Халле Карина

Черное солнце

Название: «Черное солнце»

Серия: «Темные глаза #1»

Переводчик: Татьяна Н.

Редактор: Дания Г; Ольга Л.

Обложка: Татьяна С.

Вычитка: Татьяна Н.

Переведено для групп:

https://vk.com/bookhours & https://vk.com/towwersauthors

Любое копирование без ссылки на переводчика и группу ЗАПРЕЩЕНО!

Пожалуйста, уважайте чужой труд!

Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления! Просим вас удалить этот файл с жесткого диска после прочтения. Спасибо.

Посвящается Скотту, моему на веки вечные

«Раздвинув твои ноги, я тебя обличаю. Вновь насмехаюсь над чудовищем, ведь при любом твоём движении, внутри тебя пробуждается тот дух» — Bitches Brew, +++(Crosses)

«Веришь ли ты в судьбу? Что даже силы времени можно изменить ради одной цели? Что самый счастливый человек, который ходит по этой земле, это тот, кто находит… настоящую любовь?» — Брэм Стокер, Дракула

«Мы никогда не умрем, рядом с тобой во времени» — Beside You in Time, Nine Inch

ПЛЕЙЛИСТ

Музыка — это огромная часть моей жизни и основной компонент моего писательского процесса. Вот список песен, которые либо были включены в книгу, либо то, что я слушала во время написания. Некоторые из них до жути соответствуют этой книге, другие были вдохновляющими.

Плейлист собран ВК здесь.

«Bitches Brew» — +++ (Crosses)

«Nothing Matters» — Tricky feat. Nneka

«Black Sunshine» — White Zombie

«All the Good Girls Go to Hell» — Billie Eilish

«Dead of Night» — Depeche Mode

«Telepathy» — +++ (Crosses)

«Corrupt» — Depeche Mode

«Parenthesis» — Tricky

«Change (In the House of Flies)» — Deftones

«Waiting for the Night» — Depeche Mode

«Red Right Hand» — Nick Cave and the Bad Seeds

«World in My Eyes» — Depeche Mode

«Vampyre of Time & Memory» — Queens of the Stone Age

«The Space in Between» — How to Destroy Angels

«A Girl Like Me» — PJ Harvey, Desert Sessions

«My Strange Addiction» — Billie Eilish

«Closer» — Nine Inch Nails

«Hand of God» — Nick Cave & Warren Ellis

«The Poet Acts» — Philip Glass

«Lovely Creature» — Nick Cave and the Bad Seeds

«Tear You Apart» — She Wants Revenge

«Your Skull is Red» — Team Sleep

«The Perfect Drug» — Nine Inch Nails

«Blood in the Cut» — K.Flay

«Red-Headed Devil» — Moderator

«Loverman» — Nick Cave and the Bad Seeds

«The Becoming» — Nine Inch Nails

«This is a Trick» — +++ (Crosses)

«The Hand That Feeds» — Nine Inch Nails

«Tomb of Liegia» — Team Sleep

«My Witch» — Moderator

«Red Riding Hood» — Elysian Fields

«Bury a Friend» — Billie Eilish

«The Blood is Love» — Queens of the Stone Age

«Imagine the Fire» — Hans Zimmer

«Blood, Milk and Sky» — White Zombie

«Total Falsch» — Bohren & Der Club of Gore

«Beside You in Time» — Nine Inch Nails

«Let Love In» — Nick Cave & the Bad Seeds

«The Epilogue» — +++ (Crosses)

«We Don’t Die» — Tricky

«Dream a Life» — Slowly Rolling Camera

ПРОЛОГ

Остров Косаток, штат Вашингтон

Девятнадцать лет назад

Их выдает треск ветки.

Элейн Уорвик резко вздрагивает, когда звук рикошетом разносится по лесу — смесь кедра, пихты и ольхи, которые теоретически должны приглушать шум. Но Элейн знает лучше.

Впереди Джим останавливается и бросает на жену встревоженный взгляд через плечо. Он тоже знает лучше. Выражение чистого разочарования, смешанного со страхом, мелькает в его глазах, но Элейн может только кивнуть ему, чтобы тот продолжал.

Они уже близко.

Но, кажется, потеряли свое преимущество.

Виртаненс услышат, как они приближаются.

Даже изоляция на северо-западном острове вокруг Тихого океана, уход от общества в качестве покаяния за многочисленные грехи не лишает вампира обостренных чувств. Однажды став вампиром, ты останешься им навсегда, пока не умрешь.

Вот почему Джим и Элейн сегодня здесь.

Они хотят найти Элис и Хакана, знаменитых вампиров Виртаненс, которые веками причиняли людям боль, а потом решили измениться — «уйти на покой», как называли это некоторые в гильдии, — и предаться смерти.

Это отвратительная затея, и есть шанс, что ни Джим, ни Элейн этого не переживут из-за прошлых проблем. В течение многих лет у них была некая вражда, потому что Элис убила сестру Элейн. Гильдия даже не знает, что они прибыли сюда, чтобы отомстить. Они сказали, что лучше всего сосредоточиться на вампирах, которые все еще наносят ущерб, но Элейн ничего не забыла, и скорбь никогда не исчезнет. Она знает, что, поскольку гильдия не дала разрешение на это убийство, есть шанс, что у них могут быть неприятности.

Грозит даже казнь.

С другой стороны, если гильдия не знает, то и вреда не будет.

Кроме того, они все равно могут здесь погибнуть.

И эта треснувшая ветка не помогла.

Они продолжают бежать, стараясь вести себя как можно тише. Они большую часть своей жизни готовились к подобным моментам. Как быть тихими и быстрыми, особенно против хищников, которые быстрее их самих. Хищников, которые должны учуять приближение.

Элейн чувствует свой нож возле икры, исходящая от него энергия просачивается в ее собственную кожу, а кожа отдает тепло ножу. Вампиры не узнают, что нож находится там, защищенный покровом заклинаний, скрытый символами и огненным агатом, вшитыми в ее черные брюки. Убийцы эволюционировали, чтобы обманывать свою жертву, точно так же, как жертвы эволюционировали, чтобы обманывать их.

Силуэт Джима перед ней становится четче, деревья сужаются, сквозь них проглядывает ночное небо. Здесь так много звезд, что на мгновение у Элейн перехватывает дыхание. Полная луна светит так ярко, что у нее горят глаза, но, несмотря на то, что она поклоняется луне, сегодня вечером у нее неприятное ощущение, что светящийся шар не на ее стороне.

«Сосредоточься», — приходят ей в голову слова Джима. «Нам нужно это сделать».

Элейн с трудом сглатывает и кивает, останавливаясь рядом с ним, они вдвоем присаживаются на корточки, осматриваясь.

Между ними и домом — поле с высокой травой, за ним океан, луна поблескивает, как свет на стальном лезвии. Дом маленький, скромный, выглядит так, словно ему место в Скандинавии, а не здесь, на Тихоокеанском северо-западе. Мох полностью покрывает крышу, краска покраснела и облупилась. Элейн никогда не была эмпатом, как ее муж, но даже она чувствует, что в этом доме нет злобы, только тепло и любовь.

Она колеблется, и муж кладет руку ей на плечо, слегка сжимая.

«Мы не обязаны этого делать», — говорит он у нее в голове.

Она знает. Но также знает, что не найдет покоя, пока Элис не заплатит за то, что сделала. Говорят, месть — это яд, но она с радостью примет его, если это поможет ей легче спать по ночам.

Они должны действовать быстро. Хотя в доме кажется тихо, и свет излучает теплое сияние, из трубы вьется дым, она знает, что они ждут их. Но что-то действительно кажется странным.

«Это огонь», — беззвучно говорит Джим. «Зачем разводить огонь, если они не мерзнут?»

Элейн кивает. Вот что не так. Но вампиры могут быть странно сентиментальны по отношению к старым обычаям, цепляясь за свое прошлое. Вполне возможно, что либо Элис, либо Хакан в детстве росли в доме с камином. Детям нужно тепло, ведь они не обращаются, пока не становятся старше. Возможно, они разводят огонь по привычке, вспоминая добрые времена.

Элейн выбрасывает из головы образы вампирских семей. Нельзя воспринимать их иначе, они — монстры. Она была рождена, чтобы убивать их, и именно это она и сделает.

Внезапно дверь в дом открывается, и оттуда выходит женщина. Они слишком далеко, не видно отчетливо, но нет никаких сомнений в том, что вампир может увидеть — и учуять — их, как высших хищников.

Это, видимо, Элис.

Нож обжигает ногу Элейн, оживая, и она знает, что у них есть секунды, чтобы действовать, прежде чем Элис нападет на них. Вампиры двигаются быстрее, чем может увидеть человеческий глаз. К счастью, будучи ведьмой, и истребительницей в частности, они могут выследить ее, даже если Элис пройдет через Завесу.

Но она не двигается, даже когда Элейн и Джим берут в руки свои ножи, металл поблескивает голубыми электрическими разрядами. Ножи не такие большие, но их можно метать с поразительной точностью. Один бросок в сердце — это все, что нужно. Конечно, у Джима дома есть мачете, но обезглавливание — тяжелое испытание.

Муж и жена смотрят друг на друга, и в этот момент понимают, что просто обязаны это сделать.

Они оба бегут вперед, к Элис, элемент неожиданности пропал, и риск того, что они погибнут от рук вампира, возрастает с каждым шагом.

Они быстро пересекают поле, бесшумно ступая по траве, но Элис по-прежнему не двигается. Ее руки раскинуты в стороны, она безоружна.

Она что-то защищает.

— Стойте, — кричит Элис, ее голос мелодичен, но высота звука невелика. Как будто она неуверенна, и возможно, боится.

Элейн и Джим останавливаются. Это происходит не по собственному выбору. Вампир останавливает их, даже на таком расстоянии. Это недолгое действие, на ведьм такое редко влияет, но все равно дает Элис еще одно преимущество.

— Покиньте это место, — говорит Элис. — Сейчас же.

Элейн освобождается от пут, чувствует, как они лопаются.

— Я не могу, — говорит она. — Ты знаешь, что виновна, ты должна заплатить.

Внезапно позади Элис появляется Хакан, высокий долговязый мужчина, кладет свои большие руки Элис на плечи.

— Не думал, что ваша гильдия разрешает убийства из мести, — говорит Хакан с легким финским акцентом.

— Я не обязана делать все, что говорит гильдия, — твердит Элейн.

— Идешь против своих? — спрашивает Хакан, его темно-серые глаза гипнотизируют. Элейн нужно продолжать наблюдать за ними, но с каждой секундой становится все труднее. — Тебя накажут.

— Главное, чтобы вы сдохли, мне все равно, что они со мной сделают, — говорит Элейн. — Кроме того, они ничего не узнают. Мы сделаем это быстро и легко. Никаких следов.

Ее слова сильны и ясны, и они не показывают дикости в сердце Элейн, страха, что все может закончиться иным случаем. У ведьм есть магия и клинок, способный убивать вампиров. Вампиры — хищники, которым ничего так не хотелось бы, как убить ведьму, и с их силой, скоростью и склонностью к насилию и крови они составляют равную конкуренцию.

Но здесь есть что-то другое. Элейн чувствует. В этой паре есть уязвимость, которой быть не должно. Они попросили их уйти. Вампиры никогда ни о чем не просят. И даже сейчас они все еще не предпринимают никаких шагов.

А это значит, что Элейн должна сделать свое дело, пока не стало слишком поздно.

В глубине души она вызывает в воображении образ лезвия, покидающего ее пальцы и проходящего прямо через сердце Элис. Ее намерение определит судьбу, если только не вмешается что-то еще.

Она бросает лезвие быстро, как в мгновение ока, сила вырывается из ее пальцев, направляя нож вперед. Прежде чем он успевает попасть в Элис, ее молниеносно отталкивает в сторону Хакан, делая шаг вперед.

Нож летит ему в сердце.

Спас жизнь своей жены, но оборвал собственную.

Хакан немедленно падает на землю, его тело захвачено голубыми потоками, которые распространяются от ножа, охватывая его конечности, отчего те дрожат.

Элис вскрикивает от ужаса, падая на колени рядом с Хаканом.

— Зачем? — всхлипывает она, пытаясь вытащить лезвие. — Зачем ты это сделала?

Хакан пристально и с болью смотрит на нее, последние остатки жизни покидают его. Наверное, это потрясающее чувство — быть почти бессмертным.

Пока Элейн, как завороженная, смотрит на эту сцену, Джим указывает на дом, закрывает глаза и колдует огонь в камине внутри. Пламя мгновенно распространилось, как будто все вокруг облили бензином.

Элис кричит.

— Ленор!

Элейн и Джим обмениваются острыми взглядами. Ленор?

— Иди к ней, — говорит Хакан Элис, сплевывая кровь. — Спаси ее, и, возможно, они сохранят тебе жизнь.

Сердце Элейн сжимается. Кто такая Ленор?

Внезапно воздух наполняет детский крик, перекрывающий рев пламени, и у Элейн от ужаса отвисает челюсть.

Ребенок.

У Элис и Хакана есть ребенок.

Этого они не знали.

Элис вскакивает на ноги и бежит в дом.

Но Джим быстр, он выбрасывает лезвие так, чтобы оно попало ей в спину, зная, что таким образом сила ножа проникнет в сердце, пройдя мимо ребер.

Элис спотыкается, но продолжает бежать, прямо в пламя, подпитываемая материнской любовью и защитой.

Элейн в ужасе смотрит на Джима. «Что нам делать?»

«Подождем, когда они все умрут», — говорит Джим. — «И уйдем».

Но, судя по встревоженному выражению лица ее мужа, он так же в ужасе от этой ситуации, как и она.

И есть нечто большее.

Нечто, зовущее Элейн в дом, детский плач, который не прекращается, отдается эхом в ее сердце, разрывает, заставляет чувствовать. Как же иначе, ведь они оба знают, что этот ребенок — всего лишь будущий вампир. На данный момент ребенок не пьет кровь, живет с невинностью в душе.

И он умрет, сгорит заживо.

Элейн смотрит вниз на Хакана, на его безжизненное тело, и знает, что пламя доберется и до него.

— Нам нужно идти, — говорит вслух Джим. — Люди увидят огонь, скоро будут здесь.

Элейн просто моргает, оцепенев, и он обнимает ее за плечи, уводя прочь от дома, а огонь обжигает их спины. Ребенок перестал плакать, а это значит, что он мертв. И это их вина.

— Пожалуйста, — произносит тоненький дрожащий голосок у них за спиной, останавливая их на полпути.

Уорвики оборачиваются и видят девочку, стоящую рядом со своим отцом и смотрящую вниз на его тело. Ей не больше двух лет, ее одежда почти сгорела, но остальное нетронуто. У нее длинные темно-русые волосы цвета янтарного меда.

— Папуля.

Сердце Элейн разрывается, и она чувствует зов к ребенку, подобный навязчивой песне сирены, которая доносится из залитого лунным светом колодца у нее в животе.

Девочка поднимает подбородок и смотрит Элейн прямо в глаза. Они большие и светло-карие, в них все краски природы.

— Пожалуйста, — снова говорит она. Ей не больше двух лет, но у нее такой тихий голос.

Элейн знает, что она просит их спасти ее.

Огонь прыгает вперед, облизывая спину ребенка, в результате чего остатки ее сгоревшего платья загораются и опадают, но малышка даже не пострадала. Она, кажется, ничего не замечает.

Это не обычный ребенок-вампир. Огонь убивает их. Убивает даже ведьм.

Но ее — нет.

Элейн смотрит на Джима, и он кивает. Он знает, что она решила сделать. Возможно, он тоже чувствует что-то внутри.

Они понимают, что она не просто вампир.

Это невозможно.

Элейн бежит вперед, в огонь, подхватывает девочку на руки, огонь обжигает ее обнаженные руки. Элейн не кричит, хотя боль невыносима. Она просто берет девочку на руки — Ленор — и несет ее к Джиму.

Будучи крупнее и сильнее из них двоих, Джим берет ребенка, и они оба убегают в лес, позволяя огню сжечь все улики дотла.

ГЛАВА 1

Сан-Франциско — наши дни

Кажется, за мной следят.

Друзья уже раз или два называли меня параноиком, так что есть шанс, что они правы. Но я все еще не могу избавиться от ощущения, что кто-то следит за мной всю дорогу от квартиры в Хейс-Вэлли до Аппер-Хейт. Не помогает и то, что чем дальше я поднимаюсь в гору, тем гуще становится туман, делая каждую тень еще более зловещей. Вот и поплатилась за то, что срезала путь мимо парка Буэна-Виста.

Делаю паузу, замираю и прислушиваюсь.

Я нахожусь в паре кварталов от нелегального бара, в жилом районе недалеко от улицы Хейт, которая оживлена в пятничным вечером, но все кажется устрашающе спокойным. Приглушенным. Как будто дома вокруг меня затаили дыхание.

Медленно поворачиваюсь и смотрю назад, на улицу.

На углу горит одинокий уличный фонарь, освещающий туман.

Темная мужская фигура внезапно появляется из серого мрака, останавливаясь рядом с уличным фонарем.

Смотрит прямо на меня.

Чуть ли не в душу заглядывает.

И у меня как будто весь воздух вышибло из легких.

Я буквально задыхаюсь, мое тело напрягается, становится ледяным.

А потом уличный фонарь гаснет.

Погружая человека во тьму.

Ох, к черту.

Чувствуя, как силы возвращаются к моим конечностям, я делаю резкий вдох и, развернувшись, со всех ног несусь вверх по улице. Я всегда была спортивной и быстрой, несмотря на пару лишних килограмм, и бегу так, как никогда раньше не бегала, без остановки, едва не сталкиваясь с парочкой, когда мчусь по Фредерик-стрит, пока не добираюсь до Эшбери-стрит.

Только тогда я останавливаюсь, оценивая ситуацию и оглядываясь вокруг.

Здесь все кажется блаженно нормальным. Какие-то люди прогуливаются, воздух наполнен шумом уличного движения. Улица ярко освещена, демонстрируя красочные викторианские дома по обе стороны дороги. У входа в «Монастырь», один из моих любимых баров, в очереди всего несколько человек, и это далеко не так оживленно, как будет позже. Для подпольного заведения там ужасно много народу, вероятно потому, что распространился слух, что они не проверяют удостоверения личности.

Интересно, мой таинственный преследователь — коп? Через две недели мне исполняется двадцать один, так что я легально могу пить, но уже много лет пользуюсь одним и тем же поддельным удостоверением. «Кэрол Энн Блэк из Эдмонтона, Альберта», вместо «Ленор Уорвик из Сан-Франциско, Калифорния». Фотография тоже на меня не похожа, но каждый человек, которому я давала удостоверение, просто принимал его за чистую монету. Моя подруга, Элль, шутит, что каждый вышибала просто хочет переспать со мной, поэтому и не обращают внимания, но в любом случае это работает.

Но, может быть, мое время вышло. Возможно, коп появится в баре, устроит тотальную вылазку и арестует всех. Мне придется держать себя в руках, если я снова увижу этого парня.

Хотя я его даже не разглядела толком. Лишь смутный силуэт. Высокий, около метр-восемьдесят, широкоплечий, в длинном пальто. На самом деле это может быть кто угодно.

Я пытаюсь избавиться от чувства неуверенности в своих конечностях.

«Это всего лишь коп», — говорю я себе, роясь в черной сумочке с заклепками и доставая кошелек. Он даже ничего не сделал, просто пялился. Если он не полицейский, то, вероятно, просто незнакомец, и фонарь чисто случайно погас над ним. Я делаю из мухи слона.

«Потому что ты параноик», — звучит голос у меня в голове.

Отмахиваюсь.

Я подхожу к громиле-вышибале и протягиваю ему свое удостоверение, пытаясь выглядеть скучающей, словно делаю это постоянно, как будто у меня ни за что не могут быть неприятности.

Вышибала внимательно рассматривает фотографию, затем переводит взгляд на меня.

Смотрит на фотографию.

Потом снова на меня.

— Кэрол Энн Блэк? — спрашивает он.

— Это я, — говорю я, одаривая его улыбкой и заглядывая глубоко в его глаза. Никто с поддельным удостоверением личности не осмеливается быть таким уверенным.

— Ладно. Развлекайся, — говорит он, возвращая его мне, глядя вдаль по улице, как будто меня не существует.

— Спасибо, — говорю я ему и протискиваюсь мимо через ворота сбоку здания, мои нервы трепещут от адреналина. Я так жду не дождусь, когда наконец повзрослею, чтобы не приходилось так нервничать каждый раз, когда захочу пойти куда-нибудь и повеселиться.

Не то чтобы я часто этим занималась в последнее время. На следующей неделе у меня последний выпускной экзамен, и я ничего не делала, только училась. Я учусь на бакалавра искусств по специальности «древнеегипетское и ближневосточное искусство и археология», надеясь однажды получить докторскую степень и, возможно, стать музейным экскурсоводом. В августе я должна поехать в Египет на две недели в на практику (разумеется, неоплачиваемую, но, по крайней мере, они заплатят за перелет), на раскопки, так что есть шанс, что моя мечта о работе экскурсоводом может измениться на археолога. Только время покажет.

«Монастырь» на самом деле находится в подвале старой церкви, так что это не просто остроумное название. И хоть вышибала стоит у входа, нужно пройти через боковые ворота между церковью и голубым викторианским домом, затем обогнуть его сзади и спуститься по наружной лестнице в подвал. Я и до этого была напугана, а тут на тропинке очень темно.

Резко останавливаюсь, как раз перед тем, как завернуть за угол к лестнице.

Пространство за церковью представляет собой заросший сад, хотя ночью это просто зловещее черное месиво. Однажды я просидела в баре до восхода солнца, и только тогда смогла по-настоящему разглядеть потрескавшийся от сорняков бетон, гниющую скамейку, увитую плющом, поломанный фонтан, скользкий от плесени.

Прямо сейчас, клянусь, кто-то стоит на меня из сада. Я чувствую, но не вижу — там просто темное пространство, выглядит еще более черным, чем обычно, как будто бесконечная дыра.

Я подавляю пробегающую по телу дрожь, кожу головы покалывает при мысли о том, что я стою на краю бесконечности, и выхода нет, только темнота.

— Эй? — окликаю я, мой голос звучит тихо и глупо.

Раздается резкий вдох.

Затем дверь в подвал открывается, освещая пространство.

Клянусь, на долю секунды я вижу движущуюся тень, красные глаза, а потом вообще ничего, кроме фонтана, где каменные ангелы выглядят особенно искаженными, на них растет мох, похожий на зеленую кровь.

Парень и девушка, спотыкаясь, выходят из бара, хихикая, закуривая сигареты, держась за руки. На самом деле они, кажется, не замечают меня, исчезая в темноте сада, и только зажженные кончики сигарет выдают их.

Этот момент прогоняет паутину из моей головы, заставляя осознать, что мне очень нужно выпить, и я быстро спускаюсь по лестнице, открывая тяжелую дверь в клуб.

Оказавшись внутри, я вздыхаю с облегчением, из динамиков звучит песня Билли Айлиш — «all the good girls go to hell», и начинаю искать Элль.

«Монастырь» — это похожее на пещеру пространство, которое умудряется казаться маленьким, сливаясь со всей церковью. Ковер красный, стены из темного дерева, повсюду импровизированные алтари с крестами, черепами и четками, все разделено на зоны отдыха с помощью железных скамеек, столов посередине, окруженных выдвижными красными бархатными занавесками, держащихся на столбах. Несмотря на то что все это как-то неряшливо, напоминает Твин Пикс, много готики и очень, очень круто смотрится. Кроме того, напитки здесь потрясающие, хоть и ударяют по студенческому кошельку.

Я обхожу помещение в поисках Элль и замечаю ее за столиком в углу. Это наше любимое место, потому что из него открывается вид на весь бар, а это значит, что мы обе можем оценить каждого парня, который заходит внутрь.

Быстро улыбаюсь ей и проскальзываю за занавеску, занимая место на жесткой скамье напротив нее.

— Ты быстро добралась, — говорит она, пододвигая бокал ко мне. У нас всегда есть договоренность: тот, кто приходит первой, должен заказать любую выпивку, и вторая должна ее выпить, несмотря ни на что. Сегодня это похоже на какой-то фруктовый мартини, который мне вполне нравится.

— Торопилась напиться, — говорю я ей, берясь за тонкую ножку бокала. — Ваше здоровье.

Мы обе поднимаем бокалы, деликатно чокаясь ободками, не проливая ни капли.

— Что ж, тогда выпьем за то, чтобы напиться, — говорит она. — И за наши последние экзамены.

Я делаю глоток напитка с клюквой и чем-то еще, настолько крепкого, что кашляю.

— Да, — говорю я, пытаясь прочистить горло. — Возможно, нам следовало подождать с гулянками, пока не закончим.

— О, да пофиг, — говорит она, отмахиваясь от меня и залпом допивая остатки своего напитка. Она может пить скипидар^1 и не вздрагивать. — Ты сдашь экзамен, как всегда. Можешь даже явиться пьяной, все равно сдашь на «отлично».

— Хорошо, но экспериментировать и выяснять мы это, конечно, не будем.

Мы с Элль познакомились в первый день на уроке аккадского языка, когда она спросила, кто мой татуировщик, и после этого быстро подружились, нам нравилась одна и та же музыка, мы ходили на одни и те же концерты, а иногда и приставали к одним и тем же парням (я всегда уступаю ей, потому что это не стоит борьбы… пусть развлекается). В детстве у меня никогда не было много близких друзей. Всегда что-то держало меня на расстоянии от всех остальных, по моей инициативе или нет, не знаю, но я так близка с Элль, как никогда ни с кем не была, кроме своих родителей.

Она заправляет свои короткие, обесцвеченные светлые волосы за уши, ряды сережек играют в тусклом свете, и бросает на меня хитрый взгляд.

— Ты в порядке?

Я одариваю ее короткой улыбкой.

— Да. А что? Помада размазалась?

Она качает головой.

— Нет. Ты будто запыхалась и дрожишь.

Она протягивает руку и проводит пальцами по татуировке на моем правом предплечье, надпись «снам отдавшись, недоступным на земле ни для кого». Знаю, это клише — набить цитату Эдгара Аллана По, но меня зовут Ленор^2, так что… я опираюсь на то, что мне было дано.

— Ты замерзла, — говорит она мне, отдергивая руку.

— Мне всегда холодно, — напоминаю я ей, хотя прямо сейчас чувствую, что внутри у все горит, как будто моему сердцу слишком жарко. — Я в порядке. Просто немного испугалась.

— В смысле испугалась? — громко спрашивает она, ее глаза расширяются. Элль волнуется из-за всего на свете.

— Ты опять скажешь, что я параноик.

— Давай тогда я сама решу, что сказать. Что случилось?

— Ничего не случилось, — говорю я ей, одергивая рукав своей желтой клетчатой рубашки так, чтобы он прикрывал руки. — Я думала, что за мной следят.

— Вероятно, так оно и было.

— Спасибо.

— Хватит уже везде ходить пешком, — говорит она. — Просто закажи Убер.

— Элль, я прошла пешком всю дорогу до Хейт, — довольно много. — Это было самое оживленное место в мире. Я была в безопасности. Кроме того, такси недешевая роскошь.

Она закатывает глаза, ее зеленые тени для век сверкают.

— Как будто ты не можешь себе этого позволить. Родители же говорили тебе, что будут платить за такси, пока ты не купишь машину.

— Я не хочу наглеть.

— Отлично. Тогда ты оплачиваешь следующие напитки, — она постукивает своими черными ногтями по столу, выжидающе глядя на меня. — Ты же сэкономила немного денег, пройдясь пешком.

Теперь моя очередь закатывать глаза.

— Хорошо.

— Лучше сделай это до того, как появится Мэтт.

Мэтт — наш друг. Если хотите еще больше уточнений, то он мой бывший парень. Прошлым летом я встречалась с ним несколько недель, совершенно случайно. Секс был нормальным, и, честно говоря, единственная причина, по которой я встречалась с ним, — это потому, что он барабанщик в кавер-группе «White Zombie», и я на него слюни пускала.

Но, как это часто бывает со мной, несмотря на то, что меня влечет к парню, сексуальный опыт оказался тусклым. Просто не было… искры. Никакой физической связи. Я знаю, может прошу слишком многого — Элль говорит, что если я кончаю, то должна быть удовлетворена. Какое-то время я думала, что лесбиянка, но Элль, которая бисексуалка, довольно быстро положила этому конец. Оказывается, я хочу исключительно член, я просто придирчива к членам, надеюсь, что мой мир распахнется настежь, что земля будет содрогаться каждый раз, когда я испытываю оргазм.

Я виню в этом эротические романы на моей электронной читалке.

Но, несмотря на неловкие отношения, оказалось, что Мэтт не против того, чтобы просто быть друзьями, и так мы лучше ладим. Стремно, что у нас не было искры, но зато обзавелась хорошим другом.

— Я надеюсь, он не приведет свою девушку, — добавляет Элль вполголоса.

Ладно, может быть, я немного ревную его к новой подружке — Бет. Я знаю, что сама с ним порвала, но не я устанавливаю правила. Она кажется милой, и я не хочу с ним отношений, но в глубине души, чем ближе он к ней становится, тем больше он может отдаляться от меня как друг. Да и я ей не очень нравлюсь. Она ведет себя так, будто по какой-то причине боится меня, и из-за этого Элль она тоже не нравится, что делает наши тусовки намного менее веселыми.

Как по команде, в дверь входит Мэтт.

К счастью, один.

Я высовываю руку из-за занавески и машу ему, чтобы он увидел.

— Теперь ты должна купить три напитка, — напоминает Элль. — Надо было двигаться быстрее.

Мэтт останавливается перед нашим столиком, ухмыляясь.

— Окей, что будете?

Я одариваю Элль торжествующей улыбкой. Мэтт почти всегда оплачивает счет, когда приходит. Хотя он и музыкант, вместе с несколькими своими друзьями он запускает в Пало-Альто стартап — приложение, которое подсказывает, какой сериал выбрать посмотреть на вечер. На данный момент только в режиме бета-тестирования, но он получает деньги инвесторов.

— Я хочу «Палому», — говорю я, оглядывая его с ног до головы. На нем черная толстовка с капюшоном и джинсы, но мое внимание привлекают черные кожаные высокие кроссовки. — Новые? Выглядят дорогими.

На его загорелом лице появляется румянец.

— Да, — говорит он, проводя рукой по своим каштановым волосам. — «Нью-Джорданс».

— Господи, Мэтт, — говорит Элль. — Твоя группа знает, что у тебя кроссы стоят полторы штуки?

Он смеется, глядя на нее так, словно доволен собой.

— Что хочешь выпить, Элль?

— Удиви меня, — говорит она, одаривая его улыбкой и ерзая на своем стуле. — Сегодня вечером я чувствую себя как-то рискованно. И бодро.

Мэтт смотрит на меня, приподняв брови, как бы говоря: «Нам точно стоит ее напоить?»

Я пожимаю плечами. Элль невозможно остановить, когда она в настроении.

Он направляется к бару, очередь уже выстраивается, заведение становится более оживленным, половина присутствующих выглядит так, словно они несовершеннолетние. Интересно, через сколько времени это заведение закроют.

— Кстати, я подумала, может, парень, который следил за мной, — это коп, — говорю я Элль.

— О, да? Секси?

Я корчу гримасу.

— Фу. Нет. Я не видела его лица.

— Тогда откуда знаешь, что он не секси? — она кладет вишенку из своего напитка в рот, поднимая брови. — Хочешь посмотреть, как я завяжу узел языком?

Я наблюдаю, как она возится во рту. Элль великолепно выглядит, вся такая крошечная пикси, но укусит на раз два. Прямо как дарк версия Тинкербелл.

Она вытаскивает стебель, идеально завязанный, торжествующе улыбаясь мне.

— Как получилось, что у тебя нет девушки? — спрашиваю я ее.

— Я бы сказала тебе то же самое, — говорит она. — Прошло много времени с тех пор, как ты встречалась с Мэттом. Может, тебе самое время кинуться в омут.

— Я занята, — говорю я ей.

— Знаю. Я тоже. Но после экзамена будет побольше свободы.

— Давай просто будем оценивать приходящих парней.

Она бросает на меня кривой взгляд.

— Тебе нужен риск, Ленор. Посмотри на себя. Такой лакомый кусочек зря пропадает.

Я смеюсь.

— Не правда. Если будешь твердить, что я скоро запылюсь, то у тебя точно не получиться меня уговорить.

— Ты чертовски горяча, идет разгар учебы, да еще и в Беркли. Используй время с пользой. Тогда трахайся каждые выходные, если не ищешь отношений.

Я собираюсь сказать ей, что со мной все в порядке, когда движение у двери привлекает внимание.

Входит пара, девушка и парень, возможно, те, что курили сигареты раньше, но мое внимание сразу переключается на мужчину, стоящего позади них.

Мужчина смотрит прямо на меня, его взгляд прожигает насквозь, даже с другого конца комнаты.

Чувство одышки возвращается.

Моя кожа кажется слишком натянутой, слишком горячей.

Кровь опасно сильно стучит в венах.

Но вместо страха я испытываю восхищение.

Это самое великолепное человеческое существо, которое я когда-либо видела.

«Существо», — голос в моей голове становится громче. «Великолепное создание».

Да, почему-то это кажется более подходящим, потому что в этом парне определенно есть что-то потустороннее.

Он высокий, широкоплечий, крупный. Естественно, выглядит как геракл.

Но его лицо излучает чисто мужскую элегантность.

Квадратная челюсть, пухлые губы, прямой нос, искусно ухоженная, но неряшливая щетина. Изогнутые, низко посаженные черные брови, из-за которых его проницательные голубые глаза остаются в тени. Волосы у него черные, волнистые и длинные, почти до подбородка. Он похож на Арагона из «Властелина колец», который только что вошел сюда в черном костюме-тройке и красном галстуке. Его одежда кричит о деньгах.

— Вау, я бы определенно поставила ей десятку, — слышу я голос Элль.

Это не может быть тот же человек, который следил за мной, да?

— Ей? — рассеянно повторяю я, не в силах отвести взгляд от этого мужчины. Я полностью в плену у него.

Я хочу, чтобы он знал мое имя.

— Да, — говорит она. — А на что ты уставилась?

Мне требуется все усилие, чтобы моргнуть и посмотреть на Элль, и в тот момент, когда я это делаю, у меня кровь стынет в жилах, — связь прервана.

— Ты не видишь этого человека? — шепчу я, чувствуя, что мне трудно говорить.

Я оглядываюсь на дверь, но он ушел.

— Кто, тот тощий чувак, который зашел со своей необъяснимо горячей подружкой? — спрашивает она.

Я встаю на ноги и выхожу из кабинки, оглядываясь по сторонам. Куда, черт возьми, он делся?

— Здесь был парень. Один. Я… мы смотрели друг на друга.

— Оке-е-е-ей, — говорит Элль. — Как он выглядел? Наверное, подобие Оскара Айзека, если вот так поднял тебя с места.

Я качаю головой, не понимая. Куда он пошел, и что нашло на меня? Это ненормально. Никогда раньше мое тело ни на кого так не реагировало. Может, это то, чего мне не хватало. Недостаточно просто найти кого-то привлекательного, нужно, чтобы необъяснимо влекло, как к святому алтарю.

«Алтарь? Ладно, успокойся», — твержу я, заставляя себя снова сесть. «Ты с ума сходишь».

— Ленор? — Элль подталкивает меня. — Сколько ему примерно?

— Я… я не знаю. Может быть, тридцать пять? Сорок?

Она усмехается.

— Да у тебя фетиш. Неудивительно, что ты такая придирчивая. И неудивительно, что он не остался здесь. Вероятно, зашел сюда и понял, что мы все — кучка малолеток. Этот человек не умеет веселиться.

Она права. Таинственный мужчина, вероятно, довольно быстро понял, что это не его сцена. Ну да, выглядит круто, но если присмотреться повнимательнее, то видно, насколько это место дешевое. Все напоказ.

И все же разочарование в моей груди ощутимо.

— Ты думаешь, это он следил за тобой? — спрашивает она.

Я бросаю на нее взгляд. Ее интерес снова пробудился.

— Не знаю. Этот был одет в костюм. А тот в длинное пальто. Вроде.

— Костюм? — воскликнула она, вжимая пальцы в стол. — С каких это пор ты охотишься за мужчинами в костюмах?

— Ни с каких, — говорю я. Это правда. У меня очень специфический типаж. Черные кожаные куртки, ботинки, белые футболки, татуировки, может быть, немного подводки на глазах. Мэтт соответствует описанию. А этот человек — нет.

Но, возможно, мой типаж все это время был неправильным.

— Я думаю, ты увернулась от пули, Ленор, — говорит она. — Мужчины в костюмах обычно не западают на девушек с татуировками. Поверь мне, я знаю.

Наверное, она права. Не то чтобы я была покрыта ими с ног до головы, но их все равно много для человека моего возраста. У моих родителей есть татуировки, и они всегда странно поощряли мои порывы их сделать. И пока я размышляла о том, чего такого особенного набить, они уже пихали мне деньги в руки. Я знаю, что такая поддержка встречается довольно редко, поэтому я ею воспользовалась. Татуировки и украшения — это мой фирменный стиль.

Мэтт возвращается с напитками, на мгновение вытаскивая меня из раздумий. Мы поднимаем тост за то, чтобы семестр поскорее закончился. Мэтт проучился в Стэнфорде один год, познакомился со своими приятелями-стартаперами и бросил учебу (что популярно в здешних краях), но он все равно поддерживает нас. Потом Элль рассказывает ему все о моем предполагаемом преследователе и горячем парне в костюме, и, клянусь, я вижу, как его челюсть немного напрягается, как будто тот факт, что я проявила интерес к другому, его беспокоит.

Но я не слишком зацикливаюсь на этом. Чем больше я думаю о наших отношениях, тем страннее они становятся. Лучше просто принять все как есть.

В итоге мы остаемся в «Монастыре» на пару часов, пока я изрядно не пьянею. Но я знаю, что завтра мне нужно немного позаниматься, так что не хочу страдать от похмелья.

— Я пойду, — говорю я, хватаю свою сумочку и встаю со скамейки.

Мэтт протягивает руку и хватает меня за запястье.

— Подожди, — говорит он. — Я провожу.

Я быстро улыбаюсь ему, убирая свое запястье назад.

— Не надо. Я вызову Убер. Не волнуйся.

Я машу Элль на прощание и направляюсь к двери, но Мэтт идет следом.

— Не трахай его, Ленор! — Элль кричит нам вслед. — Ты можешь найти получше.

Мэтт бросает на нее недоверчивый взгляд через плечо.

— Эй, спасибо.

Я не могу удержаться от смеха, отмахиваясь от нее. Она обожает ставить всех в неловкое положение.

— Со мной все будет в порядке, — говорю я ему, когда мы выходим в ночь. Туман, кажется, сгустился, воздух влажный, но все жути исчезли благодаря толпам людей в саду за домом и идущим по дорожке.

Я останавливаюсь на обочине дороги и достаю свой телефон, открывая приложение. Мэтт стоит рядом со мной.

Я украдкой бросаю на него взгляд.

— Я в порядке. Правда. Не нужно нянчиться со мной.

— Я не нянчусь, — говорит он. — Я присматриваю. Если за тобой правда следят…

— Не знаю даже. Чем больше думаю об этом, тем больше кажется, что я параноик. Как ты всегда говорил, — я киваю в сторону церкви. — Возвращайся. Не оставляй Элль одну.

— Ты же знаешь, что она в норме, — говорит он. — А ты — нет.

Затем, прежде чем я успеваю пошевелиться, он протягивает руку, обхватывает мое лицо ладонями и целует.

Ах, черт. Элль что-то поняла, да? Она всегда улавливает то, чего не понимаю я. Я видела, что Мэтт пьян, но не думала, что настолько.

Я прижимаю пальцы к его груди и отталкиваю назад.

— Прекрати, — тихо говорю я, облизывая губы. Моя красная помада у него на лице.

— Прости, я… — он качает головой, проводя рукой по волосам. — Я просто думал, что мы могли бы начать все сначала.

Я выдавливаю сочувственную улыбку, мне не нравится, к чему все это клонится.

— У тебя есть девушка, Мэтт.

— Мне она не нужна.

Выражение моего лица становится испепеляющим.

— Если ты надеешься, что это звучит романтично, то нет. Серьезно, чувак. Ты пьян. Не понимаешь, о чем говоришь.

— А чего ты хочешь? — резко говорит он. — Ты знаешь?

Я ошеломленно моргаю, глядя на него. Мэтт всегда такой кроткий и хладнокровный, это первый раз, когда я вижу, чтобы он сердился на меня.

— К чему ты клонишь? — спросила я.

Он делает шаг ко мне, темные глаза сверкают в свете уличных фонарей.

— Я тянусь к тебе постоянно, — говорит он. — Но совсем не получается. Ты никого не подпускаешь узнать тебя. Ты даже сама себя не знаешь.

Я чувствую, как горят мои щеки, ненавидя то, как влияют на меня его слова.

— Возвращайся, Мэтт, — с трудом произношу я. — А то скажешь еще что-нибудь глупое.

Он пристально смотрит на меня мгновение, прежде чем шумно выдохнуть и развернуться, направляясь мимо вышибалы, пока не исчезает в темноте.

Что, черт возьми, на него нашло?

Дрожащими пальцами мне удается вызвать такси, который должен приехать через минуту. Он подъезжает, и я проскальзываю на заднее сиденье, пытаясь собраться с мыслями. Странная ночка, и то, что Мэтт стал так себя вести, перешло все границы.

Но меня не так уж волнует, чего он от меня хочет. Он пьян.

Размышляю над тем, что он сказал.

Что никто не может приблизиться ко мне.

Что я сама себя не знаю.

Он прав.

И бесит, что он это понял и использовал против меня.

Я вздыхаю и откидываюсь на спинку сиденья. Жесть какая-то, но наверное, лучше какое-то время с ним не видеться. Дать ему собраться с мыслями.

Поездка до дома занимает всего десять минут, и я прошу таксиста высадить меня на Лагуна-стрит. Хотя магазины и бары на Хейс-стрит находятся всего в нескольких кварталах, в этом районе, как обычно, темно и тихо. Но я так погружена в свои мысли, что не думаю о всяких страшилках.

Перехожу дорогу и подхожу к своей двери, дверь родителей рядом. Они живут надо мной. Им принадлежит весь дом, и они разделили его на две части, когда я окончила школу. У меня был выбор: жить в кампусе, и они сдадут это место в аренду, или остаться здесь. Как бы сильно я ни хотела окунуться в студенческую жизнь, в этой квартире намного лучше, чем в общежитии, и родители меня не тревожат. По большей части.

Нащупываю ключи в сумочке, бросая взгляд на их окна. Уже почти полночь, и весь свет выключен, родители крепко спят. Они, как правило, встают в четыре утра по причинам, которых я никогда не понимала. Что касается меня, то я никогда много не сплю. Мой мозг не отключается.

Достаю ключи, когда чувствую чье-то присутствие позади.

Я задыхаюсь, мои глаза расширяются, волосы на затылке встают дыбом.

Сжимаю ключи в кулак, готовясь развернуться и ударить нападающего в глаз.

— Ленор Уорвик? — произносит спокойный мужской голос у меня за спиной.

Делаю паузу, затем оборачиваюсь.

На обочине стоит мужчина. Высокий, в длинном темном пальто, слишком темно, чтобы разглядеть его лицо.

На мгновение мне кажется, что это мужчина из бара, но я уже знаю, что это не так.

Однако, возможно, это мой преследователь.

— Кто спрашивает? — говорю я, мой голос немного дрожит, кулак крепко сжимает ключи.

— Прости, — говорит он, делая шаг вперед, пока не оказывается в тусклом свете домашнего фонаря, его лицо выступает из тени. — Но я так долго искал тебя.

ГЛАВА 2

Я смотрю на мужчину напротив, стараясь не чувствовать разочарования из-за того, что он не тот сексуальный мужчина в костюме, которого я видела в баре. Тем не менее, он все еще довольно красив. Орлиный нос, черные взъерошенные волосы, светлые глаза, то ли голубые, то ли и зеленые. Ему, наверное, чуть за тридцать, одет с головы до ног в черное.

Красивый и немного жутковатый.

Не могу объяснить, почему.

Возможно, дело в том, что он только что сделал мне предложение в полночь возле моего дома и, скорее всего, следил за мной.

Он одаривает меня быстрой улыбкой, которая не касается его глаз, и лезет в карман своего плаща, быстро достает визитную карточку и протягивает мне.

Мне приходится подойти к нему на шаг ближе, чтобы взять ее, и я не выпускаю из рук свои ключи. Быстро выхватываю у него визитку и возвращаюсь туда, где стояла, поднося ее к свету.

— Атлас По, — прочитала я на открытке. Я поднимаю на него взгляд. — Это ваше настоящее имя?

Еще одна быстрая улыбка.

— Меня часто об этом спрашивают.

Все, что написано на карточке, — это «Атлас По», «Гильдия» и номер местного телефона.

— Чего вы хотите? — спрашиваю я. — Вы какой-нибудь поклонник По, одержимый охотой на женщин по имени Ленор?

Он слегка качает головой, его глаза кажутся темными.

— Честно говоря, я не поклонник По, — он прочищает горло, прищуриваясь, оглядывает меня, сосредотачиваясь на татуировках на моих ногах под обрезанными джинсовыми шортами, — вороны, обвивающие икру, и животное с рогами на бедре. — Я пытался зайти пораньше, чтобы поговорить с твоими родителями.

Беспокойство покалывает мою кожу.

— Уже полночь. Повезло, что вы на меня наткнулись, — я делаю паузу, чувствуя себя храброй. — Это вы следили за мной? В Аппер-Хейте?

Он хмурится.

— Кто-то следил за тобой?

Мгновение я изучаю его. Не думаю, что он притворяется.

— Да. А может и нет, — говорю я ему.

Я вздыхаю. Этот парень все еще пугает меня, но я чувствую себя немного лучше, зная, что это был не он. Плечи у него широкие, но точно не такие же, как у следившего.

— Итак, чего вы хотите?

Мгновение он пристально смотрит на меня, затем переводит взгляд на дом позади меня.

— Я коллега твоих родителей.

— Какой еще коллега? Мои родители работают в Историческом обществе Калифорнии и Сан-Франциско. Все их коллеги чертовски скучные.

Он снова переводит свой взгляд на меня.

— Я представляю секцию гильдии, к которой они принадлежат.

— Типа гильдия историков?

— Что-то в этом роде.

— Тогда просто позвоните им, как нормальный человек. Отправьте электронное письмо. Не приставайте к их дочери возле дома в полночь.

— Приношу свои извинения, — говорит он. — Я просто… — он смотрит на мою грудь, и на мгновение мне кажется, что он разглядывает мои сиськи, но потом я вспоминаю, что застегнула свою клетчатую рубашку до упора. Он уставился на подвеску с черным черепом на конце одного из моих многочисленных ожерелий.

— Черный турмалин, — тихо произносит он, поднимая взгляд, чтобы встретиться со мной взглядом.

Я хмурюсь.

— Что?

— Твое ожерелье. Это черный турмалин.

Я опускаю взгляд, взяв в руки черный череп. Всегда думала, что это оникс или типа того.

— Это тебе мама дала? — спрашивает он.

Я сжимаю кулак вокруг черепа.

— Да…

— Интересно, — говорит он. Затем он одаривает меня быстрой улыбкой. — Что ж, извини, что побеспокоил тебя так поздно, Ленор. Я обязательно отправлю твоим родителям электронное письмо. Снова.

И с этими словами он поворачивается и идет вниз по улице, его черный плащ развевается у него за спиной, пока они вместе с этим же плащом не растворяются в темноте.

Я наблюдаю за пустым пространством, улица словно превращается в черную дыру, а затем быстро поворачиваюсь, вставляю ключи в замок и захожу к себе домой.

Святилище.

Я закрываю дверь, несколько раз проверяя, надежно ли она заперта, затем подхожу к окнам в гостиной, кухне, спальне и ванной и убеждаюсь, что они тоже заперты. Несмотря на то, что обычно я не ложусь спать раньше 2 часов ночи, я быстро надеваю ночную рубашку, затем иду в ванную, чтобы снять макияж. Смотрю в зеркало.

Фух.

Я и забыла, что Мэтт поцеловал меня, поэтому разговаривала с Атласом с размазанной по губам красной помадой. В сочетании с тем фактом, что мои волосы выглядят непослушными, а тушь размазалась под глазами, неудивительно, что Атлас немного опасался меня.

С другой стороны, это у меня были все основания для опасений.

Я быстро умываюсь и забираюсь в постель, надеясь, что сон придет ко мне раньше обычного.

К счастью, так и случилось.

• ✤ •

На следующее утро я просыпаюсь, запутавшись в своих ожерельях. Наверное, я забыла снять их прошлой ночью.

Я осторожно обхватываю их пальцами, стараясь не порвать тонкие цепочки, когда снимаю их с шеи, быстро проводя пальцами по вмятинам, оставшимся на шее.

И тут все, что произошло прошлой ночью, нахлынуло на меня.

Мужчина под уличным фонарем.

Мужчина в костюме.

Мэтт поцеловал меня.

Возле дома стоял человек по имени Атлас По.

Я отодвигаю череп, уставившись на камень. Черный турмалин? Надо расспросить маму. Сейчас у меня к ней много вопросов.

Я скатываюсь с кровати и моргаю от света, льющегося через окно моей спальни, напрягая глаза. Этим утром они особенно чувствительны, вероятно, из-за выпивки. Хотя я рада, что у меня нет похмелья. Наверное, из-за того, что я сразу же заснула.

Я, пошатываясь, иду в ванную, наполняю стакан водой и выпиваю его, повторяя движения несколько раз, прежде чем залезть в душ, пытаясь смыть с себя вчерашнее.

Когда чувствую себя достаточно чистой, а в голове немного прояснилось, я надеваю свою учебную одежду: леггинсы и длинный бордовый свитер, снова надеваю кольца, браслеты и ожерелья, заворачиваю волосы в полотенце. У меня длинные светло-каштановые волосы, но я время от времени делаю светлое мелирование, так что, вероятно, мне следует лучше за ними ухаживать, делать маски для волос и тому подобное, но мои косметические практики всегда отходят на второй план, когда дело доходит до учебы.

Я надеваю тапочки и направляюсь на кухню в поисках кофе для френч-пресса. Вчера вечером надо было прикупить «Blue Bottle^3», но я знаю, что у моих родителей наверху много запасов «Peets^4», поэтому отправляю маме короткое сообщение: «ПОДНИМАЮСЬ ВЫПИТЬ КОФЕЕЕ», а затем хватаю ключи и выхожу за дверь. Неважно, что у меня на голове полотенце, я выхожу всего на секунду, пользуюсь ключом от их дома и отпираю дверь.

Запираю ее за собой и поднимаюсь по узкой лестнице. Моя мама на кухне, уже наливает кофе во френч-пресс.

— Доброе утро, милая, — говорит она мне, улыбаясь. — У тебя закончился кофе или ты просто хотела повидать свою мамочку?

— И то, и другое, — говорю я ей, заходя на кухню и целуя ее в щеку, прежде чем сесть за кухонный островок, положив локти на столешницу из натурального дерева. — Где папа?

— Уже пошел на фермерский рынок посмотреть, какие овощи у них есть, — говорит она, наливая горячую воду в пресс. — Надеюсь, что там есть капуста Романеско.

Вообще, мои родители немного хиппи. Я выросла в окружении экологически чистых продуктов, растений в каждом уголке дома, кристаллов, карт таро, мама использовала лунные циклы для всего, придерживалась суперчистой диеты. На самом деле, как и многие семьи в районе залива.

— Если есть, — продолжает она, — ты придешь сегодня вечером на ужин? Я приготовлю твою любимую пасту.

— Не могу сказать «нет», — это не лучшее блюдо, когда нужно заниматься уроками, так как оно приводит меня в состояние комы, но, надеюсь, к тому времени уже успею все сделать.

Она отходит от пресса и смотрит на меня, уперев руку в бедро. Моя мама выглядит исключительно молодо для своего возраста. Конечно, ей всего сорок пять, но нас часто принимают за сестер, когда мы гуляем. Ладно, никто никогда не говорил «сестры» как таковые, но они определенно думают, что мы друзья, особенно из-за наших татуировок.

Наши лица не очень похожи, но ее кожа даже лучше, чем у меня. Она вся сияет, а у меня все еще время от времени появляются прыщи, и я ненавижу свои поры. У нее длинные светлые волосы, хотя она всегда заплетает их сзади в косу. К тому же она очень стройная, и хотя я спортсменка (годы игры в хоккей на траве, баскетбол и волейбол помогли этому), у меня есть грудь, бедра и задница, которые невозможно не заметить. Я потратила много времени, пытаясь добиться плоского живота, которого так и не появилось, но решила, что есть занятия поинтереснее. Ее руки покрыты татуировками, скрывающими шрамы от пожара, произошедшего, когда я была совсем маленькой.

Надеюсь, что буду выглядеть так же, когда буду в ее возрасте. Мой папа тоже выглядит потрясающе, хотя он как раз соревнуется со своими коллегами из исторического общества в том, кто отрастит самую длинную бороду, и мы с мамой так устали от этого. С каждым днем он все больше и больше становится похожим на Хагрида^5. Мама пыталась убедить его отказаться, но у этого мужчины много гордости. Он здесь для того, чтобы победить.

— Ты выглядишь немного уставшей, — говорит мама после долгой паузы. — Как прошел вчерашний вечер?

Я слегка пожимаю плечами.

— Все прекрасно. Как обычно.

— Много выпили?

Еще одно пожатие плечами.

— Не совсем. Я сохраняла трезвый рассудок. Ушла домой пораньше. Видно, что я с похмелья?

— Глаза немного странные.

— Ой. Да. Сегодня как-то сильно солнце глаза слепит, — я смотрю на солнце, проникающее в боковое окно.

— Это все, что тебя беспокоит?

Я довольно близка со своими родителями. Между нами нет секретов, хотя иногда мне хотелось бы, чтобы они были. И у моей мамы, и у папы невероятная интуиция, так что нет смысла пытаться скрывать все о прошлой ночи. Я решаю разложить все по полочкам.

— Я видела Мэтта прошлой ночью, — говорю я ей.

— Ого? И как он поживает? Он все еще с той девушкой, которой ты не нравишься?

Мне удается улыбнуться.

— Я думаю, что да. Однако ее там не было.

— Что ж, хорошо. Не нужно тратить свое время на людей, которым ты не нравишься, милая.

— Угу, — говорю я, поводя кулоном с черепом взад-вперед по цепочке. — К сожалению, не только видела.

— Что случилось? — спрашивает она, опуская поршень во френч-пресс, и кофе закручивается в стакане.

— Ну не знаю, — признаюсь я. — Он напился и поцеловал меня.

— О-о-о, — говорит она, наливая кофе в кружку и ставя ее передо мной, прежде чем налить себе чашку. Она садится напротив меня. — Я так понимаю, что все прошло не очень хорошо.

— Во-первых, у него все еще есть девушка, — говорю я, пристально глядя на нее. — Но все равно, если бы ее не было, мне как-то… неинтересно. Нам гораздо лучше быть друзьями.

— Кажется, он не очень хорошо воспринял отказ, — говорит она, поднося кружку ко рту.

Я качаю головой.

— Нет. Он разозлился.

— Разозлился? Мэтт?

Мэтт бывал у меня дома кучу раз, мама познакомилась с ним, и он ей даже понравился. Он всегда был таким, как обычно, доброжелательный.

— Я тоже была удивлена.

— Мне жаль, — говорит она, одаривая меня сочувственной улыбкой. — Ты этого не заслуживаешь. Но постарайся не принимать близко к сердцу. Возможно, у него выдалась напряженная неделя. Ты знаешь, что эти стартапы не славятся легкой работой. Я уверена, что на карту поставлены большие деньги.

— Да, может быть, — говорю я, и от этого мне становится немного легче.

— Хэй, — говорит мама, ставя свою кружку и глядя на меня с надеждой в глазах. — Раз у тебя сейчас проблемы с Мэттом, может быть, ты пересмотришь свои планы на день рождения.

Я вздыхаю. Мои родители были очень странными и эмоциональными по поводу моего дня рождения. Когда мне исполнилось шестнадцать и восемнадцать, все было хорошо, но теперь, когда мне исполняется двадцать один, они вдруг думают, что это конец света, как будто я официально выросла и больше не буду их дочерью.

Как бы то ни было, пару недель назад они спросили меня, что я хочу сделать на свой день рождения, и я сказала, что хочу устроить вечеринку с друзьями, а потом они предложили, чтобы я отпраздновала с ними.

Типа, одни.

Устроить семейную поездку.

И, как бы сильно я ни любила своих родителей, это не предвещает мне хорошего времяпрепровождения.

Я, конечно, сказала им «нет», но с тех пор чувствую себя чертовски виноватой из-за этого, и теперь, после всей истории с Мэттом, возможно, это не самая худшая идея.

— Я не знаю, — осторожно отвечаю я.

— О, будет весело. Обещаю. Мы присмотрели один из классных домов для аренды посреди пустыни, в «Джошуа Три^6». Тебе нравится это место.

Это правда. Я была на Коачелле^7 несколько раз, и однажды после фестиваля мы с Элль арендовали место для глэмпинга^8 в центре национального парка «Джошуа Три». Я по уши влюбилась в это место. Нечто в отдаленности, суши, звездах и этом вечно простирающемся ночном небе, как будто ты на связи со Вселенной… Клянусь, я чувствовала, как моя кровь поет луне.

— Ты уверена, что хочешь отвезти меня в центр пустыни?

— Конечно! — восклицает она. — Мы можем разжечь костер, потанцевать вокруг него, напиться.

— Да, точно, — говорю я ей. О, они точно будут танцевать вокруг костра и выкрикивать благословения богине Луны или еще какую-нибудь чушь, но мои родители очень редко пьют. Они не любят терять контроль. Они даже не курят травку, хотя это то, что я делаю регулярно. Помогает немного притупить восприятие мира и заснуть.

— Давай, будет весело. Может, это будет наша последняя поездка всей семьей.

Я допиваю остатки своего кофе и пристально смотрю на нее. Она улыбается, но в глубине глаз она абсолютно опустошена по причинам, которых я не понимаю.

— Мама. Не драматизируй. Я все равно буду жить внизу. У меня впереди еще два года учебы, и даже тогда я закончу здесь магистратуру и докторскую диссертацию, я никуда не собираюсь уезжать.

Она шмыгает носом и нежно проводит пальцами под глазами.

— Я знаю. Просто ненавижу то, что ты становишься старше.

Ох. Разговоры о том, как задеть сердечные струны.

— Прекрати. Слушай. Если я соглашусь на день рождения в пустыне, ты перестанешь так печалиться?

Она улыбается. Хотя все еще выглядит грустной.

— Да. Я обещаю, — она прочищает горло. — Ты все еще хочешь ту сумку от Александра Маккуина на свой день рождения?

На самом деле, я не любитель дизайнерских товаров, большую часть своей одежды я покупаю в «AllSaints» и «Free People», когда могу себе это позволить, и у «Poshmark», когда не могу. Но пару недель назад я увидела черную сумочку Александра Маккуина с рисунком в виде черепа и камня и не могу перестать думать о ней. Она чертовски дорогая, поэтому, когда я упомянула об этом своим родителям, я действительно не думала, что из этого что-нибудь выйдет. Большую часть лета я буду работать во Дворце Почетного легиона, так что я решила просто потом накопить и купить сама.

— Да, но это не обязательно, — говорю я ей. — Я знаю, что это чертовски дорого.

— Тебе исполняется двадцать один год только один раз, — говорит мама. — Сиди здесь.

Она уходит по коридору в спальню, а я остаюсь в недоумении, что происходит. Вскоре она возвращается с коробкой от Александра Маккуина в руках.

— Я тут кое-что прикупила.

У меня отвисает челюсть.

— Что?! — я немедленно тянусь к коробке. — Ты купила мне сумку?

Она отодвигает коробку от меня.

— Да. Мы вдвоем. Но, наверное, следует подождать, пока твой отец не вернется домой, прежде чем открывать.

— Но… но мой день рождения будет только через две недели.

— Я знаю, — она вертит коробку в руках все больше и больше. — Но зачем ждать? Почему бы не насладиться этим сейчас? Ты можешь брать ее на занятия, когда будешь сдавать выпускной экзамен. На удачу.

— Я не знаю, что сказать, — мои родители всегда баловали меня на протяжении всей жизни. Из-за этого я работаю очень усердно, потому что всегда стараюсь быть достойной их. У них есть деньги, папа получил огромное наследство от своего отца, с которым у меня так и не было возможности познакомиться до его смерти.

— Сумка великолепна, — говорит мама. — У тебя хороший вкус. К тому же череп и черный камень тебе отлично подойдут.

И она только что дала мне идеальный переход на другую тему.

— Как думаешь, что это за камень? — невинно спрашиваю я.

Она пожимает плечами.

— Покажи? Возможно, это просто бижутерия.

— Или это может быть черный турмалин, — говорю я.

Она на мгновение замолкает, хмурясь, затем кивает.

— Может быть.

— Мое ожерелье из черного турмалина? — спрашиваю я, поднимая череп. — А кольцо? — я киваю на черный камень между двумя колец с бараньими головами на правой руке.

— Это Петерсит. Камень Бури.

— Напомни, где ты это взяла?

— Не помню. Но они были на твой шестнадцатый день рождения.

— Знаю. Я помню, как учительница английского, миссис Прайс, говорила, что они считаются демоническими. Она не поверила своим ушам, когда я сказала, что ты подарила это мне.

— Некоторые люди не очень-то объективны, да? — она тянется к моей кружке. — Хочешь еще кофе?

Я киваю.

— Да, пожалуйста, — я замолкаю, когда она подносит мою кружку к френч-прессу. — А как действует черный турмалин?

— Защищает, — говорит она, повернувшись ко мне спиной.

— Почему мне нужна защита?

Она мягко улыбается мне через плечо.

— Все девушки нуждаются в защите, Ленор, — она снова поворачивает голову, сосредоточившись на кофе.

Я сразу перехожу к главному вопросу, внимательно наблюдая за языком ее тела.

— Мам, кто такой Атлас По?

Она на мгновение застывает, ее рука дрожит, кофе проливается.

— Кто? — спрашивает она, но ее голос звучит на регистр выше обычного. — Черт. Я пролила.

Она стоит ко мне спиной, тянется за кухонным полотенцем, чтобы вытереть пятно.

— Атлас По, — повторяю я. — Я видела его прошлой ночью. Он сказал, что пытался связаться с вами уже давно. Может быть, он отправил тебе электронное письмо.

Она громко прочищает горло и, наконец, поворачивается, ставя передо мной чашку кофе. У нее дрожат руки, и она быстро скрывает это.

— Ты не знаешь, чего хотел этот человек?

Я качаю головой. Ненавижу, что она лжет. Ну, не лжет… пока что. Но она определенно знает его, и не договаривает.

— Он просто хотел поговорить с тобой. Но думаю, что это важно, поскольку я увидела его в полночь. Прямо возле моей двери.

Ее глаза расширяются.

— Прошлой ночью?

— Да. Кажется, что он… не знаю, жуткий какой-то, — я не собираюсь упоминать о преследовании. — Но он сказал, что принадлежит к какой-то гильдии и что он ваш коллега. Конечно, я сказала ему просто позвонить, как нормальному человеку, но у меня сложилось впечатление, что он это уже сделал.

Она поджимает губы, кивая.

— Ах. Да, помню несколько электронных писем от него, но не помню, что в них говорилось. Так много спама рассылают.

Ладно, теперь она лжет. Ее глаза прищуриваются.

— Он… он сказал тебе что-нибудь еще? Он что-нибудь сделал?

— Нет. Он дал мне свою визитку и ушел. Она у меня внизу. Там просто его имя и номер телефона. Хочешь, принесу?

— Все в порядке. Просто… скажи мне, если увидишь его снова. Ладно? Ему не следовало подходить к тебе так поздно ночью. Особенно здесь.

— Он опасен? Стоит ли мне беспокоиться?

Мгновение она пристально смотрит на меня, и в свете ее глаз кажется, что в них отражаются полумесяцы. А потом все исчезло. Она улыбается.

— Он просто чудак. Я уверена, что все в порядке.

Чудак, да? Очень утешительно.

Звук шагов на лестнице нарушает странную атмосферу в комнате, а затем дверь распахивается, и заходит папа, нагруженный многоразовыми холщовыми пакетами от различных продавцов, из которых выглядывают великолепные малиновые розы.

— Ленор! — радостно восклицает он. Мой папа никогда не бывает недоволен, когда видит меня. Он никогда не злился на меня, даже когда я разбила бесценный египетский артефакт в пять лет. Теперь, учась на свою специальность, лично я была бы в ярости.

— Как поживает моя девочка? — говорит он, выкладывая все пакеты на прилавок, из которых высыпаются цуккини и спаржа. Он хватает розы и протягивает один букет мне. — Это для тебя, — затем он замечает коробку от Александра Маккуина и бросает на маму скандальный взгляд. — Что здесь происходит, Элейн?

Мама пожимает плечами, лучезарно улыбаясь.

— Я подумала, что можно подарить это ей пораньше. Почему бы и нет?

Он смотрит на меня, кривая усмешка на его лице почти скрыта бородой.

— Ты применяешь магию к своей матери?

Я протестую.

— Это была ее идея, — но сейчас я наблюдаю за мамой. Когда папа поворачивается к ней спиной, ее улыбка внезапно исчезает. Наверное, она все еще зациклена на По. Я тоже.

— Ладно, ладно, — говорит папа со вздохом. — Хорошо, тогда давай. Хочешь сейчас открыть его?

— Да, пожалуйста, — говорю я ему. У меня никогда не было особого терпения, и сумочка была бы хорошим отвлекающим маневром.

Он протягивает мне коробку.

— Надо было хотя бы упаковать красиво, — говорит он, бросая взгляд на мою маму, которая смотрит в никуда, прикусив губу. — Ты в порядке?

— Что? — рассеянно спрашивает она, затем проводит рукой по голове. — Да. Просто задумалась.

Я подумываю о том, чтобы рассказать отцу об Атласе По, чтобы посмотреть, узнает ли он вообще это имя, отличатся ли их истории, но не хочу портить хороший момент.

Вместо этого я открываю коробку и вижу великолепную сумочку, сплошь из серебряной фурнитуры и стеганой черной кожи с черепами и камнем, ручка в виде металлического кастета. Я беру ее в руку и любуюсь, как будто надела дополнительные кольца. Я почти уверена, что этот камень не является защитным, но все равно он красивый.

Все девушки нуждаются в защите, Ленор.

Слова мамы на мгновение проносятся в голове. Затем я возвращаю свое внимание к сумке, обнимаю их обоих, выплескивая все чувства. Не хочу испортить момент, тем более, что эта сумочка много значит для моих родителей, это точно.

Затем я помогаю папе разложить продукты, выпиваю еще кофе и немного болтаю с ним о том, как он провел утро, прежде чем спуститься к себе домой с коробкой подмышкой и розами в руке.

Я достаю свою любимую вазу (копия находки времен 18-й Египетской династии), наполняю ее свежей водой, затем обрезаю кончики стеблей, прежде чем поставить их внутрь. Они великолепно смотрятся на кухонном столе, лепестки как бархат. Я всегда стараюсь, чтобы в квартире были свежие цветы, так как это действительно украшает помещение.

Затем иду в свою спальню и опять достаю сумочку из коробки, кладу ее на комод рядом с металлической статуэткой Пазузу, бога-демона из первого тысячелетия до нашей эры, которая соответствует татуировке у меня на бедре. Пазузу все боялись, но он обладал способностью отталкивать других демонов похуже, так что в некотором смысле он тоже защитник. Мгновение я любуюсь своими вещами, затем задвигаю коробку под кровать (это будет отличное место для хранения сувениров), беру на кухне банан и иду к своему письменному столу в гостиной, рядом с которым лежит стопка готовых к использованию книг.

Включаю свой ноутбук и начинаю заниматься.

• ✤ •

Ленор.

Кто-то шепчет мое имя.

Я просыпаюсь медленно, как будто меня накачали наркотиками. Поднимаю голову от учебника, бумага прилипает к моей щеке.

Какого черта?

Видимо, я заснула.

Я осторожно оглядываюсь по сторонам, чувствуя тяжесть в голове.

Который сейчас час?

В квартире кромешная тьма, если не считать света, пробивающегося по коридору из кухни. Могу поклясться, что была включена лампа для чтения, но сейчас она выключена.

Хватаю свой телефон, лежащий рядом, включаю его, свет освещает пространство вокруг. Сейчас час ночи. Понятия не имею, как долго я проспала. Я почти весь день занималась, сделав пару перерывов, прежде чем поужинать наверху с родителями. После этого взяла у них бокал вина и сразу же вернулась к учебе. Возможно, макаронная кома наступила позже или что-то в этом роде, потому что последнее, что я помню — это чтение заметок об австрийском археологе Манфреде Биетаке, и все.

Что ж, можно отложить на завтра. Обычно я бы продержалась всю ночь, но все еще чувствую усталость. Значит, можно воспользоваться этим.

Как раз собираюсь встать со стула, когда слышу скрип на кухне, затем звук закрывающейся двери.

Я, блять, замираю.

Мою кожу покалывает от страха.

Это было похоже на стук в дверь моей спальни.

И здесь совсем нет сквозняка, нет причин того, чтобы дверь закрывалась сама по себе.

Черт, черт, черт.

Мое сердце сжимается где-то в горле, кровь стучит в голове, конечности ледяные, как будто температура в комнате падает, падает, падает.

Неужели я схожу с ума без всякой причины? Я услышала, как закрылась дверь, и теперь у меня ужасное ощущение, что я не одна в своей квартире. Беру свой телефон и подумываю о том, чтобы написать сообщение маме. Но она не проснется. Родители спят с режимом «не беспокоить» на телефоне. А ключи от их квартиры лежат на кухне.

— Черт, — бормочу я себе под нос.

Я надеюсь, что волнуюсь по пустякам.

Хотя, честно говоря, комната действительно похожа на холодильник, мурашки бегут по всей моей коже, страх растекается по венам, как чернила.

Ладно, просто встань и иди на кухню, возьми ключи и выбегай.

Мне удается встать со стула. Дрожа. Переставляя одну ногу за другой, двигаясь так, словно ковер превратился в зыбучий песок, я каким-то образом заставляю свои ноги двигаться, пока не пересекаю гостиную и не выхожу в коридор. Свет на кухне освещает ключи.

Они прямо здесь.

Просто возьми их и уходи.

Двигаясь быстро, я направляюсь к ключам, оглядываясь при этом на дверь своей спальни.

И вижу, что она широко раскрыта.

Я останавливаюсь, смотрю.

Ладно, теперь я действительно в замешательстве. Показалось ли мне, что я слышала скрип? Пытаюсь вспомнить. Может быть, я все еще не проснулась, и этот звук донесся из моего сна. Такое случалось со мной и раньше.

Должно быть, так оно и было.

Я снова становлюсь параноиком.

Подхожу к спальне и осторожно заглядываю внутрь.

Здесь тоже темно.

Кромешная тьма.

Даже как-то противоестественно.

И все же… У меня такое же чувство, как и тогда, за «Монастырем». Как будто комната больше не комната, а длинная, похожая на пещеру пустота, из которой ничто не может вырваться, и кто-то стоит между мной и этой вечной тьмой.

Или что-то в этом роде.

Клянусь, я слышу… дыхание.

Вдох и выдох.

Приближаюсь… ближе.

Ближе.

О боже.

Я быстро нащупываю выключатель, включаю его, заливая комнату светом, ожидая увидеть кого-то, стоящего в нескольких дюймах передо мной.

Но там ничего нет.

Это всего лишь моя комната. Все на своих местах. Моя сумочка на комоде.

Я приваливаюсь к дверному косяку, прижимая руку к груди. Господи, мне нужно перестать доводить себя до сердечного приступа. Я даже не могу винить в этом травку, так как сегодня не курила.

Я громко выдыхаю, выталкивая весь воздух наружу. Здесь становится теплее.

Все это воображение в моей голове.

Может быть, я немного больше переживаю из-за последнего экзамена, чем мне казалось.

Я вздыхаю и разворачиваюсь, направляясь обратно на кухню, чтобы выпить стакан воды, прежде чем снова отправлюсь спать.

Внезапно останавливаюсь, тупо уставившись на розы в вазе на столе.

Все до единой завяли.

ГЛАВА 3

— Вот мы и на месте, — говорит водитель, пробираясь вдоль бордюра.

— Можете высадить меня на стоянке? — спрашиваю я, указывая на ряд машин справа. — Чтобы далеко не идти.

— Конечно, — говорит она. — Довольно жутковато сегодня на улице. Нужно быть в безопасности, верно?

Она говорит все это очень апатичным голосом, так что я не уверена, насколько это ее на самом деле волнует, но она заезжает на парковку, и я выхожу на дорожку, которая приведет меня к последнему зданию в студенческом общежитии Футхилл, где живет Элль.

Тут жутковато. Сегодня вечером густой туман, а воздух настолько холодный, что я жалею, что не надела колготки под юбку. После солнечного февраля и марта, апрель дарит нам последний глоток зимы.

Я плотнее запахиваю джинсовую куртку, поправляю новую сумочку на бедре, цепочка, перекинутая через плечо переплетается с моими ожерельями. Парковка довольно хорошо освещена, но, несмотря на это, вокруг фонарей густой туман, скрывающий дорогу передо мной. Такое ощущение, что я погружаюсь в сон, и это приводит мои чувства в состояние повышенной готовности.

В последнее время я не видела своего преследователя, но это потому, что была дома и ничего не делала, только занималась. Вчера я наконец-то сдала экзамен, и мне хотелось бы думать, что я сдала его на отлично. На каждый вопрос я могла уверенно ответить, так что теперь, когда все закончилось, я могу распустить волосы и расслабиться, вот почему я встречаюсь с Элль в ее общежитии, мы немного выпьем, а затем пойдем к кому-то на вечеринку неподалеку.

Но даже несмотря на то, что мысли о «сталкере» — и Атласе По — отодвинулись на задний план, мой экзамен важнее, я знаю, что территория вокруг кампуса и студенческого жилья иногда может быть немного опасной. Хотя считается безопасным районом, но нельзя слишком расслабляться. Всегда есть истории о нападениях на девушек.

Я иду по тропинке, ускоряя шаг. Сквозь туман едва различаю свет от здания Элль, все остальное исчезает за деревьями.

Позади меня хрустит ветка.

Я останавливаюсь и оборачиваюсь.

Там нет ничего, кроме тумана, клубящегося вокруг меня, как плащ.

Но с меня хватит рисковать.

Я начинаю бежать трусцой по дорожке, чувствуя, как что-то темное и угрожающее преследует меня прямо по пятам, пока, запыхавшись, не добегаю до двери и не бросаюсь внутрь здания.

Оглядываюсь назад.

Там ничего не было.

Просто туман колышет деревья.

Я громко выдыхаю.

Несмотря на то, что я не ощущала преследователя, если он вообще когда-либо был, я не могу сказать, что в последнее время все на сто процентов нормально. Да, я училась, а это значит, что я недосыпала, ела много вредной пищи, курила много травки, чтобы лучше заснуть, и время от времени выпивала бокал вина. От солнечного света у меня сейчас мигрень, вероятно, потому, что я отсиживалась дома в темноте, часами пялясь в экран.

Но есть некоторые вещи, которые я не могу объяснить.

Например, завядшие розы.

Не просто опали на стебле, а буквально высохли, как будто их зажали между страницами книги, как будто из них давным-давно высосали жизнь.

Кроме того, я слышала странные звуки в своей квартире. Как будто мое имя шепчут, когда я засыпаю или просыпаюсь. Плюс, краем глаза я продолжаю видеть темные тени или что-то движущееся, как будто стены… дышат. Но когда я смотрю на вещи трезво, там вообще ничего нет.

Я не сказала своим родителям, потому что они бы только забеспокоились, и я знаю, что они сказали бы мне, что я слишком много учусь, что я не забочусь о себе — и они, вероятно, правы. На самом деле, они вообще не хотели, чтобы я приходила сюда сегодня вечером, что совершенно неразумно. Эй, я официально закончила свой второй год в Беркли, работала не покладая рук, и я заслуживаю немного повеселиться.

«Тогда иди и развлекайся», — напоминаю я себе, поднимаясь по лестнице на этаж Элль. — «Перестань беспокоиться обо всем на свете».

Большая часть жилья в Беркли светлое и в некотором роде современное, и в нем всегда много людей. Дверь Элль находится всего в нескольких шагах от лестницы, но дальше по коридору уже началась вечеринка, люди тусуются в холле, пьют из красных пластиковых стаканчиков, играет музыка.

Я собираюсь постучать в дверь Элль, как вдруг она открывается, и Мейко пристально смотрит на меня.

— Я знала, что это ты, — говорит она, открывая дверь шире и демонстрируя банку сидра в руке. — Заходи.

Мейко — соседка Элль по комнате. Она великолепная, очаровательная, с мягким голосом и острым язычком, и немного нравится Элль. Она также очень веселая, в более управляемом смысле, чем Элль (она не будет пытаться убедить всех поужинать в «Денни» в 3 часа ночи), и я рада, что она пойдет с нами сегодня вечером. Она изучает ландшафтную архитектуру и пользуется большой популярностью в Инстаграме и Тик-токе за то, что сочетает свою профессию с макияжем (не спрашивайте, я не знаю, как).

Элль сидит за своим столом и умело подводит глаза жидкой подводкой для глаз. Затем поворачивается на своем стуле и визжит, подняв руки вверх.

— Мы сделали это, детка!

Она вскакивает со стула и подбегает ко мне, заключая в объятия, подпрыгивая вверх-вниз.

— Мы сделали это, мы сделали это, мы сделали это! — скандирует она, а затем отпускает меня, делает пируэт, чтобы обнять Мейко и проделать то же самое с ней.

Я смеюсь.

— Ладно, что ж, меня надо напоить, чтобы я оказалась в том же измерении, что и ты.

— Для тебя все, что угодно, Аврил, — подмигивая, говорит мне Элль, разглядывая мой наряд, пока идет к мини-холодильнику и открывает его.

Я смотрю вниз. На мне любимые черные армейские ботинки на рифленой подошве, пышная юбка в красную клетку и джинсовая куртка поверх черного боди на бретельках.

— Аврил Лавин? — спрашиваю я.

— Похожий вайб, — говорит она, достает грушевый и клубничный сидр и протягивает мне. — Не волнуйся. Сейчас мода на девяностые. Мне нравится.

Я закатываю глаза. Я не похожа на Аврил Лавин.

— Вообще-то, я хотела быть похожей на готическую Лану Дель Рей.

— Ну, сиськи выглядят потрясающе. Но я не понимаю, как ты можешь носить боди, — говорит Элль, открывая свой напиток. — На них всегда застежка давит. Ооооо! Мейко! Сделай погромче! — внезапно кричит она соседке, которая забралась к ней на кровать и смотрит в свой ноутбук. Мейко послушно протягивает руку и увеличивает громкость на колонке рядом с ней. Песня «Telepathy» от +++ (Crosses) становится громче. Я люблю Чино Морено из группы Deftones, но эта группа тоже чертовски хороша.

Элль начинает танцевать вокруг меня, расплескивая сидр.

— Быстрее выпей, детка.

— Ладно-ладно, перестань толкаться, — говорю я ей, вскрывая банку, хотя при этом сдираю металлически-красный лак для ногтей с указательного пальца. — И это боди удобное, хотите верьте, хотите нет.

— Мне нравится. Невозможно нормально ходить в туалет, — говорит Мейко. — Но выглядит сексуально, — с удовлетворением добавляет она.

Честно говоря, я не любитель боди, но оно облегает меня во всех нужных местах, и под него не нужно надевать бюстгальтер — там уже встроены косточки, которые приподнимают моих девочек.

— Он на заклепках, — говорю я ей. — Лучше, чем купальники.

— Легкий доступ, — Элль смеется. — Становится еще сексуальнее. Знаешь, Ленор, мы сегодня просто обязаны сделать так, чтобы ты занялась сексом.

Я смотрю на Мейко.

— Ты тоже в этом замешана?

Мейко пожимает плечами.

— Элль говорит, что тебе нужен член. Но я считаю, женщинами гораздо легче управлять.

— Эй, я не виновата, что у меня такие вкусы, — говорю я ей, делая глоток сидра. — Но не стоит вкладывать все свои силы в то, чтобы я нашла парня сегодня вечером. Я просто хочу напиться.

Мейко смеется, встает с кровати и присоединяется к танцу вокруг меня с Элль.

— Может быть, нам всем повезет.

— Как скажешь, — говорит Элль, закатывая глаза. — Я видела сексуальную блондинку, с которой ты была на прошлой неделе.

— Студентка по обмену, — говорит Мейко с коварной улыбкой. — Она уже вернулась в Германию. Я свободный агент.

— Тогда выпьем за всех нас, — говорю я, поднимая свою банку в воздух. Мы все чокаемся банками друг о друга, Элль стучит сильнее, так что все проливается.

Мы выпиваем по паре банок в комнате, Мейко наносит последние блестящие штрихи на макияж Элль, а затем, когда мы хорошо себя чувствуем, отправляемся на улицу. В кампусе оживленная ночь, многие жилые дома по соседству переполнены пьяными студентами, сдавшими экзамены и устраивающими вечеринки. Туман все еще висит на улице, как колышущиеся занавески.

Вечеринка проходит в доме, который делят десять студентов, на бульваре Гризли Пик, прямо над кампусом, вероятно, нам опасно ходить пешком сегодня вечером (не говоря уже о том, что дом на горе), поэтому в итоге мы добираемся до туда на такси, которое приезжает сразу же.

Мы садимся в машину, водитель выглядит уставшим от того, что всю ночь возился с такими людьми, как мы.

— Ну, как у тебя дела? — говорит Элль, подталкивая меня плечом. От нее пахнет сидром. Я уверена, что от меня тоже. — На самом деле.

— Хорошо. Отлично, — говорю я, одаривая ее улыбкой. — Потрясающе.

Она прищуривается на меня сквозь накладные ресницы.

— Уверена? Потому что ты все еще выглядишь немного напряженной.

— Может быть, потребуется несколько дней, чтобы мой уровень стресса снизился. Мы все не можем быть такими, как ты.

— Ты снова видишь того преследователя?

— Что за преследователь? — Мейко вскрикивает, наклоняясь над Элль, ее искусно завитые волосы падают вперед. — У тебя есть сталкер?

— Нет, — быстро отвечаю я. — Я просто чувствовала странное… но это пустяк, — я делаю паузу, от сидра правда щекочет у меня на языке. — Но в последнее время меня легко напугать.

— О, да? Насколько? — спрашивает Элль.

— Ну, я знаю, что ты собираешься сказать, поэтому, прежде чем ты это скажешь, уточню что я мало спала, мало ела, слишком много училась, а потом курила перед сном.

— Ладно, в общем, я делала то же самое, и меня это не пугало. Что случилось?

Я вздыхаю, глядя в окно на темный туман, пока машина взбирается на гребень холма. Я рассказываю им о голосах, которые слышала, о закрывающейся двери, увядших розах, тенях и Атласе По.

К тому времени, как я заканчиваю, машина подъезжает к дому для вечеринок. Машины припаркованы во всех направлениях, но здесь действительно глухомань, а внизу сверкают огни Беркли, Эмеривилля и Окленда.

— Черт, Ленор, — говорит мне Элль, когда мы выбираемся из машины. — Ты знаешь, в чем на самом деле твоя проблема?

— В чем?

— Тебе нужно потрахаться.

Потом она сильно хлопает меня по спине и начинает маниакально хохотать, и у меня такое чувство, что я проведу остаток вечера, отбиваясь от кучки придурков, которых она выберет для меня. У нее не самый лучший вкус в отношении мужчин, особенно когда речь заходит о том, с кем мне следует быть, как будто она пытается подорвать мои высокие стандарты.

Дом буквально трясется, и мы поднимаемся по лестнице на крыльцо, повсюду люди, они пьют, целуются, смеются.

