение. Духовенство, поддерживавшее восстание, видело в «нечестивом иге Иосифа II» прямую угрозу существованию церкви, «самой зеленой ветви церковного древа». На протяжении веков народ «склонял головы, как верные служители церкви, перед верой и словом Христовым», так почему же теперь этому народу должно было быть предоставлено право голоса? По мнению клириков, религиозные реформы императора выходили за рамки любых разумных полномочий, больше того, Иосиф II пытался стать выше Бога, забыв о собственной смертности и греховности. Для многих первая Бельгийская революция была не просто борьбой за независимость, но и религиозной борьбой, в которой «истинная вера церкви», вера Ватикана и папы, принимала бой против «австрийского нечестия». Сельские священники заверяли прихожан, что «тот, кто погибнет в бою, попадет прямо в рай». Тем же, у кого не было оружия, по словам священников, не стоило и беспокоиться, «ибо надежная защита Бога оберегает нас от всех бедствий, наше оружие восторжествует, где бы оно ни появилось под Его властью». Другими словами, даже вилы фермеров должны были отразить пули австрийцев.

Вторжение «Армии Луны»

Армия патриотов выдвинулась из Бреды. Но Траутмансдорф, уполномоченный министр Иосифа II, не придал никакого значения информации, полученной от шпионов. Он, усмехаясь, писал императору: «Они утверждают, что численность их войск достигает 60 тысяч человек, будто такая сила поднялась из ниоткуда, чтобы вместе отобедать в кабаре, ибо здесь, разумеется, невозможно разместить такое войско». Так что беспокоиться было не о чем. Траутмансдорф крайне сомневался, что несколько фламандских крестьян могут представлять угрозу для его хорошо обученных солдат. Иосиф II был настроен не менее уверенно и 22 октября писал Леопольду: «В Нижних землях [мои войска] все еще находятся в состоянии qui-vive[360], кто-то по-прежнему объявляет о прибытии армии патриотов, но так ничего и не происходит».

Однако 24 октября 1789 года, в день архангела Рафаэля, который, по мнению духовенства, защищает солдат в их борьбе, все препятствия и недоразумения были наконец устранены. Полковник ван дер Мерш прошел строем через Кемпен с 2800 солдатами. В то же время ван дер Ноот опубликовал декларацию независимости, в которой император Иосиф II низлагался с поста герцога Брабантского: габсбургский монарх больше не имел никакого контроля над Южными Нидерландами.

Тюрнхаут был взят через три дня без особого сопротивления благодаря поддержке жителей, которые забрасывали австрийцев камнями с крыш. Буквально сразу же после этого патриотам под предводительством Луи де Линя, младшего сына Шарля-Жозефа де Линя, удалось захватить Гент, благодаря чему под их контролем оказалась вся Фландрия, за исключением Алста и Дендермонде.

Австрийцы пытались спасти положение, но даже Брюссель очень скоро перешел в руки патриотов, поскольку брабантские и фламандские солдаты на службе у австрийской армии отказались стрелять в соотечественников. Многие из них дезертировали, что привело к перестрелкам между австрийскими солдатами и мятежниками. Неразбериха достигала таких масштабов, что невозможно становилось понять, кто именно и откуда дезертировал. В конце концов австрийцы начали стрелять друг в друга. Когда же австрийские войска отступили из Брюсселя – настолько стремительно, что это больше напоминало бегство, то в спешке оставили всю артиллерию и ценности. После Брюсселя настала очередь Намюра. 17 декабря, спустя три месяца, битва закончилась. Южные Нидерланды, за исключением Люксембурга, перешли под контроль патриотов.

Австрийцы насмешливо называли армию фламандского полковника Армией Луны, то есть «невидимым врагом», однако полковник ван дер Мерш со своими добровольцами сумел за несколько месяцев вытеснить из Южных Нидерландов обученную профессиональную австрийскую армию. Иосиф II был вынужден склонить голову. Поражение австрийцев он и тогда, и впоследствии называл nuisible et honteuse – пагубным и позорным. Массовикам было ясно, что за победой стоит Бог. Однако в итоге не Фонк, а ван дер Ноот оказался победителем, поскольку население решило, что именно он стоит за военным успехом.

Ван дер Ноота называли «бельгийским Вашингтоном», и ему это нравилось. 31 декабря 1789 года массовики захватили власть в ущерб фонкистам. Неделю спустя бывшие австрийские Нидерланды были преобразованы в федеративное государство и объявили о независимости: это был час рождения Соединенных Штатов Бельгии.

В австрийском доме Габсбургов, напротив, царили разброд и шатание. 1 января 1790 года Леопольд в письме Марии Кристине кратко излагал политическую ситуацию: «Я глубоко опечален… по поводу, на мой взгляд, вечной потери Нижних земель для нашей монархии, также меня огорчают сообщения, которые я получаю о состоянии здоровья Его Величества [Иосифа II], и все это горе причиняет сильную боль и не окрыляет меня. Я безутешен из-за утраты Нижних земель. Мы потеряли такие прекрасные территории, столь полезные для нашей монархии, таким легкомысленным образом… мы довели жителей до крайности, так что они фактически были вынуждены восстать».

В учредительном акте массовики подчеркивали важность единения провинций и создания национальной армии, а также клялись в верности католической церкви и папе римскому. Были восстановлены старые привилегии провинций. Делегаты вдохновлялись Американской революцией при составлении первой бельгийской конституции, но нужно понимать, что в действительности идеология Американской революции и Бельгийской очень далеки друг от друга.

Действительно, на ранних этапах как Американской, так и Французской революций наблюдался консервативный уклон. Американские колонисты выступали против реформ Британской «прародины», а американские пасторы в преддверии революции были так же активны, как и священники из Южных Нидерландов. Во Франции же против налоговых реформ министров Тюрго и Калонна боролось в основном дворянство. Строго говоря, серьезных различий с повстанцами из Южных Нидерландов, которые выступали против модернизации и реформ императора Габсбурга, нет. Даже фонкисты, не говоря о массовиках, защищали права и свободы буржуазии и никогда не стремились к демократии и абсолютному равенству. В этом отношении позиция фонкистов схожа с позицией американских и французских революционеров.

Но власть в Соединенных Штатах Бельгии досталась не фонкистам, а массовикам, совершенно не стремившимся к переменам, обновлению или совершенствованию общества и уж тем более к устранению неравенства между тремя сословиями. Они хотели оставить все как есть: общество, разделенное на сословия, первым двум из которых принадлежит вся политическая власть.

Император Иосиф II в беседе с графом де Сегюром деликатно заметил, что, «похоже, безумие охватило все народы. Народ Брабанта, например, восстал, потому что я предложил им реформы, за которые ратует ваша [французская] нация». Брабантская революция – это первая Бельгийская революция, в ходе которой было действительно достигнуто национальное единство. Но если Американская и Французская революции боролись за отмену и изменение существующего строя, то революционно настроенные бельгийцы хотели вернуться к своему «старинному режиму».

6 февраля 1790 года император направил своему младшему брату Леопольду срочную просьбу прибыть в Вену как можно скорее. Иосиф II был чрезвычайно слаб и понимал, что обречен. В письме он приводил слова своих врачей, сетуя: «Видишь, в каком опасном положении я нахожусь, и вылечить меня невозможно, так что скоро я могу внезапно умереть». Когда Шарль-Жозеф де Линь навестил его в последний раз, император усмехнулся со смертного одра: «Это ваша страна добила меня. Потеря Гента обернулась для меня мучением, а потеря Брюсселя – смертью».

Император Иосиф II умер 20 февраля 1790 года. Когда канцлеру фон Кауницу сообщили о смерти Иосифа II, он ответил только: «Пришло время».

Иосифу II наследовал его брат Леопольд. Год спустя новый габсбургский император отправил в Южные Нидерланды отряд из 30 тысяч солдат, которые без особого труда взяли провинции под контроль. 10 декабря 1791 года Соединенные Штаты Бельгии вновь перешли под власть Австрии.

Острый меч

Пока в Европе нарастали политические волнения, Франция который год подряд страдала от непогоды. 13 июля 1788 года над королевством прошел сильный град. Граф Феликс д’Эсек, паж Людовика XVI, сообщал, что королевское владение Рамбуйе завалено упавшими деревьями и мертвыми животными, прибитыми огромными шарами града. Говорили даже, что в тот роковой день за несколько минут на французскую землю обрушилось около 400 тысяч тонн ледяной картечи. На глазах у жителей Франции более чем в тысяче деревень ураган уничтожил пахотные земли. За катастрофическим летом последовала ледяная зима: уже в ноябре Франция превратилась в протяженную ледяную равнину. Средняя температура упала до рекордных –24 градусов по Цельсию, а с приходом весны все до единой реки вышли из берегов. От запасов зерна не осталось даже воспоминаний.

Население лелеяло надежду, что урожай 1789 года исправит ситуацию, однако цены на хлеб – на который средний француз тратил половину дохода, – стали непосильными. Нового урожая не хватало, чтобы пополнить иссякшие запасы. Неккер пытался пополнить резервы за счет импорта зерна из Польши и Нидерландов, однако четыре тысячи мельниц в Париже и его окрестностях, непрерывно моловшие зерно, едва справлялись. Более того, пекарни продавали хлеб крайне низкого качества, черный, липкий и горький, вскоре получивший прозвище pain de chien[361], потому что им можно было кормить разве что собак. Весной 1789 года цены достигли рекордной отметки. Если за предыдущие четыре года цены на зерно выросли на 66 %, то за эти восемь прошедших месяцев они удвоились. По сути, средний парижанин тратил на хлеб до 90 % своего заработка. На оплату жилья не оставалось уже ни гроша. Хлеб стал настолько дефицитным, что даже дворяне, рассылая приглашения на ужин, просили гостей принести хлеб с собой.

В народе упорно ходили слухи о заговоре: якобы спекулянты наживались на ростовщических операциях, накапливая тонны хлеба и заключая pacte de famine – пакт о голоде, чтобы искусственно сократить предложение на рынке и удержать высокие цены. В то же время в сельской местности нищие шатались от одной фермы к другой, вызывая всеобщее беспокойство среди местных жителей. Франция двигалась к массовому голоду.

Голод, словно острый меч, в первую очередь поражал низшие слои населения. Сочетание турбулентности политического курса последних лет и плачевной ситуации смешало невероятно взрывоопасный коктейль. За 30 лет жизнь подорожала примерно на 62 %, а реальные заработки упали на четверть. Для низших слоев общества встал вопрос выживания.

Франция превратилась в пороховой погреб. В конце января 1789 года вспыхнули первые беспорядки: сначала в Ренне и Нанте, затем в северных Лилле, Камбре, Валансьене, Дюнкерке и Руане. Голодные жители грабили амбары близлежащих аббатств, совершали набеги на мельницы и пекарни. В восточном Безансоне жители взяли с боя право устанавливать цены на зерно, а в Экс-ан-Провансе, что на юге Франции, вынудили городской совет блокировать цены на хлеб. Париж, экономический центр Франции, последовал этому примеру. 28 апреля 1789 года в двух мануфактурах района Сент-Антуан распространился слух о грядущем снижении платы. Мгновенно вспыхнули беспорядки. Вызванные наспех гвардейцы открыли огонь по протестующим, в результате чего в стычках погибли 300 человек и более тысячи были ранены. Беспорядки, подобно пожару, распространились по всему королевству. За первые шесть месяцев 1789 года Францию сотрясло более 230 локальных восстаний. Австрийский посол Мерси-Аржанто 16 мая писал в Вену, что ситуация выходит из-под контроля: «Люди не хотят ничего слышать о короле, замки сжигают, подданные отказываются подчиняться, хаос повсюду, и если эти вспышки не удастся усмирить, они принесут огромное несчастье».

В начале июля 800 сельских рабочих собрались у бретонской деревни Фужер, вооружившись топорами и палками, остановили и разграбили загруженные зерном телеги. За деревней Фужер последовали города Санс и Амьен. Армия была бессильна, она попросту не успевала за развитием событий. Один из военачальников в рапорте из северной Пикардии с сожалением отмечал, что «войска не проявили достаточной силы воли», чтобы сдержать народный гнев. Неудивительно: все больше и больше солдат понимали, что оказались в той же самой лодке голода, и переходили на сторону народа.

Все чаще народный гнев оборачивался против группы privilégiés – сверхбогатых людей, которые не платят налогов, но владеют большей частью Франции. Браконьеры разоряли охотничьи поместья принца де Конти – дальнего родственника Бурбонов, герцога Орлеанского – кузена короля, графа де Мерси-Аржанто – австрийского посла. Пойманным грозила смертная казнь, но из-за голода соблюдать законы и правила больше никто не собирался.

5

Последнее лето

Бастилию штурмуют! – Маркиз, потерявший голову. – Массовая истерия. – Бурная ночь 4 августа. – Свобода, равенство, братство. – Одинокий король

Пале-Рояль, воскресенье, 12 июля 1789 года

В воскресенье, 12 июля 1789 года, как и во все предыдущие воскресенья, тысячи парижан стекались к излюбленному месту прогулок – гигантскому дворцу Пале-Рояль, владению герцога Орлеанского. Дворец окружал огромный сад, совсем неподалеку находился Лувр, и практически всегда как во дворце, так и вокруг него постоянно гуляли свободолюбивые аристократы, банкиры и состоятельные горожане, а вместе с ними – сомнительные искатели удачи, куртизанки и le menu peuplé[362]. Приезжие встречались в бесчисленных кафе, кабаре и лавочках на территории дворца. Десятки проституток, стоя на стульях вокруг дворцовых террас, рекламировали себя потенциальным клиентам. Эдвард Ригби – британский врач, в июле 1789 года оказавшийся проездом во Франции и в Париже, писал жене, что ранним утром в окрестностях Пале-Рояля народ гуляет толпами «в час, когда даже в Лондоне улицы обычно пусты».

Когда стало известно, что Людовик XVI уволил министра финансов Жака Неккера, веселье в Пале-Рояле сменилось унынием. Король приказал Неккеру как можно скорее покинуть территорию Франции и вернуться в Швейцарию, однако швейцарский банкир с супругой отправился в Брюссель, чтобы переждать грозу в отеле на Королевской улице.

Из-за огромных долгов Франция уже много лет жила за счет кредитов, но люди все еще верили в финансовые чудеса Неккера. Его крах стал той самой последней каплей, от которой лопнула переполненная бочка революции. Терпение и так уже было на исходе. Теперь же закрылся фондовый рынок, и по стране разлетелся слух, что Франция – банкрот.

На протяжении многих лет Пале-Рояль был центром оппозиции ancien régime[363], старой администрации, которая, по мнению политических противников абсолютизма, доживала последние дни. Во Франции зрело недовольство, но, похоже, Людовик XVI все это время просто не замечал народного гнева, бродившего в его королевстве уже несколько месяцев. «Мне хочется верить… что французы не изменились», – заявил Людовик XVI всего за несколько дней до этого. Но французы и в самом деле были уже не те. Реакция прохожих в Пале-Рояле, которую запечатлел экономист и агроном Артур Янг, говорила о многом. Никто больше не верил королю. «К моему удивлению, предложения короля были восприняты с всеобщим отвращением», – отмечал он в своем путевом очерке. Барон Франсуа Огюст Фово де Френийи после Французской революции со вздохом замечал, что «в этой части Парижа, в Пале-Рояле, и родилась моя демократия».

За несколько недель до революции Людовик XVI пытался подготовиться, чтобы справиться с нарастающими волнениями в столице: в окрестных городах, таких как Шарантон, Севр, Версаль и Исси, он разместил 20 тысяч немецких, швейцарских и ирландских наемников, готовых выступить в любой момент. Поначалу все эти солдаты служили в основном для устрашения. Король наращивал военную мощь, по его же собственным словам, «чтобы предотвратить худшее». Наемниками командовал маршал Виктор-Франсуа де Брольи, семидесятилетний ветеран, отличившийся еще в Семилетней войне. Буквально накануне король назначил немногословного Брольи военным министром, чтобы тот при необходимости не сомневался, обратив оружие против собственного народа.

В самом Париже 3600 французскими гвардейцами были уполномочены командовать барон де Безенваль, в свои 67 лет тоже уже не jeunot[364], и герцог дю Шетеле. В последние месяцы гвардейцы, чье жалованье тоже составляет сущие копейки, все чаще переходили на сторону парижан и не желали с ними драться. Американский делец с примечательным именем Гувернер Моррис, бывший в это время в Париже, писал: «Местные солдаты заявили, что не будут предпринимать никаких действий против народа. Я вижу, как они пьяные шествуют по улицам, подбадривая третье сословие». Днем ранее толпа из трехсот человек освободила из тюрьмы 14 солдат, осужденных за мятеж.

Напряжение буквально искрило над парижскими улицами. Барон Поль Шарль Франсуа Адриан Анри Дьедонне Тьебо, живший с родителями в огромном отеле на площади Людовика XV (позже – площадь Согласия), писал, что его город «напоминал вулкан, который в любой момент может начать извергаться». Извержение началось, когда в то самое воскресенье, 12 июля 1789 года, двадцатидевятилетний юрист и журналист Камиль Демулен забрался на стол перед кафе де Фуа в Пале-Рояле и произнес речь, невиданным образом взбудоражив аудиторию. Его речь и была той искрой, от которой разгорелось пламя.

Демулен от рождения был крайне непривлекательным, заикался и потому с трудом находил работу как адвокат. Но он был сыт по горло политическим и экономическим хаосом в своей стране и неудержимо жаждал поделиться своим недовольством со всеми. Одетый в зеленую шинель, держа в одной руке шпагу, а в другой – пистолет, он обратился к прохожим так громко, как мог. Жюль Мишле, основоположник французской патриотической истории, в своем труде «История Французской революции» (Histoire de la Revolution francaise) приводит следующие слова: «К оружию! Немцы [выстроившиеся вокруг Парижа] вступят в Париж сегодня вечером и перебьют всех его жителей! В знак сопротивления наденем же почетный знак!» Затем Демулен сорвал с каштанового дерева лист, зеленый цвет которого «символизировал надежду», и приладил его к шляпе.

Выяснить, действительно ли Камиль Демулен произнес эти слова, конечно, уже невозможно. Есть версия, что Демулен сорвал не лист с дерева, а зеленую ленту. Несомненно лишь то, что его жест немедленно был подхвачен, и вскоре вокруг Пале-Рояля практически не осталось ни одного каштанового дерева, на котором бы уцелела листва. Речь Демулена запустила цепную реакцию. Тысячи обезумевших парижан со свернутой зеленой кокардой на шляпе или на лацкане бродили по городу в поисках возможности выплеснуть свое негодование, стекаясь к театрам, где в последние годы танцевала и праздновала знать. У входа в величественный оперный театр собрались более трех тысяч демонстрантов, скандируя, что это «день траура в связи с уходом Неккера». Директор оперы был вынужден вернуть деньги перепуганным зрителям, успевшим занять места, и закрыть зал. Другая часть демонстрантов тем временем вошла в Музей восковых фигур немецкого врача Филиппа Курциуса, вынесла на улицу гипсовые бюсты Жака Неккера и герцога Орлеанского и покрыла их черными тряпками в знак траура.

Барон де Безенваль отправил часть своих людей на Елисейские поля, но пестрая процессия, численность которой достигла уже шести тысяч человек, прибыла тем временем на Вандомскую площадь, где мгновенно схлестнулась с пехотой маршала де Брольи. Гипсовый бюст Неккера разлетелся вдребезги во время перестрелки. На площади воцарился хаос.

Количество демонстрантов продолжало расти. С Вандомской площади разъяренная толпа направилась в сады Тюильри, где развернулась битва с отрядами королевской кавалерии. Всадников забрасывали стульями с террасы, бутылками, камнями и всем, что попадалось под руку. Когда же к толпе присоединились десятки взбунтовавшихся гвардейцев, кавалерийские части удалось оттеснить. Барон де Безенваль почуял скорый разгром. Народный гнев возрос настолько, что гвардейцы больше не могли его контролировать. Безенваль вынужден был отдать приказ об отступлении. В дальнейшем он всегда будет отстаивать свое решение пустить события на самотек: «Я думал, что лучшим решением будет вывести войска и оставить Париж на произвол судьбы». Восстание перешло в новую фазу.

Одна из свидетелей тех дней – шотландка Грейс Далримпл Эллиот, писательница, шпионка, а с 1786 года любовница герцога Орлеанского. Во время беспорядков герцога в городе не было: он играл в пьесе собственного театра в Сен-Ле-ла-Форе к северу от Парижа. О произошедшем он узнал лишь позже днем. Вечером, когда герцог Орлеанский и Грейс Эллиот ехали домой в карете, в городе царила нервозность:

Никогда в жизни я не забуду страшный, но прекрасный вид, который открывался с площади Людовика XV в этот момент. Солдаты были вооружены, и стояла такая тишина, что можно было услышать, как падает иголка. Они не пропускали кареты, не зная имен пассажиров. Я назвала свое имя, и моих лошадей провели пешим шагом через строй кавалерии. Они не знали, что в моей карете находится герцог Орлеанский. Мы поехали прямо к дому герцога в Монсо. […] По прибытии герцог… застал присутствующих в состоянии величайшего страха и уныния.

Решение барона де Безенваля вывести гвардейцев из центра города предоставило демонстрантам полную свободу действий в столице. Ночью народный гнев переключился на платные посты вокруг Парижа, часть гигантской ограды высотой 3,5 метра и длиной 23 километра с 55 въездами, последние четыре года окружавшей Париж. Огромный «каменный периметр», отделявший столицу от остального королевства, в народе называли le mur murant Paris qui rend Paris murmurant – стена, которая окружает Париж и не дает вздохнуть. Среди демонстрантов, толпившихся у платных ворот, затесались и полтора десятка контрабандистов, которые, похоже, не понимали, что следствием их действий станет исчезновение потребности в контрабанде. Все платные ворота Парижа в ту ночь исчезли с лица земли. Любой, кто приедет в Париж сегодня, найдет лишь остатки последних платных ворот на площади Сталинградской Битвы.