Внутри играет ремикс на «Method Man» группы Wu-Tang Clan, от динамиков вибрирует дом. Я вижу кое-кого из знакомых по учебе, кое-кого из подруг Элль, и довольно скоро мы втроем пьем таинственное пиво и пунш, которые нам раздают в разнообразных кружках и стаканах, переходя из комнаты в комнату по дому.

Я отодвигаю все свои тревоги на задний план и оказываюсь в чьей-то спальне с Мейко и какой-то девушкой с дредами, которая протягивает мне косяк. Это поможет мне поднять настроение, отключить свой глупый мозг. Я была проклята не только способностью интенсивно концентрироваться на чем-то, но и тем, что мои мысли гремят у меня в голове со скоростью сто миль в час. Травка удерживает тревожность на расстоянии, а мысли — на минимуме.

Спокойный ум — это блаженство.

Требуется несколько затяжек, чтобы почувствовать, как мой мозг замедляется, я начинаю ощущать хорошие вибрации от друзей, вечеринки, музыки. Мне кажется, что теперь все будет хорошо, что бы ни случилось.

И вот тогда мой взгляд устремляется к дверному проему, как раз вовремя, чтобы увидеть мужчину, проходящего мимо комнаты, мужчину, от которого у меня дрожат колени, а кровь горит в жилах.

О мой бог.

Это он!

Парень в сексуальном костюме!

Что он здесь делает?

— Ленор? — спрашивает Мейко, но я сую косяк обратно ей в руки и направляюсь к дверному проему, надеясь поймать его.

Я лихорадочно смотрю в коридор, вижу его затылок над толпой в гостиной, густые волнистые темные волосы, пока он не исчезает.

— Нет, — бормочу я себе под нос, убегая по коридору. Как будто я даже не контролирую свое тело, как будто каждая клеточка внутри меня намагничена, тянет к нему, навстречу какой-то гибели.

Потому что как это может быть нормально?

Как я могу продолжать видеть этого мужчину, этого незнакомца, и чувствовать себя так?

Я бегу к нему, а не прочь.

Оглядываюсь по сторонам, пытаясь заглянуть поверх голов людей. Я примерно метр шестьдесят пять, так что не такая уж высокая, даже с толстыми подошвами на ботинках.

Затем я вижу, как он мельком, в черном костюме, единственном костюме в этом заведении, направляется к задней двери через кухню.

Я практически расталкиваю людей с дороги, расплескиваю напитки, оставляя за собой шлейф из «Эй!» и «Осторожнее», пробираясь сквозь толпу, пока не оказываюсь у черного хода, распахиваю дверь и выхожу в ночь.

Здесь нет ничего, кроме мусора и мусорных баков для вторичной переработки и парочки заядлых целующихся, темные, окутанные туманом деревья окружают нас. Я собираюсь спросить парочку, видели ли они, как уходил мужчина, но у меня такое чувство, что они не видели ничего, кроме друг друга.

А потом я делаю что-то действительно странное.

Я наблюдаю за ними некоторое время, уже давно миновав стадию, когда мне следует отвернуться и дать им уединиться. Его руки забираются ей под майку, стягивают лифчик, сосок твердый и обнаженный. Ее шея выгнута назад, волосы ниспадают вниз, ее пальцы сжимают его стояк через джинсы. Стоны наполняют воздух, когда они врезаются языками друг в друга.

Я смотрю и наблюдаю, а они даже не замечают.

Перестань быть извращенкой.

Я моргаю и быстро возвращаюсь в дом, мое тело раскраснелось с головы до ног, щеки горят. Господи, что на меня нашло?

Ничего, кроме того, что тебе действительно нужно трахнуться.

Я направляюсь прямиком в ванную, с облегчением обнаружив, что она открыта. Запираю дверь и смотрю на себя в зеркало. Мои щеки пылают румянцем, зрачки полностью расширены, так что вокруг черных глаз остается только тонкое ореховое кольцо. Я выгляжу чокнутой.

Поливаю руки холодной водой, а затем прижимаю пальцы к щекам и лбу, надеясь остудить. Дело не только в том, что моя кожа горячая, у меня внутри все горит, и боль между ног усиливается. Наблюдение за этой парой возбудило меня, как ничто другое.

Мне приходит в голову мысль, что, поскольку я здесь одна, могу просто взять покончить с этим чувством, это не заняло бы много времени. Представить себе мужчину в костюме, который исчез в ночи, мужчину, который, наверное, является просто проявлением моего сдерживаемого желания. Представить, как он прикасается ко мне, лижет меня, трахает прямо здесь. Мысль о нем подталкивает меня к самой похотливой, извращенной версии самой себя, но…

— Ленор.

Я оборачиваюсь при звуке своего имени, ожидая увидеть кого-то позади себя, кого-то, кого не было в зеркале. Но там нет ничего, кроме ванны с туго натянутой кроваво-красной занавеской для душа и грохочущей снаружи музыки.

— Ленор.

Я моргаю, напрягаясь. Теперь кажется, что он доносится из-за занавески. Но действительно ли это происходит или воображение?

Я схожу с ума.

Еще безумнее то, что я подхожу к занавеске для душа, протягивая руку, хочу отдернуть ее, хотя не готова встретиться лицом к лицу с тем, что может быть по ту сторону.

Мне даже кажется, что я не дышу.

Кровь бурлит в жилах.

Я обхватываю пальцами занавеску, сверкают кольца, а затем…

Свет гаснет.

Я погружаюсь во тьму.

Я кричу, а потом начинаю шарить в темноте, нащупывая дверь, моя рука цепляется за шершавый край вешалки для полотенец. Я кричу от боли, продолжая двигаться вперед, пока не нахожу дверную ручку, отчаянно пытаясь открыть ее вовремя, потому что кажется, что у меня заканчивается время, и теперь я слышу, как шевелится занавеска в душе, скрежет колец по металлу, звук, наполняющий комнату, наполняющий мою душу самый глубокий, мрачный страх.

Наконец замок поворачивается, дверь распахивается, и я, спотыкаясь, выхожу на вечеринку, к людям, свету и музыке.

— О, сорян, — говорит какой-то парень, отрываясь от стены и прислоняясь к выключателю, который по глупости находится снаружи ванной.

Я смотрю на него, но совершенно не воспринимаю его, мое сердце отбивает барабанную дробь о ребра, рука прижата к груди.

Он хмурится на меня и включает свет, освещая ванную.

— Не бойся, — говорит он, делая глоток своего пива.

Я бросаю на него странный взгляд, а затем просовываю голову обратно в ванную.

Занавеска в душе все еще задернута.

Часть меня хочет разорвать ее, чтобы успокоить свой разум, но тут какая-то пьяная девчонка врезается в меня.

— Хочу писить! — кричит она, захлопывая дверь у меня перед носом. Я отступаю назад, пытаясь собраться с мыслями.

— Эй, у тебя идет кровь, — говорит мне парень.

Я смотрю вниз на свою руку, которую поцарапала о шершавый край вешалки для полотенец, по тыльной стороне ладони тянется струйка крови.

Фу. Кровь. Я немедленно закрываю глаза, мой желудок переворачивается. Я всегда испытываю брезгливость к крови, даже к своей собственной.

— Ты в порядке? — спрашивает парень, кладя руку мне на плечо.

Я вздрагиваю от прикосновения.

— Я в порядке.

Иду на кухню, чтобы смыть ее. Я могла бы пойти в одну из других ванных комнат в доме, но не собираюсь снова оставаться там одна. Я ходячий параноик.

Прохожу мимо холла, замечаю, что Элль держит за руку какого-то парня, хихикает и ведет его в одну из спален, закрывая дверь. Здорово. Пока она там, а Мейко, вероятно, с девушкой с дредами, я еще раз понимаю, насколько одинока.

Вздохнув, я провожу рукой под краном на кухне, наблюдая, как смывается кровь. Это похоже на поверхностную царапину, надеюсь, ничего такого, не придется делать прививку от столбняка, потому что я знаю, какими грязными могут быть эти студенческие дома.

— Ленор.

Ладно, на этот раз я действительно слышу голос.

К тому же очень знакомый.

Я оборачиваюсь и вижу Бет, подружку Мэтта, которая смотрит на меня, скрестив руки на груди.

О черт.

Я закрываю кран и отряхиваю мокрую руку, фальшиво улыбаясь ей.

— Привет, Бет. Что ты здесь делаешь? Мэтт с тобой?

Она прищуривает глаза, глядя на меня.

— Ты была бы рада, да?

Моя улыбка увядает.

— Прости?

Она делает шаг ко мне, пока я не прижимаюсь спиной к раковине.

— Мэтт рассказал мне, что ты сделала.

Мои глаза расширяются.

— Что я сделала?

— Не прикидывайся дурой. Он бы не стал мне лгать.

— Бет, честно говоря, я не понимаю, о чем ты говоришь, — я не хочу подставлять Мэтта под удар, если в этом нет необходимости.

— Ты поцеловала его, — говорит она с насмешкой, достаточно громко, чтобы все люди на кухне обернулись.

— Драка, драка, драка! — кто-то начинает скандировать.

— Снимайте майки и делайте это по-женски! — кричит какой-то чувак.

Я бросаю на него самый неприязненный взгляд.

— Иди нахер, — я снова смотрю на Бет. — И я не целовала твоего парня. Он поцеловал меня.

Я проталкиваюсь мимо нее, не желая вдаваться в подробности ни здесь, ни где-либо еще. Я знала, что Бет здесь рядом учится, но, честно говоря, не ожидала увидеть ее на домашней вечеринке. Мэтт в такие места не ходит.

Она протягивает руку и грубо хватает меня за локоть.

— Я не хочу, чтобы ты с ним виделась.

Вырываюсь из ее хватки. Я не склонна к насилию, но моя кровь уже кипит от того факта, что Мэтт солгал ей обо мне, и после всего, что произошло сегодня вечером и на прошлой неделе, я не доверяю себе. Я определенно не в том настроении, чтобы мной помыкали.

— Без проблем, Бет, — говорю я ей, двигаясь по вечеринке, мне нужно убраться отсюда, пока я не наделала глупостей. Знаю, сначала я должна найти Элль и Мейко, но, честно говоря, я больше не могу здесь оставаться.

Я запускаю приложение Убер и вызываю машину, затем выхожу на свежий воздух. Спускаюсь по ступенькам, по дорожке к бордюру, а затем поднимаю лицо к туману, на мгновение задерживаясь, чтобы глубоко вдохнуть.

Что за дерьмовая ночь.

Я жду Убер несколько минут, отправляю сообщение Элль, что уезжаю, жалея, что у меня нет номера Мейко, чтобы сделать то же самое. Я знаю, что мне следует вернуться туда, но без понятия, как долго они там пробудут, и после этой стычки с Бет я просто хочу пойти домой и лечь спать там, где чувствую себя в безопасности. Я чувствую себя такой разбитой, и ненавижу себя за то, что такая чувствительная.

Подъезжает черная машина, парень опускает стекло. Это первая машина, которую я вижу на дороге за последние пару минут.

Пожалуйста, пусть это будет мой таксист.

— Ленор Уорвик? — спрашивает он.

Я вздыхаю с облегчением.

— Да, это я.

Я открываю заднюю дверь и проскальзываю внутрь. Там красиво, кожаные сиденья, и пахнет одеколоном, хотя я разочарована, что нет ни воды в бутылках, ни мятных леденцов.

— В город? — спрашивает меня водитель.

Я поднимаю глаза и встречаюсь с ним взглядом в зеркале заднего вида. На самом деле он довольно симпатичный, темные волосы вьются у него надо лбом, а выразительные темно-карие глаза словно не моргают.

— Ага, — говорю я ему, пристегиваясь.

Он разворачивается на дороге и едет в гору.

— Что… — говорю я, на мгновение оглядываясь назад. — А не проще ли поехать через Беркли? — спросила я.

— Внизу авария, — говорит он. А потом протягивает руку и прибавляет громкость на радио. Из динамиков звучит песня Ника Кейва «Red Right Hand».

— Ох, — говорю я, откидываясь на спинку.

Волна беспокойства прокатывается по моему животу.

Водитель указывает адрес в навигаторе на iPad, установленном на приборной панели, но я не вижу, что там.

Музыка, кажется, продолжает повторяться снова и снова из стереосистемы, я словно нахожусь в гипнотической временной петле. Начинаю засыпать.

«Не засыпай», — говорит голос у меня в голове. «Оставайтесь начеку».

Я открываю глаза, сосредотачиваясь на происходящем. Я все еще на заднем сиденье Убера, все еще поднимаемся по дороге, и, судя по виду снизу, кажется, что цивилизация остается позади нас.

Я смотрю в зеркало заднего вида и ловлю взгляд водителя.

Он смотрит прямо на меня.

Глаза такие темные, что кажутся почти черными.

Быстро отвожу взгляд, достаю свой телефон, собираясь написать Элль.

Нет сигнала.

Блять.

«Ты снова накручиваешь», — говорю я себе. — «Он отвезет тебя на шоссе. Таким образом, заедем в город».

И все же я должна быть уверена.

— Вы везете меня в город, верно?

Он продолжает пристально смотреть на меня. На его лице не было никакого выражения. В конце концов он говорит:

— Сан-Франциско? Лили-стрит, двести восемьдесят.

Я киваю.

— Да, верно.

Мгновение он смотрит на меня с бесстрастным выражением лица, затем снова переводит взгляд на дорогу. Его рука тянется к радиоприемнику и переключает канал. Снова и снова. Отрывки музыки звучат, а меня начинает подташнивать.

Честно говоря, это сводит с ума, но я не хочу говорить ему остановиться. Мне страшно. Наверное, мне не следовало бояться. Это, мягко говоря, дезориентирует.

Я открываю приложение Убер, хотя я не регистрировалась, чтобы локатор следил за передвижением машины.

Но когда я вижу фотографию, у меня замирает сердце.

Это не пятидесятилетний Дэниел Ли со своим серебристым «Ford Focus» и пятизвездочным рейтингом.

Я села не в ту машину.

Мое сердце замирает, паника начинает разгораться по конечностям, как римские свечи, моя рука тянется ко рту.

Он знал мое имя. Этот человек знал мое имя.

«Думай, Ленор, думай», — говорю я себе. «Что делать? Что ты делать?»

Мне нужно вести себя хладнокровно. Он не мой таксист, но все еще есть небольшой шанс, что он высадит меня там, где нужно. Может быть, в системе какой-то сбой, может быть, Дэниел отменил поездку, а потом этот парень взял заказ, и отсутствие сигнала показывает задержку. Ну, откуда еще он мог узнать мой адрес?

И вот тогда до меня доходит.

Я знаю, кто это.

Я снова смотрю в зеркало заднего вида и вижу его глаза прямо перед собой.

Он наблюдает.

И все же этот парень отличается от моего преследователя. Я видела его только с другого ракурса, но он не такой высокий, не такой широкоплечий. От него тоже исходит странная атмосфера… хотя и не менее опасная.

Что, черт возьми, происходит?

А потом дорога немного расширяется. Дикая местность на мгновение рассеивается. Слева от меня ослепительно сверкают огни шоссе 24, машины со свистом проносятся под нами, въезжая в туннель, который выведет в северный Окленд.

Я задерживаю дыхание, ожидая, молясь, чтобы он повел машину влево, развернулся, сделал что угодно, чтобы мы выехали на шоссе, которое приведет нас через мост Бэй в Сан-Франциско.

Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.

Я почти плачу, сердце сжимается в груди.

Но когда он должен повернуть налево, он поворачивает направо.

На Старую туннельную дорогу.

Узкая однополосная дорога, которая исчезает в туманных дубравах.

В узкие гребни холмов.

Вдали от… всего.

ГЛАВА 4

Я задерживаю дыхание, стараясь не паниковать, но уже слишком поздно. Я в панике.

Что мне делать, что мне делать?

О боже мой! Черт, кто-нибудь, пожалуйста, помогите мне.

Я больше не могу притворяться, что ничего не заметила, не могу притворяться, что не знаю, что происходит. Я должна что-то сказать, я должна что-то сделать.

— Извините, — говорю я ему, мой голос звучит так ужасно испуганно и тихо. — Шоссе было прямо там. Нам нужно развернуться.

Мужчина мгновение ничего не говорит, просто смотрит на меня в зеркало, его темные глаза, кажется, завладевают моим зрением.

— Это короткий путь, — грубо говорит он.

— Нет, — говорю я, удивляясь своей храбрости. — Это не короткий путь. Это неправильный путь. Вам нужно сейчас же повернуться. Пожалуйста.

Пожалуйста. Пожалуйста, послушай меня, пожалуйста, пожалуйста.

Он приподнимает бровь.

Оглядывается на дорогу.

Продолжает ехать.

Я в заднице. Я в таком дерьме.

Я так близка к тому, чтобы расплакаться, закричать, потерять самообладание.

Мой телефон по-прежнему не принимает звонки, но это не мешает набрать 911, поднеся его к уху в надежде, что кто-нибудь меня услышит.

— Да, привет, Элль, — говорю я в трубку, мой голос дрожит, хотя из нее вообще не доносится ни звука. — Таксист отказывается везти меня правильным путем. Верно. О, ты недалеко? Да, мы поднялись по дороге Гризли-Пик. Сейчас на Старой туннельной дороге.

Я говорю все это, дрожа внутри и снаружи, страх скребется у меня в горле, как зверь. Он мне не поверит. Он знает, что сигнала нет, он знает, что это просто отчаянный поступок.

Слезы наворачиваются у меня на глаза.

— Хорошо, — говорю я в трубку, ни к кому не обращаясь, изо всех сил стараясь звучать уверенно и по-настоящему, но, боже, как же я ничтожна. Безнадежна. Беспомощна. — Перезвони мне.

Я бросаю взгляд на дверную ручку.

Я могу открыть ее, выпрыгнуть из машины. Мы едем не так быстро. Я знаю, что могу перекатиться по земле, а потом встать и убежать к деревьям. Это будет больно, но я смогу. У него может быть пистолет, он может найти меня, но это лучший шанс. Теперь я знаю, что меня ожидает наихудший сценарий, то, чего боится каждая женщина, садясь в такси. Какой-то кошмар.

Это правда происходит.

О боже, пожалуйста, помоги мне.

Я такая глупая. Как я могла не проверить машину перед тем, как сесть в нее? Наверное, потому, что я была так счастлива уехать, это была единственная машина на дороге, и он знал мое имя. Вот как.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь подготовиться к тому, что собираюсь сделать.

Мне нужно просто открыть дверь.

Перекатиться на плечо.

И бежать.

Бежать.

Я медленно кладу ладонь на дверную ручку как раз в тот момент, когда встречаюсь с ним взглядом.

Он ухмыляется мне.

Нажимает на кнопку.

А затем все двери закрываются с громким, слаженным щелчком.

НЕТ!

Я резко выдыхаю, дергая дверную ручку, но уже слишком поздно.

Я заперта здесь.

— Бесполезно бороться, Ленор, — говорит мне мужчина.

А машина продолжает исчезать в ночи.

Я не знаю, что делать.

Из-за моей способности сосредотачиваться и ясно мыслить я всегда думала, что буду хороша в кризисной ситуации. Я представляла, как кто-то нападает на меня ночью, и прикидывала, как бы я с ним боролась. Я представляла себе, как разбивается самолет, как я буду выбираться, кого попытаюсь спасти. Я представляла мощное землетрясение, обрушившееся на район залива, что бы я сделала, какие шаги предприняла, чтобы выжить.

Но теперь, когда я нахожусь в настоящем кризисе, меня похищают на заднем сиденье Убера, везут к черту на куличках, я вообще не могу думать.

У меня нет никакого плана побега, ничего.

Что нужно делать? Я продолжаю проверять свой телефон, продолжаю нажимать на кнопку экстренного вызова, но ничего не происходит. Должна ли я вести переговоры? Умолять сохранить мне жизнь? Заставить его увидеть во мне человека, чтобы у него было меньше шансов изнасиловать и убить меня?

Все, что я знаю, это то, что когда у меня будет шанс дать отпор, я его дам.

А вообще…

Я смотрю ему в затылок.

Можно попытаться взять его в удушающий захват, или засунуть пальцы в глазницы, или что-то в этом роде, дернуть за волосы, сделать все, что угодно, чтобы он потерял контроль над машиной, и мы бы разбились. Может быть, дверь откроется, может быть, ему будет больно, чтобы я смогла освободиться.

Я должна что-то сделать.

Делаю глубокий вдох, осторожно протягиваю руку, чтобы как можно тише расстегнуть ремень безопасности, и вздрагиваю, когда слышу щелчок.

Я смотрю в зеркало заднего вида и вижу, что мужчина настороженно смотрит на меня.

Нет времени.

Я прыгаю вперед, втискиваясь всем телом между двумя передними сиденьями, отчаянно пытаясь вырвать у него волосы, вцепиться когтями ему в глаза, кричу без остановки, паника вырывается из моих легких, заполняя машину.

Он вскрикивает, мои пальцы приближаются к его глазам, ощущая кожу под ногтями.

Затем он берет свой локоть и замахивается им мне в лицо, пока тот не ударяется о мою щеку взрывом звезд и боли.

Я отброшена на спинку сиденья, сгорбилась, не в силах… не в силах …

Все расплывается, боль распространяется от щеки, просачивается в вены, пока агония не становится всем, что я чувствую. Кровь стекает из носа на сиденье.

— Гребаная психичка, — бормочет водитель себе под нос. — Просто сумасшедшая.

Я почти смеюсь, но мне больно. Я сумасшедшая?

Боже, но, ладно, может так оно и есть.

Может быть, ничего из этого на самом деле не происходит, плод воображения.

Но как бы мне ни хотелось, чтобы это оказалось сном, я знаю, что это реально, так же как реальна боль.

Я умру здесь.

Не знаю, как долго лежу на заднем сиденье, закрыв лицо волосами, чувствуя, что кожа вот-вот поглотит меня целиком.

Но в конце концов машина замедляет ход, затем останавливается, как я и предполагала.

Каждая поездка должна заканчиваться.

Даже моя.

— Подожди здесь, — говорит мужчина, выключая зажигание, как будто у меня есть выбор.

Я снова чуть не смеюсь, набираясь сил ровно настолько, чтобы приподняться и посмотреть. Он выходит из машины, запирает дверь, а затем широкими шагами направляется в туман. Я не знаю, где мы находимся, может быть, на каменоломне. Я едва могу разглядеть лес по обе стороны от машины, но перед нами широкое открытое пространство, покрытое быстро движущимся туманом.

Мужчина продолжает идти вперед, в туман, и останавливается спиной ко мне.

Затем из тумана появляется тень, высокий мужчина в длинном пальто.

Они вдвоем разговаривают, освещенные фарами машины.

Высокий мужчина продолжает смотреть в мою сторону, и тогда я точно знаю, что это тот самый мужчина, которого я видела под уличным фонарем в Аппер-Хейте.

Мой преследователь.

Но когда он начинает шагать ко мне, его пальто развевается за ним, а за ним следует водитель, вот тогда я осознаю правду.

И правда ощущается как ужас.

В колеблющемся свете фар его лицо становится четким.

Лицо, от которого однажды у меня перехватило дыхание, которое заставило меня следовать за ним, как гончую по следу.

Мой преследователь — мужчина в сексуальном костюме.

Они — одно и то же.

Как я могла быть такой глупой?

Как мог один человек вызывать у меня такие разные чувства: страх и ужас в одной его версии и желание и похоть в другой?

Хотя сейчас это на самом деле не имеет значения.

Похоть и желание исчезли.

Все, что я чувствую — это страх.

Он идет к машине, все время не сводя с меня глаз, как будто отчетливо видит меня, его шаги элегантны и мощны, как у пантеры. Грациозная походка перед тем, как наброситься.

Я заперта на заднем сиденье машины, избитая, водитель предлагает меня ему, как только что пойманную добычу.

А будет момент, когда я отгрызу себе ногу, чтобы спастись?

Он останавливается у заднего окна, наклоняясь вперед, уперев руки в бедра, и всматривается в меня.

Его взгляд встречается с моим, и я не думаю, что смогла бы пошевелиться, даже если бы захотела. Выражение его лица с каждым мгновением мрачнеет, его ярко-голубые глаза становятся холодными, темные изогнутые брови сходятся в жесткую линию.

Внезапно он открывает дверь, как будто она все это время была не заперта, и каждая частичка меня хочет отпрыгнуть назад, но я не могу пошевелиться, мои конечности застыли на месте, как будто нервы не общаются с мозгом.

Он наполовину залазит внутрь, чтобы посмотреть на меня, и чем ближе он двигается, на его лице отражается раздражение, тем труднее мне дышать, как будто мои легкие тоже перестали работать.

Он хмурится, глядя мне в лицо, на мгновение встречается со мной взглядом с выражением, которое я не могу прочесть, затем выскакивает из машины.

— Безобразие, — говорит он водителю, впиваясь в него взглядом. — Я сказал не прикасаться к ней.

От его голоса у меня по телу пробегают мурашки — низкий, насыщенный баритон с элегантными нотками и легким британским акцентом, который проникает в меня, как глоток крепкого алкоголя. Совершенно не в ладах с остальной частью меня, которая находится под кайфом от адреналина и пытается бороться с постоянным страхом.

— Я не специально, — бормочет водитель. — Она пыталась напасть на меня, разбить машину. Смотрите, — он указывает на свой глаз.

— Там ничего нет, — спокойно говорит сталкер. — Что-нибудь еще пошло не так?

— Нет, сэр.

— Нет, сэр? Ох, Эзра, ты снова обретаешь свои манеры. Почему я решил, что могу послать мальчика выполнять мужскую работу?

Эзра. Ладно, значит, у водителя есть имя. Это полезно.

Хотя что не помогает, так это тот факт, что они используют имена, никаких масок, ничего такого, чем можно было бы замаскироваться. А это значит, что независимо от того, что они запланировали для меня, есть ли в меню нападение или нет, они определенно не намерены оставлять меня в живых.

— Извините, — говорит Эзра, хотя по его голосу не похоже, что он сожалеет.

Мое сердце опускается все ниже, ниже, ниже.

Они убьют меня здесь, не так ли?

Преследователь снова обращает свое внимание на меня.

Пристально смотрит.

Глаза такие гипнотизирующие, что я не могу отвести взгляд.

«Чего ты хочешь от меня?» — спрашиваю я мысленно.

Уголок его рта приподнимается, как будто он услышал мою мысль.

— Ты уверен, что это она? — спрашивает Эзра.

Он медленно кивает, сохраняя скупую улыбку.

— Теперь да.

Затем он наклоняется к машине, большие руки тянутся к моим обнаженным бедрам, его кожа холодеет, когда соприкасается с моей, затем быстро нагревается.

— Просто пока не знаю, с чем мы имеем дело.

Я пытаюсь взвизгнуть, закричать, издать какой-нибудь звук, но он застревает у меня в горле, и когда мужчина сжимает мои бедра, его сильные пальцы оставляют синяки на моей нежной плоти, я все еще совершенно бессильна.

Он перемещает меня так, что я оказываюсь лицом к нему, наклоняет меня вперед.

Он протягивает руку и кладет ее мне на затылок, крепко обнимая, холодно и горячо, такое ощущение, будто я прыгаю из ледяной воды в огонь. Он заставляет меня держать голову высоко, заставляет смотреть на него.

— Ленор, — говорит он, пристально глядя мне в глаза, и мое имя звучит как шелк на его губах, и я ненавижу, что чувствую это. Я ненавижу этого человека, ненавижу то, что он собирается сделать со мной, ненавижу, что он лишит меня всего, что я знаю и люблю, ненавижу, что он сначала разрушит меня, прежде чем лишит жизни.

Он снова хмурится, быстро изучая меня глазами. Кажется, он даже не моргает.

— Любопытная девочка, да? Ты ненавидишь меня. Это я точно знаю.

«Славно», — думаю я. Я рада, что он это чувствует.

Его хватка на моем затылке усиливается, заставляя мое тело напрячься. Я чувствую, что он мог бы раздавить мои позвонки простым движением рук.

Он наклоняется ближе, его глаза в нескольких дюймах от меня, пока они не становятся всем, что я вижу, и я вижу в них свое отражение, такое беспомощное и маленькое.

— И все же, я не знаю, как у тебя это получается. Ты должна любить меня, Ленор. Так делают многие люди. Глупые, слабоумные люди, но все же. Твое тело сдалось, но разум — нет. Твоя душа не сдалась. Это уже некоторая решимость. Это… редкость.

Затем он одаривает меня еще одной полуулыбкой, отстраняясь на несколько дюймов, оглядывая, задерживая взгляд на моей груди. Он протягивает руку и берет ожерелья в свою ладонь.

— Это не помогает.

Он быстро дергает за ожерелья, пока они все не рвутся, даже самые толстые цепочки. Я в ужасе наблюдаю, как он швыряет их, включая мой черный череп, на пол машины.

Все девушки нуждаются в защите, Ленор.

Затем он хватает меня за руки, стаскивает кольца с пальцев, морщась при этом, как будто кольца причиняют ему боль больше, чем мне, и тоже бросает их на пол.

— Вот, — говорит он, пристально глядя на меня. — Как сейчас? Ты все еще ненавидишь меня?

«Я буду ненавидеть тебя до последнего вздоха», — говорю я ему мысленно.

Его губы приподнимаются, и он смотрит через плечо на Эзру, выходящего из машины.

— Она… немного лучше, чем мы рассчитывали.

Это меня удивляет. Я ничего не сделала, просто сидела здесь, как гребаная марионетка, пока он расставлял меня по местам, срывал мои любимые украшения.

— А как насчет ее татуировок? — спрашивает Эзра.

О МОЙ БОГ.

Пожалуйста, не говорите, что он вырежет их с меня.

— Посмотрим, что будет, — говорит сталкер. Он оглядывается на меня, читая выражение ужаса на лице. — Я бы сказал тебе не волноваться, но мы оба знаем, что это будет ложью.

Он возвращается в машину, крадется ко мне, и то легкое веселье, которое я раньше видела в его глазах, теперь сменилось чем-то темным и опасным. Охотник и жертва.

Вся светская беседа окончена.

Я закрываю глаза, пытаясь собраться с силами.

Жаль, что я не могу позаимствовать их у луны, скрытой где-то над туманом.

Я хотела бы оказаться над туманом, подняться прямо сквозь эту машину, проплыть сквозь дымку, поднимаясь все выше и выше, оставляя весь ужас позади, пока не обрету покой. Я почти вижу, как будто это происходит наяву, как будто я действительно там, наверху, смотрю вниз на верхушки деревьев, пробивающиеся сквозь пелену тумана, на то, как он простирается до самой воды, как сквозь него проглядывают верхушки моста Бэй и здания «Трансамерика».

Я снова поднимаю голову к этому небу, к этим звездам, к этой луне, почти полной, и чувствую, как моя кровь поет в такт ей, лунный свет поет в ответ.

Затем я падаю, быстро, вниз, вниз, вниз, пока не возвращаюсь в машину.

Возвращаюсь в свою реальность.

Я открываю глаза и смотрю на человека, который хочет меня убить.

Он вздрагивает, когда встречается со мной взглядом, как будто больше меня не видит.

Слова удивления слетают с его красивых губ, но я не даю ему времени их произнести.

Не раздумывая, я откидываюсь назад, снова в состоянии двигаться, и набираю ровно столько импульса, чтобы оттолкнуться.

Я бью ботинком прямо ему в лицо, чувствуя, как хрустит его нос под моей подошвой, а затем он вскрикивает, отшатывается назад, проливая кровь.

А потом я выскакиваю из машины, Эзра бросается на меня, и я уворачиваюсь от него в последнюю минуту, а потом бегу, бегу, бегу.

Я свободна.

Направляюсь прямо в лес, вниз по склону, надеясь, что инерция понесет меня сама, когда перепрыгиваю через бревна и продираюсь сквозь подлесок, ветки цепляются за юбку, раздирают кожу, но я не чувствую боли. Я не чувствую ничего, кроме ветра в волосах, не вижу ничего, кроме тумана, который струится мимо моих глаз, целуя мою кожу.

Я продолжаю работать ногами, мои ступни ударяются о землю в приятном ритме, и у меня возникает безумнейшее чувство, что я могла бы бежать так вечно, подпитываемая чистым адреналином и желанием жить. Я буду продолжать бежать и бежать, и в конце концов доберусь до дома и окажусь в безопасности. Мне придется.

Ничего не слышу позади себя, не слышу, как они ломятся через лес, ни торопливых шагов, ни криков. Как будто они даже не беспокоятся. Все, что я слышу, — это шум крови в голове, быстрое дыхание, вдохи и выдохи из моих легких. Я лишь отдала всю власть телу, не думая и просто продолжая бежать, несмотря ни на что.

Я сделаю это.

Я сделаю это, я сделаю это.

Впереди большое упавшее бревно, я запрыгиваю на него, спрыгиваю без задней мысли, пока не начинаю падать, обрыв намного круче, чем я думала.

Но я приземляюсь на ноги и продолжаю бежать, пытаясь понять, как я смогла спрыгнуть с высоты двухэтажного здания и даже не сбиться с шага. Что-то подсказывает мне, что завтра у меня все будет болеть.

Пока я жива, мне, черт возьми, все равно, что я чувствую.

А потом впереди я вижу свет сквозь деревья, может быть, дом, может быть, дорогу, но это хоть что-то, и мое сердце поет. Я ухмыляюсь, как идиотка, чувствуя себя девушкой в концовке «Техасской резни бензопилой», когда ее забирает грузовик, испытывая чистое облегчение от того, что она все-таки выживет.

— Ленор.

Мое имя.

Доносящееся прямо впереди.

Я кричу, останавливаясь, вокруг меня летает грязь, а затем появляется он, выходя из-за деревьев, его силуэт подсвечивается дальним светом.

Как это может быть он? Как он мог оказаться здесь так быстро?

— Ты понятия не имеешь, да? — спрашивает он меня таким ровным и низким голосом, что я чувствую, как он обвивается вокруг моего сердца, словно змея. — Но потом поймешь.

Затем он тянется ко мне, и прежде чем я успеваю почувствовать его прикосновение, падаю на колени, и весь мир погружается во тьму.

ГЛАВА 5

Полная луна, восходящая над океаном.

Шелест ветвей.

Темный лес из кедров и елей.

Я в безопасности дома, в камине горит огонь.

Сижу на полу, на шерстяном коврике.

Я слышу приглушенные голоса, панические голоса.

Женщина приседает на корточки, чтобы быть на одном уровне со мной. Красивая женщина с фарфоровой кожей, с милой улыбкой и глазами, полными слез.

— Моя малышка, — говорит она мне, и ее улыбка дрожит. — Помнишь, что мы практиковали? Мне нужно, чтобы ты сейчас спряталась.

Смотрю на нее, не желая прятаться, не желая, чтобы она плакала.

Я люблю эту женщину, как свою собственную мать.

Пытаюсь схватить ее, обнять, но затем она исчезает сквозь мои пальцы, как почерневший песок.

Последнее, что вижу, — это пламя, растущий огонь, который пожирает меня заживо.

Я открываю глаза, просыпаюсь.

Мне требуется минута, чтобы осознать увиденное.

Потолок из темного дерева, окантованный золотой филигранью, краска отслаивается.

Я смотрю, пытаясь собраться с мыслями, но они разлетаются у меня в голове, как листья на ветру. Не знаю, где я, но знаю, что жива.

И не одна.

Знаю, даже не глядя.

Я чувствую его.

Закрываю глаза, делаю глубокий вдох, прежде чем повернуть голову в сторону.

Комната становится в фокусе.

Я лежу на спине на тонком матрасе на полу, сделанном из расщепленного дерева. В комнате нет окон, и она пуста, если не считать деревянного стула рядом со мной и красного бархатного кресла у двери.

В кресле, откинувшись на спинку и небрежно положив лодыжку на колено, сидит мой преследователь, который теперь официально является моим похитителем.

Одетый в смокинг.

Читая старую книгу «Обитатели холмов» в мягкой обложке, которая разорвана пополам.

Какого хрена?

Он даже не смотрит на меня, не отрывая глаз от страницы. На самом деле читает.

Я пользуюсь моментом, пытаясь разобраться во всем, пытаясь узнать как можно больше о своем окружении. Но здесь не так уж много, что можно рассмотреть. Он возле двери. На другой стене есть еще одна дверь, рядом с ней небольшой ящик.

И холодный воздух дует мне в спину.

Я медленно, осторожно сажусь, у меня кружится голова, перед глазами все расплывается. Посмотри мне за спину.

То, что я приняла за сплошную стену, на самом деле представляет собой ряд деревянных планок, за которыми темнота. Туда ведет дверь, на ней замок. В темноте есть что-то такое, что вызывает у меня желание перебежать на другой конец комнаты.

Но именно там он и сидит.

И он здесь представляет реальную опасность.

Я облизываю губы, во рту мучительно сухо.

— Где я?

Чего я действительно хочу попросить, так это воды.

Мужчина переворачивает страницу книги, на мгновение встречаясь со мной взглядом, пристально смотрит. В этот момент я не могу дышать. У него такие голубые глаза, такие холодные.

Затем он снова опускает взгляд на книгу.

— Ты в моем подвале, — лениво говорит он.

Я снова оглядываюсь, моя голова все еще тяжелая. Здесь нечем защищаться, но, по крайней мере, я не скована. Я свободна в передвижении.

Я опускаю взгляд на свою одежду. Моя джинсовая куртка исчезла, как и носки и ботинки. Я просто в боди и юбке.

Мой желудок переворачивается.

— Где мои носки и обувь? — спрашиваю я, мой голос звучит тихо. Затем я снова провожу руками по волосам, понимая, что теперь они заплетены в косу.

В гребаную косу.

Я никогда не заплетаю волосы в косу.

— Хм? — спрашивает мужчина, переворачивая страницу.

— Волосы, — выдыхаю я. — Кто … кто заплел мне волосы?

— Я заплел, — просто говорит он, закрывая книгу и пристально глядя на меня. — Ты не помнишь?

Мой желудок продолжает скручиваться, дыхание перехватывает в легких.

— Я не помню. Я не…

Я пытаюсь думать. Помню, как бежала. По лесу. Вот почему у меня так много царапин на груди, руках и ногах.

И все же они кажутся не такими свежими, как следовало бы.

— Как долго я здесь? — спрашиваю я, хотя меня пугает ответ.

— Пару дней, — говорит он.

— Пару дней?! — я кричу. Как это возможно?

— Ты действительно не помнишь? — спрашивает он, кладя книгу на пол рядом с собой и наклоняясь вперед, опершись локтями о колени. Его смокинг выглядит чертовски дорогим. Какого черта он в смокинге держит меня в подвале?

Даже не позволяй своему разуму зацикливаться на этом…

— Нет, я… — думаю. Это больно. Я помню Убер, того парня… как его звали? Эзра? Он ударил меня. А потом появился этот придурок. Мне удалось ударить его ногой в лицо, а потом я побежала через лес, быстрее, чем когда-либо бегала, как будто летела, а потом…

Наткнулась на него.

И это последнее, что я помню.

— Хм-м-м, — произносит он, понаблюдав за мной мгновение, опуская взгляд на свои запонки, когда поправляет их, поблескивающие в тусклом верхнем свете. — Похоже, ты многого не помнишь. Возможно, это и к лучшему.

— Расскажи мне, что случилось, — говорю я ему. — Пожалуйста.

Он прикасался ко мне? Причинил мне боль? Изнасиловал?

Я осторожно провожу руками по рукам, по бедрам, чувствуя себя больной и грязной, дрожа от страха, медленно нарастающего внутри.

С усталым вздохом он поднимается на ноги и медленно подходит ко мне, небрежно засунув руки в карманы. Он останавливается в метре от меня, наклоняет голову и с любопытством смотрит сверху вниз.

— Я привел тебя в свой дом. Привел туда, где никто не сможет тебя найти. Это ответ на твой вопрос?

Я качаю головой, мое сердце разбивается вдребезги от его слов.

Где никто не сможет тебя найти.

Никто меня не найдет.

— Чего я не помню? Неужели ты… — я замолкаю, не в силах вымолвить ни слова.

Он хмурится, выглядя раздраженным.

— Понимаю. Хотите пошаговую инструкцию, мисс Уорвик? Я привел тебя сюда, потом попросил своего друга отвести тебя в ванную, наполнить ее, ты залезла в нее, должен добавить, добровольно. Мы предоставили тебе уединение, то есть до тех пор, пока ты не попыталась утопиться. Мы вытащили тебя оттуда. Принесли свежую одежду. Ты настояла на том, чтобы надеть свою. Переоделась, — он замолкает. — Если ты думаешь, что мы отвернулись, как джентльмены, то ты права только наполовину.

Я пытаюсь проглотить камень, застрявший у меня в горле.

— Потом ты заплел мне волосы в косу.

— Ты меня об этом попросила, — говорит он, шмыгая носом. — Просто радуйся, что я не отрезал их. Так было бы намного проще.

В этом нет никакого смысла. Зачем мне просить его заплести косу? Моя подсознательная попытка воззвать к его слабой стороне, к его хорошей стороне?

Я поднимаю на него взгляд. Он смотрит на меня сверху вниз этими пронзительно холодными глазами, а еще у него постоянная морщинка между темными бровями. Я не уверена, что у этого человека есть хорошие стороны.

— Затем, — продолжает он, — ты пошла спать. С тех пор ты только и делаешь, что спишь. Мы приносили еду, воду, но ты не хотела. Хотя пыталась воткнуть мне вилку в глаз. Это было бы больно, если бы ты не была такой ужасно глупой и медлительной.

Я на мгновение задумываюсь об этом. Горжусь тем, что пыталась дать отпор и сбежать, но меня до глубины души печалит осознание того, как легко я потерпела неудачу и как я потерплю неудачу снова. Как, черт возьми, мне выпутаться из этой ситуации?

— Что ты планируешь со мной делать? — тихо спрашиваю я, пытаясь подавить страх. — Ты позволил мне искупаться, ты позволил мне поспать, ты принес мне еду, воду. Почему ты так поступаешь со мной? Почему ты оставляешь меня в живых?

Он усмехается, его рот изгибается в полуулыбке.

— Ты бесценна, если умрешь. Ты ведь понимаешь это?

Я встряхиваю головой, и мой мозг взрывается звездами. Прижимаю пальцы к щеке. Она распухла и болит. Я смотрю в никуда, не чувствуя ничего, кроме боли.

— Могу я тебя кое о чем спросить? — говорит он через мгновение, и я так удивлена вежливым, неуверенным тоном его голоса, что резко поднимаю на него взгляд. — Это касается твоих родителей.

Мое сердце сжимается.

— А что насчет них? — шепчу я. — Пожалуйста, пожалуйста, ничего с ними не делай.

Он приподнимает одну бровь.

— Я этого не планировал. Твоих родителей зовут Элейн и Джеймс Уорвик, да?

Я чувствую, что должна солгать, но какой в этом смысл?

— Да.

— А где ты родилась?

— Тут. Ну, в Дейли-Сити.

Его глаза сужаются, он долго изучает меня. Я почти чувствую, как его пристальный взгляд проникает в мой мозг, как будто он способен заглянуть внутрь и осмотреться вокруг.

— Ты уверена в этом? — тихо спрашивает он.

Теперь я в замешательстве.

— Конечно, я уверена.

— Потому что у тебя есть свидетельство о рождении?

Я моргаю.

— Да… и мне так сказали. Так написано в моем свидетельстве о рождении, в моем паспорте. На что ты намекаешь? — я делаю паузу, и меня осеняет осознание. — Подожди. Ты с ним за одно, да?

— С ним?

— Атлас По.

Его брови удивленно приподнимаются.

— Атлас По? — резко повторяет он.

Не такой реакции я ожидала.

Он подходит ближе, смотрит на меня сверху вниз, его холодные глаза становятся огненными.

— Что ты знаешь об Атласе По?

— Ничего… — говорю я, жалея, что у меня нет какой-нибудь умной лжи, но все, что у меня есть, — это правда. — Он просто… однажды ночью он стоял возле моего дома. Хотел поговорить с моими родителями. Сказал, что он их коллега, член какой-то гильдии.

— И что ты сделала потом? — он смотрит на меня так пристально, что я чувствую, как горит кожа.

— Сказала ему позвонить, отправить электронное письмо. Он ушел. Больше я его никогда не видела, — я колеблюсь, не уверенная, как много мне следует рассказать этому человеку. — Я спрашивала о нем свою маму, но она притворилась, что никогда его не знала. Но думаю, что наоборот. Она лгала мне.

О боже, зачем я ему это говорю? Что, черт возьми, заставляет меня говорить?

Он продолжает смотреть на меня, медленно проводя рукой по своей сильной челюсти, и в комнате громко раздается шуршание волос на его лице.

— Ты действительно понятия не имеешь… — размышляет он.

— О чем?

Он приседает так, чтобы оказаться на моем уровне, в футе от меня, складывая руки вместе.

— О всем мире. О твоем мире.

Я смотрю на него, на его идеально сложенное лицо. Этот человек выглядит как ангел и дьявол вместе взятые, лучшее из обоих миров. Я помню, как пнула его прямо в нос, жалея, что на мне нет ботинок, чтобы сделать это снова.

Но он не выглядит так, будто его ударили ногой в лицо.

Я помню кровь.

Нос должен быть черно-синим.

На нем нет ни царапины.

— Я тебя ударила, — хрипло говорю я. — Я сломала тебе нос.

— Верно, — говорит он с усталым вздохом. — Но мой нос ломали бесчисленное количество раз. Постарайся не слишком гордиться собой.

Я смотрю на него в ответ, чувствуя, как весь гнев бурлит во мне, горячий и бешеный.

— Ах, — быстро произносит он, пристально глядя на меня. — Ах вот и она. Ты понимаешь, что делаешь, Ленор? — я стискиваю зубы, тяжело дыша, гнев нарастает. — Ты становишься той, во что никогда не поверишь. На самом деле, я и сам не знаю, поверю ли. Ты полна сюрпризов.

— Ты, блять, вообще меня не знаешь, чтобы удивляться, — насмехаюсь я над ним.

И прежде чем успеваю остановить себя, у меня во рту появляется слюна, и я плюю на него.

Мой плевок попадает прямо ему на щеку.

Он вздрагивает, ноздри раздуваются, но его глаза не отрываются от моих. Он спокойно протягивает руку и вытирает слюну своим длинным указательным пальцем.

Затем он подносит палец ко рту, приоткрывает губы, высовывает розовый язычок и слизывает его. Его зубы обнажаются в оскале, самые острые клыки, которые я когда-либо видела.

Что, черт возьми, с ним не так?

— Ты права, — говорит он. — Но я узнаю. Может, будет слишком поздно, но я это сделаю.

Он выдыхает, вытирая палец о свои сшитые на заказ брюки.

И пока он отвлекается, я пользуюсь своим шансом.

Подпитываемая адреналином, потребностью сбежать, жить, я внезапно вскакиваю на ноги и с криком бросаюсь к двери.

Пробегаю половину комнаты.

Затем он каким-то образом подходит ко мне сбоку, просто размытое пятно, его рука обхватывает мое горло. Он отталкивает меня назад, как будто просто скользит по полу, пока я не оказываюсь прижатой к стене, моя голова бьется об нее.

Его хватка усиливается, почти полностью обхватывая мою шею, и он поднимает меня высоко, в нескольких футах от пола, ноги болтаются, и я не могу дышать, не могу говорить.

— Хочешь верь, хочешь нет, но я очень жестокое существо, — шипит он, наклоняясь ко мне с горящими глазами. — Я без колебаний перегрызу тебе горло собственными зубами, несмотря на то, что обещал себе не делать этого. Если захочешь испытать меня, будешь сама испытана, и потерпишь неудачу.

Мои пальцы тянутся к его руке, пытаясь оторвать их от себя, тщетно.

— Я знаю, чего хочу, — продолжает он, тяжело дыша. — Но, честно говоря, ты, возможно, того не стоишь.

Но он не отпускает меня, не ослабляет давления. Я думаю, он собирается убить меня прямо здесь, вот так, задушив одной рукой. Он мог бы сломать мне шею, надавив чуть сильнее, и он смотрит на меня так, словно хочет, чтобы я умерла. Я знаю, ему это понравится.

И все же есть маленькая часть меня, которая не хочет сдаваться.

Которая хочет дать отпор, хотя я знаю, что это бессмысленно.

Борьба идет глубоко внутри меня, из какого-то темного колодца.

— Именно так я и думал, — говорит он мне, и ухмылка расползается по его губам. — Ты хочешь увидеть то, что вижу я?

Он отрывает меня от стены, идет через комнату с вытянутой рукой, держа меня за горло. Мои пальцы пытаются оторвать его, ноги дрыгаются, и все же он продолжает идти и держит меня за шею, как гребаный Терминатор.

Он распахивает дверь ванной, а затем заводит меня внутрь, отпуская мое горло. Это всего на мгновение, достаточное для того, чтобы я сделала глубокий вдох, а затем его рука поднимается к моему подбородку, а другой рукой он хватает меня за косу.

Он поворачивает мое лицо так, чтобы я была лицом к зеркалу, впиваясь пальцами в мою кожу.

Я в ужасе смотрю на наше отражение.

Моя щека красная, фиолетовая и желтая, уродливое месиво расползается по моему лицу, доходя до глаз и носа, остальная часть выглядит бледной, изможденной и слабой.

— Ты видишь? — он хрипло шепчет мне на ухо.

С ворчанием он подводит меня ближе к зеркалу, так что я вижу лишь себя.

И вижу свои глаза.

Мои зрачки приобретают ореховый оттенок, пока не становятся черными.

Золотые полумесяцы мерцают в них обоих, как будто я смотрю на восход луны.

Ничего не понимаю.

Я под наркотиками.

Он накачал меня наркотиками.

Это все объясняет.

— И ты все еще не видишь, — говорит он, и я смотрю на него в зеркало. Он наклоняется, удерживая мое лицо на месте, касаясь губами моего уха, не сводя пристального взгляда. — С другой стороны, зачем тебе это? Ты простая девушка, теперь сама по себе.

Раздается стук в дверь, и он дергает меня за косу. Я вскрикиваю от боли, и он наматывает косу на руку, вытаскивая меня в комнату и направляя к главной двери.

Открывает ее.

С другой стороны стены стоит мужчина ростом по меньшей мере два метра, тоже одетый в смокинг, хотя на нем отсутствует галстук. У него светло-каштановые волосы, волевой подбородок, высокие скулы — все задатки нордического воина.

— Как дела? — спрашивает мужчина с легким неуловимым акцентом. Он смотрит на меня, его глаза светло-зеленые с золотом. — Она в сознании?

Нордический мужчина широкими шагами входит в комнату, закрывая за собой дверь.

— А можно сказать, что раньше она была без сознания? — спрашивает мужчина, держащий меня, не отпуская косу. Я все еще пытаюсь вдохнуть тот воздух, которого лишилась раньше.

Нордический мужчина ухмыляется, складывая руки на груди.

— Смотря, как посмотреть. Не думаю, что она что-то понимала. Теперь кажется, наоборот. Из-за глаз.

— Точно, ее глаза, — говорит он. — Что ты о них думаешь?

Он смеется.

— Великий Абсолон спрашивает моего мнения? Ох, я никогда не думал, что этот день настанет.

Абсолон? Моего преследователя зовут Абсолон?

— Послушай, ты поможешь или, как обычно, просто будешь место занимать? — устало говорит Абсолон, снова дергая меня за волосы, пока я не вскрикиваю. — Видишь? — говорит он парню-северянину, указывая на мое лицо. — Чем больше я причиняю ей боль, тем чаще это происходит.

— Возможно, ты выбрал не ту девушку, Солон. Не впервой.

Абсолон качает головой.

— Нет. Это подходящая девушка. Она даже… — он замолкает, смотрит на меня, размышляя.

Как раз в этот момент потолок над головой начинает сотрясаться от звука шагов.

— Вечеринка начинается, — говорит скандинавский парень. — Я бы не стал рассчитывать на то, что Эзра будет слишком гостеприимен.

Вечеринка?

Наверху вечеринка?

С людьми?

Люди, которые смогут мне помочь?

Я открываю рот и начинаю орать во все горло, надеясь, что меня услышат.

— КТО-НИБУДЬ, ПОЖАЛУЙСТА, ПОМОГИТЕ МНЕ!

Но прежде чем успеваю закричать, Абсолон хватает меня за затылок, закрывает мне рот ладонью, прижимая обе ладони друг к другу, понимая, что он мог бы раздавить мою голову своими руками, как дыню.

— Тш, тш, тш, — говорит он мне, сверкая глазами, и душит меня рукой. — Ты же не хочешь, чтобы они узнали о тебе. Они нехорошие… люди.

Я ему не верю.

Я открываю рот, прикусывая его пальцы, пока не чувствую вкус крови.

Он морщится, но не отпускает меня, продолжая прожигать своим взглядом.

— Я не думаю, что ты хочешь это делать, лунный свет. А то еще возбужусь.

— Он прав, — говорит мне парень из Северной Европы. — Он получает удовольствие от причудливого дерьма.

Абсолон раздраженно закрывает глаза и качает головой.

— Вульф, пожалуйста, — затем он смотрит на него через плечо. — Хватай веревку и кляп. Пришло время.

Я моргаю, глядя на Абсолона, и меня охватывает ужас.

Время для чего?

Вульф подходит к деревянному ящику и поднимает крышку. Достает веревку и длинный кусок ткани.

— Извини, что приходится это делать, — говорит он мне, подходя.

— Ты никогда раньше не извинялся, — усмехается Абсолон, убирая руку. — Только не говори мне, что становишься сентиментальным.

— Никогда, — говорит Вульф, надвигаясь на меня с веревкой. — Всегда тяжело рядом с красивой девушкой.

Я бросаю взгляд на Абсолона, который высасывает кровь из того места, где я его укусила, кровь на его губах, та же самая, которую я все еще ощущаю на своих. Кровь, которая сладка на вкус. Он кивает мне, изящно приподняв бровь.

— Моя кровь тебе идет.

Затем Вульф хватает меня сзади, и я пытаюсь убежать и закричать, а Абсолон затыкает мне рот тканью, заворачивая ее несколько раз вокруг головы, в то время как Вульф заводит мне руки за спину, связывая запястья, затем лодыжки.

Меня швыряют на матрас, я приземляюсь на бок, а затем Вульф протягивает веревку к деревянной стене кладовки позади меня, закрепляя.

Я лежу там, уставившись на этих двух мужчин в смокингах, шаги наверху становятся громче, пол дрожит.

— Время выпить? — говорит Абсолон Вульфу.

Тот отряхивает руки и улыбается ему.

— А Папа Римский католик?

Абсолон бросает на него испепеляющий взгляд, и они вдвоем направляются к двери, Абсолон выходит первым.

Закрывает дверь.

Его лицо — последнее, что я вижу перед тем, как он выключает свет.

ГЛАВА 6

Красный полумесяц.

Я ребенок, стоящий под ним посреди поляны.

Лес передо мной черен в ночи, верхушки деревьев видны на фоне усыпанного звездами неба. В лесу раздается шорох, такое ощущение, что из него что-то выходит, желая причинить мне боль.

Монстры.

Я стою, чувствуя, как луна просачивается в мои вены, наполняя колодец внутри меня бледным золотом.

Две фигуры выскочили из-за деревьев, быстро бежа.

Молча наблюдаю за ними, зная, что они здесь для того, чтобы причинить вред.

Но они пробегают мимо меня с обеих сторон, мужчина и женщина, закутанные в плащи и слишком расплывчатые, чтобы разглядеть их отчетливо.

Оборачиваюсь, наблюдая, как две фигуры направляются к дому на берегу моря.

Мой дом.

Где живут мои родители.

Внезапно страх становится реальным.

Я кричу, бегу за ними, мои маленькие ножки слишком медлительны, а потом я падаю, ползу, наблюдая, как фигуры исчезают в доме, который охвачен пламенем.

Кричу, ползу и продолжаю тянуться вперед.

Луна меняет положение на небе, поднимаясь передо мной.

Красные слезы стекают с полумесяца.

Льется кровь.

И продолжаю ползти, пока не оказываюсь прямо у пламени, пока я сама не становлюсь пламенем.

Я — пламя.

Тонущее в лунной крови.

Погружаюсь в красное.

Вниз, вниз, вниз.

И затем…

Просыпаюсь.

Сон рассеивается, как туман.

Я лежу на боку в темноте, связанная по запястьям и лодыжкам, моя кожа ноет от грубой веревки, кляп врезается в уголки рта.

Я одна.

Но не совсем.

Есть что-то… еще.

Что-то ползет по моим ногам.

По спине.

В мои волосы.

По моему лицу.

Я приглушенно кричу из-за тряпки, и пытаюсь сесть, кружусь, катаюсь по полу, чистый ужас разрывает меня на части. Я борюсь с веревками, все еще чувствуя, как крошечные шершавые штучки касаются моих ног, скользят по коже.

Дверь в комнату внезапно открывается, и в столбе мерцающего света появляется широкоплечий силуэт Абсолона.

Он включает свет над головой, и у меня от этого горят глаза.

Мне удается отвернуться как раз вовремя, чтобы увидеть, как пауки убегают в клубах черного дыма, исчезая в деревянных досках.

Снова кричу, пытаясь вырваться, но я все еще привязана к стене веревкой, и тогда Абсолон хватает меня за талию и тянет вверх, неся, пока не сажает на деревянный стул, до куда достает веревка.

Он смотрит на меня с удивлением, как будто это забавная история, но я все еще чувствую их на себе, кричу, извиваясь на стуле, сердце бешено колотится.

— О, пожалуйста. Успокойся, — говорит он мне, кладя шокирующе холодную руку мне на плечо, но это никак не успокаивает. — Или тебя и к стулу привязать?

Я рычу на него, пытаясь пнуть по яйцам.

Он обхватывает мою икру рукой, впиваясь ногтями, и рычит в ответ.

— Хорошо, — хрипло говорит он. — Сама выбрала.

Он берет веревки и быстро справляется привязывает мои руки за спинку стула, разводя мои ноги, привязывая каждую лодыжку к ножкам стула.

Затем он отступает назад, одаривая меня взглядом, полным явного неодобрения.

— Ты могла бы облегчить себе жизнь, Ленор, — говорит он. — Знай, что я тот, кто может спасти тебя в конце концов.

— Пошел ты, — пытаюсь сказать я сквозь кляп.

— Что говоришь? — спрашивает он. Затем наклоняется, и я улавливаю его запах, похожий на запах роз, табака и кедра, запах, который наполняет каждую мою частичку. Мое сердце бьется сильнее, а кожа покрывается жаром.

Он вынимает кляп, и я хватаю ртом воздух, двигая челюстью, все болит.

Потом смотрю ему прямо в глаза.

— Я сказала, пошел ты, — говорю я, мой голос хриплый и надломленный.

Уголок его рта приподнимается.

— Такие смелые слова для той, кто так боится пауков.

Я поворачиваю голову и смотрю на заднюю стену, на деревянные рейки и темноту за ними.

— Кажется, у тебя там целое нашествие.

— Я сам разберусь, — говорит он, и я снова встречаюсь с ним взглядом. — Ты сосредоточься на беспокойстве о собственной жизни, — он замолкает. — Хотя, должен сказать, это хороший знак, что ты им нравишься. Значит, ты уже меняешься. Создания ночи всегда будут искать ночных существ. Однажды тебе, возможно, захочется взглянуть на мир их глазами.

Я не могу понять, что это за человек. Закрываю глаза, пытаясь избавиться от его гипнотического взгляда, но все еще чувствую его запах, и от этого у меня кровь стынет в жилах.

— Что значит «я меняюсь»? — спрашиваю я его, держа глаза закрытыми. — Как меняюсь?

Я даже не знаю, зачем спрашиваю. Чтобы потакать ему? Какой смысл? Какой смысл во всем этом?

Он не отвечает. Тишина заполняет пространство.

Только это вовсе не тишина.

Клянусь, я слышу, как что-то снует за стеной, слышу, как кровь пульсирует в моих венах, электрическое жужжание верхнего света, шаги где-то далеко, машины на улице. Чем больше я концентрируюсь на звуках, тем громче они становятся, пока не начинают захватывать мой мозг.

— Вот так, — говорит он через мгновение. — Дыши глубже, Ленор. Сосредоточься на мне, а не на шуме, иначе это сведет тебя с ума.

Я открываю глаза и вижу, что он смотрит на меня со своим хмурым выражением лица, как обычно.

— Видишь, — говорит он. — Это пройдет.

И он прав. Шум стихает, и чем дольше я смотрю в его немигающий взгляд, укрытый элегантными бровями, тем больше исчезает и мой мир.

На какие наркотики он меня подсаживает?

— Расскажи мне побольше о своих родителях, — говорит он.

Мои родители. Почему он продолжает упоминать о них?

Мгновение он пристально смотрит на меня, затем элегантными шагами пересекает комнату, перетаскивая бархатное кресло, пока оно не оказывается прямо напротив меня. Он садится в него, опираясь на локти, часы из нержавеющей стали поблескивают. Сегодня на нем нет смокинга, но он по-прежнему одет в какой-то очень дорогой костюм, судя по четким стрелкам и тонкому блеску серого материала. Без галстука, просто белая рубашка с расстегнутой парой пуговиц. Его горло кажется странно притягательным, как будто я почти чувствую, как под его кожей бурлит кровь.

— Где я? — спрашиваю его.

— Я задаю вопросы, — спокойно говорит он. — Это ты привязана к стулу. И я хотел бы поговорить о твоих родителях.

— Почему? Это все из-за них? — мой голос повышается. — Хочешь выкуп? Они заплатят. У них есть деньги.

— У меня тоже есть деньги, лунный свет, — говорит он. — Денег столько, что даже не знаю, куда их девать. Дело не в этом.

— Тогда в чем же дело?

Уголок его пухлых губ подергивается.

— В тебе, конечно.

— Ладно. Отлично. Почему я? Почему я здесь? Почему ты хочешь, чтобы я говорила о своих родителях, если они тут не при чем?

— Вопрос в том, откуда ты родом, Ленор. Знаю, ты понятия не имеешь, но у тебя могут быть ответы, даже если ты сама еще этого не знаешь, — он наклоняется вперед, протягивает руку и просовывает длинный, стройный палец мне под подбородок, его ноготь заострен, и я клянусь, что с каждой секундой он становится все длиннее.

Я не двигаюсь ни на дюйм, боясь, что он проткнет мне кожу, если шевельнусь.

— Я терпеливый человек, — говорит он осторожно, слова подобны шелку. — Но этому я научился. Это не в моей натуре. Моя истинная природа — это то, чего ты никогда не захочешь увидеть, хотя увидишь, если продолжишь испытывать меня, — он делает паузу, проводя ногтем вверх, пока я не чувствую резкий укол, когда он прокалывает кожу. Я вздрагиваю, не в силах отвести взгляд от его зрачков, которые становятся все больше и больше, почти поглощая меня целиком. — Ты недостаточно напугана. Я могу это исправить.

Он убирает палец, и я в ужасе смотрю на стекающие по нему капельки крови.

Мгновение он любуется, изящно раздувая ноздри, затем подносит палец к моим глазам.

— Ты видишь? — спрашивает он, приподняв бровь. — Вот чего они хотят от тебя.

— Мою кровь? — спрашиваю я, загипнотизированная. И подумать только, раньше от вида собственной крови у меня выворачивало желудок. Теперь это прекрасно, и пугающе одновременно.

— Твою истинную природу, — сообщает он мне. — То, что глубоко внутри. Этого они хотят.

Я ни хрена не понимаю, о чем он говорит.

— Кто они такие? — спросила я.

Он молча смотрит на меня. Не знаю, игра света это или что-то еще, но клянусь, его зрачки краснеют.

— Ну, чего ты хочешь? — добавляю я, умудряясь отвести взгляд от крови.

Он подносит палец к себе, поворачивает его, наблюдая, как красная струйка стекает по тыльной стороне его бледной ладони. Он изучает ее, как будто смотрит на редкую картину в музее, пытаясь понять, что хотел сказать художник.

Затем он медленно высовывает свой длинный язык и слизывает кровь, при этом его глаза не отрываются от моих, зрачки из голубых становятся черными.

Добыча.

Ты — его добыча.

— Ты гребаный психопат, — кричу я, все мое тело инстинктивно вздрагивает, напрягаясь в веревках.

Еще одна скупая улыбка.

— Так все говорят.

Затем он закрывает глаза, глубоко вдыхает через нос, его мышцы напрягаются.

Я наблюдаю за ним, сердце замирает от страха, остальная часть меня поддается жгучему очарованию. Если он хотел, чтобы я боялась, что ж, я боюсь. Потому что я не думаю, что выйду отсюда живой. И все же тайна того, почему я ему нужна, что он собирается делать со мной дальше, вызывает у меня любопытство, как у кошки. Кошка, у которой всего одна жизнь.

Он сглатывает, его кадык подпрыгивает на шее, а затем открывает глаза, уставившись на меня еще пристальнее, чем раньше. Мои нервы снова приходят в состояние повышенной готовности, это ощущение, что за мной наблюдают, выслеживают за секунды до нападения.

— Ты попробовала мою кровь, — тихо говорит он. — Я попробовал твою. Полагаю, на данный момент мы квиты.

— Что за нездоровое влечение у тебя к крови? — я чуть не выплевываю эти слова.

Его лоб морщится, рот от удивления образует изящную букву «О», остатки моей крови остались на его мягких губах.

— Ох, Ленор, — умоляюще произносит он. — Думал, ты уже во всем разобралась, — он облизывает губы. — Я слышал, ты умная девочка. Очень умная. Должен сказать, что я немного разочарован тобой в этом плане. Даже никаких предположений?

У меня действительно есть догадки, но они чертовски безумны, и я не собираюсь подзадоривать этого человека или подсказывать ему идеи.

— Ты так много не договариваешь, — комментирует он через мгновение. — У тебя всегда был такой мозг?

Я сжимаю губы, отказываясь говорить.

— Это нормально, если не хочешь говорить, — продолжает он. — Я привык к тому, что все разговоры веду сам. Большую часть времени люди могут только пялиться на меня, их мозг превращается в комок серого вещества. С другой стороны, ты не такая. И я знаю, почему.

«Не спрашивай его почему, не спрашивай его почему».

— Тебе не обязательно спрашивать, — продолжает он, откидываясь на спинку кресла. — Сам скажу. Почему я так интересуюсь твоими родителями? Потому что на самом деле они тебе не родители. Они украли тебя в два года. Ты ведь помнишь это, не так ли? Ты помнишь, как они забрали тебя. Ты помнишь свою настоящую мать, своего отца.

Мой рот приоткрывается, его слова сталкиваются в моем мозгу с мини-взрывами.

— Нет, — говорю я ему, у меня перехватывает дыхание. — Нет. Безумие какое-то. Это… это мои родные родители.

— Ты родилась на острове Оркас, в штате Вашингтон. У черта на куличках. Красивое место, прямо на берегу океана, в окружении деревьев.

Я сглатываю, качая головой, но ложь поражает меня, как правда, потому что я вспоминаю свои сны.

— Ты лжец, — шепчу я.

Он на мгновение прикусывает губу.

— Думаешь? Я все еще чувствую твою кровь внутри себя, поющую правду. О тебе ходили слухи с того самого момента, как ты родилась. Ходили слухи, но никто толком не знал, ни у кого не было доказательств. А вот я знал. Я чувствовал тебя сквозь время. Ты — миф для всех, кроме меня.

Мои глаза зажмуриваются. Я не хочу это слушать. Даже не хочу потакать этому сумасшедшему в его странных фантазиях. Он не знает меня, не знает, откуда я взялась. Я родилась в Сан-Франциско у своих родителей, вот и все, вот и все…

— Я знал твоих настоящих родителей, — говорит он, его голос становится тихим и нежным, настолько, что мне приходится посмотреть на него. В выражении его лица есть что-то нежное, даже извиняющееся. После всего, это нервирует. — Элис и Хакан Виртаненс. Знал, что они очень сильно хотели тебя. Ребенок — это все, о чем Элис говорила. Я потерял с ними связь еще до твоего рождения. У нас были свои… разногласия. Нужно было помириться, потому что иногда мне кажется, что я мог бы остановить произошедшее, — он отводит взгляд, глаза борются с чем-то тяжелым. — С другой стороны, я привык нести смерть, а не останавливать ее.

Он снова поднимает на меня взгляд и резко выдыхает, выпрямляясь.

— Двадцать один год назад, когда пошли разговоры о том, что у Элис и Хакана родился ребенок, я был рад за них. Затем все трое погибли. Сгорели заживо в своем доме. Их убили. А именно — Элейн и Джим Уорвик.

Я не могу удержаться от смеха, хотя кажется, что внутри у меня кислота.

— Мои родители? Убили людей? О чем, черт возьми, ты говоришь? Ты еще больше запутался, чем я думала.

— Их убили, — легко продолжает он. — А потом поползли слухи. Что маленькая девочка, которую они назвали Ленор, не полностью их. Что у нее был другой отец, не Хакан. Что была причина, по которой они жили на таком отдаленном острове, окутанном тайной. Потому что та девушка, то есть ты, была… запретна.

— Ты сумасшедший, — удается мне сказать.

Его глаза сужаются, достаточно проницательные, чтобы у меня перехватило дыхание, а кожу покалывало от страха.

— Я был сумасшедшим в течение очень, очень долгого времени. Будь благодарна, что мне стало лучше.

Боже мой.

С кем, черт возьми, я здесь застряла?

— А потом пошли другие слухи, — говорит он, все еще сверля меня взглядом. — И эти слухи были о Уорвиках. Что они не убивали ребенка. Они украли ребенка, пожалели и увезли в город, чтобы воспитать как свою собственную. Они позаботились о том, чтобы никто не узнал правды, сделали все, что могли, чтобы замести следы. Они знали, что если другие узнают, то ребенка схватят и убьют. Она была запрещена, не забывай.

Я могу только смотреть на него. В его словах нет никакого смысла, и хотя глубоко внутри меня есть что-то, что ищет истину, это та сторона меня, которой не должно существовать. Потому что здесь не может быть правды. Я знаю, кто такая. Я знаю, кто мои родители. Вот и все.

— И вот тут-то я и вступаю в игру, — говорит он, наклоняясь вперед. — Потому что две стороны хотят тебя, и я связан с обеими.

Я усиленно моргаю, но даже близко не понимаю смысл.

— Что, типа охотник за головами? — звучит нелепо, когда я это говорю, но, с другой стороны, так и казалось.

Мгновение он разглядывает свои ногти.

— Я предпочитаю термин «наемник». Однако это слово вводит в заблуждение, не так ли? Почти подразумевает, что я проявляю милосердие, — он поднимается на ноги. — Это не так.

Он подходит к деревянному ящику в углу и достает мою сумочку от Александра Маккуина. Я не могу удержаться от вздоха, простая сумка напоминает мне о жизни, моей настоящей жизни, той, которая была до того, как я попала в это место, где, кажется, не существует времени.

— Я тебе кое-что покажу, — говорит он мне.

Он открывает сумку, достает мой айфон. Нажимает на экран, телефон включается, показывая мои обои с почерневшими розами. Полностью заряжен.

Надежда зарождается в моей груди, хотя я знаю, что все пойдет не так, как я хочу, это слишком легко.

Он подносит телефон близко к моему лицу, чтобы считался Face-ID. Затем обходит кресло так, чтобы оказаться у меня за спиной, его руки вытянуты передо мной, он держит телефон так, чтобы я могла видеть. Кладет подбородок мне на плечо, щекой прижимается к моей челюсти и шее, и поначалу его кожа такая холодная, что кажется, будто в нее попала струя закиси азота. Затем он быстро теплеет, и мне кажется, что вся кровь во мне приливает к его коже, аромат роз, табака и кедра наполняет нос.

Я тону в нем. Мне приходится бороться, чтобы держать глаза открытыми.

— Скажи мне, что ты хочешь увидеть, — шепчет он, приблизив губы к моему уху, его теплое дыхание заставляет меня дрожать. Мои соски немедленно твердеют, между ног разливается тепло. Это несправедливо. Тело предает меня без всякой причины, перескакивая от страха прямиком к вожделению.

Это адреналин, наверное.

— Сосредоточься, Ленор, — говорит он. Его голос подобен виски со льдом, он проникает в душу, теплый, ровный, опьяняющий. — Я знаю, что ты чувствуешь. Это часть изменений. Но мне нужно, чтобы ты прямо сейчас посмотрела на экран и сказала, что хочешь увидеть.

Опять говорит изменение. Что это значит?

Но он быстро переходит в приложение Facebook, заходит на мою страницу.

— Что ты хочешь увидеть? Здесь что-нибудь? Может быть, личные сообщения от друзей, которые интересуются, где ты? — он просматривает мои сообщения, но ничего нового не появилось. Затем он листает на стену. — Возможно, люди написали там, рассказывая о том, как ты пропала без вести.

На моей стене ничего нет.

— Как насчет того, чтобы погуглить твое имя? Конечно, ты, должно быть, сейчас во всех новостях. Симпатичная белая студентка, похищенная в Беркли? Ты будешь в заголовках всех газет.

Он гуглит мое имя. Есть куча Ленор Уорвик, включая меня, но в новостях вообще ничего нет.

О мой бог. Что, черт возьми, происходит?

Почему люди не ищут меня?

— Хорошо, тогда перейдем к сообщениям, — говорит он, открывая сообщения на телефоне. — Это должно все объяснить. О, а вот и твоя мама.

Он просматривает последние сообщения от мамы.

Ленор, мне приснился сон. Где ты? Скажи, ты в безопасности?

Милая, где ты? Возьми свой телефон.

Ленор, пожалуйста, если сможешь… просто как-нибудь дай нам знать, что ты жива.

Нам очень жаль.

И это все. Последнее сообщение — «нам очень жаль».

У меня скручивает желудок.

— И твоя подруга, Элль, — говорит Абсолон, открывая сообщения от нее. — Милая девушка. Давай посмотрим, что она написала.

Я смотрю на экран.

Куда ты ушла, с тобой все в порядке?

Ух ты, я чувствую себя дерьмом. Надеюсь, тебе повезло сегодня вечером, потому что иначе я буду так зла, что ты мне не ответила.

Ленор? Эй? Ладно, твой телефон, возможно, разрядился, я звоню твоей маме, потому что волнуюсь.

Затем еще одно сообщение.

Окей, я поговорила с твоей мамой. Обидно, что тебе нужен новый телефон! Она сказала, что ты едешь в «Джошуа-Три». Я понимаю, что это веселая поездка с родителями, так что постараюсь не злиться из-за того, что ты не проводишь свой 21-й день рождения со мной. Я знаю, ты не прочитаешь, пока не получишь свой новый телефон, но перезвони мне, когда вернешься домой, нам есть о чем поговорить. И выпить. Вой как волчица ради меня на эту пустынную луну! Уау-Уау-Уау!

Какого хрена?

Что за чертовщина?

— Теперь видишь? — Абсолон шепчет мне на ухо. — Видишь, никто не знает, что ты здесь? И никто не придет тебя искать?

Я качаю головой, слезы наворачиваются на глаза, горло сжимается.

Все это время я могла сохранять спокойствие только потому, что у меня была эта странная, непоколебимая вера в спасение. Что худшее не случится со мной, потому что меня найдут. Кто-то вроде меня не может пропасть без вести в таком городе. Мои родители перевернули бы все до последнего камня, разыскивая меня. Я полагалась на это наивное ощущение того, что я особенная девушка, с которой не может случиться ничего плохого. Я была выше этого.

Но правда в том, что ниже.

— Ты не ниже этого, — говорит мне Абсолон, касаясь губами моего уха. — Много кто борется за тебя, за привилегию первыми разорвать тебя на части. Потому что ты исключительная. Слишком исключительная, чтобы существовать.

— Ты читаешь мои мысли, — рассеянно говорю я, мой голос слабый, негромкий, далекий.

— Да, — практически шипит он. — И ты так легко предлагаешь их мне, когда расстроена. Я почти чувствую себя плохо. Но не совсем.

Он выпрямляется, убирая телефон.

— Что ты собираешься со мной делать? — мне удается спросить. Поражение внутри затягивает меня внутрь, как будто я погружаюсь в себя, как темная звезда. Я не знаю, сколько из сказанного правда, но то зерно истины, которое тлело внутри меня, то, которое поверило ему, что мои родители на самом деле не родные, это семя прорастает. Они не только никому не сказали, что я пропала, они пошли дальше и солгали Элль об этом. У них есть алиби на мой счет.

Им все равно.

Абсолон вздыхает, проводя рукой по своим густым волосам, проходя мимо кресла.

— Пока не знаю, — он останавливается и смотрит на меня, сцепив руки за спиной. В один момент он абсолютно угрожающий, а в следующий — утонченный, как член королевской семьи. — Но точно знаю, что эта стадия жалости к себе продлится не очень долго.

Я пристально смотрю на него.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, ты превращаешься. Я уже говорил тебе об этом.

— Превращаюсь во что? — я сердито кричу, меня тошнит от этих гребаных игр.

Он улыбается мне, сверкая своими острыми клыками, которые почему-то кажутся длиннее и острее. От этого зрелища у меня кровь стынет в жилах, от инстинктивного страха, такого, какой испытываешь, когда змея показывает свои клыки.

Я не могу дышать.

— Ты превращаешься во что-то похожее на меня, — говорит он. — Прежде чем привести тебя сюда, я думал, что все будет просто. Теперь, когда я попробовал тебя на вкус, и узнал тебя, даже не знаю, чего ожидать. Какая сторона может взять верх. А до тех пор ты будешь сидеть на этом стуле.

— И что ты такое?

Только что я смотрела на него с другого конца комнаты, а в следующее мгновение он оказался прямо перед моим лицом, и я даже не заметила, как он пошевелился. Все, что я сейчас вижу, — это его зрачки, такие черные и бесконечные, что я могла бы провалиться внутрь и утонуть в них.

«Ты знаешь», — он произносит это у меня в голове, его губы не двигаются. «Просто не хочешь признавать, думаешь, это означает, что ты сходишь с ума. Но скоро ты сама все поймешь».

— Вернусь позже, — говорит он через мгновение. — Для твоей первой стадии.

Я пытаюсь пошевелить языком. На ощупь он тяжелый.

— Первая стадия?

— Превращения, — говорит он. — Первая стадия — это вожделение. Вторая стадия — жажда крови.

— Вожделение? Что это вообще значит?

— Увидишь. Возможно, тебе это даже понравится… если я проявлю милосердие. Если нет, ты будешь испытывать настоящую агонию, умоляя меня покончить с этим, — затем он одаривает меня улыбкой и наклоняет ко мне подбородок. — Береги себя, Ленор.

Он выходит из комнаты, на этот раз не выключая свет.

Я пользуюсь моментом, чтобы попытаться оценить ситуацию, попытаться осмыслить все, что произошло.

Но не могу.

Это слишком много, слишком невероятно, слишком фантастично.

Единственное, что действительно имеет смысл, так это то, что родители оставили меня здесь умирать.

И, возможно, они даже мне не родные.

ГЛАВА 7

Красная луна восходит над мостом «Золотые ворота».

Я сижу на заднем сиденье машины, смотрю в окно и испытываю такое сильное удивление. Не из-за луны, которая поет мне песню, а из-за моста, машины, из-за вида океана с такой высоты, из-за лунного света, играющего на воде.

Поворачиваюсь вперед в своем детском кресле и смотрю на людей на переднем сиденье. За рулем сидит мужчина с добрыми глазами и веселым смехом. Затем появляется женщина с длинными светлыми волосами, заплетенными сзади в косу, ее руки обмотаны бинтами.

Они не мои родители.

Но станут ими.

— Когда у тебя день рождения, Ленор? — спрашивает меня женщина.

Я слишком маленькая, чтобы говорить, слишком маленькая, чтобы знать.

Но мысленно произношу «17 апреля», и женщина кивает.

— Тогда у нас будет целых девятнадцать дней рождений до твоей смерти, — говорит она, поворачиваясь на своем сиденье, чтобы улыбнуться мне. — Ты знаешь, что должна умереть, верно? Такая девушка, как ты, не должна существовать.

Такая девушка, как я.

— А до тех пор мы будем любить тебя, — добавляет она. — И ты полюбишь нас. И мы будем притворяться, что счастливы, хотя глубоко внутри знаем, что часы тикают.

— Хорошо, — говорю я тихим голосом.

Я бросаю взгляд в зеркало заднего вида.

Теперь Абсолон ведет машину.

Он ухмыляется, обнажая клыки, сверкающие в лунном свете, и одним плавным движением выворачивает руль, набирая скорость, а затем машина прорывается через ограждение, и мы падаем вниз, вниз, вниз.

Падаем.

Летим.

В ледяную воду.

Последнее, что я вижу, — это огни Сан-Франциско.

• ✤ •

— Может, нам ее разбудить?

Отвечает спокойный, элегантный голос.

— Она проснулась. Просто еще не осознает.

Я проснулась, но едва ли. Мой разум продолжает погружаться во тьму.

Только это не полная тьма. Там есть картинки.

Кровь, разбрызганная по стенам.

Клетки организма, бегущие по венам.

Бьющееся сердце.

Есть образы оргий, твердые и эрегированные члены, погружающиеся внутрь людей, крики удовольствия и агонии, извивающиеся тела под телами на окровавленных атласных простынях.

Внутри меня есть ощущение какого-то зверя, который хочет вырваться из моей кожи, убежать и трахнуться.

Есть и другое существо, рожденное из лунного света и тьмы, которое хочет спрятаться, съежиться, погрузиться внутрь себя.

Я больше не знаю, кто я такая.

Не думаю, что вообще знала.

Я меняюсь.

— Ленор.

Это голос Абсолона. К моему сожалению, теперь это стало привычным делом.

Я открываю глаза, ожидая увидеть потолок подвала.

Но это не так.

Кружево.

Кружевной балдахин высоко надо мной.

Я моргаю и пытаюсь пошевелиться.

Не могу.

Что с моей жизнью?

Поднимаю голову.

Я лежу на кровати с балдахином, поверх черных атласных простыней.

Сейчас на мне только боди, юбки больше нет.

Мои запястья и лодыжки обмотаны веревками, которые крепятся к каждому углу кровати, я распростертая в четыре стороны.

В изножье кровати стоят Абсолон и Вульф, оба с интересом смотрят на меня. Абсолон одет в темно-синюю рубашку, которая подчеркивает его плечи, руки, узкий V-образный вырез, переходящий в черные брюки, его кожа светится. Вульф одет в кожаную куртку, рубашку «Хенли», джинсы. Один темный, другой светлый.

Я должна быть в ужасе.

Мне следовало бы кричать.

Но нет.

Дело не в том, что я не боюсь их. Абсолон желает мне зла. Он предупреждал много раз. Я чувствовала, как рана на горле сочилась кровью из-за его пальца и стекала по губам.

Но сейчас все не так.

На что это похоже — другой разговор.

Я видела фильм «Изгоняющий дьявола».

Именно так связывали тех, кто может стать неуправляемым.

Я превращаюсь.

Во что?

Как я могу превращаться во что-то, кроме тени того человека, которым я когда-то была?

— Доброе утро, Ленор, — говорит Абсолон отрывистым голосом, заложив руки за спину, когда подходит к краю кровати и смотрит на меня, как врач на пациента. — И как мы себя чувствуем сегодня?

Я смотрю на него, пытаясь игнорировать нарастающий гнев, от которого у меня закипает кровь. А как я должна себя чувствовать, по его мнению? Я не только понятия не имею, как попала из подвала сюда, в эту странную комнату, еще он показал, что родители не хотят меня искать. Хуже того, они покрывают мое исчезновение, как будто имеют к этому какое-то отношение.

— Вульф, я бы хотел побыть с ней наедине, — говорит он, не сводя с меня глаз. Черт, он что, снова читает мои мысли? Или мне такое приснилось?

— Конечно, сэр, — говорит Вульф, направляясь к двери. — Я буду снаружи, — она закрывается за ним.

Сама комната большая, но старая, стены оклеены обоями цвета выцветшего индиго, мебель из темного дерева, на окне опущены плотные шторы. Единственный источник света — антикварная лампа на прикроватном столике и мерцающий канделябр на каминной полке, что придает всему еще более жуткий вид, и это о многом говорит, поскольку уже сейчас кажется, что это особняк из «Мрачных теней».