Сен-Лазар, понедельник, 13 июля 1789 года

Ранним утром 13 июля прозвучал сигнал к нападению на столичные тюрьмы. Из тюрьмы Ла-Форс освободили больше 20 заключенных, включая эксцентричного ирландского графа Массерина, 20 лет назад осужденного за мошенничество. Граф, впрочем, проводил время весьма неплохо – в роскошной обстановке, с собственным поваром, он даже позволил себе завести отношения с хорошенькой дочерью начальника тюрьмы. Теперь Массерин решил рискнуть и бежать со своей французской любовницей.

Жители района Сен-Лазар тем временем грабили близлежащий монастырь. Винные погреба, кладовые, мебель, столовое серебро и почти всю библиотеку – все, включая 25 голов сыра грюйер, погрузили на десятки телег и повезли продавать на рынок Ле-Аль. Затем мародеры повернули к тюрьме Сен-Лазар, для защиты которой в ее стенах были расквартированы полсотни солдат, дрожащих при виде неуправляемой толпы. Гонец, отправленный начальником тюрьмы за подкреплением, вернулся с пугающе коротким сообщением: солдаты должны отступить за стены. Понимая, что штурм его учреждения – вопрос времени, начальник тюрьмы приказал своим солдатам бежать в укрытие, а сам широко распахнул ворота, позволив демонстрантам освободить всех заключенных. Чуть позже, когда в тюрьме Шатле солдаты открыли огонь по бегущим заключенным, четверо все же погибли.

Париж был охвачен беспорядками. То тут, то там жители собирали квартальное ополчение. Под громкий бой барабанщиков и непрерывный звон церковных колоколов раздавался призыв взять в руки оружие: «Aux armes!»[365] Ополченцы по-прежнему узнавали друг друга по кокардам в петлице или на шляпе. Пройдет не так уж много времени, и зеленую кокарду Камиля Демулена заменит новая, трехцветная: красный и синий цвета – герб Парижа – дополнит третий, белый, цвет, пока еще ассоциирующийся с лилией, символом французского короля.

Еще позже трехцветная кокарда станет национальным флагом Франции.

Ополченцы тем временем лихорадочно искали оружие. Уныние и разочарование настигли толпу, когда обнаружилось, что городской оружейный склад пуст: всего несколько дней назад все оружие и бочки с порохом предусмотрительно перенесли в подвалы Бастилии. Толпа перебралась в другое хранилище, на площади Людовика XV, но и там их ждали только музейные экспонаты: алебарды, арбалеты, столетняя пушка и двухсотлетний меч, якобы принадлежавший королю Генриху IV. С таким скудным вооружением революцию не совершить. Ополченцы в ярости повернули к ратуше.

Жак де Флессель, торговый старейшина Парижа, помимо прочего, всегда отвечал за общественные работы и сбор городских налогов, однако теперь наспех собранный comité permanent[366] избрал его временным мэром столицы. Когда ополченцы, ворвавшись в ратушу, потребовали, чтобы Флессель отдал оружие, складированное в подвалах здания, он понял, что, уступив, моментально развяжет гражданскую войну. Он попытался выиграть время в надежде, что гвардейцы Безенваля еще успеют вмешаться, и убедить демонстрантов, что колонна с 12 тысячами винтовок с королевского оружейного завода в Шарлевиле уже направляется в Париж, но не преуспел. Терпения у ополченцев было не в избытке. Поэтому де Флессель неохотно уступил громким требованиям и передал ополченцам 360 мушкетов из подвалов ратуши. Чтобы успокоить разгоряченных ополченцев, Флессель намекнул, что в монастыре Шартрё в двух шагах от ратуши они найдут еще больше оружия и пороха. Ополченцы, держа в руках исполнительный лист мэра, помчались в монастырь, но там не оказалось никакого склада оружия. Ошибся мэр или обманул? Позже счет выставят Флесселю.

Спустя недолгое время ополчению удалось захватить корабль, пришвартованный у одной из набережных Парижа, с 35 тоннами пороха на борту. Как минимум этого пороха было достаточно, чтобы зарядить все оружие, выданное Флесселем.

Теперь, накануне штурма Бастилии, вооруженные ополченцы патрулировали центральную часть Парижа. Поскольку гвардейцев Безенваля не было видно ни на полях, ни на дорогах, ополченцы взяли власть и порядок в свои руки. Жителям было приказано поставить свечи на подоконники, чтобы не только улицы, но и дома были хорошо освещены. Нищих и бродяг, так называемых les gens sans aveu[367], подозреваемых в кражах и грабежах, вешали без лишних разговоров прямо на фонарных столбах. И снова всего несколько дней оставалось до того, как фраза «à la lanterne»[368] станет устрашающим боевым кличем.

Король тем временем принимал в Версале делегацию Национального собрания. С надменным лицом Людовик XVI сообщил собравшимся, что только ему решать, стоит ли задействовать военные части, расположенные в окрестностях Парижа, чтобы успокоить жителей столицы. Король хотел продемонстрировать, что он контролирует ситуацию в столице и только ему принадлежит право принимать решения. Однако в 1792 году, когда Людовик XVI предстанет перед народным трибуналом, его обвинят среди прочего в желании использовать армию против народа. Даже тогда он надменно ответит, что «не было законов, которые могли бы мне помешать».

Фабрика слухов в центре города работала сверхурочно. Кто-то утверждал, что король отправил 15 тысяч солдат в Париж, чтобы подавить восстание. Другие рассказывали, что в центре города происходят стычки с королевскими войсками, а рабочий квартал Сент-Антуан занят солдатами. Повсюду на улицах возводились баррикады, весь транспорт, въезжающий в город или выезжающий из него, направлялся к ратуше. Богатый философ Андре Морелле, живущий в центре Парижа, наблюдал из своего окна на улице Сент-Оноре недалеко от Вандомской площади, как «люди самого низкого происхождения, вооруженные винтовками, алебардами и пиками, колотят во все двери и выносят вино, еду, деньги и оружие. Я видел, как по улицам катят пушки, как улицы перерывают, как возводят баррикады, и слышал непрерывный звон церковных колоколов».

Бастилия, вторник, 14 июля 1789 года

Для успешного продолжения мятежа ополченцам не хватало пушек и пороха, поэтому поиски оружия продолжились и на следующее утро. Comité permanent уступил натиску демонстрантов и приказал директору Hotel des Invalides[369], открытого еще Людовиком XIV для раненых и искалеченных солдат, выдать ополченцам 30 тысяч винтовок. В половине одиннадцатого утра перед Домом инвалидов собралась толпа.

Барон де Безенваль, который последние два дня наблюдал со стороны, понимал, что достаточно будет дать ополченцам оружие, которое они требуют, чтобы развязать революцию. Он приказал солдатам, оставшимся в санатории, вывести из строя как можно больше орудий и ружей. Задача была невыполнимой для двух десятков солдат, находящихся в здании, тем более что далеко не все они готовы были подчиниться приказу Безенваля. Практически ни одно ружье не было обезврежено.

Тем временем толпа перед Домом инвалидов росла. В своих мемуарах Безенваль записал, что, по его подсчетам, от 30 до 40 тысяч демонстрантов были готовы захватить здание. Посол Саксонии, напротив, оценивал численность демонстрантов перед закрытыми дверями Дома инвалидов утром 14 июля всего в восемь тысяч человек, хотя ситуация от этого не выглядела менее взрывоопасной.

В половине двенадцатого маркиз Шарль Франсуа де Витро Сомбрёй, директор Дома инвалидов, открыл ворота демонстрантам со словами, что он «все еще ждет ответа из Версаля» и разрешения отдать оружие. Это было не лучшим решением, поскольку протестующие вцепились в шанс проникнуть в здание через открытые ворота. Сомбрёя буквально втоптали в землю. Солдаты, дежурившие у пушек на башнях Дома инвалидов, отказались стрелять по собственному народу. Солдаты же, расквартированные в километре от отеля на Марсовом поле, изменили слову и вовсе отказались вмешиваться. Столь откровенное нежелание вступиться не ускользнуло и от внимания посла США Томаса Джефферсона, преемника Бенджамина Франклина: «Примечательно, что ни один из invalides[370] не выступил против захвата Дома инвалидов, а военные подразделения из пяти тысяч солдат, размещенные менее чем в 500 метрах от отеля, и пальцем не пошевелили, чтобы помочь».

Британский посол Джон Сэквилл, профессиональный игрок и неутомимый пропагандист английского крикета, писал в своем отчете британскому королю, что штурм Дома инвалидов превратился в массовое расхищение оружия, при котором действительно любой мог унести домой ружье: «…двух моих лакеев, которых я отправил с поручением и которым я ранее советовал оставить ливреи дома, вынудили [на улице] зайти в больницу [Дом инвалидов] и взять два хороших мушкета, которые они и принесли с собой».

Демонстранты вооружились, но запасы в подвалах больницы еще не закончились, чего нельзя сказать о порохе – боеприпасы заранее перенесли в подвалы Бастилии. В отличие от маркиза де Сомбрёя, директора Дома инвалидов, который слишком поспешно открыл ворота демонстрантам, маркиз де Лоне, комендант Бастилии, лучше подготовился к приходу разъяренной толпы.

Бастилия, название которой происходит от слова bastide[371], с конца XIV века служила укреплением городского периметра вокруг средневекового Парижа. С тех пор город вырос, вырос и район Сент-Антуан, городские стены сместились, и Бастилия оказалась в центре района. Мрачная цитадель долго служила просто каменной визитной карточкой древнего режима, но в конце XVII века, во времена правления Людовика XIV, ее перестроили. Бастилия стала prison d’état – государственной тюрьмой, где обвиняемых в совершении преступления могли содержать неограниченное время без предварительного суда по одному только lettre de cachet[372] – приговору, вынесенному королем, pour cause connue au roi[373], поскольку лишь король принимает решение о мере наказания. Не было официального приговора – нет и срока заточения. А для возбуждения королевского уголовного дела было достаточно, например, жалобы родственника, желавшего любой ценой избежать публичного скандала. Поэтому любой fils de famille[374], посмевший вести себя неподобающим образом, рисковал получить письмо (la lettre), скрепленное королевской печатью (le cachet), и в один миг оказаться в Бастилии. И только lettre d’abolition[375] открыл бы ему путь на волю.

Бастилия – не единственная тюрьма в Париже. В дни революции тюремное местечко нашлось бы для каждого. В тюрьме Бисетр, например, более трех тысяч преступников томились в нечеловеческих условиях в смирительных рубашках или в яме забытья глубиной 60 метров. Но у Бисетра хватало лиц: тюрьма, дом престарелых, приют для умалишенных, больница для эпилептиков, парализованных и больных венерическими заболеваниями, а в отдельном крыле размещалась тюрьма для малолетних преступников.

В тюрьме Сен-Лазар в квартале Сен-Дени содержались сумасшедшие, воры и убийцы, в тюрьме Ла-Форс на улице Руа-де-Сисиль – те, кто не способен расплатиться с долгами. Тюрьмы Ла-Турнель и Гран-Шатель на Сене имели особенно дурную славу «преисподней», где заключенные, закованные в цепи, вынуждены были отбывать свой срок в темных подземельях с водой по щиколотку. Однако самой пугающей все равно оставалась Бастилия.

Своим мифическим статусом «королевская яма забытья» была обязана атмосфере секретности, окружавшей тюрьму в XVII и первой половине XVIII века. Заключенных доставляли сюда анонимно, в закрытых повозках, и даже надзиратели пребывали в неведении относительно личности заключенных: обращаться к ним полагалось по номеру их камеры.

За свою богатую историю Бастилия принимала самых разных гостей. Среди ее обитателей был сумасшедший писатель Жан-Анри Латуд, в 1749 году отправивший самодельное письмо-бомбу мадам де Помпадур. В одной из камер Бастилии поочередно отбывали наказание такие вольнодумцы, как легендарный маркиз де Сад, просвещенные философы Вольтер и Жан-Франсуа Мармонтель, журналист Жак-Пьер Бриссо, осмелившийся оскорбить королеву Марию-Антуанетту в эпистолярном романе, и такие шарлатаны, как граф Алессандро Калиостро. Но, несмотря на колоритную публику, Бастилия никогда не отличалась размерами и вмещала всего 42 камеры, да и из тех в правление Людовика XVI использовалась едва ли половина. Цитадель со стенами высотой 25 метров и толщиной 4 метра выглядела внушительно и угрожающе, но на поверку режим здесь был отнюдь не такой строгий, как в Бисетре или Сен-Лазаре: вот там заключенным жилось действительно совсем невесело.

В Бастилии заключенным дворянского происхождения разрешалось перевозить в камеру собственную мебель и кровать, а уборку камеры могли осуществлять их личные лакеи. При желании можно было нанять повара, чтобы тот ежедневно готовил похлебку для своего хозяина. Пребывание в Бастилии некоторых заключенных напоминало гастрономический тур! Например, философ Мармонтель, которому пришлось провести в Бастилии всего 11 дней, утверждал, что «еда там [в Бастилии] была превосходной». Андре Морелле, другой философ, писал, что во время пребывания в тюрьме ему каждый день подавали «бутылку достаточно хорошего вина, приличный кусок хлеба… суп, говядину, закуску и десерт». Кроме того, в Бастилии разрешалось читать книги и писать письма, а некоторые заключенные, как, скажем, граф де Солаж, проводили время за обучением – к примеру, игре на скрипке. Другим заключенным предоставлялась liberté de la cour[376] – разрешение покидать тюрьму в течение дня, чтобы навестить семью и друзей, при условии, что они вернутся в камеру вечером.

Многие просвещенные философы и писатели обратили наказание в Бастилии в свою пользу. Андре Морелле, отправляясь в тюрьму, сообщал всем, кто был готов это услышать, что приговор, который ему придется отбывать, только повысит его социальный статус: «Подвергшись преследованиям, я стану известнее… и эти шесть месяцев в Бастилии послужат отличной рекомендацией и гарантией моего успеха». И это было истинной правдой: те, кого выпускали из Бастилии, практически всегда получали приглашение в один из многочисленных литературных салонов Парижа.

Падение Бастилии

Маркиз де Лоне, начальник Бастилии, за несколько дней до событий дополнительно укрепил здание, привез каменные обломки и металлолом, которые в случае осады можно было бы использовать в качестве снарядов. Де Лоне едва успел запастись провизией для своих подчиненных, так как рассчитывал, что барон де Безенваль вовремя развернет своих солдат и по крайней мере оттянет осаду, если не предотвратит ее. На всякий случай комендант со своими людьми отступил во внутренний двор, так называемое сердце Бастилии, обнесенный кованой свинцовой оградой и окруженный восемью башнями с установленными на них пушками. Де Лоне приказал при необходимости направлять пушки на штурмующих. Казалось, что Бастилию со всеми ее укреплениями, с ее рвами шириной 25 метров вряд ли вообще возможно взять. Эдвард Ригби, британский врач, накануне вечером жалостливо улыбнулся моряку, который сообщил ему, что Париж готовится к штурму Бастилии: «Мы [с осторожностью] предполагаем, что Бастилию не сможет взять группа неподготовленных горожан».

Со стороны казалось, что де Лоне уверен в себе, но на самом деле маркизу не хватало хоть сколько-нибудь серьезного военного опыта. Более того, он уже несколько дней дрожал от нервного напряжения. Это не ускользнуло от внимания его помощника, Луи де Флю: «По прибытии в Бастилию я увидел в этом человеке [Лоне] того, кто постоянно беспокоится и не принимает решений, и я четко понимал, что если на нас нападут, то у нас не будет четких указаний. Ему было так страшно, что по ночам он видел врага в любой тени… и потому он требовал, чтобы мы не спали всю ночь».

Гарнизон был защищен высокими оборонительными стенами Бастилии, но солдаты понимали, что вместе с пятнадцатью тоннами пороха они попали в ловушку, словно крысы. Войти в Бастилию было нельзя, но и выйти из нее тоже было невозможно. Маркиз не подозревал ни о каких возможных неприятностях, когда ранним утром 14 июля принимал делегацию протестующих для беседы за завтраком. За столом прозвучало требование передать ополченцам 250 тонн пороха, Лоне же лишь пообещал, что и пальцем не шевельнет в сторону толпы, собравшейся на площади перед Бастилией, и приказал солдатам снять пушки, установленные на башнях.

Демонстранты, сжимая кулаки, кричали на площади перед Бастилией во все горло. Они пришли из ближайших бедных районов: Сент-Антуан, Ле-Аль, Сен-Поль и Сен-Жерве. Сотни торговцев, мебельщиков, виноторговцев, слесарей, шляпников, сапожников и портных присоединились к толпе и вместе с дезертировавшими гвардейцами с подозрением наблюдали, как стражники на самых высоких башнях Бастилии убирают пушки. Толпа, успевшая разрастись до 15 тысяч демонстрантов, опасалась, что маркиз отдаст приказ перезарядить пушки.

Конечно, были на площади не только мужчины, но и множество женщин. Среди ревущей толпы стояла Луиза-Рене Ледюк, более известная как la Reine Audu[377] – бесспорная «Королева залов» центрального рынка Парижа: она держала там фруктовый киоск, а голос ее напоминал колокольный звон. Здесь же можно было увидеть шоколадницу Полин Леон, 21 года от роду, старшую из шести детей в семье, которая так же горячо, как Оду, превозносила идею революции: «Я была полна энтузиазма, хоть я и женщина, я не останавливалась ни перед чем; с утра до ночи я призывала горожан восстать против тирании, забаррикадировать улицы и выкурить трусов [благородных контрреволюционеров] из их домов». Леон и Оду впоследствии и сами попадут в тюрьму и понесут наказание за свои «антиреволюционные проступки». Но в воскресенье днем 14 июля все они по-прежнему выступали против одного общего врага – маркиза де Лоне.

Ненависть, криками вырывавшаяся теперь из тысяч глоток, взращивалась годами, подпитывалась сотнями памфлетов и трактатов, в которых как с конвейера сходили истории о продажном духовенстве, разлагающемся дворянстве и жадных до денег Бурбонах. Бастилия – воплощение всего порочного, что только было, по мнению демонстрантов, в режиме, виновном в голоде французского народа. Пути назад не было. Бастилия должна была пасть.

Тем временем в нутро цитадели отправилась вторая делегация, которая должна была выяснить, куда же подевались их коллеги, все утро сидящие за столом переговоров с Лоне. Маркиз принял новую делегацию, заверяя: с их коллегами не случилось ничего плохого. Однако де Лоне с ходу отверг новое требование – отдать Бастилию в руки гражданского ополчения. Лейтенант Луи де Флю стал свидетелем язвительной беседы: «Директор ответил, что он не может взять и передать тюрьму в чужие руки и что он будет всеми силами сопротивляться захвату. Он уже отвел пушки и дал честное слово, что не будет стрелять из них до тех пор, пока не начнется штурм». По словам же Тюрио де ла Розьера, юриста, возглавлявшего вторую делегацию, «бранятся не столько маркизы, сколько офицеры, которые боятся, что их разжалуют, если они сдадут Бастилию».

Снаружи тем временем нарастало напряжение, и несколько демонстрантов начали колотить в деревянные ворота. С башен солдаты неумелыми жестами объясняли демонстрантам, что в случае штурма орудия все равно выстрелят. Толпа в ответ колотила в ворота еще сильнее. Тем временем нескольким демонстрантам удалось забраться на крышу соседнего парфюмерного магазина и спрыгнуть оттуда во внешний двор Бастилии. Открыв ворота, они топорами перерубили веревки первого подъемного моста. Тот с громким треском обрушился, задавив какого-то протестующего, чья революционная карьера закончилась, едва начавшись. Другой, тяжело раненный, свалился в ров. Толпа устремилась по мосту под звуки выстрелов и крики: «Bas les ponts!»[378] Кто выстрелил первым, понять удалось далеко не сразу. Сначала солдаты кричали демонстрантам с вышек, чтобы те держались на расстоянии, но потом все же прогремел пушечный залп.

Примерно в половине третьего пополудни в Бастилии разверзся настоящий ад. Маркизу де Лоне оставалось жить несколько часов.

«Опыт взятия Бастилии»

Жан-Батист Гумберт, часовщик родом из Лангра, небольшого городка к востоку от Дижона, в тот день вернулся с ночной смены: он патрулировал центр города. Около половины четвертого пополудни он подъехал к воротам Бастилии. У Гумберта даже был порох, но он не смог раздобыть пули в Доме инвалидов, а потому зарядил ружье только железными гвоздями, но это никак не помешало целеустремленному часовщику тут же окунуться в хаос, развернувшийся перед Бастилией.

Подъемный мост был уже опущен, но доступ во внутренний двор, где расположена тюрьма, по-прежнему перекрывала герса[379]. Гумберт бросился помогать демонстрантам направить на нее пушку, которую те притащили из Дома инвалидов. Чтобы перекрыть обзор артиллеристам на верхушках башен, осаждающие подтащили к герсе и подожгли две телеги с сеном. В течение следующих полутора часов в густом дыму безостановочно раздавалась стрельба. Потом прибыла третья делегация, на этот раз с представителями мэрии, отчаянно махавшими белыми носовыми платками солдатам и так же отчаянно пытавшимися остановить взаимный обстрел. Защитники Бастилии поняли их иначе, и делегация стала их новой мишенью, что, разумеется, подлило масла в огонь. В толпе бродили слухи, что маркиз де Лоне заманивает демонстрантов во внутренний двор, чтобы расстрелять их. Поплыл запах крови. Один из членов третьей делегации записал на следующий день в своем отчете о ходе штурма: «Наши проповеди и мольбы больше их [манифестантов] не останавливают. Им не нужна никакая делегация, они хотят лишь штурмовать Бастилию, и повсюду слышны крики, что они cette horrible prison, эту “ужасную тюрьму”, хотят сровнять с землей и казнить ее начальника».