Абсолон садится на край кровати, изящно поворачиваясь всем телом, чтобы оказаться лицом ко мне. Он берет свой палец и проводит им по моей руке, пока я не начинаю дрожать от его прикосновения, не в силах сдержаться. От отвращения ли это, гнева или чего-то еще, я не знаю.

— Расскажи мне о своих татуировках, — говорит он, проводя ногтями по чернилам, цитатам По, его холод проникает в меня, кожу покалывает.

— Скажи, что со мной происходит, — говорю я. — Тогда сможем поговорить.

Его пальцы замирают, и он ухмыляется.

— Полна сюрпризов. Я думал, ты будешь более опустошена.

— Кто сказал, что я не опустошена? — говорю я в упор.

Он закрывает рот, мгновение пристально наблюдая за мной, затем слегка пожимает одним плечом.

— Ты воспринимаешь все как должное. Пока что.

— Ты сказал, что я стану как ты, — говорю я ему. — Кем? Что это за стадии? Что со мной происходит?

Он хмурится.

— Значит, поняла, что происходит нечто? Ты это чувствуешь?

Я закрываю глаза, не в силах сейчас выдержать его проницательный взгляд.

Потому что я действительно это чувствую.

Я чувствую, что становлюсь кем-то другим, и не знаю, чем именно, но это что-то связано с самой глубокой частью меня, с тем темным колодцем, который, я знаю, существует, из которого я боюсь пить.

Но в то же время, как я могу не меняться?

Меня похитили.

Меня держат в плену в чужом доме.

Мои родители притворяются, будто ничего не было.

И я что-то чувствую, слышу, вижу, мне снятся вещи, которые не поддаются объяснению.

Ладно, может, он накачивал меня наркотиками в течение нескольких дней.

Должно быть, так оно и есть.

Это должно быть объяснением всему.

Он, видимо, подкладывал это в еду (хотя, когда я ела в последний раз?).

Подливал в воду (когда я в последний раз пила воду?).

— Мы давали тебе еду и воду, — говорит он, наклоняясь ближе, проводя ногтями по моему бедру, по татуировке в виде головы барана, мои ноги до боли сжимаются вместе. — Ты отказывалась. Полагаю, это хорошо. Скоро ты уже никогда не будешь смотреть на еду по-прежнему. Она тебя не насытит, — он впивается ногтями в мою кожу до боли. Смотрит на меня сквозь свои длинные темные ресницы. — Мне нравится эта. Баранья голова. Овен. Сила преодолевать и достигать. Однако глаза у него очень любопытные. Это была идея художника или твоя?

Чем больше он прикасается ко мне, тем сильнее мне кажется, что кожа горит. Мое дыхание сбивается, становится тяжелым.

— Моя.

— Глаз Ра с одной стороны, Глаз Гора с другой^9, — он убирает руку, и только тогда мои легкие прочищаются. — Я разбираюсь в татуировках. Однажды я был весь в них. Скандинавские руны. С головы до ног.

Я бросаю взгляд на его предплечья, демонстрируемые закатанными рукавами. Они мускулистые и сильные, такие предплечья, от которых у любой девушки потекли бы слюнки. Но на нем нет никаких следов татуировок. Его кожа бледная, незапятнанная, безупречная.

— С головы до ног? — я задаю вопрос.

Он кивает.

— Да, — задумчиво произносит он, теперь его глаза прикованы к воронам на моей икре. — В то время это было принято.

— И ты их все удалил?

Его глаза поднимаются к моим, мрачно сверкая.

— Не совсем.

Я сглатываю.

— Ты меня отпустишь?

Мгновение он смотрит на меня, не моргая, приподняв одну черную бровь, похожую на вопросительный знак на его красивом лице. Меня бесит, что я все еще нахожу его привлекательным после всего, что он сделал.

Он приподнимается на кровати, из-за его гигантского тела матрас съезжает набок, и кладет холодную ладонь мне на щеку, мои глаза непроизвольно закрываются от этого прикосновения, его рука охватывает всю половину моего лица.

— Я не могу, — шепчет он мне, от его голоса моя кожа трепещет от удовольствия. — Я не знаю, сколько ты стоишь.

Я резко открываю глаза и нахожу его взгляд всего в нескольких дюймах от себя.

— Ты сказал, что дело не в деньгах!

— Верно — говорит он. — Деньги — это не единственная валюта. Ты изучаешь историю. Ты должна это знать.

— Ты продаешь людей. Кому? Другим людям? Рабство?

Он бросает на меня сухой взгляд.

— Поверь мне.

— Поверить? Ты привязал меня к гребаной кровати в каком-то долбанном особняке с привидениями. Ты похитил меня, не знаешь, что со мной делать, но ты наемник, так что…

— И мне нужны гарантии того, что я получу взамен на тебя, когда отдам людям, которые, скорее всего, тебя убьют.

Страх сжимает мое сердце.

— Что? — шепчу я, паника охватывает меня.

— Ох, — говорит он, выглядя слегка удивленным, прижимая руку к груди. — Ты заставляешь меня чувствовать себя так, будто я уже предал тебя, — он наклоняется. — Помнишь, я говорил раньше, что ты недостаточно напугана? Похоже, теперь так оно и есть.

Я смотрю на него, чувствуя, как ярость захлестывает меня, как бензин, подлитый в костер, пламя разгорается вдоль каждой ветки.

— Ты монстр, — практически рычу я.

— Я никогда не доказывал обратное, — огрызается он. Затем наклоняется к прикроватному столику и достает старинное ручное зеркальце, показывая мне мое лицо. — Но видишь ли ты теперь, что делает с тобой гнев и стремление остаться в живых?

Я смотрю на свое лицо.

На полумесяцы в моих глазах.

Не просто полумесяцы, а убывающая луна.

Я помню, мама всегда говорила, что это значит.

Время перемен, перерезать веревки, прогнать лишнее.

Почему они у меня в глазах?

— Это не наркотики, лунный свет, — говорит Абсолон, зная, о чем я хотела подумать в этот момент. — Но я тоже не могу этого объяснить. Если только слухи не верны. И если они верны, то следующие стадии могут быть интересными. Поэтому, я не освобождаю тебя, не отпускаю, и не передаю тому, кто больше заплатит… пока что.

Затем, держась одной рукой за зеркало, он наклоняется и проводит пальцем по моей верхней губе. Меня так и подмывает укусить его, но по горячему, почти игривому выражению его глаз я понимаю, что он это знает. Вероятно, он хочет, чтобы это произошло.

Он кладет палец на мою верхнюю губу и приподнимает, показывая клыки, чтобы они были видны в зеркале.

Я задыхаюсь.

Мои зубы не только в целом кажутся ярче и белее, чем когда-либо, но и клыки стали острыми. Очень острыми. Они не кажутся такими острыми во рту, но когда я смотрю на них в зеркало… я выгляжу как гребаный вампир.

Что-то глубоко внутри меня, погребенное в этом колодце, бурлит.

Это мрачное, болезненное чувство.

Просто услышав это слово в своей голове, я чувствую себя плохо.

Вампир.

Я поднимаю взгляд на Абсолона, и он медленно кивает головой за зеркалом.

— Возможно, тебе следует прислушаться к слову, которое ты не хочешь слышать.

Мгновение я смотрю на него, и вся нелепость происходящего проникает в меня, затем я смотрю в зеркало, проводя кончиком языка по зубу.

Вампир.

И теперь, когда снова смотрю на Абсолона, я знаю, кто он такой.

Он вампир.

Бред.

Полный бред.

Вампиров не существует. Просто еще одна вещь, которую люди придумывают, чтобы объяснить необъяснимое.

Но… он вампир.

Я раздвоена надвое, борюсь сама с собой, потому что, с одной стороны, я хочу в это верить, я хочу предаться этой фантазии, потому что это многое объяснит. Чтение мыслей, силу, скорость, и это также объяснит другие вещи, для которых у меня нет доказательств: его бледную кожу, его темный дом, его гипнотизирующий взгляд, его склонность к крови, тот факт, что у него когда-то были татуировки, а теперь их нет.

С другой стороны, нет.

Нет.

Ничего подобного.

О, я верю в сверхъестественное. Правда. Я верю в привидения. Верю в духов и демонов, а иногда и в ведьм, по крайней мере, в очень приземленном смысле. Но вампиры? Нет. Они не являются чем-то единым. Если Абсолон верит, что он вампир, тогда это совсем другая история. Многие люди так сильно хотят быть вампирами, что верят, будто они одно целое, хотя на самом деле у них просто не все в порядке с головой.

— Пока ты споришь сама с собой, — говорит он мне, убирая зеркало. — Давай проведем небольшой эксперимент, чтобы посмотреть, сможем ли мы ускорить процесс. Чем скорее ты поверишь в это, тем больше у тебя шансов все пережить, — он замолкает. — Кроме того, мне любопытно. Прошли сотни лет с тех пор, как что-то привлекало мое внимание так, как это сделала ты.

Я пристально смотрю на него. Сотни лет?

А потом он улыбается, показывая мне клыки, такие же, как у меня, и протягивает руку. Я смотрю на мягкую внутреннюю сторону его предплечья, на мгновение восхищаясь силой и чистотой его кожи, прежде чем замечаю темную вену, бегущую посередине, полную крови. Клянусь, я даже слышу, как шумит кровь, чувствую дрожь.

Он тянется назад и достает пару ключей от машины, но это старые ключи, такие, которые подходят к винтажному автомобилю «Форд», а на брелке — черный швейцарский армейский нож. Он ловко открывает его, демонстрируя лезвие, на котором отражается свет свечей.

Одним быстрым движением он рассекает лезвием вену, и я в таком ужасе, что крик застревает у меня в горле, потому что кровь разливается повсюду на черных простынях. Он только что задел крупную артерию, он пытается покончить с собой?

— Зачем ты это сделал? — шепчу я в панике. — Зачем ты это сделал?

И почему меня волнует, умрет ли он?

Я должна желать ему смерти.

Что, черт возьми, это значит?

— Пытаюсь тебе кое-что показать, — говорит он легким голосом, ни о чем не заботясь в этом гребаном мире. — Первая часть.

Он подносит руку к моему рту, и я отдергиваю голову, пытаясь отодвинуться, но кровь льется из его вены мне на лицо, пока я не пропитываюсь ею насквозь, захлебываясь. Я пытаюсь дышать, но кровь у меня в носу, во рту, попадает на язык.

Эффект мгновенный, как будто я попробовала шипящую кока-колу прямо из банки.

Проникает прямо в мозг.

Отсоединяет несколько проводов, прикручивает их в других местах.

Полная перестройка разума.

Все те обостренные чувства, которые я испытывала ранее, усиливаются во мне в десятикратном размере. Я могу больше слышать, больше чувствовать, больше нюхать, больше смаковать, больше видеть. Я ошеломлена этим, точно так же, как и тону в его крови, могу захлебнуться и умереть, и на мне все равно, что произойдет. Каждая частичка моего тела, доставляющая удовольствие, оживает, как будто я была мертва всю свою жизнь, мертва до этого самого момента, и наконец очнулась.

Он убирает руку, другую кладет мне на плечо, удерживая, и тогда я понимаю, что делала. Кровь не просто лилась мне в рот; я посасывала его кожу, пробовала его на вкус, пила его, поглощала его, как гребаная наркоманка.

Хватаю ртом воздух, пытаясь смириться с тем, кем я стала, в то время как мое тело начинает двигаться, беспокойное, возбужденное, веревки натягиваются.

Я поднимаю взгляд на Абсолона, и он наблюдает за мной, задумчивый, настороженный, бдительный, как будто тоже не знает, чего ожидать.

— И как ты себя чувствуешь? — осторожно спрашивает он.

Я открываю рот, но у меня так пересохло в горле. Мне снова хочется его крови. Мне нужна эта жидкость, чтобы утолить жажду. Я хочу сказать ему, что подойдет даже вода, но знаю, что, скорее всего, этого не поможет.

— А что еще ты чувствуешь? — добавляет он, читая мои мысли.

Я закрываю глаза, его голос — словно ногти скребут по моей голове, заставляя вжаться в кровать. Жар приливает к щекам, пульсация нарастает между моих раздвинутых ног, ощущение пустоты, потребности в чем-то, что могло бы заполнить меня. Кожа кажется слишком горячей и тугой для моего тела, и я хочу содрать ее когтями, но не могу. Я корчусь на простынях, пытаясь унять позывы.

— Так я и думал, — хрипло произносит он. Прочищает горло. — Знаешь, в былые времена матери обычно поступали так со своими детьми, когда были нетерпеливы и хотели, чтобы процесс поскорее закончился. Потом они запирали своих дочерей в темной комнате с каким-нибудь конюхом, и, ну… иногда он выходил оттуда счастливым человеком, а иногда — мертвым, — он бросает на меня кривой взгляд. — Я не сомневаюсь, что ты попытаешься убить меня, если я отпущу тебя. Ты, конечно, потерпела бы неудачу, но не охота заморачиваться.

Я опускаю взгляд на его предплечье. Кровь уже высохла до тонкой струйки, и я практически вижу, как кожа заживает, закрывая порез.

— Ты уже должен быть мертв, — тихо говорю я, мой голос срывается из-за глубины неверия.

— Я слышал это несколько раз, лунный свет.

— Что со мной происходит? — спрашиваю я, как раз в тот момент, когда мое тело начинает дергаться. Разочарованный стон срывается с моих губ, голова мотается из стороны в сторону.

Мне хочется выбраться.

Потрахаться.

Кончить.

Мне нужно все.

Нужны прикосновения.

— Я же говорил тебе, — терпеливо говорит он. — Сейчас ты на первой стадии. Вожделение. Звучит заманчиво, но без надлежащего… выхода это может тебя уничтожить.

— Тогда отпусти меня, — рычу я.

Он наклоняется ко мне, и его брови скрывают глаза в тени.

— И что ты тогда будешь делать? Попытаешься трахнуть меня? Убить? Ты бы не преуспела ни в том, ни в другом.

«Я бы никогда тебя не трахнула», — хочу сказать.

Я хочу сказать ему, что не нахожу его привлекательным.

Что не хочу его.

Но правда в том, что бы со мной ни происходило, это потрясло мой мозг, вывернуло меня наизнанку, я превратилась в животное в человеческой шкуре.

— Только я здесь все контролирую, — он одаривает меня мрачной улыбкой. — Будь хорошей девочкой, и, может быть, я позволю тебе кончить.

— Ты ублюдок, — удается мне произнести, задыхаясь. — Ты болен.

Он притворяется, что его обидели.

— Я болен? Это ты привязана к кровати, потому что можешь навредить себе, если отпущу. Я не превращал тебя в вампира, Ленор, так что не перекладывай свою вину на меня.

Вампир.

Я вампир.

Я не могу быть вампиром.

Он бросает на меня терпеливый взгляд.

— Во всяком случае, это происходит с каждым, кто обращается естественным образом. Это Становление. Первая стадия — вожделение, потому что оно зависит от крови тела. Твоя кровь сейчас бурлит. Возбуждение полностью связано с притоком крови. Такова простая истина. В ближайшее время ты будешь сходить с ума от желания, и с этим ничего не поделаешь. Это настолько сильно, что если не сойдешь с ума, если не заставишь давление, боль, агонию исчезнуть хотя бы на мгновение или два, ты можешь никогда не прийти в себя. Я видел… вещи, которых бы ты побоялась, когда людей, наконец, выпускали на свободу, хотя не следовало этого делать. Не буду рисковать с тобой.

Я кричу, стону, так сильно желая просто прикоснуться к себе, кончить, остановить это, так невыносимо, такое неумолимо.

— Тогда ты будешь мучать меня, — говорю я, задыхаясь, веревки начинают врезаться мне в кожу. — Если не прикоснешься ко мне.

Я ненавижу себя за то, что произнесла эти слова.

Ненавижу то, что хочу, чтобы он прикасался ко мне.

Но я бы умерла за это.

— Пожалуйста, — шепчу я, глядя на него снизу вверх, игнорируя унижение в своем сердце. — Прикоснись ко мне. Пожалуйста.

Моя спина выгибается дугой, соски практически прорываются сквозь ткань боди.

— Я могу быть жестоким человеком, — говорит он мне мрачным тоном, на мгновение задерживая взгляд на моей груди. Затем кладет руку мне на голову, проводит пальцами по моим волосам, одно это прикосновение почти доводит меня до края. — Но я не настолько жесток.

Затем он встает с кровати, и, лишенная его присутствия, я кричу, вся горю из-за него.

Он монстр. Он похитил тебя, он заставил тебя выпить его кровь.

Он вампир.

Он вампир.

Но вся логика, все то, что я повторяю в своей голове, не останавливает чувства, как будто я сейчас прорву свою кожу лишь бы обрести облегчение, как животное.

Мои глаза открываются и закрываются, в голове все переворачивается, и мне требуется мгновение, чтобы понять, что он не выходил из комнаты.

Он все еще здесь.

И не один.

Вульф стоит в изножье кровати и смотрит на меня сверху вниз, приподняв бровь.

— Думаешь, хватит ждать, Солон? — сухо спрашивает его Вульф.

— У нас был разговор, — говорит Абсолон. — А потом я немного… подтолкнул ситуацию.

Золотистый взгляд Вульфа фокусируется на моем рту, который, я уверена, покрыт запекшейся кровью.

— Я вижу.

— Ленор, — говорит мне Абсолон, кладя руку на мясистое плечо мужчины. — Это Вульф Эриксен. Он лучший из лучших. И он здесь для того, чтобы выполнить твои требования.

Вульф встречается со мной взглядом. Сначала его взгляд спокойный, дружелюбный, но чем больше я смотрю на него, тем больше он становится чувственным. Он крупный мужчина, красивый скандинавский зверь, и хотя обычно я даже не допускаю подобных мыслей, эти мысли меня развлекают.

Насрать, кто, черт возьми, прикоснется ко мне.

Лишь бы кто-нибудь.

Побыстрее.

Абсолон забирается на кровать, просовывает руку мне между ног, и я задыхаюсь, когда его пальцы нажимают на застежку боди на кнопках.

— Скажи, если ты этого хочешь, — говорит он, облизывая губы.

«Я хочу тебя», — думаю я, извиваясь под его пальцами, пытаясь усилить давление, но он неуловим. «Я ненавижу тебя, но хочу».

Он смотрит на меня снизу вверх с ленивой улыбкой и жаром в глазах.

— Я тебе не достанусь, Ленор, — говорит он.

— Пожалуйста, — умоляю я. — Прикоснись ко мне.

Он качает головой.

— Я не делаю того, что мне говорят. Если прикасаюсь, то не потому, что меня умоляют. Только если сам захочу, — он проводит пальцами по внутренней стороне моих бедер, заставляя меня ахнуть. — Кроме того, через несколько дней эта стадия будет закончена. И ты будешь рада, что я так и не дал тебе того, о чем ты меня умоляла.

Он встает с кровати и кивает Вульфу.

Тот ухмыляется мне, непристойно, истекая похотью, и скалит на меня зубы.

Клыки.

Потому что, конечно, он тоже вампир.

И мне правда все равно.

У меня перехватывает дыхание, тело напрягается в предвкушении, когда он пробирается между моих ног, сжимая большими руками мои бедра. Он подносит свои пальцы ко мне и несколькими щелчками расстегивает пуговицы на моем боди в промежности, пока я не оказываюсь обнаженной и выставленной ему напоказ.

Я с трудом сглатываю, никогда не чувствовала себя такой уязвимой, такой пойманной в ловушку, как сейчас, и все же никогда не нуждалась в этом больше.

Вульф смотрит на меня, приподняв бровь, и я понимаю, что он, возможно, ждет от меня сигнала продолжать.

Мои губы приоткрываются, пытаясь сказать ему.

Пожалуйста.

Затем он нападает на меня.

Чужой язык на киске ощущает, что я промокла насквозь, голова зарыта у меня между ног.

Я кричу, и звук отражается от стен. Мой оргазм интенсивен и мгновенен, тело неудержимо сотрясается.

— Продолжай, — говорит Абсолон, его голос звучен, и я смотрю на него, в то время как Вульф продолжает облизывать меня вверх и вниз, мое тело кончает раз за разом, крики срываются с губ.

Глаза Абсолона полны огня, его пристальный взгляд прикован к голове Вульфа между моих бедер, я наблюдаю, как он пожирает меня изнутри.

— Заставь ее кончить снова.

Затем Абсолон поднимает на меня глаза, одаривает томной улыбкой, подходит ко мне так, что его губы оказываются у моего уха. Прикусывает зубами мочку.

— Ты всегда можешь вообразить, что это я, — бормочет он.

Ощущение его зубов, его горячее дыхание, похоть в его голосе — все это разливается по моим венам, заставляя меня кончать снова, независимо от того, что делает Вульф.

— Я ненавижу тебя, — шепчу я, голос срывается на очередной волне оргазма, как раз в тот момент, когда Абсолон отстраняется и смотрит на меня сверху вниз с мрачным и чувственным выражением лица. Все это время язык Вульфа безжалостно погружается внутрь меня.

— Нет, не правда, — говорит Абсолон. — Ты хочешь этого. Так и нужно, по сути. Но это не правда.

Он выпрямляется, наблюдая, как Вульф впивается пальцами в мои бедра, его язык продолжает работать в бешеном темпе. Я кончаю снова и снова, и этого все равно недостаточно. Этого недостаточно.

— Ты хочешь, чтобы он как следует трахнул тебя своим членом, или пока хватит? — спрашивает Абсолон прохладным голосом, как будто ему скучно.

Я кричу сквозь очередную волну, выгибая спину дугой, дрожа конечностями.

— Я думала, вампиры собственники, — удается мне сказать.

Он одаривает меня быстрой улыбкой, которая не достигает его глаз.

— Только если хотят оставить тебя, — он направляется к двери. — Дай ей все, что она захочет, Вульф.

Свечи гаснут, когда он проходит мимо них, воздух наполняется дымом.

Я снова кончаю.

ГЛАВА 8

Я теряюсь в темноте.

Обращаюсь внутрь себя, пытаюсь понять, пытаюсь сохранить ту невинность, которая у меня еще осталась. Я тону в этом, разрываюсь на части, пока от меня не остается ничего, кроме тени.

Кто я теперь?

Кем я стану?

Была ли я когда-нибудь собой?

Темнота начинает рассеиваться, сны превращаются в завитки черного дыма, становясь все ярче и ярче, пока…

Я просыпаюсь

Открываю глаза.

Я под водой.

Смотрю на колеблющийся образ Абсолона, который прижимает меня.

Пытается утопить меня.

Мой рот открывается от ужаса, вода попадает в легкие, и я начинаю биться об него, его руки держат мою голову и грудь под водой. Я умру вот так, он меня утопит.

Продолжаю бороться, вода выплескивается через бортики ванны, Абсолон не сдается. Его сила остается такой же, как и прежде. Уравновешенной и решительной.

Чтобы убить меня.

Но я ему не позволю.

Борюсь несколько мгновений, потом минут.

Не устаю.

И… не умираю.

Наконец, он отпускает меня, и я вылезаю из воды, хватая ртом воздух и задыхаясь, осознавая, что лежу голая в ванне, наполненной кубиками льда. Начинаю кашлять, вода вырывается из моих легких, я так сильно пытаюсь дышать, дышать, дышать.

Украдкой бросаю испуганный взгляд на Абсолона, его черная одежда намокла, он скорчился возле ванны, как горгулья, и пристально смотрит на меня.

— Здравствуй, — вежливо говорит он с намеком на улыбку.

Из моего горла вырывается рычание, и, не раздумывая, я внезапно бросаюсь к нему, выскакиваю из ванны, обхватываю руками его шею, пытаясь повалить на пол.

Но это бесполезно.

Моя новая сила удивляет меня, но она и близко не сравнится с его. Он с легкостью хватает меня за запястья и ловко переворачивает, пока я не ударяюсь о кафельный пол. Он прижимает меня к земле, руки у меня над головой, вес его массивного тела давит на меня. Я остро осознаю, что совершенно голая, а он полностью одет в черные брюки и рубашку.

— Полегче, лунный свет, — говорит он мне, приближая свое лицо. — Твоя импульсивность не принесет тебе никакой пользы.

Я извиваюсь под ним, пытаясь пошевелиться, и, к своему удивлению, понимаю, что он возбужден; у него большой, толстый, длинный и твердый, как сталь, член.

Он деликатно принюхивается, на мгновение закрывая глаза. Когда он открывает их, его зрачки становятся огромными.

— Все еще испытываешь легкое вожделение, да?

— Это у тебя стояк, — огрызаюсь я, хотя мои бедра непроизвольно прижимаются к нему, желая большего.

Боже, я ненавижу себя.

При этих словах его глаза снова закрываются, губы приоткрываются, и теперь я борюсь с глупым, нелепым желанием поцеловать его. Я ничего так не хочу, как протянуть руку и расстегнуть молнию на его брюках, заставить его трахнуть меня прямо здесь, на полу. Я даже не думала, что его влечет ко мне, но очень ясно чувствую доказательства.

— Трудно не возбудиться, когда под тобой обнаженное великолепное создание, — говорит он, пристально глядя на меня. — Вы, девушки, такие забавные, да? Думаете, что если мужчина не набрасывается, значит, он не считает вас привлекательной. Думаете, что они, наверное, геи.

— А ты?

— Гей? — спрашивает он, приподняв бровь. — Не особенно, — он улыбается мне. — Тебе совсем не интересно, почему я затащил тебя в ванну, или похоть все еще опустошает мозг?

— Ты пытался убить меня, — удается мне сказать.

— Отчасти ты права, — говорит он, крепче сжимая мои запястья. Мне все еще кажется, что он мог бы переломать все кости простым движением. — Я хотел посмотреть, умрешь ли ты. К счастью, нет. Ты пробыла там десять минут, пока я не отпустил. Не потребовалось ни единого вдоха.

— Отпустил из чего?

— Я могу заставить тебя. Делать в точности то, что я говорю, — твердит он с гордостью в голосе. — Ты часто сопротивляешься, хотя другие люди, даже вампиры, не могут так. Но иногда ты просто такая… уязвимая. И поэтому я пользуюсь преимуществом.

Я дрожу от беспокойства при мысли о том, что он контролирует меня.

— Что ты заставил меня делать?

— Я заставил тебя раздеться. Решил, что тебе нужно принять ванну. Вульф трахал тебя добрых два дня. Весь дом пропах сексом.

Я моргаю, глядя на него.

Два дня?

Меня трахались два дня?

— Тогда я решил испытать тебя, — продолжает он, перенося свой вес на меня. Он все еще твердый. Грозный. Заставляет меня страдать. — Наполнил ванну льдом, заставил тебя залезть в нее. Ты даже не заметила. Значит, температура твоего тела приспосабливается к изменениям. Потом я попросил тебя опустить голову под воду и задержать дыхание.

Я качаю головой, чувствуя, как меня захлестывает гнев.

— Ты заставлял меня покончить с собой, контролируя мой разум!

— О, избавь меня от своей театральности. Скоро ты будешь делать то же самое.

— Я не такая, как ты, — выдавливаю я из себя.

Он наклоняет голову, изучая меня, его зрачки сужаются, возвращается синева. Цвет барвинок под морозом.

— Нет, я полагаю, ты не совсем такая, как я. Но ведь именно поэтому ты здесь, не так ли? Потому что мы добираемся до сути. На дно твоей погребенной правды.

Внезапно он отпускает меня и выпрямляется, откидываясь назад на своих больших бедрах, оседлав меня.

— Ты что, даже не заметила свое тело? Я то думал.

Я поднимаю голову, приподнимаясь на локтях.

И почти кричу.

Мои татуировки.

Все мои татуировки исчезли.

Я задыхаюсь, мои руки пробегают по груди, животу, рукам, бедрам. Исчезли. Все исчезло. Лунный цикл, воробьи, вороны, слова По, баран, Пазузу — все исчезло.

— О боже мой, — кричу я, прижимая руки ко рту, больше не узнавая свое тело. Тот факт, что я совершенно голая под Абсолоном, даже не имеет значения.

— Давай, — устало говорит он. Встает на ноги, наклоняется и хватает меня за предплечья, поднимая так, словно я сделана из пыли.

Я нетвердо стою на ногах, и он отпускает меня, потянувшись за белой ночнушкой, висящей на крючке.

— Одевайся, — говорит он, надевая ее на меня. На этот раз он меня не принуждает, просто мне все равно.

Я оцепенело смотрю на свои руки, в ужасе, в шоке.

Какая еще часть меня исчезнет следующей?

Душа?

— Нет, — шепчу я, в глазах стоят слезы. — Все пропало.

— Все шрамы, которые ты получила в течение своей жизни, исчезли, включая татуировки, — мягко говорит он. — Вот так вот.

— Вот так вот? — восклицаю я. — Эти татуировки кое-что значили для меня!

Он бросает на меня сухой взгляд.

— Да, я уверен, что эмблема группы «Nine Inch Nails» на пояснице была наполнена глубоким смыслом.

— Пошел ты, — рычу я.

— Ругань в мой адрес их не вернет. Это часть перемен, — говорит он, засовывая руки в карманы и пристально глядя на меня. — Я говорил, что когда-то тоже был покрыт ими. Вероятно, у них была та же цель, что и у твоих.

— Цель?

— Думаю, пришло время провести экскурсию по дому. Сейчас у тебя пауза. Между вожделением и жаждой крови. Именно тогда ты сможешь начать учиться.

Я закрываю лицо руками, качая головой.

— Ничего вообще не понимаю.

— Я понимаю, каково это. Большинство вампиров знают о том, кто они такие, с рождения. Они проводят свои первые двадцать один год в ожидании этого особенного дня. Однако тебе лгали с самого начала. И не абы кто. А ведьмы.

О мой бог.

Мои руки опускаются.

— Ведьмы? — я кричу.

Я больше не выдерживаю.

Он берет меня за локоть и ведет к двери ванной, открывая ее. Мы выходим в спальню, освещенную ароматическими свечами. Занавеска все еще опущена, но окно за ней открыто, отчего языки пламени танцуют на ветру. Кровать застелена, хотя по углам кровати все еще висят мотки веревки. Наверное, ждут меня.

Он подводит меня к занавеске, свет пробивается сквозь ее концы, когда она танцует на ветру, наполняя комнату лучами солнечного света. Сейчас день. Снаружи целый мир. Я слышу машины, людей и саму жизнь, и это так резко контрастирует с миром, в котором я живу бог знает как долго.

— Твои, скажем так, приемные родители — ведьмы, — объясняет Абсолон, становясь позади меня и кладя обе руки мне на плечи. Его руки теперь теплые, больше не холодные, и они сразу же заставляют меня расслабиться, несмотря на то, что он мне говорит. — Они распознали что-то в тебе и украли. Если бы вы все в том доме были вампирами, они бы позволили вам сгореть. Если бы ты была полукровкой с обычным человеком, думаю, что они поступили бы так же. Но загадка в том, почему они не убили тебя? Что в тебе такого, что заставляло их держать тебя рядом?

— Я не знаю, — шепчу я.

— Ты знаешь, — говорит он. — И, пожалуйста, обрати внимание, что я назвал твоих родителей ведьмами, а ты даже не попыталась протестовать. Ты даже не кажешься шокированной. Это о многом говорит. В глубине души ты знала. И, может быть, теперь понимаешь, как они скрывали тебя от других все это время. От таких как я. От таких, как Атлас По.

— И как же?

— Твои татуировки. Я полагаю, они тебе все разрешали?

Я киваю.

— Да.

— А все украшения, которые были на тебе, сколько из них тебе подарили? Черный турмалин? Камень Бури?

Я с трудом сглатываю.

— Большую часть.

— А в твоей квартире, ты знала, что стены покрыты рунами? Чтобы прятать тебя?

— Откуда ты это знаешь? — резко спрашиваю я.

— Я был в твоей квартире, — говорит он, его взгляд становится темнее, он ни разу не моргнул. — Ты же знаешь это.

От беспокойства мне хочется свернуться калачиком. Это уже слишком.

— Твои родители, — продолжает он, впиваясь пальцами в мои плечи, словно пытаясь удержать меня в вертикальном положении, — использовали заклинания, защитные камни и всю свою энергию, чтобы спрятать тебя от таких, как я.

— Но это не сработало, — тупо говорю я. Такое чувство, что я все еще нахожусь под водой.

— Нет. Потому что они недооценили мои ресурсы. Не знали, кто я такой. И с чем мне приходится работать. Хотя, кажется, они знали, ведь встречались со мной не один раз.

Теперь я словно очухалась.

— Что? — говорю я, вырываясь из его объятий. — Они тебя знают?

Абсолон кивает.

— Да. Мы не друзья. Но я иногда сдавал им несколько вампиров.

Я провожу рукой по своим мокрым волосам, и мой разум снова взрывается. Я подхожу к краю кровати, сажусь на нее, пытаясь придать всему этому смысл.

— Ты… сдавал моим родителям-ведьмам других вампиров? Зачем? С какой целью?

— Ах, — говорит он, грациозно подходя и становясь передо мной. — Как мало ты знаешь. Ты веришь в ведьм, да?

Я киваю.

— Я верю, что они управляют энергией.

— Это верно, хотя и является поверхностным объяснением. Знаешь ли ты, что не все ведьмы одинаковы? Некоторые имеют дело с магией земли, магией луны, даже черной магией… другие — истребители.

— Истребители? — повторяю я.

— Истребители вампиров, — он складывает руки на своей широкой груди, мышцы напрягаются под черным материалом рубашки. — Ты, конечно, видела «Баффи^10».

Я почти смеюсь.

— Ты что, издеваешься надо мной?

Уголок его рта приподнимается в быстрой улыбке.

— Это правда. С другой стороны, это их работа. Этому посвящена целая гильдия. Они рождены для того, чтобы делать свое дело, то есть, убивать нас. Существ, подобных мне. Существ, подобных тебе.

— Мои родители — истребители вампиров…

Несмотря на то, что я все еще прихожу к согласию с тем, что такое вампир, что я одна из них, это все еще кажется немного… чересчур.

— Раньше мы называли их мордернами. С норвежского — убийцы. Но поп-культура легко переплетается с реальностью. Начало идет с Брэма Стокера^11, Ван Хельсинга^12 и дальше. Но истории всегда были на чем-то основаны. На группе людей, наделенных способностями, цель которых — выследить нас и убить, потому что они решили, будто наш вид не заслуживает жизни.

— Подожди, ты что-то говорил о гильдии, — замечаю я.

— Да. Это и есть гильдия. Атлас По знал, что если слухи верны, то твой двадцать первый день рождения скоро наступит. Вероятно, намеревался следить за десятками пар с детьми, которым исполняется двадцать один год, чтобы выяснить, не скрыт ли кто-нибудь из них с помощью магии.

— Но он нашел меня… — я замолкаю, вспоминая темноту в его глазах, когда он понял, что на мне черный турмалин. Это дало ему понять, что я нахожусь под защитой?

— Возможно, — говорит Абсолон.

Я свирепо смотрю на него снизу вверх.

— Ты можешь перестать читать мои мысли?

Он качает головой.

— Мог бы, но когда ты расстроена, кажется, что ты сама этого хочешь.

— Нет, — я вздыхаю, глядя на свои обнаженные руки.

Ничего нет. Все исчезло.

У меня снова перехватывает дыхание. Мне приходится сделать глубокий вдох, чтобы успокоить свое сердце.

— Так почему Атлас не убил меня? — спрашиваю я.

Он пожимает плечами.

— Предполагаю, что на него не накладывали таких обязанностей. Он следователь. И у него, вероятно, есть свои подозрения, но нет доказательств, что ты и есть тот мифический ребенок.

Я чуть не фыркаю. Мифический ребенок. Дайте мне передышку.

— Ты уже второй раз называешь меня мифом. Кто я на самом деле?

Он проводит тонкими пальцами по подбородку, обводя взглядом мое тело, оставляя за собой мурашки. На мгновение я поражаюсь тому, насколько глубоко, невозможно красив этот мужчина. Это ослепляет меня.

«Сосредоточься», — напоминаю я себе. Мне определенно не нужно, чтобы он это слышал. Это только усугубит его огромное эго.

Я смотрю ему в глаза, ожидая, что он будет ухмыляться. Но вместо этого его взгляд задумчив.

— Ты наполовину ведьма, наполовину вампир, — говорит он через мгновение.

Окей. Вполне комфортно звучит. Возможно, в этом даже есть смысл.

— И почему тогда я миф? — спрашиваю я.

— Вампиры и ведьмы — смертельные враги, — объясняет он. — Иметь таких детей — большая редкость.

— Но не невозможно.

— Нет. Такое случалось и раньше. Любовь есть любовь.

В его устах это прозвучало почти сентиментально.

Он прочищает горло.

— Но тебе интересно, что делает тебя такой особенной? Кроме того факта, что каждая девушка твоего возраста считает себя чертовски уникальной.

Я не могу удержаться от улыбки.

— Я должна была утонуть в той ванне, но не утонула. Думаю, это делает меня довольно уникальной.

— Осторожно, — говорит он, и в его глазах появляется блеск. — Не хотелось бы усугублять твое огромное эго.

О черт. Значит, он все-таки услышал меня.

Мои щеки вспыхивают, и я отвожу глаза.

— Что делает тебя уникальной, — продолжает он, — так это не то, что ты наполовину ведьма, наполовину вампир. А твоя родословная. Ну, такие ходят слухи.

Меня охватывает чувство неловкости.

— Какая еще родословная?

— Очевидно, Хакан не был твоим настоящим биологическим отцом. У Элис, возможно, был роман с ведьмаком.

— Ты говоришь «возможно».

— Не думаю, что нужно рассматривать альтернативу.

Это означает, что мой биологический отец изнасиловал мою биологическую мать.

— Я думала, ведьмы хорошие, — тихо говорю я ему, чувствуя кислый привкус во рту.

Абсолон разражается смехом, сильным, почти музыкальным смехом, от которого кровь во мне приливает к поверхности.

— Ведьмы? Хорошие? Ленор, неужели сказки тебя ничему не научили?

— Но… современные ведьмы. Например, в Инстаграме, твердят об исцелении, свете, кристаллах и счастье… — я хочу добавить, что мои родители — ведьмы, а они хорошие люди, но больше не уверена, что это правда.

— Такой период, — говорит он, пренебрежительно махнув рукой. — Вот и все. Новая эпоха. Это модно.

— Итак, если ведьмы плохие…

— Не все, — говорит он. — Они морально серые^13. Вампиры тоже.

— Вампиры убивают людей.

— Мы должны это делать, чтобы выжить, — надменно поправляет он. — И у нас это не входит в привычку. Ведьмы убивают вампиров, а иногда они убивают и людей. Ох, а люди? Если я начну о них говорить. Они каждый божий день бросают друг друга под колеса автобуса, а потом имеют наглость говорить, что это мы бездушные.

Он немного нервничает, его глаза темнеют под изогнутыми бровями, челюсть напряжена. Это первый раз, когда я вижу его не таким безразличным. Очевидно, что люди для него — больное место.

Боже мой. Что, если бы он похитил меня, а я не оказалась вампиром или ведьмой?

— Я бы убил тебя, — говорит он, его голос становится глубже, темнее. Все волосы на моем теле встают дыбом, во мне просыпаются инстинкты борьбы или бегства. — Был момент, когда я увидел тебя в машине и понял, что не могу заставить тебя подчиниться, подумал, что, возможно, совершил ошибку. Я бы убил тебя. Укусил бы тебя, высосал досуха и оставил в лесу, чтобы кто-нибудь другой нашел.

Иисусе. Комок страха скручивается у меня в животе, моя рука инстинктивно прижимается к нему. Я тут же отвожу взгляд, ненавидя себя за то, что он застал меня врасплох. Весь этот разговор он обманывал меня, заставляя думать, что он… ну, не друг конечно, а хотя бы знакомый. Что-то вроде того. Заставлял забыть, что он полноценный вампир и, более того, безжалостный убийца, каждая его частичка выкована для хитрости и смерти.

— Теперь ты думаешь обо мне хуже, — тихо говорит он. — И ты права.

Я на мгновение поджимаю губы, а затем говорю:

— Я не могу этого сделать. Я не могу быть… как ты.

— Никто не говорил, что ты должна быть как я, — говорит он. — Большинство вампиров не похожи на меня. Они меня боятся. Я передаю их таким людям, как Атлас и твои родители, для казни. Я наемник, порхающий между обоими мирами. Иногда я ловлю ведьм и передаю их вампирам, потому что нет ничего лучше ведьминой крови. Я не предан ни одному человеку, ни одной группе, кроме той, что находится здесь, в моем доме.

Я проглатываю комок в горле.

— Ты пил мою кровь, — шепчу я.

— Да, — говорит он и протягивает мне руку. — И именно поэтому я знаю твой потенциал. Почему ты стоишь так чертовски дорого. Дай мне свою руку.

Я смотрю на нее, на плавные линии его ладони, на его сияющую белую кожу.

— Ты бы убил меня без всяких угрызений совести.

— Послушай, лунный свет. Ты не проживешь так долго, как я, если будешь испытывать хоть какие-то угрызения совести. Ты научишься отпускать это.

— Но угрызения совести делают тебя человеком.

Он одаривает меня натянутой улыбкой, обнажая клыки.

— Кто сказал, что к этому стоит стремиться?

И вот тогда я понимаю, что не в безопасности. Я никогда не буду. Этот человек, нет, вампир, продаст меня тому, кто больше заплатит, тому, кто убьет меня. Он притворяется, что помогает мне пройти через этот процесс Становления, но он бессовестный убийца. И гордится этим.

— Дай мне свою руку, — снова говорит он, и пристально смотрит на меня, а я все глубже погружаюсь в его глаза, загипнотизированная. Вкладываю свою руку в его, и он поднимает меня на ноги.

Он пытается принудить меня.

Его глаза сужаются.

И прежде чем я успеваю понять, что происходит, я подбегаю к занавеске, сильно дергаю ее вбок, падаю на колени и убегаю, когда прямые солнечные лучи попадают ему прямо в глаза.

Мои собственные глаза зажмуриваются, свет причиняет боль, болит голова, и я смотрю на Абсолона, ожидая, что он начнет растворяться в облаке пыли или, по крайней мере, с криком убежит прочь.

Но он все еще стоит на солнце, хотя и морщится. Он смотрит на меня сверху вниз, качая головой.

— Это была твоя печальная попытка убить меня? — спрашивает он, насмехаясь. Внезапно он приседает на корточки рядом, протягивая три пальца. — Три способа убить вампира, Ленор. Клинком мордернеса. Огнем. Обезглавливанием. Солнечный свет ничего не делает с нами, лишь раздражает наши очень чувствительные глаза. Предлагаю подружиться с солнцезащитными очками.

Затем, быстро, как удар молнии, он протягивает руку и хватает меня за горло, поднимая на ноги и швыряя на кровать. Я чуть не отскакиваю, мои инстинкты дать отпор на небывало высоком уровне. Я быстро бросаю взгляд на антикварную лампу, но прежде чем успеваю двинуться к ней, он уже оказывается спереди. Я даже не видела, как он пошевелился.

— Не смей, черт возьми, — насмехается он надо мной. — Я получил эту лампу от королевы Виктории, — затем он тянется за веревкой. — Ты облегчишь мне задачу или усложнишь?

Я качаю головой.

Нет.

Я больше не буду связана.

— Кажется, твоя жажда крови пробивается наружу, — говорит он, обматывая веревку вокруг обеих рук. — Очень скоро ты проголодаешься. Но мне нужно кое-что сделать, подготовиться к вечеринке, нельзя, чтобы ты все испортила. Сегодня у тебя был свой шанс, ты должна была им воспользоваться.

Затем он набрасывается на меня, работает быстро, пока я снова не оказываюсь связанной, на этот раз, лежа на животе.

— Сладких снов, Ленор, — говорит он. Я слышу, как он подходит к окну и снова двигает штору. Выключает лампу, задувает свечи и оставляет меня в темноте.

ГЛАВА 9

Жажда.

Дикая жажда.

Я мечтаю о реках крови, об океанах, обо всем немыслимом. Эта жажда глубоко внутри, превращает мои внутренности в пустыню, я ощущаю мучительную боль и страстное желание чего-то непостижимого.

Я потерялась в своих желаниях.

Превратилась в наркомана, ищущего следующую дозу.

Я ненавижу то, кем стала.

Никакого контроля.

Никакой жизни.

Никакой любви.

Если бы я не чувствовала себя такой опустошенной от жажды и голода, я бы плакала обо всем, что потеряла. Родители, друзья, учеба, будущее, которое когда-то казалось таким скучным и предсказуемым, но в то же время радостным и многообещающим.

Я не могу быть тем, кем стала.

Этой… штукой.

Этим существом.

Но в глубине души чувствую порыв, который вгоняет меня в землю, порыв, который в конечном итоге уничтожит меня.

Моя истинная натура.

И все же есть и другая часть меня.

Глубокая и темная, сидит внутри, как и всегда.

Колодец.

И если я загляну туда, то смогу увидеть там полумесяц, поблескивающий на воде.

Приглашение выпить оттуда.

Место силы и энергии, которое было отрезано от меня всю жизнь из-за рун, проклятий и заклинаний, или что там, черт возьми, родители делали со мной без моего ведома.

Все это снова доступно.

Это можно взять.

Так что я беру.

— Ленор?

Я моргаю, поднимаю лицо от простыней, видя, как включается лампа (полагаю, лампа королевы Виктории), затем вижу Вульфа.

— Я тебе не мешаю? — спрашивает он.

Мгновение я смотрю на него, мои щеки краснеют от воспоминаний о нем у меня между ног. Два дня… Может, и хорошо, что я не помню всего.

— Ты думаешь, я хочу еще? — спрашиваю я его хриплым ото сна голосом. — Потому что это не так.

Он улыбается мне, легкая усмешка отражается в его золотистых глазах.

— Я бы сделал это, если бы ты была еще на той стадии, но а так — нет, — на мгновение он выглядит взволнованным. — Не то чтобы мне не понравилось…

— Все в порядке, — говорю я.

Боже, пожалуйста, не говори больше ни слова об этом.

Он вопросительно смотрит на меня.

— Ты читаешь мои мысли? — спрашиваю я его.

Он качает головой.

— У меня нет такой способности.

— Способность, — размышляю я. — Так это не вампирские штучки?

— Это способность Солона, — говорит он, указывая на мои руки. — Хочешь, я тебя развяжу?

Я киваю.

— Солон — не обычный вампир, — продолжает Вульф, сначала развязывая мое правое запястье. От него пахнет укропом и мятой.

— Отлично, — бормочу я. — Мне так повезло, что меня похитил необыкновенный вампир, — я делаю паузу. — Что делает его таким особенным?

Кроме того факта, что он просто существует.

Вульф мгновение смотрит на меня, прежде чем протянуть руку и расстегнуть другое мое запястье, кожа начинает болеть, когда давление ослабевает.

— Может быть, то же самое, что делает тебя такой особенной.

— Он наполовину ведьмак?

Он качает головой, подавляя улыбку.

— Нет. И он бы помер, услышав, как ты говоришь это… так что, прибережем это как боеприпасы на другой день. Он наверняка снова выбесит тебя.

Освобожденная от веревок, я поднимаюсь, чувствуя, как ноет спина. Я думала, вампиры не чувствуют боль. Дерьмовая сделка.

Вульф спускается к моим лодыжкам, его светло-каштановые волосы отливают блондином в свете свечей.

— Зачем ты меня развязываешь? — спрашиваю я. — Ты помогаешь мне сбежать?

— Сбежать? — спрашивает он, глядя на меня снизу вверх, слегка нахмурив брови. — Нет. Отсюда нет выхода.

Говорит это так просто, что у меня колит в сердце.

Он быстро улыбается.

— Прости. Прозвучало как-то неправильно.

— Но это правда, верно?

— Это правда, — он вздыхает и переходит к другой моей лодыжке. — Я развязываю тебя, потому что Солон велел мне это сделать.

— И ты делаешь все, что он говорит. Он… заставил тебя?

Еще одна сдерживаемая усмешка.

— Нет. Я во многом похож на тебя. Прирожденный. Мой тридцать пятый день рождения был очень похож на твой.

— Подожди, — говорю я, наклоняясь вперед, потирая вмятины на запястьях, пытаясь не обращать внимания на отсутствие татуировок. — Не в двадцать один разве?

— Мужчины перерождаются в тридцать пять. Это дает женщинам некоторое преимущество, да? Они получают больше опыта. Хотя, думаю, когда живешь столетиями, эти четырнадцать лет не играют большой роли. А если человек не идентифицирует себя как мужчину или женщину, то это может произойти в любой промежуточный период.

— Тогда кто такой Солон, если он наполовину не ведьмак? Наполовину… оборотень?

Он начинает смеяться, лицо его краснеет.

— Что? — спрашиваю я. — Ты оборотень? Тебя зовут Вульф^14.

Он успокаивается, но все еще улыбается.

— Я норвежец. Родители назвали меня Вульфом. С тех пор я придерживаюсь этого имени. Вот так просто. И если ты спрашиваешь об оборотнях, то предполагаю, что ты веришь в Санта-Клауса.

Я хмурюсь.

— А… он?

Он закатывает глаза.

— Нет, — сухо отвечает он. — Никакого Санта-Клауса нет, извини, что разочаровываю. И нет такого понятия, как оборотни. Они все это время были нами. В прежние времена вампиры были более склонны к превращению. Такое теперь редко случается.

— Оборотни! — восклицаю я. — У меня на Киндле^15 есть эротика про оборотней.

— Да, я не удивлен, — говорит он. — Ладно, пошли, — он жестом показывает мне встать с кровати.

Внезапно меня охватывает страх, я не могу пошевелиться.

— Нет, пока ты не расскажешь мне, что происходит, — я чувствую себя ягненком, которого ведут на забив.

— Солон велел провести для тебя экскурсию по дому, — терпеливо говорит он. — Говорит, что на днях у него не было возможности. Если ты себя хорошо чувствуешь.

На днях. Куда уходит все время? Я даже не хотела сходить в туалет. Хотя, если ничего не пить и не есть, такое случается. Я больше не знаю, чего ожидать от своего тела.

— Где он? — спрашиваю я, все еще с подозрением.

— Выполняет кое-какие поручения. Для сегодняшней вечеринки, — говорит Вульф.

У меня слишком много вопросов, но я не собираюсь упускать шанс выбраться из этой чертовой спальни.

Я поднимаюсь на ноги, на мгновение чувствуя себя неуверенно, и прислоняюсь к столбику кровати.

— Ты в порядке? — спрашивает он, с беспокойством глядя на меня.

Я киваю.

— Просто голова кружится.

— Мы думали, что сейчас тебя будет мучить жажда крови, — говорит он. — Но ты кажешься… нормальной, — он внимательно изучает меня. — Ты уверена, что с тобой все в порядке?

— Я хочу пить, если ты это имеешь в виду. На самом деле, я мечтала о…

— Крови?

Я корчу гримасу, хотя от этой мысли по моему телу разливается тепло.

— Да.

— Хм-м-м. Может быть, это сдерживается твоей, э-э, другой стороной. Когда я обратился, я был ненасытен в течение нескольких дней. Надеюсь, что с тобой так не будет. Это было ужасно.

— Когда это произошло? — спрашиваю я его, следуя за ним, когда он направляется к двери. Часть меня думает, что, возможно, во время экскурсии по дому я все еще смогу сбежать. Хотя, не знаю, куда бы я побежала, учитывая ситуацию с родителями, но там должно быть лучше, чем здесь. Я доверяю Вульфу не больше, чем Абсолону, и моя судьба все еще в опасности.

— Давным-давно.

— Так ты можешь менять форму? — спрашиваю я, когда он открывает дверь. Мы выходим в темный холл, зажженные свечи в позолоченных настенных бра, потертый красный ковер.

— К сожалению, нет.

— А Солон? — думаю я.

— Может быть, — он улыбается и пожимает плечами. — Я не видел, но не удивился бы. Я же говорил, он не такой, как большинство из нас.

— Он не наполовину ведьмак, не оборотень, может… демон?

Он наклоняет голову из стороны в сторону, как бы обдумывая.

— Нет. Демоны не по нашей части. Это человеческая проблема.

— Повезло им, — бормочу я. — Тогда кто же он такой? Или это какой-то большой секрет?

Вульф останавливается, и я чуть не врезаюсь прямо в него.

— В этом доме нет секретов, — он выглядит чертовски серьезным, даже зловещим.

Я отшатываюсь.

— Хорошо.

Мрачность на его лице исчезает, и он бросает на меня извиняющийся взгляд.

— Мы наемники, — говорит он мне. — Солон, я, Эзра. Мы живем в этом доме уже какое-то время. Может быть, недолго в смысле нашей жизни, но находиться на одном месте так долго — это не что иное, как чудо. Людям не нравятся вампиры. Они могут в них не верить, но в любом случае они инстинктивно их ненавидят. И другие вампиры, ну, у многих из них мы тоже не так уж популярны. Солон может прятать нас в этом доме, в безопасности, благодаря своим способностям. В результате, мы у него в долгу.

— Так что же он может делать?

— Мы не храним секретов, но и не переступаем своих границ. Это он должен тебе сказать, — он снова идет. Я следую за ним по коридору.

Когда идем мимо свечей, они автоматически гаснут.

Когда проходим мимо букетов роз, они автоматически засыхают прямо у меня на глазах.

— Подожди минутку, — говорю я, останавливаясь возле роз. — Это произошло в моей квартире. Папа купил мне свежие розы. Позже той ночью они выглядели вот так.

— Солон же сказал тебе, что был в твоей квартире, — говорит Вульф. — Ты можешь вернуть их к жизни?

Я моргаю, глядя на него.

— Я?

Вульф указывает на свечи, и внезапно пламя снова разгорается.

— Я могу только так. А ты что можешь сделать?

— Что значит «что я могу сделать»? Я не… я не могу. У меня нет магии.

— Конечно есть, — говорит он. — Ты наполовину ведьма, — он кивает на розы. — Постарайся.

Я качаю головой.

— Это глупо.

— Тебе даже не любопытно? — он замолкает. — С другой стороны, Солон так не сможет. Это ударяет по бюджету, но она все равно продолжает приносить цветы.

Он берет меня на слабо такими словами.

— Хорошо, попробую, — говорю я. Смотрю на засушенные розы и машу перед ними руками. Что, черт возьми, надо говорить? Абракадабра? Акцио?

— Эксельсиор! — говорю я, взмахивая пальцами, пытаясь представить, как стебли цветов наполняются водой, нет, кровью, а затем снова становятся красными.

Но ничего не происходит.

Они остаются сухими и мертвыми.

Затем я смотрю на Вульфа через плечо, который тщетно пытается не рассмеяться.

— Ты дурачил меня, да?

— Я предпочитаю британскую поговорку «издеваться».

Я качаю головой.

— Черт возьми.

— Пойдем, — говорит он. — Здесь есть на что посмотреть.

Я покидаю увядшие розы, чувствуя себя глупо, хотя это самое безобидное чувство, которое я испытывала с тех пор, как проснулась в этом доме ужасов.

Хотя, чем дальше мы идем по коридору этого этажа, тем больше я понимаю, что здесь не так жутко, как мне показалось сначала. Здесь просто все старое. В воздухе витает странное ощущение, но, вероятно, из-за того, что это логово вампиров.

— Немного жутковато, — говорит Вульф, когда мы проходим мимо старых картин с изображением людей на стенах, оклеенных обоями цвета индиго, и кажется, что их глаза следят за нами.

— Ты сказал, что не можешь читать мои мысли.

— Я улавливаю энергию, чувства, — говорит он.

— Ты эмпат.

Он смеется.

— Нет. Тогда я бы принимал твои чувства так свои собственные. Я был бы никчемным вампиром, если бы испытывал жалость ко всем.

Я с трудом сглатываю.

— Потому что ты убиваешь их.

Он бросает на меня взгляд.

— Иногда. Я не лезу из кожи вон, чтобы сделать это.

Я прижимаю руки к груди. Мне не холодно, на самом деле даже жарко, но я чувствую себя слабой, уязвимой и маленькой.

— Солон сказал, что если бы я не оказалась той, кто ему нужен, он бы высосал меня досуха и оставил умирать.

Вульф кивает.

— Он часто так говорит

— В смысле, он бы не убил меня?

— Солону нравится думать о себе самое худшее. Защитный механизм.

Это не ответ на мой вопрос. Но я оставила это без внимания.

Мы спускаемся по лестнице на другой этаж, который выглядит так же, как и предыдущий, только обои темно-зеленые. Насколько я могу судить, дом узкий, в викторианском стиле. Очень даже в стиле Сан-Франциско.

— В какой части города мы находимся? — спрашиваю я его, не ожидая, что он мне ответит.

— Вестерн-Аддишн.

Я останавливаюсь как вкопанная.

— Что? Я живу в Хейз-Вэлли. Хочешь сказать, что я так близко к дому?

Дом. Сейчас это звучит странно.

Но нет, это все равно мой дом.

— Ты была бы удивлена, узнав, насколько близко, — говорит он. — Имей в виду, мы живем в этом доме гораздо дольше, чем твои родители в своем.

Он открывает дверь в конце коридора, и мы входим внутрь.

— Это моя комната, — говорит он.

Я останавливаюсь и оглядываюсь, когда он направляется к задернутым шторам, повсюду свечи. Она примерно такой же формы, как и моя комната, но дизайн другой. Скудная мебель, много серых и коричневых тонов, толстый шерстяной ковер на деревянном полу. Очень по-скандинавски. Имеет смысл.

Затем он раздвигает шторы, и сквозь них проникает солнечный свет. Когда мои глаза привыкают, я понимаю, что на улице пасмурно, но все равно кажется, что я стою на поверхности солнца.

— Взгляни, — говорит он, глядя в окно.

Я подхожу к нему, морщась, пока не оказываюсь прямо рядом с ним.

И задыхаюсь.

Мы находимся прямо через дорогу от площади Аламо, знаменитые викторианские дамы под названием «Разукрашенные леди» — чуть левее. Значит мы в доме…

— О боже мой, — восклицаю я. — Мы в доме Чарльза Мэнсона^16.

Дом Вестерфельда — это учреждение в Сан-Франциско, богатое знаниями. Мне всегда нравилось проходить мимо него, представляя, что жутковато выглядящий викторианский дом принадлежит современной семейке Аддамс. Наверное, я почти оказалась права. Хотя у дома легендарное прошлое, предполагается, что им владеет один человек, который медленно приводит его в порядок, чтобы в конечном итоге превратить в музей.

— Просто слухи, — добродушно говорит Вульф. — Мэнсон на самом деле никогда здесь не жил.

— Но он приходил сюда, да?

— Верно.

— И ты жил здесь.

Вульф бросает на меня взгляд, но не произносит ни слова.

— Значит, ты знал Чарльза Мэнсона, — если бы у меня были жемчужины, за которые можно было бы ухватиться, я бы сжимала их в руках. — Боже мой. Он… вампир? — ну, он же заставлял тех людей выполнять его приказы, не так ли?

— Вампир никогда бы не позволил себя поймать, — говорит Вульф. — Так что, нет. Мэнсон был просто социопатом. И я также, не лез из кожи вон, чтобы потусоваться с ним. Временами он мог быть забавным, но было в нем что-то такое, от чего мне становилось не по себе. Очевидно, теперь мы все знаем, почему. За эти годы к нам в дом входило и выходило много людей, и не все из них были хорошими.

Я прислоняюсь к окну, глядя на мир, который движется дальше без меня. Потом замечаю, что окно приоткрыто совсем чуть-чуть, и что под окном, двумя этажами ниже, прогуливается пожилая пара. Туристы.

Это маловероятно, но…

Я быстро наклоняюсь, поднимаю окно, высовывая голову наружу, свежий воздух — шок для моего организма.

— Помогите! — я кричу, размахивая руками, зная, что Вульф схватит меня в любой момент, возможно, причинит мне боль, но я больше не могу мириться со всем этим. — Помогите мне, пожалуйста, меня держат в заложниках!

Но люди проходят мимо, не поднимая на меня глаз. На самом деле, никто на площади Аламо не посмотрел в мою сторону, хотя она битком набита туристами, разглядывающими дома.

— Помогите, пожалуйста! — я кричу громче, меня охватывает паника. Почему никто не смотрит?

— Эй, — говорит Вульф, хватая меня за талию, когда я пытаюсь выползти из окна, не давая мне выпрыгнуть. Я бы, наверное, пережила падение; это было бы лучше, чем находиться здесь.

Он притягивает меня обратно, а затем хватает за запястья, удерживая на месте. Как и Абсолон, он обладает огромной силой, и попытка сбежать сейчас означала бы несколько сломанных костей.

— Давай потише, — хрипло говорит он. — Разбудишь Эзру, лучше не находиться рядом с этим ублюдком, когда он лишен сна. Он превращается в плаксивую сучку.

— Все в порядке? — женский голос прорывается сквозь нас, заставляя меня подпрыгнуть.

Вульф отпускает одно запястье, но крепко держит за другое, когда мы поворачиваемся лицом к двери.

В дверном проеме стоит девушка, но не сильно старше меня. Может быть, ей под тридцать?

В любом случае, она абсолютно великолепна. На ней туфли на шпильках, черные кожаные леггинсы, безразмерный синий бархатный блейзер с белой шелковой блузкой под ним, расстегнутой настолько, чтобы был виден черный кружевной лифчик, ее груди вздымаются. У нее кожа медового цвета, волосы черные, волнистые и блестящие, прямо для рекламы «Пантин». Глаза с фиолетовым оттенком. Она похожа на современную, молодую Элизабет Тейлор.

Хватка Вульфа на моем запястье усиливается. Не знаю, пытается ли он защитить меня от нее или наоборот.

Она точно вампир, не так ли?

— Аметист, — говорит Вульф, прочищая горло, его тело слегка напрягается, что заставляет меня напрячься в ответ. Аметист? Ну конечно, у нее такое прекрасное имя. — Полагаю, ты еще не знакома с Ленор.

— Нет, не видела, — говорит она, глядя на хватку Вульфа на моем запястье. Затем она смотрит на меня. — Я бы пожала тебе руку, но у меня такое чувство, что это не очень хорошая идея.

Я хмурюсь. Подождите. Она боится… меня?

И вот тогда до меня доходит.

Ее запах.

Засахаренный имбирь, ваниль и что-то очень сладкое, настоящее и сырое.

Кровь.

Ее кровь.

Я чувствую запах ее чертовой крови.

Кажется, что мои зубы растут, тело извивается, как змея, готовая нанести удар, жажда внутри прорывается сквозь темный колодец, в котором я ее прятала.

Я делаю шаг к ней, чувствуя только потребность резать, кусать и есть.

Но хватка Вульфа крепка, и он обхватывает меня рукой за талию, прижимая к себе.

— Это жажда крови, — говорит он. — Мне было интересно, когда она появится.

— Понятно, — говорит Аметист, приподнимая идеально очерченную бровь. — Тогда, я надеюсь, ты держишь ее под контролем, потому что меня еще не кусал ни один из твоих трофеев, и не хотелось бы начинать.

Ее слова вбивают в меня немного здравого смысла.

Они умеряют неистовство в моем животе, ненасытный голод.

Мне не нравится, когда меня называют трофеем.

И если ее не кусали… значит ли это, что она не вампир?

— Если тебе интересно, то Аметист — всего лишь человек. Нам очень повезло, что она есть в доме, — объясняет Вульф. — К сожалению, это означает, что тебе сначала придется справиться со своей жаждой крови, прежде чем ты сможешь как следует познакомиться.

— Ты похожа на вампира, — удается мне сказать, мое сердце успокаивается, и я расслабляюсь в объятиях Вульфа.

— Мне так говорили, — говорит она с легким смешком. — Но моя кожа чуть смуглее, чем у них. Вред от солнца. Наверное, стоит почаще пользоваться защитным кремом, но… — она пожимает плечами. Затем оглядывает меня с ног до головы. — Не могу поверить, что они заставили тебя надеть ночнушку. Дай угадаю, это из 1800-х или какая-то подобная херня?

Настала очередь Вульфа пожимать плечами.

— Ты же знаешь, насколько архаичен Солон. На самом деле его сейчас нет дома…

Он замолкает, не знаю, что он собирается сказать, но Аметист понимает. Ее глаза на мгновение расширяются.

— Ой. Правда? — она бросает взгляд на броские часы у себя на запястье. — Надо ему помочь. Я не доверяю его вкусу. Ну, посмотри на нее. Когда в последний раз у нас дома так одевались?

— Тебе лучше поторопиться, — говорит Вульф. — Сегодня вечером предстоит много дел.

— Не нужно повторять дважды, — говорит она, направляясь к двери. Она смотрит на меня через плечо. — Приятно познакомиться, Ленор. Увидимся позже.

А потом она ушла.

Только через несколько секунд Вульф отпускает меня.

— Что ж, это могло бы обернуться катастрофой, — размышляет он.

— Почему? Думал, что я ее съем? — спрашиваю я, поворачиваясь к нему лицом и вздрагивая от слов, слетающих с моих губ.

— Это ты сказала, не я, — говорит он, проводя рукой по волосам.

— Но ты здесь полноправный вампир, — говорю я ему. — Откуда у тебя столько сдержанности?

— Потому что Аметист живет здесь. Привык. Не так уж трудно перестать смотреть на некоторых людей как на добычу.

— Она живет здесь, — повторяю я. — Абсолон ненавидит людей. Он, наверное, чокается…

— Чего?

— Ну, сходит с ума.

Он смеется.

— Не всех людей. Аметист довольно особенная, и они очень хорошо ладят.

Что-то похожее на ревность пронзает меня изнутри то жаром, то холодом. Фу. Почему, черт возьми, я чувствую ревность к их отношениям, о которых ничего не знаю? О боже, неужели я становлюсь собственницей по отношению к нему? Разве это не присуще вампирам?

Я прогоняю это чувство прочь.

— Так как же получилось, что она здесь живет? Она знает, что вы все вампиры.

И что я — трофей.

— Она работает в «Темных глазах».

Я пристально смотрю на него.

— Темные глаза?

— О, я думал, ты знаешь, раз уж слышала обо всей этой истории с Мэнсоном. Пойдем, я тебе покажу.

Вульф хватает меня за руку и выводит из своей спальни. Его хватка все еще крепка, как будто я брошусь на другого человека. В связи с чем возникает вопрос…

— Сколько человек в этом доме? — спрашиваю я его. — Есть еще другие люди?

Он кивает.

— Ивонн. Домработница. Она мама Аметист.

— Ладно, очевидно, есть какая-то большая история о том, как все это произошло.

— Не такая большая, как ты могла бы подумать, — говорит он, когда мы спускаемся еще по одной лестнице на то, что кажется главным этажом. Комнаты расположены во всех направлениях, когда мы проходим мимо, я быстро разглядела декадентскую мебель из бархата, атласа и кожи, позолоченные светильники, бесценные произведения искусства, полки со старыми книгами.

— Где спальня Солона? — спрашиваю я, называя его сокращенным именем.

Вульф бросает на меня любопытный взгляд.

— Наверху. На самом верху.

Я вызываю перед своим мысленным взором образ дома снаружи. Вершина похожа на башню, очень заостренная. Ходят слухи, что предыдущие жильцы убрали все стропила, чтобы можно было открыть крышу и полюбоваться видом на ночное небо. Учитывая то, что я сейчас знаю о владельцах, я думаю, что слухи, скорее всего, правдивы.

Мы проходим мимо входной двери, и я бросаю на нее беглый взгляд, гадая, смогу ли вырваться из хватки Вульфа и убежать.

— Можешь попробовать, — говорит Вульф, улавливая мои эмоции. — Но результат будет тем же самым. Бесполезно.

Я бросаю на него украдкой взгляд.

— Почему? Почему, когда я высунулась из окна, никто снаружи меня не увидел и не услышал? — я делаю паузу. — О боже. Я что… призрак?

На мгновение эта мысль приводит меня в ужас.

Он фыркает.

— Нет. Ты не призрак. Солон держит это место под, э-э, ну, можно назвать маскирующим заклинанием.

Я замедляюсь, заставляя его остановиться.

— Маскирующее заклинание? Ты сказал, что он не ведьмак.

— Верно. Но он имеет дело с ведьмами, и они оказывают ему услуги в обмен на вампиров, которых он им приводит. Я не знаю, как он договаривается, но он делает это давно, — говорит он, указывая на дом вокруг нас, — Мы можем прятаться здесь. Люди не могут найти нас, не могут видеть. Даже вампиры и ведьмы не могут. Пока их не пригласят внутрь, кажется, что никого из нас не существует.

— Ну ничего себе.

— И если ты попытаешься уйти, дом тебя не пустит. Дверь не откроется для тебя, а если она откроется для кого-то другого и ты попытаешься проскользнуть внутрь, ты не сможешь пройти.

Я тупо смотрю на дверь. Она так близко, и все же я не сомневаюсь, что он говорит правду. Из этого места действительно никуда не деться, и я не знаю, сколько мне еще осталось, прежде чем это по-настоящему осядет у меня в голове. Превращение в вампира и понимание, что ты наполовину ведьма, наряду со всем прочим дерьмом, — это слишком для моего мозга, и я не могу нормально думать, что со мной все будет в порядке. Не могу отвлекать себя от ужасающей правды.

— Нет смысла расстраиваться из-за этого, — говорит он мне, хватая меня за запястье. — Я налью тебе выпить, — я немного приободряюсь, и он одаривает меня одной из своих непринужденных улыбок. — Не кровь. Солон отвечает за это. Но я могу приготовить довольно неплохой коктейль.

Я следую за ним вниз по другой лестнице, затем еще по одной, пока не возникает ощущение, что мы в подвале, хотя справа есть еще одна лестница, возможно, ведущая еще ниже, где меня держали раньше.

Затем Вульф открывает перед нами множество дверей, и мы вступаем в другой мир.

— Срань господня, — говорю я, затаив дыхание.

— Добро пожаловать в «Темные глаза», — говорит он с ухмылкой.

Вау.

«Темные глаза» — это большая роскошная гостиная, которую вы могли бы увидеть в винтажном фильме нуар 40-х годов в каком-нибудь экзотическом городе. Здесь изогнутые плюшевые кожаные кресла вокруг круглых столов со стеклянными столешницами, бесценные вазы, полные пампасной травы высотой в пять футов, стены из темного дерева, украшенные фресками на стенах и потолке, тонны гигантских турецких ковров, расстеленных по полу, приглушенное освещение. В одном конце находится великолепный бар из тикового дерева с рядами самого высококлассного и дорогого алкоголя, который вы только можете себе представить, в другом — небольшая сцена с микрофоном, обрамленная бархатными занавесками.

— Здорово, не правда ли? — говорит он, отпуская меня и направляясь за стойку. — Итак, что ты хочешь выпить?

Я все еще ошеломлена, провожу руками по роскошной коже кресел, поражаясь тому, насколько тут все раритетное в каждом уголке.

— Без разницы, — говорю я ему.

— Окей, — говорит он, и я слышу, как он вынимает пробку. — Сделаю то, в чем я хорош.

В комнате есть еще три двери, по две с каждой стороны сцены, и стеклянная дверь рядом со мной. Я вытягиваю шею и замечаю внутри еще одну комнату поменьше, с книгами.

— Это что, библиотека? — спрашиваю я.

— Сигарный салон, — говорит Вульф, наливая алкоголь в шейкер для мартини. — Солон не может жить без своих сигар.

— И куда ведут другие двери?

Он бросает на них беглый взгляд.

— Одна на задний двор. Это официальный вход.

— А другая…

Он замолкает, на мгновение перехватывая мой взгляд.

— Для частных мероприятий.

Ага. Для этих парней это может означать либо что-то связанное с сексом, либо что-то связанное с кровью.

Может, и то, и другое.

Вульф заканчивает готовить мне темный мартини, затем подает его с пивом. Мы занимаем ближайший столик, я сажусь спиной к дверям, через которые мы только что прошли.

— Для леди, — говорит Вульф, и это такой джентльменский жест, что я почти забываю, что его язык был засунут внутрь меня на несколько дней.

Я стараюсь не покраснеть от этой мысли, когда беру у него напиток, любуясь подачей. Цвет карамели и сладко пахнет, украшенный вишней и апельсином.

Я делаю небольшой глоток. Вкусно. Чувствую виски, корицу и что-то еще.

— Это не кровь, но, надеюсь, сойдет, — говорит он, с легкостью открывая свое пиво.

— Очень даже подходит, — говорю я ему, оглядываясь по сторонам. Итак, расскажи мне об этом месте.

— Это печально известный ночной клуб «Темные глаза». Возможно, ты слышала, что в 1920-х годах этот дом купили русские цари. Первоначально это был бальный зал, который затем они превратили в «Темные глаза», а верхние этажи использовали в качестве конференц-залов. Все стали называть это российским посольством.

— Ты тогда был здесь? — спрашиваю я.

Он кивает.

— Да. Жил наверху. Русские тоже были вампирами. Пробыли здесь много лет, а потом вернулись на родину.

— На родину? Значит, вы не из одной и той же частей света?

— Вампиры? — переспрашивает он. — Изначально мы все родом из одного и того же места.

— О, правда? Вплоть до определенной области или…?

— Да. Есть область прямо над Швецией, земля, где с одной стороны Финляндия, а с другой — Норвегия. Там все началось.

— Когда был создан первый вампир? Ты не знаешь? Или это невозможно определить? — мне нужна вся история.

Он одаривает меня какой-то грустной улыбкой.

— О, мы знаем. Это был Скарде.

— Скарде? — какое-то грубое имя. — Он типа король вампиров или что-то в этом роде?

Я пошутила, но он говорит:

— В значительной степени.

— Так… что там произошло?

Вульф выдыхает, выглядя слегка смущенным.

— Скарде был воином, сражавшимся за норвежскую монархию, когда разразилась чума, около 1350 года. Он бежал в северную Норвегию, на Полярный круг, надеясь избежать смерти. Но за этим последовала чума, унесшая жизни большого количества населения вдоль побережья. Народ саамы из Финнмарка не так сильно пострадал от чумы из-за изоляции и рациона питания. Они не ели зерна, в которых часто обнаруживалась чума. Вместо этого они питались оленями и рыбой, держались особняком, вдали от населения других стран.

Я восхищенно слушаю. Я как-то немного изучала саамский народ, в детстве была очарована Лапландией, но, несмотря на это, все для меня в новинку.

Вульф продолжает.

— В то время как большинство финнов и шведов на тот момент были лютеранами, многие саамы все еще придерживались язычества. Скарде жил в какой-то секте саамов, приспосабливаясь к их обычаям, принимая язычество, шаманизм, но все равно последовала смерть… — он замолкает.

— И что?

— И до конца не ясно, что произошло, — осторожно говорит он. — Видишь ли, у нас нет никаких доказательств, все передается из уст в уста. Скарде заключил сделку с кем-то темным и могущественным. Сделка на вечную жизнь, чтобы он не умер от чумы. А вместо этого он получил, ну… — он указывает на себя. — Кто бы мог подумать, что он облажается. Другие говорят, что его прокляли. Не велика разница.

— Это значит, что мы с тобой прокляты, — говорю я ему.

— Иногда мне действительно так кажется, — говорит он, затем быстро улыбается мне. В другие дни это чертовски круто.

Я издаю едкий смешок.

— Да, до сих пор было очень весело, — я отправляю вишенку из своего напитка в рот и сразу же думаю об Элль.

Элль.

Которая, вероятно, думает, что я все еще в Джошуа-Три со своими родителями.

Элль из другой жизни.

Я даже не думала о ней до этого момента, и, черт возьми, мне больно.

Неужели остальная часть моей жизни просто исчезнет из воспоминаний?

Я на мгновение закрываю глаза, пытаясь подавить это чувство. Здесь и так слишком много поводов для беспокойства. Я всего в нескольких мыслях от того, чтобы по-настоящему упасть в эмоциональную яму.

— Так откуда же тогда взялся Абсолон? Он такой же, как ты? — спрашиваю я его, пытаясь преодолеть боль.

Вульф кивает.

Более или менее.

— И какова его история? Когда он родился?

— Солон очень осторожно относится к своему прошлому. Я научился не открывать рот, — говорит он. — Тебе лучше спросить у него.

— Черта с два он мне скажет, — бормочу я, делая еще один глоток напитка, чувствуя, как алкоголь проникает прямо в мой мозг.

— Никогда не знаешь наверняка, — говорит он, вертя пиво в руках. — Он не многим потакает, но мог бы потакать тебе, — он замолкает, делает глоток. — Знаешь, он очарован тобой.

Абсолон? Очарован мной? Я вот очарована им. Ну, а как я могу себя остановить? Игнорируя тот факт, что он убил бы меня в другой жизни, что он, вероятно, отправит меня на какую-нибудь ужасную гибель, о которой я отказываюсь думать, он… ну, умопомрачительный.

— Он назвал меня мифом, — говорю я себе под нос.

— Мифом? — Вульф приподнимает бровь. — Он так сказал? О, тогда он определенно без ума.

Я чуть не смеюсь. «Без ума» — это совершенно другое слово, в отличии от «очарован». Ведь это подразумевает привязанность к кому-то, а Абсолон рассматривает меня не более чем как гребаную холодную валюту. Но все же это слово вселяет в меня надежду.

— Настолько без ума, что отпустит меня? — спрашиваю я, ненавидя то, как обнадеживающе это звучит в моем голосе.

— Посмотрим сегодня вечером, — говорит Вульф, делая еще один глоток своего пива.

— Сегодня вечером? На вечеринке?

Он задумчиво смотрит на меня.

— Я думал, ты знаешь. Сегодняшняя вечеринка — для тебя.

— Для меня?

— Да, — он одаривает меня мрачной улыбкой. — Мы будем продавать тебя на аукционе тому, кто предложит самую высокую цену.

ГЛАВА 10

Я смотрю на Вульфа напротив себя, абсолютно ошеломленная, слишком потрясенная, чтобы даже почувствовать страх, который медленно просачивается по моим венам.

— На… аукционе?

Сегодняшняя вечеринка — это аукцион?

— М-м-м-м, — говорит он. — Сегодня вечером будут вампиры. Завтра ведьмы.

Я сжимаю подлокотники кресла с такой силой, что мои ногти вонзаются в дерево.

— Извини, — говорит он, мельком взглянув на мои пальцы. — Я думал, Солон сказал тебе.

— Он мне ничего не говорил! — восклицаю я, и страх переходит в ярость.

Внезапно я чувствую, как лед пробегает по моему позвоночнику, заставляя дрожать, и мне даже не нужно поворачивать голову, чтобы понять, что Абсолон вошел в бар.

Лёгок на помине.

— И что же мы здесь имеем? — говорит Абсолон низким и сочным голосом, в котором слышится веселье.

Наконец я поворачиваюсь и вижу, что он стоит у главных дверей рядом с Аметист, у обоих в руках сумки с покупками. Дорогие на вид.

Я встречаюсь с его глазами, затененными и холодными, когда они смотрят на меня. На его губах появляется слабая улыбка. Он знал, о чем мы говорили. И даже если нет, я слишком зла, чтобы следить за своими мыслями.

«Ну, тогда, пошел на хуй», — думаю я.

Его бровь на мгновение приподнимается, затем он смотрит мимо меня на Вульфа.

— Как у нее дела? Аметист сказала, что она пыталась откусить от нее кусочек.

— Я не пыталась ее укусить, — говорю я возмущенно. Я знаю, что пыталась добраться до нее, но кто знает, что я собиралась делать?

Абсолон не выглядит удивленным.

— Обычно я бы предложил Аметист помочь тебе подготовиться к ночи, но не доверяю тебе рядом с ней. Без нее мы не справимся, — он бросает на Аметист ласковый взгляд, во всяком случае, от него исходит нежность, и я снова чувствую эту нелепую вспышку ревности.

И она смотрит на него в ответ, округлив глаза, почти краснея.

Боже мой, неужели он на всех так действует? Думаю, да. Я должна почувствовать себя немного лучше, но этого не происходит. Я ненавижу этого человека — вампира — всей душой, и у меня есть для этого все основания, но глубоко внутри меня нечто тянет к нему, несмотря на то, насколько он ужасен.

Да еще и говорит: «ни за что не сможем обойтись без нее». Сколько веков он прожил?

Ладно, теперь я правда уже докапываюсь до мелочей. Я отрываю от них взгляд и поворачиваюсь обратно на своем сиденье. Дрожащей рукой беру свой стакан и одним глотком допиваю остатки напитка. Когда я поднимаю глаза, Вульф смотрит на меня с удивлением.

— Думаю, тебе нужен еще один, — говорит он, поднимаясь на ноги.

— Аметист, отнеси сумки в ее комнату, — приказывает ей Абсолон, и я чувствую, что его присутствие становится ближе. Он останавливается прямо рядом с моим креслом, запах роз и табака наполняет мой нос. Я не спускаю глаз с Вульфа, когда тот подходит к бару с пивом и моим пустым стаканом, и я задерживаю дыхание, не желая больше вдыхать его запах. Я не могу утонуть в нем, так что это должно быть проще простого.

И тут Абсолон кладет руку мне на плечо, посылая через меня электрический разряд, мой рот широко раскрывается, а легкие резко вдыхают. Он держит свою руку там, и я чувствую его взгляд на своей макушке, превращающий мою кожу головы в лед.

Я поднимаю подбородок и смотрю на него сквозь ресницы.

Он смотрит на меня сверху вниз с пытливым выражением лица, этот вездесущий хмурый взгляд и изогнутые черные брови.

«Что?» У меня в голове что-то щелкает.

Его губы изгибаются в холодной улыбке. Но он ничего не говорит. Он прерывает наше состязание в гляделках и смотрит на Вульфа.

— Налей «Баумора» на два пальца. Два моих пальца, не твоих.

Вульф ухмыляется. Гигантский мужчина, гигантские руки, не то чтобы Абсолон чем-то отличался.

— Не хочешь выкурить со мной сигару? — спрашивает он, и мне требуется мгновение понять, что он обращается ко мне.

— Ты мне? — спрашиваю я.

Он заходит мне за спину и отодвигает мое кресло.

— Да, тебе.

Затем он подходит и протягивает руку, выглядя как вампир с головы до ног: волнистые черные волосы, холодные, гипнотизирующие глаза, длинное черное пальто поверх шерстяных брюк цвета древесного угля, накрахмаленная белая рубашка, сверкающие стальные часы.

И я встаю.

Без его помощи.

Потому что я в нескольких секундах от того, чтобы отбить его руку, но понимаю, что, вероятно, мне следует вести себя хорошо. Абсолон не влюблен в меня, но он очарован, и мне нужно держаться за ту маленькую точку опоры. Чем больше я смогу понравиться ему, тем лучше. От этого зависит моя жизнь.

— Хочешь что-то сказать? — говорит он себе под нос, снимая пальто и вешая его на спинку стула.

Я игнорирую его, подхожу к бару и прислоняюсь, ожидая свой напиток.

— Ты тоже куришь сигары? — я спрашиваю Вульфа, надеясь, что он курит.

— Не сегодня, — отвечает за него Абсолон. — Ему нужно подготовиться к вечеринке.

— Ты имеешь в виду аукцион, — практически выплевываю я, поворачиваясь лицом к Абсолону, мои ногти впиваются в стойку в порыве гнева.

Выражение лица Абсолона становится угрожающим, когда он смотрит на Вульфа.

— Уже сообщаешь ей подробности? — напряженно спрашивает он.

— Я думал, она знает.

Абсолон хватает меня за руку, отрывая меня от барной стойки. Он бросает взгляд на царапины на дереве под ним, а затем одаривает меня таким свирепым взглядом, что мне хочется повернуться, убежать и спрятаться.

— Солон, — резко произносит Вульф, достаточно резко, чтобы Абсолон встретился с ним взглядом. — Извини. Это была не ее вина.

Свирепость во взгляде Абсолона лишь немного смягчается, становясь более холодной и расчетливой.

— Я знаю, что твоя, Вульф. Не беспокойся. Просто приготовь напитки.

Затем он хватает меня за руку и тянет прочь от бара к стеклянной двери в сигарный салон. Он открывает дверь и практически вталкивает меня внутрь. Я спотыкаюсь на несколько футов, прежде чем ухватиться за спинку кожаного кресла, смотря на Солона тем же злобным взглядом, которым он одарил меня ранее.

Конечно, его это не беспокоит.

— Садись, — говорит он мне, кивая на кресло.

— Мне удобнее стоять, — говорю я ему.