Уже третья делегация подряд сдалась, убрала белые платки и отправилась домой. Четвертая оказалась немного лучше подготовлена: платки исчезли, с большим белым флагом и под громкий бой барабанов делегация объявила о своем прибытии. Громкое шествие произвело впечатление. Охранники пообещали убрать оружие, пока толпа отступает, но это не понравилось маркизу де Лоне: он всерьез испугался, что это ловушка, и снова приказал открыть огонь из орудий. Под оглушительный грохот пушек во внутреннем дворе погибли трое, пока делегация не пустилась поспешно в бега. И вот теперь около сотни взбунтовавшихся гвардейцев, по нескольку человек прибывающих на площадь перед Бастилией, навсегда лишили демонстрантов шанса. Время переговоров окончательно истекло.

Пушки, установленные демонстрантами перед тюрьмой, пока смогли нанести лишь незначительный ущерб толстым стенам Бастилии. К окончательному прорыву могло бы привести ядро, удачно направленное прямо в герсу, но для этого понадобилось бы оттаскивать горящие перед ней телеги с сеном. Это стоило жизни еще двоим, но, как только над головами осаждающих рассеялся дым, все уже было готово к тому, чтобы разнести герсу в щепки. Солдаты гарнизона, охранявшие вход, тем временем поняли, что дальнейшее сопротивление бессмысленно, и, получив гарантию, что с их голов не упадет ни один волос, опустили второй подъемный мост. Большинство только на следующий день поймет, что они чудом избежали смерти. Действительно, незадолго до того, как опустят разводной мост, де Лоне напишет письмо с угрозой взорвать Бастилию: «У нас 20 тысяч фунтов пороха[380]. Мы взорвем этот гарнизон и все, что находится поблизости, если вы не согласитесь принять нашу капитуляцию». Лейтенант де Флю подтвердил впоследствии, что начальник тюрьмы, «видя, что не может дольше удерживать осаду […] хотел направить одну из пушек во дворе на склад с порохом, что, по всей вероятности, уничтожило бы часть квартала Сент-Антуан и все прилегающие дома».

Двум офицерам со штыками наготове удалось отговорить маркиза де Лоне от этого безумного плана. Тем временем сердце Лоне ушло в пятки, и он, к всеобщему изумлению, отдал приказ опустить третий и последний разводной мост. Руку солдата, открывшего последние ворота, тут же отрубил один из демонстрантов. Эту руку, если верить традиции, вечером пронесут по улицам Парижа вместе с ключом от ворот, который остался зажат между пальцами, как трофей.

Жан-Батист Гумберт, часовщик из Лангра, одним из первых ворвался в inner sanctum[381] страшной тюрьмы. Его слава не была долговечна – раненного в первых же стычках, его отнесли на центральную кухню Бастилии, где хирург уже был занят перевязками. Десятки штурмующих пострадали действительно тяжело, и вместе с убитыми их подвода за подводой везли на площадь Морг рядом с ратушей, пока кто-нибудь не придет их опознать. Штурму Бастилии предстояло унести сотни жизней.

Штурмующие, которым удалось проникнуть в Бастилию целыми и невредимыми, подобно неутомимым муравьям, немедленно отправлялись на поиски запасов пороха. Все камеры обыскивали, все, что могли найти, расхищали. О том, что тюрьма переполнена, не шло и речи: в день штурма Бастилии в ней находилось всего семь заключенных, причем четверо из них – фальшивомонетчики, сбежавшие сразу после освобождения. Вскоре их снова поймали и на этот раз посадили в тюрьму Бисетр.

Двух других заключенных, как героев, на руках пронесли по улицам Парижа к Пале-Роялю, пока прохожие не поняли, что что-то здесь не так. Вездесущий доктор Ригби записал, что во время триумфального шествия один из заключенных «вел себя по-детски глупо… и улыбался как идиот [в то время как другой] с бородой, которая почти достает до земли и больше напоминает хвост обезьяны, неотрывно смотрел на небо с закрытыми глазами». Истинная личность этих двух заключенных навсегда осталась загадкой. Одного из них, скорее всего, звали майор Уайт, и был он ирландцем (или англичанином), о человеке же с длинной бородой известно лишь, что он считал себя реинкарнацией Юлия Цезаря. По словам бдительного доктора Ригби, предполагали, что это был некий граф д’Ош, майор кавалерии, осужденный в 1759 году за распространение подстрекательских брошюр, но никаких убедительных доказательств этому так и не было найдено.

Седьмой и последний освобожденный узник действительно обладал дворянским происхождением. Граф Юбер де Солаж освободил свою сестру Паулину из лап душевнобольного мужа за 26 лет до событий. Благородный поступок, если бы его не обвиняли в инцесте с той же сестрой. Граф-отец Солаж опасался публичного скандала, поскольку сын ранее «сбивал женщин и девушек с пути истинного». Поэтому в 1765 году отец дернул за нужные ниточки и арестовал и своего сына Юбера, и дочь. Паулина провела оставшуюся жизнь в монастыре, в то время как Юбер, осужденный по lettre de cachet, оказался в тюрьме. Молодой граф, которого официально обвиняли в покушении на убийство, но на самом деле арестовали за инцест, всевозможными обходными путями в 1784 году в конце концов попал в Бастилию. Его неожиданное для него самого освобождение оказалось недолгим. Юбер де Солаж после триумфального шествия к ратуше с краткой речью был переведен в приют для умалишенных в Шарантоне. Впрочем, в конце концов несчастному графу разрешили удалиться в свое поместье, где он и умер в 1824 году в благословенном возрасте 78 лет.

Узника, пожалуй, с самой громкой славой перевели из Бастилии за полторы недели до штурма. Маркиз Донатьен Альфонс Франсуа де Сад провел пять лет в камере с роскошной обстановкой, включая кровать, платяной шкаф, бархатные подушки, письменный стол и личную библиотеку. Эту роскошь де Сад считал совершенно необходимой, если верить письму, которое он написал своей жене из Венсенской тюрьмы десятью годами ранее: «Я рожден, чтобы мне служили, и хочу, чтобы мне служили». Своим переводом из Бастилии «enfant terrible XVIII века» обязан несколько курьезному поступку, в ходе которого он использовал воронку вместо мегафона. Через зарешеченное окно своей камеры он громко воззвал к жителям района Сент-Антуан с просьбой «снести памятник ужасов».

Спонтанный призыв де Сада не оценил маркиз де Лоне, комендант Бастилии. В ежедневном отчете он заявил, что «присутствие де Сада здесь очень опасно». Маркиза де Сада спешно перевели в Шарантон, в тот же дом, где впоследствии найдет приют граф-кровосмеситель Юбер де Солаж. Двенадцатиметровая незаконченная рукопись «120 дней Содома», которую маркиз де Сад все это время тайно писал на маленьких склеенных между собой листах бумаги и хранил в нише своей камеры, была найдена после штурма Бастилии. Лишь через полтора столетия она будет опубликована официально. В 2017 году французское правительство объявило эту рукопись, одну из немногих осязаемых реликвий Бастилии, объектом национального наследия.

Число заключенных, освобожденных из Бастилии 14 июля 1789 года, казалось революционному фронту мизерным: с семью узниками, половина из которых фальшивомонетчики, а другая – душевнобольные, невозможно вести политическую пропаганду. Таким образом, начался поиск нового мученика, который стал бы живым – и подобающим! – воплощением ужасов старого режима. Искали, впрочем, недолго: парижские газеты, и в частности журналист Жан-Луи Карра, на следующий день после штурма представили обществу восьмого узника, наконец дополнившего образ «ужасной» Бастилии, создаваемый в обществе, – графа де Лоржа, человека, который провел в заточении 32 года и был освобожден из Бастилии 14 июля полуслепым и истощенным.

Мари Гросхольц, которая впоследствии прославилась на весь мир под именем мадам Тюссо, до начала революции служила при дворе камеристкой сестры Людовика XVI и жила в центре Парижа. Несколько месяцев спустя она рассказала в газетной статье, как приняла графа у себя дома после его освобождения из Бастилии: «Бедняга, не привыкший к свободе после более 30 лет заключения, казалось, попал в новый мир; свобода не принесла ему радости… он часто плакал и умолял отвести его обратно в темницу. Бедный граф умер через шесть недель после своего освобождения». Вот только графа никогда не существовало и, следовательно, он никогда не видел подземелий Бастилии вблизи. Многочисленные свидетельства об освобожденных узниках – не что иное, как образчик неиспорченной народной пропаганды: «Вы разорвали цепи деспотизма, вы свободны, и никогда еще ни один народ не вызывал такого восхищения».

Клод Фурнье – французский перегонщик рома родом из Доминиканской Республики – вернулся во Францию незадолго до революции и стал одним из многих осаждающих Бастилию, твердо верящих, что в тюрьме все еще можно найти «жертв [тирании], похороненных заживо». Тщательный обыск подвалов Бастилии не обнаружил ни тел, ни орудий пыток, и тогда повстанцы превратили в обломки таких орудий ржавые доспехи и часть старого печатного станка. Таинственная аура, витавшая вокруг Бастилии, в последующие месяцы и годы постоянно обрастала все более страшными легендами. Английский историк Саймон Шама в фундаментальном труде «Граждане» справедливо замечает, что «Бастилия после падения стала играть гораздо более важную роль, чем когда-либо».

Жак Неккер несколькими годами ранее уже указывал, что Бастилия, содержание которой обходится в целое состояние, должна быть снесена в качестве меры экономии и заменена статуей Людовика XVI. Это предложение долгие годы пролежало в ящике королевского стола. Но к концу вечера 14 июля никто уже не сомневался, что делать с цитаделью. От огромной Бастилии, как известно, не осталось и камня на камне.

Тысячи полных энтузиазма горожан ударили кирками о стены Бастилии, но одним энтузиазмом камень не разрушишь. Чтобы снести цитадель, понадобились усилия тысячи рабочих под руководством профессионального разрушителя Пьера-Франсуа Паллуа по прозвищу le Patriote. Бастилия превратилась в огромный склад. Паллуа – предприниматель, всегда готовый отхватить свой кусок пирога, и теперь он нашел способ превратить в сувениры обломки и мусор. По всей стране каминные полки украсили всевозможные безделушки вроде миниатюрных бастилий, табакерок, чернильниц и медальонов. Из оставшихся каменных обломков в 1791 году был построен мост Согласия через Сену. Воистину каждый заслуживал возможности внести свой вклад в разрушение некогда ненавистной тюрьмы. Ненадолго, пока не завершилось разрушение, Бастилия превратилась во временную достопримечательность для туристов. Экскурсии проходили прямо во время работ – бывшие тюремщики охотно водили группы из сотен посетителей, мечтавших в последний раз взглянуть на Бастилию. Особенным смельчакам даже разрешали провести ночь в камерах, чтобы «прочувствовать атмосферу Бастилии». Впрочем, этот аттракцион был недолгим: Пьер-Франсуа Паллуа сровнял Бастилию с землей за рекордные четыре месяца.

«Шпаги, штыки и пистолеты»

Поздним вечером 14 июля 1789 года в центре Парижа царила безудержная эйфория, но не все в этот момент видели la vie en rose[382]. Солдаты, защищавшие Бастилию, почти не понесли потерь, но это еще не означало, что они наконец были в безопасности. Лейтенант де Флю едва сумел спасти свою жизнь во время штурма, потому что осаждающие приняли его бежевый мундир за тюремную робу. Ему удалось перебраться через садовые стены цитадели. Остальным так не повезло: пока их грубо вели к ратуше, толпа атаковала их со шпагами, штыками и пистолетами.

Тем временем пришел и час маркиза де Лоне. Коменданта Бастилии пешком вывели на улицу. Его мгновенно окружила разъяренная толпа, под крики «A mort!»[383] его непрерывно пинали и били кулаками. Перед самой ратушей к «предателю Бастилии» подошел местный мясник по имени Десно. (В разных источниках Десно называли по-разному – кухонным помощником, безработным бедняком, кондитером, но достоверно известно, что Десно занимался ручным трудом.) Теперь уже израненный маркиз ухитрился вырваться из лап Десно и под громкий крик «Дай мне умереть!» довольно метко ударить его ногой по благородным местам. Этот поступок действительно оборвал жизнь маркиза де Лоне. Антуан де Ривароль, журналист и современник событий, впоследствии напишет, что «[в тот день] Лоне потерял голову раньше, чем ее отрубили». На последнего коменданта Бастилии набросились со штыками и пиками под громкий рев толпы. Десно тем временем пришел в себя и предложил обезглавить маркиза на месте. Однако первая попытка обезглавить де Лоне провалилась, и тогда помощник мясника предложил свою помощь. Выпив глоток бренди, смешанного с порохом, Десно достал нож, чтобы закончить грязную работу. В ратуше судили le traître[384] Жака де Флесселя, который якобы направил демонстрантов по ложному пути в поисках оружия и боеприпасов. Конечно, и де Флесселя ждала смерть: он получил пулю в голову от возмущенного горожанина, а затем его обезглавили.

Народ властвовал над Парижем, повсюду раздавались ликующие возгласы. Немецкий писатель и педагог Иоахим Генрих Кампе, находившийся в это время в столице Франции, с восторгом писал о революционных днях июля 1789 года как о «самом прекрасном вселенском даре, который Провидение преподнесло человечеству». Даже Теруань де Мерикур по прозвищу La Belle Liégeoise[385], выросшая в княжестве Льеж и переехавшая в Париж в мечтах о карьере певицы, описывала увиденных в Пале-Рояле местных жителей «с ружьями на плече», десятки из которых «рыдали от радости», узнав о взятии Бастилии. 954 Vainqueurs de la Bastille[386] (официальных участников штурма Бастилии) признали героями и выплатили денежное вознаграждение. Самому старшему из них было 72 года, самому младшему – восемь.

Но наряду со слезами радости лились и просто слезы. Доктора Эдварда Ригби поначалу увлекли эмоции, вызванные уличной революцией, однако он изменил мнение, столкнувшись с темной ее стороной: «Я стал свидетелем величайшей революции в истории. Великий и мудрый народ боролся за свою свободу и за свои права… [битва] успешно завершилась с небольшим кровопролитием за короткий промежуток времени. Мы увидели огромную толпу людей, пробивающихся к Пале-Роялю с громкими криками… и мы увидели pancarte[387] с надписью “Бастилия в наших руках, и ворота открыты”. Эта новость вызвала взрыв радости. […] Все кричали, обнимали друг друга, смеялись и плакали одновременно. […] Это был внезапный, единодушный и огромный приступ радости. К нам обращались прохожие: “Теперь мы так же свободны, как и вы [англичане], мы никогда больше не будем врагами, мы братья, и никакая война никогда больше не разделит нас”». Однако уровень общего веселья упал до точки замерзания, когда Ригби и его спутники увидели окровавленные головы маркиза де Лоне и мэра Жака де Флесселя, которые везли на пиках: «Многие, как и мы, испытали отвращение, увидев их, и мы вернулись в гостиницу».

Позже в окно гостиничного номера доктор Ригби услышал, как парижане под проливным дождем тащили десятки тротуарных плиток на крыши соседних домов, складывая их там, как снаряды, и рубили деревья, чтобы воздвигнуть из них баррикаду против возможного нападения кавалерии. Париж готовился к осаде.

«Это революция»

В Версальском дворце меж тем пока что царила тишина. Людовик XVI с детства вел дневник, в котором скрупулезно записывал все произошедшее за день. Во вторник, 14 июля 1789 года, в день взятия Бастилии французским народом, он записал только одно слово: «Rien»[388]. В тот день Людовик XVI не поехал на охоту, однако это известие тяжким грузом ляжет на его душу, поскольку король, похоже, едва ли был в курсе происходящего в его столице за последние несколько дней. Все эти дни Людовика XVI держали в известности, но король осторожничал и надеялся, что буря утихнет.

За последние дни он провел множество переговоров с членами Национального собрания. Король упорно отказывался отменить отставку Неккера, похоже, не понимая, что тем самым поджигает фитиль на пороховой бочке. Пьер Самюэль Дюпон де Немур, один из ведущих деятелей Национального собрания, сообщил, что взрывоопасная ситуация сложилась в столице еще до падения Бастилии, но ответ Людовика XVI остался тем же: король не желал «отвечать на насилие насилием». Он искренне хотел избежать гражданской войны и старался удерживать своих солдат от вмешательства. Тем временем многие солдаты и гардемарины перешли на сторону повстанцев, поэтому пока и вовсе неясно, сохранилась ли возможность добиться чего-то существенного военными действиями. Безенваль тоже придерживал свою гвардию, «чтобы избежать гражданской войны», но в мемуарах он с досадой отмечал, что «Версаль меня просто бросил в этой ужасной ситуации, потому что они [версальцы] упорно твердили, что 300 тысяч восставших мирных жителей – это лишь митинг, а революция – всего-навсего ответная мера».

Американский политик Гувернер Моррис, один из отцов-основателей американской независимости, тоже стал одним из очевидцев происходившего в Париже. После событий 14 июля он писал, что «вся армия сплотилась вокруг революционеров» и что «власть короля и знати была полностью уничтожена». Венецианский посол Антонио Капелло в своем отчете сообщал, что «этот бунт против короля прошел как никогда удачно, никогда не проливалось настолько мало крови и никогда бунт не заканчивался так быстро». Австрийский посол Мерси-Аржанто подытожил унижение Версаля одним предложением: «Париж взял на себя роль короля». Французская столица больше не la bonne ville[389], жемчужина в короне французской монархии, а скорее заноза, способная разрушить вековую династию Бурбонов.

Герцог Франсуа-Александр-Фредерик Ларошфуко-Лианкур, grand maitre de la garde robe[390], которому поручено каждое утро будить короля, ранним утром 15 июля первым доложил Людовику XVI о событиях в Париже: Бастилия в руках народа, и парижане шествуют по улицам с отрубленными головами маркиза де Лоне и Жака де Флесселя. Людовик XVI спросил его: «Но что вы имеете в виду, это ведь восстание?» Ответ был столь же краток: «Нет, Ваше Величество, это революция».

Остается только догадываться, действительно ли этот разговор имел место, или же он возник в воображении де Ларошфуко-Лианкура. Действительно, два верховых курьера накануне вечером информировали Людовика XVI обо всем, что происходило в Париже, так что есть все основания сомневаться в рассказе де Ларошфуко-Лианкура. На спешно организованном совещании Людовик XVI отказался подчиниться требованию своего младшего брата, графа д’Артуа, ввести войска и разогнать революцию. Король выбрал придерживаться совета, который ему нашептал барон де Бретёй, назначенный им же преемник Неккера: прежде всего ничего не предпринимать и «сохранять спокойствие». Граф де Прованс, этот месье, старший брат Людовика XVI, тоже советовал ему проявлять осторожность. Любое решение, любое новое распоряжение могло оказаться роковым для Бурбонов и привести к непредвиденному захвату власти.

Цветочный ковер, скрывающий пропасть

Гнев парижан пронесся по Франции подобно неудержимому вихрю. В первые же дни после взятия Бастилии разъяренные жители разграбили склады оружия в Ренне, Дижоне и Нанте. Граф де Сен-При, соратник экс-министра Жака Неккера, сразу же заметил мрачные настроения, охватившие население: «Воскресенье я провел в своем загородном доме и поэтому не знал, что происходит в Париже. Узнав обо всем на следующий день, я сразу же заметил последствия парижских событий и услышал, как лодочники на реке за моими владениями выкрикивают громкие проклятия из своих судов перед каждым домом, в котором, по их мнению, жил кто-то из дворян. Картина с портретом короля, которую они заметили в моем доме, не избежала их проклятий».

Из своей резиденции в Эльзасе баронесса д’Оберкирх с недоумением наблюдала, как в окрестных деревнях «поджигают дома, грабят и разрушают. […] Все закрываются по домам. […] Прощайте, те счастливые времена, хранившие прошлое». Дворяне постепенно начинали осознавать всю серьезность ситуации. Граф Луи-Филипп де Сегюр мастерски подвел итог новой политической реальности: «Мы, представители молодого французского дворянства, [жившие] без сожаления о прошлом и без всякого беспокойства о будущем, бодро ступили на ковер из цветов, скрывавший пропасть».

По словам посла Великобритании Джона Сэквилла, Франция переживала «величайшую революцию в истории человечества… Французское королевство – свободная страна, в которой роль короля ограничена, а привилегии дворянства сокращены». Большая часть знати бежала со всем нажитым за границу. Кто-то переодевался монахами или горничными, чтобы не попасть в руки гражданской милиции. Маршал де Брольи, военный министр, барон де Бретёй, министр финансов, герцог де ла Вогюйон, министр иностранных дел, и Пьер-Шарль Лоран де Вилледёй, государственный секретарь короля, – все они решили бежать. Оба брата короля тоже отбыли в более безопасные места. Граф де Водрёй – лучший друг д’Артуа, младшего брата короля – в августе бежал в Намюр и только тогда, кажется, осознал, что французское общество изменилось навсегда: «Отречься от своей страны, от нации, от своих друзей, оставшихся позади посреди ужасов анархии, столкнуться с множеством неблагодарных, потерять все свое состояние, отказаться от спокойной жизни в возрасте, когда нужно замедлиться, – это дорогие жертвы. Такова наша судьба, и мы не знаем, когда она снова изменится».

Людовик XVI никак не решался уехать и не реагировал на уговоры жены. Здесь снова можно предоставить слово принцессе де Ламбаль:

Королева, несмотря на сомнения, зародившиеся в голове короля, весь день и всю следующую ночь была занята подготовкой к отъезду и надеялась, что король последует совету своих братьев… Она так страстно желала, чтобы [король последовал за ней], что бросилась на колени и умоляла его покинуть Версаль и встать во главе своей армии. Она даже предложила сопровождать его верхом на лошади, в военной форме. Но все без толку, она как будто говорила с мертвецом: он так ей и не ответил.

Маршал де Брольи перед бегством сообщил королю, что его солдаты больше не могут гарантировать безопасность королевской семьи. Была, однако, и другая причина, по которой Людовик XVI не решался покинуть Версаль: он опасался, что из-за его бегства начнется гражданская война, в результате которой Бурбоны и вовсе потеряют трон. Или, что еще хуже, претензии на трон предъявит племянник Людовика XVI герцог Орлеанский, который всегда выступал против политики короля, воспользовавшись его бегством, и это тоже немедленно ознаменует конец двухсотлетнего правления Бурбонов.

Таким образом, решение Людовика XVI не покидать Францию было вполне обдуманным, хотя и не слишком удачным. Своим желанием остаться в Версале монарх одновременно изолировал себя с политической точки зрения. Позже Людовик XVI признает свое решение остаться в Версале одной из величайших ошибок: «Я должен был бежать, и я хотел этого, но что оставалось делать, когда Месье [старший брат, граф де Прованс] умолял меня остаться, а маршал де Брольи сказал мне: “Мы можем отступить в Мец, но что нам делать, когда мы туда доберемся?”» Все меня бросили».

На Париж

Народное восстание в Париже превратило Людовика XVI в главного политического неудачника Европы. Что теперь оставалось делать? Герцог де Ларошфуко-Лианкур, человек, который сообщил монарху, что происходит нечто большее, чем просто волнения, посоветовал королю как можно скорее выступить с заявлением перед Национальным собранием – как «отец отечества».

Когда король вошел в зал заседаний Menus-Plaisirs, со скамей раздались громкие аплодисменты. Ожидания делегатов взлетели до небес: они успели увериться, что произошедшее в Париже бесчинство заставит монарха пойти на значительные уступки. Но первой и главной целью Людовика XVI было возвращение мира в столицу, и в качестве заявления он приготовил не что иное, как приказ о полном выводе войск, размещенных вокруг Парижа. Он хотел как можно скорее объявить об этом жителям столицы. И в то же время монарх, осознав необходимость возвращения в Версаль любимца публики Неккера, направил уволенному министру письмо, больше похожее на мольбу: «Я приглашаю вас вернуться и занять свой пост как можно скорее». Члены Национального собрания были разочарованы слабой, по их мнению, политической позицией короля, но на самом деле Людовика XVI просто прижали к стене. Вечером монарх записал в своем дневнике: «Посетил заседание [Ассамблеи] и возвращался пешком». Людовик XVI превратился в колосса на глиняных ногах, который, как отмечал посол США Томас Джефферсон, «безоговорочно уступил требованиям третьего сословия».

На следующий день несколько членов Ассамблеи отбыли в Париж, чтобы сообщить радостную новость: Неккер восстановлен на прежнем месте! Они же должны были предупредить, что король отправляется в столицу, чтобы сделать публичное заявление. Французский ученый Жан Сильвен Байи, президент Ассамблеи, был в составе этой делегации из 88 человек, которые 17 июля отправились в Париж: «Мы все в многочисленных каретах выехали из центра Версаля, где проходило народное гулянье, под сияющим солнцем. Наше путешествие обернулось сплошным триумфом. По дороге в Париж мы встречали толпы людей, которые постоянно кричали нам: “Vive la Nation!”[391] В самом Париже уже собрался народ, который кричал: “Vive la Nation! Vive le roi! Vive les députés!”[392], и мы раздавали им трехцветные кокарды».

Королевскую карету сопровождала делегация представителей третьего сословия. У Людовика XVI больше не было телохранителей, их заменили члены гражданского ополчения. Маркиз де Феррьер с горечью писал, что ополченцы «больше походили на сборище бродяг, чем на королевский эскорт». Пеструю процессию, выходящую из королевского дворца в Версале, в центре Парижа провожала ликующая толпа. Когда же теперь король въехал в столицу, ни пышности, ни торжественности уже не было. Доктор Ригби наблюдал с балкона Пале-Рояля, как мимо него проплывала эта процессия: «Король выглядел скромно, если не сказать кротко, его больше не окутывало ослепительное царственное сияние [былых времен]».

Народ с ликованием ожидал процессию, но аплодировали теперь не столько королю, сколько представителям третьего сословия. Австрийский посол Мерси-Аржанто даже отмечал, что на прибытие короля большинство жителей реагировали прохладно. Вопреки утверждениям Жана Байи, выкриков «Vive le roi!» на улицах Парижа почти не было слышно.

В тот же день в ратуше король получил из рук Жана Байи, избранного новым мэром Парижа назавтра после смерти Жака де Флесселя, трехцветный кокард: «Месье, я имею честь вручить Его Величеству символ всех французов». Людовик XVI, прикалывая огромный кокард к своей шляпе, пробормотал, что «мой народ всегда может рассчитывать на мою любовь». Однако любовь его народа оказалась условной.

La Grande Peur

Безработица и голод вынудили тысячи поденщиков просить милостыню. Многие из них бродили от деревни к деревне в поисках работы. Не было ничего необычного в том, что нищие, сбиваясь в группы, кочевали по стране. Необычным было то, как группы попрошаек превращалиь в банды мародеров и грабителей. Население было напугано. По деревням поползли слухи о разбойниках, которые уничтожают урожай и грабят амбары.

Страх – сильнейший катализатор эмоций, и в век, когда у большинства сельских жителей едва ли была возможность получить достоверную информацию, слухи о грабежах мгновенно обрастали всевозможными теориями заговора. Коллективный страх завладел Францией летом 1789 года. Сочетание голода и невежества породило национальную массовую истерию – la Grande Peur[393]: население Франции уверило себя, что дворянство готовит крупное вторжение из-за границы.

Ходили, например, слухи, что англичане готовы пересечь Северное море и захватить портовый Брест. Шептались, что «аристократический заговор» дворян-émigrés[394] рассчитывает на военную поддержку испанского короля. Другие утверждали, что габсбургский император Иосиф II ждет некоего знака от своего шурина Людовика XVI, чтобы вернуть Францию силой оружия. Говорили, что население специально морят голодом, что по французским лесам маршируют отряды иностранных войск, а граф д’Артуа собирает армию, чтобы поспешить на помощь брату. Иностранных путешественников еще не считали врагами, но бродячих торговцев уже порой принимают за разбойников. Любой крупицы дезинформации хватало, чтобы вызвать панику.

Депутаты, ежедневно заседавшие в Национальной ассамблее, не остались в стороне. В своих отчетах, comptes rendus[395], они полагались на информацию, которая оказывалась такой же недостоверной, как и слухи. Местные газеты, начиная с Nouvelles de Versailles, ежедневно публиковали всевозможные ужасные истории о том, как грабители обезглавливают мэров и высоких лиц. Вымыслам, распространяемым по Франции, не было предела.

Из своего убежища в Намюре граф де Водрёй писал графу д’Артуа: «Вы, наверное, слышали о зверствах в Труа, которые выпали на долю мэра. Ему выкололи оба глаза, а затем подвергли бесчисленным пыткам; его конечности сожгли, а затем их съели эти каннибалы. Вот результат Просвещения и плоды философии XVIII века».

Новости о событиях в Париже, передаваемые через рассказы путешественников и письма, действовали на сельское население как эхо-камера. Жители ждали, что в любой момент может объявиться колонна разбойников, а не разбойники – так иностранная армия. Больше чем в половине случаев зачинщицей считали Марию-Антуанетту, l’Autrichienne. Английский агроном Артур Янг, проезжая через Кольмар, услышал от своих соседей по столу, что «королева [Мария-Антуанетта] вынашивает планы взорвать Ассамблею с помощью мины и послать в Париж армию». По словам того же собеседника, «ему об этом рассказал один из участников Ассамблеи» – разумеется, этого было вполне достаточно, чтобы развеять любые сомнения. Другой собеседник сообщал, что Мария-Антуанетта «написала письмо своему брату [императору Иосифу II], чтобы он приехал и уничтожил третье сословие с помощью пятидесяти тысяч солдат, и что, помимо этого, она попросила его убить гонца, который доставит это письмо. Но, к счастью, третье сословие [заранее] перехватило гонца, поэтому мы узнали об этих планах».

Повсюду давали о себе знать банды грабителей или отряды наемников. Присутствия нескольких иностранцев в деревне оказывалось достаточно, чтобы вызвать всеобщую панику. В Ангулеме даже безобидное облако пыли привело к массовой истерии, когда жители решили, что к ним приближается банда разбойников. В Шампани три тысячи разъяренных крестьян гнались за такой же бандой, пока не выяснилось, что это всего лишь стадо коров, которые, похоже, не собирались совершать никакое ограбление. Экономист и политик Жан Мари Ролан де Ла Платьер, муж известной писательницы и владелицы салона мадам Ролан, в конце июля в панике писал ей из Лиона, что бывшие британские заключенные, переодетые пиратами, прервали морские поставки зерна в Средиземноморье. Другой корреспондент сообщал, что из 50 миллионов фунтов, якобы украденных из казны беглыми аристократами, половину удалось перехватить на границе с Австрией.

Франция была охвачена беспорядками и грабежами с самого начала 1789 года, но la Grande Peur стал новостью. Все знали, что дворянство жаждет мести, теперь все были уверены, что оно фактически принуждает низшую буржуазию к порядку по всей Франции. Школьные учителя, лавочники, мельники, виноградари и ремесленники открыто восставали против существующей власти и дворянства. Местные власти беспомощно наблюдали за тем, как уничтожается их собственность, и даже если горел дом мэра, порой ему самому лишь в последнюю минуту удавалось спастись. В Квинси, деревушке во Франш-Конте, жители захватили замок сбежавшего сеньора, но грандиозный банкет, организованный в честь революции, закончился трагедией. Несколько неосторожных посетителей замка с горящими факелами отправились искать винный погреб, но вместо него забрели в пороховой. Весь замок со всеми гостями взлетел на воздух. И это, конечно, не избавило Франш-Конте от непрерывных беспорядков и мародерства в течение последующих недель. В таких городах, как Анже, Сомюр, Кан, Мелен, Рамбуйе, да практически по всей Франции замки грабили и сжигали, уничтожая целые архивы.

В Эксе, городе недалеко от Марселя, странствующий врач Эдвард Ригби стал свидетелем, как более 70 заключенных освободили из местной тюрьмы и под громкую барабанную дробь и музыку они прошли по улицам как герои. Те, кто не высказывается в поддержку третьего сословия, le Tiers État, во весь голос или не носит трехцветную кокарду, рисковал оказаться под арестом, попасть под пытку или погибнуть. Один дворянин писал: «Повсюду грабежи и мародерство. Народ обвиняет королевских дворян в дороговизне зерна и впадает в ярость. Взывать к здравому смыслу бесполезно: этот беспутный народ глух ко всему, кроме своего гнева». Ненависть народа, охватившая Францию, рождалась из разочарования и недовольства, которым позволяли тлеть годами. На деревенских площадях по всей Франции жители слушали, как вслух им зачитывают ужасающие сообщения о том, что «повсюду горят замки, разрушены монастыри, разграблены фермы».

Впрочем, в том, что у Франции серьезные проблемы, не было ничего нового. По словам историка Франсуа Фюре, король все эти годы пытался поддерживать традиции сильной монархии, но за надежным фасадом его королевская власть рушилась все быстрее и быстрее. По словам Фюре, в течение многих лет короля окружали «плохие министры, неверные советники и дурные управленцы». Летом 1789 года король уже просто не знал, как преодолеть этот национальный кризис. Его шурин, император Иосиф II, видел, как на французскую монархию надвигается самый страшный кошмар: «La racaille de Paris va être le despote de foute la France»[396] – народ, или «отбросы», как называет их Иосиф II, будет править Францией.

Пока богатая буржуазия требовала участия в Ассамблее, экономический кризис проделал огромную брешь в доверии населения. Взяв дело в свои руки, низшие социальные слои теперь формировали массовый фронт против высшего духовенства и дворянства. Король пока что оставался в стороне, ходили даже слухи, будто именно Людовик XVI стоит за поджогами дворянских и церковных владений и будто «он дал свое согласие на разграбление собственности евреев и на возвращение того, что дворяне когда-то отняли». Любой предлог был хорош, чтобы оправдать слепую агрессию. В Эльзасе орудовала банда грабителей, главарь которой утверждал, будто он брат короля. Главарь другой банды заявлял, что у него в кармане «тайный приказ короля» требовать зерно.

Впрочем, не везде бунтовщики добивались одинакового успеха. Например, процессию из нескольких тысяч повстанцев, направлявшихся в аббатство Клюни, наспех созванное гражданское ополчение расстреляло еще до их прибытия. В других местах разбойников успешно арестовывали и отправляли на галеры. Национальная истерия утихла только к концу лета, когда население пришло к выводу, что так называемые «сотни тысяч разбойников» не так уж страшны, а опасения по поводу вторжения английских или австрийских солдат позади. «Благородный заговор против третьего сословия» оказался пустой болтовней. Граф де Мирабо отзывался о людях, которых на все лето очаровал la Grande Peur, как «детей, которые любят слушать сказки». Однако за лето 1789 года народ дал понять, что если он пойдет под одним знаменем, то станет грозным противником.

«Они все с ума посходили!»

События во Франции тем временем перекинулись на епископство Льеж. Когда до тамошних жителей дошла весть о падении Бастилии, протестующие прошли маршем к местным правительственным зданиям, потребовав назначения новых магистратов. Князь-епископ выбрал безопасный путь и бежал в Трир, после чего в Льеже провозгласили республику. Сейчас совершенно точно известно, что Льежская революция произошла под влиянием Французской, в отличие от борьбы против австрийцев, которая в то же время шла в Южных Нидерландах.

Тем временем парижане не остались в стороне. На следующий день после падения Бастилии гражданское ополчение было переименовано в Национальную гвардию. Жители, владевшие недвижимостью или платящие налоги, а значит, входящие в число активного населения, теперь могли выступать своего рода гарантами – les gens honnêtes[397]. Национальной гвардией командовал маркиз де Ла Файет, считавшийся героем из-за своего участия в борьбе Америки за независимость. Не все, впрочем, были одинаково довольны звездным обаянием Ла Файета. Для графа де Сен-При маркиз – человек, «сочетающий в себе необузданные амбиции с очень слабым характером». Принц Шарль-Жозеф де Линь злобно отзывался о Ла Файете как о «человеке бесцветного ума, внешности и характера, которого несправедливо превозносят за несколько сражений в Америке». Говоря коротко, маркиза пока терпели в революционных кругах, но он понимал, что ходит по тонкому льду: «Я слежу за порядком в Париже, но, по правде говоря, местный народ разгневан, и командуют им группы, ведущие себя отвратительно. Только я пока еще могу усмирить толпу в ее восторженном бреду».

Но беспорядки в Париже продолжались. 21 июля, через неделю после штурма Бастилии, Бертье де Совиньи, высокопоставленного чиновника администрации, и его тестя барона Фулона де Дуэ обвиняли в спекуляции и предательстве народа. К тому же Дуэ якобы сказал, что, «если народ не ест хлеб, пускай ест сено» – вариация на тему высказывания, приписываемого Марии-Антуанетте. (Считается, будто на вопрос, что должны есть люди в голодные времена, когда у них нет хлеба, королева ответила: «Qu’ils mangent de la brioche»[398]. На самом деле этот анекдот придумал философ Руссо, и он не имеет под собой никакого основания.)

Триумфальное возвращение поспешно уволенного Жака Неккера на мгновение утихомирило накал страстей. Десятки тысяч жителей приветствовали швейцарского банкира, стоя буквально на крышах и крича: «Да здравствует Неккер!» Король рассчитывал, что Неккер сотворит новое чудо и спасет его королевство от банкротства. Однако сельские волнения, la Grande Peur, стали причиной «революции внутри Французской революции». Страна погрузилась во всеобщий административный хаос, вследствие чего собирать налоги стало невозможно. Французская экономика снова оказалась под угрозой полного краха. Идеальный момент для членов третьего сословия, чтобы усилить давление на первые два!

Вечером во вторник, 4 августа 1789 года, когда Собрание обсуждало сложную ситуацию, в которой оказалась Франция, трудно было предугадать, что речь всего одного человека ознаменует новый курс страны. Богатый виконт Луи Мари Антуан де Ноай, один из 47 дворян, перешедших в Национальное собрание, а значит, совсем не чужой человек, чуть позже восьми взошел на трибуну в зале Menus-Plaisirs. И тем, кто думал, будто во время своей речи виконт будет путаться в бесконечных технических отступлениях, стоило присесть.

Потому что виконт де Ноай в своем выступлении попал в яблочко. Ему было ясно как божий день, что французский народ жаждет налоговой реформы. Народ, утверждал виконт, устал от феодальных обязательств. Без радикальных перемен Францию не только ждало поражение, но и «полное разрушение общества было неминуемо». Поэтому Ноай требовал «установить правительство, которым будет восхищаться и за которым будет следовать вся Европа». Во время речи Ноая было так тихо, что упади булавка – ее было бы слышно. Никто не ожидал такого развития событий. Чего он добивался? Публике не пришлось долго ждать, прежде чем виконт озвучил ряд предложений, которые потрясли французское общество.

Согласно проекту Ноая, каждый гражданин отныне и без исключения должен был платить пропорциональный налог в зависимости от своего дохода. Второе предложение заключалось в том, что расходы на работы на общественных дорогах должны были нести все, опять же без каких-либо исключений. Аналогично предполагалось поступить и с corvées[399], обязующим крестьян бесплатно содержать дороги в имениях помещиков. Но члены Собрания раскрыли рты, когда виконт де Ноай попросил сделать феодальные права «доступными», чтобы те, кто хочет и у кого есть на это деньги, могли откупиться от своего феодала, от выполнения феодальных повинностей и стать полностью «свободными людьми». Одной этой речью Ноай смахнул с лица земли основы старого режима: долой феодальное общество! Когда он возвращался на скамью, сначала послышались осторожные одинокие хлопки, но все они очень быстро переросли в гром аплодисментов. Своей речью виконт воплотил в жизнь самые смелые мечты третьего сословия. Он нарисовал новое будущее для Франции.

Когда следующим докладчиком на трибуну поднялся Арман-Дезире де Виньеро дю Плесси, рты делегатов раскрылись еще шире. Невероятно богатый дю Плесси, герцог д’Эгийон, человек с годовым доходом около 100 тысяч фунтов стерлингов, в вопросах владений и частных угодий мог сравниться только с королем. Теперь тот же герцог заявлял с трибуны, что «замки грабят не только простые воры, но и весь народ, обедневший и отчаявшийся, уставший от бесчинств знати». Герцог резко выступал против «феодального варварства»: он тоже требует немедленной отмены феодальных прав.

Представители третьего сословия с недоверием наблюдали, как герцог д’Эгийон роет могилу французскому дворянству. Революционная атмосфера достигла апогея. После вдохновенной речи герцога д’Эгийона наступила очередь герцога дю Шатле, и он с трибуны громогласно отрекся от своих феодальных прав. Тот факт, что герцог дю Шатле при этом на глазах у всех лишился практически всего наследия, для него, видимо, не имел такого уж большого значения.

И все же это был еще не конец. На помосте в Menus-Plaisirs быстрой чередой зазвучали речи представителей духовенства и дворянства, перешедших в Собрание. По мнению одного из ораторов, налоги для дворянства и духовенства должны были иметь обратную силу, другой предлагал сделать правосудие бесплатным, третий хотел отменить исключительные права дворян на охоту, одновременно выступая за «достойное гражданство» для представителей знати.

Но откуда вдруг взялась такая резкая смена курса? Действительно ли дворяне и духовенство поверили в равенство людей? Конечно, нет. На самом деле они были в ужасе от la Grande Peur, превратившегося в народное восстание. Представители дворянства и духовенства, заседающие в Собрании, были вынуждены искать решения, чтобы остановить поджоги и грабежи, и они сочли, что готовы пойти на большие уступки. Больше того, они были готовы начать платить налоги в тот же славный вечер 4 августа 1789 года и в один голос призывали к отмене крайностей феодальной системы, при этом упорно держась за оставшиеся у них привилегии. Сошлись на том, что феодальные права на землю отныне фактически подлежат выкупу, но до тех пор, пока не выплачена вся сумма, земля будет принадлежать первоначальному владельцу. В ночь на 4 августа либеральные представители дворянства решились пожертвовать частью своих привилегий, питая при этом тихую надежду на то, что им позволят участвовать в управлении страной. Другими словами, речь шла о бартере.

Но в тот момент, когда слово взяли представители высшего среднего класса, заседающие в Собрании, привилегии осталось попросту закопать. Вскоре после полуночи делегаты от Дофине, графства на юго-востоке Франции, объявили, что они сами отказываются от привилегий своей провинции. Бретонцы, представители Прованса, Нормандии, Пуату, Оверни, Артуа и Камбре объявили о том же, а за ними и делегаты от всех остальных провинций.