— О, правда? — он качает головой и проходит мимо меня к встроенному хьюмидору^17 в углу. За исключением хьюмидора и рядов старых книг вдоль стен, обстановка такая же, как и в главной гостиной, темная и роскошная. — Хочешь выкурить сигару стоя? — спрашивает он, прежде чем залезть в хьюмидор.

— Кто сказал, что я курю сигары? — кричу я ему вслед.

Он держит в руках две сигары и резак для сигар, и снова указывает на стул.

— Садись, — говорит он, выуживая из кармана пачку спичек. — Не заставляй меня повторять. Чем послушнее ты будешь, тем лучше это будет для тебя в конце концов.

— Почему? — спрашиваю я, но грубо плюхаюсь в кресло. Не знаю, почему я не получила изящных движений, став вампиром. Абсолон и Вульф словно скользят в своих движениях.

— А ты как думаешь, почему? — спрашивает он, усаживаясь напротив меня со всей элегантностью, которой мне так не хватает. Он отрезает кончик своей сигары устрашающим щелчком острых лезвий резака и засовывает кончик в рот, раскуривая. Пламя отбрасывает тень на половину его лица, складка между бровями похожа на расщелину.

— А ты не умеешь щелкать пальцами, чтобы зажечь? — спрашиваю я его. — Вульф умеет.

Он свирепо смотрит на меня, щеки втягиваются, когда он тянет дым из сигары. Наконец, он убирает ее, дым валит с его губ.

— Могу, — говорит он. — Но считаю, что это сплошной выпендреж.

Затем он зажимает сигару между зубами, клыки почти прокалывают ее, протягивает руку и отрезает кончик от другой сигары, протягивая ее мне.

— Возьми.

— Я не курю.

— О, так вот почему в твоей квартире пахло травкой? — сухо говорит он.

Упоминание о квартире, о травке приводит меня в другое состояние. Я на мгновение смотрю на Абсолона и понимаю, что больше не могу позволить себе упрямиться, если хочу вернуться к своей прежней жизни. Очевидно, что у меня нет шансов вернуться обратно, но будучи живой хоть какие-то шансы будут, а будучи мертвой — нет.

— Отлично, — говорю я, забирая у него сигару. Засовываю ее в рот и жду, пока он зажжет еще одну спичку. Пламя танцует, а он близко наблюдает за мной.

— Вдохни, — говорит он. — Полностью в затяг.

Я чуть не подавилась.

— Сигару так не курят! — говорю я ему.

— Почему это?

Я вынимаю сигару изо рта, чувствуя, как гудит от нее кожа.

— Можно повредить легкие. И заболеть раком. Это не сигарета. Надо держать во рту, отпускаешь и…

Мне не нравится легкая улыбка на его губах.

— Повреждение легких? — повторяет он. — Мы гребаные вампиры, Ленор. У нас иммунитет. Затянись.

Это кажется таким чертовски неправильным, но я делаю то, что он говорит, потому что мне любопытно. Я вдыхаю дым, густой и черный, и я знаю, что прямо сейчас должна ужасно кашлять, но пока что… чувствую себя хорошо. Дым такой гладкий. Немедленно расслабляюсь, получая множество приятных ощущений в затылке, и глубже погружаюсь в кресло, едва замечая, как входит Вульф и ставит напитки на стол.

— Она быстро учится, — комментирует Вульф, с впечатлением оглядывая меня.

— В ней много чего скрыто, — размышляет Абсолон. Затем он бросает на Вульфа многозначительный взгляд, и тот выходит из комнаты, закрывая за нами дверь.

— Что, черт возьми, в этой сигаре? — мечтательно спрашиваю я, любуясь тем, как она выглядит в моей руке. Пока что это лучше, чем любая травка.

— Ничего особенного, — говорит он. — Кубинская. Но влияет на нас по-разному, особенно когда куришь ее так, как это делаем мы.

Боже. Комната начинает наполняться клубами дыма, и я чувствую, что погружаюсь все глубже и глубже, теряясь в тумане.

Но какой бы расслабленной я себя ни чувствовала, Абсолон остается настороже, пристально наблюдая за мной.

— Ты хочешь есть? — спрашивает он.

При упоминании о голоде я сжимаю челюсти.

— Что именно?

— Ты неделю ничего не ела.

— Я пробыла здесь неделю?

Боже мой.

— Ты вообще ешь еду? — спрашиваю я его. Захочу ли я когда-нибудь снова есть?

Он слегка кивает.

— Да. Наш вкус обостряется. Хорошая еда — это потрясающе. Плохая пища на несколько недель лишает аппетита. Нужно учиться быть очень разборчивым в том, что потребляешь, но одна из прекраснейших вещей в жизни — это наслаждаться хорошей едой в сопровождении хорошего алкоголя, а затем, возможно, сигарой.

— А потом кровью.

Он наклоняет голову, изучая меня сквозь дым, его взгляд скользит по моему носу, моему рту.

— Еда предназначена для наслаждения. Но это не помогает нам выжить. В отличии от крови.

— Но ты наслаждаешься…этим.

— Это еще мягко сказано. И тебе это тоже понравится, — он вынимает сигару изо рта и кладет ее в пепельницу. — Аметист испугалась тебя сегодня, а ее не так-то легко напугать. Думаю, в тебе есть нечто, от чего она захотела убежать в другую сторону.

— Я была милой, — тихо говорю я.

— Милой, — говорит он с сухим смешком, доставая ключи из кармана. — Все это не для того, чтобы быть милой. Ты учуяла ее запах. Я знаю, потому что раньше тоже чувствовал ее запах. Засахаренный имбирь, сладкие штучки и кровь. Верно?

Я ничего не говорю, все приятное жужжание от сигары исчезает, как колеблющийся дым.

— Ты не просто хотела попробовать ее на вкус, ты хотела накормиться. Это твоя жажда крови, заключительная стадия, просто она более умеренная, чем я думал. Вот что происходит, когда ты только наполовину монстр.

Он открывает лезвие своего швейцарского армейского ножа, и я с широко раскрытыми глазами наблюдаю, как он подносит его к шее, делая быстрый и жестокий надрез вдоль кожи. Кровь вырывается на поверхность, наполняя воздух ее запахом, который поражает меня так сильно, что чуть не выводит из равновесия, затем она проливается, окрашивая воротник его белой рубашки в красный цвет.

Я в ужасе.

Не только от того факта, что он это сделал, но и от того, что веревки внутри, которые сдерживали меня, рвутся одна за другой.

— Обычно кровь других вампиров мало что дает, если только…что ж, возможно, однажды ты узнаешь, — говорит он, и на мгновение у него мелькает горячий взгляд. — Но сейчас ты возьмешь все, что угодно.

Я задыхаюсь, теряю дар речи, пытаюсь взять себя в руки, отвести взгляд, уйти внутрь себя, туда, где я сильна, где я не кровожадный зверь.

Но этой части меня уже не существует.

Сигара выпадает у меня из рук на ковер, и через секунду я перепрыгиваю через стол, опрокидывая напитки, разбивая стекло, забираясь на него верхом.

Я хватаю его за голову, мой рот тянется прямо к его шее, и в ту минуту, когда его кровь попадает мне на язык, я понимаю, что легко могу убить его. Я настолько изголодалась, что схожу с ума.

И теперь я за себя не ручаюсь. Я посасываю его кожу, выпиваю кровь, чувствуя, как она проникает в каждую мою клеточку, заставляя их оживать, наполняя мои пустые части его жизненной силой.

Я ничего больше не замечаю. Только его запах, вкус его крови, слаще и вкуснее всего, что я когда-либо пробовала, вкус самой жизни.

Абсолон стонет подо мной, низкий горловой звук выворачивает меня наизнанку, и его рука зарывается в мои волосы, прижимая мою голову к своей шее, другая рука на моей спине, прижимает меня к себе.

Черт. Я хочу поглотить его, всего целиком.

Я впиваюсь ногтями в его плечи, прижимаюсь к нему, сосу губами, пробую на вкус, наслаждаюсь, моя душа поет от его крови. Это как постоянный оргазм.

Не знаю, как долго это продолжается, время, кажется, останавливается, и наконец, наконец я чувствую, что насытилась.

Он кладет руки мне на плечи, отталкивая назад.

Я тяжело дышу, весь рот в крови, а он смотрит на меня расширенными глазами, большими, черными и круглыми, и я смотрю на его губы, желая, чтобы энергия продолжалась, менялась, становилась чем-то еще большим.

Он протягивает руку и нежно убирает волосы с моего лица, его глаза блуждают по моим чертам с оттенком нежности. И я чувствую это, всего на секунду. Ведь что может быть более интимным, чем пить чью-то кровь, когда эта кровь — то, что поддерживает в тебе жизнь?

Черт, я хочу его.

Я наклоняюсь, собираясь поцеловать его, попробовать на вкус его прекрасные губы, но его руки не дают мне приблизиться.

— Чувствуешь себя лучше? — спрашивает он тихим и хриплым голосом.

Я проглатываю остатки его крови у себя во рту и понимаю, что именно произошло. Рана на его шее уже заживает, но белая рубашка пропиталась красным, и передняя часть моей ночной рубашки такая же. Его кожа кажется еще бледнее, чем раньше, если это возможно.

— Прости, — шепчу я. — Мне так жаль.

Я быстро пытаюсь слезть с него, но он удерживает меня на месте.

— Не извиняйся. Я хотел, чтобы ты это сделала, — он облизывает свои губы, которые стали почти белыми. — Возможно, я недооценивал тебя, но тебе явно это было нужно. Твоя часть либо не хочет, чтобы ты поддавалась своим вампирским наклонностям, либо ей это просто не нужно. Но, забегая вперед, не отрицай это слишком долго. Я справлюсь с этим… другие не смогут.

Я отвожу взгляд, испытывая стыд, но куда бы я ни посмотрела, я вижу кровь.

— Разве я убила бы тебя? Если бы ты меня не остановил?

— Есть только три способа убить вампира, — напоминает он мне, ослабляя хватку. — Нельзя обескровить его досуха. Но можно отнять много жизненной силы. Сделать их слабыми.

— Я сделала тебя слабым?

— Тебе бы этого хотелось, да?

Я киваю. Нет смысла лгать.

— Если я сделаю тебя слабым, может быть, ты отпустишь меня.

— Слишком поздно, Ленор, — серьезно говорит он. — Теперь ты моя. Ты просто укрепила это.

Я сглатываю, мой желудок переворачивается.

— Сегодня вечером ты выставляешь меня на аукцион.

— И это мой выбор. Но пока я сознательно не отпущу тебя, ты моя. Вот что происходит, когда пируешь кровь другого вампира, когда перерождаешься.

Осознание осеняет меня, ударяя по голове.

— Ты обманул меня, — говорю я тихим голосом. — Ты не пытался накормить меня…

— Я пытаюсь удержать тебя, — заканчивает он, наблюдая за моим лицом, прищуривая глаза. — Теперь ты принадлежишь мне, пока я не решу отпустить тебя.

— Но… я уже питалась тобой раньше. В постели.

— Ты была в Паузе. Это подействует только сейчас. Я знал, что не смогу заставить тебя напасть на меня по собственной воле, но если бы я позволил тебе увидеть кровь, понюхать ее, это подтолкнуло бы тебя к краю пропасти. Я был прав.

Я качаю головой, борясь с желанием слезть с него.

— Я тебе не принадлежу. Никогда не буду. И никому.

— Ты можешь продолжать это говорить, но не значит, что это правда.

— Ты отвратителен, — закипаю я.

— Я знаю, — говорит он. — Но это совершенно новый мир, Ленор. И теперь это твой мир. Тебя будет тошнить от многих вещей.

Он, наконец, ослабляет хватку, и я пытаюсь слезть с него. Опускаюсь на ковер и поворачиваюсь к нему спиной, закрыв лицо руками, чувствуя себя такой потерянной, не зная, что делать дальше. Не знаю, кто я такая. Посмотрите на меня. Я вся в крови, наверное, выгляжу как чудовище.

— Ты на стекле, — спокойно комментирует Абсолон.

Я смотрю вниз, на свои босые ноги, на разбитый бокал для мартини вокруг. Чувствую, как осколки вонзаются в ступни, но не чувствую никакой боли. Во всяком случае, физически. Эмоционально — это совсем другая история.

Он встает с кресла, и я слышу, как он подходит к двери и открывает ее.

— Вульф, — кричит он. — Зайди сюда, пожалуйста.

Я смотрю себе под ноги, чувствуя пустоту внутри, затем поворачиваюсь и вижу, как Вульф входит в комнату и смотрит на нас обоих, приподняв бровь.

— Все выходит из-под контроля?

Я смотрю на Абсолона. Его белая рубашка полностью забрызгана кровью, и я, должно быть, выгляжу как пугало.

— Она была голодна, — говорит он, восхищенно глядя на меня. Затем снова смотрит на Вульфа. — Попроси Ивонну убрать этот беспорядок и пусть разбудит Эзру. Я отведу Ленор в ее комнату.

Он бросает на меня повелительный взгляд, приказывая подойти, и я почти ожидаю, что он щелкнет пальцами.

Я вздергиваю подбородок, изображая спокойствие, невозмутимость, показываю все те вампирские качества, которыми должна обладать, и выхожу из сигарного зала. Позади меня Абсолон неодобрительно хмыкает, затем появляется рядом со мной, берет меня за локоть, его пальцы впиваются в мою кожу.

— Не обязательно так сильно обнимать меня, — говорю я ему, когда он уводит меня из «Темных глаз».

— Обязательно, — говорит он. — А то вдруг научилась уже некоторым из моих качеств.

Это для меня новость.

— Какого рода? — спрашиваю я, когда мы поднимаемся по лестнице, придерживая рукой свою ночную рубашку, чтобы не споткнуться.

— Пока не уверен, — говорит он с оттенком любопытства в голосе. — Я надеюсь, что ради моего же блага это не будет чем-то плохим.

— Хочешь сказать, что у тебя есть хорошие качества?

Он бросает на меня кривой взгляд.

— Их немного, и они далеко спрятаны.

Он прижимается ко мне, когда мы заворачиваем за угол на первый этаж, его запах снова наполняет меня, но это больше не просто аромат роз и табака. Я чувствую запах его крови. Аромат неописуем, но он согревает меня изнутри, пробуждая не только голод, но и желание. Это похоже на что-то очень простое, необработанное и первобытное.

Я подавляю свои чувства.

Он ведет меня вверх по лестнице, пока мы не добираемся до второго этажа, но когда мы спускаемся мимо роз и свечей, он останавливается, крепче сжимая меня в объятиях.

— Что у нас здесь? — спрашивает он.

Я смотрю. Розы больше не мертвые, высохшие и сморщенные. Вместо этого они снова ожили, красные лепестки такие пышные, объемные… и с них капает кровь.

— Ты сделала это? — спрашивает он меня тихим голосом, выгибая бровь и глядя на меня.

Я моргаю.

— Не знаю. Вульф пошутил, сказал, что цветы всегда увядают, когда ты рядом. Сказал, что я могу использовать магию и оживить их, — он продолжает пристально смотреть на меня, наморщив лоб. — Я попыталась, но ничего не произошло.

— Это все, что ты сделала? Только подумала о них?

— Ну, я сказала «эксельсиор», — тихо говорю я, чувствуя себя глупо.

Он сдерживает смех.

— Эксельсиор?

— Я же сказала, не знаю, что делала. Это ведь волшебное слово?

— Любое слово может быть волшебным, если владеешь магией, — осторожно говорит он. Его хватка усиливается. — Но ты вернула эти розы к жизни. Может быть, не сразу, но очевидно, что это произошло. А еще они наполнены кровью. Это ты тоже себе вообразила?

Я киваю.

— Да.

Он наблюдает за мной мгновение, напряженность в его взгляде заставляет меня поежиться. Наконец, он говорит:

— У тебя не должно быть такой способности, лунный свет. Не так быстро. Предполагалось, что тебя научат, как ей пользоваться, но тебя не учили, — он замолкает, прищурив глаза. — Или же наоборот?

Я качаю головой.

— Нет, конечно, нет.

— Действительно, очень любопытно, — говорит он, ведя меня по коридору к моей двери.

Мы заходим внутрь, и только тогда он отпускает меня. Он указывает на пакеты с покупками, сваленные на кровати.

— Я сделал все, что мог, но Аметист тоже помогла. Найди что-нибудь. Просто помни, что ты должна выглядеть как можно лучше.

Мгновение я смотрю на сумки, пара из них от Александра Маккуина. Что за чертовщина?

Резко поворачиваюсь к нему лицом.

— Прости, ты сказал, что хочешь, чтобы я выглядела как можно лучше? А если я появлюсь в этом? — я поднимаю руки, указывая на свою окровавленную ночную рубашку. — Что ты сделаешь, заставишь меня надевать одежду?

— Я мог бы, — говорит он, и в его глазах появляется дымчатое выражение. — Ты же знаешь.

— Я думала, ты не всегда можешь меня принуждать.

Выражение его лица мрачнеет, и он делает шаг ко мне. Я инстинктивно отступаю назад, задевая ногами кровать.

— Есть и другие средства применения силы, — он продолжает приближаться, останавливаясь в нескольких дюймах от меня, и я втягиваю воздух. — Будь хорошей девочкой. Выбери одежду. Сделай себя красивой. Не для меня. Для себя. Заставь меня захотеть, чтобы ты была рядом.

Я с трудом сглатываю, пытаясь отвести от него взгляд, но не могу. Я не знаю, принуждает он меня снова или нет, но не могу пошевелиться, и чем больше он смотрит на меня, тем больше я теряю контроль.

Затем он разрушает чары и наклоняется ко мне, от его пьянящего запаха у меня закрываются глаза.

— Сыграй в мою игру, Ленор, — говорит он мне на ухо, его голос такой низкий и тихий, что кажется, будто он исходит из моего черепа. — Я позволю тебе победить.

А потом он отстраняется, воздух вокруг становится холодным, и когда я открываю глаза, его уже нет.

ГЛАВА 11

Я снова сплю.

Мне снятся люди в темных плащах. Они стоят в кругу, окруженные снегом, земля бесплодна и замерзла, и это продолжается вечно. Длинные занавески из красных нитей свисают с верхушек их капюшонов, скрывая их лица. Я в замешательстве.

Они поют на языке, которого я не понимаю. Внезапно один из них протягивает руку, бледную, как снег, тонким, как у скелета, пальцем, указывающим в центр круга. Красная кровь капает с кончика пальца на снег.

Один за другим все указывают своими пальцами на середину, капает кровь, алые брызги на белом.

В небе над головой солнце затмевает луна, погружая мир во тьму, и когда солнце появляется снова, я стою в середине круга.

Я застываю на месте, не в силах пошевелиться, внутри меня нарастает страх.

Пение становится громче.

Кровь начинает сочиться по снегу, подползая ко мне, как красные змеи, взбираясь по моим ногам, вплоть до горла, где обвивается вокруг, душа меня.

Я падаю на землю.

Последнее, что вижу, — это фигуры в плащах, ползущие ко мне на четвереньках, как животные, вуали на их лицах сдвинулись, и я увидела вспышку зубов.

Вспышку моей смерти.

Когда просыпаюсь, я лежу в ванне, охваченная головокружительным чувством дежавю. Но на этот раз Абсолон не топит меня в ледяной воде. Я одна, в чуть теплой воде, пузырьки, которые были раньше, исчезли. В углу мерцают черные свечи, отбрасывая тени по всей комнате.

Я вздыхаю и закрываю глаза, пытаясь восстановить силы, которые были у меня раньше.

В тот момент, когда Абсолон оставил меня, я рухнула на колени.

Я понятия не имела, сколько энергии мне требовалось, чтобы просто держать себя в руках, когда была рядом с ним, но в тот момент, когда его присутствие исчезло, мое тело наконец сдалось.

Облегчение пришло в виде слез.

Я проплакала, как мне показалось, несколько часов.

Из-за всего.

Всего потерянного.

Из-за лжи и предательства родителей.

Но больше всего я плакала потому, что больше не понимала, кто я. Думала, что, став старше, я обрету ту мудрость, которую люди обретают со временем, когда понимают, кто они на самом деле, ту уверенность в своей коже, ту уверенность в себе. Я работала над этим, я рассчитывала на это, чтобы не быть такой потерянной внутри, постоянно скрывая это смятение, свое внутреннее испуганное «я» от мира.

Теперь этот день никогда не наступит. Потому что я никогда больше не буду нормальной. Я знала, что никогда не была полностью нормальной, особенно по тому, как другие всегда были осторожны со мной, что я никогда по-настоящему не впишусь в общество, никогда не буду обычной. Но я хотела притворяться.

А теперь не могу.

Однако в конце концов у меня больше не осталось слез, чтобы выплакаться. Я сидела там на полу, пытаясь разобраться в противоборствующих сторонах внутри себя, хороших и плохих, а потом поняла, что нет смысла пытаться понять. Это слишком рано. Даже я знала это, и, кроме того… Возможно, у меня вообще не будет будущего.

Поэтому я встала, не обращая внимания на пакеты с одеждой, и пошла в ванную, где увидела, что Аметист оставила мне подарок, лежащий в ванне. Набор для купания, наполненный ароматической пеной, солью и сухими цветами.

К нему прилагалась записка.

Иногда после горячей ванны наши проблемы кажутся банальными.

Аметист.

В любом другом состоянии я бы швырнула баночки в приступе ярости из-за таких отвратительных, невежественных слов.

Но я была слаба.

Я зажгла несколько свечей, наполнила ванну, забралась в нее, и довольно скоро запахи сушеной лаванды, роз, ромашки, гвоздики, мяты и других ароматных трав проникли глубоко в мою душу, погрузив меня в какой-то колодец, и я уснула.

Теперь я смотрю на свое обнаженное тело в воде, ощущая, будто оно принадлежит кому-то другому, отсутствие татуировок заставляет задуматься, что еще во мне было стерто начисто. Моя мораль? Моя личность?

Теперь я еще больше похудела. Я бы списала это на то, что неделю ничего не ела, но дело не в этом. Может быть, худая — это неправильное слово. Сильная — будет лучше. У меня все еще есть изгибы, просто внезапно появились стройные мышцы, которых раньше не было видно.

Я вздыхаю и вылезаю из ванны, заворачиваясь в пушистое полотенце, прежде чем посмотреть на себя в зеркало.

Ну, хотя бы лицо выглядит так же. У меня нет этих странных лун в глазах. Я даже не выгляжу такой усталой, как следовало бы. Лишь испуганной.

Неудивительно, ведь сегодня вечером тебя продадут на аукционе вампиров.

Я содрогаюсь от этой мысли. Даже если я сейчас вампир, то только наполовину, а эти существа, кажется, любят нападать на своих. Разве Абсолон не будет считаться предателем, раз делает это?

«И именно поэтому ты должна хорошо выглядеть», — напоминаю я себе. «Заставь его захотеть, чтобы ты была рядом. Очаруй его».

Я заворачиваю волосы в полотенце и иду в спальню, чтобы начать собираться.

Начинаю перебирать все сумки для покупок, одну за другой, доставая одежду из более повседневных магазинов, таких как «Anthropologie» и «Nordstrom». Должна признаться, я впечатлена. Большинство — обычная одежда: пара черных джинсов, свитера, леггинсы и куча платьев, все они не только подходят по размеру, но и в одинаковом стиле. Хотя, это не совсем мое, я не часто ношу платья, и это, кажется, взято со страниц Пинтереста «Cottagecore^18», но они все равно красивые и глубоко романтичные. Интересно, это выбор Абсолона или Аметист? Затем нахожу сумку «Sephora» с косметикой примерно на тысячу долларов — понимаю, что Аметист приложила к этому руку.

Затем перехожу к дизайнерским товарам.

У меня нет слов. Настолько, что я совершенно забываю, зачем вообще у меня эта одежда. По крайней мере, отвлекаюсь от неприглядной правды.

Есть два платья от Александра Маккуина.

Одно черное, длиной до икр, полностью из кожи, с топом-бюстье, который едва облегает грудь, и красной кожаной накладкой на одно плечо. Напоминает королеву червей из «Алисы в стране чудес», если бы она увлекалась БДСМ.

Другое — с глубоким вырезом без бретелек, ярко-красного цвета, драпированное множеством слоев прозрачной ткани до пола. Просто великолепно.

Очевидно, он хочет, чтобы я надела одно из них сегодня вечером.

Я хочу выбрать то, из-за которого почувствую себя сильнее. Выглядеть красивой — это не моя цель, я хочу выглядеть крутой. Плюс, союз красного и черного взывает к двойственности, которая просыпается внутри меня.

Я надеваю его, и оно сидит так, словно было сшито специально для меня, даже когда я немного повозилась с застежкой. Затем бросаю взгляд на ценник. Больше семи тысяч долларов. Меня подташнивает. Сколько же денег у Абсолона? На мгновение задаюсь вопросом, на что это похоже — накопить столько богатства за столько столетий.

Надев платье, я нанесла макияж, выбрав «смоки-айс», который много раз пыталась скопировать у визажистов на «YouTube» и «TikTok», но у меня никогда не было повода так накраситься. Пока крашусь, то обманываю себя, будто это обычная вечеринка, на которую я иду в окружении богатых людей. Но вместо того, чтобы прийти в восторг, я лишь чувствую тошноту.

Я решаю, что лучше просто действовать по правилам. Сушу волосы феном и собираю их в самую причудливую прическу, на какую только способна, с помощью набора заколок, которые, должно быть, выбрала Аметист. Подумываю о том, чтобы воспользоваться какими-нибудь духами, но их нигде нет, а поскольку сейчас у меня обострилось обоняние, возможно, от всех духов у меня будет болеть голова.

Когда я думаю, что наконец готова, то надеваю босоножки на скромном каблуке-шпильке, и шипами на кончиках. Удобно, если понадобиться кого-нибудь пнуть и покалечить.

Все, чего не хватает, — это драгоценностей, но, конечно, все мои у меня забрали.

Я опускаю взгляд на то место, где раньше были Турмалин и Камень Бури, чувствуя их отсутствие. Они защищали меня — вместе с остальными — все это время, а теперь их больше нет.

Все девушки нуждаются в защите, Ленор.

Я думаю о том, что сказала мама. Как она испугалась, когда я упомянула Атласа По. Она думала, что он увезет меня, арестует их за государственную измену или что-то в этом роде. Я ничего не знаю о гильдии, но предполагаю, что если им нравится убивать вампиров, они не против пролить немного крови.

И все же Атлас так и не добрался до меня.

Но есть еще люди, которых боялась мама. Абсолон сказал, что знал моих родителей, имел с ними дело раньше. Знали ли они, что именно он найдет меня? Боялись ли они его так же, как я? Почему они не убили его, когда у них была такая возможность? Зачем вообще иметь дело с вампирами, если твоя работа — убивать их?

Я бы все отдала, чтобы сейчас увидеть их. Чтобы узнать настоящую правду, ответы. Я знаю, что они солгали, теперь в глубине души я знаю, что они убили моих биологических родителей и украли меня. Но часть меня верит, что их любовь ко мне была настоящей.

Тогда зачем они хотели увезти тебя в «Джошуа-Три» на время твоего превращения? К черту на куличках. Подумай об этом.

Я не хочу думать об этом.

Мне нужны ответы, и не от Абсолона, потому что я знаю, что вампиры лгут. Мне нужно увидеть их снова.

Я должна найти способ.

Стук в дверь выводит меня из задумчивости, и я уже чувствую запах роз и табака, точно зная, кто находится по ту сторону двери. Что-то покалывает у меня в затылке, — еще один способ ощутить его. Или, может быть, это пульсирует кровь, которая раньше принадлежала ему.

Я прочищаю горло, задаваясь вопросом, переняла ли я какие-то его черты, хорошие или плохие?

— Входи.

Дверь открывается, и Абсолон входит внутрь, одетый в строгий черный костюм, черную рубашку с расстегнутым воротом. По какой-то причине я думала, что он будет в смокинге, но, конечно, в этом он выглядит безупречно. Скрытный и смертоносный, как ходячее оружие. Великолепно, не передать словами.

Я инстинктивно вдыхаю, мое сердце бешено колотится.

Он останавливается как вкопанный и мгновение смотрит на меня, его глаза пробегают по каждому дюйму кожи, оставляя за собой электрические искры. Его взгляд напряженный, тлеющий, я чувствую себя выбитой из колеи.

Он быстро разрушает чары, закрывая за собой дверь, и только тогда я замечаю, что у него в руках шкатулка.

— Что это, бутоньерка? — комментирую я.

Он останавливается прямо передо мной, обдавая меня своим запахом, и протягивает коробку, обтянутую блестящим темно-синим бархатом.

— Смешно, — сухо произносит он. — Посмотри сама.

Любопытство берет надо мной верх, я протягиваю руку и открываю крышку.

Внутри пара сережек-капелек и ожерелье в тон на изящной цепочке. Кроваво-красные рубины сверкают среди полированного серебра. От красоты камней у меня захватывает дух. На мгновение кажется, что за мной просто ухаживает какой-то богатый джентльмен.

— Я думала, вампиры не могут носить серебро, — говорю я через мгновение, не желая осыпать его подарок комплиментами.

— Не верь всему, что читаешь, — говорит он. Затем протягивает мне коробочку, оставляя серьги мне, а сам достает ожерелье.

— Бирманские рубины, — говорит он тихим голосом, который заставляет меня вздрогнуть, когда он подходит ко мне сзади. Когда он стоит у меня за спиной, моя шея открыта, я в состоянии повышенной готовности. — Очень, очень редкие. Цвет называется «Голубиная кровь».

— Это странно.

— Я бы сказал, жутко. И красиво. Теперь ты понимаешь, что некоторые вещи в этом мире могут быть и тем, и другим.

Я сглатываю, когда он осторожно надевает ожерелье мне на шею, рубин располагается ниже ключицы. От обратной стороны драгоценного камня исходит ощущение тепла, как будто он сливается с кожей. Наверное, оно заколдованно, интересно, где он его взял.

Его руки ложатся мне на затылок, и я чувствую, как его немигающий взгляд прожигает меня насквозь, еще больше искр загорается на моей коже, чередуясь между пламенем и льдом. Он застегивает ожерелье, и я слышу тихий вздох, слетающий с его губ, как будто он испытывает какое-то облегчение.

Затем он проводит ладонями по моим плечам, гладкая кожа скользит по моей, пока он не сжимает мои предплечья.

Я задерживаю дыхание, чувствуя, как его лицо приближается, как его нос касается моего затылка. Он резко вдыхает, ощущение, от которого мурашки пробегают по всему моему телу, его нос двигается у меня за ухом.

Он меня нюхает.

Я едва могу устоять на месте, но его хватка крепка, мой пульс бешено колотится, и я не уверена, хочу ли я бежать, или драться… или трахаться.

— В тебе так много страха, — выдыхает он мне в шею, и мои глаза закатываются. — Наряду с большим желанием.

— Ты вынуждаешь меня, — говорю я, но дрожь в голосе выдает меня.

Он медленно выдыхает, отчего у меня подгибаются колени.

— Нет, — бормочет он. — Это просто твоя реакция на меня, — его губы касаются задней части моего уха, еще больше запутывая меня. — Так будет всегда.

Я с трудом сглатываю.

— Тогда, возможно, к лучшему, что ты меня отдашь.

Он напрягается, впиваясь ногтями в мою кожу, всего на мгновение.

— Возможно, — говорит он, и это слово звучит холодно и отчетливо.

Затем он опускает губы ниже застежки ожерелья, целуя меня прямо в верхнюю часть позвоночника.

Я задыхаюсь, мое сердце гулко бьется о ребра, глаза широко раскрываются, когда душит волна удовольствия. Шкатулка с драгоценностями выскальзывает у меня из рук и падает на ковер.

Блять.

Нежный поцелуй в затылок, и меня разрывает на части, как при оргазме, все оживает против моей воли.

Я чувствую, как его губы приоткрываются на моей коже, и на какое-то ужасное мгновение кажется, что он хочет вонзить в меня зубы, но потом понимаю, что он улыбается.

— Я не говорил тебе, как прекрасно выглядишь, а? — он отстраняется, и моя кожа немеет там, где только что были его губы.

У меня даже нет слов, чтобы вымолвить, кровь сильно пульсирует в голове, в груди, везде. Расцветает тепло, стирая любой холод.

Он отпускает меня и быстро наклоняется, чтобы поднять шкатулку, затем снова встает тем самым сверхъестественным способом. Иногда в его движениях чувствуется какая-то плавность, как будто он целиком сделан из шелка.

Он открывает коробочку и достает серьги, оценивающе разглядывая меня, изучая мой подбородок, нос, брови. Наконец останавливается на моих глазах, уставившись на меня своим напряженным взглядом.

— Ты чувствуешь себя красивой? — спрашивает он.

Я качаю головой, облизываю губы, пробуя на вкус помаду.

— Чувствует ли себя ягненок красивым перед тем, как его поведут на забой?

Это вызывает у него кривую улыбку, он берет одну из сережек и подносит ее к моему уху.

Я резко вдыхаю, моя кожа напрягается. Мне никто не вставлял в уши серьги, а он спокойно смотрит на меня, делая это так, словно делал миллион раз.

— Независимо от того, что ты чувствуешь, — говорит он тихим голосом, прижимая застежку к мочке моего уха. — Эти рубины стоят миллионы. Так что не теряй их ни в коем случае.

Я открываю рот в шоке за несколько секунд до того, как он добавляет:

— Может быть больно.

Затем он вонзает штырь мне в мочку уха, и я кричу от боли.

— Вот, — говорит он, быстро закрепляя заднюю часть. Я чувствую влагу, чувствую запах собственной крови, когда она капает из моего уха на плечо.

— Какого хрена, — резко кричу я, мое ухо пульсирует, и теперь он сосредотачивается на другом ухе, решительно сдвинув брови. Его глаза на мгновение встречаются с моими, зрачки которых теперь полностью покраснели.

О, это не сулит ничего хорошего.

— Твои проколы тоже зажили, когда ты превратилась, — говорит он мне, вздергивая нос, прежде чем посмотреть на мое другое ухо. — Придется прокалывать сначала.

Он быстро протыкает вторым стержнем мочку моего уха, хотя на этот раз боль значительно притупилась. Кровь все еще течет, капая на верх моего платья.

Он достает из кармана пиджака черный платок и вытирает мое кожаное платье, с легкостью смывая кровь.

— Кожаное — разумный выбор для сегодняшнего вечера.

Затем он подносит ткань к моим ушам, вытирая остатки крови удивительно нежными пальцами, учитывая, что он сейчас проделал дырки в моей коже, и я наблюдаю, как красный цвет в его зрачках снова становится черным.

— Как ты это делаешь? — шепчу я ему.

Он замолкает, глядя на меня.

— Что?

— Кровь, — говорю я ему. — Разве тебя… разве тебя не тянет? — один вид и запах его крови, и я превратилась в хищного зверя. А я вампир лишь наполовину.

Он внимательно наблюдает за мной мгновение, прежде чем сказать:

— Терпение и сдержанность. У меня было много времени, чтобы поработать над этими качествами, — он прочищает горло, делая шаг назад. — Кроме того, сегодня вечером это не принесло бы мне никакой пользы. Мне нужно оставаться начеку. Я попробовал всего лишь немного твоей крови, и это меня опьянило. После этого было трудно оставаться трезвым.

Он может мне льстить. По нему видно, что он всегда все контролирует на сто процентов.

— Ты готова? — спрашивает он меня, протягивая руку.

Но меня не обманывает то, как все это выглядит.

Я знаю, что все это такое.

— Я никогда не буду готова, — говорю я ему, забывая изображать храбрость.

Вкладываю свою руку в его.

— Ты храбрее, чем думаешь, — говорит он мне, сжимая мою руку, едва не раздавливая. Затем выводит меня из комнаты.

Мы идем по коридору мимо роз, которые снова засохли.

«Расцветай», — мысленно думаю я, глядя на них с таким напряжением, что мое зрение начинает сужаться."Расцветай вместе с кровью».

Ничего не происходит.

Только когда мы поворачиваемся, чтобы спуститься по лестнице, я замечаю, как шевелятся розы. Мы скрываемся из виду прежде, чем я успеваю разглядеть остальное, но что-то горячее и золотистое плавает внутри меня, и я подавляю улыбку. Может быть, я правда что-то умею.

Мы спускаемся по лестничным пролетам, в доме тихо и слабо освещено, жуткие тени танцуют на стенах, но по мере того, как мы приближаемся к бальному залу, шум становится громче. Здесь грохочущие басы, музыка, смех и все то, что обещает хорошая вечеринка.

И я чертовски напугана.

Я останавливаюсь прямо перед дверями, впервые замечая символы на них — цветы, которые напоминают глаза.

— Солон, — тихо говорю я.

Он останавливается рядом со мной, его хватка перемещается с моей руки на запястье, становясь все крепче.

— Солон? У меня уже есть прозвище? — размышляет он.

Я пристально смотрю на него. Мне не нужно говорить ему, что я напугана, ведь он хочет, чтобы я была напугана. Но я также знаю, что это, возможно, последний раз, когда я могу сказать ему что-либо наедине.

У меня болит челюсть от того, что я ее сжимаю. Я собираюсь с духом, прежде чем сказать ему:

— Знаю, ты не из тех, кто дает обещания. Но что бы со мной ни случилось, просто… пожалуйста, не причиняй вреда моим родителям. Я считаю, что они лишь пытались помочь мне.

Он пристально смотрит на меня, у него дергается глаз.

— Ты знаешь, почему они хотели увезти тебя на день рождения?

Нет смысла спрашивать его, откуда он об этом знает.

— Чтобы я не перерождалась в городе, чтобы не причинять вреда другим людям.

— Чтобы убить тебя, если что-то выйдет из-под контроля, — говорит он. — Хочешь, чтобы я воздержался причинять им боль?

Я не хочу в это верить. Но киваю.

— Пожалуйста.

Кажется, он на мгновение задумывается над этим, тихо вздыхая.

— Отлично. Даю тебе слово. Хочешь верь, хочешь нет, но мое слово чего-то стоит, — он добавляет себе под нос: — Иногда.

Затем его рука отпускает мое запястье и скользит вверх по моему локтю, другой он открывает дверь.

Мы заходим на вечеринку.

Здесь около тридцати человек, все одеты в смокинги и платья, мужчины, женщины и небинарные личности. Если на вас никогда пристально не смотрели тридцать вампиров, будьте благодарны. Мне так страшно, что, кажется, я сейчас описаюсь.

— Дыши, — шепчет мне Абсолон, когда мы пробираемся сквозь толпу, его рука крепко держит меня за локоть. — Дай им привыкнуть к тебе.

Конечно же, проходит несколько секунд, и вампиры возвращаются к разговору друг с другом, а музыка кажется еще громче. Мне требуется мгновение понять, что это играет «Depeche Mode», и я качаю головой. Конечно, это музыка для вампиров.

Голова Вульфа появляется над остальными, и он подходит к нам, одетый в свой смокинг. Я не могу удержаться от улыбки облегчения, когда вижу его, отчего хватка Абсолона на моем локте становится похожей на тиски.

— Вульф, — говорю я ему, когда он оценивающе смотрит на меня.

— Ну и наряд, — говорит Вульф. — Очень драматично. Ты прекрасно выглядишь.

Я бы покраснела, если бы не была так напугана.

— Спасибо.

Абсолон издает раздраженный звук и уводит меня от Вульфа прямо к паре вампиров неподалеку. У одного седые волосы, что меня удивляет, потому что все остальные кажутся застрявшими в возрасте от двадцати одного до тридцати пяти лет, а кожа у него загорелая. У него темно-красные глаза, брови черные и острые, контрастирующие с волосами и бородой, и он одет в черную куртку без воротника, что придает ему еще более зловещий вид. От него пахнет, как от старой церкви.

Женщина рядом выглядит моей ровесницей, у нее темно-черные волосы до пояса, и на ней кружевное черное платье и бархатные перчатки. Ее помада самого темно-красного цвета, оттеняющая ее светлую кожу.

— Это, должно быть, та самая девушка, — говорит мужчина с неуловимым акцентом. Он протягивает руку и берет меня за нее, и хотя я хочу отдернуть ее, не могу. Я не отрываюсь от его глаз, в которых поблескивают красные омуты, и понимаю, что он принуждает меня. — Я очарован, — говорит он и проводит носом вверх от тыльной стороны моей ладони к запястью, ловко переворачивая мою руку и проводя губами по венам.

Все во мне содрогается от отвращения, но я застываю, не в силах остановить его.

От Абсолона доносится низкий рокот, угрожающий звук, от которого у меня волосы встают дыбом.

— Хватит, — рявкает Абсолон на мужчину. — Ты уже уловил ее запах, — он протягивает руку и хватает меня за локоть, вырывая из хватки мужчины. — И перестань принуждать ее.

Мужчина улыбается Абсолону, его клыки заострены сверху и снизу, как у собаки.

— Просто хочу убедиться, что она та самая, — он смотрит на меня. — Разве Солон не рассказывал тебе обо мне? Я Яник. Меня очень заинтересовала твоя история, малышка. Я знал твоих родителей, настоящих. Они были хорошими созданиями, слишком хорошими. Их ошибка заключалась в том, что они думали, будто могут убежать от своей жизни. Никто из нас не может убежать.

Хотя мужчина говорит непринужденным тоном, во всем этом было что-то зловещее, помимо очевидного.

— Я знал, кто был твоим настоящим отцом, — продолжает он, мельком взглянув на Абсолона. — Джеремайс.

— Это всего лишь слухи, — усмехается Абсолон, но, несмотря на это, его рука ложится мне на поясницу, прижимая к себе. — Это не доказано.

Я заглатываю наживку.

— Кто такой Джеремайс? — спрашиваю я.

— Ах, — говорит старый вампир, снова сверкая зубами. — Как мало ты знаешь. Абсолон не был честен с тобой.

— Она знает не больше меня, — лжет Абсолон.

— Конечно, ты пробовал ее кровь, Солон. Таким образом, ты можешь узнать правду.

— Всего капельку, — неохотно признается он. Его пальцы прижимаются к моей талии сбоку, то ли в качестве защиты, то ли в качестве собственничества.

— Понятно, — говорит Яник, теперь глядя на меня. — Мы можем узнать правду через кровь. Твою историю. Капля не раскроет всех твоих секретов, Солону нужно больше. Но он этого не сделал. Странно, тебе не кажется? Как мы можем знать, что покупаем?

— Тебе придется поверить, что это та самая девушка. Ее забрали у Элис и Хакана.

— Но само по себе это не делает ее интересной для нас, старина, и ты это знаешь.

Тот факт, что пожилой Яник назвал Солона стариной, заставляет меня приподнять бровь.

— Мы должны пустить ей кровь, — произносит девушка свои первые слова. — Посмотрим сами.

О боже.

По какой-то причине я ожидаю, что Солон скажет им забыть об этом, но он этого не делает.

— Хорошо, — говорит он, и мое сердце замирает. — Но тогда все остальные тоже захотят. Цена поднимется.

— Я рискну, — говорит Яник, и его голос излучает зло.

Солон мгновение пристально смотрит на него, затем кивает.

— Отлично. Позволь мне подготовить ее. Я вернусь и сделаю объявление. Мы должны сделать это честно.

— Что? — вскрикиваю я, а затем Солон хватает меня за локоть и тащит через комнату, море вампиров расступается перед нами, их голодные глаза следят за каждым моим движением.

Солон достает свои ключи, берет один, похожий на скелет, и тянет меня к двери сбоку от сцены, той, которую Вульф мрачно назвал дверью для «частных мероприятий».

— Что ты делаешь? — вскрикиваю я, когда он открывает дверь, оглядываясь через плечо на толпу, все глаза по-прежнему устремлены на меня, клыки обнажены.

Черт возьми.

Дверь открывается, и затем он вталкивает меня в темную комнату. Загорается свет, и я задыхаюсь. Помещение примерно с сигарную комнату, но на этом сходство заканчивается. Стены выкрашены в черный цвет, пол стальной, с черными кожаными ковриками через каждые пару футов, прямо под двумя парами металлических цепей, которые вделаны в стену. В конце стоит стальной стол, как в морге, рядом с ним холодильник, а по углам — два одинаковых красных кожаных шезлонга.

— Что, черт возьми, это за место? — говорю я, в ужасе глядя на все это.

Он не отвечает мне, просто подводит к шезлонгу и усаживает на него.

— Солон, пожалуйста, — говорю я, хватая его за куртку, когда он разворачивается, собираясь уходить. — Скажи мне, что происходит. Они… пустят мне кровь? Что это значит? Укусят? Все по очереди? Меня что, прикуют цепью к стене?

С каждым вопросом, который я задаю, мой кулак становится крепче, голос дрожит, на грани слез, вызванных паникой.

Он наклоняется и отрывает мою руку от своего пиджака.

— Я думал, что до этого не дойдет, — говорит он ровным голосом. — Просто оставайся здесь.

Затем он поворачивается, и прежде чем я успеваю схватить его снова, в воздухе появляется странное мерцание, а затем он исчезает.

Он буквально исчез.

Растворился в воздухе.

Не как раньше, когда он двигался быстро. Он просто исчез.

И я совсем одна.

Но ненадолго.

Я не знаю, кто такой Джеремайс, но если он мой отец, то, очевидно, для меня это в буквальном смысле слова аргумент в пользу продажи. Если они смогут узнать мою историю, выпив мою кровь, попробовать мою родословную, тогда кто знает, что со мной случится. Как бы сильно я ни хотела знать правду, точно не путем кормления кровью всех этих вампиров, и особенно если я буду в цепях.

Как Абсолон мог так поступить со мной?

Ты гребаная идиотка. Он сказал, что сделает с тобой с самого первого дня.

Я вздыхаю, мое дыхание прерывистое. Мне нужно убираться отсюда. Я не могу здесь находиться.

Как он мог вот так исчезнуть?

Во мне все еще есть немного его крови, не знаю, как много, но чувствую ее следы.

Если он может это сделать, значит я тоже?

Но как?

Я встаю и выхожу на середину комнаты, мои каблуки громко стучат по стальному полу. Останавливаюсь и оглядываюсь по сторонам. Когда он исчез, возникло мерцание, как будто воздух сдвинулся и окутал его. Это невидимый портал?

Двигаю руками в воздухе, но ничего не чувствую.

Думай, думай, думай.

У меня заканчивается время.

Я смотрю на дверь, и страх комом подступает к горлу. В любую минуту он может вернуться с Яником, а потом, кто знает, со сколькими еще. Кто бы не захотел попробовать товар перед покупкой?

Думай, думай, думай.

Но я не могу думать.

Не могу сосредоточиться.

Опять я веду себя как в такси, когда меня похитили. Слишком запаниковала, чтобы что-то осмыслить и составить план. Безнадежная, беспомощная.

Но ты кое-что сделала, и ты можешь постараться.

Я закрываю глаза и перестаю думать.

Начинаю воображать.

Вижу мертвые розы, а потом, как в них поднимается кровь, возвращая их к кровавой жизни.

Вижу луну глубоко внутри себя, отражающуюся в тихом колодце, неограниченном источнике силы, к которому мне нужно подключиться.

Чувствую, как голубое электричество бежит по моим венам.

Чувствую все, целиком, каждую эмоцию, с которой пыталась справиться за последние две недели. Оно нарастает и нарастает в глубине, светясь белым, поднимаясь сквозь меня, пока не начинает казаться, что все мои волосы встают дыбом.

Мне нужна отдушина, мне нужно сбежать, мне нужно выжить.

Мне нужно исчезнуть.

Помоги мне исчезнуть.

Шипящий звук наполняет комнату, легкий ветерок обдувает лицо.

Мои глаза открываются, и я вижу языки пламени вокруг двери.

По другую сторону дверного проема находится остальная часть комнаты, только она черно-белая, как в старом фильме нуар.

Я оглядываюсь через плечо на настоящую дверь.

Тогда я делаю свой выбор.

Прохожу сквозь то, что вызвала в воздухе.

В мир черного и белого.

ГЛАВА 12

Я смотрю, как гаснет пламя, очертания дверного проема растворяются, пока не исчезают совсем, я все еще в комнате.

Только все в черно-белом цвете. Я делаю неуверенный шаг вперед, боясь, что воздух может ощущаться по-другому. Я даже не уверена, что тут есть воздух. Пытаюсь дышать, но ничего не происходит. Когда я иду, мои ботинки издают приглушенный звук.

Черт. Я… умерла?

Ладно, не паникуй. Не паникуй.

Меня так и подмывает попробовать еще раз, представить портал и вернуться в обычную комнату, в которой есть воздух, звук и цвет.

Но открывается настоящая дверь, ведущая в бальный зал.

И вижу формы, белые мерцающие иллюзии людей. Я различаю поразительную фигуру Абсолона, какого-то еще старого вампира и женщину, а также Вульфа. Они похожи на призраков, двигающихся медленно, словно по зыбучим пескам.

Но дверь уже открыта.

И каждая клеточка внутри говорит мне уходить.

Проскальзываю мимо призраков, когда они останавливаются посреди комнаты, вероятно, задаваясь вопросом, куда, черт возьми, я подевалась. Возможно, меня скоро найдут здесь, где бы я, черт возьми, ни была.

Я быстро двигаюсь сквозь Темные глаза, мимо призрачных фигур гостей, прямо через заднюю дверь, которая меня должна не пускать.

Но дом меня не сдерживает.

Спотыкаясь, выхожу в черно-белую ночь.

Я свободна.

Оглядываюсь по сторонам, с благоговением глядя на дом Вестерфельдов. Спотыкаясь, перехожу дорогу, чтобы лучше видеть, и качаю головой.

Я свободна.

Взбегаю на оставшуюся часть холма, затем направляюсь через площадь Аламо.

Мир странный.

Это похоже на Сан-Франциско, но только неизменные вещи ясны, прочны и реальны, как здания и деревья. Все машины и люди, движущиеся предметы — бледные призраки, большинство из которых слишком тонкие и прозрачные, чтобы их можно было как следует разглядеть.

И краем глаза я замечаю болезненные тени, движущиеся вдоль стены здания.

Продолжаю бежать, проходя мимо призраков людей, иногда сквозь них, и каждый раз меня накрывает волна тошноты.

Я выхожу на Хейз-стрит, поворачиваю направо по Лагуна-стрит и оказываюсь перед своей квартирой.

Десять кварталов.

Все это время я была в десяти гребаных кварталах отсюда.

Это не так уж далеко.

Просто надо поторопиться.

Я смотрю на квартиру своих родителей, но пока не хочу устраивать им засаду. Кладу руку на дверь своей квартиры, зная, что она должна быть заперта, но она легко поворачивается. Что-то подсказывает мне, что все двери в этом мире открыты.

Скользящий звук позади меня заставляет обернуться.

Тени движутся по тротуару на другой стороне улицы. Это тени размером с человека, черные и серые, более плотные, чем должны быть. Они звучат как шуршание змей и паучьих лапок.

Я быстро заскакиваю в свою квартиру, захлопываю дверь, запираю ее на ключ, а затем закрываю глаза, пытаясь сконцентрироваться на том, чтобы снова открыть тот портал, нырнуть во внутренний колодец.

Когда я открываю глаза, пламя уже сформировалось, мерцая красным и желтым, демонстрируя мою темную квартиру с другой стороны.

Я быстро вхожу в дверь, возвращаюсь в мир воздуха, цвета и звука, а затем пламя гаснет, и дверь в потусторонний мир исчезает.

Что, черт возьми, это было?

Я смотрю вниз на свое тело, ожидая, что оно будет другим, может быть, татуировки вернутся, может быть, кожа отвалится или произойдет что-то страшное. Но я выгляжу точно так же, как и на вечеринке. Я прижимаю пальцы к ожерелью, серьгам, смотрю вниз на свои остроносые туфли с шипами. Татуировки не вернулись.

Блять.

Я все еще гребаный вампир.

Оглядываюсь вокруг.

Абсолон был прав. У меня дома действительно воняет травкой. Наверное, пришлось пробыть вдали отсюда, чтобы заметить.

Я смеюсь тихим жалким смехом, оглядывая все вокруг, удивляясь тому, что это место вернулось ко мне.

Ты не получишь его обратно. Ты не можешь здесь оставаться.

Но мое сердце еще не знает этого.

Я падаю в кресло за кухонным столом, закрываю голову руками и разражаюсь слезами.

Я получила все это обратно, но у меня совсем ничего нет.

Родители, которые совсем не мои родители.

Друзья, которые не знают моей правды.

Будущее, которое больше не кажется таким многообещающим, когда где-то есть кто-то вроде Абсолона, который, знаю, выследит меня. Ему даже не потребуется много времени, прежде чем он потащит меня обратно в дом.

«Они приближаются», — говорит голос у меня в голове. «Почувствуй их запах».

Я поднимаю голову, глубоко вдыхая.

Розмарин, фенхель и пало-санто от мамы, одеколон из сандалового дерева папы.

Я поворачиваюсь на своем сиденье, чтобы увидеть их через стекло, они стоят за дверью и заглядывают внутрь.

— Она там! — тихо вскрикивает мама, и мой острый слух улавливает это.

— Осторожнее, Элейн. Мы не знаем, в каком она состоянии, — предупреждает отец.

Осторожнее? Из-за меня? Они думают… Я нападу на них?

Внезапно я получаю от них мощный толчок негативной энергии, проникающий прямо через дверь, вызывая в моей голове образы лезвия, изогнутого и сверкающего голубым электричеством.

Черт, это тот нож, которым они убивают вампиров? Как Солон говорил, клинок мордернеса?

Я вскакиваю на ноги с такой силой, что стул разлетается по кухонному полу, ударяясь о плиту.

Входная дверь открывается, и они заходят внутрь.

— Стойте на месте! — кричу я на них. — Не подходите ближе!

Они остаются на месте, но мой отец закрывает за собой дверь.

— Мы не хотим никого обидеть, Ленор, — говорит мой отец, поднимая обе руки в знак примирения.

— Вы истребители вампиров, — говорю я, чувствуя, как во мне закипает гнев. — Как вы можете не причинить мне вреда?!

— Ленор, милая, — говорит мама своим терпеливым голосом, но он срывается, и чем больше я смотрю на них и вижу страх, чувствую запах их адреналина, тем больше понимаю, в каком напряжении они находятся. Они так же напуганы, как и я.

— Не надо, — говорю я ей, качая головой. — Не пытайся… я не могу…

— Я знаю, ты расстроена. Я знаю, что это нелегко принять, — говорит папа, и его голос звучит гулко. Он делает шаг ближе, и я отшатываюсь, ударяясь о кухонный стол. Боюсь в своем же доме.

— Я знаю, что у тебя, вероятно, есть много вопросов к нам, и у нас есть вопросы к тебе, — продолжает он.

— Нам нужно знать, где ты была, — говорит мама. — Кто забрал тебя. Мы знаем, что кто-то это сделал, но мы не… нам нужно принять меры в отношении человека, который сделал это с тобой.

Она делает мне знак, и я опускаю взгляд на свое платье.

Я хочу сказать ей, что, по-моему, выгляжу нормально, когда ожерелье обжигает кожу, а в нос ударяет запах роз и табака. Я заглядываю в спальню и вижу, как Абсолон в своем черном костюме выходит из темноты, не сводя глаз с моих родителей.

Мое сердце замирает на мгновение.

— Это был я, — говорит он им, такой же хладнокровный и спокойный, как всегда.

У моей матери отвисает челюсть.

— Абсолон? — спрашивает она, когда папа достает из кармана лезвие, светящееся синим.

Абсолон смотрит на лезвие, скривив губы.

— В самом деле? Как быстро ты готов ударить ножом в спину. Или спереди. Это не было бы санкционированным убийством, Джеймс.

— Ты забрал нашу дочь, — выплевывает моя мать.

— Вы забрали дочь вампира, — спокойно парирует он. — И убили их. Незаконно. Я знаю, что гильдия сделала бы с вами.

Моя мать делает шаг навстречу ему. Но она должна знать, что это бессмысленно.

Он просто размытое пятно, оттаскивает меня в сторону, заходит мне за спину, одной рукой обнимает за талию, другой сжимает мое горло. Я кричу, но звук замирает внутри.

— Не будьте глупцами, — говорит он им, его голос низкий, язвительный и грохочущий мне в ухо. — Если вы убьете меня, то придется сначала убить ее, — он замолкает. Мой пульс бьется под его ладонью. — Если только вы не планировали это сделать. Иначе зачем носить с собой этот клинок?

— Чтобы защитить ее от таких вампиров, как ты, — говорит мама, и в ее глазах начинает появляться луна. Это нехорошо ни для кого, но особенно для меня.

«Солон», — мысленно произношу я, его хватка на моем горле слишком сильна, чтобы можно было произнести слова. «Оставь меня».

«Зачем мне это делать?» — удивленно отвечает он. «Ты моя, Ленор. Ты это знаешь. И более того, я нужен тебе сейчас. Я нужен тебе, чтобы выжить».

— Скажите мне, — обращается он к моим родителям, и его голос звучит в глубине комнаты. — Когда вы планировали отвезти Ленор в пустыню, то хотели помочь ей? Или убить?

— Мы собирались помочь ей, — говорит папа.

— Как? Ты понятия не имеешь, каково это — стать вампиром. Ты знаешь только, как убивать нас. Ты не тратил ни секунды на то, чтобы понять нас, даже когда твоя так называемая дочь оказалась одной из нас.

— Ты этого не знаешь, — говорит ему мама. Потом смотрит на меня. — Не слушай его. Ты не знаешь, кто он такой, и что он делает.

Солон отпускает мое горло, чтобы дать мне возможность говорить.

— Поверь мне, — говорю я, коротко кашлянув. — Я точно знаю, чем он занимается.

— Тогда давай убьем его, — умоляет папа, делая еще один шаг вперед, сверкая клинком. — Позволь нам убить его, тогда ты больше не будешь связана с ним. Он не сможет причинить тебе вреда.

Солон ворчит мне в шею.

— Думаешь, они все равно будут атаковать, даже если в процессе придется ударить тебя?

Мой отец держит клинок наготове.

Возможно, Солон прав.

— Послушай меня, Ленор, — напряженно говорит Солон, от его приглушенного голоса у меня по коже пробегает жар. — Я оставлю тебя сейчас, потому что это не стоит такого риска.

— Трус, — говорит мой отец.

Абсолон рычит на него, его хватка на моей талии становится все крепче.

— Я ухожу, — хрипло говорит он мне. — Потому что риск твоей смерти того не стоит.

Я вздрагиваю, погружаясь в свои мысли. «Лжец», — говорю я ему. «Ты собирался позволить кучке вампиров попробовать мою кровь и возможно обескровить, потом продать, чтобы они делали со мной бог знает что».

«Нет», — резко говорит он, и этот звук словно вонзается ножами в мой череп. «У меня никогда не было намерения продавать тебя. Ты стоишь для меня больше, чем все, что они могли бы предложить».

Мне с трудом в это верится. «Тогда… тогда зачем ты все это сделал?»

«Пусть знают, что у меня есть. Ты».

Я с трудом сглатываю. «Я думала, ты не выпендриваешься».

Он смеется, обдавая мою шею дуновением холодного воздуха. «Я быстро ко всему привыкаю».

— Что бы он тебе ни говорил, это ложь, Ленор! — кричит на нас мама, и я испытываю некоторое облегчение, узнав, что она не может вмешаться в наш мысленный разговор.

«Ты знаешь, где меня найти», — говорит он мне. — «И теперь ты тоже знаешь, как туда добраться. Сквозь черное солнце».

«Что?»

Но потом он отпускает меня, быстро двигаясь, и папа бросает клинок, пытаясь попасть в него.

Уже слишком поздно.

Абсолон исчез, и синеватое лезвие вонзилось прямо в стену.

Я смотрю на это с открытым ртом.

Почему мои родители на самом деле принесли нож вниз? Знали ли они, что появится кто-то вроде Солона? Или это было для меня?

— Ленор, — говорит мама тихим голосом. — Пожалуйста. Мы не желаем тебе вреда. Никогда не желали. Мы спасли тебя.

— Вы убили моих родителей, — шепчу я, чувствуя, как стены в квартире словно смыкаются вокруг меня.

— Ты не знала своих родителей, — говорит она.

— Но они все равно были моими родителями! — кричу я. — Эта женщина родила меня. Не ты!

— Она не была женщиной, Ленор.

— Пошла ты! Просто иди на хрен. Тогда кто я? А, кто я такая? Не человек? Теперь просто существо?

Она качает головой, по щекам текут слезы.

— Ты отчасти человек, в тебе много человечности, и она должна взять верх.

— Я наполовину ведьма, — говорю я им. — Разве нет?

Мои родители обмениваются взглядами.

— Нам очень много нужно тебе рассказать, — мягко говорит мне папа.

Я смотрю на них, чувствуя, как меня начинает мучить чувство предательства.

— Почему? — восклицаю я. — Почему вы скрывали это от меня?

— Мы должны были, — говорит мама, складывая ладони вместе. — Мы не знали, что произойдет. Сколько в тебе было вампирской крови. Мы не знали, какая сторона одержала бы победу, — она закрывает глаза. — Вампиры не превращаются, пока не станут старше, но они знают, кто они такие от природы. Ты не знала.

— Потому что мы предотвратили это, — тихо говорит папа.

— Джеймс, — шипит на него мама. — В твоих устах это звучит так просто.

— Вы помешали мне быть той, кто я есть на самом деле! — кричу я, слова вырываются из меня. — Я провела всю свою жизнь, чувствуя, что я другая, и не в хорошем смысле этого слова. Люди всегда боялись приближаться ко мне, и теперь я знаю почему. Они не могли. Вы останавливали их. Вы мешали мне лучше узнать себя!

Низкий гул разносится по квартире, как будто мимо нас по улице проезжает грузовик, но я не обращаю внимания.

— Кто мой настоящий отец? Он ведьмак. Не вампир. Кто он такой?

Грохот усиливается, теперь земля начинает уходить у меня из-под ног.

Землетрясение.

Я остаюсь на месте, гнев, страх и разочарование захлестывают меня до тех пор, пока мне не становится трудно мыслить здраво.

— Ленор, успокойся, — говорит мама, и ее голос дрожит вместе с квартирой.

— Я не успокоюсь! — шкафы открываются, и посуда начинает выскальзывать, с грохотом падая на пол.

Я должна залезть под стол, верно?

Но землетрясение — это наименьшая из моих забот.

Папа дергается вправо, стойка удерживает его, когда он движется ко мне.

— Ленор, пожалуйста.

Я качаю головой, на глаза наворачиваются слезы.

— Держись от меня подальше. Ты мне не отец. Ты лжец.

Землетрясение усиливается, ваза падает с кухонного стола на пол и разбивается вдребезги.

— Ленор, это ты делаешь, — говорит отец, протягивая ко мне руку. — Ты навредишь всему чертову городу.

Я оцепенело смотрю на него.

— Что? — шепчу я.

Затем, прежде чем я успеваю пошевелиться, папа оказывается рядом со мной, хватает меня и притягивает к себе, прижимая к груди, пока я не сосредотачиваюсь на биении его сердца. Он кладет руку мне на голову, и я сразу же чувствую, как моя кровь замедляется, а дыхание становится ровным. Он что-то делает со мной, успокаивает, золотистое тепло распространяется от макушки до кончиков пальцев ног.

Дрожь утихает.

Землетрясение прекращается.

Снаружи по всему району разносится вой автомобильных сигнализаций.

— Просто дыши, доченька, — говорит он мне глубоким и успокаивающим голосом.

Я все еще зла. Ярость внутри меня вспыхивает, как огонь, который снова оживает.

Но энергия, которую он вкладывает в меня, умеряет ее, теплый ветерок тушит огонь.

— Иди сюда, — мягко говорит он, обнимая меня за плечи и ведя в гостиную, усаживая на диван.

Я в оцепенении, и мне так больно, до глубины души, до шрамов, которые больше никогда не проявятся снаружи, но я больше не боюсь. Боль — это тупая пульсация в моем сердце.

Мама исчезает, а затем приходит с одеялом, накидывает его мне на плечи, и я с удивлением понимаю, насколько мне холодно. Я думала, что больше не чувствую холода?

— Я ничего не понимаю, — шепчу я, откидываясь на спинку дивана.

— Знаю, — говорит мама, кладя руку мне на лоб, и это прикосновение успокаивает, несмотря на суматоху эмоций, бурлящих внутри меня. — Мы так долго пытались это сделать.

— Нам придется разобраться с этим вместе, — говорит папа, садясь на кофейный столик напротив меня, его рука обхватывает мое запястье, поддерживая во мне успокаивающий эффект. — Но, пожалуйста, ты должна поверить, когда мы говорим, что не причиним тебе вреда. Мы принесли клинок, потому что почувствовали, что ты здесь, внизу, и не знали, одна ли ты.

— Ты должна доверять нам, Ленор, — говорит мама. — Мы единственные, кто может защитить тебя сейчас.

Я не знаю, насколько это правда.

Мои глаза начинают закрываться, усталость пробирает до костей, но независимо от того, как сильно я хочу спать, мне нужно бодрствовать.

— С запоздалым днем рождения, — шепчет мне мама.

Я открываю глаза и моргаю.

— Когда оно было?

— Вчера.

Понятие дней, кажется, больше не имеет смысла. Видимо вот, что происходит, когда ты можешь жить вечно.

Если я смогу.

Прочищаю горло.

— Тогда, я думаю, худшее позади.

Они обмениваются взглядами поверх моей головы.

— Что? — спрашиваю я.

Мама убирает выбившиеся пряди волос с моего лица.

— Ходили истории о людях, которые одновременно были ведьмами и вампирами. Как можешь себе представить, такие случаи редки. Вампиры и раньше оплодотворяли ведьм, но их дети обычно долго не живут. Но никогда еще ведьмаки не поступали так с вампирами.

— Почему нет?

Еще один затравленный взгляд.

— Проще говоря, вампиры соблазнительны. Движимые как кровью, так и сексом. Ведьмы не такие. Несмотря на ненависть и естественное отвращение между видами, вампиры всегда добиваются того, чего хотят, и иногда даже самые мощные заклинания не могут их отогнать.

— Такого не бывает, чтобы мужчина-ведьма испытывал влечение к вампиру, — добавляет отец.

— А если женщина-вампир заставила его? — спрашиваю я, не одобряя этот двойной стандарт, как будто мужчины такие благородные.

— Может быть, — говорит мама. — Но зачем Элис это делать? Почему бы тогда просто не расстаться с Хаканом?

— Наверное, не могла просто оставить вампира ради ведьмака, — говорю я им.

— Тогда зачем носить его ребенка? В этом нет никакого смысла, — говорит она, качая головой.

— Это мы и пытались выяснить, — говорит папа. — Но ни к чему не пришли. Это нелегко, когда приходится держать тебя в секрете от единственных людей, которые могут знать о таких как ты.

— Типа Атласа По?

— По не знает, кто ты. Он новичок во всем. К сожалению, это означает, что ему нужно заслужить репутацию, надыбав информацию.

Я облизываю губы.

— Тогда откуда вы оба знаете Абсолона? — я делаю паузу. — У него вообще есть фамилия?

— Фамилии вампиров всегда меняются, — говорит мама напряженным голосом. — Но мы всегда знали его как Абсолона Ставига.

— И он монстр, — вставляет отец, и на его лбу вздувается вена. К моему облегчению, я не чувствую никакой тяги к крови, только отцовскую заботу. — Я даже не могу… я не могу представить, через что он заставил тебя пройти, — его голос становится тихим, глаза горят. — Что он заставил тебя сделать.

— Он меня ни к чему не принуждал, — говорю я, будто защищаюсь, хотя и не должна этого делать. Он наоборот делал все для меня. Я думаю о Вульфе у себя между ног, об Абсолоне, восхищенно наблюдающем за мной.

— Он хочет, чтобы ты так думала, — говорит мама. — Они принуждают людей.

— Он меня не принуждал, — говорю я, хотя знаю, что в некоторых случаях это было неправдой, например, когда я залезла в ванну со льдом. — Он даже немного удивился, что не смог этого сделать. Честно говоря, думаю, это помогло мне выжить.

— Значит, он пытался убить тебя.

Я качаю головой, избегая их взгляда.

— Нет. Он не пытался.

Наверное. Но если он говорит правду о том, что не собирался продавать меня, тогда это все меняет. Почему он просто не сказал мне об этом вместо того, чтобы держать в страхе?

Потому что страх — это его сила.

— Он бы питался от тебя, пил твою кровь, — говорит папа.

Я снова качаю головой.

— Нет. Он никогда этого не делал.

— О, да ладно, — раздраженно говорит мама. — Он гребаный вампир. Это их сущность.

Моя мать редко ругается. Я поднимаю бровь.

— Теперь я тоже гребаный вампир. Но не хочу выпить твою кровь. Может быть, он просто хорошо умеет себя контролировать.

— С чего бы ему вообще хотеть контролировать себя рядом с тобой? — хрипло бормочет мой отец. — Единственная причина, по которой вампир взял бы кого-то вроде тебя, — это извлечь выгоду из твоей магии.

— Может быть, это и было частью плана, — говорит ему мама. — Приберег ее на потом.

Я сглатываю. Вдруг, это правда?

— Я… на самом деле у меня нет никакой магии, — тихо говорю я. — Он это знает.

— Есть, — говорит мама. — Ты только что устроила чертово землетрясение. Мы можем только молиться, чтобы это никому не причинило вреда. Слава богу, этот город обустроен для подобных случаев.

Я на мгновение задумываюсь об этом, затем смотрю на своего отца.

— Тогда, если он такой плохой монстр, откуда ты его знаешь? Почему он тебя знает? Конечно, если вы такие хорошие ведьмы, вы бы не стали якшаться с таким монстром, как он?

Он смотрит на мою маму, а затем мрачно кивает ей. Он тихо выдыхает, глядя мне прямо в глаза.

— Абсолон однажды помог нам.

Холодное чувство разливается по мне, собираясь все знания о том, кто он такой и что он делает.

Наемник.

— Помог с чем? — шепчу я.

— Он сообщил нам местонахождение твоих родителей, — натянуто говорит мама. — Мне жаль, милая.

Он солгал мне. Да?

Нет, он просто не раскрыл правду.

Почему?

Я уже ненавидела его. Не думаю, что стало бы хуже.

— Тебе жаль, — говорю я. — За что? За то, что убила их? Ты действовала за спинами людей, которые должны были поддерживать твою организованность, а ты просто убила их. Зачем? Из-за меня?

— Мы не знали о тебе, — тихо говорит отец.

— Но Абсолон знал, — мой голос звучит тихо.

— Если он и знал, то нам не сказал, — говорит мама. — Мы не знали, Ленор, пока не услышали, как ты плачешь, а к тому времени было уже слишком поздно. Твои родители были мертвы.

— Но мы знали, что ты одна из нас, — говорит он. — Мы предполагали. Взяли тебя с собой и не оглядывались назад.

Почему Абсолон не сказал родителям о моем существовании? Потому что я была для него всего лишь слухом? Или он тоже думал, что мне лучше умереть?

Чувство обреченности поселяется в моей груди тупой болью.

Я качаю головой, не в силах справиться ни с чем. Изнеможение затягивает меня.

— Зачем вы это сделали? — говорю я сквозь зевок, глубже зарываясь в диван.

— Убили их? — спрашивает отец, поднимаясь на ноги. — Иногда самый простой ответ на данный момент является лучшим.

— Месть, — добавляет мама.

Я поднимаю голову и смотрю на нее, на сверкающие луны в ее глазах.

Месть?

— Элейн, — говорит папа. — Сохраняй хладнокровие. Нам нужно увезти Ленор отсюда.

Я поднимаю на него взгляд.

— Что? Зачем? Я просто хочу поспать.

— Ты здесь не в безопасности, — говорит он, наклоняясь и поднимая меня на ноги.

— Если вы беспокоитесь о Солоне, я почти уверена, что он сможет найти меня, куда бы я ни пошла, — говорю я им, и у меня сжимается грудь.

— Солон? — спрашивает отец. — Не притворяйся, что ты его знаешь. Ты ничего о нем не знаешь. Никто не знает.

— Несмотря ни на что, он найдет меня.

В конце концов, я принадлежу ему. Его кровь течет в моих венах.

Но держу эту информацию при себе. Нет смысла заставлять их волноваться еще больше или, что еще хуже, снова бояться меня.

— Мы не просто прячем тебя от него, — говорит мама. — Мы прячем тебя от других вампиров, от тех, у кого нет никаких хороших намерений, от тех, кто просто хочет получить удовольствие от твоего убийства и использования твоей крови. Боже упаси, если ты привлечешь внимание кого-нибудь вроде Скарде.

— Скарде? — кричу я. — Я слышала о нем. Он как король вампиров. Я думала, что он мертв.

Губы моей матери белеют, когда она смотрит на меня.

— Хотела бы я, чтобы это было так.

— И кроме вампиров, всегда есть По и ему подобные, — говорит отец, увлекая меня за собой в мою спальню. — Возможно, По и не в себе, но во главе гильдии есть те, кто накажет не только нас, но и тебя.

— Почему я? Я не виновата, что такая, какая есть, — говорю я им.

Мама достает спортивную сумку из моего шкафа, папа хватает меня за плечи, пристально глядя.

— Ты можешь представить себе вампира, обладающего силой ведьмы? Или ведьму, обладающей силой вампира? — спрашивает он. — Вот кто ты такая, Ленор. И даже самые лучшие из них не могут вызвать землетрясение.

— Значит, меня убьют?

Он выглядит пепельно-серым.

— Я не знаю, милая. Но нас точно.

— Я не допущу, чтобы это случилось, — говорю я ему, моя преданность семье растет со свирепостью. — Никто не причинит вам вреда.

— И тебе никто не причинит вреда, — говорит мама, бросая мои вещи в пакет. — Но мы должны сначала вытащить тебя отсюда. Тебя не было, но я чувствовала По в последние несколько дней. Он вернется. Может быть, и другие тоже. И хотя вампиры не осмелились бы переступить порог этих дверей, мы не можем рисковать.

— Абсолон переступил через эти двери, — говорю я ему.

— Да, ну, очевидно, он может делать много чего, например, появляться из воздуха, — с горечью комментирует папа.

И я смогу делать то же самое, сохранив этот секрет при себе. «Черное солнце».

— Так куда мы? — спрашиваю я. — У меня нет с собой сумки. Ни удостоверения личности, ни кредитной карточки, ни телефона, — я не утруждаю себя добавлением, что все это находится в особняке с привидениями.

— Мы поселим тебя в каком-нибудь отеле на другом конце города, — говорит он. — С хорошей охраной. Ты выберешь. Может быть, «Фэрмонт».

Вау. Я опускаю взгляд на свою праздничную одежду.

— Думаю, я как раз для него одета.

Мама пристально смотрит на меня.

— Он подарил тебе это украшение?

— Бирманский рубин, — говорю я ей, медленно кивая, мои пальцы прижимаются к драгоценному камню у меня на груди.

Она смотрит на папу.

— Что думаешь? Оно заколдовано?

Папа мгновение смотрит на мое ожерелье, а затем осторожно убирает мои пальцы с камня, нажимая на него своим пальцем. Его глаза на мгновение закрываются.

— Заколдовано, — говорит он через мгновение. Он смотрит на меня. — Но не для того, чтобы причинить тебе вред. А чтобы защитить тебя. Я точно не знаю, что это такое.

— Тогда я не сниму его, — говорю я им.

Они оба внимательно изучают меня, размышляя. Затем мама кивает.

— Хорошо.

Только когда я собираю вещи и сажусь в их машину, направляясь по темным городским улицам в сторону Ноб-Хилл, я задаю им вопрос, который давно вертится у меня в голове. Новости о землетрясении передаются по всему радио, но, проезжая по улицам, кажется, что ничего серьезно не пострадало.

— Если Абсолон — наемник, это означает, что вы совершили обмен. Что-то в обмен на… местонахождение Элис и Хакана. Что вы дали ему? Что он получил от этого? — я делаю паузу. — О боже, пожалуйста, не говорите, что обещали выдать меня за него замуж.

Мама поворачивается с пассажирского сиденья и сурово смотрит на меня.

— Ты что, издеваешься? Думаешь, мы бы так поступили?

— Тогда что?

Папа на мгновение сжимает руль. Прочищает горло.

— Мы обещали ему, что никакие убийцы никогда его не убьют.

У меня отвисает челюсть.

— Но ты пытался убить его там, дома!

В машине воцаряется тишина. Мама пожимает плечами.

— Правила и условия меняются.

Я откидываюсь на спинку сиденья, в очередной раз удивляясь тому, кто мои родители на самом деле. В глубине души понимаю, что они ничем не лучше Абсолона.

Так кто же я тогда?

ГЛАВА 13

Говорят, вампиры так много не спят. Я начинаю думать, что это один из правдивых мифов.

Как бы я ни устала, я не могу заснуть. Мои глаза продолжают открываться, я оглядываю гостиничный номер, боясь, что здесь со мной кто-то есть.

Но это не Солон. Я представляю, как он появляется в комнате, используя «Черное солнце», чтобы добраться до меня, или, возможно, просто стучит в мою дверь. Но он не появляется. И, во всяком случае, я его больше не боюсь. О, я в ярости на него за то, что он лгал мне все это время, за то, что был причастен к смерти моих настоящих родителей, притворялся таким сентиментальным по этому поводу. И я хочу встретиться с ним лицом к лицу, чтобы накричать на него.

Я боюсь того, что говорили родители. Не столько Атлас, другие ведьмы тоже хотят навредить мне и моим родителям.

А еще есть Скарде. Король вампиров. Я ничего о нем не знаю, и все же он уже пугает меня. Каждый раз, когда я пытаюсь представить, как он выглядит в моей голове, я продолжаю видеть людей в темных плащах, красные занавески из ниток свисают с капюшонов и скрывают их лица. Я продолжаю думать, что увижу их в комнате, вместе со скользящими тенями, которые видела за пределами своей квартиры, в черно-белом мире.

В конце концов я встаю с постели и дергаю занавески, прислоняюсь к стеклу и смотрю на город внизу, на линию наступающего рассвета, появляющуюся на восточном горизонте, как золотая полоска на фоне глубокого индиго.

Я чувствую себя здесь так, словно нахожусь на вершине мира. Родители сняли для меня номер на одном из верхних этажей, и благодаря расположению отеля на холме, а также большим окнам, мне кажется, что я могу протянуть руку и дотронуться до вершины «Трансамериканской пирамиды», до города, дышащего, живого и гудящего внизу.

Я смотрю в окно, наблюдая, как восходит солнце, как оживает залив. Сейчас у меня поразительно хорошее зрение, так что со своего места мне кажется, что я вижу то, чего больше никто не видит.

Однако в конце концов я достаю свой ноутбук. Родители сказали мне оставаться здесь, в отеле, и никуда не уезжать, что один из них заедет сегодня вечером и что они будут звонить в течение дня, когда смогут.

Но мне двадцать один. С каких это пор я буду слушать своих родителей?

Я открываю свой Facebook и отправляю короткое сообщение Элль, сообщая ей, что у меня все еще нет телефона, но я вернулась в город, и спрашиваю, не хочет ли она встретиться и выпить в «Top of the Mark». Выпивка за мой счет.

Ей не требуется много времени, чтобы ответить. Она называет меня сукой кучу раз, значит, она все еще зла на то, что я просто исчезла, плюс, немного озадачена моим выбором места. Но она согласна.

«Top of the Mark» — ресторан-бар через дорогу от меня в отеле «Continental». Однажды мы ходили туда на поздний завтрак в честь дня рождения моего отца, и там было просто шикарно. Я пометила, что это одно из хороших мест в нашем городе. А еще находится рядом, и в дорогом месте я буду чувствовать себя в большей безопасности. Я знаю, что такие люди — вампиры — как Солон тусуются в таких заведениях чаще, чем в грязном дайв-баре.

Видите ли, я не знаю, как буду вести себя с Элль. Захочу ли я укусить ее? Поймет ли она, кто я такая, будет ли бояться меня? Мне кажется, что если я окажусь в модном заведении, полном белых скатертей, пузырьков шампанского и четких акцентов, я смогу контролировать себя.

Время течет медленно. Может быть, теперь так будет всегда, когда кажется, что у тебя под рукой целая вечность. Как это часто бывало со мной в последнее время, я задаюсь вопросом о своей собственной смертности, что это значит? И узнаю ли я когда-нибудь по-настоящему? Смогу ли я жить вечно? Умирают ли вампиры от естественных причин в какой-то момент времени? Стареют? Потому что я только наполовину вампир, что это значит? Я буду медленно стареть или навсегда останусь двадцатиоднолетней?

Потом думаю о магазине одежды под названием «21». Черт. Надеюсь, им управляют не вампиры.

В конце концов я принимаю душ и прихожу в себя, затем перехожу улицу, вдыхая свежий воздух. Солнечно. Небо невозможно голубое, каким иногда бывает в научной фантастике, и я надеваю свои огромные солнцезащитные очки, морщась от света. После того, как я провела большую часть последних двух недель в закрытом помещении, в том числе и во время учебы, у меня такое чувство, будто мне вонзили нож в мозг, и я ругаю себя за то, что не предложила сходить куда-нибудь в темный бар.

Я снимаю солнцезащитные очки в лифте, затем выхожу из дверей и направляюсь в ресторан.

Элль уже устроилась у окна, и в помещение струится солнечный свет.

Замечательно.

— Эй! — она машет мне рукой, вскакивает на ноги и бежит ко мне через весь ресторан. Несколько голов поворачиваются и провожают взглядом девушку с пирсингом и татуировками, но это всего лишь заносчивые посетители, которые поздно обедают, а народу в этом заведении немного.

Элль заключает меня в объятия, и я немедленно напрягаюсь, пытаясь задержать дыхание, чтобы не сделать что-нибудь странное, например, понюхать ее или что-то в этом роде. Элль конечно у меня странная подруга, но это будет слишком.

— Выглядишь потрясающе, — воркует она мне, обнимая за плечи и оглядывая с головы до ног. Я подумала наперед и надела тунику с длинными рукавами и леггинсы, которые скрывают отсутствие татуировок. Но все равно она хмурится. — Ты стала выше ростом?

Дерьмо. Кажется, что да. Все мои штаны кажутся короче, может быть, на два дюйма.

Я заставляю себя рассмеяться.

— Нет. Может быть, ты стала ниже ростом.

Она на мгновение задумывается.

— Хм.

Именно тогда я осознаю, что дышу и чувствую ее запах. Не специально, но я замечаю запах присыпки от ее дезодоранта, шампуня «Sol de Janeiro», ее естественный аромат, который чем-то напоминает сирень и мускус, следы шампанского в дыхании. Она начала пить без меня.

Но, к счастью, все эти запахи не вызывают у меня желания укусить ее за шею и высосать из нее кровь.

— Ты в порядке? — спрашивает Элль. — Ты кажешься такой…

— Мне нужно выпить, — резко говорю я, надевая солнечные очки.

— Ну, я уже начала без тебя, — говорит она, возвращаясь к столу. Она бросает на меня странный взгляд через плечо. — Очки внутри?

— На улице ярко, — говорю я ей, сидя у окна, благодарная за то, что именно она сидит на стороне света.

— У тебя похмелье?

Я киваю.

— Да. Точно.

— Твой день рождения был два дня назад, — говорит она.

— Это был грандиозный день рождения, — я рада, что она не видит мои глаза под этими очками, потому что у меня такое чувство, будто она раскусила бы всю мою ложь.

— Итак, тогда рассказывай, — говорит она, наливая бокал шампанского и протягивая его мне. — Подожди, сначала нет, выпьем за то, что тебе исполнился двадцать один, детка. Добро пожаловать в клуб.

Я поднимаю свой бокал и чокаюсь им с ее бокалом, стараясь, чтобы мои движения были нежными. Сегодня утром я чуть не сломала зубную щетку пополам, поэтому нужно помнить, что у меня больше сил, чем раньше.

— Спасибо, — говорю я ей, и у меня начинает щипать в носу от ощущения, как слезы подкатывают к горлу, внезапно захлестывают эмоции. Все эти ночи в доме я думала, что никогда больше не окажусь в такой ситуации, думала, что никогда не увижу свою единственную подругу, не буду свободна в этом мире, притворяясь нормальной.

Но знаю, что на самом деле я не свободна.