В два часа ночи старый феодальный французский режим, ancien régime, навсегда ушел в прошлое. Собрание сделало Францию единой и неделимой. Отныне это больше не была сложная совокупность провинций с собственными привилегиями, наследственными должностями, юрисдикциями, валютами, налогами и границами. 5 августа Франция превратилась в неделимую нацию и страну, в которой всем подданным предоставлялись одинаковые права и обязанности и каждый платил налоги в соответствии со своими доходами. Политическая роль короля была ограничена навсегда. Центр тяжести политической власти сместился к третьему сословию, буржуазии, которая отныне определяла все. В ночь на 4 августа 1789 года революция произвела политический переворот, восторг от которого невозможно было унять. Адриен Дюкенуа, адвокат, избранный от третьего сословия, в состоянии полной эйфории писал: «Какая фантастическая и незабываемая ночь! Мы плакали, мы обнимались. Что за нация! Какая слава, какая честь быть французом!» Маркиз де Феррьер не уступал своему коллеге, сравнивая эту бурную ночь с «моментом патриотического опьянения». Однако он добавлял, что у дворянства не было другого выбора, кроме как уступить:

Заседание, состоявшееся вечером во вторник, 4 августа, – самое памятное из всех, когда-либо состоявшихся. Герцоги д’Эгийон и Шатле предложили дворянству и духовенству объявить об отказе от своих привилегий. Всеобщее восстание, разрушенные провинции, более 150 сожженных замков, документы, удостоверяющие дворянские права, которые с яростью разыскивали и сжигали, невозможность противостоять бушующему потоку революции – все это предписывает линию поведения, которую мы должны соблюдать. […] Было бы бесполезно, даже опасно противиться всеобщему желанию нации.

Граф де Мирабо, хотя сам не присутствовал на дебатах, в своей ежедневной газете Le Courier de Provence резюмировал это событие как «un tourbillon électrique, электрическую карусель, на которой эмоции непрерывно сменяют друг друга».

Вскоре после этого законопроект был представлен дворянству и духовенству. Кажется, будто только маркиз де Лалли-Толлендаль предвидел надвигающуюся бурю. Во время обсуждений он передал спикеру Собрания записку со словами: «Приостановите заседание. Они все с ума посходили».

Декларация

Историческая ночь 4 августа обернулась продолжительными дискуссиями и выступлениями, из-за чего секретарям Собрания понадобилась целая неделя, чтобы разобраться с протоколами и подготовить их расшифровки. Тем временем перед членами Собрания встал новый непростой вопрос.

В январе 1789 года маркиз де Ла Файет приступил к работе над первым вариантом Декларации прав человека и гражданина (La Déclaration de l’Homme et du Citoyen) – титанического труда, который обсуждали на заседаниях Собрания в течение нескольких месяцев. С помощью Декларации третье сословие собиралось уничтожить сословное общество и установить новые гражданские права, согласно которым «все люди рождены свободными и равными». Маркизу де Ла Файету помогал его друг Томас Джефферсон, с которым он сражался против Великобритании в американской Войне за независимость. Джефферсон сменил Бенджамина Франклина на посту американского посла и лично наблюдал за ходом Французской революции из первых рядов. Однако Декларацию Ла Файета осудили два влиятельных французских философа: Монтескье и Руссо.

Монтескье, как мы видели ранее, выступал за la liberté – свободу личности. По его мнению, эта свобода могла быть гарантирована только при условии разделения властей в государстве, чтобы не допустить превышения полномочий: «При слиянии судебной и исполнительной власти судья становится деспотом». Монтескье был сторонником умеренного течения философии Просвещения и «ограниченной монархии» в английском духе.

Таким образом, он не состоял в лагере таких философов, как Гельвеций, Дидро или Гольбах, но, как и они, критически относился к объединению церкви и государства. Идеи Монтескье уже легли в основу Конституции США, а теперь им предстояло найти отражение в 16-й статье французской Декларации: «Общество, в котором права закреплены недостаточно надежно, а разделения властей нет, не имеет никакой конституции». Можно сказать, что Монтескье – духовный отец современного правового государства.

Руссо, или для друзей Жан-Жак, изложил теоретическую модель общества в книге «Об общественном договоре, или Принципы политического права» (Du contrat social ou principes du droit politique). В этой работе Руссо выступал против «права сильнейшего» и неравенства, царящего в обществе: «Сильнейший никогда не сможет стать настолько сильным, чтобы навсегда остаться лидером, если он не превратит свою власть в право, а повиновение – в долг». Философ стремился к обществу, в котором все люди равны и в котором равенство гарантировалось «общественным договором» – соглашением о взаимовыручке. Соглашение должно было одновременно гарантировать и разграничивать права каждого человека, потому что, согласно Руссо, абсолютной свободы не существует. А значит, для полноценного функционирования эгалитарного общества индивид должен был подчиняться la volonté générale – общей воле. Таким образом, ограничивалась «личная воля», но достигалось «всеобщее счастье».

В этом понятии заключались две основные ценности Руссо: свобода и равенство людей, даже если меньшинство должно было подчиняться большинству. По мнению Руссо, только республиканская форма государства могла это обеспечить. Воля большинства, а не привилегированной группы, дворянства или духовенства должна была определять политический курс. Руссо называл аристократию, будь то noblesse d’épée[400] или noblesse de robe[401], lepire des gouvernements[402]. Философ предлагал создать une aristocratie élective – «выборную аристократию», в которой большая часть населения избирала бы меньшинство, представителей, способных защищать интересы каждого из них. Вдохновленное идеями Руссо, Собрание стремилось создать административный гибрид, в котором монархия сочеталась бы с республиканскими принципами.

Итоговая Декларация, увидевшая свет в конце августа 1789 года, была результатом тяжелого труда. Помимо рабочего документа, который Ла Файет представил на рассмотрение Собрания 11 июля, Жан-Жозеф Мунье, адвокат из Гренобля и член Собрания, еще до того представил собственный вариант, который, по общему признанию, был в целом весьма схож с тем, что предлагал Ла Файет. Оба они сходились во мнении, что с идеей абсолютной монархии покончено. Главное же различие заключалось в том, что Мунье выступал за конституционную парламентскую монархию, в то время как Ла Файет нигде не употреблял слово «монархия» и выступал за «народный суверенитет», при котором вся власть принадлежит нации.

Члены Собрания рассмотрели Декларацию в том виде, в каком ее предложил Ла Файет, как преамбулу к новой конституции, которая должна была стать вишенкой на революционном торте. По словам философа Николя де Кондорсе, эта Декларация формировала «моральный щит» для всех граждан, независимо от границ и поколений. Другими словами, Декларация прав человека и гражданина должна была нести в себе долговременное универсальное значение. Экономист Пьер Самюэль Дюпон де Немур писал об этом так: «Здесь речь не о Декларации прав, которые вряд ли продержатся хотя бы день. Речь идет о фундаментальных правилах жизни нашей нации, всех наций, которые будут действовать на протяжении веков». Однако дворянин Лолли-Толлендаль советовал не торопиться с принятием проекта Ла Файета без подробного рассмотрения. В своей речи он затронул вопрос различий между Америкой и Францией: «Есть огромная разница между новой нацией бывших колоний, разорвавшей связи с далеким правительством, и древней, огромной нацией [такой, как французы], одной из величайших наций в мире!»

Собрание не хотело торопить события. Однако с этим возникала проблема: все его члены должны были разрабатывать Декларацию совместными усилиями, что приводило к многочасовым дискуссиям о мельчайших деталях. Тем временем на парижских улицах и в сельском захолустье бушевало слепое насилие, грозящее привести к утрате контроля Собрания над происходящим. Поэтому действовать нужно было быстро. Депутаты Собрания приняли мудрое решение обсуждать вопросы в небольших рабочих группах, но это не спасло их от препирательств. К августу Собрание так и не пришло к общепринятой Декларации. Графу де Мирабо поручили привести Декларацию в окончательный вид, и для этого ему пришлось прибегнуть к помощи друзей-политиков. Одним из таких друзей стал журналист Этьен Дюмон. Впоследствии он проговорился, что Мирабо взял инициативу в свои руки, но на самом деле и пальцем не пошевелил: «Мирабо, как всегда, проявил великодушие, взяв на себя задачу [редактирования Декларации], а затем перепоручил эту задачу друзьям. Мы вместе составляли текст, спорили, добавляли одно слово, чтобы потом вычеркнуть четыре, смертельно уставали во имя этой нелепой задачи, но в итоге получилась мозаика из так называемых вечных прав, которых никогда прежде не существовало».

Титаническая работа была проделана за три дня и три ночи. 17 августа 1789 года новая версия Декларации оказалась на столе Собрания. Однако текст, составленный Мирабо при активной помощи его друзей, всеобщего одобрения не встретил. Делегаты требовали упростить текст, чтобы он был понятен всему населению, как «детская азбука». Члены Собрания устроили настоящую гонку, стремясь представить новый проект. При дюжине новых положений 1200 членов Собрания едва ли понимали, с чего начать. Маркиз Лалли-Толлендаль вздыхал: «Если мы, 1200 человек, испытываем такие трудности с согласованием дальнейших действий, то как можно рассчитывать на сплочение 24 миллионов французов?»

После нескольких недель обсуждений большинство делегатов решили принять за основной текст Декларации проект архиепископа из Бордо Жерома Шамбона де Сизе. Двадцать четыре статьи его текста сократили до семнадцати. 26 августа 1789 года члены Собрания утвердили окончательный вариант, и Собрание наконец-то могло обнародовать Всеобщую декларацию прав человека и гражданина. Такие принципы, как Liberté, Egalité en Fraternité – свобода, равенство и братство, – теперь стояли рядом.

Во введении к Декларации говорилось не о Боге, а о Высшем существе. По мнению членов Собрания, истиной не обладал ни один бог; Высшее существо отныне должно было стать богом для всех религий. Это, помимо прочего, означало, что католицизм отныне перестает считаться государственной религией. Но, несмотря на то что члены Ассамблеи ратовали за всеобщее равенство и свободу и утверждали, что «люди рождаются свободными и с равными правами», некоторые статьи «Декларации о правах человека и гражданина» оставались на удивление расплывчатыми.

Например, свобода вероисповедания теперь была разрешена, «пока не нарушается сложившийся порядок». Также объявлялась свобода прессы, однако Собрание оставляет за собой право в случае «злоупотребления этой свободой» применять к журналистам жесткие меры. Личное равенство омрачалось экономическим неравенством, поскольку Декларация не учитывала интересы беднейших слоев населения, не имеющих недвижимости или имущества. Иными словами, разрыв между богатыми и бедными никуда не девался. Принцип личной свободы, когда «каждый человек считается невиновным, пока не будет доказано обратное», также мог применяться избирательно.

Право голоса предоставлялось только тем, кто владеет собственностью, и только мужчинам. Женщины получат право голоса во Франции только в 1944 году, через полтора века после Французской революции. Что же до социального положения женщин, то в Декларации ничего о них не было сказано. Таким образом, равенство, безусловно, не распространялось на женщин: Собрание намеренно проигнорировало их политические и социальные права.

Рабство во французских колониях не отменялось, этому предстояло случиться только через два года.

Не попала в окончательный вариант Декларации и статья, гарантирующая свободу труда. Более того, 14 июня 1791 года бретонский юрист Исаак Ле Шапелье внес на рассмотрение законопроект, запрещающий рабочим объединяться в профсоюзы и устраивать забастовки.

Таким образом, «пассивные граждане» – а их во Франции получалось около трех миллионов – не владели собственностью и лишены были возможности участвовать в политической жизни. Остальные четыре миллиона французских избирателей, имеющих право голоса и владеющих собственностью, должны были платить налоги в размере не менее трех человеко-дней, чтобы получить право назначить выборщика. Именно эти 50 тысяч выборщиков, которые в свою очередь платили налоги в размере не менее заработной платы за 10 рабочих дней, избрали представителей Генеральных штатов в начале 1789 года. «Простые люди» не могли назначать делегатов, поэтому все избранные представители третьего сословия принадлежали к богатой буржуазии. В августе 1789 года абсолютизм Людовика XVI был окончательно уничтожен, но политическая власть осталась в руках богатого класса, несмотря на то что контроль над государством перешел от дворянства к буржуазии. Свобода, провозглашенная в августе 1789 года, была прежде всего экономической, то есть подразумевала возможность открытого перемещения товаров и торговли. Граждане, в чьи руки перешло политическое управление Францией, жили верой в свободную экономику как ключ к необходимой социальной гармонии. Поэтому равенство касалось только среднего класса французского общества: те, кто не владел собственностью и не платил достаточные налоги, отстранялись от участия в политической жизни общества. «Братство» носило еще более условный характер, оно не считалось всеобщим и не распространялось на все социальные слои. Более того, Декларация цитировала теорию «народной воли» Руссо о государственном устройстве, при котором личность была подчинена власти общей воли народа. Согласно Руссо, народную волю должны были представлять «лица, которые работают на общее благо» и тем самым служат интересам народа. Именно эти лица должны были оправдывать применение насилия для продвижения интересов нации и превращать «народную волю» в террор. Насилию предстояло стать неотъемлемой частью Французской революции. Оно, как справедливо пишет историк Саймон Шама, «является коллективным источником энергии Революции. Именно оно сделало революцию революцией». Таким образом, разум лишался разума, а свободе и братству предстояло в ближайшие годы утонуть в крови.

Несмотря на расплывчатость формулировок, Декларация о защите прав человека стала беспрецедентным по тем временам документом. Она окончательно рвала связи Франции с феодальным прошлым и уносила древний режим в могилу. Она свидетельствовала о рождении нового общества, в котором суверенитет принадлежит нации, «народу». Теперь это общество возглавлял не король, а избранные представители, назначенные голосующим населением. Это был конец классового общества, в котором богатое меньшинство правит нищим большинством.

Одинокий король

После того как Людовику XVI зачитали Декларацию, он дал понять, что доволен новым направлением развития Франции. В письме, адресованном архиепископу Арля, он благодарил «великодушного и благородного глашатая первых двух сословий государства», которые на трибуне Menus-Plaisirs встали на защиту своей страны и своего короля. Однако Людовик XVI был доволен лишь на первый взгляд. Король противился ограничению своей политической власти: «Я не могу этому радоваться; я никогда не соглашусь на отнятие привилегий у моего духовенства и моего дворянства… я никогда не одобрю декреты, которые их обделяют, ибо тогда французский народ в один прекрасный день может обвинить меня в несправедливости и слабости».

Отец народа, le Père du Peuple, был недоволен тем, что Собрание отняло у него право беспрепятственно налагать вето, оставив только вето «с отсрочкой», которое король мог использовать не более двух раз подряд, чтобы заблокировать принятие закона. Собрание загнало Людовика XVI в угол: если он не воспользуется своим правом вето, то его политическая фигура попросту окажется излишней, если же все-таки воспользуется, то рискует прослыть смутьяном.

Тем временем перед Жаком Неккером стояла чрезвычайно сложная задача – вывести страну из финансового кризиса. Налоги в казну по-прежнему практически не поступали, и никуда не делась угроза массовой безработицы. В одном только Париже тысячи лакеев, конюхов, портных и мельников оказались на улицах после того, как их покровители поспешно покинули свои дома. Более четырех тысяч безработных парикмахеров прошли демонстрацией по Елисейским полям, а после схватились с Национальной гвардией. Повара, которые все эти годы служили тем или иным благородным семействам, в одночасье оказались всего лишь еще одной прослойкой безработных. По большей части им пришлось переквалифицироваться в свободных торговцев, но некоторые уже тогда открыли первые в Париже публичные рестораны.

Чтобы заполнить финансовую яму, помимо призывов к экономии, Неккер выпустил новый государственный заем. «Первый среди равных», Людовик XVI подал пример другим, пожертвовав весь свой серебряный сервиз национальному монетному двору. Церковное имущество тоже перешло от первого сословия к Собранию. Но народному гневу этого было недостаточно. Арестов становилось все больше, избитых бунтарей на фонарных столбах тоже. Даже дети, тренируясь, разгуливали с отрубленными кошачьими головами на палках.

Трехцветная кокарда служила зримым доказательством абсолютной любви к своей стране. Цветам кокарды патриоты придавали особое значение: «Белый – чистота, красный – любовь короля к своим подданным, синий – небесное счастье». Без кокарды на лацкане или трехцветного шарфа на улице лучше было не появляться – любой мог немедленно оказаться в заключении. Те, кто осмеливался надеть ботинки с серебряными пряжками, теряли головы, поскольку такие пряжки символизировали благородное прошлое, ancien régime. Не пройдет и года, как Journal de la mode et du goût de grandes dames[403] порекомендует носить полосатую одежду в национальных цветах, а любой «патриотически настроенной женщине» будет рекомендовано одеться в «костюм королевского синего цвета, увенчанный черной фетровой шляпой, которую украшает трехцветный кокард». Любой, кто открыто не поддерживал революцию, по логике революционеров был и контрреволюционером и предателем.

Тем временем все громче звучал вопрос, что же делать с королем. Большинство дворян бежало, и некогда многолюдные коридоры и покои Версальского дворца наводили уныние своей пустотой. Барон де Безенваль писал в мемуарах, что немногие лакеи, оставшиеся на посту, совершенно отказались от всяких любезностей: «19 июля я отправился на встречу с королем, и поскольку ни один министр не пришел, я попросил короля подписать приказ. […] Как только я подал ему документ, между нами встал лакей, чтобы посмотреть, что пишет король. […] Я остановил лакея, и король пожал мне руку в знак благодарности, и я увидел, как на его глазах наворачиваются слезы».

У Людовика XVI больше не было «Королевского совета», не было друзей, не было союзников и не было армии. Он стал артефактом, реликвией абсолютной монархии, обреченной на гибель, капитаном тонущего корабля, покинутого практически всеми. Те же, кто остался, оставались на свой страх и риск. Людовик XVI стал одиноким королем в добровольном уединении.

Это будет последнее лето, которое он проведет в Версале.

Эпилог

Планета продолжает вращаться

«Мы, народ». – Господин Президент. – Кувалда революции. – Фиктивный процесс. – От революции к террору

Борьба американских патриотов за независимость, несомненно, запалила революционный фитиль на международной пороховой бочке второй половины XVIII века. Не только Американская, но и Французская революция навсегда изменили мир и наш образ жизни, и обе вызвали огромное политическое и социальное потрясение. Летом 1789 года Шарль-Жозеф де Линь записал реакцию русской царицы Екатерины II и габсбургского императора Иосифа II, и их высказывания весьма показательно иллюстрируют ужас, охвативший доселе неприкосновенных монархов. «Вместо того чтобы согласиться на отделение 13 колоний, как это сделал мой добрый друг Георг III, – спокойно сказала Екатерина II, – я бы предпочла пустить себе пулю в лоб». Иосиф II ответил: «Я не знаю, что бы я сделал на месте моего доброго друга и шурина [Людовика XVI] вместо того, чтобы уйти в отставку, как сделал он, созвав народ для переговоров о бесчинствах власти». Английский писатель Чарльз Диккенс волшебным образом подытожил влияние революций на события второй половины XVIII века в первых строках романа «Повесть о двух городах»: «Это было лучшее из времен, это было худшее из времен; это был век мудрости, это был век глупости; это была эпоха веры, это была эпоха безверия; это были годы Света, это были годы Тьмы; это была весна надежд, это была зима отчаяния; у нас все было впереди, у нас не было ничего впереди; все мы стремительно двигались в сторону Рая, все мы стремительно двигались в обратную сторону».

Американская революция, приняв 4 июля 1776 года Декларацию независимости, привела к радикальному политическому расколу и одновременно создала новый взгляд на мир. Человеческое существование, описанное за столетие до этого британским философом Томасом Гоббсом как «одинокое, бедное, опасное, жестокое и короткое», в 1776 году получило новое дыхание. Декларация независимости дала американцам возможность создать новое общество, в котором ключевым понятием должна была стать социальная справедливость. По словам философа Томаса Пейна, подписание мирного договора между Америкой и Британским королевством в 1783 году открыло новую страницу в мировой истории: «Времена, которые испытывали души людей, закончились, и величайшая и абсолютнейшая революция, которую когда-либо знал мир, славно и счастливо свершилась». Эта «величайшая революция человечества» навсегда перекроила основы американского общества. По крайней мере для белых американцев, владеющих собственностью, потому что к стенаниям индейцев, рабов и американских женщин отцы-основатели Американской революции не прислушивались.

В 1775 году, в начале войны против Великобритании, 13 американских колоний заключили договор, объединяющий их в конфедерацию, чтобы вместе выиграть войну. После капитуляции британского короля и подписания мирного договора в 1783 году колонии напомнили друг другу о желании сохранить за собой административную автономию, «самоуправление», которое они в значительной степени сформировали до войны с Британией. Другими словами, новообразованные штаты не желали подчиняться центральной власти Национального конгресса. Для подавляющего большинства американцев их «страной» был штат, в котором они родились и выросли. Делегаты Национального конгресса, возглавившего войну против британцев, понимали, что их власть и влияние ослабевают. В мае 1787 года 55 делегатов Национального конгресса во главе с Джорджем Вашингтоном собрались в Филадельфии, чтобы выработать разумное политическое решение и найти золотую середину между автономией штатов и всеобъемлющей центральной властью. Звучали пламенные речи, велись многочасовые дискуссии, и вот 17 сентября 1787 года большинство делегатов утвердили новую Конституцию США. Первыми ее подписали делегаты от штата Делавэр, поэтому и сегодня на номерных знаках всех делавэрских автомобилей можно прочитать слова «Первый штат».

Конституция США начинается с заявления: «Мы, народ Соединенных Штатов, с целью образовать более совершенный Союз, установить правосудие, гарантировать внутреннее спокойствие, обеспечить совместную оборону, содействовать всеобщему благоденствию и закрепить блага свободы за нами и потомством нашим, провозглашаем и устанавливаем настоящую Конституцию для Соединенных Штатов Америки».

Можно сказать, что именно в этот момент Америка трансформировалась из конфедерации в федерацию, где каждый из 13 штатов мог сохранить свою самобытность и автономию, а Конгресс гарантировал им всем, что их административную власть никогда не поглотит центральная. Принцип Epluribus unum, то есть «из многих одно», стал для США основным: единые, но автономные.

В своей конституции американцы придерживаются принципа trias politica – разделения ветвей власти, о котором прежде писал французский философ Монтескье, – для обеспечения более эффективного и справедливого управления. Таким образом, Конституция США предусматривает, что законодательная, исполнительная и судебная ветви власти действуют независимо друг от друга и без какого-либо взаимного влияния. Это один из фундаментальных принципов современной западной демократии. Декларация «Мы, народ» подчеркивает, что власть теперь принадлежит американскому народу. «Мы, народ» – суверенный народ, – отныне стоим на страже будущего Соединенных Штатов Америки, поскольку это позволяет американским гражданам, имеющим право голоса, вносить в конституцию необходимые поправки. Конституция США установила тот самый общественный договор между гражданином и правительством, о котором так долго спорили философы, который был вдохновлен философией Джона Локка и Жан-Жака Руссо, в рамках которого американцы отказываются от части своей абсолютной свободы, получая взамен защиту государства.

Однако многие делегаты Национального конгресса сочли федеральную конституцию несовершенной в том, что касается гражданских прав американцев. Делегаты потребовали внесения дополнительных поправок, защищающих конкретные свободы, и в сентябре 1789 года представители Национального конгресса согласились с двенадцатью такими поправками, вдохновленными французской «Декларацией прав человека и гражданина» и английским «Биллем о правах», разработанным столетием ранее, хотя затем, в декабре 1791 года, сократили их число до десяти. Эти десять первых поправок к Конституции США также называют «Биллем о правах», и в них подчеркивается среди прочего право на свободу слова, на свободный выбор вероисповедания, на справедливое судебное разбирательство («У вас есть право хранить молчание» – помните?) и свободу владения оружием.

У всех на устах был вопрос, кто возглавит Соединенные Штаты Америки. В конце 1787 года Джордж Вашингтон, главнокомандующий американской Континентальной армией, удалился в свое поместье Маунт-Вернон, однако, с точки зрения членов Национального конгресса, именно он был идеальной кандидатурой на роль общенационального лидера. У самого Вашингтона эта идея не вызывала ни малейшего энтузиазма. Почти каждый день в его имение приезжали друзья и соратники, уговаривали, дергали за рукав, но отставной генерал продолжал сомневаться, что обладает необходимыми качествами для управления огромной страной, которая, по его словам, окружена «океаном трудностей».

Тем не менее политическое давление продолжалось достаточно долго и упорно, чтобы Вашингтон в конце концов уступил. Члены Национального конгресса единогласно избрали его лидером новой Американской Республики, и 30 апреля 1789 года Вашингтон вышел на балкон Федерального зала на Уолл-стрит в Нью-Йорке, чтобы принять присягу в качестве первого президента Соединенных Штатов. В чем-то этот выход напоминал коронацию: бывшего главнокомандующего приветствовала огромная ликующая толпа, повсюду вспыхивали фейерверки, гремели пушки. Как сказал Вашингтону американский политик Джеймс Макгенри: «Теперь вы король, но под другим названием».

Американцам, конечно же, пришлось привыкать к своему уникальному строю, этому политическому эксперименту, однако Джордж Вашингтон постепенно наладил процесс управления страной и уверенно повел ее по неспокойным международным водам. Отныне его называли Господином Президентом, и он как никто другой олицетворял единство Американской Республики.

Впервые на огромной территории с четырехмиллионным населением начала функционировать политическая система, основанная на британской двухпалатной системе парламента, но не тождественная ей: Сенат США функционирует подобно Палате лордов, а Палата представителей США – подобно Палате общин. Джорджа Вашингтона переизбрали на пост президента в 1792 году, но к 1797 году он решил, что с него хватит. Он совершенно не желал ни стать, ни прослыть политическим тираном, избирающимся на третий срок, так что передал президентские полномочия своему вице-президенту Джону Адамсу. С этого момента продолжительность пребывания на посту президента США будет ограничена двумя четырехлетними сроками. По крайней мере до прихода к власти президента Рузвельта в XX веке, который сможет избраться суммарно на четыре срока и будет руководить страной в общей сложности 12 лет. Впрочем, в 1951 году Конституция США официально ограничит количество президентских сроков до двух по четыре года. В прощальной речи первый в истории США президент воздерживается от высокопарного слога: «Я хорошо знаю свои недостатки, и мне не кажется, что я совершил больше ошибок, чем есть на самом деле». Генерал, который привел американцев к независимости и который, став президентом, положил начало превращению Соединенных Штатов Америки в политическую и экономическую сверхдержаву, до последнего оставался неуверенным в себе человеком.

Вашингтон едва успел вернуться в Маунт-Вернон, как простудился на зимней конной прогулке. Простуда переросла в инфекцию горла, приковав Вашингтона к постели и стремительно отнимая силы.

Джордж Вашингтон умер 14 декабря 1799 года в Маунт-Верноне в возрасте 76 лет.

От революции к террору

Создав Соединенные Штаты, американцы провели внутреннюю институциональную реформу, в центре которой был суверенитет американского народа. 30 апреля 1789 года, в тот самый момент, когда Джордж Вашингтон приносил присягу в качестве первого президента США, по другую сторону Атлантики, во Франции, вспыхнуло восстание. Революционное лето 1789 года опрокинуло Францию в хаос.

Падение Бастилии 14 июля 1789 года, разумеется, не стало финальной точкой. После этой недолгой промежуточной остановки революционный авангард жаждал продолжить борьбу с внутренним врагом: дворянством и духовенством. Прежде всего дворянство и духовенство лишили имущества, которое выставили на открытые торги. Далее не прошло и шести месяцев, как Собрание распустило все монашеские ордены и закрыло монастыри. Десятки тысяч монахов и монахинь оказались вне закона.

Французская революция буквально ударом кувалды положила конец старому режиму. 5 октября 1789 года многотысячная толпа взяла штурмом Версальский дворец, а на следующий день королевскую семью перевезли в Париж и поместили под домашний арест во дворце Тюильри. Людовик XVI больше не мог претендовать на титул «короля Франции», однако еще почти полтора года его называли «королем французов» – королем, который может править только по милости своих подданных.

В июне 1791 года Людовик XVI с семьей попытался бежать за границу. Его арестовали недалеко от границы в деревне Варенн и вернули в Париж, теперь уже на правах пленника. Французский народ с огромной тревогой отреагировал на эту попытку побега, для многих французов это стало предательством: «хороший» монарх не стал бы бросать свой народ ради союза с дворянами-контрреволюционерами! И это действительно был важный переломный момент во Французской революции. Радикально настроенные делегаты Собрания потребовали низложить Людовика XVI и навсегда ликвидировать монархию.

Через месяц после неудавшегося королевского побега Национальное собрание утвердило новую конституцию, в которой Людовику XVI отводилась только исполнительная власть, законодательная же переходила под контроль Национального собрания – будущего Национального законодательного собрания. Большинство умеренных делегатов в Собрании приветствовали реформы, но депутатам-радикалам, таким как Максимилиан де Робеспьер, Жан-Поль Марат и Жорж-Жак Дантон, реформ недостаточно. В этой борьбе они рассчитывают на поддержку санкюлотов – ремесленников и лавочников, простых людей, заседающих в народных советах Парижа, получивших прозвище за длинные брюки, которые они носят вместо бриджей до колена и шелковых чулок знати и богатой буржуазии. Несколькими месяцами ранее санкюлоты устроили массовую демонстрацию на улицах Парижа в знак протеста против бедственного экономического положения, в котором все еще находилась Франция. Теперь же заседания советов превратились в битву между радикальными и неимущими gens de rien и более умеренными и богатыми gens de bien.

Британский философ Эдмунд Берк в политическом трактате «Размышления о Французской революции», опубликованном в ноябре 1790 года, с ужасом отмечает, что революция приобретает все более радикальный характер: «Английский народ не станет подражать тем веяниям моды, которые он никогда не пробовал, и не станет возвращаться к тем веяниям, которые оказались на поверку пагубными. Он воспринимает законное престолонаследование как право, а не как правонарушение, как благодеяние, а не как преступление, как гарантию свободы, а не как символ рабства». Берк называл Французскую революцию «чудовищной причудой… диким безнравственным поведением и бесстыдным одичанием взглядов и практик», а делегаты Национального собрания, по его словам, «вели себя как комедианты на ярмарке перед шумной толпой».

Томас Пейн считал иначе. В книге «Права человека», опубликованной также в 1790 году, он утверждал, что только с помощью радикальных действий французский народ сможет «очистить авгиевы конюшни от паразитов и грабителей… совершив полную и всеобщую революцию».

Французы же воспринимали свою революцию как всенародную борьбу с несправедливостью. Под политическим давлением жирондистов, политической группировки, состоявшей в основном из купцов и предпринимателей, в апреле 1792 года Собрание в полном составе объявило войну Австрии. Французскую революцию стремились распространить на весь мир.

Тем временем в условиях внутриполитического хаоса лета 1792 года Людовик XVI работал над своим политическим возвращением. Король сделал ставку на то, что австрийские и прусские войска проникнут во Францию при помощи émigrés[404] и помогут восстановить порядок. Но мечта короля вскоре разбилась вдребезги, когда французам удалось оттеснить прусские и австрийские войска под Вальми. Тогда же королевскую семью перевели в Тампль – бывший штаб тамплиеров, ныне тюрьму.

Королю поставили мат.

21 сентября 1792 года Национальный конвент, заменивший Национальное законодательное собрание, провозгласил Францию республикой. Французская монархия окончательно лишилась опоры. Радикальные якобинцы объявили короля Людовика XVI главным врагом общества. Так, депутат-якобинец Луи Антуан де Сен-Жюст, получивший впоследствии прозвище «архангел террора», заявлял, что «для этого человека [Людовика XVI] нет среднего варианта; он должен либо править, либо умереть». По мнению Робеспьера, даже в судебном процессе нет смысла: «Людовика свергли из-за совершенных им злодеяний. Поэтому его нельзя судить дальше. […] Нужно вынести ему приговор, не проводя судебного разбирательства, и немедленно умертвить, поскольку он посмел бунтовать. Это наказание станет торжественным политическим реваншем».

Но до этого пока не дошло. Пока. 11 декабря 1792 года бывший французский король Людовик XVI, или Луи Капет, как его теперь называли, предстал перед членами Конвента. Ему назначили трех адвокатов, одним из которых оказался Ламуаньон де Малешерб, бывший председатель Cour des Aides[405] и бывший министр кабинета короля. Понимая, что суд над ним превратится в фарс, Людовик заявил Малешербу: «Ваша жертва [в деле моей защиты] достойна уважения, однако вы рискуете своей жизнью и не сможете спасти мою».

26 декабря 1792 года суд завершился. Раймон де Сез, один из трех адвокатов Людовика, обратился к членам Конвента с финальной речью, начав ее торжественными словами: «И вы обвиняете его [Людовика]. Того, кто подарил вам свободу. Он сделал так, чтобы вы здесь собрались, и теперь вы решаете его судьбу». Де Сез говорил два часа, пытаясь доказать, что процесс – фарс, что Людовик всегда преследовал интересы подданных и что обвиняемый никогда, никогда не хотел проливать кровь. Его почти не слушали. На трибунах стояла оглушительная тишина. Около половины второго пополудни де Сез сел, и Людовику тоже разрешили выступить. «Я обращаюсь к вам, возможно, даже в последний раз, и торжественно заявляю, что на моей совести нет никаких преступлений и что мои адвокаты говорили исключительно правду». Людовик понимал, что приговор был вынесен задолго до суда, и, садясь, непринужденно спросил Малешерба: «Вы уверены, что я с самого начала не ошибся и что мой приговор в самом деле был вынесен еще до того, как я его услышал?»

15 января 1793 года 691 из 749 членов Конвента проголосовали «за», признавая обвиняемого виновным. Герцог Орлеанский, член королевской семьи, избранный делегатом Конвента и получивший имя Филипп Эгалите, также не колебался ни секунды. На следующий день Конвент должен был вынести решение о наказании, и именно бывший герцог Орлеанский поднялся на трибуну, чтобы громогласно заявить: «Я убежден, что любой, кто пытался или попытается в будущем покуситься на суверенитет народа, заслуживает смерти, поэтому я голосую за казнь [Людовика]».

В итоге 290 депутатов проголосовали за тюремное заключение и возможность выслать Людовика из Франции. Еще 39 членов Конвента выступили за пожизненное заключение и 26 – за смертную казнь с тем, чтобы оставалась возможность заменить ее пожизненным заключением. И наконец, 365 членов Конвента вместе с герцогом Орлеанским подали голос за немедленную казнь Людовика. Робеспьер потребовал нового голосования, которое дало бы окончательный результат, и во втором туре 334 депутата потребовали пожизненного заключения, а 387 – смертной казни. Людовику о результате сообщили на следующий день.

Три дня спустя, 21 января 1793 года, в лютый зимний холод бывшего короля препроводили на гильотину. Барабанный бой на эшафоте заглушил последние слова некогда самого могущественного человека во Франции: «Я умираю невинным, я невиновен в преступлениях, в которых меня обвиняют. Я прощаю всех, кто повинен в моей смерти. Я молю Бога, чтобы на земле Франции больше никогда не пролилась кровь». Ровно в 9 часов 22 минуты голова бывшего короля Франции Людовика XVI слетела с плеч. Его жену Марию-Антуанетту отведут на гильотину 16 октября 1793 года, и за это время революция под руководством якобинцев обернется царством террора: Soyons terribles pour éviter au peuple de l’être. Революционный трибунал арестовал более 40 тысяч «врагов революции» в период с марта 1793 по июль 1794 года, а гильотина работала на износ.

Французская революция потрясла XVIII век. Отныне призыв к «свободе, равенству и братству» она без колебаний подписывала кровью.

Благодарности

Выражаю благодарность:

Эффи Ванспранге

Грет Фабре

Вим Де Бок

Джули Де Конинк

Саскии Мартенс

Ким Ван Керкховен

Питеру Вандерхегену

Стивену Боргерхоффу

Кристофу Ламберигтсу

Библиография

Книги

Alsop S. M. Yankees at the court. The first Americans in Paris, Doubleday & Company Inc., 1982.

Andress D. 1789: The threshold of the modern age. Farrar, Straus and Giroux, 2008.

Arblaster P. A history of the Low Countries. Red Globe Press, 2019.

Arendt H. De la révolution. Éditions Gallimard, 1985.

Aronson M., Campbell Bartoletti S. (ed.). 1789. Candlewick Press, 2020.

Atkinson R. The British are coming. The war for America. 1775–1777. William Collins, 2020.

Aulard A. Mémoires secrets de Fournier l’Américain, Société de l’Histoire de la Révolution française, 1890.

Auricchio L. The marquis Lafayette reconsidered. Vintage Books, 2014.

Autié L. Recollections of Léonard, hairdresser to queen Marie-Antoinette. Greenings and Co. Ltd., 1912.

Bachaumont. Mémoires secrets. 1762–1787. Éditions Tallandier, 2011.

Badinter E. Emilie, Emilie ou l’ambition féminine au XVIIIe siècle. Flammarion, 1983.

Badinter E. Le pouvoir au féminin. Marie-Thérèse d’Autriche. 1717–1780. L’impératrice-reine. Éditions Flammarion, 2016.

Badinter E. Les conflits d’une mère. Marie-Thérèse d’Autriche et ses enfants. Flammarion, 2020.

Badinter E. Les ‘Remonstrances’ de Malesherbes. 1771–1775. Éditions Tallandier, 2017.

Beales D. Joseph II. Against the world, 1780–1790. Cambridge University Press, 2013.

Beckman J. How to ruin a queen. Marie Antoinette, the stolen diamonds and the scandal that shook the French throne. John Murray, 2014.

Berly C. La légéreté et le grave. Une histoire du XVIIIe en tableaux. Passés composés/Humensis, 2021.

Bertaud J.-P. Des soldats de la Révolution. 1789–1799. Hachette, 1985.

Bertière S. Les reines de France au temps des Bourbons. Marie-Antoinette l’insoumise. Éditions de Fallois, 2002.

Betham-Edwards M. (ed.). Arthur Young’s travels in France during the years 1787, 1788, 1789. George Bell and Sons, 1909.

Black J. Eighteenth century Europe. 1700–1789. MacMillan Education Ltd., 1990.

Blom H., Lamberts E. (red.). Geschiedenis van de Nederlanden. Uitgeverij Prometheus, 2020.

Blom P. Het verdorven genootschap. De vergeten radicalen van de Verlichting, De Bezige Bij, 2010.

Bluche F. La vie quotidienne au temps de Louis XVI. Hachette, 1980.

Boulant A. La journée révolutionnaire. Le peuple à l’assaut du pouvoir. 1789–1795. Passés/Composés, 2021.

Bourson P.-A. L’affaire Louis XVI. Éditions de Vecchi, 2000.

Brayard F., De Maurepas A. Les Français vus par euxmêmes. Le XVIII e siècle. Anthologie des mémorialistes du XVIII e siècle. Éditions Robert Laffont, 1996.

Breen T. The marketplace of revolution. How consumer politics shaped American Independence. Oxford University Press, 2004.

Breen T. The will of the people. The revolutionary birth of America. The Belknap Press of Harvard University Press, 2019.

Bryson B. Een huis vol. Een kleine geschiedenis van het dagelijks leven. Uitgeverij Atlas Contact, 2011.

Budding J. De Grand Tour in de 18e eeuw. Op reis door Frankrijk en Italië. Janneke Budding, 2018.

Burke E. Bespiegelingen over de revolutie in Frankrijk. Uitgeverij Wereldbibliotheek, 2019.

Campan M. Mémoires de Madame Campan. Première femme de chamber de Marie-Antoinette. Mercure de France, 1988.

Carp B. Defiance of the patriots. The Boston Tea Party and the making of America. Yale University Press, 2010.

Casanova G. Histoire de ma vie. Éditions Gallimard, 2015.

Chamfort S.-R. N. Maximes et pensées, caractères et anecdotes. Éditions Gallimard, 2021.

Chartier R. Les origines culturelles de la Révolution française. Éditions du Seuil, 2000.

Chaussinand-Nogaret G. Choiseul (1719–1785). Naissance de la gauche. Perrin, 1985.

Chernow R. Washington. A life. Penguin Books, 2011.

Chéry A. L’intrigant. Nouvelles révélations sur Louis XVI. Flammarion, 2020.

Clark S. Thinking with demons. The idea of witchcraft in early modern Europe. Oxford University Press, 1999.

Cobban A. The social interpretation of the French Revolution. Cambridge University Press, 1999.

Cooper J. F. Le dernier des Mohicans. Éditions Gallmeister, 2017.

Corbin A. Histoire des émotions. Tôme 2. Des Lumières à la fin du XIX e siècle. Editions du Seuil, 2016.

Corbin A. L’harmonie des plaisirs. Les manières de jouir du siècle des Lumières à l’avènement de la sexologie. Perrin, 2008.

Cottret B. La Révolution américaine. La quête du bonheur, 1763–1787. Éditions Perrin, 2004.

D’Arneth A., Geffroy M. (ed.). Marie-Antoinette. Correspondance secrète entre Marie-Thérèse et le Comte de Mercy-Argenteau avec les lettres de Marie-Thérèse et de Marie-Antoinette, tômes 1–3. Librairie de Firmin Didot Frères. Fils et Cie, 1874.

Daigler K. Spies, patriots and traitors. American Intelligence in the Revolutionary War. Georgetown University Press, 2015.

Damrosch L. Jean-Jacques Rousseau. Een rusteloos genie. Uitgeverij Ten Haave/Veen Magazines, 2011.

Darnton R. George Washington’s false teeth. An unconventional guide to the eighteenth century. W. W. Norton & Company, Inc., 2003.

Darnton R. L’aventure de l’Encyclopédie. 1775–1800. Éditions du Seuil, 1992.

Darnton R. Mesmerisme en het einde van de Verlichting in Frankrijk. Uitgeverij Bert Bakker, 1988.

Darnton R. The devil in the holy water or the art of slander from Louis XIV to Napoleon. University of Pennsylvania Press, 2010.

Darnton R. The forbidden best-sellers of pre-revolutionary France. Norton & Company, 1996.

Darnton R. The great cat massacre and other episodes in French cultural history. Basic Books Inc., 1994.

Davray F. Les maisons closes. Éditions Pygmalion, 1980.

Dekker R., Van de Pol L. Vrouwen in mannenkleren. De geschiedenis van de vrouwelijke travestie. Uitgeverij Maarten Muntinga bv., 1992.

De Besenval B. Collection des mémoires relatifs à la Révolution française. Mémoires du Baron de Besenval. F. Buisson, 1805.

De Bourbon-Parme I. “Je meurs d’amour pour toi.” Lettres à l’archiduchesse Marie-Christine. 1760–1763. Présentées par Elisabeth Badinter. Éditions Tallandier, 2008.

De Castries R. Louis XVIII. Portrait d’un roi. Hachette, 1969.

De Decker M. La princesse de Lamballe. Mourir pour la reine. Éditions Pygmalion/Gérard Watelet, 1999.

De Decker M. Le Chevalier d’Éon. Éditions France-Empire, 1998.

De Dijn A. Vrijheid. Een woelige geschiedenis. Alfabet Uitgevers, 2021.

De Feydeau E. Jean-Louis Fargeon, parfumeur de Marie-Antoinette. Éditions Perrin, 2004.

De Laclos C. Les liaisons dangereuses. Librairie Générale Française, 2017.

De Latouche J.-Ch. G. Histoire de dom B… Portier des Chartreux. L’or du temps, 1969.