Что это пауза в моей жизни, точно такая же, как пауза между вожделением и жаждой крови. Скоро мне придется принимать решения о том, сколько из моей прежней жизни я могу вернуть, не подвергая опасности себя и своих родителей.

Предполагаю, не так уж много.

— Ленор, — говорит Элль, сделав глоток. — Прекрати это дерьмо. Что происходит?

Я качаю головой, жалея, что не могу рассказать ей все. Она бы мне никогда не поверила.

— Я поссорилась с родителями, — говорю я ей, и это не ложь.

— Ох, — говорит она, скорчив гримасу. — Мне жаль. В день рождения? Отстой. И ты застряла с ними в пустыне.

Как раз в этот момент к нашему столику подходит официант, худой, как тростинка, старик с густыми усами. Он смотрит на нас двоих со спокойным презрением. Вероятно, он не привык к таким девушкам, как мы, как к своей обычной клиентуре.

— Здравствуйте, — говорю я официанту.

— Могу я посмотреть ваше удостоверение личности? — спрашивает он меня отрывистым голосом.

Я смотрю на Элль, приподняв брови.

— Что ж, сегодня ваш счастливый день, сэр, — говорит она ему. — Потому что ей только что исполнился двадцать один год.

Он бросает на меня вежливый взгляд, ожидая, что я достану свое удостоверение личности.

— Я забыла дома, — говорю я ему. Не у себя дома, а у Солона.

— Ну, тогда, боюсь, вам нельзя пить, — говорит он мне, когда я поправляю солнечные очки на голове. Свет все еще яркий, но я не обращаю на это внимания, не сводя глаз с официанта.

— А может просто поверите, что мне двадцать один, — говорю я ему, продолжая смотреть на него самым пристальным взглядом, на который только способна. «Поверь мне, поверь мне».

Он колеблется.

«Или я убью тебя», — добавляю я для пущей убедительности.

Официант вздрагивает. Моргает.

— Ладно. Простите, что спросил.

Затем он поворачивается и уходит, бросив на меня испуганный взгляд через плечо.

Элль разражается лающим смехом.

— Что, черт возьми, это было?

— Не знаю, — говорю я, снова надевая солнечные очки. Пожимаю плечами и делаю изящный глоток шампанского. Я не лгу. Я не знаю, то ли я просто внушила ему, как вампир, то ли убедила его с помощью магии. Главное, что сработало.

Должна признать, это было приятно.

— Знаешь, ты всегда была такой, — размышляет Элль, беря в руки меню. — Мужчины и женщины всегда попадаются на это.

Я колеблюсь, прежде чем спросить.

— В смысле?

Она поднимает на меня взгляд и водит кончиками пальцев, описывая круги.

— Ты. В этом вся ты.

Я делаю еще один глоток своего напитка, проглатывая пузырьки.

— А ты? Ты ведёшься на это?

Элль фыркает.

— Ага, еще чего, — ее взгляд возвращается к меню. — Блин, я хочу заказать все, что есть в этом меню, но дорого до ужаса.

— Я же сказала, что угощаю.

— Но у тебя день рождения был.

— Купишь мне потом выпить в баре, — говорю я ей. — В другом баре, подешевле.

Мое ожерелье начинает греться на коже, поэтому я рассеянно обхватываю его пальцами, чувствуя, как оно согревается между моими пальцами.

— Новое ожерелье?

Я смотрю на нее, пока она разглядывает его.

— Да, подарок на день рождения, — осторожно отвечаю я ей.

— Ну, дай-ка я посмотрю.

Я отпускаю руку, и она ахает. Вчера вечером я сняла свои серьги — к утру дырочки уже затянулись, — но ожерелье оставила на себе.

— Срань господня. Выглядит чертовски дорого. Это рубин? И бриллианты?

Я киваю.

— Наверное, подделка.

— Кто тебе это дал?

Мне приходится лгать.

— Родители.

У нее на лбу появляются морщинки.

— Родители? Подарили тебе рубиновое ожерелье? Не похоже на подарок родителей дочери, как будто крутой папик подарил своей возлюбленной, — я чуть не фыркаю от ее описания Солона. — И твои родители никогда бы не подарили тебе ничего настолько шикарного. Ты? В бриллиантах?

Затем она хмуро смотрит на мою шею, на мои руки.

— Где все остальные твои цепочки и кольца?

— Сняла, — говорю я, зачем-то пряча руки под стол, а рубин продолжает обжигать мою кожу. — Не была уверена, подойдет ли это для такого шикарного места.

— О, и ты скрыла все свои татуировки, — отмечает она. — Я здесь выгляжу как неухоженный дикий ребенок. Ну и ладно. Я такая, какая есть.

И думаю, это никогда не изменится. Я быстро улыбаюсь ей. До сих пор она не заметила, что мои клыки острее, чем обычно. На самом деле это не так заметно, наверное, они вылезают, когда это необходимо.

Я беру меню, надеясь, что она оставит тему о моих украшениях. Если она по какой-то причине попросит показать татуировки, я обречена.

Мы погружаемся в молчание, пока я решаю, что бы такое съесть. Я совсем не голодна, ни по еде, ни по крови, но будет выглядеть странно, если я ничего не закажу. Думаю, что суп из лобстера — хороший выбор. Я снимаю солнцезащитные очки и кладу их на стол, мои глаза наконец привыкают к свету.

— О, боже мой, — тихо произносит Элль, в то время как задняя часть кулона внезапно вспыхивает, прижимаясь к груди.

— Что? — спрашиваю я, вглядываясь в рубин и отводя его подальше от своей кожи.

— Я только что видела, как сюда вошел самый великолепный мужчина во всем мире. Он у бара.

Я не могу заинтересоваться тем, что она говорит.

— Угу, — говорю я ей, пытаясь понять, что ожерелье делает со мной.

— Он не в нашем вкусе, но, черт возьми, я хочу перепрыгнуть через все столы и растерзать его. Он прекрасен, — она замолкает. — Ленор. Ты даже не смотришь.

Я раздраженно вздыхаю и отрываю взгляд от меню.

Смотрю на бар напротив.

Встречаясь взглядом с Абсолоном.

Мои глаза расширяются, воздух застревает в горле.

— О боже, он смотрит на тебя, — хрипло шепчет Элль. — Он идет сюда!

Она права. Солон, все еще удерживая мой взгляд в плену, грациозно шагает к нам через ресторан. На мгновение я оказываюсь вне своего тела, игнорируя то, как рубин обжигает мое горло, как мое сердце совершает сальто, как мои бедра сжимаются вместе, пытаясь унять похоть, которая внезапно вспыхивает внутри.

Я смотрю на Абсолона глазами Элль.

И он действительно самое великолепное создание в мире.

Сегодня на нем только темно-бирюзовая рубашка, без галстука, но с воротника свисают солнцезащитные очки, черные брюки и дорогие на вид туфли. Его черные волосы зачесаны назад, открывая идеальную линию роста волос, темные брови скрывают глаза в тени, синие радужки оттеняют цвет рубашки. Его тело высокое, худощавое, но мускулистое, и он двигается с такой незаметной уверенностью, что все головы в этом месте поворачиваются и смотрят, как он приближается ко мне.

Мой вампир.

Я пытаюсь сглотнуть, пытаюсь пошевелиться, сделать что-нибудь, потому что понимаю: плохо, когда два мира сталкиваются вот так, когда Элль и Абсолон вместе, но не могу даже думать.

— Ленор, — говорит мне Солон, останавливаясь перед столом, сегодня его акцент звучит более по-британски, голос мягкий и насыщенный, как сливки. — Извини, я опоздал.

Мои глаза становятся еще шире, он наклоняется и целует меня в щеку, и я чувствую, что мое сердце только что разорвалось, как бомба, тело сотрясает дрожь, взрыв жара и льда.

У меня нет слов. Я смотрю в меню, пытаясь отдышаться, в то время как Солон садится рядом со мной.

Почему он здесь?

— Приношу свои извинения, — говорит Солон, и когда я поднимаю взгляд, он разговаривает с Элль, протягивая руку через стол. — Ты, кажется, удивлена. Я был уверен, что Ленор предупредила тебя о моем приезде. Я Солон.

У Элль отвисает челюсть, но затем она быстро ее закрывает. Она пожимает ему руку, и я замечаю, что она слегка вздрагивает от, должно быть, сильного, холодного пожатия.

— Э-э, привет. Я Элль, — она убирает руку, слегка пожимая ее и выжидающе глядя на меня. — И нет, Ленор не говорила, что у нас будет компания.

— Вылетело из головы, — удается мне сказать. Моя щека горит в том месте, где его губы коснулись моей кожи, хотя бы рубиновое ожерелье остыло.

— Ленор так много рассказывала мне о тебе, — продолжает Солон, и теперь я хмурюсь, испытывая странное чувство паники, потому что я никогда ничего не рассказывала ему об Элль. Либо он лжет, либо сам додумался, а поскольку он хищник, который высасывает кровь из людей, чтобы выжить, последнее вызывает беспокойство.

— Надеюсь, только хорошее, — говорит Элль, и я замечаю, что язык ее тела полностью изменился. Она наклонилась вперед в своем кресле, поставив локоть на стол, подперев рукой подбородок, и смотрит на него с сердечками в глазах.

«Прекрати», — мысленно предупреждаю я его.

Он только одаривает Элль улыбкой, от которой она тает на месте, его зубы ничем не пугают ее.

«Просто очаровываю твою подругу».

«Ты заставляешь ее», — я делаю паузу. «И ты здесь никому не нужен».

«Ты же знаешь, что это не так. Нужен тебе».

«Это лишь твои догадки».

«Я это знаю».

— Лишь хорошее, — уверяет ее Солон, все еще улыбаясь.

Элль кивает, затем, наконец, отрывается от его пристального взгляда и смотрит на меня.

— Тебе так много нужно мне рассказать. Когда вы познакомились? — она оглядывается на него, изучая его рубашку, волосы, лицо. Что-то похожее на осознание осеняет ее. Она пристально смотрит на меня. — О боже мой. Это тот самый секси из Монастыря? Твой таинственный мужчина?

«О боже, заткнись, Элль», — думаю я.

«Таинственный мужчина?» — Мысли Солона врезались прямо в меня. «Секси?»

Я осмеливаюсь взглянуть на него. Он ухмыляется с крайним самодовольством.

Замечательно.

Я прочищаю горло, они оба выжидающе смотрят на меня.

— Да, — наконец говорю я.

— Но как? Где ты его снова увидела? — она наклоняется вперед, упираясь пальцами в стол. — О боже, только не говори мне, что он твой преследователь.

— Преследователь? — спрашивает Солон с притворным ужасом. Он кладет локти на стол, закрыв лицо большими ладонями, и наклоняет голову, глядя на меня, хитрая улыбка изгибает его губы. — Расскажи мне побольше об этом преследователе.

Я качаю головой и смотрю на Элль.

— Ничего такого не было.

— Я столкнулся с Ленор на Паромном вокзале, когда пил свой утренний кофе, — говорит он ей, ложь дается ему так легко. — И подумал, что она самая красивая девушка, которую я когда-либо видел. У меня, черт возьми, перехватило дыхание.

Мои щеки тут же вспыхивают, а Элль выглядит так, словно она тает.

Это тоже, видимо, ложь.

«И это не важно», — напоминаю я себе.

Затем прячу свои мысли, надеясь, что он их не услышал.

Я смотрю на него, он все еще улыбается мне, но его глаза стали серьезными, и я чувствую их тяжесть глубоко внутри себя, застигающую меня врасплох.

— Это он подарил тебе ожерелье? — спрашивает Элль, нарушая момент. — Будь честна. Если да, то эти драгоценные камни настоящие.

Я моргаю и быстро улыбаюсь ей, потянувшись за своим шампанским. Мне нужно больше. Намного больше выпивки.

— Да, я подарил, — говорит Солон, протягивая руку и беря бутылку, наполняя мой бокал и бокал Элль. — Я купил его на аукционе и подумал, что оно достойно ее.

У Элль отвисает челюсть во второй раз за десять минут.

В этот момент мимо проходит официант и бросает на Абсолона восхищенный взгляд.

— Мистер Ставиг, — говорит официант, расправляя плечи. — Прошло много времени с тех пор, как вы удостаивали нас своим присутствием. А ты, кажется, не стареешь, да?

Солон улыбается ему.

— Гектор, ты слишком добр. Я был очень занят последнее время.

Тем временем мы с Элль обе наблюдаем за обменом репликами, возможно, впечатленные по разным причинам. Гектор обращается с Солоном так, словно он член королевской семьи, и Солон так чертовски комфортно чувствует себя в своей роли, что я не могу не задаться вопросом, какой властью и влиянием обладает этот человек в городе Сан-Франциско.

— Что ж, я рад, что ты здесь. Скажу Андре, что ты вернулся, о твоем счете позаботятся. Пожалуйста, передайте Эзре от меня привет, — говорит он, кивая нам, прежде чем уйти.

— Только не говори, что это место принадлежит тебе, — бормочу я себе под нос.

— Это место? Нет. Просто раньше я часто сюда приезжал. Раньше все было намного лучше, — он улыбается Элль. — Не говори Гектору, что я это сказал, ладно? — потом он подмигивает, и ее глаза округляются, как будто он только что сразил ее наповал своей красотой.

Она моргает и одаривает меня небрежной улыбкой, которая, я знаю, не из-за шампанского.

— Мне нужно в туалет, — говорит она, поднимаясь на ноги, и бросает на меня многозначительный взгляд, который дает понять, что она хочет, чтобы я пошла с ней.

Я собираюсь встать, но Солон быстр и кладет руку мне на бедро, удерживая меня.

— Сядь, — шипит он мне себе под нос.

Я смотрю, как Элль уходит, затем наклоняюсь и пытаюсь оторвать от себя его руку, но это все равно что пытаться сдвинуть цемент.

— Не указывай мне, я не собака, — шиплю я ему в ответ.

— Тогда почему задыхаешься, как во время течки? — говорит он, наклоняясь ближе, и его запах ошеломляет меня.

— Я не… — я замолкаю, потому что даже не хочу это повторять.

Он скользит рукой вниз по внутренней стороне моего бедра, просовывая пальцы мне между ног, и я автоматически сжимаю их вместе, но на самом деле не уверена, пытаюсь ли я удержать его внутри или не пустить.

Его нос касается моего уха, он глубоко вдыхает, в то время как его рука скользит дальше по моему бедру.

— Твой запах, когда ты возбуждена, — самый опьяняющий аромат в мире, — бормочет он, его голос проникает прямо в меня, разливаясь жаром между моих ног, усиливая боль.

— Убери от меня свою руку, — говорю я ему тихим и дрожащим голосом, обводя взглядом ресторан, убедиться, что никто не наблюдает.

— Ты говоришь мне остановиться? — говорит он, теперь прижимаясь пальцами прямо ко мне, тонкий материал моих леггинсов и нижнего белья не создает преграды, его сильный палец прижимается прямо к моему клитору.

Я задыхаюсь, у меня перехватывает дыхание, глаза закрываются, когда я сжимаю его руку, желая еще, нуждаясь в большем.

— Я…

— Кончаешь? — он хрипло шепчет мне на ухо, и я даже не могу ему ответить, потому что он сильнее прижимает свою руку, его пальцы трутся об меня раз, другой, и…

О мой бог.

Как так быстро?

Я изо всех сил пытаюсь сдержать свой оргазм, крики тихо застревают у меня в горле, и я прикусываю губу так сильно, что идет кровь, мое тело трясется и дергается в кресле, Солон держит свою руку там же, прижимаясь ко мне.

— Черт, — тихо восклицаю я, слово дрожит у меня на губах. Мое сердце бешено колотится в груди, звезды падают перед глазами. Золотистое тепло разливается по мне, глубокое, насыщенное чувство умопомрачительного оргазма.

Как, черт возьми, он сделал это так быстро?

Он едва прикоснулся ко мне.

Я становлюсь животным рядом с ним, да?

И тогда реальность пробивается сквозь туман.

Я в ресторане.

И он просто заставил меня кончить на публике.

Я осторожно оглядываюсь по сторонам, боясь, что другие это увидели, но, похоже, я ни для кого не представляю интереса.

То есть ни для кого, кроме Солона.

— Ты ублюдок, — рычу я на него, хватая за запястье и отводя его руку от себя. Теперь он легко ее убирает. Он глубоко вдыхает, на мгновение закрывая глаза, и мне не нужно гадать, что он вдыхает мой запах.

— Меня называли и похуже, — говорит он, подавляя улыбку, когда смотрит на меня. Он протягивает руку и быстро проводит большим пальцем по моим губам, на нем блестит кровь, затем проводит им по своим губам, деликатно облизывая их.

Я беспокойно сглатываю, наблюдая за ним и гадая, сделает ли с ним что-нибудь моя кровь. Раньше он сдерживался.

— Кажется, я припоминаю время, когда ты умоляла меня заставить тебя кончить, — добавляет он после минутного раздумья.

— Ты не имеешь права здесь находиться, — говорю я ему, снова начиная злиться. То, через что я прошла в «жажде крови», не имеет никакого отношения к тому, как я сейчас отношусь к нему. Да?

Так всегда будет реагировать твое тело, — сказал он мне однажды.

— Нужно приглядывать за тобой, лунный свет, — говорит он, протягивая руку за моим бокалом шампанского и делая глоток, прежде чем поставить его обратно. — Ты стоишь на зыбкой почве. Сейчас это опасный мир.

— Опасный? — огрызаюсь я. — Ты подверг меня опасности, выставив напоказ в комнате, полной вампиров.

Он пристально смотрит на меня.

— Я сказал, почему это сделал.

— И как я должна тебе верить? Ты уже солгал мне.

— Когда?

— Когда я узнала, что ты продал моих родителей, моих настоящих. Ты заключил сделку. Ты помог убить их. И ты хотел моей смерти, не так ли?

Он отдергивает голову назад, как будто я только что дала ему пощечину, его брови сведены вместе, глаза горят.

— Что?

— Может, нам заказать еду?

Голос Элль заставляет меня отстраниться от него, я вижу, как она приближается к столу. По настороженному выражению ее лица я понимаю, что она оставалась там так долго, чтобы дать нам немного побыть наедине.

Я ободряюще улыбаюсь ей, хотя ужасно зла на Солона за то, что он вообще здесь. Ему нужно уйти, сейчас же.

Элль садится, переводя взгляд с меня на него.

— Все в порядке? — спрашивает она, все еще глядя на Солона мечтательным взглядом.

— Солон как раз уходит, — говорю я ей. — Он же вампир, знаешь… не любит так долго находиться на солнце.

Солон застывает рядом со мной, все его мышцы напрягаются, и, клянусь, я слышу, как учащается его сердцебиение.

Он наклоняет голову и смотрит на меня жестким, холодным взглядом.

«Осторожнее. Людей не так-то легко заставить подчиняться, когда они знают правду»

Я хмурюсь, зная, что Элль, очевидно, поняла, что я шучу.

Но когда я смотрю на Элль сейчас, она сидит слишком прямо в своем кресле, и я чувствую в воздухе резкий запах ее крови. Должно быть, это из-за адреналина. Ее глаза внимательно следят за Солоном, лицо искажается. Ее больше никто не принуждает. Она совершенно его боится. Даже с отвращением.

Я пытаюсь улыбнуться, открываю рот, собираясь пошутить, что я тоже вампир, когда Солон внезапно хватает меня за запястье.

«Не надо!» — он кричит у меня в голове, его слово — как кинжал. Я встречаюсь с ним взглядом, и они невероятно голубые, его зрачки словно булавочные уколы. «Не говори ей правды, если не хочешь, чтобы она в это поверила. Если только не хочешь, чтобы она смотрела на тебя так, как на меня сейчас. И если не хочешь потерять ее».

Я задерживаю дыхание, меня пронзает страх потерять Элль, мою единственную подругу. Потом я смотрю на нее и пытаюсь улыбнуться, но она все еще смотрит на Солона, как будто действительно верит, что он тот, кто он есть, и что она — его следующая еда.

— Если извините, мне пора идти, — говорит Солон, отпуская мое запястье и быстро поднимаясь на ноги, возвышаясь над столом. — Было приятно познакомиться с тобой, Элль, — говорит он, но она молчит, просто поджимает губы.

Он наклоняется ближе ко мне, его рот касается моего уха, ощущение его дыхания заставляет мои веки трепетать.

— Держи свою правду между нами двумя, — шепчет он, вызывая мурашки по коже. — Найди меня, когда будешь готова.

Затем он целует кожу у меня за ухом, и я полностью теряю самообладание. Мои глаза закрываются и несколько мгновений не открываются. Когда я наконец смотрю, его уже нет.

А Элль смотрит на меня с мрачным выражением лица, потирая руки вверх-вниз, как будто ей холодно.

— Кто это, черт возьми? — спрашивает она.

— Абсолон Ставиг, — рассеянно говорю я ей, прекрасно понимая, что позже она, вероятно, погуглит его имя, но я также знаю, что в Интернете о нем ничего нет, потому что я сделала то же самое сегодня утром.

— Ну, он мне не нравится, — говорит она, скрещивая руки на груди. — У меня, блять, мурашки по коже.

Я вздыхаю, допивая остатки шампанского.

— Да, он не для всех.

— Я серьезно, Ленор. Где ты его нашла? Он слишком взрослый для тебя.

Я не могу удержаться и прищуриваю глаза.

— Я люблю взрослых.

По прошествии первого столетия это, вероятно, не имеет большого значения.

— Твои родители знают о нем?

Я киваю.

— Да. Знают. Вообще-то, они нас познакомили.

Версия правды.

Она качает головой.

— Дай угадаю, ему принадлежит несколько музеев. Этот человек явно сделан из денег.

Я наливаю остатки шампанского в свой бокал.

— Я просто рада, что тебе удалось с ним познакомиться. Поначалу казалось, что он тебе понравился.

— Да, — говорит она, медленно обдумывая. Затем пожимает плечами. — Я не знаю, что изменилось. Но он мне все равно не нравится.

— И не обязан.

— Почему ты мне о нем не рассказала?

Потому что на самом деле мы не вместе. Потому что я даже не уверена, нравится ли он мне.

Потому что он правда вампир, и я тоже, и надеюсь, что ты никогда в это не поверишь.

— Все произошло так быстро, — говорю я через мгновение.

Она хмурится, глядя на меня.

— Ну, надеюсь, ты счастлива.

Я чуть не давлюсь своим шампанским. Счастлива? Если бы только я могла сказать ей правду. Как я далека от счастья.

Но если бы она спросила, чувствую ли я себя живой, что ж…

Это уже другая история.

Я никогда не чувствовала себя такой живой, как сейчас.

ГЛАВА 14

Мне предстоит провести несколько беспокойных дней в отеле, который должен стать моим домом на неопределённый срок, пока мы не решим, что делать. Я знаю, что моим родителям это обходится в целое состояние, и, хотя у них есть деньги, ненавижу быть для них таким бременем. Они не богаты как Солон, это точно. Но у меня нет выбора.

Родители заходили пару раз, но по раздельности. Мы сидим в гостиничном номере, заказываем доставку еды и напитков в номер и разговариваем. Иногда кажется, что всё это как в старые добрые времена, но чаще всего между нами возникает напряжение, вызванное страхом. Я знаю, что родители побаиваются, что я внезапно вскочу и укушу их, да и я тоже этого боюсь.

Но уже не могу продолжать так жить, прятаться и ждать.

Мне нужно выбраться отсюда.

У меня даже нет удостоверения личности или кошелька, только наличка, и я скучаю по своему телефону. Я общаюсь с Элль на Фейсбуке через компьютер, но это не одно и то же. Ведь я привязана к комнате.

Во мне нарастают голод и жажда, которые не проходят, независимо от того, сколько бутылок вина и кровавых стейков доставляют мне в номер.

Мне нужно утолить голод.

И я ненавижу себя за это.

Но больше не могу это игнорировать.

Итак, в туманный день я покидаю Фэрмонт, сажусь с туристами на канатную дорогу Калифорнийской линии, направляюсь за холм, меня высаживают на Ван-Несс, где я иду через Корейский квартал, пока не оказываюсь на площади Аламо.

Казалось, прогулка должна быть приятной, ведь я дышу свежим воздухом, вышла наконец из отеля, но с каждым проходящим мимо человеком, у меня растёт паранойя, что я нападу на них. Я начинаю чувствовать их запах, неповторимый аромат крови каждого человека, и кажется, что от этого вены внутри меня сжимаются.

Наверное, следовало бы приехать сюда через чёрно-белый мир, но, честно говоря, от него у меня мурашки по коже. Мне всё время кажется, что по ночам я вижу эти тени в своей комнате.

Я останавливаюсь перед домом, разглядывая этажи, башню, удивляясь тому, что теперь я знаю, кто живет за этими стенами. Городские легенды об этом месте были всего лишь цветочками.

В одном из окон замечаю движение, и я сразу смотрю вверх, гадая, кто же это за мной наблюдает. Чувствую ледяной взгляд вампира, но не уверена, кому он принадлежит.

Затем открывается входная дверь. Это женщина средних лет, невысокого роста, но с длинной элегантной шеей и прямой осанкой. По очертаниям её подбородка и тёмным, с проседью, волосам, собранным в пучок на голове, догадываюсь, что это мама Аметист, Ивонн, домработница-человек, с которой у меня так и не было возможности познакомиться.

Она быстро улыбается мне и делает знак рукой, чтобы я подошла ближе.

Я поднимаюсь по ступенькам.

— Ивонн? — тихо спрашиваю я.

Она кивает, а затем отступает назад, жестом приглашая меня войти.

Я прохожу внутрь, ожидая, что, либо меня отбросит назад невидимое силовое поле, либо я почувствую какой-то заряд, но прохожу дальше, и ничего необычного не происходит. Единственное, что я чувствую, — это сильное ощущение спокойствия, охватившее меня, словно груз свалился с плеч.

— Мисс Уорвик? — спрашивает Ивонн, и я осознаю, что стою посреди зала, с закрытыми глазами.

— Абсолон здесь? — спрашиваю я, поворачиваюсь к ней лицом.

— Он идет, — произносит скрипучий голос за спиной.

Я оглядываюсь, видя Эзру на лестнице, хотя секунду назад его там не было.

Я не видела Эзру с тех пор, как он похитил меня, в нём есть что-то жуткое, даже моё спокойствие рассеивается. Днем, в этом доме, он кажется выше, чем я помню, жилистым и худощавым, но полным силы. Его стиль гораздо более непринужденный, чем у Солона: черная джинсовая куртка, темно-синяя футболка с рисунком, серые джинсы. Его темные волосы спадают на лоб, кожа загорелая, а не бледная, как у Вульфа или Солона. Он выглядит как итальянский аристократ в непринужденной, но смертоносной, обертке.

— Привет, — говорю я кротким голосом. — Я пришла забрать свою сумку.

Эзра недоверчиво поджимает губы, его карие глаза оглядывают меня. На мне джинсы и тонкий свитер с открытыми плечами, и его взгляд, наконец, останавливается на мое обнаженной коже.

Лед обжигает плечо, когда его взгляд медленно поднимается к моей шее, отчего я чувствую себя неуверенно.

Ивонн громко прочищает горло, выводя Эзру из задумчивости. Мне не нужно даже оборачиваться, чтобы видеть, как она бросает на него пронзительный взгляд, потому что даже он выглядит слегка испуганным.

— Солон сейчас придет к тебе, дорогая, — говорит мне Ивонн, слегка касаясь моего локтя. — Хочешь, чтобы я осталась с тобой?

Я моргаю, глядя на нее. Как храбра эта женщина, стоящая рядом с двумя вампирами, один из которых отчаянно нуждается в пище.

— В этом нет необходимости.

Она кивает, на нее накатывает волна облегчения, а затем исчезает в коридоре.

Эзра мгновение наблюдает за мной, затем медленно спускается по лестнице, нервируя пристальным взглядом.

Я отворачиваясь, разглядывая перила лестницы. В древесине множество глубоких борозд, как будто кто-то царапал ее когтями. Кто-то пытался скрыть это несколькими слоями блестящей краски, но царапины все равно остались.

За последние несколько дней я еще немного почитала о доме Вестерфельдов, пытаясь соединить воедино то, что вымысел, а что реальность. Выяснилось, что Антон Лавей, основатель Церкви Сатаны, часто бывал здесь, и до своего обращения в сатанизм он был укротителем львов и держал в доме львенка. Он также проводил сатанинские ритуалы в бальном зале, предполагаю в «Темных глазах».

От этого страшнее больше, чем от факта, что это полноценное логово вампиров.

— Это лев сделал? — спрашиваю я его, указывая на нижнюю часть перил.

Эзра удивленно смотрит на меня.

— Лев? Нет. Это был Солон.

Мой рот открывается. Как, черт возьми, Солон это сделал? У него острые ногти, но уж точно не когтища.

— Хочешь чего-нибудь выпить? — спрашивает меня Эзра, указывая на множество дверей.

Да. Кровь.

Но мне неудобно говорить ему об этом. Я не хочу упоминать о крови в присутствии других вампиров, и последнее, чего я хочу, — это чтобы он предложил себя, несмотря на мой голод.

— Нет, спасибо, — говорю я ему, направляясь в комнату, Эзра следует прямо за моей спиной. Я чувствую его застывший взгляд на своем плече, практически чувствую запах похоти и желания, волнами исходящие от него.

Мы входим в большую библиотеку, великолепное помещение, заполненное книгами от пола до потолка, сплошные стеллажи из тикового дерева, старинные люстры, свисающие с позолоченного потолка, но трудно сосредоточиться на этом, когда все, что я чувствую, — это голод Эзры.

Он кладет руку мне на плечо, и я задыхаюсь от прикосновения, замирая на месте. Страх затопляет все мои чувства, вызывая панику, а рубин в моем ожерелье начинает гореть на груди.

— Пожалуйста, убери свою руку, — раздается позади нас тихий, но смертоносный голос Абсолона.

Эзра колеблется, затем убирает ее. Я вздыхаю с облегчением, оборачиваюсь и вижу Солона, прислонившегося к дверному проему, в черных брюках, бордовой рубашке, рукава которой закатаны до локтей.

Но, несмотря на непринужденную позу, в его глазах светится убийственная самоуверенность хладнокровного убийцы.

Эзра поднимает ладони, проходя мимо него.

— Не волнуйся, мне бы и в голову не пришло причинить вред твоей любимой протеже.

Я знаю, Эзра говорил с сарказмом, но слово «любимой» глубоко меня задело. На мгновение я задаюсь вопросом, каково это — обладать любовью этого мужчины, если он вообще способен на это. Наверняка вампиры влюбляются, да?

«Тебе то какое дело», — ругаю я себя, желая, чтобы бабочки в животе успокоились.

Эзра поднимается обратно по лестнице, а Солон следит за каждым его движением. Наконец, он отходит от двери и направляется ко мне.

— Ты пришла, — замечает Солон, указывая на синий бархатный диван позади меня. — Присаживайся.

Я не двигаюсь.

— Я пришла забрать свою сумочку.

В его глазах появляется затуманенный взгляд.

— Ты здесь не за этим.

— Думаешь, я пришла делать тебе предложение?

Его брови поднимаются вверх.

— Я так не думал, — затем улыбается. — А вот теперь да.

Я хмуро смотрю на него, когда он делает несколько шагов ко мне, его взгляд скользит по каждому дюйму моего тела.

— Тебе действительно стоит присесть, — говорит он. — У тебя усталый вид. Вампиры редко выглядят уставшими.

Затем он поворачивается и садится в кожаное кресло напротив меня. Неохотно я сажусь на диван, испытывая одновременно облегчение и разочарование от того, что между нами существует некоторая дистанция, в отличие от того раза, когда я видела его в последний раз.

— Тебе не следовало появляться на нашей встрече с подругой, — говорю я ему, все еще злясь.

— Я же говорил, — спокойно говорит он. — Нужно приглядывать за тобой. Глупо надеяться, что я не наблюдал за тобой последние несколько дней.

Я сглатываю, отводя взгляд на ковер цвета индиго, пытаясь сосредоточиться на узорах на нем.

— У тебя должны быть дела поважнее.

— Я сам решаю, как проводить свое время, лунный свет. Когда впереди вечность, время, как правило, теряет всякий смысл.

Я смотрю на него, в очередной раз пораженная его красотой.

— Ты не бессмертен.

— Ты права. Я не бессмертен. Но преуспеваю в жизни.

Я на мгновение задумываюсь над этим.

— И все же ты подвергаешь меня опасности, появляясь здесь.

— Ты сама подвергла себя опасности, покинув отель, — просто отвечает он. — Ты также подвергаешь нас обоих опасности, пытаясь раскрыть, кто мы есть на самом деле.

— Ну, а откуда мне знать, что даже шутить на эту тему нельзя? Здесь нет никакого свода правил.

— Но есть я, — он бросает на меня многозначительный взгляд. — Возможно, тебе следует остаться здесь, а не сидеть одной и незащищенной, иногда в компании беспомощных родителей-ведьм.

— Может быть, оставаться здесь так же опасно.

Но слова звучат лживо, когда слетают с моих губ. Потому что, несмотря на то, что Эзра меня нервирует, я чувствую себя здесь спокойно. Безопасно. Даже сидя на этом диване, я чувствую, как мое тело сливается с ним, забывая о напряжении и тревоге. Но я должна заставить себя оставаться настороже.

— Ты не беспокойся об Эзре, — говорит Солон, и его лицо на мгновение темнеет. — Он знает, что я убью его, если еще раз прикоснется к тебе.

При этих словах мое сердце громко забилось.

— Не романтизируй мои слова, — добавляет он. — Я просто собственник по отношению к тому, что принадлежит мне.

— Я не твоя, — сухо напоминаю я ему. — Хотя очевидно, ты так думаешь, раз трогаешь меня в любое время, когда захочешь.

Он одаривает меня кривой улыбкой, его глаза блестят.

— Прости, разве ты не рада, что я заставил тебя кончить за десять секунд?

Все мое тело горит от воспоминаний, и я делаю глубокий, прерывистый вдох, чтобы успокоить свои нервы — и гормоны.

— Нет.

Но в то же время, да. Мое тело хочет этого, и сердце тоже, но мозг говорит обратное; говорит, что нужно всегда держать дистанцию.

Он издает раздраженный звук.

— Не углубляйся в мысли. Я просто проявляю свою власть над тобой.

Я бросаю на него острый взгляд.

— Да, что ж, может быть, однажды я смогу проявить свою власть над тобой.

Это вызывает легкую улыбку на его лице. Он встает на ноги, подходит к дивану и смотрит на меня сверху вниз.

— Я рассчитываю на это, — уверенно говорит он.

Затем он поворачивается и идет к барной стойке в углу.

— Хочешь выпить? — спрашивает он, снимая крышку с хрустального графина с приятным хлопком. — И я не про кровь. Это попозже.

Я получаю эмоциональный — и физический — удар хлыстом от нашего взаимодействия. Делаю еще один глубокий вдох, затем решаю, что крепкий напиток — это, пожалуй, то, что мне нужно. Очень крепкий, это точно.

— Хорошо.

Он бросает на меня взгляд через плечо, как будто услышал мою последнюю мысль, а затем разливает напитки, подходя с двумя хрустальными бокалами «хайбол» в руках.

— Держи, — говорит он, протягивая мне один. Подносит свой бокал к моему, чокаясь с музыкальным звоном. — Выпьем за новые начинания.

Я смотрю на него снизу вверх, сразу же попадая в его пристальный взгляд, его зрачки становятся больше, чернее, заполоняют весь мой взор. Он подносит свой бокал к губам, не прерывая зрительного контакта, и я делаю то же самое, глотая восхитительный обжигающий скотч.

Затем он снова садится в кресло, скрестив одну ногу, положив лодыжку на колено, принимая элегантную позу. Он напоминает мне большого кота, и я вспоминаю следы когтей на лестнице, гадая, что там произошло. Но на данный момент у меня к нему так много вопросов, что придется подождать.

— Ты все еще носишь ожерелье, — одобрительно говорит он.

Я автоматически прижимаю пальцы к рубину, это уже вошло в привычку.

— Я слишком боялась его снимать.

Его лоб морщится.

— В самом деле? И почему?

— Родители сказали, что он заколдован.

— И они не против, если ты его будешь носить?

— Они сказали, — я делаю паузу, облизывая губы, — что это для моего же блага.

— Они правы, — говорит он через мгновение, делая глоток своего напитка.

— Зачем оно нужно? Отслеживать меня?

Он усмехается.

— Я могу выследить тебя и без этого, лунный свет.

Я пристально смотрю на него, ожидая продолжения.

— Оно дает тебе знать, когда я рядом, — объясняет он и делает еще один глоток напитка.

— Типа предупреждение?

Он бросает на меня холодный взгляд.

— Ну да. Думай так, если хочешь.

Я решаю сменить тему.

— Итак, что случилось со мной прошлой ночью? Что такое… «Черное солнце»?

Он мгновение наблюдает за мной, слегка расслабляясь.

— Некоторые называют это «Завесой», но зависит от того, кто ты и куда идешь. Это мир между мирами.

— Что это значит? — спрашиваю я.

— В этом мире существует больше измерений, чем то, в котором мы существуем, — говорит он с еще большим терпением. — И под «мы» я подразумеваю человечество. «Черное солнце» используется в основном вампирами, но иногда ты можешь встретить там и людей, обладающих особыми способностями. Не только колдовство, но и другое.

— Значит, нормальные люди не могут туда попасть?

Он приподнимает плечо.

— Нормальные люди могли бы, но проблема в том, чтобы проникнуть за «Завесу», нужно создать свою собственную дверь, и не многие люди могут это сделать. И нужно быть осторожной в том, куда направляешься, — он замечает озадаченное выражение на моем лице. — Например… раньше, когда расплачивались кредиткой, ее помещали в импринтер и делали несколько копий на копировальной бумаге. Верхний слой — этот мир, следующий — Черное солнце, остальные — слои под ним.

— Значит, есть еще один слой там, в котором я была?

Он кивает.

— Мы можем пойти туда?

— Да, — осторожно отвечает он. — Но ты этого не хочешь.

— Почему это?

— Потому что уровни снижаются, Ленор, а не повышаются. Понимаешь, о чем я говорю? Даже такие проклятые и бездушные, как мы, не хотят играться с Адом.

— Бездушные? Говори за себя.

— Да, — коротко отвечает он, пристально глядя на меня, пока я не опускаю взгляд на свой напиток.

— Итак, все вампиры ходят туда? Я никого там не видела. Просто… тени. Это меня напугало.

— Это теневые души. У тебя есть право пугаться.

— Теневые души?

— Души, запертые в чистилище, сгоревшие дотла, от них остается только тьма. Они жаждут всех, у кого бьется сердце. Похитители душ. Лучше всего держаться от них подальше, если сможешь.

Мои глаза расширяются.

— Похитители душ? Я никогда больше туда не вернусь.

— Это неприятное место, — говорит он со вздохом, вертя в руках бокал и наблюдая, как кружится карамельная жидкость. — Но иногда это необходимо. Не только потому, что там время течет по-другому, но и потому, что это позволяет нам спрятаться на долго время.

— Подожди, время течет по-другому?

— Время, которое потребовалось тебе, чтобы сбежать от «Темных глаз» и добежать до своей квартиры, заняло меньше минуты.

Я качаю головой.

— Нет. Я бежала быстро, но минут десять.

— Не для этого мира. Это самое близкое понятие телепортации. Там, внизу, кажется, что время течет нормально. Но здесь, наверху, кажется, что ты исчезла всего на мгновение, — он замолкает, задумчиво прикусывая нижнюю губу. — Давным-давно, когда мы еще не привыкли к настоящему солнечному свету, нам приходилось убегать в «Черное солнце» на шесть месяцев.

— Зачем?

— Мы прибыли из страны полуночного солнца, — говорит он. — Половину года мы живем в темноте, другую половину солнце никогда не всходит. Потусторонний мир был нашим спасением.

Постепенно меняется тема разговора, и я этим пользуюсь.

— Расскажи мне о Скарде, — прошу я.

Его рот сжимается.

— Кто тебе рассказал о нем? Родители?

— Вообще-то, Вульф. Родители тоже, но я еще многого не знаю.

— Хм-м-м, — он отпивает еще из своего бокала, его челюсть напрягается. — Ну, и что ты хочешь знать? — наконец говорит он.

— Он еще жив, верно?

Его глаза впились в меня.

— Да.

— Ты его знаешь? — спрашиваю я.

Едва заметный кивок, его губы сжаты.

— И… где он? В Сан-Франциско?

— Боже, нет, — тихо произносит он. — Он далеко отсюда. В Норвегии. В крошечной деревушке, которую никто не может найти. То есть ни один человек.

Я так заинтригована, несмотря на то, что диван, кажется, поглощает меня целиком.

— Ты там бывал? — спрашиваю я.

— Конечно, — говорит он, как будто я идиотка, раз спросила.

— Сколько тебе лет?

— Много.

— Почему не говоришь? Когда ты родился? Или, я бы сказала, возродился?

— Почему думаешь, что вампиры возрождаются?

Я открываю рот, потом закрываю.

— Значит, ты не можешь обратить вампира? Я думала, в этом весь смысл?

— Какая необходимость в этом, если мы можем создать их другим способом? — многозначительно спрашивает он. — Трахаясь.

То, как он говорит «трахаться», звучит очень грубо, но, конечно, от этого у меня загорается кожа, и возникает острая боль.

Он сказал это нарочно.

Я прочищаю горло.

— Значит, ты не можешь обратить вампира.

— Могу, — медленно произносит он. — Но это теперь запрещено.

— Кто сказал?

— А ты как думаешь?

— Скарде? — он кивает. — Почему?

— Так делали, чтобы пополнить количество, а потом запретили. Все редко идет так, как хочешь. Люди, которые становились вампирами… были психически и физически нестабильны, мягко говоря. Для некоторых это ужасная жизнь. Большинство так или иначе кончают с собой, намеренно или нет. Хочешь знать, почему вампиры стали такими страшными и пугающими существами? Вот как. Они — настоящие монстры в этом мире.

Я невольно вздрагиваю.

— Ты кого-нибудь превращал?

Его глаза резко сужаются.

— Я бы никогда этого не сделал. Помни, я жесток, но не настолько. — он замолкает, его пальцы сжимают стакан настолько сильно, что я начинаю беспокоиться, как бы он не разбился вдребезги. — Чем меньше на этой земле кровожадных диких существ, тем лучше.

Я решаю, что мне больше не следует спрашивать об этом. Во всяком случае, не у него. С другой стороны, Вульф тоже казался довольно скрытным и неловко говорил о Скарде. Интересно, может весь этот дом записан во враги у Короля вампиров? А как иначе, если Солон со своими дружками уже бог знает сколько времени передают вампиров ведьмам?

Солон выпрямляется в кресле, глядя в сторону книжной полки.

— Возможно, нам следует… включить какую-нибудь музыку.

Классическая музыка сразу же наполняет комнату.

Я впечатлен.

— Дай угадаю, это какая-то магия, которой ты научился у ведьм? — спрашиваю я.

— Нет, — спокойно отвечает он. — Это «Алекса».

— Ого, — говорю я, чувствуя, как краснею.

— У меня действительно есть небольшой арсенал магии, который я выменял, но в большинстве случаев побеждает технология.

— Музыка прекрасная, — говорю я ему, наслаждаясь мрачными, элегантными звуками, ощущая то чувство спокойствия, которое было, когда я впервые вошла в дом. — Что это?

— «The Poet Acts» Филипа Гласса. Неплохо для современного композитора.

Термин «современный композитор» заставляет меня задуматься о том, скольких композиторов он, должно быть, застал за свою жизнь.

— Ты когда-нибудь видел Бетховена? — спрашиваю я.

— Бетховена? — недоверчиво повторяет он, странно на меня глядя. — Нет. Если мы жили ч ним в одно время, не значит, что я встречался с ним, — он делает паузу, слегка улыбаясь мне. — Хотя я видел Моцарта на концерте.

Я смотрю на него с благоговением.

— Да ладно.

Его улыбка становится шире, достигая глаз, пока они не становятся совершенно ослепительными. Бабочки порхают у меня в животе.

— Да, правда, — говорит он. — В Париже, — он закрывает глаза, на его лбу появляется задумчивая складка. — Кажется, 1763 год. Была холодная ноябрьская ночь. В те дни снег выпадал рано, снегопад был сильный. Из-за этого я чуть не пропустил концерт. Моцарт был так молод, совсем мальчик. Может быть, лет восемь. Никогда не видел ничего подобного раньше и не видел с тех пор.

Он открывает глаза и устремляет их на меня, и на мгновение кажется, что я вижу в них прошлое. Я чувствую, каково это — быть там, и слезы автоматически наворачиваются у на глаза, а по рукам бегут мурашки. Я чувствую холод за дверями концертного зала, слышу приглушенный шепот толпы, затем шаги по деревянной сцене. Первые ноты фортепиано, такие чистые, такие красивые, что мое сердце почти разрывается.

Уголок его рта приподнимается, когда он наклоняет голову, изучая меня.

— Любопытно. Чувствуешь, что ты рядом, да?

Я медленно киваю, боясь разрушить чары, хотя не понимаю, где Филип Гласс, а где Моцарту, крутятся у меня в голове.

— Знаешь, — задумчиво произносит он тихим голосом, продолжая наблюдать за мной, — почти целую вечность никто не пил мою кровь. Такое случается не часто, и никогда не происходит случайно.

— Что это значит? — тихо спрашиваю я.

Он встает на ноги и подходит, присаживаясь передо мной на корточки, его присутствие так близко, что моя кожа теплеет, холодеет, и обратно.

Ощущаю себя совершенно живой.

— Это значит, что теперь ты разделяешь часть моих воспоминаний. О том, что я чувствовал. То, что я видел. И то, что сделал, — он протягивает руку и с поразительной нежностью проводит большим пальцем у меня под глазом. Я удивлена, увидев, что он мокрый от слезы. — Мне нужно осторожнее рассказывать тебе о своем прошлом, — тихо говорит он.

Я смотрю на него, в шоке оцепенев.

Он поднимается на ноги, и я быстро закрываю глаза, пытаясь снова вызвать в памяти Моцарта, но оно исчезает, как сон утром.

Я тоже начинаю угасать, как будто эмоции из его прошлого изматывают меня, затягивают на дно.

— Выглядишь уставшей, — повторяет он. — Тебе следует расслабиться.

При его словах я глубже вжимаюсь в диван, стакан скотча болтается в моих пальцах. Он наклоняется и забирает его, пока я не уронила, ставя на приставной столик.

— Ты опоил меня чем-то, — умудряюсь произнести я медленно, чувствуя себя такой расслабленной, буквально таю.

— Ничего подобного, — говорит он. — Это твое тело наконец-то чувствует себя в безопасности. Ты не спала несколько дней.

«Я думала, вампирам не нужен сон», — думаю я, слишком уставшая, чтобы шевелить губами.

«Нужен», — говорит он глубоко у меня в голове. «Точно так же, как и любому другому существу».

Следующее, что я чувствую, — как он подходит ближе, его запах окутывает мое тело, затем его сильные, уверенные руки обхватывают меня, он поднимает меня, несет. Я безвольна, как тряпичная кукла, в его объятиях.

— Обними меня руками за шею, — шепчет он мне. — Пожалуйста, постарайся не кусать. Не хочу портить еще одну рубашку.

Я делаю, как он говорит, на мгновение открываю глаза и вижу, что он смотрит на меня сверху вниз с настороженным выражением лица. У меня хватает сил уткнуться головой в изгиб его шеи, прижаться носом к его коже, вдыхать запах до тех пор, пока глаза не закрываются. Он сказал не кусать его, и хотя я слышу биение его сердца, оно лишь успокаивает меня.

Он несет меня вверх по многочисленным лестничным пролетам, и я чувствую как погружаюсь в сон, опять пытаюсь проснуться. Мы проходим по коридору в спальню.

В мою спальню. Сейчас я именно так думаю.

Как будто она моя.

И так было всегда.

Он несет меня к кровати, откидывая одеяло, а затем укладывает на нее, осторожно кладя мою голову на подушку. Снимает с меня ботинки, засовывает мои ноги под одеяло.

На мгновение я испытываю страх, чувство потери сознания, потери контроля.

— Солон, — кричу я в прерывистой тишине, тянусь к нему, мои глаза слишком тяжелы, чтобы открыться.

Он хватает меня за руку и сжимает ее так, что по моему телу разливается тепло.

— Тебе нужно поспать, Ленор. Теперь ты в безопасности. Спи.

«Хватит меня принуждать».

— Ты бы знала, если бы принуждал, — говорит он тихим голосом. — Когда проснешься, будешь голодная. Найди меня.

Он еще раз крепко, успокаивающе сжимает мою руку.

Потом уходит.

Приходит сон, затягивая меня в темноту.

ГЛАВА 15

Мне снится кровь.

Реки крови.

Утекающие реки.

Бесконечный красный цвет, до которого я не могу дотянуться, не могу дотронуться, как будто я в персональной пустыне, горло пересыхает, тело жаждет чего-то неуловимого.

Я не просто хочу, а жажду.

Но реки утекают еще быстрее от меня.

Словно давая понять, что если я попробую, то утоплюсь, и не смогу остановиться. Что я уничтожу весь этот чертов мир своей жаждой.

Когда я наконец просыпаюсь, меня терзает голод, которого я никогда раньше не испытывала.

В комнате темно, и мгновение я раздумываю, где нахожусь.

В моей спальне.

В доме Солона.

В комнате, которая когда-то была моей тюрьмой.

Место, куда я охотно вернулась.

Я помню, как Солон нес меня вверх по лестнице, положил сюда, обращался со мной с такой нежностью, что трудно совместить эту его версию с той, когда он привязал меня к кровати, как бы давно это ни было. Не говоря уже о преследовании и похищении. Вампирские чары, наверное.

Но я не слишком зацикливаюсь на этом.

Я голодная.

До жути.

И если не получу то, что мне нужно, то кажется, правда умру.

Я встаю с кровати и выхожу из спальни в коридор, вдоль стен горят свечи, в вазах стоят засохшие розы. Разберусь с ними позже.

Начинаю подниматься по лестнице на этаж, на котором раньше не была.

«Найди меня», — сказал он перед тем, как я заснула. «Ты будешь голодна».

Абсолон здесь, наверху.

Чем ближе я подхожу, тем сильнее мое ожерелье обжигает, пока я не оказываюсь перед его дверью, выкрашенной в черный цвет с золотой окантовкой.

Я поднимаю руку, чтобы постучать, но слышу его голос у себя в голове.

«Заходи».

Я сглатываю, у меня чешутся ладони, поворачиваю ручку.

Вхожу в большую комнату. Черные обои с золотым рисунком. Черная двуспальная кровать с балдахином и черным постельным бельем. Черные шторы на окнах, черные свечи для освещения.

Видимо, именно здесь спит Принц Тьмы — думаю я. Его запах ошеломляет, разжигая во мне голод. Не знаю, это желание трахнуть его или выпить его крови, но кажется, я вот-вот это выясню.

Но его здесь нет. В конце комнаты есть лестница, которая ведет на другой этаж, предполагаю, к печально известной башне дома. Я собираюсь подняться туда, когда слышу плеск воды из другой комнаты, дверь полуоткрыта.

Подхожу и открываю дверь, заглядывая в большую ванную комнату. По сравнению со спальней, она довольно современная, с красивой глянцевой плиткой и декоративным освещением.

Посередине стоит ванна на когтистых ножках.

Солон лежит в ней, отвернутый, положив руки на бортики ванны.

Мгновение я смотрю ему в затылок, колеблясь.

Но жажда внутри меня не позволяет мне проявлять осторожность.

Я обхожу ванну, встречаясь с ним лицом к лицу.

Он смотрит на меня снизу вверх, в его глазах сверкает напряженность, зрачки большие и гипнотизирующие.

Он совершенно голый, да и пены никакой нет. Все на показ.

Невежливо глазеть, но он уже много раз видел меня обнаженной.

Поэтому я бросаю взгляд.

Нет, я таращусь.

Он великолепен.

Разлегся во весь свой высокий рост, каждый мускул вылеплен до совершенства.

И у него эрекция. Толстый, длинный, идеальный.

Еще одна пугающая вещичка в нем.

Я жду, что он скажет какое-нибудь сухое замечание по поводу того, что я так долго пялюсь на его член, но в ванной воцаряется тишина, такая тишина, которая уже говорит о многом.

Это затишье перед бурей.

Он садится немного прямее, не сводя с меня глаз, а я снимаю свитер, лифчик, выскальзываю из джинсов и нижнего белья, отбрасывая их в сторону. Затем снимаю ожерелье и бросаю его поверх одежды. Я должна бы чувствовать себя неловко, раздеваясь перед ним, но нет.

Мой разум слишком занят, чтобы обращать на это внимание.

Он наклоняет голову вправо, обнажая шею, показывая темную жилку, которая выделяется на его светящейся коже.

Мои зубы удлиняются во рту, голод полностью овладевает мной. Я думала, он порежет себя, как в прошлый раз, но, видимо, на этот раз все по-другому.

На этот раз я должна укусить его.

По мне пробегает волна страха, не знаю, понравится ли мне то, кем я стану, когда сделаю это. Но желание насытиться слишком сильно, и теперь оно смешалось с моим желанием к нему, и я понятия не имею, что делать дальше.

Лишь вижу, что он предлагает мне себя.

И я не могу отказаться ради самой себя.

Я осторожно захожу в ванну, его глаза скользят по моему обнаженному телу, оставляя за собой ледяные горячие следы, затем опускаюсь в воду, пока не оказываюсь верхом на нем, мои бедра по обе стороны от его ног.

Мой взгляд поднимается от мягкой кожи на его шее к глазам, выражение которых одновременно дикое и настороженное. Словно… он боится меня.

Я облизываю губы, пытаясь удержаться, чтобы не поглотить его, как животное, затем протягиваю руку назад и хватаю его член под водой, пытаясь расположить под собой, желая ощутить его внутри.

Он быстро опускает руку в воду и хватает меня за запястье, дергая его, сверкая глазами.

— Нет, — хрипло говорит он. — Я не могу.

Я хмурюсь.

— Не можешь? — шепчу я, мой голос хриплый от желания.

— Тебе не понравится то, что будет со мной, — рычит он, с трудом сглатывая, все еще крепко сжимая мое запястье. — Тебе нужно другое, Ленор. Возьми это.

Он поворачивает голову на дюйм, возвращая мое внимание к своей шее.

— Ты уверен? — спрашиваю я, хотя зуд внутри меня становится все болезненнее. Я слышу его кровь, чувствую ее запах, нервы трепещут до исступления, которое я могу контролировать. — А если тебе не понравится то, что будет со мной?

— Я разберусь с этим, — твердо говорит он. — Тебе нужно насытиться. Я не хочу, чтобы ты пила чужую кровь, — он хватает меня за затылок и прижимает мое лицо к своей шее. — Давай. Укуси меня.

Мои губы прижимаются к его коже, энергия уже течет от него ко мне, и я быстро открываю рот, обнажая зубы, вонзая их в его кожу, сильно прикусывая.

Он издает прерывистый стон от боли, но я едва слышу его, мне все равно. Все, что меня волнует, — это сладкая кровь, которая течет из раны в мой рот, искрами ударяясь о мой язык, наполняя жизнью, энергией и всем, что мне нужно, вплоть до самой души.

Солон стонет, и я кусаю его еще сильнее, мои клыки погружаются глубже, я извиваюсь на нем. Он все еще чертовски тверд, и внезапно меня охватывает неконтролируемое желание трахаться и пить кровь одновременно.

Но он держится, прижимая мою голову к своей шее, пока я сосу и покусываю, облизываю и пью. Его другая рука обхватывает меня за талию, удерживая на месте.

В конце концов, его рука скользит вверх по моей влажной коже к груди, большой палец касается соска, который уже стал твердым, пальцы сжимаются, по моему телу пробегают ударные волны.

Я стону ему в шею, одна потребность удовлетворяется, а другая возбуждается.

Я поднимаю голову и смотрю на него, наши лица сближаются.

Он смотрит на мои губы, на свою кровь у меня во рту, но это его не пугает. Жар в его глазах разгорается еще сильнее, ноздри раздуваются, кажется, он делает все, чтобы сдержаться.

Он с трудом сглатывает, его кадык дергается.

— Ты закончила? — спрашивает он грубым голосом.

Я качаю головой.

— Нет.

Затем я приближаюсь, дюйм за дюймом, медленно накрывая своими губами его.

Его глаза все еще открыты, все еще смотрят на меня, темнеют, его тело напрягается.

Затем он уступает, и я закрываю глаза, погружаясь в поцелуй.

Наши языки встречаются, сначала неуверенно и мягко, в танце, в котором я пытаюсь вести, получить от него больше, освободить его от собственных оков.

Он стонет мне в рот, от этого звука я чуть ли не кончаю, и его рука скользит вниз по моей спине, а затем обратно вверх, по волосам, сжимая их в кулак.

Я задыхаюсь.

Господи.

Я не знала, что могу так целоваться. Наши губы прижимаются друг к другу, как будто нам никогда не суждено разлучиться, я словно медленно погружаюсь в сон, все дальше и дальше. Все мои чувства обострены до предела, от его вкуса, его запаха, его рук, которые, дергают меня за волосы и держат за талию. Его губы мягкие и твердые, и это все, чего я хочу.

Затем он берет себя в руки.

Его язык доминирует, движения становятся грубее, неистовее, теперь он держит меня крепче, его другая рука скользит у меня между ног, пальцы погружаются под воду к моему клитору.

Я поднимаю голову, выгибаю спину, запрокидываю голову назад, пока он вводит свои пальцы внутрь. Музыка зарождается глубоко в моих костях, низкий, головокружительный рокот басов, от которого мое тело прижимается к его руке, желая большего, намного большего.

— Черт, — кричу я, кончая на его пальцы, оргазм ошеломляет, забирая воздух из легких.

Я падаю вперед, волосы свисают, его губы прижимаются к моей груди, втягивая сосок в рот. Оргазм не прекращается, усиливается и продолжается, а Солон все еще трахает меня пальцами, загоняя их внутрь снова и снова.

— О боже мой, — выдыхаю я, не в силах этого вынести, мое тело бесконечно корчится в конвульсиях, я будто превращаюсь в золотое конфетти.

Он погружает пальцы еще глубже, толкает меня к своей шее, где осталось немного крови, его рана почти зажила. Я снова пью и кончаю, высасывая кровь, оргазм разрывает меня на части.

Он тяжело дышит, сильно возбужден, от этого у него меняется вкус крови, как будто я пью колу с наркотиками. Я впиваюсь пальцами в его плечо, другой рукой снова тянусь к его члену, дико желая, чтобы он был внутри меня.

Он издает рычание, которое переходит в стон, и я думаю, что он, возможно, слишком возбужден, не заставит меня остановиться, или, может быть, слишком слаб. Я крепко сжимаю его член, который становится еще больше, даже не могу полностью обхватить его, двигаю им вверх и вниз, пытаясь прижать к себе.

«Остановись», — говорит он у меня в голове, его голос едва слышен.

Но я не могу остановиться, не сейчас, не в таком состоянии.

Я так сильно хочу его, что схожу с ума.

— Стой! — внезапно рявкает он. Его рука с плеском дергается вперед, хватает меня за горло и отталкивает от себя. — Ты не знаешь, о чем просишь. А я знаю.

Я задыхаюсь, пытаясь вдохнуть, мои пальцы цепляются за его руку, желая высвободиться.

Его хватка слишком сильна, подпитывается безумием в глазах.

Я вижу боль в их глубинах, раскаяние, ярость и страх.

Все то, что он так старательно пытается скрыть, спрятано за этой холодной маской.

Теперь я понимаю.

Затем он моргает.

Освобождает мое горло, я падаю в воду, сгорбившись, кашляя и хватая ртом воздух. Я знаю, что он не сможет задушить меня до смерти, но мне все равно жутко.

Он выскальзывает из-под меня, вылезает из ванны, голышом проходит через в свою спальню. Я слышу шаги на лестнице, скрип половиц.

Он в башне.

Я сижу на коленях в окровавленной воде с трясущимися руками. Прижимаю пальцы к зубам, желая, чтобы они пришли в норму, спрятали моего внутреннего монстра.

Я чудовище.

Я так увлеклась его кровью, что захотела сожрать его всего, до последнего кусочка. Существуют разные типы вампиров, и речь идет не только о кормлении. Мне было недостаточно того, что он пожертвовал чем-то священным, например, своей кровью.

Я просто хотела заполучить Солона всеми возможными способами.

Вопреки его отказам.

Я сижу еще несколько минут, пытаясь успокоить свое сердце и дыхание, смывая кровь с лица.

Затем выхожу, быстро вытираюсь полотенцем и надеваю свою одежду.

Кладу ожерелье в карман джинсов, не зная, стоит ли надевать его сейчас, не понимая, что с нами будет дальше. Он, наверное, никогда больше не позволит мне питаться от него, и если так, то к кому мне идти? Что мне делать? Я должна начать убивать людей?

Для меня это слишком, не хочу даже думать об этом.

Я выхожу из ванной, проскальзываю через его спальню, а затем выхожу в холл.

Мгновение ока — и я возвращаюсь в свою комнату, закрываю дверь.

Сажусь на край кровати и пытаюсь подумать о том, что делать дальше. Мне стоит вернуться в отель? Это кажется лучшим вариантом. Нужно убраться отсюда. Раньше я чувствовала себя в безопасности, но теперь все испортила.

Я встаю и уже собираюсь открыть дверь, как вдруг в нее стучат.

Мое сердце подпрыгивает при мысли, что это может быть Солон, даже если кажется, что это не так. Я принюхиваюсь, улавливая запах имбиря, и когда открываю дверь, то вижу Аметист с другой стороны.

— У меня твоя сумочка, — радостно говорит она, поднимая ее. — Можно войти?

— Э-э, конечно, — говорю я, открывая дверь шире.

Она входит, ее волосы оставляют за собой шлейф ароматов ванили и кокоса.

Она кладет сумку на комод, затем поворачивается ко мне лицом.

— Ты куда-то собираешься?

Я закрываю дверь.

— Вернусь в отель.

— Ох, — вздыхает она, оглядывая комнату.

— А ты не боишься быть со мной? — прямо спрашиваю я ее. Наверное, я выгляжу ужасно, с растрепанными и мокрыми волосами, размазанным макияжем и, вероятно, где-то с пятнами крови.

Она слегка улыбается и садится на край кровати.

— Нет. Я знаю, ты только что поела.

Я неловко сглатываю, ненавидя, как звучит это слово. Особенно когда это говорит нормальный человек.

— Ты, наверное, думаешь, что я чудовище, — говорю я ей, испытывая стыд. Я чувствую, как у меня подгибаются колени, а затем опускаюсь на пол.

Через секунду она оказывается рядом со мной, приседая на корточки.

— Эй, все нормально, — говорит она. — Это из-за крови Солона. Я уже видела, как это случалось раньше.

Она убирает волосы с моего лба, заставляя посмотреть на нее.

— И ты не чудовище. Просто вампир. Для тебя это, наверное, еще сложнее, ведь ты еще и ведьма.

Она поднимает меня на ноги, а затем подводит к креслу в углу.

— Вот, садись, — говорит она. — Хочешь, принесу тебе чаю?

— Не хочу доставлять хлопоты, — говорю я ей, пытаясь подняться.

Она толкает меня обратно вниз.

— Все нормально. Мелисса с лимоном подойдет? Успокаивает нервы, — я киваю, и она достает свой телефон и отправляет сообщение, вероятно, маме. — Сейчас будет готово.

— Говоришь, ты видела раньше такое из-за крови Солона? — спрашиваю я ее.

— Ох. Ну, не из-за его крови конкретно, просто в целом от других вампиров. У нас в доме их было много, и мне часто приходилось заходить в Темную комнату. Там жутко, но… — она обдумывает, ее красивые лавандовые глаза смотрят в потолок. Она пожимает плечами. — Что есть, то есть.

Я испытываю некое облегчение, узнав, что это не из-за крови Солона. Ранее он говорил, что не раздает ее кому попало. Заставил меня по-дурацки почувствовать себя особенной, как будто я достойна его.

— Что за Темная комната? — спрашиваю я.

— Это, э-э, комната для частных мероприятий в холле. Ты не могла не заметить ее.

— Металлическая дверь с цепями?

— Та самая.

— И для чего она?

— Иногда для вампиров, которые обращаются. Семьи привозят их сюда, зная, что они в безопасности и о них позаботятся. Ты прошла через подобное и знаешь, что нужно быть прикованной, когда хочется насытиться.

Я качаю головой, задаваясь вопросом, почему она так легко к этому относится.

— Ты сказала «иногда», — комментирую я. — А для чего еще используется комната?

— Для добровольцев, — говорит она, хмурясь. — Тебе не рассказывали?

— Нет, — отвечаю я, гадая, чего еще не знаю. Наверное, целую тонну информации.

— Добровольцы — это люди, — говорит она. — Так я и начинала. Ну, я привела сюда подругу около шести лет назад. Она была одержима вампирами, слышала истории об этом месте. Слухи. Она подружилась с Эзрой, и вот я уже сопровождаю ее сюда, — она замолкает. — Мне пришлось подождать снаружи. Но подруга вошла внутрь.

По мне пробегает холодок. Другие люди знают об этом месте и охотно приходят сюда? С другой стороны, учитывая историю этого дома, я не должна удивляться. Теперь я уверена, что Антон Леви и Мэнсон тоже занимались здесь подобным.

— Что они там делают? — спрашиваю я.

— Они дают свою кровь вампирам. Однако, те закованы в цепи. Это дает людям контроль, а вампирам не сойти с ума от жажды. У многих людей есть фетиши, когда дело доходит до кровавых игр или укусов. Они могут потакать этим фетишам, а вампиры — питаться, — она наклоняет голову, глядя на меня. — Если бы не Солон, ты была бы там. Лучше, чем убивать людей на улице, я права?

Я киваю, а затем громко вздыхаю.

— Уверена, скоро и я туда попаду, — мысль о том, чтобы питаться от незнакомого человека вызывает у меня мурашки по коже.

Раздается стук в дверь, и Аметист открывает ее, улыбаясь своей маме, когда та заносит поднос с чаем.

Дверь закрывается, и она несет его ко мне, ставя на кофейный столик. Пахнет божественно, чайник стоит рядом с фарфоровыми чашками и песочным печеньем. Я не думала, что когда-нибудь снова захочу есть, но у меня урчит в животе. Напоминает о том, как я пила чай и ела печенье на кухне у родителей, и мое сердце сжимается от тоски по невинности прошлых лет, невинности, которую я никогда не верну.

Аметист подтягивает бархатную оттоманку и садится напротив меня.

— Мама сама испекла печенье. Тебе лучше попробовать, потому что вампиры не так часто едят, а я ем слишком много сладостей.

Я тянусь за печеньем и откусываю, не зная, как отреагирует мой желудок после такого количества крови. В последнее время я обнаружила, изучая все блюда, которые успела поесть, что могу распознать каждый ингредиент, вплоть до определенного вида. Это так удивительно, хотя от подобного знания еда может стать невыносимой. К счастью, это печенье простое и вкусное.

— Я уверена, раз ты наполовину ведьма, тебе не придется так часто пить кровь, — говорит Аметист. — И именно для этого Солон здесь. Ты не попадешь в Темную комнату.

— Я так не думаю, — говорю я, пытаясь вытереть крошки с губ. — Мы поссорились.

Она приподнимает идеально ухоженную бровь.

— Что? С Солоном?

Я хмурюсь.

— Такого не бывает?

Ее губы изгибаются в усмешке.

— Нет. То есть, такое случается. Но обычно все делают то, что он говорит.

— Альфа дома, ха.

— Да. Все они альфы. Но он правит насестом. Честно говоря, он правит большей частью города.

— Я так и подумала раньше, — говорю я, вспоминая официанта из ресторана.

— Так почему вы поссорились?

Я смотрю на чай, избегая ее взгляда.

— Ох… э-э-э… я… увлеклась.

— С кровью?

— Да…

— Он сам этого хочет. Все в порядке.

— Ну, еще, э-э-э… он был голый, и я тоже, и…

Она пристально смотрит на меня, ожидая, что я объясню дальше.

Я выдыхаю.

— Такого со мной никогда раньше не случалось, но я немного обнаглела и вышла из-под контроля, он сказал мне остановиться, а когда я не послушала…

Я закрываю глаза, чувствуя себя отвратительно и унижено, и мне, наверное, не следовало рассказывать Аметист, девушке, которую я даже не знаю, интимные, личные подробности произошедшего.

— Он разозлился, — заканчивает она.

— Да, — говорю я, глядя на нее. — Я никогда раньше не видела его злым. Напугалась до чертиков. Но, зато я остановилась.

Она кивает, поджимая губы, накрашенные розовой помадой.

— Хм-м-м. Солон редко выходит из себя. Я видела пару раз, и ты права, это, э-э, пугающе. Ведь он всегда тщательно держит свои эмоции под контролем. Но он не будет злиться вечно. Он больше остальных понимает, каково это — терять контроль…

Она резко замолкает, будто сказала лишнее.

— Что? — спрашиваю я.

Она качает головой.

— Ничего. Наверное, чай уже заварился, — она наклоняется и наливает чай, аромат мелиссы наполняет комнату. Не самый лучший запах, но сейчас даже немного успокаивает.

Она одаривает меня еще одной быстрой улыбкой.

— У Солона сложное прошлое, и я не знаю даже половины, — объясняет она. — Все, что я знаю, — лишь благодаря его пьяной болтовне.

— Он напивается? — спрашиваю я, страстно желая увидеть, как он теряет приличие.

— Редко. Вампиру требуется немало усилий, чтобы сильно напиться, но я была свидетелем. Это мое преимущество управления баром.

— Так что он тебе сказал?

Я думаю, она скажет то же, что и Вульф, что Солон может поделиться своим прошлым, или какую-нибудь отговорку.

— Я лишь знаю, что у него проблемы с девушками, — осторожно говорит она.

— Конечно, из-за такого мужчины все девушки в городе готовы бросаться на него, — говорю я.

— О, это точно. Он безумно притягивает их. И он не принуждает их, просто он такой, какой есть. Нормальные люди знают: с ним что-то не так. Он прекрасный, темный и опасный. И они хотят быть его частью. В равной степени напуганы и очарованы. Именно это их побуждает.

— Значит, он никого не приводит домой?

— Нет, — говорит она. — Он спит с ними, но обычно в отеле или у них дома.

И в этот момент на меня внезапно накатывает волна тошноты, я чувствую себя физически больной, мое сердце сжимается само по себе.

— Ох, прости, — говорит она выразительно. — Я не… я не подозревала, что ты в него влюблена.

Я чуть не давлюсь куском печенья, которое, как мне казалось, я проглотила.

— Что? Я в него не влюблена!

— Ну, выглядела так, словно тебя пнули в живот, — отмечает она, разглядывая меня. Я смотрю вниз. В самом деле, я держусь за живот.

— Я в него не влюблена, — говорю я, пытаясь взять себя в руки. — Он мне даже не нравится. Это из-за крови. Чувство притяжения. Я вампир, помнишь?

— Верно, — медленно произносит она, приподнимая бровь. — Независимо от твоей реакции, не следовало мне это говорить.

Несмотря на то, что я сказала ей, все еще не могу избавиться от неприятного чувства.

— И все же я не понимаю. Он вел себя так, будто просто не мог заняться со мной сексом. Я подумала, что он, возможно, дал какую-то вампирскую клятву безбрачия или что-то такое.

Аметист фыркает.

Я бросаю на нее неодобрительный взгляд, от которого она слегка отшатывается.

— Но, — продолжаю я, — если он спит с кучей других девушек, тогда почему он не…

Я не заканчиваю предложение. Ведь ответ: он просто не хочет. Каждый раз, когда у него был стояк и он возбуждался, я была обнажена и прижималась к нему. Большинство мужчин отреагировали бы именно так, и уверена, что вампиры тоже.

— Я не говорила, что он спит с кучей девушек, — говорит она, беря себя в руки. — Я не задаю вопросов, но Солон почти всегда здесь, и я никогда не встречала его пассий. Он скрытный парень по натуре, а не только из-за своей вампирской природы, поэтому не думаю, что он растрачивается на других, даже если это просто физическое влечение, — она делает паузу, взвешивая что-то в своей голове. — Я знаю только, что он был влюблен однажды.

— Однажды? — мое сердце снова сжимается. Значит, он умеет любить.

— Это было очень, очень давно, — серьезно говорит она, и по тону ее голоса я понимаю, что у рассказа будет не очень счастливый конец. — Она умерла.

О, нет.

Я не хочу задавать этот вопрос.

Но задаю.

— Как она умерла?

Она сглатывает.

— Он убил ее.

Мои глаза округляются, у меня отвисает челюсть.

— Случайно? — шепчу я.

— Он говорит, что нет. Не какой-то там несчастный случай. Они не были женаты, у нее был маленький сын от другого. Тот тоже умер.

— О боже мой, — выдыхаю я, чувствуя тяжесть в груди. Не знаю, мне жалеть Солона или бояться. Он любил ее и убил? А ребенок?

Мне нужно бояться его.

— Поэтому, — продолжает она, — он не позволяет себе сближаться с девушками. Происходит ли это на физическом или эмоциональном уровне, не знаю, может быть, для него это не имеет значения. Так что, пожалуйста, не принимай это близко к сердцу. Просто он такой, какой есть, и чем скорее ты это примешь, тем лучше. Для всех.

Я киваю, делая большой глоток чая, пытаясь успокоить свои чувства горячей жидкостью. Не помогает.

— Но все будет хорошо, — добавляет она. — Он увлекся тобой.

— Увлекся? — сухо повторяю я. — Как домашним питомцем.

— Эй, лучше быть его домашним питомцем, а не управлять его ночным клубом, — говорит она с грустной улыбкой. Что-то подсказывает мне, что те восторженные взгляды, которые она бросала на него, связаны с тем, что когда-то она была в него влюблена.

Что ж, жаль ее.

Я чувствую изменение энергии в воздухе и допиваю остатки чая, поднимаясь на ноги.

— Мне пора, — говорю я ей. — Спасибо за чай.

Я подхожу к комоду и беру свою сумочку, наслаждаясь тяжестью цепочек, когда надеваю ее через плечо. Это каким-то образом привязывает меня к прошлой жизни, к нормальной жизни.

— Не за что. Ты вернешься? — спрашивает она, поднимаясь на ноги.

Я пожимаю плечами, направляясь к двери.

— Не знаю. Думаю, из этого места не сбежать, если ты вампир.

— И правда, — говорит она. — Но если захочешь выпить кофе или что-нибудь еще, ну, знаешь, за пределами этого места, дай мне знать. Я записала свой номер в твоем телефоне. И если вообще что-нибудь понадобится, и ты почувствуешь себя некомфортно с Солоном, всегда можешь поговорить со мной.

— Хорошо, — говорю я, чувствуя благодарность. — Спасибо, — я хмурюсь. — Как ты залезла в мой телефон без пароля?

Она улыбается.

— Магические трюки. Не волнуйся, я правда человек. Кто-то должен держать всех вас в узде.

— У тебя замечательная работа, — говорю я, открывая дверь. — А я думала, что моя работа в магазине «Hot Topic» в шестнадцать лет, была тяжелой.

Аметист мелодично смеется, и она провожает меня до входной двери, прощаясь.

Как только я выхожу из дома, вступая в туманную ночь, я чувствую чьи-то взгляды на своей макушке.

Запрокидываю голову, чтобы посмотреть на дом.

Конечно, я там никого не вижу.

ГЛАВА 16

Проходит несколько дней, я снова не сплю.

Мой разум не отключается, глаза просто не закрываются, я слышу каждый звук в этом чертовом отеле, даже беруши не помогают.

И не могу перестать думать о Солоне.

Вспоминаю, как мои зубы впивались в его шею. Так неправильно было прокалывать его кожу, причинять ему боль. Я знаю, что он чувствует боль так же, как я, и удовольствие тоже.

Но каким бы неправильным мне это ни казалось, вкус его крови, то, как она наполняла меня жизненной силой, — я никогда не смогу забыть это. Проблема в том, что я не знаю, как у них там все заведено. Неужели все вампиры предпочли пить из других источников? Я думала, они питаются от людей, а не от других вампиров, так почему Солон настаивает, чтобы я пила его кровь?

Что будет дальше?

Аметист сказала, что Солон все забудет, но я видела ярость в его глазах. Так что, я не уверена. Не думаю, что он захочет иметь со мной что-то общее.

Мысль о том, что я никогда больше его не увижу, причиняет боль.

Я сказал Аметист, что не влюблена в него, и это все еще правда. Но когда говорила ей, что он мне даже не нравится, немного соврала. Он мне правда очень нравится, хоть так и нельзя. У него не так уж много хороших качеств, он лжец и убийца. Он двуличный и нелоялен по отношению к своему собственному виду. Он злобный монстр с дурными замашками, и я не знаю, могу ли ему доверять.

Но, несмотря на все это, меня необъяснимо тянет к нему. Ох, уверена, если бы я правда захотела, то обвинила бы во всем кровь, будто именно поэтому я зависима от него. Я могла бы списать это на то, что он вампир больше, чем я, и чрезвычайно искусен в принуждении других, и хотя он говорит, что у меня к этому иммунитет, возможно, он ошибается.

Но правда такова: я нуждаюсь в нем и жажду его на каком-то глубоком, молекулярном уровне. Как и уровни в Завесах, это происходит с самого низа, рядом с адским темным местом внутри меня, созданным из пламени и крови. Это глубже, чем залитый лунным светом колодец, который всегда меня звал. Это заложено в моем существе.

Какое оно бы ни было.

И если я потеряю Солона, не знаю, что буду делать с собой, как я буду ориентироваться в этом новом мире. Как моя сумочка — якорь старой жизни, так и он — якорь новой. Он ведет меня через это, он сам так сказал, и иногда, только иногда, я замечаю, что он смотрит на меня не так, как смотрит учитель на свое протеже. Любовно — неподходящее слово, несмотря на то, что сказал Эзра. Это нечто грубое и нежное одновременно, и уверена, ему бы не понравилось, если бы я описала его подобными словами.

«Но ты только что все испортила», — говорю я себе. «Тебе не впервой».

Я вздыхаю и заканчиваю краситься. Я встречаюсь с Элль у себя дома через час, и мне нужно поторопиться. Она не знает, что я живу в отеле, поэтому я не могу пригласить ее сюда, и когда я предложила пойти куда-нибудь вроде бара или кафе, она была непреклонна. Думаю, она боится, что Солон снова придет, даже если мы будем в другом месте.

Мои родители на работе, но, несмотря на это, я не говорю им, что иду домой. Я знаю, что им это не понравится. Но сейчас середина дня, светит солнце, и они сказали, что моя квартира окружена защитными рунами. Конечно, это не удержало Солона в тот раз, но сегодня я буду не против, если он придет.

Конечно, я проявляю осторожность. Надеюсь, с Элль там ничего плохого случиться, просто посидим несколько минут, пока я не уговорю ее выпить в «Embarcadero». Белое вино и устрицы уже зовут меня по имени.

Я немного повозилась с макияжем, переборщив с бронзатором, чтобы выровнять тон кожи, который, кажется, с каждым днем становится все бледнее, затем надела лосины, тунику с длинными рукавами и джинсовую куртку, убедившись, что отсутствие татуировок снова полностью скрыто. Надеюсь, она не заметит, что я их прячу.

Я бросаю взгляд на рубиновое ожерелье на столе, оставляя его там.

Я не надевала его с тех пор, как сняла. Боюсь надевать обратно, на случай, если оно больше никогда не будет меня согревать.

Время поджимает, и я решаю, что самый быстрый, хотя, конечно, и не самый лучший способ добраться до своей квартиры — это снова пройти сквозь Черное солнце. В любом случае мне еще нужно немного времени, чтобы открыть окна и придать своему дому обжитый вид.

Я делаю глубокий вдох и концентрируюсь на пространстве перед собой, пока воздух не начинает деформироваться и мерцать. Языки пламени появляются из ниоткуда, очерчивая волшебную дверь. За этой дверью, зелено-голубой залив Сан-Франциско, который виднеется из окна, превращается в серый.

Я прохожу прямо сквозь портал.

Я все еще в комнате, только здесь нет ни воздуха, ни цветов, ни жизни.

— Эй? — говорю я и с удивлением слышу только свой голос, но он глухой. Даже нет эха.

Я смотрю в окно, на город, который остановился во времени, а затем разворачиваюсь и выхожу за дверь.

Я помню, что здесь можно не торопиться, поэтому, хотя сейчас я быстрая по натуре, я не паникую, выходя из отеля. Или, по крайней мере, стараюсь.

Здесь чертовски жутко. Раньше это место кишело людьми, но сейчас здесь не видно ни души. Никакого запаха, кроме слабого жжения, возможно, восходящего потока из Ада. Напоминает старый фильм, который я однажды поздно вечером видела по телевизору, «Лангольеры», основанный на рассказе Стивена Кинга. Да, это определенно похоже на роман Стивена Кинга.

Я прохожу через пустой вестибюль, отсутствие эха нервирует, затем выхожу на улицу. Сегодня мне не нужно бежать, но даже в этом случае, чем дольше я здесь нахожусь, тем больше я себя чувствую не в своей тарелке, как будто мое здравомыслие медленно угасает. Я не знаю, как, черт возьми, первые вампиры провели здесь шесть месяцев, должно быть, им это казалось вечностью. Они, наверное, все сошли с ума.

Итак, я начинаю метаться по черно-белому миру.

Бежать ночью — это одно, но теперь, когда я иду по Пауэлл-стрит, мимо всех пустых канатных дорог, пустующих магазинов, кажется, что я попала в настоящий апокалипсис. Здесь так мучительно пусто.

Конечно, я вижу тени. Прячущиеся в промежутках между зданиями, вдоль трамвайных линий на Маркет-стрит. Видимо, это похитители душ. Из-за этого я бегу быстрее.

Наконец я добираюсь до своей квартиры, создаю портал прямо внутри своей кухни, видя голубой линолеум на полу. Прохожу через него. Пламя рассеивается.

Я вернулась.

Делаю глубокий вдох и оглядываюсь по сторонам. Здесь чертовски душно, поэтому я открываю все окна, проветривая, затем подхожу к входной двери, проверяя, заперта ли она. Так и есть. Я смогла бы открыть ее в Черном солнце, но приятно знать, что в реальном мире она заперта.

Я слоняюсь по дому, пытаясь придать ему более нормальный вид, иначе Элль увидит, что что-то не так. Затем иду на кухню и достаю пиво «Anchor Steam», которое целую вечность пролежало в холодильнике.

Закрываю дверцу холодильника, как вдруг слышу, как хлопает входная дверь.

Я резко оборачиваюсь и ахаю, пиво выскальзывает из пальцев и разбивается вдребезги об пол.

Атлас По просто открыл дверь, даже ключ не понадобился.

Я открываю рот, чтобы закричать, но звук застревает в легких.

Атлас идет ко мне, его темное пальто развевается за спиной, и по щелчку его пальцев мои руки опускаются по бокам, ноги приросли к полу.

Я не могу пошевелиться. Такое чувство, будто меня обмотали электрическими цепями, которые крепко сжимают, даже волосы встают дыбом.

Атлас медленно приближается, его палец все еще направлен в мою сторону, в глазах сверкают голубые искры. Как и раньше, он одет во все черное, и при дневном свете кухни он похож на чернильную кляксу, ужасное пятно.

— Вот и ты, Ленор, — говорит он со зловещими нотками в голосе. — Я повсюду тебя искал.

Я снова пытаюсь двигаться, пытаюсь сосредоточиться на том, чтобы разорвать цепи, но мой разум сходит с ума, соревнуясь в скорости с бешено колотящимся сердцем. Я не могу думать, едва могу дышать.

— Ты не сможешь разорвать эти путы, — говорит он, подходя ближе и останавливаясь всего в футе от меня. Он опускает руку в карман своего плаща и достает светящийся нож, клинок мордернес. Я смотрю на него в ужасе, сильный страх покалывает мою кожу с головы до ног.

Мне удается оторвать взгляд от лезвия, голубое электричество окутывает его, соответствуя голубым искрам в глазах Атласа, когда я смотрю на него, пытаясь заговорить, мой рот шевелится, но ничего не выходит.