De Lauberdière L. Journal de la campagne d’Amérique. 1780–1783. Saint-Léger Editions, 2020.

De La Bretonne R. Les nuits de Paris. Éditions Gallimard, 1987.

De La Salle J.-B. Les règles de la bienséance, et de la civilité chrétienne. Gabrielle Valleyre, 1777.

De Ligne Ch.-J. Brieven aan de markiezin de Coigny. Uitgeverij Vleugels, 2021.

De Ligne Ch.-J. Memoires. Davidsfonds/Standaard Uitgeverij nv, 2021.

De Ligne Ch.-J. Oeuvres, tômes I–III. Éditions Complexe, 2006.

De Mairobert P. Confession d’une jeune fille. Éditions Gallimard, 2005.

De Meilhan S. L’émigré. Éditions Gallimard, 2004.

De Méricourt T. Catéchisme libertin. Project Gutenberg, 2008.

De Monbron F. Margot la ravaudeuse. Éditions Gallimard, 2000.

De Montesquieu B. Perzische brieven. Uitgeverij Wereldbibliotheek, 2002.

De Montesquieu B. The Spirit of Laws. Hafner Publishing Company, 1949.

De Peuter R. Brussel in de achttiende eeuw. Sociaal-economische structuren en ontwikkelingen in een regionale hoofdstad. VUB Press, 1999.

De Richelieu M. Au risque de la volupté. Mercure de France, 2004.

De Sade D. Brieven uit de gevangenis. Uitgeverij Bert Bakker Amsterdam, 1996.

De Sade D. La philosophie dans le boudoir. Éditions La Musardine, 2018.

De Sade D. Les 120 jours de Sodome. Éditions 10/18, 2014.

De Saint-Pierre B. Paul et Virginie. Éditions J’ai Lu, 2015.

De Saint-Priest C. Mémoires. Règnes de Louis XV et de Louis XVI. Calmann-Lévy, 1929.

De Saint-Priest C. Mémoires. La Révolution et l’Emigration. Calmann-Lévy, 1929.

De Saint Victor J. Madame du Barry. Un nom de scandale. Perrin, 2002.

De Tilly A. Mémoires du comte Alexandre de Tilly pour servir à l’histoire des moeurs de la fin du XVIII e siècle. Mercure de France, 1986.

De Tocqueville A. Het Ancien Régime en de Revolutie. Boom Uitgevers Amsterdam, 2019.

De Trentinian J. La France au secours de l’Amérique. Autopsie de l’expédition particulière du comte de Rochambeau et du chevalier de Ternay, mars-décembre 1780. Éditions SPM, 2016.

De Valicourt E. Les favoris de la reine. Dans l’intimité de Marie-Antoinette. Éditions Tallandier, 2019.

De Vries L. Eros’ Lusthof. De spiegel der vrijerij en minnekunst, deel 2, Meulenhoff, 1968.

De Waresquiel E. Sept jours. 17–23 juin 1789. La France entre en révolution. Éditions Tallandier, 2020.

Du Deffand M. Lettres de Madame du Deffand (1742–1780), Mercure de France, 2002.

Des Cars J. Malesherbes. Gentilhomme des Lumières. Perrin, 2012.

Delon M. Le principe de la délicatesse. Libertinage et mélancolie au XIII e siècle. Éditions Albin Michel, 2011.

Delon M. Le savoir-vivre libertin. Librairie Arthème Fayard. Pluriel, 2015.

Desan S., Hunt L., Nelson W. M. (ed.). The French Revolution in global perspective. Cornell University Press, 2013.

Desprat J.-P. Mirabeau. L’excès et le retrait. Perrin, 2008.

D’Hézecques F. Souvenirs d’un page de la Cour de Louis XVI. Gerard Monfort, 2010.

D’Holbach B. Essai sur l’art de ramper à l’usage des courtisans. Éditions Allia, 2021.

Dickens Ch. A tale of two cities. Penguin English Library, 2012.

Dickie J. De Orde. Hoe de vrijmetselaars bouwden aan de modern wereld. Ambo/Anthos Uitgevers, 2020.

Diderot D. De neef van Rameau. Uitgeverij IJzer, 2020.

Diderot D. La religieuse. Éditions Gallimard, 1972.

Duby G., Ariès Ph. (ed.). Geschiedenis van het persoonlijk leven. De Franse Revolutie en de opkomst van de bourgeoisie. Agon BV, 1993.

Dziembowski E. La guerre de Sept Ans. Perrin, 2018.

Eastlake E. (ed.). Dr. Rigby’s letters from France & C., in 1789. Longmangs, Green, and Co., 1880.

Edme N. Restif de La Bretonne. Librairie Arthème Fayard, 1996.

Fejtö F. Joseph II. Un Habsbourg révolutionnaire. Perrin, 2016.

Feroci S., Vibrac D. Le Paris de Casanova. Les Éditions de Paris, 2019.

Forbes E. Paul Revere and the world he lived in. Sentry Editions, 1969.

Franklin B. Autobiography and other writings. Oxford University Press, 2008.

Furet F. Penser la Révolution française. Éditions Gallimard, 1978.

Galateria D. L’étiquette à la cour de Versailles. Le manuel parfait du courtisan. Flammarion, 2017.

Genand S. Sade. Éditions Gallimard, 2018.

Godard D. L’amour philosophique. L’homosexualité masculine au siècle des Lumières. H&O éditions, 2005.

Godechot J. La prise de la Bastille. Trente journées qui ont fait la France. 14 juillet, 1789. Éditions Gallimard, 1965.

Godechot J. La Révolution française. Chronologie commentée 1789–1799. Librairie Académique Perrin, 1988.

Goldstone N. In the shadow of the empress. Little, Brown and Company, 2021.

Gorman T. America and Belgium. A study of the influence of the United States upon the Belgian Revolution of 1789–1790. T. Fisher Unwin Ltd., 1925.

Griffin E. Liberty’s dawn. A people’s history of the industrial revolution. Yale University Press, 2013.

Guillot B. L’abolition des privileges. Les Avrils, 2022.

Gusdorf G. Les révolutions de France et d’Amérique. Éditions de La Table Ronde, 2005.

Hardman J. Louis XVI. Yale University Press, 1993.

Hasquin H. (red.). Oostenrijks België. 1713–1794. De Zuidelijke Nederlanden onder de Oostenrijkse Habsburgers. Gemeentekrediet, 1987.

Hauc J.-C. Aventuriers et libertins au siècle des Lumières. Les Éditions de Paris, 2009.

Hauc J.-C. Les valets de Casanova. Les Éditions de Paris, 2020.

Hauc J.-C. Sade amoureux: précédé de un grand seigneur méchant homme, le comte Charolais. Les Éditions de Paris, 2015.

Hazard P. Het Europese denken in de achttiende eeuw, van Montesquieu tot Lessing. Uitgeversmaatschappij Agon bv, 1993.

Heilbronner R. The worldly philosophers. The lives, times and ideas of the great economic thinkers. Penguin Books, 1999.

Hellian C. Jean-Jacques Rousseau & la vie simple. Éditions le passage clandestin, 2021.

Hervé F. (ed.). Madame Tussaud’s memoirs and reminiscences of France, forming an abridged history on the French Revolution. Saunders and Otley, 1838.

Hewes G. R. T. Traits of the Tea Party; being a memoir of George R. T. Hewes, one of the last survivors, with a history of that transaction; reminiscences of the massacre and the siege, and other stories of old times. Harper & Brothers, 1835.

Hibbert C. George III. A personal history. Basic Books, 1998.

Hibbert C. The French Revolution. Penguin Books, 1982.

Hobsbawm E. The age of revolution. 1789–1848. Abacus, 1977.

Hofman E. (red.). De eeuw van Jan de Lichte. Misdaad, verraad en revolutie in de 18e eeuw. Uitgeverij Vrijdag, 2020.

Hubert E. Le voyage de l’Empereur Joseph II dans les Pays-Bas (31 mai 1781–27 juillet 1781). Etude d’histoire politique et diplomatique. Forgotten Books, 2018.

Huysseune M. Vrijmetselarij. Mythe en realiteit. Uitgeverij EPO, 1988.

Isaacson W. Benjamin Franklin. An American life. Simon & Schuster Paperbacks, 2003.

Israel J. A revolution of the mind. Radical Enlightenment and the intellectual origins of modern democracy. Princeton University Press, 2010.

Israel J. Lopend vuur. Hoe de Amerikaanse Revolutie de wereld in vlam zette. 1775–1848. Uitgeverij Van Wijnen, 2020.

Israel J. The Enlightenment that failed. Ideas, revolution and democratic defeat, 1748–1830. Oxford University Press, 2019.

Judge J. The United States of Belgium. The story of the first Belgian Revolution. Leuven University Press, 2018.

Jusserand J. Rochambeau en Amérique. Éditions Le Mono, 1978.

Jost B. Life and death of a French soldier in the American War of Independence. 1778–1781. Bertrand Jost, 2020.

Kant E. Qu’est-ce que les Lumières? Editions Mille et une nuits, 2006.

Knollenberg B. Origin of the American Revolution. 1759–1766. Collier Books, 1961.

Landes D. The unbound Prometheus. Technological change and industrial development in Western Europe from 1750 to the present. Cambridge University Press, 2008.

Lebrun F. Se soigner autrefois. Médecins, saints et sorciers au XVII e et XVIII e siècles. Éditions du Seuil, 1995.

Lefebvre G. La Grande Peur de 1789. Armand Colin, 2021.

Lefebvre G. The French Revolution. From its origins to 1793. Routledge Classics, 1962.

Lepore J. These truths. A history of the United States. W. W. Norton and Company, 2019.

Lever E. Chronique de la Cour et de la Ville, tôme 2, 1757–1789. Librairie Arthème Fayard, 2013.

Lever E. Le grand amour de Marie-Antoinette. Lettres secretes de la reine et du comte Fersen. Éditions Tallandier, 2020.

Lever M. Pierre-Augustin Caron de Beaumarchais. Le citoyen d’Amérique. 1775–1784. Librairie Arthème Fayard, 2003.

Levron J. Les inconnus de Versailles. Les coulisses de la Cour. Perrin, 2003.

Maczak A. De ontdekking van het reizen. Europa in de vroeg-moderne tijd. Uitgeverij Het Spectrum B. V., 2001.

Mahan A. Maria Theresia of Austria, Thomas Y. Crowell Company, 1932.

Marias J. Madame du Deffand and the idiots. Penguin Books, 2018.

Marquet L. A l’âge d’or de Spa. Le Waux-Hall au XVIII e siècle. Imprim’express, 1985.

Martin J.-C. Nouvelle histoire de la Révolution française. Perrin, 2012.

May H. F. The Enlightenment in America. Oxford University Press, 1976.

Mazauric C. 1789. Sur la Révolution de France. Éditions au diable Vauvert, 2021.

McCullough D. 1776. America and Britain at war. Penguin Books, 2005.

Ménétra J.-L. Compagnon vitrier au XVIII e siècle. Journal de ma vie. Éditions Albin Michel 1998.

Mercier L.-S. Le tableau de Paris. Éditions La Découverte, 1998.

Meyer D. Quand les rois régnaient à Versailles. Librairie Arthème Fayard, 1982.

Michelet J. Histoire de la Révolution française, volume 1. Éditions Gallimard, 1952.

Middleton R., Lombard A. Colonial America. A history to 1763. Blackwell Publishing, 2007.

Miller J. The revolutionary Paul Revere. Thomas Nelson Inc., 2010.

Morellet L. Mémoires de l’Abbé Morellet sur le dix-huitième siècle et sur la Révolution. Mercure de France, 1988.

Morgan E. The birth of the republic. 1763–89. The University of Chicago Press, 2013.

Mornet D. Les origines intellectuelles de la Révolution française. 1715–1787. La Manufacture, 1989.

Mortier R., Hasquin H. (ed.). Etudes sur le XVIII e siècle. Musiques et spectacles à Bruxelles au XVIII e siècle. Éditions de l’université de Bruxelles, 1992.

Mortimer I. The time traveler’s guide to Regency Britain. Vintage, 2021.

Muchembled R. De uitvinding van de moderne mens. Collectief gedrag, zeden, gewoonten en gevoelswereld van de middeleeuwen tot de Franse Revolutie. Uitgeverij Contact, 1991.

Newton W. R. Vivre à Versailles. Derrière la façade, la vie quotidienne au château. Flammarion, 2014.

Norman J. Edmund Burke. The visionary who invented modern politics. William Collins, 2013.

Offermans C. Het licht der rede. De Verlichting in brieven, essays en verhalen. Uitgeverij Contact Amsterdam/Antwerpen, 2000.

Orsenna E. Beaumarchais. Un aventurier de la liberté. Éditions Stock, 2019.

Paine T. Common Sense. Gezond verstand. Gericht tot de inwoners van Amerika. Mastix Press, 2014.

Paine T. De rechten van de mens. Uitgeverij Wereldbibliotheek, 2020.

Palmer R. R. The age of democratic revolution. A political history of Europe and America 1760–1800. Princeton University Press, 2014.

Pauwels J. Le Paris des sansculottes. Guide du Paris révolutionnaire (1789–1799). Éditions Delga, 2021.

Pearson R. Voltaire. De almachtige. De Bezige Bij, 2006.

Perrault G. La revanche américaine. Le Secret du Roi. Librairie Arthème Fayard, 1996.

Petitfils J.-C. Louis XVI, tôme 1.1754–1786. Éditions Perrin, 2005.

Petitfils J.-C. Louis XVI, tôme 2. 1786–1793. Éditions Perrin, 2005.

Pingaud L. (ed.). Correspondance intime du comte de Vaudreuil et du comte d’Artois pendant l’émigration (1789–1815), tôme premier. Librairie Plon, 1889.

Polasky J. Revolution in Brussels. 1787–1793. University Press of New England, 1987.

Polasky J. Revolutions without borders. The call to liberty in the Atlantic world. Yale University Press, 2015.

Poma K. De Verlichting. Pijler van onze beschaving. Garant, 2009.

Post M. De driebond van 1788 en de Brabantse Revolutie. NV Drukkerij van Gebr. Juten, 1961.

Quétel C. Crois ou meurs! Histoire incorrecte de la Révolution française. Éditions Tallandier/Perrin, 2021.

Rady M. De Habsburgers. De opkomst en ondergang van een wereldmacht. Uitgeverij Unieboek/Het Spectrum bv, 2020.

Rée J. Witcraft. The invention of philosophy in English. Penguin Books, 2020.

Rémond R. L’ancien Régime et la Révolution. 1750–1815. Éditions du Seuil, 1974.

Rival N. Rétif de la Bretonne ou les amours perverties. Librairie Académique Perrin, 1982.

Roberts A. George III. Het leven an de meest onbegrepen koning van Engeland. Uitgeverij Prometheus, 2022.

Roche D. A history of everyday things. The birth of consumption in France, 1600–1800. Cambridge University Press, 2000.

Roche D. La culture des apparences. Une histoire du vêtement, XVII e-XVIII e siècle. Librairie Arthème Fayard, 1989.

Rosen W. The most powerful idea in the world. A story of steam, industry and invention. Pimlico, 2011.

Roth S. Les aventuriers au XVIII e siècle. Éditions Galilée, 1980.

Rousseau J.-J. Du Contrat Social, ou principes du droit politique. MetaLibri, 2007.

Rousseau J.-J. Les Confessions. Éditions Gallimard, 1959.

Rousseau J.-J. Vertoog over de ongelijkheid. Uitgeverij Boom, 2013.

Rovere M. Casanova. Éditions Gallimard, 2011.

Rudé G. Europe in the eighteenth century. Aristocracy and the bourgeois challenge. Harvard University Press, 1972.

Saint Bris G. La Fayette. Éditions SW-Télémaque, 2006.

Schama S. Burgers. Een kroniek van de Franse Revolutie. Uitgeverij Contact, 1989.

Schoeller G. (ed.). Venise et la Révolution française. Les 470 dépêches des ambassadeurs de Venise au Doge. 1786–1795. Éditions Robert Laffont, 1997.

Schmidt A. Paris pendant la Révolution d’après les rapports de la police secrète, 1789–1800. Champion, Libraire, 1880.

Stigler S. Casanova’s lottery. The history of a revolutionary game of chance. The University of Chicago Press, 2022.

Soboul A. De Franse Revolutie. Deel I & 2. Van Gennep BV, 1979.

Solnon J.-F. Histoire de Versailles. Éditions Perrin, 2003.

Solnon J.-F. La cour de France. Éditions Perrin, 2014.

Solnon J.-F. Le goût des rois. De François Ier à Napoléon III. Éditions Perrin, 2020.

Sparks J. (ed.). The writings of George Washington. Being his correspondence, addresses, messages, and other papers, official and private, volume 1–5. Nabu Press, 2010.

Steen M. The lives & times of the great composers. Icon Books Ltd., 2010.

Testu F. X. Le bouquin des méchancetés et autres traits d’esprit. Éditions Robert Laffont, 2014.

Thomas C. La reine scélérate. Marie-Antoinette dans les pamphlets. Éditions du Seuil, 1989.

Thomas D. Markies de Sade. De definitieve biografie. Uitgeverij Bert Bakker Amsterdam, 1995.

Thoreau H. D. Walden. William Collins, 2018.

Tulard J., Tulard M.-J. Les égéries de la Révolution. Éditions Robbert Laffont, 2019.

Unger H. G. American tempest. How the Boston Tea Party sparked a revolution. Da Capo Press, 2011.

Unger H. G. Thomas Paine and the clarion call for American independence. Da Capo Press, 2019.

Utley R., Washburn W. Guerres Indiennes du Mayflower à Wounded Knee (1620–1890). Albin Michel, 2021.

Vail J. J. Rochambeau. Washington’s ideal lieutenant. A French general’s role in the American Revolution. Word Association Publishers, 2013.

Van Ruymbeke B. Histoire des Etats-Unis. 1492–1919. Éditions Tallandier/Légendes, 2018.

Van De Steene C. Satan en zijn trawanten volgens de achttiendeeeuwse predikatie. Uitgeverij Emiel Decock, 1991.

Van Den Broeck J. Promenade in de pruikentijd; De Zuidelijke Nederlanden met een maat Madrid, een wasem Menen en een part Parijs. 1700–1795. Standaard Uitgeverij, 1995.

Van der Zanden J. Mozart in de Lage Landen. TM Publishers, 2006.

Vanhemelryck F. (red.). Revolutie in Brabant. 1787–1793. Centrum Brabantse Geschiedenis, 1990.

Veenbaas J. De Verlichting als kraamkamer. Over het tijdperk en zijn betekenis voor het heden. Nieuw Amsterdam Uitgevers, 2013.

Velghe D. De ziel van Parijs. Bijzondere plekken, mensen en geschiedenissen. Hannibal Books, 2021.

Verbeurgt J. Weldra zal ik onder de guillotine liggen. Grace Elliott: ooggetuige van de Franse Revolutie. Uitgeverij Vrijdag, 2019.

Verhagen F. Founding Fathers. De grondleggers van de Verenigde Staten. Uitgeverij Omniboek, 2016.

Villiers P. Des vaisseaux et des hommes. La marine de Louis XV et Louis XVI. Librairie Arthème Fayard, 2021.

Vincent B. (ed.). Histoire des États-Unis. Flammarion, 2016.

Voltaire. Candide ou l’Optimisme. Éditions Gallimard, 2007.

Voltaire. Lettres choisies. Éditions Gallimard, 2017.

Voltaire. D’Alembert. Condorcet. Correspondance secrète. Editions Payot & Rivages ditios Payot & Rivages, 2015.

Von Arneth A. (ed.). Joseph II und Leopold von Toscana. Ihr Briefwechsel von 1781 bis 1790. Wilhelm Braumüller, K. K. Hof und Universitätsbüchhändler, 1872.

Von Arneth A. (ed.). Maria Theresia und Joseph II. Ihre correspondenz, Zweiter Band, 1773-Juli 1778. Druck und Verlag von Carl Gerold’s Sohn, 1867.

Walch A. La vie sous l’ancien régime. Éditions Perrin, 2020.

Wasselin C. Beaumarchais. Éditions Gallimard, 2015.

Weisberger R. W. Speculative freemasonry and the Enlightenment. A study of the craft in London, Paris, Prague, Vienna and Philadelphia. McFarland & Company, Inc., Publishers, 2017.

Winock M. 1789, l’année sans pareille. Éditions Perrin, 2004.

Wolf A. (red.). Leopold II und Marie Christine. Ihr Briefwechsel. (1781–1792). Druck und Verlag von Carl Gerold’s Sohn, 1867.

Wood G. S. Revolutionary characters. What made the founders different. Penguin Books, 2006.

Wood G. S. The idea of America. Reflections on the birth of the United States. The Penguin Press, 2011.

Wood G. S. The radicalism of the American Revolution. Vintage Books Edition, 1993.

Zabin S. The Boston Massacre. A family history. Houghton Mifflin Harcourt, 2020.

Zysberg A. La monarchie des Lumières. 1715–1786. Éditions du Seuil, 2002.

Zweig S. Marie Antoinette. Portret van een middelmatige vrouw. Uitgeverij IJzer, 2019.

Статьи

De Bonnault C. L’abbé de Joncaire et Mademoiselle de Tiercelin. // Revue d’histoire de l’Amérique française 10, 3, 1956.

Trousson R. Le Chevalier de la Morlière, un aventurier des lettres au XVIII e siècle. // Bulletin de l’Académie Royale de langue et littérature françaises, Tôme LVXIII 3–4, 1990.

Wald-Lasowski R. Jacques Rochette de la Morlière, escroc et libertin. // Dix-huitième siècle, 29, 1997.

Young A. George Robert Twelves Hewes (1742–1840): A Boston shoemaker and the Memory of the American Revolution. // The William and Mary Quarterly, Third Series 38, 4, 1981.