— Ах, — говорит он. — Возможно, мне следует разрешить тебе немного высказаться. Не пытайся кричать, не получится.

Я чувствую, как у меня перехватывает горло.

— Какого хрена ты творишь? — мне удается произнести это, но слова выходят тихим шепотом. Я не в состоянии повысить голос, даже если бы попыталась.

Но я должна.

Я закрываю глаза и кричу, но из меня не выходит ничего, кроме хриплого шепота.

— Я же говорил, — говорит он, медленно обходя меня. Он больше похож на хищника, чем на ведьмака. Он встает позади меня и протягивает передо мной руку с лезвием, направляя мне в сердце, прижимая острие к моей коже. Я резко вдыхаю, пытаясь отодвинуть металл от своей груди, голубая энергия уже пропитывает ткань моего топа.

— Чего ты хочешь? — шепчу я, стараясь не терять самообладания. Это немного тяжело, когда одна из вещей, способных убить меня, вот-вот проткнет сердце. — Ты не истребитель.

— Откуда ты знаешь, кто я такой? — его горячее дыхание обжигает мою шею, я жутко нервничаю. — Ты ничего обо мне не знаешь.

— И ты тоже ничего не знаешь обо мне.

Он пускает горький смешок, от которого у меня шевелятся волосы.

— Я знаю больше, чем ты, даже больше, чем твои родители. Как думаешь, почему я здесь?

— Я не знаю, — говорю я ему. — Если тебе нужны родители, то они на работе.

Атлас кладет руку мне на горло, его ладонь обжигает мою кожу.

Кто он такой, черт возьми?

— Ты же знаешь, я здесь не ради твоих родителей, — ворчит он мне на ухо. — Я пришел ради тебя. На родителей мне все равно. Гильдия узнает, что они сделали, и скоро их накажет.

— Если ты причинишь им боль… — говорю я, замолкая, мной овладевает ярость.

— Я же сказал, мне все равно на них. Я не причиню им вреда. Гильдия сделают все сами.

— Что они с ними сделают? — спрашиваю я.

— Какая разница? Они тебе не родные. Я удивлен, что тебя это вообще волнует, — его ладонь сильнее прижимается к моему горлу, жар продолжается. Я чувствую запах моей горящей плоти.

Задыхаюсь от боли.

— Я не такая, как ты. Они любят меня, вырастили, оберегали.

— Ох, наверное, это чертовски приятно, — холодно говорит он. — Знаешь, что мои родители сделали? Отец издевался надо мной, пока мама смотрела в другую сторону. Но однажды она решила убить его. Разрубила его на миллион кусочков и разложила на кухонном столе, как подношение богам. Она была ведьмой, и, как оказалось, не очень хорошей. В моих жилах течет черная магия, та же черная магия, что и в твоих.

У меня перехватывает дыхание.

— Черная магия?

Его хватка усиливается, и я кричу от боли.

— Черная магия помогает жить вечно, — продолжает он. — Теперь мама мертва, но она никуда не исчезла. Я видел, как ты входила в Завесу. Абсолон сказал тебе не ходить на другие уровни? Если пойдешь, то можешь наткнуться на нее.

— Ты знаешь, кто мой отец? — спрашиваю я его. — Он… он…

Я больше не помню имени, как будто его начисто стерли из моей головы.

Он вдавливает лезвие в меня, теперь сильнее, прорезая кожу.

Я беззвучно кричу, содрогаясь от боли.

— Ты даже не можешь произнести его имя, — размышляет он, и его голос подобен кислоте. — Интересно.

— Пожалуйста, — удается сказать мне, пытаясь сосредоточиться, оставаться сильной, но я чувствую, как моя жизненная сила всасывается в лезвие. — Чего ты хочешь от меня? Если хочешь убить, просто покончи с этим. Хочешь похитить? Что ж, меня уже похищали. Хочешь оставить себе? — делаю паузу. — Я принадлежу другому.

При этом воздух наполняется запахом роз и сигар, с привкусом потухшего пламени, которое теперь ассоциируется у меня с дверью в Черное солнце. Мое сердце совершает сальто.

— Оставить себе? — Атлас усмехается. — Я уже предназначен другой.

— Тогда мне жаль эту девушку, — говорю я, выигрывая время, поскольку знаю, что Абсолон где-то в квартире. Только вопрос времени, когда Атлас заметит это.

— Она ведьма, — мрачно сообщает он. — Ее и правда жаль. Она еще не знает об этом.

Внезапно Атлас вскидывает голову, продолжая прижимать лезвие ко мне.

— Подойдешь ближе, и она умрет, — предупреждает Атлас, его рука слегка дрожит.

Солон появляется в дверях спальни, и я чуть не плачу при виде него. Но он не двигается дальше.

Хотя он не проявляет той безумной ярости, которую я видела в его глазах в прошлый раз, он смотрит на Атласа со всей холодной, расчетливой ненавистью в мире, его ноздри раздуваются, на лбу виднеется вена. Этот взгляд заставил бы любого убежать, и Атлас боится.

«Сохраняй спокойствие», — говорит Солон у меня в голове, хотя его глаза не отрываются от Атласа. Возможно, он пытается принудить его, но не думаю, что это сработает.

— Ты не можешь мне указывать, — говорит Атлас. — И ты не сможешь ее освободить от моих оков.

— Я знаю, — спокойно говорит Солон. — Только ведьма может прорваться сквозь эту магию. И я не ведьмак.

«Но ты да, моя дорогая», — говорит Солон у меня в голове. «Закрой глаза и сосредоточься».

«Я не могу», — говорю ему. «Я не могу сосредоточиться, не могу думать. Мне больн…»

Глаза Солона сверкают яростью, и он рычит, пытаясь выйти вперед.

Невидимая стена пригвоздила его к месту.

— Что тебе надо? — говорит Атлас. — Знаешь, не думал, что ты придешь сюда, вампиришка. Вмешиваться в наши дела — не по твоей части.

— Теперь она — мое дело, — скалится он, сверкая клыками. — Всегда будет.

— Не видел, чтобы ты заботился о других, — говорит Атлас. — Тебе это не идет.

«Давай, Ленор», — слова Солона снова всплывают у меня в голове. «Освободи себя».

«Я не могу».

«Можешь. Я знаю, ты можешь. Ты вызвала гребаное землетрясение в этом прекрасном городе».

Я моргаю, глядя на него, его глаза на мгновение встречаются с моими, придавая сил.

«Ты знал об этом?»

Его губы изгибаются в мимолетной улыбке, он снова смотрит на Атласа, взгляд становится жестче.

«Повсюду были твои следы, лунный свет. Воздух наполнился запахом твоей крови. Знаешь, как пахнет для меня твоя кровь? Бергамот, кардамон, снег. Воздух перед грозой. Всякие милые, красивые, могущественные штучки».

Атлас издает нетерпеливый звук, поправляя хватку на лезвии. Теперь его рука дрожит сильнее, и я определенно чувствую запах его адреналина.

— Будет здорово, если вы перестанете вести личные разговоры в своих башках, — усмехается Атлас.

— Завидуешь? — спрашивает Солон.

Атлас напрягается, собираясь возразить, как вдруг я слышу, как открывается входная дверь, и в нос мне ударяет запах детской пудры.

Мое сердце кричит.

Нет!

Все происходит как в замедленной съемке.

Атлас паникует, убирает нож и автоматически кидает его в сторону двери. Лезвие летит по воздуху по прямой, попадая прямо в грудь цели.

Элль.

Элль только что вошла в мою квартиру.

И Атлас ранил ее ножом прямо в сердце.

Он отпускает меня, осознавая, что натворил, и я падаю на колени, опустошенная и переполненная ужасом.

Элль смотрит на нас широко открытыми глазами, пытаясь понять, затем опускает взгляд на нож в своем сердце, который больше не светится голубым и растворяется в воздухе.

Затем она замертво падает на пол.

Я кричу, голос вырывается из меня, путы разорваны, Атлас бежит к двери, переступая через тело Элль и исчезая снаружи.

Вижу вспышку Абсолона, он движется со скоростью варпа, оставляя меня одну на коленях, пытающейся подползти к мертвой подруге, лужа крови растекается вокруг нее, как красные атласные простыни.

Секундой позже Солон возвращается, присаживается на корточки рядом с Элль, трогает ее горло, пытаясь нащупать пульс.

— Он исчез, я не смог его отследить, — он тяжело сглатывает, наклоняется, чтобы послушать ее дыхание. — Она едва жива.

— Нужно вызвать скорую, — кричу я, подползая к ней и хватая за руку. — Мы должны спасти ее, мы можем спасти ее.

— Нет, — тихо говорит Солон. — Мы не можем.

— Можем! — я кричу на него со слезами на лице. — Она еще жива, ты сказал, что она еще жива! — я тяну руку к ее лицу. — Элль, Элль, проснись. Это Ленор. Элль, пожалуйста. Прости, мне так жаль, — я поднимаю взгляд на Солона, который наблюдает за мной с болезненным выражением лица. — Почему ты ничего не делаешь? — кричу я. — Достань телефон, позови на помощь!

Он качает головой, его челюсть плотно сжата.

— Не получится. Она потеряла слишком много крови.

— Кровь, — повторяю я, погружая руки в красное пятно вокруг нее. — Мы можем спасти ее. Я могу спасти ее.

— Нет, Ленор, — непреклонно говорит он. — Ты не можешь. Я же сказал.

— Я могу спасти ее, — говорю я самой себе, и в моей груди зарождается надежда. — Я могу спасти ее! — протягиваю запястье и с диким надрывом вонзаю зубы в свои вены, вспарывая кожу. Боль пронзает меня насквозь, но я уже оцепенела от нее.

Кровь свободно течет из раны, капая на пол, и я поднимаю руку, чтобы поднести ее к губам Элль, желая, чтобы она выпила, возродилась.

Но Солон быстрее.

Резко он оказывается у меня за спиной, поднимает на ноги, обхватывает руками и удерживает на месте.

— Ты этого не сделаешь, — хрипло говорит он мне на ухо.

— Отпусти меня! — кричу я, пытаясь вырваться. — Пожалуйста, отпусти, отпусти!

Я могу спасти ее, я знаю, что могу.

Она станет вампиром, как и мы, она будет жить вечно, мне не придется терять свою лучшую и единственную подругу.

Слезы продолжают течь, из горла вырывается дикое рычание, пока я продолжаю пытаться бороться с Абсолоном всеми силами, но он сильнее, слишком непреклонен. Он хватает меня крепче, его губы прижимаются к моему уху.

— Ты не можешь спасти ее, — грубо говорит он. — Слышишь? Не можешь. Я тоже не могу. Мы не обречем ее на адскую жизнь. Она возненавидела бы тебя за это, если бы узнала, кто ты такая. Это не будет подруга, вернувшаяся к жизни, она будет другой, просто тенью человека, которым была раньше. Она стала бы чудовищем.

— Пожалуйста, — всхлипываю я, мой голос тонет в слезах. Я смотрю на ее безжизненное тело, четко все вижу, несмотря на слезы, которые не перестают течь.

— Ленор, — яростно произносит он, встряхивая меня. — Нет. Я не позволю тебе сделать это. Ты будешь жалеть об этом всю оставшуюся долгую жизнь.

Я пытаюсь бороться с ним еще немного, но энергия покидает меня, сдерживаемая горем, которое нарастает волнами.

— Я не могу потерять ее, — жалобно кричу я. — Я не могу потерять ее, — я хватаю ртом воздух, задыхаюсь от рыданий, меня разрывает. — Все из-за меня. Я виновата в ее смерти.

— Ленор, — говорит Солон, его голос понижается до шепота.

Затем он разворачивает меня так, чтобы я оказалась лицом к нему, и утыкаюсь головой ему в грудь. Одна рука обхватывает меня, крепко прижимая к себе, другая ладонь обхватывает голову.

Мои пальцы сжимают его рубашку так, словно я никогда не смогу ее отпустить, держась за него так же, как он держится за меня. Я плачу и продолжаю рыдать из-за потери подруги, из-за потери всего. Кажется, слезы никогда не перестанут течь.

Но Солон не перестает обнимать, прижимая мою голову к своей груди, его сердцебиение медленное и ровное, ощущение твердости его тела придает мне стабильность, которой так не хватает.

Он прижимается губами к моей макушке.

— Я держу тебя, можешь отпустить. Я держу тебя.

От его слов я плачу еще сильнее.

— Не оставляй меня, — хнычу я, испытывая настоящий страх.

— Никогда не оставлю, — говорит он, касаясь губами моих волос.

Не знаю, как долго мы так простояли на кухне, держась друг за друга, охваченные смятением и цунами горя, волнами ужаса.

Хочу, чтобы это длилось вечность.

Однако в конце концов мы отстраняемся.

Потому что Элль мертва.

И в реальном мире это может стать большой проблемой.

— Что нам делать? — шепчу я ему, отстраняясь от его груди. Его рубашка пропитана моими соплями и слезами.

Он прикладывает руку к моей щеке, пристально глядя сверху вниз, на его лице написана решимость.

— Предоставь это мне.

Он отпускает меня и подходит к ее телу, создавая в воздухе огненную дверь одним щелчком пальцев.

— Что ты делаешь? — хрипло шепчу я.

— То, что мы обычно делаем с мертвыми, — говорит он, наклоняясь и подхватывая Элль под мышки.

— Ты не посмеешь! — я подхожу к нему, мое сердце разрывается при виде бледной и окровавленной подруги в его руках.

— Что сделано, то сделано, Ленор, — говорит он, стараясь быть терпеливым со мной. — Мы помещаем их в Черный свет.

— Но это же дорога в ад!

— Только если идти туда намеренно. Не волнуйся.

— Буду волноваться! — кричу я. — Ее… нужно похоронить. Ей нужны похороны.

— Нельзя, — говорит он мне. — Похорон не будет. Возникнут вопросы, на которые мы не сможем ответить. Например, кто ударил ее ножом. Можешь обвинить По, но для них это будет выглядеть иначе. Кроме того, это всего лишь ее тело. Не душа. Ее душа уже обрела покой. Я тебе точно говорю

— Откуда ты знаешь? — я принюхиваюсь.

— Знаю. А теперь, пожалуйста, позволь мне сделать это.

Я выдыхаю, крепко сжимая руки, тело все еще дрожит.

— Хорошо.

Я наблюдаю, как он вступает в черно-белый мир, увлекая Элль за собой. Через секунду он выходит, и пламя исчезает.

Все возвращается в нормальное русло.

Но без Элль

Все, что осталось, — это кровь.

— Скоро ее объявят пропавшей без вести, — говорит мне Солон. — Нужно просмотреть ваши сообщения и стереть их. Эзра все сделает. Вот почему он с нами.

— А как насчет крови? — спрашиваю я.

Он смотрит на багровую лужу на полу, а затем переводит взгляд на меня, приподняв бровь.

— Уберем своим способом, — просто говорит он.

Мои зубы скрежещут друг о друга, в животе возникает неприятное ощущение.

— Нет, — говорю я, качая головой.

— Ты можешь, — предлагает он.

Я качаю головой в тихом отвращении.

— Я хочу. Но не могу. Я не могу.

— Тогда, возможно, смотреть ты тоже не захочешь, — говорит он, опускаясь на четвереньки перед лужей крови.

— Солон, — выдыхаю я. — Ты же не…

— Я гребаный вампир! — рычит он на меня, его глаза приобретают малиновый оттенок. — Отвернись!

Дрожа, я делаю, как он говорит, зажмуриваю глаза, закрываю уши руками, чтобы ничего не слышать.

Через несколько мгновений я чувствую нежное прикосновение к своему плечу.

Я поворачиваюсь и смотрю на Солона. Он выглядит так же, как и раньше, но его глаза стали намного ярче. Ни на нем, ни где-либо еще в квартире нет ни капли крови.

— Нужно уходить, — говорит он мне, беря меня за руку. — Мы можем пройти через…

— Нет, — резко отвечаю я. — Я не пойду туда, если она там. Вернемся как нормальные люди.

Он одаривает меня натянутой улыбкой.

— Хорошо.

Мы покидаем квартиру, выходим на солнце, надеваем очки, морщимся от света, и идем к дому, просто двое вампиров.

ГЛАВА 17

Я оцепенела от горя.

Не знаю, как долго я сидела в «Темных глазах», но кажется, что прошла вечность. После того, как мы вернулись из квартиры, Солон отвел меня прямо сюда, дал стакан и графин бурбона.

Я оценила алкоголь, но попросила его оставить меня в покое.

Он так и сделал, лишь слегка поколебавшись.

Теперь я пьяная. Одна.

Я нахожусь в таком состоянии уже несколько часов.

Продолжаю прокручивать все в своей голове раз за разом. Здесь, внизу, ничто не отвлекает меня от произошедшего, я в ловушке своего разума, тону в собственной вине.

Элль мертва из-за меня.

В этом вся правда.

По моей вине Атлас нашел меня, по моей вине убил ее. Я могла бы сказать, что он не хотел этого, что он действовал в панике, думая, что, возможно, какой-то вампир пришел. Но он был там ради меня.

Я качаю головой, ожидая, что слезы продолжат литься, но я все выплакала. Все, что осталось, — это мое давящее сердце, я даже не могу двигаться.

Моя единственная подруга.

Умерла.

Она была последней ниточкой к моей нормальности.

Девушка, у которой впереди было светлое будущее, друзья, возлюбленные и семья, у нее было все… она этого заслуживала. Она должна была добиться всего, чего я не смогу.

Теперь она мертва. Ее больше нет. Ее тело гниет в Черном солнце.

Убили не ту девушку.

В конце концов, я поднимаюсь на ноги, слегка покачиваясь, желая убежать от всего, но я знаю, что не могу. Я не могу убежать от себя, не могу убежать от того, что сделано.

Но могу попробовать.

Ненадолго.

И алкоголь тут не при чем.

Я выхожу из Темных глаз, двери за мной закрываются, поднимаюсь по лестнице.

Не останавливаюсь, пока не добираюсь до самого верхнего этажа и не стучу в дверь Солона.

Он открывает ее, окидывая меня взглядом.

Сначала ничего не говорит, просто открывает дверь шире, и я вхожу внутрь, окутанная темнотой его комнаты, затем поворачиваюсь к нему лицом.

На нем темно-серые джинсы, он как раз застегивает черную рубашку, которая сидит на нем как влитая, его грудь твердая и мощная. Идеально уложенные черные волнистые волосы, из-за темноты в комнате его глаза особенно синие и завораживающие.

— Куда ты? — шепчу я.

Он продолжает застегивать рубашку.

— Хотел принести тебе что-нибудь поесть. Настоящую еду. Ты, должно быть, умираешь с голоду.

— Нет, — тихо говорю я, слегка качая головой. — Я не могу есть, — сглатываю, горло саднит от криков и плача. — Я не могу думать. Не могу никуда сбежать.

Я подхожу к нему и кладу свою руку поверх его, обхватываю пальцами его ладонь, чтобы помешать ему застегнуть рубашку. Я смотрю на него снизу вверх, ища его глаза, в то время как его затененные глаза ищут мои.

— Трахни меня, — шепчу я.

Он резко вдыхает через нос, между его бровями пролегает морщинка, зрачки расширяются.

— Я не могу, — в конце концов говорит он, хотя выражение его лица говорит об обратном.

— Скажи, почему.

— Ленор…

— Скажи мне, — требую я.

Он закрывает глаза, глубоко вдыхая. Медленно качает головой, облизывает губы.

— Я…

— Не говори одно и то же. Аметист сказала, что ты спал со многими девушками в городе.

— Аметист, — рычит он, отводя взгляд.

— Эй, — говорю я, протягивая руку и кладя пальцы ему на подбородок, заставляя его посмотреть на меня. Это вызывает еще одну вспышку раздражения, он морщит нос, поджимает губы. Ему не нравится, когда им руководят, но мне, блять, все равно. — Если из-за меня, то просто скажи правду. Я справлюсь.

Он с трудом сглатывает, его взгляд опускается на мои губы.

— Из-за тебя.

— Ох, — у меня такое чувство, будто Атлас воткнул лезвие до упора.

Я опускаю взгляд на свои руки, собственнически вцепившиеся в его рубашку. Я не хочу напрашиваться, особенно если он меня не желает.

Убираю от него руки, чувствуя онемение, поворачиваюсь к двери, нуждаясь в еще одном побеге. Я всегда убегаю.

Он протягивает руку и хватает меня за локоть.

— Подожди, — резко говорит он, его пальцы впиваются в мою кожу. — Подожди, — снова говорит он, теперь уже более мягким голосом.

Он притягивает меня обратно к себе, смотрит сверху вниз дикими глазами, его челюсть сжата, он тяжело дышит. Его хватка усиливается.

— Это никого не касается, особенно Аметист, но девушки, с которыми я спал, ничего для меня не значат, — он выдыхает, наморщив лоб. — А ты кое-что значишь для меня, Ленор. В этом и проблема.

Мое сердце уже пропустило несколько ударов.

— Проблема? Ты спишь с девушками, которых не уважаешь, но ты уважаешь меня и…

— Дело не в уважении, — хрипло говорит он, притягивая меня к себе, пока я не оказываюсь прижатой к его груди, а другая его рука ложится мне на поясницу. Он прижимает мое тело к своему, пока я не чувствую каждым дюймом, насколько он тверд. — Я уважал их, хочешь верь, хочешь нет.

— Тогда в чем дело? — тихо спрашиваю я, жутко растерянная.

Он поджимает губы, хмурится, в его глазах появляется затравленное выражение.

— Я не так прост, Ленор. Я могу причинить тебе боль.

— Я знаю. Ты вампир.

Он закрывает глаза и тяжело выдыхает, его дыхание пахнет сладким вином.

— Дело не только в этом. Внутри меня живет… тьма. Она со мной всю жизнь, насколько я знаю. Тьма, ведущая к безумию и обратно. Тьма, которая питает зверя. Я не могу рисковать, выпуская на волю этого зверя с тобой.

Когда его глаза снова открываются, я вижу в их голубых глубинах нечто большее, чем просто боль. Я вижу темную фигуру с когтями и большими, широкими черными крыльями, которые закрывают солнце. Нечто прекрасное и ужасающее. Но я не чувствую страха.

Я тяну свободную руку вверх, прикладывая к его щеке.

— Тогда я приручу этого зверя.

Он пристально смотрит на меня, и по интенсивности его взгляда я не понимаю, он считает меня глупой, или я произвела на него впечатление. Затем он берет мою руку и подносит ее к своим губам, запечатлевая долгий, нежный поцелуй на моей ладони, не отрывая взгляда. Это похоже на поджигаемый фитиль, воспламеняющий мою кровь, устремляющуюся по венам к сердцу.

— Ты не знаешь, о чем просишь, — шепчет он мне в ладонь.

— Я знаю, что хочу тебя. На этом все.

Из его груди вырывается низкий рык, его глаза вспыхивают желанием.

— О, боже, — ругается он.

Затем хватает мое лицо обеими руками, целует с такой яростью, с такой страстью, что я чуть не падаю навзничь, мои колени подгибаются.

Он удерживает меня в вертикальном положении, одной рукой обхватывая мою поясницу, другой сжимая лицо, его губы прижимаются к моим, рот открыт, он облизывает мой язык.

Черт. Меня. Подери.

Будто фейерверк взрывается, подстегивая мой голод по нему, наши языки будто трахаются, глубоко и необузданно. Его рот поглощает мой, горячий, твердый беспорядочный водоворот губ, языка, зубов. С каждой секундой я завожусь все больше и больше. Он умело овладевает мной, поцелуй проникает в те части меня, о существовании которых я даже не подозревала.

Я задыхаюсь напротив его губ, мои руки путешествуют вверх по твердой, широкой спине, пытаясь сорвать с него рубашку, я как дикое животное на свободе.

Он отстраняется, и на мгновение кажется, что он передумает или отчитает меня за попытку испортить еще одну рубашку. Пальцы прижимаются к моим скулам, он открывает влажный рот, и когда я смотрю ему в глаза, то вижу мужчину на грани потери всякого контроля.

Пожалуйста, пожалуйста, разорви меня на части.

Уголок его рта приподнимается на секунду, показывая, что он услышал мои мысли.

— Я не буду нежным, — хрипло произносит он, тяжело дыша. Острый, опьяняющий запах его адреналина и желания наполняет мой нос.

— И не нужно, — говорю я, впиваясь ногтями в его спину. — Я хочу ощутить все, что ты мне дашь.

— Черт, — хрипло произносит он, хватая меня за подбородок твердыми пальцами, заглядывая мне в глаза с чем-то похожим на изумление. — Ты меня погубить хочешь, да?

Затем он снова целует меня, отодвигая назад, пока задняя часть моих бедер не касается кровати, и я не сажусь.

Он отступает назад, снимает рубашку, расстегивает джинсы, стаскивает их вниз вместе с боксерами и носками. Он полностью обнажен передо мной, его член торчит прямо вверх, твердый как камень и впечатляющий настолько, что у меня почти текут слюнки, тело пронзает острая боль желания.

Он правда самый потрясающий мужчина на свете.

Вампир.

Кем бы он ни был, сейчас он мой.

Я тянусь, чтобы снять свитер, но он качает головой.

— Не нужно. Ложись на кровать, — приказывает он.

Я делаю, как мне говорят, сердце подскакивает к горлу, когда он крадется надо мной, его пальцы обхватывают край моего свитера, он медленно тянет его, по коже бегут мурашки, когда он покрывает поцелуями каждый обнаженный участок.

Мое сердце трепещет, замирает. Жар нарастает между ног в ожидании.

Он натягивает свитер мне на голову и руки, его голова оказывается между моих грудей, заводит руку мне за спину, чтобы расстегнуть лифчик. Вена на моей груди привлекает его внимание, его ноздри раздуваются, он вдыхает, проводя кончиком носа по чувствительной коже.

Я задыхаюсь, грудь набухает от его прикосновений, его губы нежно касаются меня, когда он снимает лифчик. Соски уже затвердели, и он смотрит на них с гортанным рычанием, начиная облизывать сбоку своим широким языком, его пристальный взгляд прикован к моему. Затем он втягивает сосок в рот.

Кусает.

Немного.

Всего лишь капельку.

Я задыхаюсь, мое тело напрягается от боли, которая быстро проходит, его губы и язык ласкают это место, кружась вокруг, пока я не начинаю извиваться под ним.

— Прости, — бормочет он, касаясь моей кожи.

Я наклоняю голову, чтобы взглянуть на него, не кажется, что он сожалеет. В его глазах сверкает лукавый взгляд, я кусаю губы до крови, быстро вдыхая.

— Сделай так еще раз, — говорю я.

Его брови удивленно приподнимаются, но после этого он больше не колеблется. Набрасывается на другую грудь, прикусывая, посасывая кожу.

— Блять, — кричу я, запрокидывая голову. Его зубы прокалывают кожу, но это скорее поверхностная царапина, и он слизывает боль своим широким, шершавым языком. Я сжимаю кулаки на черных атласных простынях, отдаваясь удовольствию и боли, замысловатому танцу, который только заставляет меня хотеть большего.

Затем он прижимается своим ртом к моему. Я ощущаю привкус собственной крови, совсем немного, затем он погружает свой язык глубоко внутрь, а я словно проваливаюсь в постель, поддаваясь его поцелуям телом и душой.

Я понятия не имела, что все будет так.

Он отстраняется, мои губы приоткрываются, страстно желая, чтобы он вернулся, рукой я пробегаю по его густым шелковистым волосам, удивляясь, что могу прикасаться к нему вот так.

Медленно, с расстановкой, он начинает двигаться назад по моим ключицам, по груди, по животу, покрывая влажными, томными поцелуями, снижаясь, прокладывая дорожку, от которой все горит.

Он смотрит на меня, и я смотрю в его глаза, вижу одновременно ангела и зверя, вот он какой — вампир. Прямо сейчас, возможно, лишь в этот момент, он обожает меня, благоговеет передо мной.

Я принадлежу ему.

И я в безопасности.

Его взгляд обжигает, когда он хватается за пояс моих леггинсов и нижнего белья, снимая их с плавной точностью, вниз по бедрам, ляжкам, коленям, сбрасывая на пол.

От этого великолепного, опасного, идеального лица у меня между ног все мое тело трепещет, ждет, желает, нуждается в нем. Меня захлестывают приступы голода, и я не уверена, насколько терпеливой смогу быть.

Несмотря на его предупреждения о том, что он не сможет быть нежным, он ведет себя так, будто у него в запасе все время этого мира. Хотя, так оно и есть.

Он приподнимается, мои ноги раздвигаются для него, большими руками он обхватывает мои бедра. Я не нежный цветок, но в его объятиях чувствую себя именной такой.

Долгие, медленные поцелуи покрывают мои колени, поднимаются по внутренней стороне бедер, щетина царапает, и я снова задыхаюсь, кровь слишком быстро бежит по венам.

— Ты нужен мне внутри, — я практически хнычу, зажимая его между своих ног.

— Это все не для тебя, — говорит он, скользя вверх, не сводя с меня глаз, даже когда его лицо оказывается между моих бедер. — А для меня.

Я закрываю глаза и резко вдыхаю, мои нервы в полной боевой готовности. Он подносит свой рот к моей киске, задерживаясь там. Я чувствую холод его присутствия, его дыхание, но он не прикасается ко мне.

«Черт возьми, что ты делаешь?» — думаю я.

«Не тороплюсь», — говорит он у меня в голове, его голос такой низкий и насыщенный, что отдается в черепе и еще больше запутывает. «Не забывай, кто здесь главный».

Я ухмыляюсь, почти смеюсь, сердце подпрыгивает в груди, бедра обхватывают его голову, а руки сжимаются в кулаки на его волосах.

Но он все равно не торопится, черт возьми. Он просто дышит на меня, дует, и черт, черт, черт.

Я уже близка к оргазму.

Это несправедливо.

На этот раз он даже не прикасается ко мне.

Затем он наклоняет голову так, обдувая по всей промежности, посылая волны по коже, заставляя содрогаться, доводя эту боль до предела.

Господи.

Он резко накрывает мой клитор своим ртом, и я вскрикиваю, из моего разинутого рта вырываются неразборчивые звуки, а он лижет, сосет, и, черт возьми, я уже кончаю.

— Блять! — я вскрикиваю, дергая его за волосы. Прижимаюсь бедрами к его рту, остальная часть меня — как выдувное стекло, разбивается вдребезги. Миллион драгоценных камней, разбросанных по вселенной.

Он буквально пожирает меня, пока мое тело дергается, сотрясая кровать, его руки сжимают мои бедра, раздвигая их, пока я не изнемогаю.

Я без костей.

Без дыхания.

Безмолвная.

— Ну что ж, — говорит он, поднимая голову. — Ты не дала мне много времени, чтобы повеселиться. Чувствительная малышка, да?

Я даже не могу ответить, у меня все еще перехватывает дыхание, руки падают с его волос и снова сжимаются в кулаки на простынях.

В мгновение ока он оказывается надо мной, быстрое движение застает врасплох, как мышь, пойманную при прыжке кошки.

Вздох удивления застревает в горле, когда он одной рукой зажимает мои запястья над головой и садится верхом, большие сильные мускулистые бедра по обе стороны от моих.

Он наклоняется и целует меня, влажно и неряшливо, но все еще нежно. Чувство возбуждения усиливается, когда я открываю ему рот, впуская его внутрь, позволяя поглотить меня, потому что только этого я хочу.

Возьми меня, возьми всю меня.

Положив одну руку на мои запястья, держа их вместе, он подносит другую к своему члену, потирая им мой клитор, скользкий и влажный, я снова вскрикиваю, умирая от потребности в нем. Кончики пальцев опускаются вниз, поглаживая меня, а я уже в нескольких секундах от оргазма.

«С тобой будет нелегко», — говорит он низким, грубым голосом у меня в голове, убирая руку.

Но у меня нет ответа на это. В моем мозгу начисто стерлись все мысли.

Я выгибаю спину, желая, нуждаясь, испытывая боль.

— Черт, — ворчит он.

И затем толкается в меня одним резким толчком.

— Боже, — кричу я, чувствуя, как воздух выталкивается из легких, мое тело увеличивается в размерах. Мои глаза широко открыты, и я ловлю его взгляд, когда он нависает надо мной. Он пристально наблюдает, зрачки его глаз становятся черными, рот открыт, он судорожно выдыхает, пытаясь сохранить самообладание.

Его член входит в меня во всю длину, и кажется, что это длится вечность, мне приходится закрыть глаза и полностью отдаться ему.

— Ленор, — бормочет он, и слово застревает у него в горле. Он прижимается лицом к моей шее, берет зубами мочку уха и тянет за нее, пока его член не вдавливается по самый лобок. Он наполняет меня больше, чем я когда-либо могла себе представить. Только теперь я осознаю, как ждала его.

Это приятно.

Так приятно.

— Солон, — шепчу я срывающимся голосом, когда провожу пальцами по его спине, наслаждаясь ощущением его силы, любуясь видом его тела. Блять.

Он отодвигает свой рот от моего уха, его губы приближаются к моим, когда он вынимает свой член, и снова вводит его обратно. Я задыхаюсь в его рот, вырывая дикое рычание из его глубин.

«Видимо, это и есть то самое животное», — думаю я

— Это даже не половина, — говорит Солон мне в губы, его голос немного срывается, и когда я откидываю голову назад, чтобы посмотреть на него, я вижу разные версии его самого в глазах.

Одержимый, дикий, обожающий.

Я хочу любого.

Еще один низкий стон вырывается, его рука крепче сжимает мои запястья, другая скользит по моей груди, и он снова погружается в меня с каждым толчком своих мощных бедер. Снова и снова наша прохладная, гладкая кожа касается друг друга, между нами вообще не остается пространства.

Я вскрикиваю, мое тело становится рабом каждого прикосновения, толчка, облизывания, стона, он трахает меня, его темп нарастает, сильнее, быстрее, и я начинаю понимать, что все становится жестче, когда отпускает мои запястья, дергает за волосы, пока я не задыхаюсь.

Затем он каким-то образом двигает нас дальше, пока верхняя часть моей спины не оказывается подпертой подушками и спинкой кровати. Именно тогда у меня возникает мимолетное осознание того, что, возможно, секс с тем, кто обладает неизмеримой силой, может навлечь неприятности.

Но теперь пути назад нет, ни когда его член входит глубже, выжимая из меня все удовольствие, ни когда я чувствую, как наши тела сливаются с каждым тугим движением его бедер.

Сейчас мы просто двигаемся.

Мои руки опускаются на его задницу, ногти впиваются в нее, желая большего.

Его руки опускаются с волос по моей груди, между ног.

Наши губы встречаются в неистовых поцелуях, отрываясь друг от друга, чтобы вдохнуть, посеять хаос в другом месте.

Кровать ударяется о стену, снова и снова, головокружительный басовый ритм в черепе нарастает, захватывая мой мир, его член попадает туда, куда нужно.

— Черт, — снова кричу я, сильно, жутко сильно ощущая приливную волну, я смотрю на него снизу вверх, на то, как сдвинуты его брови, на удовольствие и дикость в его глазах, он теряется во мне, а я — в нем.

Моя спина выгибается дугой, желая, чтобы он овладел мной полностью, я хочу его настолько сильно, что схожу с ума, я чувствую беспокойство, боль, умоляю положить конец моим страданиям.

«Черт, мне нужно притормозить», — это голос Солона в моей голове, мысли, которые он, возможно, не хочет, чтобы я слышала.

— Не смей, — хриплю я, втягивая его по самую рукоять, пока совсем не перестаю дышать. — Трахни меня, войди в меня.

Его рот приоткрывается на дюйм, когда он смотрит на меня.

Затем его глаза расширяются, становятся дикими, становятся… безумными.

Он издает низкое рычание, которое я чувствую в основании своего позвоночника, а затем он вбивается в меня так, словно пытается вдолбить прямо в кровать. Я ударяюсь затылком о спинку кровати, он опирается на стену, растопырив пальцы, мышцы на его руках напрягаются.

— Блять! — ревет он, звук вырывается из его горла, волосы падают ему на лоб. Его шея напряжена, и я вижу каждую жилку. Его бедра продолжают врезаться в меня с убийственной скоростью, оставляя синяки.

Затем ловкие пальцы снова скользят по моему клитору, крадя мои мысли, нарастает оргазм, угрожая сжечь меня заживо.

Я не сопротивляюсь.

— О боже, боже! — кричу я, мое тело сжимается так сильно, что я почти взлетаю с кровати, грудь вздымается, все дергается, как при землетрясении, а потом кажется, что я вообще не существую в этом мире. Я в каком-то другом месте, черно-золотом, горячем и холодном, и вокруг нас падают звезды.

Вокруг нас.

Потому что Солон здесь, со мной.

Он трахает меня каждой унцией своей силы. Яростно вонзаясь все глубже в меня, я начинаю ощущать, как он меняется, словно вот-вот кончит.

Внезапно он издает отчаянный крик, такой дикий и первобытный, клянусь, как животное. А затем он кусает меня за шею.

Сильно.

Клыки вонзаются внутрь.

Я задыхаюсь от боли, а он не отпускает, его зубы глубоко вонзаются в мою кожу, он сводит челюсти, выпивая мою кровь и кончает. Его тело содрогается рядом с моим, его бедра погружаются все глубже, глубже, а затем замедляются, он изливается в меня, одновременно высасывая кровь.

Это обмен.

Это у него получается лучше всего.

Он дрожит, его мышцы трясутся, он немного прижимается к моему телу, и только тогда отрывает клыки от моей шеи. Я чувствую, как кровь стекает на кровать, чувствую, как учащается мое сердцебиение, и каким-то образом его тоже, как будто оно живет в моем. Может быть, так было всегда.

Он откидывает голову назад, чтобы посмотреть на меня, проводит большим пальцем по моим губам, глядя на меня с такой нежностью, которая выбивает почву из-под ног.

— Прости, — говорит он срывающимся голосом. — Я… не должен был тебя кусать.

Я почти смеюсь. Протягиваю руку и касаюсь прохладной кожи его лица.

— Ты вампир, Солон. Меньшего я и не ожидала.

Он кладет свою руку поверх моей, прижимая ее к своей щеке.

— Я не знаю, что и думать, но… это… — он прочищает горло.

Он не заканчивает фразу.

Ему и не нужно.

Я знаю, что он чувствует. По крайней мере, знаю, что чувствую я.

Как будто мой постоянно меняющийся мир изменился еще раз.

Теперь я знаю, почему Солон отталкивал меня.

Не из-за зверя, хотя я не сомневаюсь в его существовании.

А из-за того, что все поменяется.

Потому что прямо сейчас он все еще внутри меня, все еще твердый, как сталь, и я осознаю, что между нами все изменилось. Не думаю, что навсегда, но немного надеюсь.

Если раньше я не была связана с Абсолоном кровью, то теперь точно связана каждым дюймом своего тела и души.

Я с трудом сглатываю, глядя на него снизу вверх.

— Что мы натворили?

ГЛАВА 18

Мне снятся мужчины без лиц.

Они вокруг меня, капюшоны закрывают лица, но создается ощущение, что если снять капюшон, они окажутся безликими.

Только с клыками.

За ними стоит мужчина.

Или мне так кажется, ведь он в тени, так что его трудно разглядеть.

Он очень высокий, худой как скелет, с неестественно длинными конечностями, с когтями и чем-то вроде щитов за спиной или гигантских сложенных крыльев.

— Я знаю, что он пытается заставить тебя сделать, дитя, — произносит скользкий, коварный голос. — Ничего не получится.

Я смотрю на это существо, и тошнотворное чувство страха сжимает мое сердце.

— Он будет использовать тебя, а потом ты умрешь, — добавляет он.

Потом ты умрешь.

Потом ты умрешь.

Я переворачиваюсь, запутавшись в простынях, задыхаясь.

Просыпаюсь.

Протягиваю руку, ожидая, что Солон будет рядом со мной, последнее, что я помню, — это мы вдвоем в его постели. При воспоминании об этом мое сердце подпрыгивает в груди, ноги сжимаются вместе, полностью выводя меня из дремоты.

Но когда открываю глаза, понимаю, что я не в его постели, а в своей. Все еще в особняке с привидениями.

Переворачиваюсь на спину, глядя на кружевной балдахин. Весь свет в комнате выключен, но сквозь занавеску пробивается луч солнца, в воздухе витают пылинки.

Как я сюда попала?

Я провожу руками по лицу, пытаясь вобрать в себя хоть немного здравого смысла.

И вот тогда меня прошибает.

Как грузовик, набитый льдом и печалью.

Элль.

Элль мертва.

Тот краткий, прекрасный момент между пробуждением и настоящим моментом навсегда стерт, момент, когда я думала, что все в порядке.

Ничего не в порядке.

Элль мертва.

Я задыхаюсь, рыдание вырывается из горла, пальцы вцепляются в простыни. Слезы автоматически текут по лицу, ярость и горе вырезают все чувства, оставляя опустошение, внутри меня распространяется тьма.

Произошедшее с Солоном, было всего лишь короткой передышкой, я нашла утешение в его объятиях, выплеснула на него свою похоть и желание, желая хоть что-то почувствовать, чтобы он унес меня волной рук и губ, а наши тела слились воедино.

Это было дико и прекрасно, и теперь, когда все закончилось, все чувства, от которых я пыталась убежать, вернулись в десятикратном размере.

Кажется, слезы никогда не прекратятся.

Я почти проваливаюсь в сон, когда слышу стук в дверь, поднимаю голову, свернувшись калачиком, поверх одеяла. Глаза так опухли, что я едва вижу.

— Заходите? — шепчу я охрипшим голосом.

Сажусь как раз в тот момент, когда Аметист просовывает голову внутрь.

— Привет, — тихо говорит она. — Как себя чувствуешь?

Она входит в комнату с подносом в руках. Чашечка кофе, как раз такого, как я люблю, и печенье от ее мамы.

— Я… — начинаю я, но у меня не хватает слов.

Она ставит поднос на прикроватный столик и одаривает меня сочувственной улыбкой.

— Все в порядке. Ты проспала два дня.

— Два дня! — восклицаю я. — Что со мной случилось?

Она подавляет улыбку.

— Тебе придется обсудить это с Солоном. Я не знаю подробностей.

Ох, блин. Все в доме знают, что мы переспали? Мы не старались быть тихими, и не обязательно обладать слухом вампира, чтобы понять, что стены здесь тонкие.

— В любом случае, — говорит она, прочищая горло, — когда будешь готова, Солон хотел поговорить с тобой. Он будет ждать в «Темных глазах».

— Хорошо, — тихо говорю я. — Спасибо.

Она быстро улыбается мне и выходит из комнаты.

Желудок скручивается. Солон хотел поговорить с тобой. Почему это звучит так официально, будто у меня неприятности?

Я допиваю кофе, но не обращаю внимания на печенье. Даже если бы я не нервничала, и у меня появился аппетит, кусок в горло бы не полез.

Встаю с постели и решаю не терять времени на раздумья. Подхожу к шкафу, заполненному одеждой, которую Аметист и Солон купили для меня. Поскольку я теперь не так легко мерзну, выбираю черный приталенный сарафан с красными розами и пышными рукавами. Затем подхожу к ящикам и нахожу нижнее белье. Все они из черного атласа, отделаны кружевом, и, честно говоря, не догадываюсь, кто это все выбирал. Хотя белье очень комфортно ощущается на теле.

Затем выхожу в холл, останавливаясь у погибших роз на высоком приставном столике.

«Цвети», — мысленно говорю я, концентрируя ту малость энергии, которая у меня есть, на розах. «Расцветай от крови! Экселсиор!»

Но розы не шевелятся, даже когда я щелкаю по ним пальцами, как это делал Атлас По, когда с легкостью вошел в мою квартиру.

При мысли об Атласе я оставляю розы в покое и спускаюсь по многочисленным лестничным пролетам, пока не добираюсь до «Темных глаз».

Толкаю двери и вхожу внутрь.

Здесь пусто, но нюх подсказывает, что Солон в сигарном зале, курит. Я делаю глубокий вдох и подхожу к нему, заглядывая через стеклянную дверь.

«Вот и ты», — говорит он в моей голове, и мое тело уже оживает от одного его звука.

Я открываю дверь в лаунж и захожу внутрь, дым в комнате теперь кажется знакомым и успокаивающим. Солон сидит в кожаном кресле, зажав сигару в своих длинных пальцах, тех самых пальцах, которые не раз доводили меня до экстаза. Как обычно, он выглядит безупречно: темно-синяя рубашка слегка расстегнута, черные брюки, непринужденная поза.

Но взгляд у него какой угодно, только не безразличный.

Он глубокий и темный, с холодной точностью следящий за каждым моим движением.

— Красивое платье, — комментирует он, когда я подхожу к нему.

— Спасибо. Один вампиришка купил.

— Откуда знаешь, что это был не человек?

— Розы, — говорю я, опуская взгляд на рисунки. — И его можно носить без бюстгальтера.

Уголок его рта приподнимается.

— Я заметил.

Прочищаю горло и сажусь на кресло напротив него, не совсем улавливая исходящие от него флюиды «подойди сюда и поцелуй меня». Складываю руки на коленях и настороженно смотрю на него.

— Я снова потеряла время.

Он на мгновение затягивается сигарой, не сводя с меня глаз. Затем наклоняется вперед.

— Я тоже, — признается он, к моему удивлению. — Спал как убитый.

— Что случилось?

— Что касается тебя, то ты находилась под сильным эмоциональным давлением, неудивительно, что тебе не хотелось просыпаться. Полагаю, легче оставаться в своих мечтах, — он одаривает меня намеком на улыбку. — Что касается меня, что ж, ты меня вымотала, лунный свет.

— Я думала, вампиры могут развлекаться всю ночь напролет? — спрашиваю я, фальшиво поддразнивая.

— Правда, — говорит он, делая еще одну затяжку, и дым соблазнительно вырывается у него изо рта. — Так и было… ты не помнишь?

Я хмурюсь. Как в тумане вспоминаю наши тела, извивающиеся на его кровати, ощущение его огромной силы, полной отдачи тела и души. Мелькает, как он трахает меня у стены, берет меня сзади на полу, ощущение его члена во рту. Боже милостивый, почему мой разум блокировал остаток нашей ночи? В ответ моя кожа краснеет с головы до ног.

— Полагаю, я должен чувствовать себя оскорбленным из-за того, что не произвел на тебя неизгладимого впечатления, — с сожалением добавляет он. — Но, думаю, этого следовало ожидать.

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я, сжимая бедра вместе и устраиваясь поудобнее в кресле.

Он резко вдыхает, и я не сомневаюсь, что замечает реакцию моего тела.

— Скажем, что… я могу немного перебарщивать.

Приподнимаю бровь.

— Ты? Перебарщивать? — сухо спрашиваю я.

— Наши чувства обострены естественным или сверхъестественным образом. Что происходит, когда они перегружаются? Короткое замыкание, за неимением лучшего термина. Нашему разуму и телу требуется некоторое время, чтобы приспособиться. Вот и все.

Я моргаю, глядя на свои руки. Значит, умопомрачительный секс правда может свести с ума? Приятно знать.

Я чувствую, как он улыбается. Поднимаю взгляд, и он ухмыляется, как кот, поймавший канарейку. В данном случае канарейка — это я.

Но затем его улыбка исчезает, челюсть сжимается.

— Я искренне сожалею об Элль, — говорит он низким и серьезным голосом. — Этого не должно было случиться.

У меня перехватывает горло.

— Но это произошло.

— Тебе не следовало идти домой…

— Потому что она все еще была бы жива, — огрызаюсь я, чувство вины душит. — Я знаю! Не думай наоборот!

— Полегче, Ленор, — говорит он, размахивая сигарой, чтобы я успокоилась. — Я не это имел в виду. Вообще. Я говорю, что ты подвергаешь себя риску. Не нужно уходить, даже не нужно находиться в этом отеле. Я так и сказал твоим родителям, но они такие же упрямые, как и ты.

Его слова избавляют меня от чувства вины, и я затихаю.

— Что? Ты разговаривал с моими родителями?

— Я должен был, — мрачно говорит он.

Я недоверчиво моргаю, глядя на него. Мысль о том, что он общается с моими родителями, безумна. Они не друзья, они вообще не в ладах.

— Они пытались убить тебя.

— Помню, — говорит он. — Но они защищали тебя. И вообще, пока ты спала, я должен был сообщить им, что с тобой все в порядке. Иначе было бы не очень приятно. Я позвонил твоему папе. С ним немного легче общаться, чем с твоей матерью.

— Что ты сказал им?

— Рассказал, что произошло. Правду. Об Атласе, об Элль. И сказал, что ты останешься здесь, со мной.

Мои глаза расширяются, когда я представляю, как бы они отреагировали на это.

— Это не привело ни к чему хорошему.

Он устало вздыхает, тыча сигарой в пепельницу.

— Сначала нет. Они хотят быть рядом с тобой, пока ты скорбишь, — мое сердце замирает, нуждаясь в объятиях мамы. — Но, в конце концов, они знают, что со мной тебе безопаснее всего. Я знаю, им не нравится эта идея, и твой папа забронировал за тобой номер в отеле, таким образом дав тебе выбор, но они больше не могут тебе помочь.

— А ты поможешь? — я бросаю на него многозначительный взгляд.

— Ты же знаешь, что да, — он засовывает сигару обратно в рот, обнажая клыки.

— Итак… что насчет Элль? Наверняка люди задаются вопросом, где она?

Он кивает.

— Той же ночью соседка по комнате заявила о ее пропаже. Весь город ищет ее. Эзра взломал оба ваших аккаунта на Фейсбуке, чтобы стереть недавнюю переписку, включая все, что было с тех пор, как ты обратилась.

Я хмурюсь.

— Но там была переписка о нашем обеде.

— Прости. Я не мог оставить. Они бы расспрашивали в ресторане, и Гектор сказал бы о нас. Лучше стереть все, чем быть подозреваемым в убийстве.

— Ты же мог околдовать того, кто проводит расследование.

Он бросает на меня кривой взгляд.

— Мог. Но зачем привносить осложнения в свою жизнь?

— Не знаю. С момента нашей встречи, моя жизнь стала сплошным осложнением.

Он одаривает меня быстрой улыбкой.

— Они, скорее всего, свяжутся с тобой в какой-то момент, уверен, они проверяют всех ее друзей. Было бы намного проще, если бы у них уже был подозреваемый.

— Мы знаем, кто ее убил.

— Верно. Но у Атласа темное прошлое. Он здесь не задержится. Его мать убила его отца, позже покончила с собой, а отчим был найден утонувшим в озере в Сиэтле. Независимо от того, было случившееся с Элль несчастным случаем или нет, он не глуп. По крайней мере, мы можем немного успокоиться, и надеяться, что он не вернется в этот город.

— Ты думаешь, я смогу успокоиться?

Он качает головой.

— Нет, — он встает. — Хочешь чего-нибудь выпить?

— Который сейчас час?

— Время — это конструкция, — говорит он, подходя к столу, на котором стоит бутылка скотча и два бокала.

Я вздыхаю.

— Наверное.

Наблюдаю за ним, пока он разливает алкоголь, восхищаясь размером его бицепсов в этой рубашке, и задницы в этих брюках. Глубоко внутри себя поражаюсь тому, что я видела его обнаженным. Я о многом хочу с ним поговорить, многое сделать. Но сегодня между нами небольшая дистанция, как будто мы сделали шаг назад, и я не знаю, как его преодолеть. Буду просто притворяться, что у нас никогда не было секса, но это будет нелегко. Ни капельки.

Он подходит ко мне и протягивает бокал.

— Спасибо, — говорю я тихо.

Но вместо того, чтобы сесть рядом со мной, как я надеялась, он возвращается к своему креслу и устраивается поудобнее, хладнокровный, спокойный, собранный, как всегда.

Я пробую напиток на вкус, наслаждаясь обжигающим вкусом. Облизываю губы и смотрю на него.

— Что-нибудь поменялось?

— Хм? — спрашивает он, делая глоток. — Что?

— Из-за моей крови. Насколько я помню, ты выпил совсем немного.

Его выражение лица выглядит почти огорченным.

— Извини за это.

— Я не хочу, чтобы ты извинялся, — непреклонно говорю я. — Мне просто любопытно. Это как-то повлияло на тебя?

Он поджимает губы, глядя в свой стакан.

— Немного.

— В каком смысле?

Он отводит глаза.

— У меня есть… пристрастия, — он прочищает горло и, наконец, встречается со мной взглядом. — Но я могу сдерживать их.

— Какого рода пристрастия? — спрашиваю я, делая еще один глоток своего напитка, прежде чем поставить его рядом с собой. — Ты хочешь моей крови? Или хочешь меня?

Он пристально смотрит на меня, и его взгляд обжигает.

— И то, и другое.

Я встаю и подхожу к нему. Его глаза не отрываются от моих, когда я забираюсь на его колени, седлая его, обвиваю руками шею, ощущая прохладную кожу под ладонями.

— Ты можешь взять и то, и другое, — говорю я ему искренне.

Его взгляд становится еще более темным.

— Ленор…

— Солон, — я устраиваюсь на нем поудобнее, чувствуя, как его член твердеет.

— Ты извращенное маленькое создание, да? — бормочет он, кладя руку на тыльную сторону моего обнаженного бедра, скользя ею вверх, пока не достигает задницы.

— У меня хороший учитель, — отвечаю я, наклоняясь, чтобы поцеловать его в шею. Ощущение его кожи на губах заставляет веки сомкнуться.

Солон издает низкий стон, крепко сжимая мою задницу.

— Ты же не укусишь меня, правда? — спрашивает он, тяжело дыша. — Потому что мне очень нравится эта рубашка.

Я улыбаюсь, касаясь его кожи, полностью вдыхая его запах. Подношу свой рот к его уху, облизываю краешек мочки.

— Господи, — ругается он, напрягаясь подо мной и резко вдыхая.

Я отстраняюсь, а затем на мгновение провожу большим пальцем по его губе, любуясь его прекрасным лицом, наклоняюсь и целую его.

Он стонет у моего рта, раскрывая губы навстречу моим, мягко, сладко, соблазнительно.

Господи, как хорошо.

Мой язык скользит внутрь, встречаясь с его, ища близости. Это разжигает жар, который уже разливается по моим венам, возникает чувство потребности соединиться с ним всеми возможными способами.

Он прикусывает мою нижнюю губу, слегка оттягивая ее, за чем следует горловое рычание, от которого мое тело взрывается.

Затем он своей рукой накручивает мои волосы, отрывая мое лицо от своей шеи, заставляя встретиться с ним взглядом.

— В прошлый раз нам повезло. Никто не пострадал.

— Чего ты так боишься? — спрашиваю я, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце, которое кажется слишком большим для моей груди. — Я же сказала тебе, что справлюсь.

— Ты не сможешь справиться со мной, лунный свет, — говорит он, нахмурив брови. — Даже я не могу.

— Расскажи мне, что случилось, — говорю я, наклоняясь, чтобы поцеловать его, но он продолжает держать меня за волосы, удерживая на месте.

— Ты больше не будешь смотреть на меня так, как раньше, — хрипло говорит он, и мускул на его челюсти подергивается. — И ты можешь увидеть это сама.

На мгновение я теряюсь в догадках, пока не вспоминаю, как он сказал, что вместе с кровью можно делиться воспоминаниями. Задумываюсь, видел ли он мои, когда пил кровь. Надеюсь, что нет, хотя там ничего захватывающего.

— Аметист мне говорила, — признаюсь я.

Его ноздри раздуваются от гнева, зрачки превращаются в черные булавочные уколы.

— Что, черт возьми, она тебе сказала? — я ощущаю тьму, исходящая от него.

Я пытаюсь сесть прямее, кладу руки ему на плечи, полная решимости не позволить его ярости отпугнуть меня.

— Она сказала, что когда-то ты был влюблен. И что ты убил ее. И ее сына, — его глаза закрываются, лоб наморщен. — Но я хочу услышать это от тебя. Хочу знать, что произошло.

Он качает головой, громко сглатывая.

— Нет.

— Почему ты убил ее?

Он молчит, вдыхая и выдыхая через нос, его грудь поднимается и опускается. Я чувствую его сердцебиение, оно учащается.

Кладу руку на его прохладную щеку.

— Солон. Почему ты убил ее? Если я собираюсь жить с тобой в этом доме, мне нужно знать, — я делаю паузу. — Она это заслужила? — тихо спрашиваю я.

— Нет, — выпаливает он. — Она этого не заслужила.

Я провожу пальцами по его подбородку, приподнимая, пока он не встречается со мной взглядом. Точно так же, как на днях, меня встречают рычанием, но я не отступаю, не отвожу взгляд.

— Пожалуйста, расскажи мне, что произошло.

Его глаза горят, он борется, ищет на моем лице выход.

Я не даю ему сбежать.

— Скажи мне, — говорю я, глядя на него так пристально, что мне кажется, будто комната погружается во тьму. На мгновение на его лице появляется пустота, чувство поражения.

Черт возьми. Я что, принуждаю его?

— Это был несчастный случай? — спрашиваю я, подсказывая ему.

Он стискивает зубы, делая глубокий вдох.

Затем закрывает глаза.

— Ее звали Эсмеральда, — говорит он тихим, тяжелым голосом. — Я влюбился в нее, хотя не был для этого готов.

Я собираюсь спросить, что это значит, но решаю подождать и надеяться, что он продолжит. Из-за слов, что он любил кого-то, у меня сердце тяжелеет, независимо от того, как давно это было и что все закончилось смертью.

Он громко выдыхает, от него пахнет спиртным. Глаза по-прежнему закрыты.

— Она не принадлежала мне. Она была замужем за другим мужчиной, у них был маленький мальчик, Томас. Мужчина, за которого она вышла замуж… был ублюдком. Оскорблял. Избивал. И сына тоже. Она влюбилась в меня, а я в нее, и мы оба думали, что я смогу спасти ее от всего этого, как будто я не был таким же плохим, как он. Но мы оказались неправы.

И точно так же я вижу образы в своей голове, оживающие, как в кино. Мужчина с длинными усами, угольно-черными глазами, воротничком с большими оборками и женщина, темные волосы с пробором посередине, темно-зеленое платье с широким квадратным вырезом, объемными полу-рукавами. Они стоят на обочине городской улицы, вымощенной булыжниками, мимо проходят люди, все это было столетия назад.

Маленький мальчик подбегает к ним, обвивает руками ноги женщины, та лучезарно улыбается ему.

— Где это было? — спрашиваю я тихо, боясь разрушить очарование того, что вижу.

— В Лондоне, — говорит он монотонным голосом. — Совсем рядом с городом.

— Что случилось?

Он мягко выдыхает.

— Я… я был с ней. В конюшне. До сих пор избегал искушения, и подозревал, что не смогу контролировать себя. Что я стану кем-то другим. Я не был готов. Был недостаточно… силен. Но слишком любил ее, поэтому все остальное не имело значения.

Мое сердце начинает разрываться, чувствуя любовь, которую он испытывал к ней, чувствуя боль, которая подкрадывалась.

Ему даже не нужно говорить мне, что произошло.

Я чувствую запах конюшни, слышу сопение беспокойных лошадей в стойлах. Вот Солон, я не вижу его, но ощущаю, чувствую его замешательство, его похоть, желание и сумасшествие. Потому что здесь царит безумие, тьма. Что-то злое и ужасное скрывается под его внешностью, пытаясь прорваться сквозь кожу.

И тогда это происходит. Я вижу их вдвоем, как он сзади трахает ее, прижав к стене, приглушенные крики, которые затем переходят в визг. Чернота застилает мне обзор, как тучи закрывают солнце, а затем я вижу кровь, разлитую по соломенному полу, и тело женщины, разорванное на множество кусков.

Я закрываю глаза, пытаясь прогнать этот образ, всю кровь и запекшееся месиво.

Но образы никуда не исчезают. Они меняются.

Сейчас я смотрю глазами Солона.

Недоверчиво оглядывает окровавленные руки.

Запрокидывает голову и ревет с такой болью и яростью, что я чувствую, как та же самая сила захватывает мою грудь, как будто он кричит сквозь меня.

— Я убил ее, — шепчет он мне. — Намеренно.

Но картинка снова меняется, и внезапно он бежит в лес, кричит на луну, сражается с монстром глубоко внутри себя, когти вонзаются в грудь, пытаются затянуть его в собственное безумие, кружа по кругу, и я чувствую все это, я чувствую все.

— Ленор, — резко произносит он, обхватывая мое лицо ладонями.

Этого достаточно, чтобы образы растворились, но чувства остаются.

Я открываю глаза и пристально смотрю на него. Вижу его раскаяние, стыд, вину и боль в его голубых глубинах. Но также чувствую, каково это — быть им, ведь воспоминания цепляются за мою душу.

— Ты чувствовал себя таким одиноким, — тихо говорю я. — Ты был ужасно одинок.

Брошенный, опустошенный, безумный. Его жизнь была как шоу ужасов, и он сам оказался этим ужасом.

Меня разрывает надвое.

Он сглатывает, его челюсть сжимается, глаза изучают мои. Неистово, дико.

— Вот бы ты была там, моя дорогая, — говорит он мне срывающимся голосом. — Ты — бальзам для моего чудовищного сердца.

Прижимаю руку к его груди, чтобы почувствовать биение, удостовериться, что этот человек не тот, кого я видела, и все же знаю, что они — одно целое.

— Пожалуйста, скажи, что все это значит. Расскажи, что я видела, что чувствовала.

— Это значит, что я был монстром под твоей кроватью, злодеем из твоих кошмаров, тенью за спиной. Я был всем, о чем предупреждали юных девушек в сказках. И теперь я здесь. С тобой, — он протягивает руку, заправляя мои волосы за ухо, взглядом пригвождая меня к месту. — Держу пари, сейчас ты обо всем передумаешь. Так и должно быть.

Я качаю головой.

— Я никуда не собираюсь уходить, Солон. Просто хочу понять.

Он выдыхает, поджимая губы.

— Я любил Эсмеральду, но не был готов к любви. Провел триста лет в безумной беготне. Монстр. Без сознания. Без проводника. Без надежды. Я был кровожаден, полон ярости на самого себя. Убивал ради забавы, из злости. Сплошной… мрак.

Триста лет? Я даже представить себе не могу. Сама провела несколько дней взаперти, но это…

— Со временем все меняется, — продолжает он. — Со временем эволюционируешь. Я развивал свое безумие. Примирился со зверем. С монстром внутри меня. Начал находить моральные ориентиры, я делал все, что мог, чтобы быть хорошим… человеком. Ненавидел то, что я вампир, но было невозможно отделить это от себя, потому что это то, кто я есть. Монстром, да, но я мог успокоить его. У меня все было хорошо, пока я не встретил ее. Мое желание, мои чувства к ней высвободили тьму внутри меня. Я убил ее, потому что не мог себя контролировать.

— А мальчик?

— Отец сошел с ума. Полагаю, от горя. Он убил своего собственного сына. Подозреваю, он жил только благодаря ей.

— Мне так жаль, — тихо говорю я, проводя пальцами по его лбу, убирая волосы в сторону. — Я не могу себе представить…

— Тебе не обязательно представлять, — натянуто говорит он. — Ты это видела. Ты знаешь, кто я такой. И именно поэтому я не могу… я просто не могу рисковать тобой.

— Солон, — говорю я твердым тоном. — Я уже переспала с тобой. Ты укусил меня и остановился. Ты уже не тот монстр, каким был раньше. Это было сотни лет назад. Ты сказал, что эволюционируешь, что ж, так и есть.

— Ты не понимаешь. Я всегда буду монстром. Таким я был создан.

— Создан? — спрашиваю я, запинаясь на слове.

Он одаривает меня грустной улыбкой.

— Я не такой, как все остальные, Ленор.

Я моргаю, глядя на него, выпрямляясь.

— Ты сказал, что вампиров больше не обращают.

— Это правда, — говорит он со вздохом. — Но так случилось со мной. И еще некоторыми. Таких считали счастливчиками. Нас осталось очень мало. Остальные умерли от своих внутренних демонов, монстров и безумия. Мы — катаклизм на этой земле.

О боже. Неудивительно, что он был против того, чтобы я превращала Элль в вампира.

— Значит, когда-то ты был человеком? — недоверчиво спрашиваю я.

Он кивает.

— Да. Был.

— О боже мой. А…ты помнишь что-нибудь о той жизни?

Он на мгновение прикусывает нижнюю губу, задумчиво глядя в сторону.

— Обрывками. Иногда пытаюсь подумать об этом, но не могу сложить все воедино. Столетия безумия вытеснили мою прошлую жизнь, похоронили ее в смоле.

— Значит, когда-то ты был человеком. Это значит, что в тебе еще есть что-то человеческое.

— Человеческое во мне умерло в тридцать восемь лет. Ничего не осталось.

— Значит, что во мне тоже не осталось.

— Лунный свет, — говорит он мне, обнимая за талию. — Ты была рождена от отца-человека. Ведьмак — это все еще человек. И даже если бы ты была полноценным вампиром, не казалась бы лучше, твердив, что хочешь стать человеком. К этому не стремятся. Желания и достижения целей, — вот это человечность, — он наклоняет голову, когда его взгляд скользит по мне. — А этого у тебя в избытке, моя дорогая. Еще одна причина, по которой тебе не следует сближаться со мной.

Я качаю головой.

— Ты единственный меня понимаешь.

Я создана для тебя.

— Другие тоже, — говорит он. — Вульф, даже Аметист понимающая, если не разбалтывает секреты. Есть другие вампиры, недавно обращенные, такие же, как ты. Они приходят в это место. Ты познакомишься с ними. И будешь счастлива.

— Мне не нужны другие, — говорю я, касаясь пальцами его скулы. — Я хочу только тебя.

— Даже увидев, что я натворил? — его бровь приподнимается.

— Даже тогда. Ты видел, как я на мгновение превратилась в монстра, — говорю я ему, думая о моменте в ванной. — Я знаю, каково это — терять контроль. Знаю, как это стыдно.

Мгновение он наблюдает за мной, нахмурившись. Затем качает головой. Сильные руки обхватывают меня за талию, поднимают с кресла, он встает на ноги.

— Пойдем, хочу тебе кое-что показать, — говорит он, беря меня за руку. Его ладонь, прижатая к моей, вызывает трепетание по руке, прямо к сердцу.

Он выводит меня из сигарного зала через двери клуба, затем спускается еще на один лестничный пролет, ведущий на другой подземный уровень. Открывает дверь ключом, и мы заходим внутрь.

Это комната, где меня держали в заложниках, хотя сейчас она совершенно пуста, ни матраса, ни стульев. Странно возвращаться сюда, зная, что это было не так давно, но с тех пор многое изменилось. Я совсем другой человек…на самом деле наполовину человек.

Он ведет меня в заднюю часть помещения с длинными деревянными рейками от пола до потолка, за ними темнота, холодный ветерок пробирается сквозь узкие щели. Запах сильный, чего я раньше бы не заметила. Пахнет старой бумагой, серой и… мертвецами. Я даже не знаю, как описать этот запах, потому что это не гниющие мертвецы, а древние. Пыль и кости.

Желудок скручивает от беспокойства.

Он вынимает еще один ключ и открывает дверь в комнату. Здесь темно, только свет из другой комнаты проникает сквозь рейки, но поскольку мы оба хорошо видим в темноте, в этом нет необходимости.

Я вижу нагромождение старых сундуков, ящиков с драгоценностями, самоцветными камнями и бесценными сокровищами, стопки сложенной ткани или одежды, и…

Черепа.

Много-много черепов.

Человеческие черепа, полностью окружающие нас. Здесь, должно быть, их сотни.

— Что это за место? — шепчу я, боясь вдохнуть. — Катакомбы?

— Здесь я храню тех, кого убил, — просто говорит он.

Я не могу не ахнуть, оглядываясь вокруг.

— Это… все кого ты убил? Зачем?

Он издает цокающий звук сквозь зубы.

— Я вампир, Ленор. Мы так делаем. Должны были делать, пока не нашли другой способ. Это даже не половина.

— Нет, — говорю я, кладя руку ему на плечо. — Я имею в виду, зачем их хранить?

Он одаривает меня призрачной улыбкой.

— Потому что я тоже ищу человечность, — он указывает на черепа ключами. — Это позволяет вспомнить, кто я такой, и что сделал. Напоминает, что лучше никогда больше так не делать. Словно кандалы. Я убиваю, забираю черепа, потому что обязан помнить о том, что сделал. Мы все должны нести епитимью^19.

Я обдумываю его слова. Он хранит черепа, чтобы они напоминали о его грехах.

— Не думала, что вампиры религиозны, — говорю я, думая о том, как священники используют кресты и святую воду, чтобы держать демонов на расстоянии.

— Вполне можем, — говорит он. — Когда-то я был одним из Божьих созданий, но больше нет. Он смотрит в другую сторону, когда дело касается меня, — выдыхает он, оглядываясь по сторонам. — Иногда я думаю, что, возможно, раньше был священником. У меня бывают проблески, как я нахожусь в церкви, молюсь, пребываю в покое. Помню нордические руны, вытатуированные на моей коже. Но вспышки быстро исчезают.

Я на мгновение закрываю глаза, задаваясь вопросом, смогу ли вызвать это его воспоминание. Когда он говорит о своем прошлом, я начинают видеть. Но сейчас вижу только черепа, даже с закрытыми глазами. Лучше их не закрывать.

Он поворачивается ко мне лицом, изучая в темноте.

— И что, теперь ты поменяла свое мнение?

— Ты пытаешься напугать меня, — я скрещиваю руки на груди. — Это не сработает. Я знаю, что в тебе есть тьма, но знаешь что? Во мне тоже, — я вспоминаю слова Атласа о том, что в моих жилах течет черная магия.

На его лбу появляется настороженное выражение.

— Я знаю об этом.

Потом он прокашливается.

— Пойдем. Я люблю курить, но вдыхание костяной пыли точно не по мне.

Он берет меня за локоть и выводит из комнаты с черепами, хранилища вещей, которые он накопил за свою очень долгую и сложную жизнь.

— Я подумал, тебе следует знать, что завтра у меня вечеринка, — говорит он, когда мы поднимаемся по лестнице.

— Снова?

— Я всегда устраиваю вечеринки, — спокойно говорит он. — Тебе нужно другое платье?

Я замираю на полушаге.

— Пожалуйста, скажи, что это не аукцион.

Он бросает на меня острый взгляд.

— В самом деле? Ты думаешь, я бы так поступил?

Ну, я только что видела комнату, где ты хранишь черепа сотен людей, которых убил.

Его глаза сужаются еще больше, сверкая, как лед.

— Даже не думай так. Если ты хочешь быть со мной, несмотря на все ужасы, которые я тебе рассказал и показал, тогда ты должна доверять мне. Полностью. Хорошо?

Я сглатываю, кивая.

— Да.

— Славно, — говорит он, беря меня за руку, и тянет вверх по ступенькам. — И не беспокойся о вечеринке. Ты не отойдешь от меня ни на шаг. Я хочу похвастаться тобой. Важно, чтобы они снова увидели, кто ты такая, и что ты со мной. Это демонстрация силы, понимаешь?

— Не совсем, — говорю я ему. — Что во мне такого?

Он смеется.

— О, моя ведьма, вызывающая землетрясения. Ты даже понятия не имеешь.

ГЛАВА 19

После того, как Солон показал свое хранилище черепов, мы разошлись в разные стороны. Он сказал, что ему нужно кое-что сделать — что бы это, черт возьми, ни значило, может, найти другого вампира для похищения, — я решила побродить в библиотеке, просматривая книги. Это напомнило времена, когда родители водили меня в городскую библиотеку Сан-Франциско, где я сидела часами, но сейчас я ищу книги по колдовству, которые могли бы мне помочь. Солон, похоже, думает, что во мне заключено большое количество силы, так что можно попытаться выяснить, как ее использовать, хотя мне и трудно в это поверить.

Поначалу это отвлекало. Я не думала об Элль, не думала о Солоне и его прошлом. Но через некоторое время эти мысли подкрались и захлестнули меня с головой. Я немного поплакала, потом пошла дальше.

Ивонн приготовила для меня ужин, а Аметист и Вульф присоединились к нам в столовой. Солон и Эзра были в другом месте. Вульф даже не притронулся к своей еде — салату «Цезарь» с курицей, что заставило меня задуматься, зачем он вообще пришел. Возможно, чтобы приглядывать за мной, поскольку Солона тут нет — моей постоянной няньки. Хотя, если он за кем и присматривал, то за Аметист. Клянусь, этот вампир смотрит на нее каждую секунду, а она как будто ничего не замечает. Кажется, в этом доме нужно быть невосприимчивым к взгляду вампира, иначе никогда ничего не получится.

После ужина я принесла бутылку вина к себе в комнату и выпила все в одиночестве. Думала позвонить родителям, но решила, что пока у меня нет эмоциональных сил общаться с ними. Ведь их эмоции были на пределе, а я нестабильна. По одному делу за раз.

Поэтому я легла спать в пьяном припадке слез и замешательства, надеясь, что в какой-то момент почувствую присутствие Солона в комнате. Но этого так и не произошло.

Утром я проснулась с опухшими глазами и небольшим похмельем, но, к счастью, долгий горячий душ справился с этим. Я медленно надеваю лосины и длинную футболку, вытираю волосы полотенцем, размышляя, что нужно сделать сегодня до начала вечеринки. Тот факт, что я вообще не видела Солона после нашего разговора, немного беспокоит меня, словно чего-то не хватает. Я не возражаю находиться в этом доме, и я правда чувствую себя в безопасности тут, но в некотором смысле это начинает напоминать отель. Я в безопасности, пока нахожусь внутри. Но большинство вещей, которые я хочу делать, находятся снаружи.

Надеваю пару тапочек, которые нашла в шкафу, и выхожу в коридор.

К моему удивлению, розы снова ожили, цветут и кровоточат. Это одновременно прекрасно и жутко. Я подхожу к ним, внимательно изучая.

Невероятное чувство — осознавать, что я вернула их к жизни.

И тот факт, что они все еще живы, означает, что Солона не было на моем этаже, не говоря уже о любом другом вампире.

Останавливаюсь на лестнице и смотрю наверх, туда, где находится его комната. Но какой бы настойчивой я ни была, говорю себе, что нужно отступить. Я и так много навязывалась. Пусть теперь сам решает, что делать. Он знает, что я к нему чувствую. Он это очень хорошо знает.

Вместо этого я спускаюсь на кухню и вижу, как Ивонн возится там. Она наливает мне чашку кофе, а затем открывает жалюзи, отчего я вздрагиваю при солнечном свете.

— Извини, — говорит она. — Ты ведь не возражаешь, правда?

Я смотрю на нее, прищурившись.

— Вовсе нет, — сухо отвечаю я.

— Знаешь, мистер Ставиг сказал мне, что, поскольку ты наполовину вампирша, то быстрее приспособишься ко всему, — говорит она, садясь напротив меня со своей чашкой кофе и тарелкой печенья между нами. Она щелкает пальцем по тарелке, придвигая ее ближе ко мне. — Ешь, — требует она. — Раз уж твоей мамы здесь нет, за тобой нужно присматривать.

Я нерешительно тянусь за печеньем, в животе у меня слегка урчит.

— Думаю, у меня будет иначе, чем у других. По крайней мере, с настоящим вампиром точно знаешь, чего ожидать. Я понятия не имею, что будет. Да и другие тоже не знают.

— Что ж, — говорит она через мгновение, глотая кофе, — может, это и правда, но существуют гибриды наполовину людей, наполовину вампиров. Может быть, на вечеринке найдется кто-нибудь, с кем ты сможешь поговорить.

Упоминание о вечеринке вызывает приступ тошноты, но я проглатываю его.

Я смотрю на Ивонн поверх своей кружки.

— Ты должна мне рассказать. Как вы с Аметист оказались втянутыми во все это?

Ивонн быстро улыбается мне.

— Это долгая история.

— У меня полно времени.

— А вот у меня нет, — говорит она. — Этот дом, эти мальчишки отнимают много сил и времени, — затем она вздыхает, откидываясь на спинку стула и постукивая ногтями по дубовому столу. — Скажу короче. Возможно, если ты как-нибудь вечером застанешь меня с бокалом джина, то расскажу больше.

Она берет печенье и задумчиво откусывает кончик.

— Я всегда была очень непредубежденным человеком. Моя мама занималась колдовством, но не была потомственной ведьмой. Просто обычный человек, который добился успеха с лекарствами и тому подобным. Ведьма на кухне и в саду, можно сказать. Такое обычное дело в наши дни. Поэтому, когда Аметист сказала мне, что вампиры существуют не только в районе Залива, но и во всем мире, я не отнеслась к этому скептически. Но волновалась. Я запретила ей ходить в «Темные глаза», независимо от того, насколько безопасно, по ее словам, там было. Видишь ли, она была так очарована. Она не позволяла им питаться собой, просто хотела быть частью… этой жизни. Твоей жизни.

Она на мгновение замолкает, ее серо-голубые глаза холодеют.

— Однажды поздно вечером она возвращалась домой отсюда, мы жили недалеко от Лорел-Хайтс, и на нее… напали, — я задыхаюсь. Она замечает выражение моего лица и быстро добавляет: — Не вампир. Грабитель. На нее… напали, чуть не убили, и тогда… появился мистер Ставиг. У него есть чутье на тех, кто в опасности. Он спас ее. Спас мою дочь. И за это я навеки у него в долгу.

Ох. Это просто кошмар какой-то. Бедная Аметист. Неудивительно, что они обе так преданы ему.

— Ужасно, — говорю я. — А что случилось с нападавшим?

Ивонн бросает на меня оценивающий взгляд, как бы говоря: «а ты как думаешь?»

Я киваю. Такое чувство, что черепа этого мудака не будет в тайнике Солона.

После этого Ивонн возвращается к работе, и, несколько удовлетворив свое любопытство по поводу нее и Аметист, я ненадолго захожу в библиотеку в поисках новых книг и втайне надеюсь, что Абсолон найдет меня.

Но когда он не появляется, я забираю книги в свою комнату и решаю попробовать немного магии там, наверху. Понятия не имею, что делаю, а все тексты настолько старые, что многое написано не разборчиво. Есть картинки, но они не помогают, я надеялась, что внутри книги о магии будет немного волшебства, что сама книга мне как-то поможет. Разве они не должны летать в воздухе?

Однако в конце концов Ивонн приходит с гаспачо на поздний ланч и говорит, что Солон будет у меня в комнате в восемь вечера, так что к тому времени я должна быть готова. К моему удивлению, Аметист появляется через несколько часов, чтобы помочь.

— Разве ты не должна руководить шоу? — спрашиваю я Аметист, когда она входит в комнату, вооруженная плойкой.

— Все на своих местах, — говорит она. — Не волнуйся, такие вечеринки обычно проходят два раза в месяц, сейчас все идет как по маслу. Я подумала, что можно завить тебе волосы. И могу сделать макияж, если хочешь.

— Отрывайся на мне, — говорю я ей. Знаю, что могу сделать это сама, но приятно, когда в тебе души не чают. Сажусь в кресло у письменного стола, и она приоткрывает жалюзи, чтобы впустить немного света, а затем атакует меня купленной косметикой.

— Кажется, тебя не волнует, голодна я или нет, — говорю я ей, не открывая глаз, пока она наносит мне на веки праймер для теней.

— Я же знаю, что нет, — говорит она. — Я хорошо научилась определять, когда вампиру нужно подкрепиться. Знаю все признаки, и даже более того, могу это чувствовать. С тобой легче, потому что ты лишь наполовину вампир, а кровь тебя насыщает больше, чем других. Повезло, по правде говоря.

Я хочу поговорить с ней о том, что рассказала ее мама, но решаю, что лучше держать это при себе. Кроме того, разглашение секретов, похоже, является проблемой в этом доме.

— Солон, э-э, разговаривал с тобой? — спрашиваю я.

Она замолкает, и я на мгновение открываю глаза, видя забавное выражение ее лица.

— Ты имеешь в виду, он разозлился на меня из-за того, что я рассказала тебе все его секреты? Да.

— Прости, я не хотела тебя подставлять.

Она качает головой и начинает наносить тени для век.

— Не бери в голову. Я знала, что ты ему скажешь. Просто удивилась, что он так разозлился. Никогда раньше не видела его таким, по крайней мере, со мной.

Я чувствую себя ужасно, даже щеки покраснели.

Она делает паузу, меняя кисти, потом наносит хайлайтер под бровями.

— Даже странно, что ты вызываешь у него такой гнев.

Я с трудом сглатываю.

— Отлично.

— Не все так плохо, — размышляет она, делая шаг назад, переходя к другому глазу, я закрываю веки. — Наверное.

— А ты говорила «увлекся, увлекся», — бормочу я.

— Что ж, я была неправа. Это гораздо больше. Глубже. Сильнее. Интенсивнее, — она замолкает. — И я знаю, что ты тоже влюбилась.

Я открываю глаза, и она чуть не тычет в меня кисточкой.

— Я не…

— Не болтай, — резко говорит она, обрывая меня. — Испортишь макияж, — она подходит ко мне с кисточкой, заставляя снова закрыть глаза.

— Я не люблю его, — хрипло шепчу я.

— Я сказала, что ты «влюблена», — поправляет она меня. — И нет смысла бороться с этим, детка.

Я практически рычу.

— То, что я чувствую к Солону… все сложно.

Она хихикает, ее дыхание пахнет лавандой.

— Только не говори, что ты веришь в сказочные романы. Любовь — сложная штука. Любовь к вампиру — еще сложнее.

— Не хочу говорить об этом, — говорю я ей, плотно сжав губы.

Она делает паузу, а затем идеально изображает Кэри Элвиса из фильма «Принцесса-невеста».

— Как пожелаешь.

К счастью, она уважает мои пожелания, и мы разговариваем на более нейтральные темы: о моей учебе, ее путешествиях, о вещах, про которые говорят нормальные люди. Должна сказать, мне приятно ненадолго забыть о том, кто я такая. Затем, когда она заканчивает с макияжем и прической, достает серебряную фляжку из кармана своего блейзера, и мы обе делаем по несколько глотков водки.

— Успокаивает нервы, — объясняет она, проглатывая, протягивая мне платье, которое я выбрала, длинное, красное, без бретелек. — Я до сих пор немного нервничаю на вечеринках. Дом, полный вампиров… немного чересчур.

Я считаю, что она дурачит меня. Она же вся такая крутая. Думаю, водка — ее секретное оружие.

Иду в ванную, чтобы переодеться в платье, желая немного уединиться, и бросаю быстрый взгляд в зеркало.

И почти задыхаюсь.

Я выгляжу сногсшибательно, и это не то слово. Хорошенькая, да, неземная, конечно, но сногсшибательная? Это все равно что смотреть на кого-то другого.

«Потому что ты стала другой», — говорю я себе. «Это ты и есть. Сильная. Разве не чувствуешь?»

Я чувствую, только не знаю, что именно.

Надеваю платье, отказываясь от лифчика и нижнего белья, и оно сидит на мне идеально, сине-красный оттенок оттеняет мою бледную кожу, но я не могу застегнуть молнию сзади до конца, поэтому возвращаюсь в комнату.

— Поможешь мне застегнуть молнию? — спрашиваю я Аметист.

Она набирает сообщение на своем телефоне, поднимает на меня взгляд, и у нее отвисает челюсть.

— Черт возьми, ты выглядишь сексуально, — говорит она, подходя ко мне, когда я поворачиваюсь к ней спиной. Она с легкостью застегивает молнию. — Не знаю, как Солон собирается сопротивляться этому, — говорит она, беря меня за плечо и поворачивая к себе теплой ладонью.

— Ох, он найдет способ, — бормочу я.

— Он упрямый, да? — спрашивает она.

Я киваю.

— Наш секс свел меня с ума, но не уверена, что на него это подействовало так же, — я делаю паузу, когда кое-что приходит в голову. — Он не может… сделать так, чтобы я забеременела, да?

Она моргает, глядя на меня.

— Ты не принимаешь таблетки?

— Ну, принимала. Пока меня не похитили.

Она быстро улыбается.

— Понимаю. Ну, если бы это был любой другой вампир, я бы сказала, что да, тебе следует принимать противозачаточные, даже несмотря на то, что твой цикл, вероятно, замедлится примерно до одного раза в четыре месяца. Но Солон…

— Он не родился вампиром, а его обратили?