Неопубликованные работы

Craig L. Madame Tussaud and the women of the French Revolution. Hollins University, 2013.

Lenzmeier R. J. Le faux tabac: Northern French tobacco smuggling and taxation in eighteenth century. North Carolina State University, 2018.

Neville M. D. Balancing the scale of rationality: the public memory of the Boston Tea Party and the transformation of dissent. University of Kansas, 2010.

Plumb-Dhindsa P. From royal bed to boudoir: The dissolution of the space of appearance told through the history of the French salons, School of Architecture. McGill University, Montréal, 1998.

Иллюстрации

Джордж Вашингтон, один из отцов-основателей США (Гилберт Стюарт, 1803)

© Wikimedia Commons

Декларация независимости (Джон Трамбулл, 1819). 4 июля 1776 г. члены Конгресса зачитали публично Декларацию и провозгласили независимость колоний на основании 28 обвинений против британского короля Георга III

© Wikimedia Commons

Вашингтон пересекает Делавэр (Эммануэль Лойц, 1851). В Рождество 1776 г. Вашингтон собрал своих солдат на берегу реки Делавэр и зачитал им «Американский кризис». Ранним утром 25 декабря они переправились через Делавэр – это событие стало одним из самых важных поворотных моментов в истории военной дипломатии

© Wikimedia Commons

Портрет Людовика XVI в костюме Ордена святого духа (Александр Рослин, ок. 1782–1783)

© Wikimedia Commons

Портрет Людовика XV в подростковом возрасте. Мальчик был шестым в очереди на престол, но пережил старших братьев. Он начал править в возрасте 5 лет 6 месяцев и 14 дней (Алексис-Симон Белль, 1723)

© Wikimedia Commons

Мадам Дюбарри (Франсуа-Юбер Друэ, 1770). Урожденная Жанна Бекю, фаворитка короля мадам Дюбарри была простолюдинкой. Людовик XV понимал, что объявление ее официальной фавориткой вызовет скандал, но решил настоять

© Wikimedia Commons

Мария Терезия (Розальба Каррьера, 1730). «Мария Терезия – женщина, которая реализует планы, достойные мужчины», – писал о ней прусский король

© Wikimedia Commons

Отдыхающая девушка (Франсуа Буше, 1751). В качестве натурщицы для художника выступила Мария Луиза О’Мерфи – девушка, выросшая в абсолютной нищете и затем прославившаяся на весь мир благодаря авантюристу Джакомо Казанове

© Wikimedia Commons

Битва при Тюрнхауте 27 октября 1789 г. (гравюра И. Ф. Томкинса, 1790) – решающее сражение Брабантской революции. Благодаря жителям, которые забрасывали австрийцев камнями с крыш, Тюрнхаут был взят без особого сопротивления

© Wikimedia Commons

Фронтиспис «Энциклопедии» Дени Дидро и Жана Лерона д’Аламбера (гравюра Бенуа-Луи Прево, 1764). Позже «Энциклопедию» назовут «интеллектуальным памятником эпохи Просвещения». К концу работы она насчитывала 18 тысяч страниц

© Wikimedia Commons

Парадный портрет Марии-Антуанетты с детьми (Элизабет Виже-Лебрён, 1787)

© Wikimedia Commons

Взятие Бастилии и арест маркиза де Лоне 14 июля 1789 г. (художник неизвестен, 1789)

© Wikimedia Commons

Открытие Генеральных штатов (Огюст Кудер, 1839)

© Wikimedia Commons

Примечания

1

Объединенная торговая компания (англ.). – Здесь и далее, если не указано иное, прим. пер.

2

Доходное дело (англ.).

3

Бостонцев (англ.).

4

Якобы (англ.).

5

Мало кому известны (англ.).

6

В оригинале стишок звучит как «Rally, Mohawks, bring out your axes, and tell King George we’ll pay no taxes, on his foreign tea». – Прим. ред.

7

Тордесильясский договор (исп. Tratado de Tordesillas, порт. Tratado de Tordesilhas) – соглашение между Испанией и Португалией о разделе сфер влияния, заключенное 7 июня 1494 года в городе Тордесильяс, Кастилия-и-Леон, и уточнявшее линию раздела, установленную годом ранее в булле папы римского Александра VI Inter caetera. Линия, проходящая через оба полюса и пересекающая Атлантический океан, была установлена в 1770 км к западу от островов Зеленого Мыса. Моря и земли к востоку от этой черты отходили королевству Португалия, к западу – личной унии Кастилии и Арагона (к этому времени фактически объединившихся). – Прим. ред.

8

Колумбов обмен (англ.).

9

Свежий улов (англ.).

10

Морские псы (англ.).

11

Земельный надел (англ.).

12

Наемный слуга (англ.).

13

Колония, пожалованная британской короной частному лицу (англ.).

14

Лорд-собственник (англ.).

15

Отцы-пилигримы (англ.).

16

От speedwell – веро́ника (англ.).

17

От mayflower – боярышник (англ.). «Спидвел» и «Мэйфлауэр» – названия первых кораблей, на которых отцы-пилигримы отправились в Америку.

18

Мэйфлауэрское соглашение (англ.).

19

Ничья земля (лат.).

20

Узуфрукт (лат.).

21

Пенсильванский немецкий диалект (англ. и самоназв.).

22

Отцов-основателей (англ.).

23

Фэрфаксские резолюции (англ.).

24

Боже, храни Америку (англ.).

25

Группа заключенных, скованных цепями, используемая для выполнения тяжелых работ (англ.).

26

Отцом-основателем (англ.).

27

Пенсильванская газета (англ.).

28

Америка прежде всего (англ.).

29

Средние колонии (англ.).

30

Ревизор Бостонской таможни.

31

Джентльмен (англ.).

32

Вольный перевод: «стадо на подножном корму» (англ.). – Прим. ред.

33

Чистая прибыль, разница между продажной ценой и себестоимостью. – Прим. ред.

34

Онемечена (англ.).

35

Лорд-собственник (англ.).

36

Крах, поражение (фр.).

37

Адьютант (фр.).

38

Долина смертной тени (англ.).

39

Дружественный огонь, огонь по своим (англ.).

40

Неприкосновенным (англ.).

41

Острая проблема (англ.).

42

Славная революция (англ.).

43

Билль о правах (англ.).

44

Палата лордов (англ.).

45

Палата общин (англ.).

46

Виги (либералы) (англ.).

47

Тори (консерваторы) (англ.).

48

Карманные округа (англ.).

49

Гнилые местечки (англ.).

50

Ублажение (англ.).

51

Великая, свободная и счастливая (англ.).

52

Американские свободы (англ.).

53

Приказ об обыске (англ.).

54

Права британских колоний, утвержденные и доказанные (англ.).

55

Жизнь и свобода (англ.).

56

Собственность (англ.).

57

Люди более низкого сорта (англ.).

58

Сыны свободы (англ.).

59

Чучело (англ.).

60

Шкура янки (англ.).

61

Закон о постое (англ.).

62

Закон об американских колониях (англ.).

63

В любых случаях (англ.).

64

Акт о Квебеке (англ.).

65

Робкий Томми (англ.).

66

Старуха (англ.).

67

Обращение к небесам (англ.).

68

Оборонительная война (англ.).

69

1И. 5:18. Синодальный перевод.

70

Пехотный полк (англ.).

71

Минитмены, ополченцы (англ.).

72

Хорошо (англ.).

73

Выпущены наугад (англ.).

74

Наблюдательный совет по безопасности (англ.).

75

Комитет по выявлению и предотвращению заговоров (англ.).

76

Высылка на территории противника (англ.).

77

Информационный вброс (англ.).

78

Ремесленники (англ.).

79

Это еще цветочки (англ.).

80

Здравый смысл (англ.).

81

Пенсильванский журнал (англ.).

82

Пенсильванское общество помощи неграм, незаконно удерживаемым в рабстве (англ.).

83

Британская империя (англ.).

84

Его Безумное Величество (англ.).

85

Британский король Брут (англ.).

86

Имущие (англ.).

87

Неимущие (англ.).

88

Свободные граждане (англ.).

89

Рабы (англ.).

90

Перевод А. Горнфельда.

91

Монсеньор (фр.).

92

Великий дофин (фр.).

93

Дофин – наследник престола во Франции с XIV века.

94

Преступный фанфарон (фр.).

95

Пышка, толстушка (фр.).

96

Мир (фр.).

97

Весь Париж (фр.).

98

Центр власти (фр.).

99

Самый великий король на земле (фр.).

100

Солонина (фр.).

101

Льё (фр.).

102

Мальчики на побегушках, посыльные (фр.).

103

Меблированные комнаты, гостиничный номер (фр.).

104

Жилец, постоялец (фр.).

105

Подсвечник (фр.).

106

Малое пробуждение (фр.).

107

Благосклонность короля (фр.).

108

Приемная (фр.).

109

Прием второй партии (фр.).

110

Большое пробуждение (фр.).

111

Прием в покоях (фр.).

112

Жена наследника престола (фр.).

113

Скотина, бестия (фр.).

114

Государственный совет (фр.).

115

Двор (фр.).

116

Придворная дама (фр.).

117

Хороший тон (фр.).

118

Разврат (фр.).

119

Персидские письма (фр.).

120

Истерические припадки (фр.).

121

Малая конюшня (фр.).

122

Большая конюшня (фр.).

123

Большой корпус (фр.).

124

Марешальская вода (фр.).

125

Вода венгерской королевы (фр.).

126

Туалетный уксус (фр.).

127

Вода чистоты (фр.).

128

Надушенный двор (фр.).

129

Туалетная кабинка (фр.).

130

Стул с дыркой в сиденье (фр.).

131

Путешествие в Нидерланды (фр.).

132

Стены для малой нужды (фр.).

133

Да здравствует король во веки вечные (лат.).

134

Королевский секрет (фр.).

135

Черный кабинет (фр.).

136

Малое и большое пробуждение (фр.).

137

Большой отход ко сну (фр.).

138

Большой стол (фр.).

139

Приватные покои (фр.).

140

Развлечения (фр.).

141

Королевская любовница (фр.).

142

Половина Людовика (фр.).

143

Его преосвященство (фр.).

144

Возлюбленный (фр.).

145

Королевна (фр.).

146

Малые кабинеты (фр.). Имеются упоминания о театральных постановках, напр. в «The operatic repertoire of Madame de Pompadour’s Théâtre des petits cabinets».

147

Наперсница (англ.).

148

Нужная подруга (фр.).

149

Официальная любовница (фр.).

150

Маленький особняк (фр.).

151

Олений парк (фр.).

152

Юные любовницы (фр.).

153

Отдыхающая девушка (фр.).

154

Господа французы (фр.).

155

Господа англичане (фр.).

156

Прекрасно (фр.).

157

Мадам маркиза де Помпадур Этиольская (фр.).

158

Князь Священной Римской империи, обладавший правом избрания императора. – Прим. ред.

159

Старый Фриц (нем.).

160

Маонский соус (фр.).

161

Майонез (фр.).

162

Честь (фр.).

163

Ситуация, которая сложилась до войны (лат.).

164

Королевские случаи (фр.).

165

Судьи (фр.).

166

Людовик Возлюбленный (фр.).

167

Нелюбимый (фр.).

168

Искренняя дружба (фр.).

169

Ангел (фр.).

170

Девственница (фр.).

171

Развратник (фр.).

172

Дом терпимости (фр.).

173

Король избавился от тоски (фр.).

174

Разувание короля (фр.).

175

Маленькая мадам (фр.).

176

Воспитатели (фр.).

177

Слабохарактерный (фр.).

178

Открытый (фр.).

179

Притворщик (фр.).

180

Жизнью и кровью (лат.).

181

Милый крошка (фр.).

182

Считается, что исходно корсеты носили для коррекции фигуры. К XVIII веку их носили уже и без медицинских показаний. – Прим. ред.

183

Ветреная голова (фр.).

184

Безответственная баба с куриным умом (фр.).

185

Мадам (фр.).

186

Лично (лат.).

187

Принцессы крови (фр.).

188

Возлюбленный (фр.).

189

Официальная любовница (фр.).

190

Главный контролер, генерал-распорядитель (фр.).

191

Королевское кресло в парламенте (фр.).

192

Сыр (фр.), в переносном смысле – доходная должность, теплое место.

193

Высший податной суд (фр.).

194

Безграничная мудрость (англ.).

195

Главный контролер, генерал-распорядитель (фр.).

196

Прямой налог (фр.).

197

Контрабандный табак (фр.).

198

Королевские откупщики (фр.).

199

Закон – это король (лат.).

200

Отец семейства (лат.).

201

Дофин (фр.).

202

Тварь (фр.).

203

Более политически корректное поведение (фр.).

204

Что хуже всего (фр.).

205

Супруга дофина (фр.).

206

Неизведанная область (лат.).

207

Отчисления (фр.).

208

Месячный оклад (фр.).

209

Высшее духовенство (фр.).

210

Дворянство шпаги (англ.).

211

Военное дворянство (фр.).

212

Дворянство мантии (фр.).

213

Богатый вельможа (фр.).

214

Перевод Н. М. Любимова.

215

Королевский указ о заключении в тюрьму без суда и следствия (фр.).

216

Модистка (фр.).

217

Великий Могол (фр.).

218

Карточные игры, основанные на умении блефовать.

219

Университет шулерства (фр.).

220

Греки (фр.).

221

Боязнь пустоты (лат.).

222

Разврат (фр.).

223

Духовный разврат (фр.).

224

Распутство нравов (фр.).

225

Вертопрах (фр.).

226

Нарушившее обеты духовенство (фр.).

227

Красивые девушки (фр.).

228

Отель на улице Руль (фр.).

229

Сливки общества (фр.).

230

Господа (фр.).

231

Завтрак с девушкой (фр.).

232

Ужин и ночь до утра (фр.).

233

Порка (фр.).

234

Маленькая графиня (фр.).

235

Таблетка Ришелье (фр.).

236

Профессор удовольствий Людовика XV (фр.).

237

Благословение нищеброда (англ.).

238

Клубы для джентльменов, мужские клубы (англ.).

239

Клубы адского пламени (англ.).

240

Делай что хочешь (фр.).

241

Проститутки (англ.).

242

Любовник (фр.).

243

Новое женское общество (англ.).

244

Падшие женщины (англ.).

245

Внебрачная связь (англ.).

246

Танцевальный зал (фр.).

247

Мнимые больные (фр.).

248

На месте преступления (лат.).

249

Противоестественные наклонности (фр.).

250

Я – либертин (фр.).

251

Дословно: Руссо из сточной канавы (фр.).

252

Роман в письмах (фр.).

253

Круговорот мира (фр.).

254

Король Теодор (лат.).

255

Перевод Ф. К. Сологуба.

256

Свинцовая тюрьма (итал.).

257

Директор лотереи Королевской военной школы (фр.).

258

Аферист (фр.).

259

Промышленный магнат (фр.).

260

Шевалье (фр.).

261

Барон де ла Морльер (фр.).

262

Несносные дети (фр.).

263

Развратник (фр.).

264

Друг народа (фр.).

265

Откупщик (фр.).

266

Двойственный (фр.).

267

Момент славы (фр.).

268

Буйное помешательство (фр.).

269

Верховный командующий республиканцев (фр.).

270

Принц крови (фр.).

271

Особым манером (фр.).

272

Презренная личность (фр.).

273

Светское общество (фр.).

274

Перевод с фр. Ф. К. Сологуба.

275

Женская дуэль, буквально «дуэль в юбке» (англ.).

276

На глазах у всех присутствующих (фр.).

277

Человек, который занимается трудом (фр.).

278

Платье французского фасона (фр.).

279

Большие панье (корзины или каркасы) (фр.).

280

Энциклопедический справочник (фр.).

281

Пучок (фр.).

282

Крыса (англ.).

283

Трехъярусный пуф (англ.).

284

Щеголь, франт (англ.).

285

Тоже щеголь или франт, но с итальянским уклоном (англ.).

286

Перевод с фр. под ред. Е. А. Гунста.

287

Румяна (фр.).

288

Мушки (фр.).

289

Кал дофина (фр.).

290

Парижская грязь (фр.).

291

Гусиный помет (фр.).

292

Кишки франта (фр.).

293

Берегись! (фр.).

294

От merde (фр.) – дерьмо.

295

Дома милосердия (фр.).

296

Мухи (фр.).

297

Слава богу, он здесь (лат.).

298

Желанный (фр.).

299

Благодетельный (фр.).

300

Ход времени (фр.).

301

Оглушительный успех (фр.).

302

Откупщики (фр.).

303

Цветочная война (фр.).

304

Отцов народа (фр.).

305

На ложе правосудия (фр.).

306

Предшественники современной карточной игры «бостон».

307

Слава и честь (фр.).

308

В пересчете на килограммы – от 1 134 000 кг до почти 10 000 000.

309

Повод объявить войну (лат.).

310

Частная экспедиция (фр.).

311

Раздавите гадину! (фр.)

312

Список запрещенных книг (лат.).

313

Истинная несправедливость (фр.).

314

Отбросы (фр.).

315

Люди слова (фр.).

316

Люди мира (фр.).

317

Чужеземным шарлатаном (фр.).

318

Крупнейший парк развлечений в Нидерландах. – Прим. ред.

319

Перевод З. Александрова.

320

Заклятые друзья (фр.).

321

Столетними (фр.).

322

Споем, прославим нашу королеву! (фр.)

323

Сердечной подругой (фр.).

324

«Ненасытные фурии» и «Заменитель короля».

325

Да здравствует королева! (фр.)

326

Ни на что не годная (фр.).

327

Ежемесячная революция, менструация (фр.).

328

«Королева вот-вот родит!» (фр.)

329

На публику (фр.).

330

Австрийка (фр.).

331

Литературные экскременты (фр.).

332

Молодой и лихой (фр.).

333

Великий Август [император], скверный ублюдок (фр.).

334

Королевскую революцию (фр.).

335

Неужто ты принес мне Неккера?! (фр.)

336

Принцев крови (фр.).

337

Королевская подать – подоходная или жестко установленная выплата с семьи (фр.).

338

Особое место (фр.).

339

Королевская сессия (фр.).

340

С крайним отвращением (фр.).

341

Книга жалоб (фр.).

342

Невыносимый абсурд (фр.).

343

Монстры-аристократы (фр.).

344

Хорошо же, вот они! (фр.)

345

Древний режим и революция (фр.).

346

Жё-де-пом – старинная игра с мячом, прообраз тенниса.

347

Хорошо же, черт побери! (фр.)

348

Истинные отцы нашей страны (фр.).

349

Соправитель-советник.

350

Мой дорогой друг (фр.).

351

Интересы государства (фр.).

352

Уравнивание, стандартизация (нем.).

353

Золотое время (фр.).

354

Кломпы – деревянные башмаки, традиционная нидерландская обувь.

355

Все бельгийцы (фр.).

356

Брабантцы (фр.).

357

Бельгийский народ (фр.).

358

«За внешнее и внутреннее» (лат.),

359

Расторгнуто, прервано, аннулировано! (фр.)

360

Кто идет? (фр.)

361

Собачий хлеб (фр.).

362

Простонародье, простолюдины (фр.).

363

Старый порядок (фр.).

364

Парнишка, юнец, молодой солдат (фр.).

365

«К оружию!» (фр.)

366

Постоянный комитет (фр.).

367

Люди без исповеди, окаянные (фр.).

368

На фонарь! (фр.)

369

Дом инвалидов (фр.).

370

Инвалиды (фр.).

371

Бастион (фр.).

372

Королевский указ об изгнании или заточении (фр.).

373

По причинам, известным королю (фр.).

374

Отпрыск благородной фамилии (фр.).

375

Королевский указ об освобождении (фр.).

376

Свобода по суду (фр.).

377

Королева Оду (фр.).

378

«Мосты вниз!» (фр.)

379

Герса – опускная решетка крепостных ворот.

380

20 тысяч фунтов примерно равны 9 тысячам килограммов.

381

Святая святых (лат.).

382

В розовом цвете (фр.).

383

Смерть! (фр.)

384

Предатель (фр.).

385

Льежская красавица (фр.).

386

Победители Бастилии (фр.).

387

Плакат (фр.).

388

Ничего (фр.).

389

Добрый город (фр.).

390

Первый камергер (фр.).

391

Да здравствует нация! (фр.)

392

Да здравствует нация! Да здравствует король! Да здравствуют депутаты! (фр.)

393

Великий страх (фр.).

394

Эмигранты (фр.).

395

Доклад, подведение итогов (фр.).

396

Отбросы Парижа станут деспотами Франции (фр.).

397

Честные люди (фр.).

398

Пусть едят пирожные (фр.).

399

Повинность (фр.).

400

Дворянство шпаги (фр.).

401

Дворянство мантии (фр.).

402

Худшее из правительств (фр.).

403

Журнал о моде и вкусе светских дам (фр.).

404

Эмигрантов (фр.).

405

Суд помощников (фр.).

Content

Фрэнсис Вейнс
Захватывающий XVIII век. Революционеры, авантюристы, развратники и пуритане. Эпоха, навсегда изменившая мир

Бурбоны и Габсбурги

Часть I Бог, деньги, пуритане

1 Фитиль в огне

2 God bless America

3 Вражда друзей

Часть II Аристократы, авантюристы и развратники

1 Бурбоны в Версале

2 Франция при Людовике XV

3 Сказочный брак века

4 Король умер

5 Серая реальность

Часть III Шпионы, философы и революционеры

1 В бездну

2 Философы, масоны и чудо-целители

3 Изношенный до дыр

4 Чернильное пятно

5 Последнее лето

Эпилог Планета продолжает вращаться

Благодарности

Библиография

Иллюстрации

Примечания