Ее брови приподнимаются.

— Он рассказал тебе об этом?

Я киваю.

— Я не знаю всего, что произошло, но знаю, что раньше он был человеком.

Ее глаза пристально вглядываются в мои.

— Да. Созданные вампиры не могут размножаться. Слава богу, вообще-то. Не все становятся такими, как Солон.

Затем она протягивает руку и обхватывает мои сиськи, поправляя их, а я смеюсь над тем, какая она умелая.

— Извини, — говорит она, одаривая меня лукавой улыбкой. — Они нуждались в корректировке. У тебя красивая грудь, и повезло, что они будут выглядеть так всю оставшуюся жизнь.

Я опускаю взгляд на свою грудь, декольте — главная изюминка в этом платье, мягкие прозрачные красные слои ниспадают с него. Даже не размышляла о том, что они всегда буду такими. С другой стороны, от мыслей про бессмертность у меня кружится голова.

В этот момент мой нос наполняет аромат Абсолона, и он появляется в дверях, разглядывая нас обоих со вспышкой непонятных чувств.

— Я как раз собиралась уходить, — говорит Аметист, убирая от меня свои руки, а затем быстро проходит мимо Солона в холл. Он смотрит ей вслед, затем закрывает за собой дверь и подходит ко мне, приподняв одну черную бровь, как будто спрашивая, что это было?

И пока он разглядывает меня, напряжение между нами растет с каждой минутой, я делаю то же самое. И, черт возьми, он хорошо выглядит. Сегодня он снова в смокинге, концы галстука-бабочки расстегнуты, волосы зачесаны назад, растительность на лице аккуратно подстрижена.

Мгновение мы смотрим друг на друга, воздух электризуется, затем он лезет в карман и достает мое ожерелье, бриллианты и рубины которого сверкают в лучах солнечного света.

— Где ты это взял? — спрашиваю я его.

Он неторопливо подходит ко мне, и я внезапно осознаю, какой он огромный, его присутствие мощное и повелевающее.

Мой.

Боже, я хочу, чтобы он был моим. Недостаточно быть его.

— Я был в твоем номере отеля, — говорит он, останавливаясь передо мной, но между нами все еще слишком большое расстояние. — Принес это вместе с другими вещами, которые тебе, возможно, понадобятся.

— Ты официально перевез меня сюда? — спрашиваю я.

Он приподнимает плечо, прожигая меня взглядом.

— Подумал, это не повредит.

— Спасибо, — тихо говорю я.

Затем он протягивает мне ожерелье.

Я качаю головой.

— Надень, пожалуйста.

Наблюдаю, как он сглатывает, его челюсть напрягается.

Затем он кивает, поджимая губы.

Заходит мне за спину.

Нежно проводит пальцами по моему плечу, собирая волосы, отбрасывая их в сторону, и я вздрагиваю от его прикосновения. Глубоко вдыхаю его запах, который смешивается с адреналином, он пытается успокоить свое сердце, но то лишь глухо бьется о ребра.

— Ты напуган, — говорю я ему, отчего он делает многозначительную паузу, протягивая руку и надевая ожерелье мне на шею. — Из-за чего?

Я слышу, как бьется его сердце.

— Из-за тебя, — бормочет он, его прохладные пальцы касаются шеи. — Думал, что хорошо справляюсь со своей тягой к тебе, но ты решила испытать меня.

Я не могу не улыбнуться.

— Я знаю, ты улыбаешься, — продолжает он, застегивая украшение. — Но на твоем месте я бы этого не делал.

Затем он наклоняется, прижимаясь носом к моему затылку, глубоко вдыхает и проводит по моим волосам. Кладет руки мне на плечи, сильно сжимая пальцами мою нежную кожу.

Я втягиваю воздух, его руки скользят вниз, одна ладонь касается моей левой груди, другая гладит по животу. Горячие вспышки удовольствия вспыхивают во мне, заставляя извиваться, ненасытная потребность в нем снова набирает обороты.

— Звуки, которые ты издаешь, — говорит он со стоном, его губы целуют верхнюю часть моего позвоночника, — ты их не замечаешь, но я слышу. Они меня ломают.

— Какой еще должна быть моя реакция на твои прикосновения? — говорю я, затаив дыхание, когда его рука опускается все ниже и ниже, подбирая концы моего платья, пока его пальцы не касаются внутренней стороны моего обнаженного бедра.

— Я точно знаю, что делают мои прикосновения, — говорит он срывающимся голосом и поднимает руку еще выше, пока не натыкается на мою промежность. — Ох, дорогая, как же ты промокла, черт возьми.

Я напрягаюсь, а он обхватывает рукой мое горло, оттягивая назад, его пальцы погружаются глубоко внутрь меня, и весь воздух выходит из легких. Я задыхаюсь, звук застревает в горле, когда его ладонь прижимается к моему лону.

Мне не требуется много времени, чтобы кончить. То ли я постоянно на взводе рядом с ним, то ли он использует какую-то магию, но я дрожу на его пальцах, раскачиваюсь в его руке, мое тело яростно дергается. Я бы упала на пол, ноги превратились в желе, но удерживает его хватка на моем горле и киске.

— Солон, — пытаюсь крикнуть я, но звук заглушается его рукой, мои глаза закатываются, когда оргазм пронзает изнутри. Его дыхание горячее и затрудненное, и даже когда я кончаю, ощущаю, что ему требуется все силы, чтобы сдерживаться.

Наконец он отпускает меня, убирает руку, но не раньше, чем я слышу, как он проводит пальцами возле носа, резко вдыхая.

Боже милостивый.

— Вот так, — шепчет он мне на ухо, его зубы царапают мою шею. — Пока что это должно тебя задобрить.

Пьянящая хватка оргазма ослабевает от его слов. Я резко оборачиваюсь, голова немного кружится.

— Задобрить? — повторяю я. От этой фразы чувствую себя грязной.

Он одаривает меня быстрой, кривой улыбкой.

— Возможно, не только ты хочешь приручить зверя. А теперь пойдем, у нас гости.

Он берет меня за локоть и выводит из комнаты. Несмотря на то, что я сейчас кончила, это только удвоило мое сексуальное голодание. То, что он сделал, не успокоило меня — лишь заставило хотеть большего. Чем больше он заставляет меня кончать, тем больше я хочу продолжать, и хотя его пальцы искусны, я отчаянно желаю ощутить его член. Ощутить эту связь.

Но побуждения и мысли прекращаются, когда мы проходим мимо роз на столе в холле.

Они не завяли.

Даже несмотря на то, что Солон прошел мимо них, чтобы зайти в мою комнату, и даже несмотря на то, что он проходит мимо них сейчас, они все еще живы, цветут кровью.

— Так, так, так, — говорит он, останавливаясь и с любопытством разглядывая их. — Что это такое, Ленор?

Я моргаю, глядя на них.

— Они больше не погибнут.

Он смотрит на меня, выглядя впечатленным, затем щелкает пальцами.

Розы автоматически увядают.

— Ну, спасибочки, — ворчу я на него, хотя втайне он произвел на меня впечатление. Все, что потребовалось, — это щелчок пальцев. Он даже не ведьмак, почему я не могу научиться делать нечто подобное?

Он улыбается мне, обнажая острые зубы.

— Я известен своими волшебными пальцами.

Я закатываю глаза, хотя мое тело горит в ответ, зная, что это правда. Мы спускаемся по оставшейся части лестницы, пока, наконец, не достигаем «Темных глаз».

Как и раньше, слышна музыка, громкая болтовня, и через двери я чувствую запах всех находящихся там вампиров, пряный, кисловатый сплав ароматов переполняет обоняние. Я кладу руку ему на плечо, останавливая его.

— Скажи еще раз, почему ты устраиваешь вечеринки для вампиров, которые тебя ненавидят?

— Кто сказал, что они меня ненавидят? — спрашивает он, быстро завязывая бабочку с экспертной точностью.

— Ты охотник за головами. Ты отдаешь себе подобных ведьмам.

— Это правда, — говорит он с легкой улыбкой на губах, как будто находит этот разговор забавным. — Но я даю им кое-что взамен, помимо ведьм. Я даю им место, где они могут быть собой, где они в безопасности. Место, где можно покормиться. И у меня есть правило, что я никогда не приму вампира в этом доме и не причиню ему вреда… если только он сам не напросится.

— Как благородно, — сухо говорю я.

— Я не благородный — говорит он, хватая меня рукой. — Но стремлюсь быть справедливым.

Он распахивает двери, и мы заходим.

ГЛАВА 20

Как и в прошлый раз, когда я была на вампирской вечеринке, все до единой головы с темными глазами поворачиваются в нашу сторону, но на этот раз они выглядят более настороженными, чем раньше. Возможно потому, что я все еще здесь и принадлежу хозяину дома, вампирскому боссу города Сан-Франциско.

Поначалу Солон держит свое слово, никогда не отпускать меня, всегда крепко обнимая за талию. Мы переходим от вампира к вампиру, здороваясь и обмениваясь любезностями. Однако никто не пожимает мне руку, и Солон держит меня так, чтобы никто не смог дотянуться. Они все заинтересованы во мне, но я не боюсь их, скорее, они опасаются меня, вот и пусть.

Но в конце концов Солон превращается в светского льва, и вскоре начинает ходить по кругу, заводя беседы с людьми, оставляя меня одну.

Ладно, что ж, я не сама по себе.

Улыбаюсь Вульфу, который держится рядом со мной.

— Ты не должен нянчиться со мной, — говорю я ему. — Знаю, это твоя обязанность, когда Солона нет рядом.

Вульф одаривает меня очаровательной улыбкой, выглядя дьявольски красивым в своем белом смокинге.

— Может, мне нравится твое общество, Ленор, когда-нибудь думала об этом?

— Пф-ф, — я отмахиваюсь от него. — Уверена, ты предпочел бы общество получше.

Он хмурится, глядя на меня, в его золотистых глазах вспыхивают искры.

— Что это значит?

— Это значит, — говорю я, наклоняясь ближе, зная, как хорошо все слышат, — я видела, как ты глазеешь на Аметист.

Он пристально смотрит на меня.

— Ты не знаешь, о чем говоришь, полу-ведьма.

Я не могу не улыбнуться своему новому прозвищу. Если он пытается меня оскорбить, то это не сработало.

— А что-ж ты так сильно протестуешь, — поддразниваю я.

— Как скажешь, — говорит он, складывая руки на груди и глядя куда-то в сторону. Эй, если Аметист твердит о моих чувствах к Солону, я будут дразнить Вульфа о чувствах к Аметист.

— Это что, группа? — спрашиваю я, глядя на сцену, где собрались пятеро музыкантов. Я даже не заметила, как они вынесли барабанную установку и все прочее.

— Живая музыка — самая кайфовая вещь, — говорит Вульф, поворачиваясь лицом к сцене. — Ну, еще кровь. А эта группа — лучшая из всех, что ты когда-либо слышала. Видимо потому, что у них за плечами столетия практики, — он подмигивает мне.

Они начинают играть «Fly me to the Moon» — Фрэнка Синатры. Певец с длинными светлыми волосами совсем не похож на Фрэнка, но звучит очень похоже.

— Не хочешь потанцевать? — спрашивает меня Вульф.

Я пристально смотрю на него, затем перевожу взгляд на вампиров, выходящих на танцпол, все они двигаются совершенно синхронно. Ну да, у них же за плечами столетия практики.

— Я никогда раньше так не танцевала, — смущенно признаюсь. — Даже на выпускном я большую часть времени шалила на заднем сиденье грузовика моего парня.

Вульф смеется и протягивает мне руку.

— Это всего лишь вальс. Его очень легко танцевать. Плюс, вампиры, которые только что обратились, такие же потерянные, как и ты.

Я качаю головой, не желая быть дурой.

— Струсила? — спрашивает он.

Я бросаю на него неприязненный взгляд.

— Нет.

— Солон уже танцует с Шаде, — говорит он.

— Что? — я оглядываюсь вокруг и вижу Солона, вальсирующего с великолепной вампиршей с эбеновой кожей в красивом белом атласном платье. — Шаде, которая известная певица^20? Это не она.

— Она называет себя Шаде, потому что поет в местном джаз-клубе, исполняя кавер-версии песен Шаде. Скоро споет, увидишь.

Что ж, я не могу винить Солона за то, что он танцует с ней, тем более что они, кажется, увлечены разговором, легко скользя по танцполу. На них завораживающе смотреть, и мое сердце сжимается от ревности, восхищения и тоски. Он правда самое красивое существо на земле, его мужественность и грация сочетаются в завораживающем образе, который приковывает взгляд всех в комнате.

— Ну что, насмотрелась? — спрашивает Вульф ироничным тоном.

Я громко вздыхаю, и когда он снова протягивает мне руку, я беру ее.

— Предупреждаю, у меня нет никакого чувства ритма.

Он дерзко улыбается мне, хватая за руку и притягивая к себе.

— Насколько помню, мы вдвоем довольно легко нашли ритм.

Мне не нужно долго думать, чтобы понять, о чем он говорит.

— К твоему сведению, — говорю я ему, чувствуя, как горят щеки, когда он кладет руку мне на поясницу, — я почти ничего из этого не помню.

Еще одна ухмылка.

— Все в порядке. Я помню за нас обоих.

Я закатываю глаза, чувствуя себя униженной. Знаю, что на стадии «вожделения» я была не в себе (честно говоря, тогда я отчаянно нуждалась в прикосновениях Солона, и сейчас тоже), но, все равно помню, что это было сногсшибательно. У Вульфа есть навыки, и если однажды он воспользуется ими на Аметист — если он еще этого не сделал, — тогда ей крупно повезло.

Но, несмотря на то, какой бы ритм у нас с Вульфом ни был в спальне, он не переносится на танцпол. Я знаю, что он должен вести, а я должна идти назад, но продолжаю спотыкаться о собственные ноги и натыкаться на вампиров, поэтому за нами тянется шлейф из «извините» и «прошу прощения».

Кажется, проходит целая вечность, прежде чем песня заканчивается и все замирают. Я поднимаю глаза на Вульфа, чувствуя смущение, надеясь, что он больше не пригласит меня танцевать. Он не отпускает меня, так что это нехороший знак.

Затем звучит знакомая басовая партия и отрывистый барабанный бой, все еще напоминающий вальс, но более томный и чувственный по темпу, в сопровождении скрипучей гитары. Вульф снова начинает двигаться вместе со мной, как раз в тот момент, когда по ночному клубу разносится великолепный голос.

Это фальшивая Шаде поднимается на сцену, изящно обхватив микрофон руками, и поет песню настоящей Шаде «No Ordinary Love».

Черт возьми, она хороша.

— Что ты делаешь? — ледяной голос Солона прерывает нас.

Вульф крепче сжимает меня в объятиях.

— Танцую с Ленор. Пытаемся найти тот ритм, который у нас когда-то был.

Я застываю, глядя на Вульфа снизу вверх. Он жаждет умереть?

Солон практически ощетинивается, его лицо становится сердитым.

— Отпусти ее.

— Не думаю, что Ленор хочет, — говорит Вульф и, поворачиваясь ко мне, подмигивает. Что, черт возьми, он делает? Пытаешься заставить Солона ревновать?

И вот тогда до меня доходит. Так и есть. Он это делает из-за Аметист.

— Я прекрасно танцую с Вульфом, — цинично говорю я. — У нас хорошо получается.

Солон бросает на меня самый холодный взгляд.

— Ох, конечно. У тебя две левые ноги, — он протягивает руку и хватает меня за локоть, выдергивая из хватки Вульфа. — И какой бы ритм вы ни нашли, это было лишь потому, что ты представляла меня.

Я отрываю взгляд от горящего взгляда Солона и смотрю на Вульфа, приподняв бровь. Думаю, у нас получилось вызвать ревность.

— Возможно, — говорит Вульф, одаривая нас хищной улыбкой, затем поворачивается и уходит.

— Дилетант, — бормочет Солон себе под нос.

Затем он прижимает меня к себе за поясницу и берет мою руку в свою.

— Хочешь потанцевать? — хрипло говорит он, его взгляд все еще горит. — Я покажу тебе, каково это на самом деле — танцевать.

Я собираюсь напомнить Солону, что у меня две левые ноги, как вдруг мы скользим сквозь толпу. Мои ноги даже не двигаются сами по себе, как будто они делают это по инерции.

Смотрю на Солона, его глаза так близко к моим, что я вижу, как синева становится менее холодной, хотя его лоб нахмурен.

— Что ты делаешь? — шепчу я. — Это не я танцую.

— Это ты танцуешь, — говорит он, теперь с намеком на улыбку. — Ты прирожденная танцовщица.

— Нет, — говорю я ему, оглядываясь вокруг, пока он кружит меня по танцполу, другие вампиры наблюдают, расступаясь перед нами. — Ты что-то делаешь. Магия? Принуждение?

— Ни то, ни другое, — говорит он. — Это просто твоя реакция на меня. Вот и все.

Он говорит это так просто.

— Иногда просто нужно найти подходящего партнера, — говорит он, его взгляд останавливается на моих губах.

— Ну, конечно, — говорю я ему, и мы кружимся, как будто я танцевала всю свою жизнь, а он был рядом со мной. — Тебе следует почаще ревновать.

— Ревновать? — повторяет он, снова сверкая глазами, его хватка на моей спине крепка, он прижимает меня к себе так, что мы соединяемся бедрами. — А причем тут ревность?

— Тебе не понравилось, что Вульф прикасался ко мне, — замечаю я, наслаждаясь этим. — Еще больше не понравилось упоминание о том, что Вульф трахал меня.

Он издает низкое рычание, опуская брови так, что его глаза оказываются в тени.

— Не смей больше произносить эти слова, если не хочешь последствий.

О, я поймала его. Я хорошо его раскусила.

— Тебя беспокоит, что он попробовал меня на вкус и прикоснулся ко мне раньше тебя?

Его нос раздувается, рот мрачно искривлен.

— Ленор, не смей, — предупреждает он.

Он на грани. Не следует тыкать медведя — или провоцировать зверя в данном случае, — но я ничего не могу с собой поделать. Возможно, в глубине души я правда злючка.

— До сих пор вспоминаю, как он заставлял меня кончать, и кстати, больше раз, чем ты.

Это все равно что наблюдать за взрывом бомбы.

Низкий, гортанный рык раздается из его глубин, посылая мурашки по моей спине, и его глаза впиваются в мои с такой силой, что перехватывает дыхание.

Я не успеваю понять, что происходит, он утаскивает меня с танцпола и тащит в сигарный зал, распахивая дверь.

Гостиная наполнена дымом и вампирами, четверо из которых собрались вокруг бильярдного стола в конце, и меня пронзает страх, потому что я понятия не имею, что он собирается делать и почему мы здесь.

Он подводит меня к столу, вампиры удивленно бормочут, убирая кии, а затем щелкает пальцами.

Точно так же перед нами появляется дверной проем в языках пламени, стол с другой стороны серый и пустой, и он подхватывает меня за талию.

Прежде чем я успеваю возразить, он выталкивает меня в «Черное солнце» и усаживает на край бильярдного стола, все становится серым и тихим, вампиры превращаются в светящиеся фигуры, которые, будто, застыли на месте, уставившись в нашу сторону. Пламя исчезает, запирая нас в этом мире.

— Что ты…

Но мои слова обрываются его губами, жестким, обжигающим поцелуем, от которого поджимаются пальцы на ногах. Я хватаю его за голову, за плечи, немедленно находя другой ритм, на этот раз более страстный и необузданный, чем тот, что был на танцполе.

Прерывистый стон вырывается из его горла, наши языки трахают друг друга, все глубже и смелее. Это беспорядочно, яростно и грубо, и — о боже — я не хочу, чтобы он останавливался.

Но он замирает. Задыхается, его грудь вздымается, рот открыт, влажный и жаждущий. Его дикие глаза быстро ищут мои, как будто он пытается контролировать себя и терпит неудачу. Затем он толкает меня на спину, хватает за край платья и задирает его до талии, обнажая.

Светящиеся фигуры вампиров едва двигаются, и я знаю, это потому, что время здесь другое, и они ничего не видят, но мне немного интересно, могут ли они, потому что их головы обращены к Солону, который между моих бедер.

— Они… — начинаю я.

Но его фантастический рот снова прерывает меня, язык скользит вверх по моей киске, пока я не начинаю задыхаться. Моя голова откидывается на стол, и я смотрю вверх, на черно-белый потолок сигарного зала, с призрачными фигурами вампиров, уставившимися на меня. Я чувствую их взгляды, но когда Солон погружает свой язык глубоко внутрь, закрываю глаза и снова теряюсь в нем.

Его язык быстро орудует, лаская напористыми движениями, и затем я сильно кончаю, вскрикивая, пытаясь отдышаться.

Тело дрожит, и он хватает меня сильными руками, переворачивая так, что я оказываюсь на животе. Я слышу, как резко расстегивается молния на его ширинке, звук, от которого по мне пробегают ударные волны, а затем чувствую его вес позади себя, когда он забирается на стол.

— Они нас видят? — спрашиваю я, и мой голос замирает в груди, а сердце трепещет, как крылья колибри.

— В некотором смысле, — хрипло говорит он, его руки снова обхватывают меня за талию и поднимают так, что я оказываюсь на четвереньках, прижавшись к нему задницей. Я чувствую шокирующий жар его длинного, толстого члена на своем голом бедре.

— В некотором смысле? — повторяю я.

Он шумно вдыхает, и, прежде чем я успеваю подтолкнуть его, член входит в меня по самый лобок.

— Блять! — кричу я, ногтями впиваясь в серый войлок стола, оставляя царапины. В легких не хватает воздуха, глаза широко раскрыты, и я чувствую лишь его внутри себя, как будто он занимает все свободное пространство, его бедра прижимаются прямо к моей заднице.

Низкий горловой стон срывается с его губ, сильные пальцы впиваются в мою кожу, и один этот звук высвобождает безумие из глубин нас обоих. Он начинает входить в меня долгими резкими толчками, от которых моя грудь вываливается из платья, сотрясается весь чертов стол, вся чертова комната. Призрачные фигуры, кажется, следят за каждым нашим движением, и это больше не сбивает с толку, а наоборот, заводит.

— Ленор, — рычит он. — Посмотри, что ты со мной делаешь.

Я резко вскрикиваю в ответ, когда он жестко двигает бедрами, мои колени скользят по войлоку стола.

— У тебя какая-то нездоровая идея оттрахать меня на публике, — успеваю сказать я как раз перед тем, как он шлепает меня по заднице с такой силой, что у меня скрипят зубы.

— Черт возьми, Солон! — вскрикиваю я.

Он мычит в ответ, продолжая трахать меня с дикой яростью, моя задница получает еще несколько мощных шлепков, пока боль и удовольствие снова не переплетаются, нарастая все больше.

Держу глаза открытыми, чувствуя приближение оргазма, наблюдая за светящимися фигурами вампиров, зная, что если они не могут нас видеть, то определенно чувствуют, что мы здесь делаем, а возможно и слышат. Я хочу, чтобы они знали, я хочу, чтобы все знали, как хорошо Солон трахает меня.

— Ну вот, — хрипит он у меня за спиной. — Все знают. Знают, что ты принадлежишь мне, что это мой большой член заставляет тебя кончать снова и снова.

Мои глаза округляются, жар разливается по телу с головы до ног, его непристойные речи подстегивают меня.

Я так близко, так близко.

— О боже, — кричу я, жадные звуки вырываются из моего рта, а затем с еще одним жестоким толчком его бедер я сильно кончаю. Такое чувство, что мой разум уничтожен, конечности бескостные, трясутся, словно я одержима дьяволом.

Сверху взрываются звезды, падая на нас, золотые на фоне серого мира, обжигающие кожу, а затем…

— Блять! — Солон ревет, его ногти впиваются сильнее, еще один гортанный животный рык вырывается из его груди, и я сжимаю его член, пока кончаю, крепко прижимая его к себе, пока он не начинает замедляться.

Черт возьми.

Я падаю на стол, прижимаюсь щекой, пытаюсь дышать, безучастно глядя на серый мир. Остатки звезд все еще сверкают золотом, затем медленно тускнеют. Не знаю, было ли это волшебством или результатом секса в «Черном солнце», но это очень красиво.

Солон прерывисто выдыхает, проводит дрожащей рукой по моей заднице, успокаивая кожу, где, я уверена, остались отпечатки его ладоней.

— Иногда я не могу контролировать силы, — бормочет он в качестве извинения.

Мне даже нечего сказать. Я так счастлива, что кажется, будто кто-то оторвал мне голову и привинтил ее задом наперед. Не ощущаю свое тело, оно принадлежит Вселенной, сотканной из звездной пыли и космоса.

В конце концов, он выходит из меня, оставляя пустоту. Я слышу, как застегивается молния на его брюках, чувствую, как сдвигается стол, когда он встает с него. Он обходит стол, появляясь впереди. Его веки тяжелы, улыбка ленива, когда он смотрит на меня сверху вниз. Пряди волос упали ему на лоб, придавая взъерошенный вид, который у него редко бывает.

— Должен сказать, я никогда не делал этого раньше, — говорит он, протягивая ко мне руку. Хватает за талию и поднимает со стола, как будто я легче перышка.

Мои ноги подкашиваются на каблуках, поэтому я прислоняюсь спиной к краю стола, удивленно глядя на него снизу вверх.

— Ты никогда раньше не трахался раком?

Он закатывает глаза к потолку, скривив губы, вероятно, от отвращения к моей формулировке.

— Я никогда раньше не трахался в «Черном солнце».

— Ой. А ты видел звезды?

— Да. Это было… необычно.

— Что ж, ты доказал свою правоту, — говорю я ему, небрежно улыбаясь. — У нас определенно есть свой ритм, — затем я вытягиваюсь на цыпочках и заправляю ему волосы за уши. — Ты в порядке? Ты…боишься, что навредил мне?

Он качает головой, глядя на меня сверху вниз.

— Нет. Не в этот раз.

— Возможно, наблюдавшие восхитились твоим лучшим поведением.

Он смотрит на призрачных вампиров, которые едва пошевелились.

— Я бы вряд ли назвал это своим лучшим поведением, моя дорогая. Твоя задница будет красной еще несколько дней.

— Я быстро выздоравливаю, помни, — напоминаю я ему, поправляя его галстук, и проверяя, прикрыты ли мои сиськи платьем. — Может, вернемся в реальный мир?

Он кивает, и по щелчку его пальцев позади нас появляется пылающий дверной проем.

— Вау, — говорю я. — Ты должен научить меня, как это делать.

— Держу пари, ты уже знаешь.

Затем на его лице появляется серьезное выражение. Он наклоняется и хватает мою руку, успокаивающе сжимая ее, поднося к своим губам, запечатлевая нежный поцелуй на тыльной стороне ладони, его глаза не отрываются от моих.

— Ты моя слабость, Ленор, — тихо произносит он, касаясь моей кожи. — У меня никогда ее не было. Пока ты не появилась.

Мое сердце замирает от его слов, и я таю, как золото.

Господи, я принадлежу этому мужчине.

Даже не могу ответить.

И не обязана этого делать.

Он отнимает мою руку от своего рта, а затем ведет через горящую дверь обратно в другой мир.

Пламя исчезает, и мы снова становимся цветными.

Цвета, шум, запахи и около десяти вампиров, смотрящих на нас широко раскрытыми глазами.

— Впечатляет, Абсолон, — говорит женщина с длинными светлыми волосами, глядя на нас обоих с лукавой улыбкой.

Я стараюсь не краснеть. Должно быть, нас не было всего минуту, и они увидели или почувствовали, что мы трахаемся, как бешенные животные.

Он ничего не говорит женщине, просто крепче сжимает мою руку и выводит нас из сигарного зала. Я все еще не в себе, ошеломлена случившимся, пытаюсь вспомнить каждый момент, потому что не хочу, чтобы в моем мозгу произошло короткое замыкание, как в прошлый раз, когда он хорошенько меня трахнул.

И вижу, что Солон тоже такой, а не как обычно, собранный. Его походка нетороплива, он выглядит расслабленным и раскрепощенным, глаза яркие и сияющие.

Мы возвращаемся на вечеринку, и Вульф встречает нас там.

Солон отпускает мою руку и подходит, чтобы хлопнуть Вульфа по спине.

— Хорошая попытка, — говорит он с искренним смехом, и Вульф одаривает его невинным взглядом в ответ. — Я знаю, что ты пытался сделать, золотой мальчик.

Я улыбаюсь им, испытывая теплый и покровительственный инстинкт по отношению к ним обоим, когда мой нос наполняет запах серы.

«А вот и ты», — говорит зловещий голос у меня в голове.

Я оборачиваюсь как раз вовремя, вижу вспышку зубов, когда они сжимаются на моей шее, и моя кровь проливается на пол.

ГЛАВА 21

Проходит полсекунды, прежде чем наступает боль, агония от острых чужих клыков, впивающихся в мою кожу, осознание того, что не Солон кусает меня, пьет кровь.

Я кричу.

Музыка перестает играть.

Вампир высасывает кровь, а затем отцепляет свою челюсть от моей шеи и, спотыкаясь, отступает на несколько шагов с выражением благоговения и гнева, и кровью на лице, уставившись на меня.

— Это она! — объявляет вампир толпе. — Это дочь Джеремайса! Я попробовал ее кровь, я знаю!

Я оцепенело смотрю на него, прижимая руку к шее, пытаясь остановить кровотечение. Вульф уже рядом, держится за меня, а Солон направляется прямо к вампиру, медленнее, чем обычно, из-за расслабленного состояния, в котором мы оба находимся, но он все равно идет.

Протягивает руку и хватает вампира за горло, отрывая его от пола, сжимая так сильно, что кажется, вот-вот обезглавит. Ему требуется все силы, чтобы восстановить контроль над собой, его злость неописуема. Все в клубе остановились, на их лицах паника, они не понимают, что вызвало ярость Солона.

— Кто. Ты. Такой? — Солон выдавливает из себя слова, каждое из которых вонзается, как острейший нож. — Кто ты такой?

Я думаю, этот вампир так же незнаком Солону, как и мне. У него короткая стрижка и черные глаза, кожа мертвенно-бледная, моя кровь стекает по его подбородку. Солон глубоко вдыхает, и я знаю, что запах моей крови на ком-то другом сводит его с ума.

Я вспоминаю чудовище внутри Солона, зверя, который сотни лет сходил с ума от безумия, и внезапно мне становится страшно. Не за себя, а из-за того, что это может вернуть Солона в прошлое, подтолкнуть к краю, с которого он не сможет вернуться.

Рука Вульфа обнимает меня, прижимает к груди, пытаясь утешить, возможно, читая мои мысли, но я не могу перестать наблюдать за разворачивающейся сценой.

— Кто ты такой? — Солон повторяет снова, и его голос эхом разносится по комнате.

Вампир улыбается в ответ, обнажая окровавленные зубы.

— Яник послал меня, — прерывисто шепчет он, его голос хрипит из-за хватки Солона. — Он сказал, что мы докопаемся до истины. До правды, которую ты скрывал от всех нас. Конечно, ты пил ее кровь, Абсолон. Даже у тебя нет такой выдержки.

— Не понимаю, о чем ты говоришь, — твердит Солон. — Но если она дочь Джеремайса, значит, так оно и есть.

Но он лжет. Солон лжет!

Хотя, он пил мою кровь. Очень много.

Гораздо больше, чем этот парень.

Значит, он тоже знает правду обо мне, знает, что я дочь Джеремайса, что бы это, черт возьми, ни значило.

Почему он мне ничего не сказал?

— И теперь ты умрешь за то, что сделал, — говорит Солон, его голос становится стальным, глаза сверкают жаждой мести. — Ты выпил кровь другого вампира. Так запрещено делать в этом клубе, в этом доме, в этом городе. Ты поплатишься своей жизнью.

В толпе воцаряется тишина, все отступают на шаг. Я хватаюсь за лацканы смокинга Вульфа и крепко держу.

Солон опускает вампира на пол, убирая руку с его горла, оставляя черные и синие отпечатки пальцев.

Вампир напрягается, делает движение, чтобы убежать, но Солон щелкает пальцами, замораживая вампира на месте. Глаза вампира расширяются от ужаса.

Солон издает низкое, хриплое рычание, какое можно услышать от волка, собирающегося напасть, и вытягивает палец, проводя им по середине рубашки вампира, затем немного влево, останавливаясь прямо напротив сердца.

О, черт.

Не сводя взгляда с диких глаз вампира, он прижимает руку к его груди, пальцы слегка изогнуты, виднеются когти. Все происходит так быстро, что невозможно разглядеть.

Солон отводит руку назад, а затем молниеносно выбрасывает ладонь вперед, вонзая пальцы прямо в грудь вампира, звук разрываемой плоти и ломающихся костей наполняет комнату, сопровождаемый скользким звуком кровавых органов.

Вампир даже не может закричать, он стоит на месте почти так же, как я тогда с Атласом По, но ужас и неописуемая боль отчетливо видны на его лице.

Затем Солон убирает руку.

В которой бьющееся сердце вампира, зажатое между окровавленными пальцами.

Я задыхаюсь.

Кто-то в комнате кричит, возможно, падает в обморок.

— Срань господня, — бормочет Вульф себе под нос, и тот факт, что для него это шок, не является хорошим знаком.

Солон поднимает окровавленное бьющееся сердце, чтобы все в «Темных глазах» увидели.

— Вот что произойдет, если кто-нибудь из вас посмеет тронуть её! — кричит он, его голос никогда не звучал так уверенно, ясно и смертоносно. — Пусть это будет единственным предупреждением.

Затем он щелкает пальцами, глядя на сердце в своей руке.

Оно немедленно загорается пламенем.

Комнату наполняют новые вздохи, крики, всхлипывания.

Затем Солон опускает пылающее сердце и засовывает его обратно в грудь вампира. Отступает, и пламя начинает распространяться от сердца наружу, быстро испепеляя вампира, как будто его облили бензином.

Вампир снова может двигаться, его дикие, отчаянные крики наполняют воздух, когда он, спотыкаясь, бежит вперед, дико размахивая руками. Теперь он просто ходячее пламя, его кожа превращается в древесный уголь, когда он падает на колени перед Солоном, пытаясь дотянуться до него.

Солон отступает назад, а затем выставляет ногу вперед, ударяя горящего вампира в голову.

Вампир резко превращается в пепел, рассыпающийся по ковру, пламя гасится, пока от трупа не остается смутный пепельный силуэт.

В комнате воцаряется тишина, прерываемая несколькими всхлипываниями.

Солон на мгновение замирает, уставившись на пепел, тяжело дыша, потом смотрит на всех.

— Вечеринка окончена, — объявляет он.

Затем смотрит на меня.

«Довольна?» — спрашивает он у меня в голове с выражением боли в глазах. «Потому что, если хочешь меня, то вот что получишь».

Я качаю головой. Не потому, что он только что обрек этого вампира на смерть в отместку, а потому, что он солгал мне. Он знал о Джеремайсе и не сказал ни слова.

— Мне нужно идти, — тихо говорю я Вульфу. — Мне нужно выбраться отсюда.

Он не отпускает меня.

— Не думаю, что это хорошая идея.

— Вульф, пожалуйста, — говорю я ему. — Я не могу… не могу здесь находиться.

Вульф оглядывается на Солона, который настороженно наблюдает за нами, но держится на расстоянии, точно так же, как все остальные, спеша к выходу.

— Иди в свою комнату, — говорит мне Вульф, ослабляя хватку. — Иди. Один из нас скоро поднимется туда.

Я вырываюсь из его хватки, подбирая подол платья.

«Не оборачивайся и не смотри на Солона», — говорю я себе. «Просто убирайся отсюда».

Вхожу через двери в дом, затем поднимаюсь по лестнице, проходя мимо Аметист на лестничной площадке.

— Что, черт возьми, там произошло? — спрашивает она, замечая ужасное выражение моего лица, окровавленную шею и грудь.

— Калима^21, — говорю я ей. — Я ухожу.

— Что? — спрашивает она, сбитая с толку моим упоминанием о «Храме судьбы^22». — Где?

Но я ей не отвечаю.

Открываю дверь и выхожу в ночь, бегу по улице в сторону залива. Не могу думать, только бежать, остатки моей вампирской грации позволяют делать это на каблуках, платье развевается позади.

Только когда я подхожу ближе к отелю, понимаю, что у меня нет с собой ключа от номера, да вообще ничего, даже телефона.

Так что не остается выбора.

Я останавливаюсь у подножия холма на Калифорния-стрит и убеждаюсь, что никто не смотрит, вызывая языки пламени, принимающие форму двери.

Сегодня вечером я во второй раз переступаю через Завесу, но на этот раз одна.

Вроде.

Сразу вижу тень, надвигающуюся на меня из темноты.

Черт.

Снова бегу, вверх по склону, все быстрее и быстрее, адреналин переполняет организм. Я не оглядываюсь назад, не хочу видеть крадущихся ко мне похитителей душ, не хочу ничего делать, лишь вернуться в свой гостиничный номер, целой и невредимой.

Я быстро добираюсь до «Фэрмонта», благодаря как свой природный атлетизм, так и вампирские гены, захожу внутрь. Пустой вестибюль пугает, но поднявшись через миллион ступенек, чтобы попасть на свой этаж, слишком устала, и не обращаю на это внимание.

Дверь открывается, как и все двери в «Черном солнце», и я вхожу в свою комнату, закрывая ее за собой. Снова создаю пылающий портал и вхожу внутрь, пламя угасает. Мир снова красочный, нормальный, городские огни яркие.

И только тогда выдыхаю.

Обхватываю голову руками.

Интересно, пойдут ли слезы, потому что сейчас столько всего происходит, я балансирую между ужасом, яростью, разочарованием и…

Рубин горит у меня на груди.

— Проклятье! — кричу я, откидывая голову назад. Спасения нет.

Оборачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть, как из-за Завесы появляется Солон, все еще в смокинге, с разгневанным видом.

— Почему ты убежала? — кричит он, подходит ко мне и хватает за предплечья. — Не понимаешь, насколько это было опасно?

Он тяжело дышит, скрежещет челюстями, глаза дикие и расстроенные. Его хватка на моих руках почти причиняет боль.

— Отпусти меня, — говорю я ему, стараясь, чтобы мой голос звучал твердо. — Сейчас же.

Солон ненавидит, когда ему приказывают. Он скалит на меня зубы, из его груди вырывается рычание, но он отпускает меня.

— Я говорил тебе, я предупреждал, — говорит он мне, в отчаянии проводя рукой по волосам и поворачиваясь спиной. — Показал, кто я такой, и это даже не половина всего.

— Я не расстроена из-за того, что ты сделал с тем вампиром, — говорю я ему, в моем голосе слышится гнев. — Он, черт возьми, напал на меня, укусил, выпил мою кровь. Насильно, Солон. Он получил по заслугам.

Он смотрит на меня через плечо, хмурясь.

— Тогда…

— Ты солгал мне! — кричу я. — Ты, черт возьми, солгал!

Он качает головой, снова поворачиваясь ко мне лицом.

— Нет, Ленор. Я не лгал…

— Ты знал! Знал, что я дочь Джеремайса. Понятия не имею, что это значит, но, очевидно, это достаточно серьезное дело, раз какой-то вампир рисковал своей жизнью, лишь бы выяснить это, по приказу другого вампира! Ты знал, потому что пил мою кровь и солгал.

— Я не лгал, — говорит он. — Просто не говорил.

— О боже мой! — восклицаю я, раскидывая руки. — Так вот как ты это оправдываешь? Какого хрена, Солон, ты должен был сказать мне!

— Я ждал подходящего момента, — хрипло говорит он, избегая моего взгляда. — Мне нужно было разобраться в этом самому.

— А этот гребаный вампир, у которого ты вырвал сердце и поджег, сообразил намного быстрее, чем ты!

Он сжимает челюсть, замолкая.

— Ты даже не собираешься извиняться? — продолжаю я.

Его глаза поднимаются к моим, пристальный взгляд тверд.

— Извини.

Я качаю головой, прижимая тыльную сторону ладони ко лбу.

— Ты просил доверять тебе, и я доверяла. Правда. А ты просто… насрал на это.

Я закрываю глаза, пытаясь успокоить свое сердце, адреналин в комнате ощутим. Мы оба взвинчены, и это не помогает, но, черт возьми, неужели мне больно от его предательства?

— Я не предавал тебя, — тихо говорит он.

Я закрываю лицо руками, издавая разочарованный рык.

— Пожалуйста, перестань читать мои мысли. Я заслуживаю уединения.

— Ничего не могу с собой поделать, — говорит он. Подходит ближе, его запах окутывает. Хватает меня за руки, на этот раз нежно, и убирает их с моего лица. — Я ничего не могу с собой поделать рядом с тобой, Ленор.

Не хочу смотреть на него, не хочу ломать свою решимость.

— Я знаю, ты расстроена, знаю, тебе больно, и я не хотел причинять тебе боль, — говорит он, сжимая мои руки. Ненавижу то, как успокаивает этот жест, ненавижу, как бегут мурашки по рукам. — Нужно было сказать тебе.

Я с трудом сглатываю, мое сердце ноет.

— Что еще ты мне не договариваешь? — шепчу я.

— Много всего, — говорит он через мгновение хриплым голосом. — Так много всего, что я хочу тебе сказать. Но сейчас мы можем начать с другого. Скажу то, в чем уверен. Просто…

Он отпускает одну руку и кладет пальцы мне под подбородок, приподнимая его так, чтобы я встретилась с ним взглядом. Его зрачки черные, глаза затенены, и в их глубине я чувствую, как от него исходит нечто такое, чего я никогда раньше не ощущала. Интенсивность.

Преданность.

— Я говорил, что ты погубишь меня, — говорит он. — Потому что я готов уничтожить себя ради тебя. Ты ставишь меня на колени, Ленор. Блять, прямо на колени.

О боже.

Мое сердце, кажется, вот-вот взорвется.

— Солон, — говорю я, и у меня перехватывает дыхание. — Я…

Он хватает меня за подбородок, притягивает мои губы к своим и целует.

Мягкие, полные жизни, губы и язык двигаются в сладостной синхронности.

Поцелуй посылает птичек в груди, те распространяются по всему телу, превращаются во что-то горячее, дикое и свободное, а затем Солон двигает меня назад, наши руки блуждают друг по другу, хватая, притягивая, пытаясь стать все ближе и ближе, пока моя спина не ударяется о панорамное окно.

С ворчанием он наклоняется и хватает меня за задницу, приподнимая и прижимая к стеклу, я обхватываю его ногами за талию. Он быстро расстегивает молнию на своих брюках и задирает мое платье до талии, затем опирается на окно и толкается в меня.

Я тихо вскрикиваю, уже греховно влажная, и сжимаюсь вокруг него, чувствуя, как между нами начинает нарастать жар, связь, соединяющая нас золотыми лентами.

Он опускает голову, его рот вот-вот прижмется к моей шее, но он останавливается, пристально глядя на меня.

— Больно? — он шепчет. — Твоя шея…

Я почти забыла о куске кожи, который вампир вытащил из меня. Даже не знаю, заживает ли рана, но больше не болит.

Качаю головой, проводя рукой по его волосам.

— Нет. Все хорошо.

Его рот плотно сжимается, глаза блестят.

— Никто никогда больше не причинит тебе вреда. Я не позволю. Никогда.

— Теперь я знаю, что будет в ином случае, — говорю я.

— Мне жаль, что тебе пришлось это увидеть, — мягко говорит он.

— А мне не жаль, — говорю я ему. — Я увидела, на что ты готов для меня.

— Я сделаю ради тебя гораздо больше, — он сглатывает, в глазах вспыхивают искры. — Ты моя, Ленор. Всегда была. Моя и только. Навсегда моя.

Собственничество вампира — это действительно нечто, но с Солоном все ощущается на другом уровне. И мне это нравится.

Затем он кусает меня за ухо, снова входя, на этот раз с лихорадочной настойчивостью.

Я стону, крепко хватая его, сжимая в кулак его волосы, а он вонзает свой член, связывая нас вместе, его зубы кусают мою челюсть, подбородок, затем поднимаются к моему рту, посасывая нижнюю губу, трахая меня своим языком.

Преданность. Я чувствую его преданность в каждой частичке прикосновений, в каждом движении его бедер. Осознаю, что, в конце концов, он принадлежит мне.

Словно услышав мои мысли, он издает еще одно грубое рычание и прижимает меня спиной к стеклу еще сильнее, набирая скорость, трахая, не зная устали. Слышу его хриплое дыхание, он дрожит от напряжения. Я чувствую силу его мускулов под своими руками, знаю, насколько он могущественное существо, и вскоре воздух наполняет трескучий звук.

Я поворачиваю голову в сторону как раз вовремя, видя, как стекло позади меня начинает трескаться, длинные паутинные полосы расползаются по окну.

Мы на двадцать втором этаже.

— Господи, — ругаюсь я, хватая его за шею, а он продолжает входить в меня, и с каждым разом стекло трещит все сильнее. — Солон. Ты разобьешь окно.

Он откидывает голову назад, смотря на меня остекленевшими глазами.

— Ты переживешь падение, — он одаривает меня кривой улыбкой. — Возможно.

Прежде чем я успеваю что-либо сказать, он убирает меня от окна и разворачивает, вытаскивая член, бросает на кровать, где я подпрыгиваю, приземляясь на колени.

Затем его руки хватают меня за бедра, прижимая к матрасу, и я слышу рвущийся звук, когда он разрывает мое платье пополам. Красный шелк стоимостью в семь тысяч долларов растекается вокруг меня, как лужа крови.

Он стоит на коленях сзади, затем наступает мгновение тишины, пауза, во время которой я слышу, как колотятся наши сердца, резкие выдохи, а затем он опускает голову, проводя языком от моей киски к заднице.

— О боже, — кричу я, зарываясь головой в матрас, сжимая пальцами пуховое одеяло. Он пожирает меня, как изголодавшийся, уткнувшись лицом, облизывая, посасывая, проводя языком по каждой частичке моего тела, звук непристойный, возбуждающий еще больше.

Затем, когда я кончаю, дрожа, вскрикивая, он встает в позу и толкает свой член внутрь меня, издавая низкое шипение.

— Ох, лунный свет, — говорит он сдавленным голосом, а затем медленно выходит, растягивая каждый возбужденный нерв, потому что я до сих пор кончаю, мое тело пульсирует.

Все становится размытым, разум отключается, возможно, происходит короткое замыкание, я лишь слышу, обоняю и осязаю.

Громкий шлепок его бедер о мою задницу.

Витающий запах нашего секса в воздухе, пряный, головокружительный, полностью опьяняющий.

Ощущение его крепко сжимающей руки на моей талии, его ладонь такая большая, теплая и сильная.

Он набирает темп и интенсивность, а я лишь могу держаться, боясь, что если отпущу кровать, то пролечу прямо сквозь изголовье.

Но потом что-то меняется.

Солон продолжает повторять:

— Ты нужна мне, ты нужна мне, — его голос хриплый и отчаянный.

И пока мое сердце разрывается на части, когда я слышу эти слова, зная, что это могущественное существо нуждается во мне, возможно, так же сильно, как я нуждаюсь в нем, происходит что-то еще. Я чувствую это по запаху.

Темнота.

О боже.

— Блять! — Солон кричит, трахая сильнее, дикими, необузданными толчками, его ногти теперь царапают мою спину, становясь все острее и острее. — Блять, Ленор, прости меня.

Его слова обрываются низким, грубым стоном, который перерастает в рычание, рев, что-то нечеловеческое, звук, которого я никогда раньше от него не слышала.

Его крик сотрясает комнату и мои кости, он продолжает трахать, и теперь мне страшно, потому что я чувствую, как он меняется внутри меня, становится длиннее, толще, трансформируется во тьму.

В зверя.

Я поднимаю голову, чтобы оглянуться, мне кажется, я вижу нечто высокое, объемное и темное, нечто прекрасное и пугающее, но он кладет руку мне на голову и опускает ее на кровать.

— Не смотри на меня, не смотри на меня! — рычит он чужим голосом.

Его рука тоже чужая, теперь она длиннее, больше моей головы, и я чувствую, как когти протягиваются к моему черепу. Удерживают на месте, пока он продолжает входить в меня, и я почти раскалываюсь надвое.

Затем он протягивает вперед другую руку, опираясь на кровать передо мной, и теперь я вижу, что это такое.

Его рука стала больше, полностью черная, с длинными когтями. Кожа обычная, но чернота, как языки пламени поглощают бледноту. Прямо также люди намеренно сжигают поля перед пожароопасным сезоном, пламя слабое и тлеющее, распространяется по земле и оставляет после себя почерневший пепел.

Все время, когда он заверял о звере внутри себя, я думала, он говорит метафорически.

Оказалось, что нет.

О боже.

Но у меня нет времени зацикливаться на монстре, потому что его член попадает как раз в нужное место, и я кричу, не в силах остановить это.

Я снова кончаю, мой оргазм — приливная волна, выбивающая мир из-под ног. Я теряюсь в подводном течении, тону в желании, страхе и нарастающем чувстве благоговения, а мое тело словно крошится на миллион сияющих звезд, и я рассыпаюсь по ночному небу, флиртуя с луной, и, и…

И пока этот зверь внутри меня, его собственные гортанные крики наполняют комнату, когда он изливается внутрь, все еще жестко трахая, как дикое животное, которым он и является, я осознаю правду.

Мою правду.

Аметист была права.

Я влюблена в него.

Чертовски подходящее время, чтобы осознать это.

— Ленор, — выдыхает он рокочущим голосом, не совсем своим, но, по крайней мере, он знает мое имя. — Ленор.

Я закрываю глаза и прижимаюсь лбом к кровати, пока его пульс замедляется. Осознаю, что сейчас произошло нечто потустороннее, что я почувствовала Солона самым реальным и грубым образом из возможных. Он открылся мне с той стороны, которую не хотел, чтобы я видела.

Он монстр по своей сути.

Зверь.

И, возможно, я его не приручила, но зато не боюсь.

Наконец, он перестает толкаться и убирает руку с моей головы, я поднимаю подбородок как раз вовремя, чтобы увидеть, как чернота обратным потоком быстро стекает по его руке, оставляя после себя светящуюся бледную кожу. Рука становится знакомой, которую я так хорошо знаю.

Он выпрямляется, а затем выходит из меня, и в какой-то момент я чувствую, что он просто стоит на коленях позади меня, пытаясь отдышаться, собраться с мыслями. Он не знает, что делать, что сказать мне. Он не хотел, чтобы это случилось, думает, что его худший страх воплотился в жизнь.

Но я все еще здесь.

«Я все еще здесь», — говорю ему.

Я слышу его дрожащий выдох, а затем, наконец, переворачиваюсь, чтобы посмотреть на него.

Он вернулся к своему теперь уже обнаженному, но все еще грозному «себе», хотя выражение его лица такое хрупкое, каким я его никогда не видела, настороженное и близкое к откровению.

— Что ты такое? — шепчу я.

ГЛАВА 22

Вокруг меня на снегу круг крови.

Я стою там посередине, голая, примерзшая к земле, лед вокруг ног.

Тут тихо и пусто, ни души, только покрытые инеем белые холмы. Небо бледно-серое, местами светлое, так что трудно сказать, где находится горизонт, а солнце — слабый светящийся шар на небе, вот-вот пробивающийся сквозь облака.

Тень пробегает по земле, и я снова поднимаю взгляд к небу как раз вовремя, увидев черные крылья. Они заслоняют солнце, заслоняют весь мир, окутывая меня, как гигантская хищная птица.

Но я не боюсь.

Я чувствую себя в безопасности.

Чувствую себя могущественной, как будто могла бы взлететь в небо на этих черных крыльях.

Но потом… потом…

Все меняется.

Крылья превращаются в дым, в слабый силуэт, зависающий в воздухе, потом его уносит ветер.

За моей спиной раздается шипение, и я оборачиваюсь, видя, как фигуры в плащах подкрадываются ко мне все ближе, вытянув белые костлявые руки, указывая на меня слишком длинными и изогнутыми ногтями.

— Он не спасет тебя, Ленор, — произносит низкий, нечеловеческий голос у меня за спиной, но я знаю, что если обернусь, эти безликие существа с красными капюшонами нападут на меня. Существа, которые сплошь состоят из зубов. — Сейчас тебя никто не спасет. Скоро сама убедишься.

Я чувствую, как чье-то присутствие приближается ко мне, затем когти пробегают по моему позвоночнику, заставляя вскрикнуть.

— Ты не выживешь в Темном ордене, и уж точно не переживешь меня.

С яростным выпадом его когти вонзаются мне в спину, пробивая ребра и доставая прямо до сердца.

Я кричу.

А потом просыпаюсь, запутавшись в одеялах, крик застревает в горле, паника охватывает тело.

Затем большие, сильные руки обнимают меня.

Я чувствую запах цветов и дыма и знаю, что это Солон, прижимающий меня к своей груди, его сердцебиение успокаивает.

— Ш-ш-ш, — говорит он мне, целуя в макушку. — Все в порядке. Тебе приснился кошмар.

Мои глаза открываются в темноту, а затем возвращается настоящий кошмар прошлой ночи.

Монстр.

Солон превратился в монстра.

Я поднимаю подбородок, чтобы посмотреть на него снизу вверх, его взгляд проникает прямо мне в душу, на губах играет грустная улыбка.

— Или это я тебе снился, — тихо говорит он.

Смотрю, пытаясь вспомнить все о прошлой ночи, даже то, чего не хочу. Я помню все, о том, как я спросила, кто он такой, а он ответил, что объяснит утром. Я сказала, что ни за что не смогу заснуть, но, похоже, вырубилась. Я все еще измотана, каждая клеточка тела болит, но я готова к его рассказу.

Он медленно кивает, кончиком языка облизывает губы, вызывая автоматическую боль внутри меня. Я игнорирую это.

— Я расскажу тебе все, что ты хочешь знать, — говорит он мне, проводя пальцами по моим волосам. Закрываю глаза от его прикосновений, поражаясь тому, каким нежным он стал, но был таким грубым, и рада, что он все еще со мной в постели.

— Который сейчас час? — тихо спрашиваю я, уткнувшись головой в его обнаженную грудь.

— Почти пять. Скоро должно взойти солнце. Принести тебе кофе? — он хочет встать, но я крепко сжимаю его.

— Ты не встанешь с этой кровати.

— Я и не хочу, — бормочет он, еще раз целуя меня в макушку. — Боюсь, если бы ушел, то, возможно, никогда тебя не увидел, — он замолкает. — И не стал бы винить за то, что ты бросила меня.

— Я не оставлю тебя, — заверяю я его.

— Даже если так нужно? Даже если ты обязана? — его руки сжимаются вокруг меня еще крепче. — Ты стараешься увидеть во мне хорошее, Ленор. Даже сталкиваясь с тем самым чудовищем, которым я являюсь. Ты так сильно хочешь видеть хорошее. Но я такой, какой есть. Полная противоположность хорошему. И ты разобьешь свое сердце, поверив в меня.

Я поднимаю подбородок, его глаза встречаются с моими, они похожи на стекло, готовое разбиться.

— Тогда позволь мне сделать этот выбор. Это будет мое решение, — я выдыхаю через нос, собираясь с силами. — А теперь расскажи мне. Что произошло прошлой ночью?

Его черные ресницы трепещут, когда он закрывает глаза.

— Это был зверь.

— Еще какой зверь, Солон.

— Знаю, — шепчет он, и боль искажает его голос. — Я думал, ты это поняла, когда я рассказывал об Эсмеральде.

— Нет, я просто… видела проблески каково это — быть тобой. И чувства. Темнота, безумие, полное одиночество, — это снова ломает меня. Он постоянно менялся от чего-то плохого к чему-то еще худшему, боялся своего собственного тела, самого себя, своей души. Боялся, что у него даже души нет.

— Скажи мне, кто ты такой, — умоляю я.

— Я даже не знаю, — признается он. — Просто знаю, что именно это случилось с нами, когда нас превратили в вампиров. Я был… первым.

Я моргаю, глядя на него.

— Первый вампир?

— Первый обращенный.

У меня отвисает челюсть.

— Ты… ты хочешь сказать, что Скарде обратил тебя?

Он кивает, стиснув зубы.

— Да. Я его первый сын. Настоящий монстр.

Я не могу в это поверить. Вспоминаю все вопросы, которые у меня были о короле вампиров, и оказывается, что Солон был принцем вампиров.

— Значит, ты правда принц Тьмы.

Его улыбка мрачна.

— Отец не знал, что делал, когда заключал договор с дьяволом.

Мой желудок скручивает, глаза расширяются.

— Подожди, что? Вот как создали вампиров: Скарде заключил сделку с настоящим дьяволом? Самим сатаной?

— У меня нет всех подробностей, — говорит он через мгновение. — Да я и не хочу узнавать. Но когда в ту ночь отец воззвал к тьме, желая вечной жизни, ему ее подарили. Он был превращен в вампира, но это было творение дьявола, поэтому остались его отпечатки. Когда он создал меня, это передалось. Мы оба были выкованы во тьме.

Это сводит с ума, и в последнее время подобное случалось так часто, что я удивлена, как в голове остаются здравые мысли.

— Значит, зверь — это просто, эм, проделки дьявола? Превращение в монстра?

— Типа того. Ты видела, что произошло, меня охватывает черное пламя. Я просто рад, что все прекратилось вовремя. Я держал себя в руках. Но содрогаюсь при мысли о том, что случилось бы в ином случае.

Я протягиваю руку, кладу пальцы ему на подбородок, ощущая его щетину и прохладную кожу.

— Я выжила. Более того… кажется, мне это понравилось.

Мышца возле его глаза дергается.

— Тут не над чем шутить, Ленор.

— Я не шучу. Честно. И я знаю тебя, Солон. Я видела, что ты делаешь для меня. Знаю, ты всегда будешь держать себя в руках, что бы ни случилось.

Его темные брови сходятся на переносице.

— Почему ты так уверена? — шепчет он.

— Просто знаю, — говорю я ему. И глубоко в своем сердце, под этим залитым лунным светом колодцем, я знаю, что это чистая правда.

Он слегка качает головой, глядя на меня с благоговением.

— Ты… — говорит он тихо, — ты увидела меня, почувствовала, какой я есть на самом деле, и все еще полна решимости быть со мной. Все еще хочешь меня. Ты должна знать, что сделает с тобой моя любовь, Ленор. Она тебя не спасет. Она уничтожит.

Я чувствую себя так, словно падаю.

Любовь.

Он меня любит?

Возможно ли это вообще?

— Ты думаешь, что сможешь справиться со мной, приручить, и ты самое храброе существо, которое я знаю, — продолжает он, пристально глядя мне в глаза. — Но это может оказаться ошибкой, за которую ты заплатишь своей жизнью. Ты готова это сделать? — он закрывает глаза. — Лучший вопрос в том, готов ли я тебе это позволить?

— Ты все равно ничего мне не позволяешь, — твердо говорю я, протягивая руку, чтобы поцеловать его в губы. — Как я уже сказала: это мой выбор, и я его сделала. Я здесь, с тобой, тут и останусь.

— Упрямое маленькое создание, — весело бормочет он, целуя уголок моего рта.

— Сам такой, — отвечаю я. — А вообще, я не такая уж маленькая, — я снова прижимаюсь головой к его шее, испытывая странное чувство удовлетворения, несмотря на все откровения. — Расскажи мне побольше о своем отце.

— А может, рассказать о твоем, — возражает он.

Он хочет отвлечь. Я не позволяю.

— Потом. Сначала о твоем. Ты общаешься с ним? Ты говорил, что Скарде еще жив.

Он громко выдыхает через нос, его грудь опускается подо мной.

— Он жив, и я с ним не общаюсь Мы… отдалились друг от друга, мягко говоря. Враждуем, если точнее.

— Что случилось?

— Очень много всего за эти годы, — говорит он усталым тоном. — Конечно, я мало что помню из первых лет, потому что сходил с ума, и он позволял мне разгуляться по полной. Он не мог контролировать меня и перестал пытаться. Он был фанатом хаоса. Но всегда следил за мной, и после того, что случилось с Эсмеральдой, я вернулся к нему, где оставался до семнадцатого века. К тому времени я снова начал выходить из этого безумия. Приходил в сознание. Это стало проблемой.

— Почему?

— Потому что мой отец стал настоящим сыном дьявола. Ему нравилось создавать вампиров. Ему нравилось разрушение. Он ненавидел людей, человечность, весь мир. До сих пор ненавидит. Я был создан первым, но после меня были созданы тысячи. Многие из них не выжили. Яник, например, был обращен, вот почему он такой старый. Ему было столько же лет, когда его укусили.

Упоминание о Янике заставляет меня содрогнуться.

— Яник проявляет интерес к моей крови. Он все еще поддерживает твоего отца?

— Яник? — спрашивает он, приподняв брови. — Я бы никогда не впустил его в свой дом, если бы знал, что это так. Безумные вампиры породили еще больше безумных вампиров, так что не за всех виноват мой отец. Он просто хотел создать армию, хотел власти. Он увидел, как я изменился, понадеялся, что я примкну к нему, но нет. Затем он начал размножаться, насильно, обращая прирожденных наследников, таких как мой сводный брат Калейд. Теперь он правая рука отца. Любимчик, — с горечью добавляет он. — Он не проходил через то же, что и я.

— Когда ты в последний раз видел своего отца? Или брата?

— Где-то в тысяча восемьсот пятидесятом году, — говорит он. — В Лапландии. Все прошло не очень хорошо.

— Что случилось?

— Ну, они пытались меня убить.

— Что? — я выпрямляюсь. — Почему?

Он одаривает меня кривой улыбкой.

— Потому что я пытался убить их. Это было моей целью все эти годы.

— Убить отца?

Он кивает.

— Он так или иначе правит всеми вампирами, держа их в узде. Это он запретил создавать других вампиров, конечно, не без оснований, но лицемерие — вот что меня бесит. Ибо он сам до сих пор создает их. Готовит. Сейчас они эволюционируют, и он каким-то образом нашел способ контролировать их. Полагаю, они еще не все выполняют его приказы, но он к этому стремится. И да поможет бог миру, если он когда-нибудь сможет это сделать. Темный орден будет неудержим.

Мое сердце становится ледяным.

— Темный орден? — повторяю я, вспоминая свой сон.

Он с любопытством смотрит на меня.

— Да. Немного драматичное название, но мы, вампиры, известны своей драматичностью. В конце концов, прозвище Дракулы было Драмакула.

Я пока игнорирую упоминание о Дракуле, потому что есть еще о чем поговорить.

— Темный орден. Они носят плащи, их лица скрыты чем-то вроде свисающих бус или занавесок из красных ниток?

Он смотрит на меня, напрягаясь.

— Да. Откуда знаешь? Ты видела это сейчас, в моих воспоминаниях?

Я качаю головой.

— Нет. Во сне. Это мне снилось, ночной кошмар, — я объясняю ему все детали, которые помню, плюс сны, которые мне снились раньше.

Когда я заканчиваю, Солон выглядит измученным, его кожа бледнее, чем когда-либо.

— Это был Скарде, — говорит он в изумлении. — С какой стати он тебе снится?

Я качаю головой, сглатывая.

— Не знаю.

Он обнимает меня одной рукой, прижимая ближе к себе.

— Мне это не нравится. Мне это совсем не нравится.

— Может, я каким-то образом подключилась к твоему подсознанию, — говорю я ему. — Видела то, что видел ты.

— Да, но Темный Орден — это нечто новое. Они сформировались после моего ухода. Я только слышал о том, как они выглядят сейчас, от Эзры и других.

— Эзра? — повторяю я.

— Он шпион, — объясняет он. — Вот почему он не часто бывает здесь.

— Итак, все это время ты следил за своим отцом.

— Кто-то должен это делать. По этой причине я все время накапливаю магию. Пытаюсь создать запас.

— Вау, — говорю я, обдумывая все. — Кажется, у нас обоих проблемы с папой.

Он фыркает на это.

— Точно.

— Расскажешь мне о Джеремайсе?

Он проводит губами по моей макушке.

— Конечно, — он вдыхает, проводя пальцами по моим волосам. — Джеремайс во многом похож на Скарде, хотя у меня о нем меньше информации. Но я точно знаю, что Джеремайс — ведьмак, проживший сотни лет.

— Ведьмы могут столько жить? — я задыхаюсь.

— Насколько я знаю, нет, — сообщает он. — Но Джеремайс может. Я не знаю, заключил ли он такую же сделку с дьяволом, как мой отец, но иногда задаюсь вопросом. Разве так не поступил бы дьявол? Создать двух разных сыновей разных существ и заставить их воевать друг с другом, вечно враждовать?

— Видимо, Джеремайс — плохой колдун, — размышляю я. — Атлас сказал, что в моих венах течет черная магия, так же, как и в его.

— Я бы не стал слушать ни слова из того, что говорит Атлас По, — сухо говорит он.

— Но во мне правда есть тьма, — говорю я ему, приподнимаясь на локтях. — Ты знаешь это так же хорошо, как и я.

— У всех она есть, Ленор, — говорит он, скользя взглядом по моему лицу и заправляя волосы мне за ухо. — Важно, что ты с ней делаешь. Просто потому, что твой отец — Джеремайс, не значит, что ты будешь такой же, как он. Я тоже делаю все, что в моих силах, лишь бы не быть похожим на своего отца.

— Расскажи, чем занимается Джеремайс.

— Я знаю только слухи и пересуды. Черная магия могущественна, даже очень. Говорят, Джеремайс хочет уничтожить всех вампиров раз и навсегда, но не думаю, что это правда. В конце концов, если бы у него была такая власть, он бы уже это сделал. Это всего лишь слухи и страхи, которые распространяют вампиры, чтобы заставить ненавидеть всех ведьм, оправдать кормление и убийство. Я двигаюсь в пространстве между ними, потому что знаю, что ни одна из сторон не права и не справедлива. Вот такой вот я.

Теперь все начинает обретать смысл. Передача вампиров ведьмам — это удар по его отцу. Передача ведьм вампирам — это удар по Джеремайсу. Это способ Солона оставаться в серой зоне.

— А я, — говорю я ему, наконец-то задавая вопрос, который слишком долго не давал мне покоя. — Зачем ты на самом деле забрал меня? Ты правда с самого начала планировал продать меня тому, кто предложит самую высокую цену? Имело бы значение, вампир это, или ведьма?

Выражение его лица смягчается, пальцы легко скользят по моей щеке, прижимая ладонь.

— Я сказал тебе правду, моя дорогая. Я никогда не планировал отпускать тебя, — он на мгновение прикусывает губу, глядя на меня с обожанием. — Я наблюдал за тобой всю твою жизнь. С того момента, как родители впервые привезли тебя в Сан-Франциско, я был рядом.

Мои глаза округляются, сердце подпрыгивает в груди.

— Что?

Как такое может быть?

Он слегка улыбается мне.

— Я боялся, что слухи о ребенке Элис и Хакана оказались правдой. Поэтому, когда они приехали, у меня возникло ощущение, что ребенок был им не родной. Более того, я почувствовал в тебе вампира. Чувство вины начинало съедать меня заживо, когда я осознал, что из-за меня ты оказалась на попечении ведьм. Поэтому я присматривал за тобой. Наблюдал, как ты взрослела. Следил и ждал, ждал, пока тебе не исполнится двадцать один, чтобы проверить, правда ли то, о чем я догадывался, — он делает глубокий, прерывистый вдох, прижимая пальцы к моей скуле. — Я считал прошедшие годы, и впервые в своей жизни с болью осознал, что такое время.

Слезы наворачиваются у меня на глаза, в груди щемящее чувство.

— Ты наблюдал за мной? Ты наблюдал… всю жизнь? Все эти годы?

— Все эти годы.

Я пытаюсь проглотить комок в горле, но не могу.

— Значит, я никогда по-настоящему не была одинока?

— Ты никогда не была одна, лунный свет. Я всегда был там.

Я закрываю глаза, и слеза скатывается по моей щеке. Он протягивает руку и смахивает ее, а мое сердце готово разорваться. Все эти годы я думала, что одинока, что никто меня не понимает, и все же он присматривал за мной, убеждался, что я в безопасности, ждал время, когда я смогу принадлежать ему. Черт. Понятно, почему я всегда была таким параноиком. Если бы я только знала.

Когда открываю глаза, клянусь, я вижу проблеск в его глазах, эмоции. Его холодный фасад почти рушится. Затем он вдыхает через нос, и я чувствую, как сдержанность возвращается к нему.

— Ты был так суров со мной, — говорю я ему. — Лишил всего, что я знала, и просто… ты же мог сразу мне сказать.

— Ты бы мне не поверила. Хочешь, чтобы я извинился за то, что похитил тебя?

Я думаю об этом, потом качаю головой.

— Нет. Иначе меня бы здесь не было.

— И да, я был немного суров с тобой, — признается он, застенчиво поджимая губы. — Но я должен был. Сильно подуй на пламя свечи, и сразу же погасишь его. Подуй на него чуть-чуть, и огонь разгорится сильнее и ярче, — он наклоняется вперед и прижимается своими губами к моим. — Ты будешь так ярко гореть, Ленор. Не могу дождаться, когда ты это увидишь.

• ✤ •

Должно быть, я снова заснула, потому что, когда открываю глаза, кровать рядом со мной пуста, а солнечный свет просачивается сквозь края плотных штор гостиничного номера.

— Солон? — я тихо вскрикиваю, ощущая пустоту.

— Здесь, — говорит он из ванной. — Бреюсь.

Я медленно сажусь и свешиваю ноги с кровати, чувствуя на своих плечах тяжесть последних двадцати четырех часов. Так много произошло физического и эмоционального, так много информации, что я действительно не знаю, как мой мозг во всем этом разберется.

«Кофе поможет», — говорю я себе.

Я встаю, совершенно голая, и осматриваюсь. Моя спортивная сумка была здесь вместе с ноутбуком, но Солон сказал, что принес их в дом. Так что, кроме платья, которое разорвано пополам, мне нечего надеть.

— Э-э, ты не мог бы кинуть мне полотенце? — спрашиваю я его, выглядывая из-за угла открытой двери ванной.

Солон стоит перед зеркалом в одних темно-синих боксерах, на лице остатки крема для бритья, на верхней губе и подбородке все еще остались волосы. И вампирский взгляд. Он смотрит на меня и тыкает в мою сторону бритвой.

— Когда ты в последний раз пила?

Я смотрю на лезвие, мои глаза снова поднимаются к нему.

— А ты?

Он улыбается мне.

— Если измерять в вампирском эквиваленте, поза шестьдесят девять…

— Помогает? — спрашиваю я, совершенно заинтригованная, и он тянется к вешалке для полотенец, протягивая мне одно. Я оборачиваю его вокруг себя.

— Теоретически, — говорит он, возвращаясь к бритью. — Но на самом деле, тебе нужно покормиться.

Голод вспыхивает внутри, но есть часть меня, которая его притупляет, которая не жаждет крови, пока это правда необходимо.

— Я могу подождать.

— Не можешь, — говорит он, заканчивая умываться. — Ты станешь намного сильнее, будешь мыслить яснее, — он поворачивается ко мне лицом и берет лезвие, разрезая кожу на шее, даже не вздрогнув. — Вот. Тебе даже не обязательно кусать меня, если боишься. Хотя мне нравится, когда ты так делала.

Я больше не слышу его. Все, что я вижу, — это алая кровь, стекающая по его шее, чувствую великолепный аромат в воздухе, через полсекунды я уже рядом, хватаю его, прижимаюсь губами к его коже.

Он отодвигается назад, пока не прижимается к стене, и замирает, пока я пью, его руки обхватывают меня в легком объятии, время от времени из глубины его существа доносится стон, дыхание тяжелое. В первые несколько минут я теряюсь из-за голода и жажды, так сильно нуждаясь в насыщении. Но потом, когда ко мне немного возвращается ясность, между нами возникает чувство покоя, нечто странно чистое и цельное, словно его кровь дает мне жизнь. Во время секса есть близость, но близость, когда он позволяет мне питаться от него, — это нечто совершенно другое.

Наконец, я отхожу, стараясь не выпить слишком много.

Он слабо улыбается мне, проводя большим пальцем по моему подбородку, чтобы стереть кровь.

— Теперь твоя очередь, — говорю я ему.

Его бровь приподнимается.

— Ты уверена?

— Конечно уверена, — говорю я ему. — Тот факт, что во мне течет твоя кровь, все испортит?

Он качает головой.

— Нет.

— Тогда решено, — говорю я, протягивая руку к раковине и беря лезвие бритвы. Я замираю на мгновение; требуется много мужества, чтобы добровольно разрезать свою кожу, кем бы ты ни был.

Делаю глубокий вдох.

— Итак, если я питаюсь тобой, а ты питаешься мной, — спрашиваю я его, разрезаю по предплечью, игнорируя боль, — значит, что нам нужны лишь мы, чтобы выжить?

Он бросает на меня оценивающий взгляд.

— Именно это и значит, — говорит он серьезным тоном.

Затем его зрачки загораются красным, и он бросается на меня, прижимая мою руку ко рту, жадно посасывая и покусывая. Будучи полноценным вампиром, он не обладает моей сдержанностью, и когда я смотрю в его глаза, они залиты кровью, жутковатым багровым сиянием.

Но потом, как это случилось со мной, он снова берет себя в руки, и краснота исчезает, он пьет нежно и легко.

«Я люблю тебя», — думаю я. «Кровь — это любовь».

После того, как он заканчивает, мы вытираемся и оба смотрим друг на друга, наши глаза ясны и сияют, и он заключает меня в объятия, целуя так глубоко, задевая струны вокруг моего сердца.

Мои руки скользят по его твердой груди, рельефному прессу, опускаются ниже, между поясом боксеров, и…

Раздается стук в дверь.

Я задыхаюсь, и мы отстраняемся друг от друга, я пытаюсь понюхать воздух, чтобы понять, кто это. Обслуживание номеров?

— Кто там? — спрашиваю я.

Он бросает на меня настороженный взгляд.

— Это твоя мама. Я сказал ей принести тебе одежду.

— Моя мама! — я пищу. Ох, это будет нехорошо, точно не когда здесь Солон.

Я спешу к двери, крепко обернув вокруг себя полотенце, и открываю ее.

Мама смотрит на меня со слезами на глазах, ее лицо искажается, затем она опускает взгляд на мою грудь и руку. Белое полотенце испачкано кровью, а порез на моей руке все еще заживает.

— Я никогда к этому не привыкну, — говорит она, качая головой.

Я открываю дверь, и она входит, как раз вовремя, видя, как Солон выходит из ванной. По крайней мере, он надел штаны.

— Абсолон, — говорит она ему, одаривая ледяным взглядом.

— Элейн, — таков его отрывистый ответ.

Долгую минуту они смотрят друг на друга, оба напряжены, словно шерсть встала дыбом, в глазах моей мамы светятся луны, в глазах Солона — смертельное презрение.

Потом мама вздыхает и протягивает пакет, набитый моей одеждой.

— Вот, — говорит она. И внезапно обвивает меня руками, прижимая к себе так крепко, что я едва могу дышать. Я смотрю на Солона через ее плечо, и он отводит взгляд.

— Принесу кофе, оставлю вас наедине, — говорит он, надевая свою белую рубашку и выскальзывая из комнаты так быстро, что никто из нас не успевает ничего сказать.

— Ох, моя малышка, — говорит она мне, все еще крепко обнимая. Я чувствую ее слезы на своей шее. — Как ты? Он причинил тебе боль?

— Мам, — говорю я, отстраняясь. Ее руки опускаются. Я приобнимаю ее за плечи. — Я в порядке. Честно. Он не причинил мне вреда и никогда бы этого не сделал.

Она качает головой.

— Я даже не знаю, как ты можешь находиться в одной комнате с этой тварью.

— Он не тварь, — резко говорю я. — Он мой.

Даже если он еще сам этого не знает.

Она пристально смотрит на меня, глаза блестят, когда она оглядывает меня с ног до головы.

— Ты так сильно изменилась, милая. Ты… ты всегда была красивой, но теперь ты… ты одна из них.

— Что это значит? — спрашиваю я, прищурив глаза.

— Это значит, что ты невероятно красива, милая. Из этого мира, — она делает глубокий, прерывистый вдох, на мгновение прикладывает руку к моей щеке, затем быстро убирает ее, когда чувствует, какая я холодная. — Тебе это идет.

— Ты не захватила свой клинок истребителя, надеюсь? — спрашиваю я, внезапно пораженная этой мыслью.

— Нет. Солон предупредил.

— Он был прав. Ты, вероятно, попыталась бы снова его убить.

Она вздыхает, на мгновение закрывая лицо руками.

— Нет. Я не хочу убивать его, поклялась, что не стану этого делать.

— Так ты говорила, когда заключала соглашение. Помнишь? Ты убила моих родителей, а он выдал тебе их местонахождение.

Она громко сглатывает.

— Я знаю… мне это все не нравится, я ненавижу это, ненавижу его, но знаю, что он нужен тебе. Он нужен тебе больше, чем мы. Мы больше не можем тебя защищать. Мы слышали о том, что случилось с Атласом.

Потом мама начинает говорить об Элль и о том, что та все еще числится пропавшей без вести, а я снова начинаю плакать, потому что боль свежая и реальная, как и чувство вины, будто большая темная наковальня внутри меня.

В конце концов я вытираю слезы и надеваю кое-что из одежды, которую она принесла, — широкие брюки в полоску с эластичным поясом и укороченный топ, не совсем в моем стиле, но это лучше, чем полотенце.

Затем Солон стучит в дверь и входит с двумя чашками кофе в руках. Сначала он протягивает одну моей маме.

— Тебе, — говорит он.

Она окидывает его беглым взглядом, ее кожу заметно покалывает от того, что она находится так близко к нему. Она выхватывает у него кофе и делает несколько шагов назад.

— Спасибо, — холодно говорит она.

Затем он протягивает мне чашку, одаривая улыбкой, от которой мое сердце поет.

— И тебе, моя дорогая.

Мама презрительно фыркает, а я бросаю на нее неодобрительный взгляд.

Она просто пожимает плечами.

— Посмотрите на себя, — презрительно говорит она.

Солон прочищает горло и поворачивается к ней лицом.

— Я пригласил тебя сюда не только ради одежды…

Мама поднимает руку, обрывая его.

— Прошу прощения? Пригласил? Мы платим за этот номер в отеле.

— Мам, — предупреждаю я.

— Все в порядке, — говорит мне Солон. Затем он одаривает ее умиротворяющей улыбкой. — Я пригласил тебя сюда, потому что хотел кое-что сказать.

— О боже, — она чуть не роняет кофе и в ужасе смотрит на меня. — Пожалуйста, не говори, что ты беременна. Или выходишь замуж.

— Нет, — огрызаюсь я. — Дай ему закончить. Хотя я и не знаю, что он будет говорить.

— Я знаю, кто отец Ленор, — продолжает он глубоким и серьезным голосом. — Настоящий отец. Я попробовал ее кровь, так что уверен. Это Джеремайс.

Лицо моей матери бледнеет, она прижимает руку к груди.

— Ты уверен?

Он кивает.

— У Джеремайса и Элис родился ребенок. Ведьмак и вампирша. Ленор — их дочь.

Она качает головой, обдумывая услышанное, затем плюхается на стул у письменного стола.

— Не могу в это поверить. Хотя, в этом так много смысла, — она смотрит на меня с чувством благоговения. — Знаешь, мы с твоим отцом часто задавались этим вопросом. Конечно, мы знали, что ты наполовину ведьма. Но в тебе было так много необычного.

— Например, что? — спрашиваю я, желая знать все.

— Например, — медленно произносит она, переводя взгляд с меня на Солона. — Когда мы… когда мы убили твоих родителей, — я не могу не вздрогнуть, когда она это произносит, — мы не знали, что ты была там. Мы подожгли дом, ты должна была сгореть в огне. Но нет. Мы услышали, как ты плачешь, и подумали, что спасать тебя уже слишком поздно. Но потом ты… ты прошла прямо сквозь огонь. Не останавливаясь. Пламя не причинило тебе вреда, не оставило ни единой отметины или ожога. Ты невосприимчива к стихии, Ленор.

— А сейчас? — тихо спрашиваю я. — С моей вампирской кровью. Огонь же убивает вампиров.

Моя мать смотрит на Солона.

— Ты знаешь что-нибудь?

Солон поджимает губы.

— Независимо от способа обращения, в ней все еще есть вампирская кровь, она просто дремлет. Но я не думаю, что вампирское в ней отрицает ведьмовское. Думаю, что они оба прекрасно работают вместе. Инь и ян.

Моя мать медленно кивает, а затем встает на ноги, делая шаг к Солону, но не подходя слишком близко.

— Так вот почему ты хочешь ее, да? Для твоего плана.

Я хмурюсь.

— Какой план? — спрашиваю я. Смотрю на нее, смотрю на Солона, и оба молчат. — Какой план?

Моя мама отрывает взгляд от Солона.

— Его план. Использовать тебя, чтобы уничтожить своего отца.

ГЛАВА 23

Прошла неделя с тех пор, как я узнала, что Абсолону нужна моя помощь, чтобы расправиться с его отцом, Скарде. Это был не совсем план как таковой, не тот способ, который выдвинула мама. Но как только это стало достоянием гласности и мы разговорились, то поняли, что, возможно, я захочу этим заняться. Я способна на это.

Конечно, мы с Солоном обсуждали это без присутствия моей мамы. В отеле он был непреклонен в том, что у него нет никакого плана и что он не будет использовать меня ни для чего, особенно не станет подвергать меня опасности, и я ему верю.

Однако потом это продолжало всплывать.

Потому что мои кошмары не прекращаются.

С тех пор каждую ночь мне снились Темный орден и Скарде, всегда во льду и снегу, всегда с пятнами крови, всегда заканчивалось моей смертью. Честно говоря, меня пугает, что Скарде знает о моем существовании и нашел способ проникнуть в мои сны. Может ли это быть правдой? Он — творение самого дьявола, так почему бы ему не обладать такой способностью?

Все, что я знаю — это то, что, каким бы нелепым это ни казалось — помочь Солону расправиться с отцом, я не готова к этому. Ну, это же будет настоящая война, не так ли? Я не боец, всего лишь наполовину ведьма, и в данный момент совершенно беспомощна против чего-то столь темного и грозного. Да, я дочь Джеремайса, но понятия не имею, что это значит.

Солон тоже не вдавался ни в какие подробности по этому поводу. Когда я поднимаю этот вопрос, например: «Итак, если я уничтожу Темный орден, как это будет?» он просто успокаивает меня поцелуем или уклончивым ответом.

— Солон? — спрашиваю я.

Он поднимает взгляд от книги, которую читает, наморщив лоб.

— Хм-м?

Мы в библиотеке, перебираем стопки книг по колдовству и магии. Я принесла те, что хранила в своей комнате, но оказалось, что у него их гораздо больше, от книг на латыни до инструкций и гримуаров, передаваемых по наследству. Каждый раз, когда я спрашиваю его, как они попали к нему в руки, он бормочет что-то о сделках.

На этой неделе мы почти все время проводили в библиотеке… а остальное — в его спальне. Когда мы вернулись из отеля, после слезного прощания с моей мамой, сказав ей, что скоро увидимся, мы всерьез занялись моим обучением колдовству.

Но, как и раньше, пока не было ни одного годного текста. Многие из них повторяют одни и те же слова, больше всего цепляется «стремление». Стремление формирует энергию вокруг нас.

И все же, независимо от того, сколько раз я повторяю эти слова и искренне верю в них, опираясь на бесконечный темный колодец внутри меня, ничего не происходит. Я не чувствую никакого зарождения внутри, мне не из чего создавать магию.

Делаю большой глоток виски, Солон все еще смотрит на меня с заученным терпением, ожидая, что я продолжу.

— Мне нужно выйти из дома, — говорю я ему. — Я пробыла здесь слишком долго и уже не могу прочитать ни одной страницы. Все бессмысленно.

Его брови приподнимаются еще выше.

— Ладно, — говорит он, аккуратно закрывая книгу, которую читал, и кладя ее на кофейный столик. — Куда хочешь пойти?

— Куда-нибудь, — решительно говорю я.

— Хорошо. Куда ты, туда и я.

— Как телохранитель?

Его лицо остается бесстрастным.

— Да. Как всегда.

Я собираюсь упомянуть о том случае, когда пришел Атлас По, но это была моя вина, и в конце концов Солон все равно нашел меня.

— Ну, тебе не понравится это местечко, — говорю я ему, хотя втайне это согревает мое сердце и успокаивает меня от осознания того, что, куда бы я ни пошла, он будет рядом со мной.

Он пристально смотрит на меня, потом делает глоток своего напитка, его длинные пальцы пробегают по краю стакана.

— Я уверен, что справлюсь.

— Хочу пойти в бар, — говорю я ему. — Там, где тусуются мои сверстники. Никого старше тридцати. Никаких вампиров.

Он вздыхает.

— Отлично, — говорит он, снова беря в руки книгу.

— Это значит не одеваться как Джеймс Бонд.

Он смотрит на себя сверху вниз. Он выглядит чертовски хорошо, как обычно, в угольно-серой рубашке с закатанными рукавами, демонстрирующими мускулистые предплечья, черных брюках, но он будет выделяться, куда бы мы ни пошли.

— Вряд ли такое носит Джеймс Бонд, — усмехается он.

— Я имею в виду, что тебе нужно одеться по-другому. Люди и так пялятся на тебя во все глаза.

— И это проблема? — спрашивает он с намеком на улыбку.

— Ты не единственный тут собственник, — напоминаю я ему.

Я решаю, что нам следует выехать в восемь вечера, лучше немного раньше, чем позже. Однако Солон продолжает просматривать книги, вечно ища то, что могло бы дать ему ключ к разгадке того, что со мной делать. Черная магия Джеремайса может прийти ко мне естественным образом, но она не хочет выходить наружу. Землетрясение, которое я вызвала, было случайным, под сильным давлением, но с тех пор я бывала в подобных ситуациях, и ничего странного или волшебного не происходило.

Я слегка подкрашиваюсь, собираю волосы в конский хвост, надеваю черное платье с розами, которое купил для меня Солон, ботинки, беру сумочку и спускаюсь вниз, встречая его у входной двери, чувствуя головокружение от мысли выйти и притвориться нормальной, независимо от того, что для меня сейчас это значит.

— Готова? — спрашивает он у меня за спиной, и я поворачиваюсь, видя, как он поднимается по лестнице из «Темных глаз».

— Черт возьми, — говорю я. На нем черные ботинки, черные джинсы и черная футболка с V-образным вырезом, которая демонстрирует каждую безупречную мышцу. В сочетании с черными волнистыми волосами, завивающимися на концах, и задумчивым взглядом темных глаз он выглядит смертельно сексуально. — Люди все равно будут пялиться.

— Сама же попросила, — сухо говорит он. — Смирись или нет.

Я улыбаюсь ему и подхожу, привставая на цыпочки, чтобы поцеловать его в щеку.

— Ох, я смирюсь.

Он умудряется улыбнуться и обнимает меня, наклоняясь, чтобы схватить меня за задницу, притягивая ближе к себе.

— Куда вы? — спрашивает Вульф, появляясь из кухни с бокалом красного вина в руке и оглядывая нас обоих. — Солон, ты пробуешься на роль «Плохого парня номер два» в школьном мюзикле?

— Мы идем куда-нибудь повеселиться, — говорю я ему, хотя Солон не впечатлен, стреляя в него кинжалами. — Хочешь с нами?

Вульф качает головой.

— Не могу. Нужно успеть посмотреть несколько сериалов на Netflix, пока спойлеров не нахватался. Но вы, детишки, развлекайтесь.

Он поднимается по лестнице, хихикая всю дорогу.

— Это было ошибкой, — ворчит Солон.

— Нет, все будет хорошо, — говорю я, хватая его за руку и вытаскивая за дверь.

Сначала я подумала, что мы, может быть, пойдем через «Черное солнце», но я бы предпочла не заходить в это место без необходимости, а потом Солон сказал, что мы возьмем его машину.

Мы спускаемся по боковой стороне дома и проходим через раздвижные металлические ворота с готическими шпилями наверху, к заднему двору, где есть небольшой сад, за которым ухаживает Ивонн, а также четыре блестящих черных автомобиля: винтажный «Мустанг», «Ауди», «Тесла S» и «Порше Кайен».

— Которую берем? — спрашиваю я, поражаясь.

— Зависит от того, куда мы поедем?

— В «Монастырь», — говорю я ему.

— Тот ужасный бар, в который ты ходишь? — спрашивает он с легким стоном.

— Да. Я давно там не была. Там чувствую себя нормально.

— Моя дорогая, — говорит он, проводя ладонью по моей руке и сжимая кончики моих пальцев. — Ты не нормальная.

— Ну позволь притвориться, окей?

— Хорошо, — говорит он со вздохом, — возьмем «Мустанг». Там он вольется в окружение.

— У каждого в городе Тесла, — замечаю я, когда мы подходим к «Мустангу».

— Да, но моя — особенная. Один из оригинальных подарков, которые они подарили первым инвесторам.

— Ты инвестировал в Теслу? — недоверчиво спрашиваю я.

Он улыбается мне.

— Конечно. Вампиры — крупнейшие инвесторы в электромобили. В конце концов, именно мы наследуем планету, — он указывает своими ключами на другие машины. — Ауди «RS e-tron GT» также полностью электрическая, а Порше — гибридная^23. Но я не повезу эту малышку в район Аппер-Хейт. Там куча хулиганов.

Я смеюсь, и он подходит к двери, отпирает ее и придерживает открытой для меня.

Я проскальзываю внутрь, и он закрывает дверь.

Машина чертовски крутая, вся из черной кожи, каждая винтажная деталь отполирована и выглядит как новенькая.

Он тоже садится и выглядит так чертовски хорошо на водительском сиденье, большая рука на рычаге переключения передач, бицепсы бугрятся. Мне требуется все свое мужество, чтобы не переползти через консоль и сейчас же не оседлать его.

Но он заводит машину, двигатель с ревом оживает, мы даем задний ход и выезжаем из ворот, которые автоматически закрываются за нами.

Я, конечно, раньше не ездила в машине с Солоном, но он водит как гребаный профи. Не знаю, это столетняя практика, или он использует какую-то сверхъестественную силу, отчего исчезают все пробки, а светофоры горят зеленым.

— Боже, это сексуально, — говорю я ему, когда мы поддаем газу на улице Фултон. — По какой-то причине мне хочется закурить.

Он мгновение смотрит на меня, глаза блестят в свете уличных фонарей.

— Проверь бардачок.

Заинтригованно, я открываю его и нахожу пачку «Мальборо».

— Они всегда здесь? — удивленно спрашиваю я, вынимая их.

Он кивает.

— Подходит к машине, тебе не кажется? Я тоже буду, — он протягивает два длинных пальца.

Я достаю сигареты и засовываю пачку обратно в бардачок, пахнет химозой. Неудивительно, что сигары для него более предпочтительны.

Тем не менее, я отдаю одну Солону и засовываю другую себе в рот.

— Спички? — спрашиваю я, мои губы двигаются вокруг фильтра.

Он поднимает руку и дважды щелкает пальцами. Концы обеих сигарет загораются пламенем.

— Окей, Танос^24,— говорю я ему, кашляя от дыма. — Теперь серьезно. Расскажи, как ты это делаешь.

— Ведьма наградила, — говорит он, снова затягиваясь сигаретой, дым валит у него изо рта. — Я могу поджечь что угодно. То, что сделал с сердцем вампира, — самое большее, на что я способен. Во всяком случае, это самое большее, что я пробовал. Делаю по мелочи, не истощая себя.

— Я видела, как Вульф зажигал свечу, — говорю я ему. — Это ты его научил? Можешь научить меня?

Он качает головой.

— Он был там, когда мы торговались с ведьмой. Тоже получил это взамен. Удобно, — добавляет он, улыбаясь мне.

— Еще бы. А что же вы дали ведьме, получив такую оплату?

Его улыбка сползает с лица, костяшки пальцев на руле белеют.

— Вампира, которого они искали. Он был ответственен за серию убийств в Лос-Анджелесе. Убивал ведьм и некоторых людей тоже.

— В чем разница между просто убийством и убийством ради своего выживания?

— Есть разница, — говорит он, серьезно глядя на меня. — Если есть возможность оказаться в таком месте, как «Темные глаза», и найти человека, которым можно питаться, с его согласия, тогда нет необходимости убивать. А если нечаянно убиваешь, что ж, лучше скрыть это. Мы все совершаем ошибки и увлекаемся, — он пожимает плечами, как будто в этом нет ничего особенного, но, судя по всем черепам в его шкафчике, я бы сказала иначе. — Но делать это ради забавы, тратить впустую кровь, разводить хаос — это убийство.

— Почему вампиры не могут питаться друг от друга? Мы можем.

— Они тоже могут, просто не таким же образом. Это как плохая диета по сравнению со здоровой. Что касается нас, то ты не полноценный вампир, Ленор. Я питаюсь твоей человеческой стороной. И твоя человеческая сторона питается от меня.

— Инь и ян, — говорю я, стряхивая пепел. Несмотря на сигареты в машине, я уверена, что Солон следит за тем, чтобы в этой машине пахло как можно более чисто. Запах сигарет отвратителен для обычных людей, а для нас, вампиров, вероятно, невыносим.

— Или Уроборос, — говорит он тихим голосом.

Я на мгновение задумываюсь над этим, представляя змею, поедающую свой собственный хвост, — символ, очень распространенный в моих исследованиях.

Исследования.

Блять.

Я даже не думала об учебе с тех пор, как сдала последний экзамен и я… ну, стала ведьмой-вампиром.

— Что случилось? — спрашивает он меня, сворачивая на Масонский проспект. — Твоя энергия изменилась.

Я ценю, что в кои-то веки он не читает мои мысли.

— Просто вспомнила об учебе, вот и все, — говорю я ему, одаривая грустной улыбкой. — Все это похоже на сон, — и мое будущее такое туманное.

— «Уроборос» зародился в Египте, верно? — спрашивает он. — Когда доберемся до бара, тебе придется рассказать мне все об этом. Представь, что я какой-нибудь симпатичный паренёк из студенческого братства, которого ты решила охмурить.

Я расхохоталась.

— Солон, ты уже играешь со мной в ролевые игры?

Он просто ухмыляется и мчится дальше по улице.

Мы паркуемся в квартале от «Монастыря», дальше идем пешком, и я начинаю одновременно нервничать и грустить. Нервничаю, потому что давненько не была на публике в окружении людей, и прошла неделя с тех пор, как я пила кровь. Я не голодаю, чувствую себя под контролем, поела обычной еды. Но все же.

И грустно, потому что я думаю об Элль. В последний раз я приходила сюда с ней. Она была жива, и мой мир был совершенно другим.

Но у меня не было Солона. Все дело в нем. Я просто хотела бы сохранить их обоих в своей жизни. Уверена, что в конце концов она бы к нему потеплела.

Вышибала в «Монастыре» такой же, как всегда, бросает на нас обоих странные взгляды, пока Солон не начинает его уговаривать, и тот впускает нас. В свои тридцать восемь человеческих лет Солон, безусловно, самый старший в этом заведении, и когда мы входим в бар, все головы поворачиваются, чтобы посмотреть на нас.

— Не так скрытно, как я надеялась, — говорю я себе под нос.

Солон с отвращением втягивает воздух носом.

— Боже, здесь ужасно пахнет.

Я закатываю глаза, хотя должна с ним согласиться. Пахнет несвежей выпивкой, потом и кровью, в которой слишком много алкоголя.

К счастью, поскольку еще рано, нам удается занять кабинку на двоих, оба места рядом друг с другом, и Солон заказывает нам «грязный мартини», поскольку я сказала ему, что это будет единственный напиток, который он сочтет приемлемым.

— Это так мило, не думаешь? — говорю я, кладя руку ему на бедро. — Наше первое свидание.

Он смотрит на меня сверху вниз, в глазах пляшут огоньки.

— Это наше первое свидание?

Я чувствую, как мои щеки розовеют, и опускаю взгляд на свой напиток.

— Наверное.

О черт, почему я решила, что мы встречаемся? Со всем этим сексом, кровососанием, проживанием в одном доме и моей влюбленностью, я не знаю, каковы наши отношения. Это не поддается определению. Это слишком для свиданий или недостаточно?

— Ленор, — мягко произносит он. — Посмотри на меня.

Я смотрю на него сквозь ресницы.

— Мы такие, какими ты хочешь нас видеть, — говорит он, пристально глядя мне в глаза для убедительности. — Несмотря ни на что, ты моя на веки вечные.

Я сглатываю, мое сердце колотится о ребра.

Моя навеки.

Он улыбается.

— А теперь расскажи мне об Уроборосе, потому что в мои времена, это слово было известно как символ алхимии.

Я прочищаю горло, чувствуя легкое головокружение от идеи научить его чему-то, о чем он мало что знает, и благодарна ему за то, что он спокойно отнесся к «свиданиям».

— Ну, одно из первых известных изображений Уробороса было обнаружено на святилище возле саркофага Тутанхамона, — говорю я ему. — Это было задолго до твоего времени, восемнадцатой Династии. Ну знаешь, еще до Рождества Христова. Некоторые говорят, что символ отражает циклическую природу года. Другие говорят, что он олицетворяет объединение Ра^25 и Осириса^26, что означало идею начала и конец одной эпохи.

— Немного напоминает вампиров, — комментирует он.

— Да. Таких, как ты. Заново рожденных.

— Но я предполагаю, что с лучшим результатом, — говорит он, делая глоток своего напитка. И слегка вздрагивает.

— Водка не очень? — спрашиваю я.

— Я потерплю, — говорит он с гримасой. — Следующую выпивку выбираю я. И после этого мы уезжаем.

— Что? Два бокала, и уходим?

Он пристально смотрит на меня.

— Ты хочешь пробыть здесь всю ночь? Кроме того, когда ты в последний раз кормилась? Неделю назад. Не нужно испытывать удачу, находясь рядом с этими людьми, — он оглядывается вокруг, скривив губы. — Хотя ни один из них не выглядит аппетитно.

Я хлопаю его по груди.

— Ты такой хищник.

— Теперь и ты такая же, моя дорогая. Лучше уважай это, — он быстро улыбается мне. — Итак, Ленор Уорвик. Это было твое обычное времяпрепровождение. В какие еще бары ты ходила? Кого видела и что делала? Каким был для тебя колледж?

Я бросаю на него странный взгляд.

— Что за расспросы? Ты же был там, да? Наблюдал за мной?

— То, что я наблюдал за тобой, еще не значит, что я все знаю. Я хочу услышать об этом от тебя.

Он выглядит серьезным, выжидающе смотрит.

Я пожимаю плечами.

— Хорошо.

Поэтому я рассказываю ему о других барах в районе залива. Вечеринках в Беркли. Учебных мероприятиях. Затем вспоминаю старшую школу, отвечаю на его вопросы, охватывающие все, начиная с выпускного бала и заканчивая тем, что я обычно делала субботним вечером, детскими уроками верховой езды в Ливерморе, и дорожными поездками, когда мы с родителями путешествовали в Тахо, в наш домик, каждую зиму и лето.

К тому времени, как я заканчиваю говорить, оба наших бокала опустошены, и он смотрит на меня с отсутствующим мечтательным выражением в глазах, опершись локтем на стол и подперев лицо рукой.

— Эй? Ты что, задремал? — спрашиваю я его, в очередной раз остолбенев от того, насколько он великолепен. Есть смертоносный Солон, а есть его мягкая версия, которая так же завораживает.

— Я правда задремал, — медленно произносит он. — Просто я все это уже видел.

— Потому что наблюдал за мной?

Он качает головой, в его голосе слышится благоговение.

— Видел твоими глазами. Почувствовал, понюхал. Я пережил твои воспоминания, попробовал, каково это — быть тобой.

Я сглатываю, чувствуя трепет в животе. Знаю, он пил мою кровь, но не думала, что это произойдет. Последнее, чего я хочу, — это чтобы он знал мои чувства.

— Ты была так похожа на меня, — тихо продолжает он, беря меня за руку. — Ты была окружена людьми, но все держались на расстоянии, потому что не понимали тебя. Потому что в глубине души они знали, что ты другая, не такая, как они. Это пугало их. А ты чувствовала… одиночество. С которым я слишком хорошо знаком.

Он сжимает мою руку, затем подносит ее к своим губам, мягко целуя ладонь, нежно, не отрывая от меня глаз.

Боже милостивый, что он со мной делает? Я падаю все ниже, ниже, ниже, все глубже погружаясь в свои чувства к нему, они нарастают, с ними невозможно бороться.

— Я принесу нам выпивку, — говорит он. — Оставайся здесь.

Я киваю, все еще немного ошеломленная своими эмоциями, с постоянно бьющимся сердцем в груди. Наблюдаю, как он направляется к бару, его задница выглядит потрясающе в этих джинсах, идеальные, широкие, сильные плечи, накаченная спина, сужающаяся к стройным бедрам. Эмоции захлестывают, пока я думаю, что он мой… и, что я принадлежу ему.

Он встает в очередь и бросает на меня взгляд через плечо, а я застенчиво улыбаюсь ему, чувствуя себя так, словно я правда на первом свидании и немного нервничаю.

Затем ощущаю странный запах одеколона и пива в носу, что-то знакомое, но не могу точно определить, что именно, потому что здесь так много вонючих людей.

Поворачиваю голову и вижу Мэтта, стоящего всего в нескольких футах от меня и с беспокойством в глазах.

Я смотрю на него в ответ, мозги закипают, словно сталкиваются два мира, которые, я надеялась, никогда не столкнутся.

Не знаю, должна ли я ему что-то сказать или нет, но он просто хмурится, глядя на меня, выглядя слегка испуганным и растерянным, не знаю, то ли из-за моего вида, то ли от того факта, что он давно не видел меня, еще и Элль пропала, или…

Я опускаю взгляд на свои руки. На все свои пропавшие татуировки.

О, черт. Я совершенно забыла.

Он бросает на меня еще один странный, затравленный взгляд, а затем уходит.

Я встаю и иду за ним, но сначала направляясь к Солону в баре.

— Повидаюсь со старым другом, — говорю я Солону тихим голосом. — Сейчас вернусь, не иди за мной, будет только хуже.

— Ленор, — рычит он, но слишком поздно, я уже ухожу, направляясь к двери как раз вовремя, видя Мэтта наверху лестницы.

— Мэтт! — я окликаю его, он продолжает идти.

В мгновение ока оказываюсь рядом с ним, хватаю его за руку и тащу в темный сад позади церкви.

— Что за херня, Ленор? — Мэтт вскрикивает, и я понимаю, что проявила много силы. — Что с тобой не так?

Хотя мы находимся в дальнем углу сада, я чувствую чье-то присутствие у себя за спиной, ощущаю запах Солона. Он держится на расстоянии, спрятался в тени, но он здесь и наблюдает за мной.

— Ты не поздоровался, — говорю я ему, стараясь, чтобы мой голос звучал беззаботно, а не отчаянно пытаясь доказать, что я нормальная. — Я видела тебя в баре.

— Я знаю, — говорит он, оглядывая меня с ног до головы. — Я даже не узнал тебя. Что, черт возьми, случилось с твоими татуировками? Почему ты такая бледная? Ты пытаешься изменить свою внешность или чё?

Я моргаю, глядя на него.

— Нет? Почему?

— Я думал, что увижу тебя в новостях, ищущую Элль, помимо всех людей, — с горечью говорит он. — Пост на Фейсбуке, что-нибудь такое. Но похоже, тебя даже не волнует, что она пропала.

Я качаю головой, чувствуя, как меня охватывает паника.

— Я не имею никакого отношения к исчезновению Элль. Я не убивала ее.

Мгновение он пристально смотрит на меня.

— Я не говорил о том, что ее убили…

Блять.

— Ну, ты на это намекаешь, — поспешно говорю я. — Об этом все думают. Что она мертва.

Он смотрит вниз, на мои руки и ноги, хотя я знаю, что в темноте он видит не так хорошо, как я.

— Все твои татуировки исчезли, — говорит он шепотом. — Все.

Я неловко сглатываю, мое сердце начинает бешено колотиться, уровень адреналина повышается.

Что-то ужасное и темное начинает распространяться внутри меня.

— Они мне надоели, — вру я. — Их было легко удалить. Я хочу начать все сначала.

— Для чего?

— Не знаю, я подумала, что меня не будут воспринимать всерьез как куратора музея, — говорю я, вру сквозь зубы, начиная паниковать. Тьма распространяется по мне, превращаясь в форму голода.

Дело в том, что я здесь не единственная, у кого адреналин зашкаливает. У Мэтта тоже, и я чувствую это, чувствую запах его страха, как он выходит из его пор, чувствую его кровь. Этот аромат словно щелкает выключателем внутри меня, пробуждая жажду, которой раньше не было.

О нет.

Мне пора уходить.

Правда, правда пора.

— Ты просто ужасна, — насмехается он надо мной. — Знаешь, Бет сказала, что ты вела себя с ней как последняя стерва, когда вы виделись в последний раз.

Мой рот открывается от шока.

— Чего? — кричу я. — Бет так сказала? Она подошла ко мне, по понятным причинам рассерженная, потому что ты сказал ей, что я поцеловала тебя, хотя это ты сделал!

Он качает головой, отводя взгляд.

— Не придумывай, все было не так.

Я моргаю широко раскрытыми глазами, гнев разливается по моим венам. Я сильно толкаю его, и он падает на землю.

— Ты поцеловал меня, — шиплю я, переступая через него. — Не искажай факты только потому, что твое жалкое маленькое эго крутого айтишника не может справиться с отказом.

— Какого хрена, ты, сука, — выплевывает Мэтт, поднимаясь на ноги. — Не могу поверить, что встречался с тобой, ты сумасшедшая идиотка.

Я даже не удивляюсь. Мэтт, который всегда был таким милым, покладистым и хладнокровным, похоже, исчез. Теперь я начинаю понимать, что это было своего рода притворство, образ приятного парня. Такие чуваки выделываются, чтобы расположить кого-то к себе, сетуя «славные парни удовлетворяют девчонок», хотя у них нихрена не получается по жизни.

— А ты лицемерный ублюдок, — рычу я на него, неконтролируемый гнев захлестывает меня, быстро превращаясь в ненасытный голод. Уже выяснив, что похоть и кровь идут рука об руку, оказывается, то же самое происходит с кровью и яростью.

— Ленор, — слышу я предостерегающий голос Солона на заднем плане.

Но он опоздал.

Я бросаюсь на Мэтта, хватаю его голову рукой и дергаю ее в сторону, вонзая зубы прямо ему в шею.

Он пытается взвизгнуть, но я уже зажимаю ему рот рукой, прерывая его крики, шум заглушается музыкой, доносящейся из клуба. Его кровь свободно течет из шеи в мой рот, и я осушаю его так быстро, как только могу, подпитываемая голодом, местью и…

Внезапно руки Солона обхватывают меня, оттаскивая назад, мои клыки расцепляются, и только тогда я понимаю, что натворила.

И Мэтт тоже это понимает.

Он в ужасе смотрит на меня, прижимая руку к шее, чтобы остановить кровотечение, пошатываясь на ногах. Я выпила немного, он не умрет, но смотрит на меня так, словно хочет умереть. Или хочет, чтобы я умерла.

— Прости, — шепчу я, пытаясь выплюнуть оставшуюся во рту кровь, вкус которой внезапно стал мне неприятен. Это не кровь Солона, она не насыщает. Она принадлежит поверхностному, манипулирующему, простодушному мальчику, с которым у меня с самого начала никогда не было никакой химии.

А соединив химию и кровь — получается совершенно другое.

— Ты психопатка, — говорит Мэтт срывающимся голосом, морщась от боли. — Ты убила Элль, да? Ты сделала то же самое с ней, да?

Я качаю головой, слезы наворачиваются на мои глаза.

— Нет, я не убивала ее, не убивала, я любила ее, клянусь тебе.

— Ленор, — говорит Солон, и в его голосе звучит приказ.

Мы с Мэттом оба смотрим на него. Он никогда еще так не походил на воина — или босса мафии, подбородок высоко поднят, темные глаза устремлены на Мэтта, непоколебимый, как скала.

— Тогда ты убил ее, — говорит Мэтт, указывая на него свободной рукой. — Ты убил ее. Вы оба это сделали, — он смотрит на меня, качая головой. — Кем вы себя возомнили, вампирами? Ты больная дура!

Я в панике оглядываюсь по сторонам, молясь, чтобы поблизости никто не притаился. Здесь пусто, но я знаю, что люди недалеко. Все, что ему нужно сделать, это повысить голос, и если никто в клубе нас не услышит, то вышибала точно заметит.

— Ленор, — снова говорит Солон, и на этот раз в его голосе звучит предупреждение.

Предупреждает меня о том, что мне не понравится.

Он так быстро движется позади Мэтта, который моргает, глядя на то место, где был Солон, гадая, куда он делся.

Но Солон сейчас стоит прямо за Мэттом.

Сильные руки сжимают его голову по обе стороны.

Я открываю рот, чтобы закричать, но Солон слишком быстр.

Он двигает руками с молниеносной скоростью и ломает шею Мэтту с громким хрустом, который наполняет двор.

Крик застревает у меня в горле.

Мертвый Мэтт падает на землю, его глаза смотрят в никуда.

ГЛАВА 24

Такое чувство, что я сплю несколько дней, но когда наконец открываю глаза, я в той же одежде, что и прошлой ночью. В черном платье с красными розами, грудь покрыта засохшей кровью.

Кровью Мэтта.

Закрываю глаза, меня охватывает ужас.

Я напала на него. Я укусила его, выпила его кровь. Подвергла риску себя и Солона. Я потеряла контроль над человечностью, над моралью, над моим путеводным компасом. Я потеряла все, вонзив зубы в его шею, и лишь для того, чтобы утолить жажду и выплеснуть на него свою ярость.

Теперь я понимаю убийства, которые совершают вампиры. Я понимаю, как легко потерять контроль и отдаться во власть. Кажется, что ты бог, думаешь, что тебя невозможно остановить. Думаешь, ты можешь пить кровь и устанавливать правила, потому что ты бессмертна.

Прошлой ночью та тьма, которую я ношу внутри себя, тьма, которая выходила поиграть всего несколько раз, заигрывая с хаосом, полностью проявилась. И превратилась в хаос, жаждущий крови, игнорирующий все во мне.

Я считала себя хорошим человеком.

Но это не так.

Я напала на Мэтта по нескольким причинам, и ни одна из них не была правильной.

А теперь он мертв.

Пропал еще один человек. Конечно, он не был мне так близок, как Элль, хотя он притворялся, что мы дружим. Он был человеком со своей собственной многообещающей жизнью, и мои действия отняли у него все.

Я виновата.

Люди начинают умирать вокруг меня из-за того, кем я являюсь.

И я понятия не имею, что сделать, как остановить это.

А еще Солон.

После того, как он прикончил Мэтта, то быстро затащил его в «Черное солнце», а затем мы ушли. По дороге домой никто из нас не сказал друг другу ни слова. Видимо, мы оба были слишком шокированы, оцепенели от безумия.

Я злюсь на Солона за то, что он убил его. Но понимаю, почему он это сделал, и на самом деле у него не было особого выбора, спорить с Мэттом не было смысла после того, как я уже напала на него. Возможно, Солон мог бы внушить ему, но, возможно, он тоже не идеален и действует инстинктивно.

И я знаю, что Солон зол на меня. За то, что я потеряла контроль таки образом, за то, что пошла за Мэттом, подвергнув нас риску, и определенно за то, что пила его кровь. Много раз Солон говорил мне, что я должна питаться только от него, а я повелась на жажду, пила кровь Мэтта, хотя следовало лишь подождать, пока я не окажусь дома, чтобы сделать это с Солоном.

На самом деле, наряду с тем фактом, что из-за меня убили Мэтта, есть еще факт, что я предала Солона. Для него это то же самое, как если бы я переспала с кем-то, ведь мы питаемся друг от друга. Наш вариант «Уробороса» — чрезвычайно интимный акт, а я пошла и выпила кровь другого… Он ужасно взбешен.

Настолько, что, когда мы вернулись в дом, он сразу поднялся в свою комнату, даже не позволив мне извиниться.

А теперь? Что теперь? Что, черт возьми, мне делать?

Может, внутри Солона и живет настоящий монстр, но во мне тоже. Просто они проявляются по-разному.

Понятия не имею, как примириться с этим. Я не хочу быть человеком, который сеет смерть и разрушения на своем пути. Это не то, чего я хотела от своей жизни. Я хотела, чтобы моя жизнь была посвящена открытиям и новым воспоминаниям. Хотела путешествовать по миру, раскрывать тайны прошлого и привносить какой-то смысл в нашу жизнь. Хотела изучить умерших, цивилизации, жившие до нас, и надеялась, что мы сможем чему-то научиться у них.

Я многого хотела, но моя жизнь складывается совсем не так. Я чертовски потеряна и напугана, но больше всего боюсь саму себя. Конечно, мне снятся кошмары об отце Солона и его армии, я окружена существами, которые, возможно, охотятся на меня, и в новой жизни так много жутких вещей, которых нужно опасаться.

Но я правда больше всего на свете боюсь себя.

Солон сказал, что он был монстром у всех под кроватью, причиной, по которой рассказывали страшилки. Но настоящий монстр — это я. По крайней мере, Солон знает, кто он такой, владеет и борется с этим, живет с этим.

А я не знаю, как жить со внутренней тьмой. Не знаю, как смириться с тем фактом, что я могу быть такой неистово ужасной.

Не знаю, смогу ли я продолжать в том же духе.

Я кое-как встаю с постели и долго принимаю душ, не получая от этого никакого удовольствия, действуя по привычке, а затем задаюсь вопросом, не стоит ли мне попытаться поговорить с Солоном. Он эмоциональный мужчина, скрывающийся за холодной внешностью, еще и собственник. Вероятно, даже не захочет меня слышать. Мне и раньше приходилось испытывать на себе его гнев, это тяжелая пилюля, которую трудно проглотить, особенно если я так чертовски в него влюблена. Этот факт добавляет дополнительное осложнение в виде боли ко всему сценарию.

Что мне нужно, что мне правда нужно, так это увидеть своих родителей.

Я знаю, что у нас сложные отношения, но они — все, что у меня есть. Помимо Солона. Конечно, в доме есть и другие, Аметист и ее мама, но в конечном счете все они в подчинении Солона. Мне нужны люди, которые свободны от этого. Моя настоящая семья.

Итак, я надеваю леггинсы и тунику с короткими рукавами, все черное, а затем создаю дверной проем в «Черное солнце» у себя в комнате. Беру с собой сумочку, и чуть не оставляю рубиновое ожерелье, но решаю, что лучше оставить его на себе. Знаю, оно лишь показывает, что Солон рядом, но еще оно приносит мне утешение, и если только ожерелье останется мне от него, то я буду носить его как можно чаще.

Я вхожу внутрь серого мира, закрываю портал, а затем быстро спускаюсь по лестнице и выхожу из дома, ни на кого не натыкаясь. Меня, конечно, не видно, но есть ощущение, что, если я проскользну мимо Вульфа, он сможет это заметить и, вероятно, предупредит Солона.

Тем не менее, я не против, если бы Солон пришел за мной. Это, по крайней мере, даст понять, что ему не все равно. Прошлой ночью, когда мы вернулись, он бросил такой ледяной взгляд, что у меня кровь застыла в жилах. Я больше не хочу, чтобы он так на меня смотрел. Пусть будет каким-угодно, но только не бесчувственным.

Вот дерьмо. Кажется, я сейчас опять начну плакать.

Я спешу сквозь Завесу, не теряя времени, и, к счастью, не вижу ни одной из теневых душ. Добираюсь до квартиры, прохожу через парадную дверь и поднимаюсь по лестнице на родительский этаж, пока не оказываюсь на кухне.

Оба сидят за островком, что-то пьют, их светящиеся фигуры застыли на месте.

Они напугаются до чертиков.

Я создаю пылающую дверь в воздухе, а затем шагаю через нее в мир цвета и жизни.

— О, моя богиня! — восклицает мама, прижимая руку к груди, а папа роняет свою чашку, и золотистый чай расплескивается по столу. — Ленор!

Я смотрю на них обоих, на закрывающуюся за мной дверь, а потом разражаюсь слезами.

Мама подходит ко мне и заключает в объятия, папа быстро убирает беспорядок. Вместе держа меня за руки, даря ощущение покоя, которого я давно не испытывала, они подводят меня к дивану в гостиной. Я вспоминаю, как они заботились обо мне после инцидента на моей кухне, накрывали одеялами, приносили чай. Хотя на этот раз я не злюсь на них, мне просто чертовски грустно, и вся моя ярость направлена на саму себя.

Я долго плачу, родители по обе стороны от меня, протягивают салфетки, обнимают меня. В конце концов, слезы утихают, но ужасные чувства во мне остаются.

— Что случилось? — тихо спрашивает мама. — Пожалуйста, расскажи нам, милая.

Я делаю глубокий, прерывистый вдох.

— Вы будете смотреть на меня по-другому после того, как я расскажу. Вы больше не будете меня любить.

Теперь пришло время моему отцу расчувствоваться, в его глазах заблестели слезы.

— Ленор, детка, — говорит он с грустью. — Конечно, мы по-прежнему будем любить тебя. Несмотря ни на что. Мы обещаем.

Я не могу быть уверена. Я даже не уверена, что буду любить себя.

С другой стороны, я же люблю Солона, несмотря на все, что он сделал.

— Я кое-кого убила, — говорю я сквозь сдавленное рыдание. — Я убила Мэтта.

Они оба долго смотрят на меня, мамино лицо медленно бледнеет.

— О, милая, — говорит она, обнимая меня одной рукой и прижимая к себе. — Я уверена, это был несчастный случай.

— Нет, — говорю я ей. — Это не так. Я была очень зла на него за то, как он обошелся со мной, и еще была напугана из-за его слов о том, что я убила Элль, что он сдаст меня полиции, а я не питалась неделю, и я… я…

Мой папа прерывисто выдыхает и берет меня за руку.

— Это был несчастный случай, Ленор. Ты хотела убить его?

Я качаю головой.

— Нет. Нет, я просто была голодна, поглощена своим гневом и страхом, сбита с толку. Я остановилась, я не…

На самом деле я его не убивала.

— Что такое? — мягко спрашивает мама.

— Я пила его кровь. Это не убило его, но… он понял. Он понял, кто я такая. И Солон был там.

— Значит, Абсолон убил его, — холодно говорит папа.

— Да. Он убил. Сломал ему шею, — я закрываю глаза от ужасного воспоминания со звуком хруста. — Я знаю, почему он это сделал, но…

— Ты не убивала Мэтта, Ленор, — твердо говорит мама. — Абсолон это сделал.

— Но этого не случилось, если бы я не начала первая, если бы я могла контролировать себя, если бы не была гребаным монстром!

— Ленор, — говорит папа, крепко сжимая мою руку, чтобы я посмотрела на него. — Ты не монстр. Ты просто учишься. Еще не знаешь, как сбалансировать обе стороны, но со временем все поймешь. А до тех пор ты совершишь много ошибок. Некоторые ошибки… могут показаться слишком страшными и масштабными, будет трудно. Но, пожалуйста, запомни, ты не убивала Мэтта. Абсолон это сделал. Это был его выбор. Он мог бы найти другой способ, но, в конце концов, он тот, кто есть. Думаю, мы оба знаем, кто настоящий монстр.

Я качаю головой.

— Он не монстр. Он… ежедневно пытается справиться со своей темной стороной.

— Разве ты не такая? — спрашивает моя мама. — Разве не таковы мы все? Ленор, мы не ангелы. Мы убиваем вампиров. Вот что мы делаем. Но вампиры живы? Да? Так же, как и ты жива. Они дышат, едят, спят, чувствуют и любят. И ты любишь, — я сглатываю, и она одаривает меня сочувственной улыбкой. — Знаю, ты влюблена в него. Я молю Богиню, чтобы это было не так, потому что у тебя будет долгий и сложный путь, но знаю, что ты не сможешь с этим бороться, что бы мы ни говорили.

— Послушай, — продолжает папа, на мгновение взглянув на маму и одарив ее грустной улыбкой, — мы делаем то, что должны. Мы убиваем вампиров, которые представляют угрозу для нас и человечества. Мы не получаем от этого удовольствия, не ощущаем покоя. Ты родилась в суровом мире, и снова же в нем переродилась. Мы все совершаем поступки, которые в какой-то момент причиняют боль, даже если они правильные, а иногда и вовсе неправильные. Иногда это просто бесконечная серая мгла, через которую приходится пробираться с трудом. Так что, пожалуйста, не нужно ненавидеть себя за это.

Он еще раз сжимает мою руку.

— И мне очень жаль, что Мэтт мертв, ты будешь горевать и противиться судьбе, как с Элль. Но, пожалуйста, не зацикливайся на тьме внутри себя. Так ты ее только раззадоришь, и она затянет тебя в свои глубины. Нельзя этого допустить, особенно зная, что в тебе есть черная магия. Пригласить ее в свою жизнь будет… ошибкой. Большой ошибкой. Тебя может соблазнить ее сила, но ты можешь не вернуться к свету.

— Милая, — говорит мама, целуя меня в щеку, — мы оба очень рады, что ты пришла к нам, что ты одновременно борешься со своей моралью и человечностью, потому что это и есть быть человеком. Если бы ты вообще ничего не чувствовала… тогда бы мы правда беспокоились.

— Лучше бы я ничего не чувствовала, — бормочу я, мое сердце все еще сжимается под этим эмоциональным грузом. — Я хочу просто… освободиться от этого.

— Нет, нельзя, — твердо говорит папа. — Именно так становятся бездушными. Раскаяние — это нормально. Боль — это нормально. Прими это, смирись, но не зарывайся в себе.

Я закрываю глаза и думаю о Солоне. Думаю обо всех его черепах, напоминающих о том, кто он такой. Ему нужно чувствовать это раскаяние, вину и стыд, чтобы держать себя в узде, независимо от того, насколько ужасно он себя при этом чувствует. Ему было бы намного легче вообще ничего не чувствовать. И все же он выбирает эту боль, потому что она делает его человеком, хотя он им и не является.

— Солон ненавидит меня, — внезапно выпаливаю я, и еще одна слеза скатывается по моей щеке.

— Ненавидит? — повторяет мама. — Почему ты так говоришь?

— Потому что, — твержу я ей, сердито вытирая слезу. — Я накосячила. Он предупреждал меня. Он сказал, что не следует появляться на людях, что я голодна, я думала, что со мной все в порядке. Я не слушала. А потом совершила такую глупость, подвергнув нас обоих риску, и заставила его сделать выбор — убить человека. Я знаю, что он этого не хотел. У него есть здравый смысл и сердце. А я выпила кровь Мэтта и…

Они оба на мгновение замолкают.

— Я понимаю, — в конце концов говорит мама. — Кажется, он типичный вампир, суперский собственник.

— И все же он не такой, как все. Он…

Он не похож на остальных, ни на одно другое существо на этой планете.

Он для меня все.

— Он любит тебя? — спрашивает папа.

Я чуть не задыхаюсь.

Сжимаю губы, в горле ком.

— Не знаю. Не думаю. Когда-то он был влюблен, и… кажется, теперь делает все, что в его силах, чтобы больше не идти по этому пути. Как будто он отключил эту часть себя. Свое сердце. Думаю, он выбрал хладнокровие.

— Это не значит, что он тебя не любит, — мягко говорит мама, убирая волосы с моего лица. — Послушай, мне ненавистна мысль о том, что у него есть чувства к тебе, Ленор, но это так. Возможно, я недостаточно хорошо его знаю, не понимаю, что это за чувства такие, но они есть. Я видела их. И это не просто одержимость и контроль вампира. Все гораздо глубже. Если это не любовь, то может в нее перерасти. Может быть, он способен любить и желает этого.

Я искоса смотрю на нее.

— Звучит так, будто ты хочешь, чтобы это произошло.

Она корчит гримасу.

— Я знаю, как это звучит, поверь. Но надеюсь, он любит тебя. Мне будет легче спать по ночам.

Мне тоже.

— Вы знали, что Солон наблюдал за мной всю жизнь? — тихо спрашиваю я.

Мои родители обмениваются взглядами. Мама кивает.

— Да. Знали.

— Сначала не были уверены, — добавляет папа, складывая руки вместе. — Мы думали, что он наблюдает за нами. Он знал, что наши проделки были незаконными, и хотя мы с ним договорились, все равно опасались, что он донесет на нас. Или убьет. Отдаст вампирам. Он двуличный, никак не предскажешь, что он собирается сделать.

— Но потом, через некоторое время, — продолжает мама. — Мы поняли, что он наблюдал за нами не для того, чтобы причинить вред или сдать вышестоящим. Он присматривал за тобой. Ему было любопытно. Видимо, он понял, что ты принадлежишь Элис и Хакану, и мы боялись, что он попытается забрать тебя, но он этого так и не сделал. Он держался на расстоянии, хотя мы знали, что он просто выжидал своего часа.

— Вы знаете, что когда-то он был человеком? — говорю я им.

— Да, — говорит отец. — Сын Скарде. О нем ходит много легенд.

Легенды о Солоне? Как бы мне хотелось услышать их все.

Я бросаю взгляд на маму.

— Почему ты решила, что он использует меня, чтобы попытаться убить своего отца?

Она пожимает плечами.

— Всего лишь предположила. Мы знали, что он был первым помощником Скарде, знали, что они поссорились, стали врагами. Когда он забрал тебя, я подумала, что он увидел твою силу, что ты наполовину ведьма. И узнав, что ты дочь Джеремайса, подумала, что это вполне возможно.

— Значит, думаешь, он присматривал за мной, потому что хотел, чтобы я служила в какой-то подпольной армии?

— Не знаю, — говорит она со вздохом, — правда не знаю. Он жутко упирался, что это не так, и я немного ему верю. А ты?

Я тянусь к своему ожерелью, ощущая рубин между пальцами, разочарованная тем, какой холодный камень.

— Я думаю, это приходило ему в голову. Вероятно, именно поэтому он забрал меня. Но я также знаю, что он никогда не подвергнет меня опасности. Он хочет, чтобы я развивала свою магию, правда. Но это нелегко, — я смотрю на маму, потом на папу. — Хотя вы могли бы научить меня.

— Ты права, — говорит отец, похлопывая меня по ноге и поднимаясь на ноги. — Мы можем. И мы должны это сделать. Нет никакого смысла склоняться только на свою вампирскую сторону. Абсолон знает только свои фокусы, магию, которая была дана ему. Он не может создавать ее или придавать ей форму.

— Можешь научить меня щелкать пальцами и создавать огонь? — с надеждой спрашиваю я. — Потому что я завидую, когда он так делает.

Он смеется.

— Конечно, доченька. Все будет со временем. Это не произойдет в одночасье. Ты еще неопытна. Вспомни, что произошло во время землетрясения.

— Я до сих пор не знаю, что сделала.

— Ты инстинктивно добралась до колодца, — говорит мама. — Тот, что освещен луной внутри тебя. У нас всех есть такой же колодец.

— И как же мне сделать это снова? Я вижу колодец. Возможно, я даже пользовалась им раньше, но в последнее время, когда пробую… ничего не происходит.

— Потому что боишься, — говорит отец, протягивая руку и помогая мне подняться на ноги. — В каком-то смысле это хорошо. Так ты станешь уважать его. И теперь, с учетом того, что ты знаешь о Джеремайсе и черной магии, будешь пугаться еще больше. Потому что черная магия тоже есть в колодце. Тебе просто нужно выяснить, как разделить эти два понятия. Помни, только потому, что ты предрасположена к черной магии, не значит, что у тебя есть только она. В конце концов, магия она и есть магия. И ты можешь использовать ее во благо. Ты можешь призвать ее, чтобы он помогла тебе бороться с тьмой.

Он бросает взгляд на маму, и они обмениваются бессловесным разговором. Затем мама встает на ноги.

— Думаю, тебе пора, милая, — говорит она, кладя руки мне на плечи.

— Почему? Я только пришла, — ничего не понимаю.

— Мы заболтались, — говорит она. — И как бы сильно ты ни думала, что Абсолон ненавидит тебя, сейчас ты все еще принадлежишь ему. Это ничего не меняет. Он разнервничается, вот увидишь, а я не хочу, чтобы этот вампир появлялся в моем доме без предупреждения и приглашения, хорошо?

Я киваю, надеясь, что мама права насчет этого. Я все еще принадлежу ему, да? Или я вернусь в дом и увижу, что его сердце замерзло еще сильнее и никогда не оттает?

«На веки», — говорил он мне. Я принадлежу ему навеки вечные.

Что, если он передумает?

— Я отвезу тебя, — говорит папа, хватая ключи от машины.

— Пап, — протестую я. — Не нужно. Десять кварталов ехать. Я пойду пешком. Или через «Черное солнце».

— Нет, — резко говорит мама. — Держись подальше от Завесы. Там происходят плохие вещи. Возможно, для тебя это не так, но для нормального человека или ведьмы, чем больше туда заходишь, тем больше она тебя меняет.

— Зато быстро и легко, — и жутко.

— Я отвезу тебя, — снова говорит отец. — Не спорь. В моей машине безопаснее, она вся в руинах. Не волнуйся. Если пойдешь одна, не знаешь, что произойдет. Вампир снова может укусить тебя, да еще средь бела дня, а рядом нет Абсолона, чтобы поставить хулигана на место.

Я фыркаю.

— Поставить на место? Мягкий способ сказать «вырвал сердце и поджег».

Они оба непонимающе смотрят на меня.

— Что он сделал? — спрашивает отец.

Я быстро улыбаюсь им.

— Нам пора.

Я обнимаю маму на прощание, а затем мы спускаемся по лестнице и выходим через парадную дверь. Надеваю очки от яркого солнца, и мы идем через улицу к отцовскому «Вольво», садимся внутрь.

Я по привычке пристегиваюсь и расслабляюсь на сиденье, вдыхая знакомый запах кожи, лаванды, розы и сандалового дерева из пакетика сушенной смеси, засунутый в консоль, замечаю кристаллы, свисающие с зеркала заднего вида. Теперь, узнав, кто на самом деле мои родители, трудно не заметить все признаки колдовства, которыми они окружили себя.

Папа выезжает, и мы направляемся по Лили-стрит, движение сегодня спокойное. Я даже не знаю, какой сегодня день, время снова теряет всякий смысл.

Но мои внутренние мысли об отсутствии движения быстро заканчиваются, потому что машина останавливается сразу на улице Штайнер, в двух кварталах от того места, где мы должны повернуть направо на Скотт-стрит, которая приведет нас прямо к дому.

— Что, во имя ауры Гекаты^27, происходит? — ворчит отец, пытаясь разглядеть что-нибудь в потоке машин, скопившихся перед нами.

— Почему вы хотели отомстить Элис и Хакану? — вдруг спрашиваю я отца. — Почему вы прошли через все эти трудности, чтобы убить их?

Он смотрит на меня, удивленно приподняв бровь. Затем снова смотрит на дорогу, медленно продвигаясь вперед на пару футов вместе с потоком машин.

— У Элейн была сестра, Табита, — смущенно говорит он. — Элис убила ее.

— Зачем?

Он смотрит на меня так, словно спрашивает, а ты как думаешь?

— Вампиры не убивают без причины, — продолжаю я. — Элис убила ее ради крови?

Он поджимает губы и снова смотрит на дорогу.

— Уверен, из-за этого тоже.

— Ты мне чего-то не договариваешь, — говорю я. — Почему Элис убила Табиту?

Он выдыхает, поглаживая руль.

— Это долгая история, Ленор, — говорит он, а затем жмет на клаксон, высовывая голову из окна. — Ну, чего встали?!

Я вздыхаю, глядя в боковое зеркало, наблюдая, как позади нас выстраивается поток машин. Не знаю, какого черта он так уклончиво говорит о моей настоящей матери-вампире, но у меня нехорошее предчувствие. Может, он не хочет больше ничего рассказывать в отсутствие мамы, ведь, в конце концов, это была ее сестра.

— О, кто-то идет, может, расскажет, что там, — говорит мой отец, но я не обращаю на него внимания, надеясь, что Элис была просто обычным морально серым вампиром, а не ужасной, еще этого мне не хватало.

— Извините, сэр, вы случайно не знаете, что происходит впереди? — спрашивает папа, и я поворачиваюсь чтобы посмотреть, с кем он разговаривает.

Мужчина опускает голову, заглядывая в окно со стороны папы, смотрит прямо на меня. Седые волосы, черные брови, черные глаза.

Запах серы забивает мне нос.

Я открываю рот, чтобы закричать, но он быстр.

Потому что он вампир.

Яник.

— Здравствуй, Ленор, — говорит он, улыбаясь, обнажая клыки, которые быстро вонзает в шею моего отца, прикусывая, разбрызгивая кровь.

Мой крик, наконец, вырывается наружу, я дергаюсь, пытаясь освободиться от ремня безопасности, пытаясь отбиться от него, защитить своего отца, чьи крики не выходят из горла.

Затем Яник разжимает челюсти и распахивает дверцу, вытаскивая папу из машины и бросая его посреди дороги.

Яник в мгновение ока садится внутрь и едет вверх по встречке, в поток машин, едва не сбивая пешеходов и водителей, которые вышли посмотреть, что произошло.

Я все еще кричу, извиваюсь на сиденье, смотря на отца, лежащего на дороге, люди бросаются к нему, даже освобождаюсь от ремня безопасности и хватаюсь руками за дверцу, пытаясь убежать.

— Спи, — говорит Яник глубоким голосом, проводя большим пальцем по моему лбу, и мир погружается во тьму.

ГЛАВА 25

Я снова сплю.

Только сон изменился.

Вместо замерзшей пустоши с пологими холмами и снегом я нахожусь в сарае, окруженном туманом. Здесь пыльно, пахнет старым сеном, паутиной и мышами. Также пахнет кровью, как если бы кровь была пропитана смолой и ядом.

Я сижу на стуле посреди сарая, вокруг меня нарисован красный кровавый круг. По ту сторону круга стоят члены Темного ордена. Одетые в плащи, красные пряди свисают с их капюшонов, как водопады крови, прямо на пол.

Они пристально смотрят на меня, и я чувствую, как под вуалями вырастают клыки. Их около десяти, все они стоят в молитвенной позе, сложив ладони вместе, но словно готовы к прыжку.

Здесь тихо.

Слишком тихо.

Ни единого вздоха.

Потом запах серы наполняет мой нос, ужасный, зловонный, и внезапно страх, разливающийся по моим венам, становится реальным. Очень реальным.

Потому что я начинаю понимать, что это вовсе не сон.

Я осознаю, что это реально, как раз в тот момент, когда все вспоминаю.

Машина отца, пробка, вампир за окном.

Кусает папу за шею.

Кровь.

Мои крики.

И вот тогда я вижу его.

Позади всех, крадучись, как хищник, идет Яник. Его лицо исчезает, когда он шагает за спинами существ, но я чувствую на себе его холодный взгляд, пронизывающий насквозь.

— Ленор Уорвик, — говорит Яник, продолжая расхаживать туда-сюда, заложив руки за спину. — Ты не представляешь, как долго я ждал тебя. Ты молода, еще не осознала понятие времени, но позволь сказать… это похоже на вечность.

Я напрягаюсь, адреналин бурлит внутри, когда наконец осознаю, что я здесь, правда здесь, все это происходит. Я не просто вежливо сижу, а привязана к стулу, точно так же, как Солон привязывал меня давным-давно. Но даже несмотря на то, что с тех пор я изменилась, пытаюсь порвать веревки, понимаю, что я такая же беспомощная, как и раньше.

Тогда я не знала, убьет меня Солон или нет.

Теперь знаю, что Яник этого хочет.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — предполагает Яник, продолжая рыскать. — Интересно, почему именно ты? Что делает тебя такой особенной? Дело в том, дорогая, что это я и стремлюсь выяснить. Видишь ли, мне поручено протестировать тебя, понять, насколько ты опасна.

Я пытаюсь сглотнуть, но мне больно.

— Опасна для кого?

— Кому и за что, — ехидно говорит он и останавливается рядом с последним членом круга. Я замечаю, что он все еще не перешел черту крови. Чья это вообще кровь?

Затем я чувствую пульсирующую боль в руке, привязанной за стулом, и понимаю, что кровь принадлежит мне. Видимо, он порезал меня, пока я была без сознания.

— Ты представляешь угрозу Макте. Или Темному ордену, как многие из вас называют, — говорит он, хмурясь. — Абсолон забрал тебя, увидев потенциал уничтожить нас. Теперь у нас есть выбор, что с тобой делать. Либо я решу, что в твоем колдовстве нет ничего особенного, и убью тебя прямо здесь. Или я обнаружу, что это нечто стоящее, и приведу тебя к Скарде, — он замолкает. — Он хотел сам быть здесь и посмотреть, но старый лорд больше не умеет летать.

— Чего он от меня хочет? — спрашиваю я, пытаясь выиграть немного времени и поддержать разговор, надеясь, что он похож на злодеев, которых я видела в фильмах, на тех, которые не затыкаются. Я выворачиваю запястья из веревки, но безрезультатно. Затем опускаю взгляд на свою грудь и понимаю, что ожерелья больше нет.

— Ах, ты заметила, — говорит он. — Я увидел ожерелье и выбросил его. Пустая трата миллионов, но со Ставигом всегда нужно быть осторожным. Он чересчур собственник, даже для вампира. Но не мне тебе это рассказывать.

— Чего Скарде от меня хочет? — повторяю я. — Если он думает, что я представляю угрозу, тогда просто убей меня.

— Осторожнее, девочка, — огрызается Яник. — Возможно, ты захочешь отказаться от этой мысли, — он скалит на меня зубы, глубоко дыша через нос. — У тебя зашкаливает адреналин. Это хорошо. Я уж начал думать, что ты ничего не сможешь сделать, если не будешь в состоянии сильного шока. К счастью, я знаю, как тебя шокировать.

Он переступает черту крови, и, наверное, я ожидала, что произойдет нечто странное, но ничего. Все существа в капюшонах остаются на своих местах, застыв в молитвенной позе, а Яник останавливается прямо передо мной, улыбаясь свысока, как дьявол. Я помню, что Солон рассказывал о нем, что он превращенный вампир, и в голове возникает вопрос, как часто он поддается своему безумию.

Возможно, я это сама узнаю.

— Хорошо, — говорит он, закрывая глаза и вдыхая глубже, когда страх пронзает меня насквозь, отчего пульс бешено бьется. — Хорошо, что ты в таком состоянии. В страхе.

Он лезет в карман куртки и достает нож, похожий на клинок мордернеса, только этот не светится синим.

— Ты знаешь, что это такое, да, Ленор? — говорит он, протягивая его мне. — Ведьмин клинок. Клинок убийцы. Я подумал, что, поскольку ты ведьма, предположительно могущественная, возможно, твоя энергия активирует клинок.

Он подносит его прямо к моему лицу, размахивая влево-вправо, взад-вперед. Мои глаза прикованы к каждому движению.

— Ничего? — спрашивает он через мгновение. — Что ж. Мне нужно, чтобы ты его зажгла.

— Нет, — говорю я сквозь стиснутые зубы.

— Ты не можешь? Или не хочешь?

— Если я активирую клинок, ты воткнешь его мне в грудь и убьешь меня.

Он одаривает меня недовольной улыбкой.

— Но если ты активируешь клинок, значит, у тебя есть сила, которую Скарде хочет от тебя получить. В твоих же интересах зажечь его. А иначе…

Я проглатываю страх, подступающий к горлу, на вкус как желчь.

— А иначе что?

— Что ж, — говорит он, пропуская лезвие между пальцами, — даже если это лезвие не сможет убить тебя без сияния, я могу найти другие способы повысить уровень твоего адреналина.

В мгновение ока он проводит ножом по моей шее, кровь брызжет дугой на его лицо, боль вырывается из моего горла.

— Знаешь, — злобно говорит он, а я кричу, хватая ртом воздух. — Кое-что скажу, — он наклоняется, его лицо близко к моему, как будто он рассказывает секрет. — Все говорят о способах, как убить нас, вампиров, но знаешь ли ты, что есть вещи похуже смерти?

Он подносит лезвие к моему уху, и я пытаюсь отдернуть голову, кровь продолжает стекать по моей шее и груди.

— Возьмем, к примеру, мочку твоего уха, — я чувствую острый холод лезвия. — Нежная маленькая штучка. Я могу отрезать ее, будет больно, но не до смерти. А если отрезать тебе пальцы?

Он обходит спинку стула, а я пытаюсь дышать сквозь боль, желая, чтобы рана на горле зажила. Ужас внутри меня повсюду, как живое, растущее существо.

Я чувствую прикосновение лезвия к кончикам пальцев за спиной, затем острый край скользит по моей раскрытой ладони. Яник глубоко вдыхает.

— Можно сначала отрезать тебе пальцы, потом кисти, — хрипит он. — Затем пальцы ног, ступни. Начну резать тебя на крошечные кусочки. Раскромсать кожу и кости. И ты еще будешь жива. Тебе будет больно, как никому другому, ты будешь молить о смерти, но я не дам такой привилегии.

Он снова встает спереди, его ботинки с заостренными носками прилипают к моей крови на полу, и он прижимает лезвие между моих ног.

— Или можно порезать здесь, — он ведет им, почти разрывая кожу, проводит вверх по моему животу, между грудей, разрезая рубашку. — Вот здесь. Посмотреть на внутренности. И все равно ты будешь жива, жалеть, что я не отрубил тебе башку и не покончил с этим. Наверное, так и сделаю, раз уж ты бесполезна.

Он ухмыляется мне, злобно и жутко.

На мгновение я задаюсь вопросом, насколько безумны остальные члены Темного Ордена, или Макты, как он их называл. Они кажутся обученными, готовыми выполнять его приказы, и если это так, то Солону есть о чем беспокоиться, раз он собрался напасть на своего отца.

И затем, когда Яник начинает вдавливать лезвие в мою грудь, пуская кровь, Солон больше не в моих мыслях.

Я чувствую, что он здесь.

И когда улавливаю запах роз, табака и его неоспоримой сущности, я понимаю, что больше не одна.

Но Яник тоже это понимает.

Он делает паузу, вдыхает, а затем резко оборачивается.

Ничего не вижу за плащами этих существ, но чувствую, что Солон вошел в сарай, и он не один. Вульф и Эзра с ним.

«О, слава богу», — думаю я.

«Ленор?» — я слышу в своей голове глубокий голос Солона.

Я здесь. Он привязал меня к стулу! — твержу я, мое сердце колотится от облегчения, хотя страх еще ощутим.

— Значит, ты все-таки нашел ее, — громко говорит Яник, держа нож за спиной и поворачиваясь лицом к внешнему кругу. — Медлеммер^28, пропустите их.

Внезапно существа в плащах расступаются в стороны.

Появляются Солон, Вульф и Эзра, прямо-таки команда хорошо одетых вампиров. В каждом из них сидит смертоносная змея, готовая нанести удар, спокойно оценивающая ситуацию, полностью уверенная в своих способностях.

Я просто не знаю, получится ли у них.

Голубые глаза Солона встречаются с моими, и прожигают насквозь, проникают в мою душу, в темный колодец, и я чувствую в них боль, вину, ярость.

«Мне так жаль», — шепчет он у меня в голове, его взгляд опускается на мою шею и грудь, мышцы на его шее напрягаются от гнева из-за того, что Яник сделал со мной.

«Сохраняй хладнокровие», — говорю я ему.

— Давай, — говорит Яник, указывая рукой.

Солон заглатывает наживку. Подходит к красной полоске крови, его ноздри раздуваются, когда он понимает, что кровь принадлежит мне. Но он не может сделать ни шагу дальше. Он словно натолкнулся на невидимую стену.

— Ах, я забыл, — спокойно говорит Яник. — Ты не можешь. Знаешь, ты не единственный, кто обменял несколько душ на магию, Солон.

Затем Яник подходит к нему, облизывает лезвие ножа, пробуя мою кровь на вкус. Он издает отвратительный хлюпающий звук, от которого я съеживаюсь.

— Она уникальна, Ставиг, это я тебе точно говорю. Восхитительный вкус. Теперь понимаю, почему ты хотел ее. К сожалению, у вас с отцом одинаковый вкус.

Солон вздергивает подбородок.

— Отпусти ее.

— Или что? Что сделаешь? Ты там, а она тут. У тебя не хватит жалкой магии, чтобы спасти ее. Сейчас ты просто гребаный вампир. В тебе даже больше нет монстра, поверь, я могу его обнаружить, точно так же, как своего собственного.

Затем Яник кивает на фигуры в плащах.

— Медлеммер, — повторяет он по-норвежски. — Возьмите их.

Темный орден вступает в действие, будто летя в воздухе, они очень быстро движутся. Двое из них хватают Солона, Эзру и Вульфа, удерживая на месте. Никто из вампиров не может сопротивляться, когда существа вонзают свои костлявые когти в их кожу.

Они в ловушке.

— Я же говорил, — говорит Яник, расхаживая взад-вперед. — Теперь вы скучные, обычные вампиры. Заслуга Макты. Твой отец потратил много времени и заключил множество сделок, чтобы сделать их такими. Все говорили, что монстров невозможно приручить, и, честно говоря, Солон, я сам в это не верил. В конце концов, мы оба знаем, каково это — жить с монстром. Мы по-прежнему держим своих внутри. Но твой отец доказал обратное. По его словам, это его величайшее творение. Конечно, медленный процесс, но, будь уверен, скоро появятся и другие.

— У Скарде проблемы со мной. Ленор тут не при чем, — натянуто произносит Солон, все еще пытаясь вырваться из крепкой хватки. — Отпусти ее. Делай со мной, что хочешь, не трогай ее.

Яник издает недовольный смешок.

— Ты не нужен отцу, Ставиг, извини, что разочаровываю. У него есть Калейд, только он ему нужен. Я знаю, больно, что тебя отвергли в пользу незаконнорожденного сына, а он всего лишь наполовину вампир! Но ты для него никто. Ни капли не опасен. Это тебя бесит больше всего, да? Что отец тебя не боится. Ох, твое эго, должно быть, разбивается вдребезги.

Но я знаю, что Солон не слушает Яника.

Он слушает меня.

Даже когда он смотрит на Яника, я чувствую, как он мысленно тянется ко мне.

«Ленор», — говорит он, и произносит мое имя как извинение.

Я отказываюсь позволять ему сожалеть, еще рано.

«Щелкни пальцами», — говорю я ему. «Сделай это».

Я чувствую его замешательство, его нерешительность.

«Не могу», — говорит он. «Яник слишком могучий. У меня нет такой силы. Я не смогу поджечь его».

Он прав. Почти.

«Но у меня есть эта сила», — решительно говорю я ему. «С твоей помощью я смогу это сделать».

«Ленор…»

Он сглатывает, пока Яник болтает о чем-то своем, пытаясь донести до него всю эту историю с «отцовскими проблемами».

Я пристально смотрю на него, пытаясь заставить слушать.

«Сделай это, Солон. Подожги меня».

Он украдкой бросает на меня быстрый взгляд, когда Яник занят остальными, и слегка качает головой.

«Не получится».

«Я сделаю так, что получится» — говорю я, и что-то глубоко внутри кивает головой, как будто мое тело внезапно разделила какая-то другая незнакомая сила. Не думаю, что эти силы причинят мне вред, но они здесь. «Я могу сделать так, чтобы получилось, я возьму твой огонь, он будет меня подпитывать, просто зажги меня».

Он с трудом сглатывает, сжав губы в тонкую белую линию.

«А если ты не выживешь?»

«Я выживу».

Еще одно печальное покачивание головой.

«Я не могу потерять тебя, лунный свет».

«Потеряешь, если не сделаешь этого. Давай же. Я готова».

Он отводит взгляд, пытаясь смириться с тем, о чем я прошу. Тишина заполняет пространство между нами, даже несмотря на то, что Яник все еще говорит.

«Сделай это, Солон. Ради меня. Ради нас. Пожалуйста. Это все, что мы можем».

Боль отражается на его лице, невозмутимый фасад рушится.

«Ты моя на веки вечные, Ленор. Я никогда этого не забуду».

По страданию в его голубых глазах я понимаю, что поставлено на карту. Несмотря на то, что чувствую внутри, несмотря на то, что я пережила в детстве, есть шанс, что я не выживу. Я правда прошу его поджечь меня, как бензин. Я могу сгореть заживо.

Я могу умереть.

О, черт.

Солон меняет позу, и мой взгляд опускается на его пальцы, удерживаемые в положении щелчка.

«Подожди», — кричу я, все эмоции резко захлестывают при мысли о моей смерти. «Я люблю тебя».

Его челюсть сжимается, губы кривятся в улыбке.

«Я знаю».

О боже, он только что Захансолил^29 меня.

— Давай! — громко кричу я, не оставляя ему выбора.

Яник вытягивается по стойке смирно, поворачивается и смотрит на меня широко раскрытыми глазами, затем быстро направляется в мою сторону.

Голос Солона звучит у меня в голове:

«Представь себе огонь».

Затем сводит пальцы вместе.

ЩЕЛЧОК.

Я закрываю глаза, представляя огонь, пытаюсь стать огнем, и чувствую, как искры касаются моей кожи, поднимаются все выше и выше, из темного колодца, призывая магию, черную или светлую, любую, чтобы спастись, попытаться вспыхнуть.

Что-то внутри меня бурлит с огромной силой, и глубокий, незнакомый голос в голове спрашивает: «Ты уверена, дитя?»

Я думаю о словах Солона, о том, что пламени свечи нужно легкого дуновение, чтобы оно горело ярко, и отвечаю на зов.

«Да, уверена».

Затем колодец внутри меня воспламеняется, улавливая искру Солона, и резко мое тело охватывается пламенем.

Я вся горю.

Я — огонь.

Который разгорается сильнее.

С рычанием я протягиваю руку и бросаюсь на Яника, веревки уже распадаются, сгорают вместе со стулом. Я хватаю мужика, вонзаю зубы в его старую плоть, разрываю горло, выплевываю кожу и кровь, и этого достаточно, чтобы пламя перекинулось на него.

Яник кричит, и тогда я толкаю его вниз, удерживая за горло. Растущий огонь окружает меня с головы до ног, распространяется на него. Яник горит так же сильно, как и я.

Но разница в том, что огонь убивает его.

А меня нет.

Это дает мне больше власти, чем я когда-либо могла себе представить. Темный колодец внутри меня разгорается, застилая дымом убывающую луну.

Я встаю на ноги, пинком отбрасываю горящее, кричащее тело Яника в сторону и поворачиваю голову к Солону, Вульфу и Эзре, которых держит Темный орден.

Все три вампира смотрят на меня с неподдельным страхом в глазах, даже Солон, хотя ему удается сочетать это с благоговением и отвисшей челюстью. Кажется, я представляю собой потрясающее зрелище — ходячий огненный шар.

Существа издают пронзительный крик, шипят и ревут, словно сумасшедшие животные, и я знаю, что это всего лишь намек на истинное безумие, скрытое под их капюшонами. Кто знает, что они будут делать без своего хозяина.

Но знаю, что сделаю я.

Несколько из них бегут ко мне на четвереньках, красные вуали колышутся на бегу, обнажая вспышки зубов, выпуская когти, оставляя следы на старых деревянных половицах.

Теперь я знаю, на что способна, уверенность просачивается сквозь меня.

Мне даже не нужно щелкать пальцами.

Я просто указываю на них.

«Один», — думаю я.

И существо сгорает в огне с мучительным криком.

«Два».

Я указываю на другого, всего в нескольких шагах от меня, и оно тоже вспыхивает пламенем, падает на пол, беспомощно извиваясь.

«Три».

Указываю пальцем на третьего, наблюдая, как его плащ взрывается огнем, а крики наполняют сарай.

Я усмехаюсь про себя.

Боже мой. Это даже забавно.

Я сохраняю улыбку на своем лице, когда смотрю на остальных, и теперь вампиры по-настоящему напуганы, даже Солон, кажется, не знает, что я собираюсь делать.

«Глупый», — говорю я ему. «Ты мне не доверяешь?»

Он моргает, глядя на меня, с трудом сглатывая.

Затем смотрю на Эзру и Вульфа, бросая на них предупреждающий взгляд, прежде чем вскинуть руки в воздух, показывая по три пальца на каждой руке.

Шестеро созданий Скарде сгорают в огне одновременно, а Солон, Эзра и Вульф быстро вырываются из их рук.

Я наблюдаю, как остальные члены Темного ордена с криками падают на землю.

Затем пламя покидает мое тело так же быстро, как и вспыхнуло, осушая колодец внутри меня, пока тот не опустеет, уничтожая каждую живую клетку в моем теле, а кровь застывает в венах.

Я падаю на пол среди горящих существ.

И все становится холодным.

Пламя внутри меня погасло.

К счастью.

ГЛАВА 26

Я смотрю на собаку.

На черного питбуля с большими глазами и мокрым носом.

Пес скулит, а затем лижет мне лицо, и в нос бьет запах сырого мяса и собачьего дыхания.

Что за чертовщина?

— Óдин, — раздается повелительный голос Солона. — Иди сюда.

Я моргаю, и вижу Солона, который приседает, чтобы быть на одном уровне со мной. Смотрю на его лицо, фокусируясь, и, боже мой, иногда не знаешь, ангел он или дьявол, но сейчас боюсь, что, возможно, я на небесах. Он смертельно красив, его черные изогнутые брови озабоченно нахмурены, на губах мягкая улыбка, ледяные голубые глаза мерцают любовью, зрачки большие и темные.

— Солон, — тихо говорю я, пытаясь пошевелиться, но мои конечности словно налились свинцом.

— Ш-ш-ш, — говорит он, кладя руку мне на щеку, его большая ладонь успокаивающе касается моей кожи. — Успокойся. С тобой все в порядке. Ты в безопасности.

Пытаюсь сглотнуть, но у меня мучительно пересохло во рту.

— Где я?

Не могу пошевелить головой, но комната совершенно незнакомая. На заднем плане пробивается солнечный свет, и стены выглядят так, словно сделаны из корабельной доски.

— В Шелтер-Коув, — говорит он. — Северная Калифорния.

Звучит знакомо.

— Это… твой дом?

Он кивает, нежно поглаживая меня по щеке.

— Да. Один из них.

— А собака?

— Это Один. Он тоже мой. Я привез его сюда некоторое время назад, зная, что ты переедешь к нам домой. Он иногда ревнует, но мне не стоило беспокоиться. Ты ему нравишься. А меня он даже не слушается, — он удивленно вздыхает. — Вот тебе и альфа.

Я хмуро смотрю на него, узнавая что-то новое.

— У тебя все это время была собака?

— Как и у большинства вампиров. В конце концов, мы хищники. Кто лучше нас их поймет? — он убирает волосы с моего лица. — Разве у вас, ведьм, нет кошек?

Мне удается улыбнуться.

— У меня аллергия, — я делаю паузу. — И я наполовину ведьма.

Он с восхищением изучает меня.

— Не нужно недооценивать себя. То, что ты там натворила…

Все стремительно возвращается в память.

— Что случилось? — шепчу я.

— Случилось то, что ты потрясла меня до глубины души, Ленор. Ты была… — он задумчиво облизывает губы, а затем улыбается, в уголках его глаз появляются морщинки. — Ты была потрясающая. И если не помнишь, я расскажу все сначала, потому что тебе нужно знать, на что ты способна.

Я киваю, и Солон рассказывает мне о том, что произошло, с его точки зрения. Я вспоминаю все по мере того, как он говорит, его голос заполняет детали, вызывая в воображении мои собственные воспоминания, а также его.

Яник похитил меня.

Солон меня поджег.

Я использовала огонь, чтобы сжечь все остальное.

— Когда это было? — спрашиваю я.

— Неделю назад.

Я моргаю, глядя на него, мое сердце замирает.

— Меня не было дома целую неделю? Это как в тот раз, когда я теряла сознание или…

— Ты и не была дома, дорогая, — говорит он, наклоняясь вперед, чтобы запечатлеть долгий поцелуй на моем лбу, от прикосновения его губ у меня поджимаются пальцы на ногах, а в груди становится невероятно тепло. — Это первый раз, когда ты открыла глаза. Сказать, что это облегчение, будет… преуменьшением.

Мгновение я смотрю на него, пытаясь сложить все воедино.

— Как ты меня нашел?

На его губах появляется намек на улыбку.

— Через ожерелье. Яник выбросил его из машины, но недалеко. Когда я добрался туда, смог проследить до сарая. Все по старинке, — он постукивает себя по носу.

— Значит, ожерелье предназначалось для того, чтобы следить за мной. Я знала, что в нем больше магического смысла, и он не просто нагревался всякий раз, когда ты был рядом.

— Магия? — спрашивает он, приподнимая бровь. — Не совсем. Эзра вставил в него GPS-чип. Я всегда знал, где ты находишься, просто посмотрев в телефоне.

Мои глаза расширяются, во мне вспыхивает негодование.

— Ты буквально отслеживал каждое мое движение?

— Тут дело не в доверии, лунный свет. Я должен оберегать тебя.

— Не считается, — я рада, что ожерелье было при мне, иначе, возможно, он никогда бы меня не нашел. Но ему необязательно это знать. — Тогда ты видел, как я ходила к своим родителям.

Он кивает, скользнув взглядом по моему лицу.

— Верно. Но я знал, что тебе нужно было во всем разобраться, и знал, что ничем не смогу помочь. Поэтому отпустил.

— И еще ты злился на меня, — тихо говорю я.

Уголок его рта приподнимается, и он быстро и нежно целует меня в губы. Боже, он так мягок со мной, что я опять чуть ли не умираю.

— Я не злился на тебя. Просто был… расстроен. Смущен. У тебя определенно есть талант выявлять мою ревнивую сторону, и это уродливая сторона. Но нет, я не злился. Знаю, ты ничего не могла с собой поделать, и произошедшее тяжело давило на тебя. Мне тоже нужно было кое с чем разобраться. Можешь в это не верить, но я не был рад убивать твоего друга.

Я собираюсь поправить его, сказать, что Мэтт не был моим другом, но такая маленькая деталь не имеет значения после смерти. Он был тем, кого я знала, на этом хватит.

— Затем, — продолжает он, — я увидел, что произошло.

Внезапно меня охватывает паника.

— Папа! — я вскрикиваю, садясь в постели, голова кружится от резкого движения.

— С ним все в порядке, — быстро говорит он, кладя руки мне на плечи и мягко толкая обратно на кровать. — С твоим отцом все в порядке. Он жив, он дома.

Облегчение переполняет мое сердце, и я закрываю глаза.

— Слава богу.

— Тем не менее, это попало в новости, — осторожно объясняет он. — Сказали, что нападавший был «под кайфом», от метамфетамина. Некоторые прохожие сообщили, что видели в машине девушку, тебя. Но я сразу же приехал туда вместе с твоей мамой, и мы смогли все уладить. Когда твой отец в больнице пришел в сознание, он уже знал, что сказать для твоей защиты. Что он был один в машине, а ты была в другом месте, и какой-то наркоман забрал машину после нападения, вот и все.

— Господи, какую сложную паутину мы плетем, — говорю я, опускаясь обратно на кровать.

— И не говори, — вздыхает он. — Но ты в безопасности. Твои родители тоже. Они знают, что ты здесь. А Яник и Темный орден мертвы. Думаю, теперь ты заслуживаешь хорошенько отдохнуть. Правда.

Я смотрю на него снизу вверх.

— Недели сна не хватит?

— Только потому, что ты спала, не значит, что не переживала внутри. Тебе нужно было время, чтобы наполнить колодец. Теперь нужно поработать над остальным, — он накрывает мою руку своей и подносит ее к губам, целуя тыльную сторону, костяшки и кончики пальцев, а его веки, трепеща, закрываются.

На несколько мгновений в комнате воцаряется тяжелая тишина.

Я слышу, как бьется его сердце.

— Я так боялся, что потеряю тебя, — шепчет он в мою руку, закрыв глаза. — Я прожил так долго, так долго, и кажется, что никогда по-настоящему не жил. То время не имело значения, не имело никаких последствий для моей жизни, никаких начинаний, никаких новых стартов. Никаких новых глав. Но ты… ты открыла новую главу в моей жизни. Главу, в которой у моей жизни есть цель, — его глаза открываются, и он всматривается прямо в меня, от чего я задыхаюсь. — Ты — моя цель.

Я слышу, как глубокая классическая мелодия «The Poet Acts» начинает кружиться в моей голове, проникая в сердце, которое с каждой минутой расцветает все больше. Глаза мокнут, грудь расширяется, челюсть болит от того, что я сдерживаю слезы.

Он протягивает другую руку, прижимает ее к моей щеке, и смотрит с удивлением и обожанием, как будто не может поверить, что я здесь, и он тоже, и мы вместе.

— Я люблю тебя, — шепчет он прерывающимся голосом. — Честно. И думаю, всегда любил.

Улыбка расплывается по моему лицу, проливая слезы, и я плачу.

— Я люблю тебя, — удается мне сказать, но выходит как всхлип.

Я не в порядке.

Но он знает, что я в полной жопе, и почему-то все равно любит меня.

Боже, он любит меня.

Солон любит меня.

Он наклоняется вперед, целуя в лоб, и я хватаю его за рубашку, цепляюсь в него, нуждаюсь в нем, и вот он уже полностью на кровати. Он ложится рядом со мной и нежно притягивает к себе. Укачивает. Обнимает.

А я плачу, потому что люблю его, и он любит меня, плачу, потому что чуть не умерла, и почти потеряла его, плачу о потерянном.

Он просто обнимает меня и оберегает, пока я снова не засыпаю, и мое сердце наконец-то не пустое.

• ✤ •

— Ленор?

Я поворачиваю голову в сторону, моргая.

Солон сидит в кресле прямо рядом с кроватью, на приставном столике стоит дымящаяся чашка кофе.

Я автоматически улыбаюсь при виде него, моя улыбка растягивается от уха до уха.

— Привет, — тихо говорю я.

— Доброе утро, — говорит он, и тон его голоса совпадает с моим. Он кивает в сторону стола. — Я принес тебе кофе. У нас новая эспрессо-машина, Анджело еще осваивается, так что приношу свои извинения, если кофе невкусный.

Я медленно сажусь, впервые замечая, что на мне белая ночнушка, похожая на ту, в которую Солон впервые одел меня.

— Как долго я спала на этот раз? — спрашиваю я дрожащим голосом.

— Всего один день, — говорит он. — Ты выглядишь намного лучше, но все еще слаба.

Я тянусь за кофе и делаю глоток, но горячая горькая жидкость во рту просто ужасна на вкус.

— Ну, можешь сказать Анджело, что кофе точно не слабый, — говорю я ему, глотая. — Или как там его. Хотя, его имя мне мало что даст, — дрожащей рукой я ставлю чашку обратно на стол.

— Анджело здесь садовник, — говорит Солон, вставая и присаживаясь на край кровати рядом со мной. — Заботился об Одине. Он похож на Ивонн, за вычетом теплого характера. Но он еще и вампир, так что, видимо, поэтому, — он проводит пальцами по моим волосам. — И кофе не понравился, потому что тебе он не нужен. Тебе нужен я. Тебе нужна кровь, Ленор. Прошло слишком много времени.

Я бросаю на него взгляд.

— А как насчет тебя? Ты смог выпить крови, пока я спала?

Его челюсти сжимаются, когда он качает головой, взгляд острый.

— Я бы никогда не сделал этого без твоего согласия.

— Ничего страшного. Я бы не возражала. Все бы поняла.

— Нет.

— Ты еще более слаб, чем я, — говорю я. Вспоминаю его в амбаре, когда он был в руках Темного ордена. Я чувствовала, как что-то сдерживает его. Если он был слаб тогда, то каково ему сейчас?

— Сначала тебе нужны силы, — говорю я, садясь прямее, и, прежде чем он успевает что-либо сделать или сказать, я подношу руку ко рту и впиваюсь зубами в мягкую плоть предплечья. Кровь немедленно скапливается в ране и проливается наружу.

— Ленор, — хрипло произносит он, пытаясь отодвинуться, но потом я вижу, что запах крови уже овладел им, его зрачки краснеют.

Я протягиваю к нему руку, и он хватает ее, впиваясь ртом. Иногда я забываю, что он вампир — иногда забываю, что я тоже вампир, — но такие моменты напоминают, кто он такой на самом деле.

И я все равно люблю его.

Он пьет, пьет, и когда я слабею, то убираю руку и падаю обратно на кровать, он останавливается.

Следующее, что я помню, он прижимает руку к моему рту, его кровь проливается на мои раскрытые губы, нескольких капель достаточно, чтобы заставить меня полностью открыть глаза, а затем голод ревет внутри, и я сдаюсь. Потому что с ним могу быть монстром, но на поводке. Он сдерживает себя, как и я сдерживаюсь ради него.

Я пью и позволяю ему наполнить колодец, наполнить мои вены и сердце, пока оно не начинает биться вместе с ним, проталкивая его источник жизни через мое кровообращение.

Мир возвращается ко мне, становится яснее, немного ярче. Мышцы оживают, мозг снова включается, я свечусь, парю.

Никогда не чувствовала себя более живой.

Солон убирает руку и вытирает мой подбородок большими пальцами, его глаза светятся, когда он изучает меня.

— Вот и ты, мой лунный свет.

Я руками хватаю его за щеки, прижимаю пальцы к вискам, и притягиваю к себе.

— Поцелуй меня, — шепчу я ему, когда новый голод пронзает меня.

В его глазах вспыхивает жар.

Он приподнимается на кровати, наваливаясь всем своим весом, и накрывает мой рот своим, я теряюсь в его вкусе, в ощущениях. Его язык и губы одновременно успокаивают и подстегивают меня, чередуя инь и ян.

Сейчас все сводится к ощущениям.

К жизни.

Мы вдвоем, каким-то образом разделенные временем, а затем сведенные вместе.

Он так долго ждал меня.

— Я всеми силами пытался не влюбиться в тебя, — бормочет он, проводя пальцами по моей губе, затем немного прикусывая ее зубами. — Я пытался. Правда. Но было уже слишком поздно. Все уже происходило. Ты уже была предназначена для меня.

— Спасибо, что сдался, — тихо говорю я ему в губы.

Он дарит мне самую умопомрачительную улыбку.

— Не за что.

Затем он целует меня снова, на этот раз глубже, обжигающе и сладко, такой поцелуй, который твое тело никогда не позволит забыть, поцелуй, с которым можно сравнить все прошлые и будущие поцелуи.

Меня захватывают эмоции, сердце открывается для него, сердце, которое уже по чуть-чуть наполняется его прекрасной кровью, под кожей, которая служит завесой между нами. Мы уже настолько связаны, что кожа теперь — всего лишь формальность.

И даже она будто исчезает, когда он стягивает мою ночнушку через голову, когда мои пальцы теребят и рвут его рубашку, когда мы раздеваем друг друга догола, а его тело прижимается к моему.

Я смотрю на него снизу вверх, поражаясь тому, как идеально сложен каждый его дюйм. Даже предполагаемые недостатки, такие как слегка широковатый нос, морщинки в уголках глубоко посаженных глаз, постоянный хмурый взгляд, — все это сливается воедино, создавая живое произведение искусства. Которому посчастливилось пройти сквозь историю, сквозь само время.

Весь этот путь до меня.

Он улыбается, морщинки у его глаз становятся глубже.

— Весь этот путь к тебе, — повторяет он, и на этот раз я не злюсь из-за того, что он прочитал мои мысли. Пусть слышит всё.

Он снова целует меня, на этот раз крепче, сдерживаемый голод теперь пробирается наружу, и я отвечаю тем же, подпитываясь. Мои руки блуждают по его твердым плечам, ногти слегка царапают его грудь, он стонет, целуя меня в шею, нежно покусывая, посасывая, облизывая, поднимая мое тело на новые высоты, и я выгибаю спину над кроватью.

— Ты такая красивая, — шепчет он с благоговением, его губы прокладывают путь вниз между моими грудями, по животу. — Самое прекрасное существо, которое я когда-либо видел. Ты правда ставишь меня на колени, Ленор.

Мое имя в его устах звучит как молитва.

Я закрываю глаза, откидываясь на кровать, когда он оказывается между моих бедер.

Сначала он нежно целует меня, затем его язык и рот теряются в лихорадочной интенсивности, от которой я кончаю, и спальня оглашается моими криками.

Я ожидаю, что он будет торопиться, но нет, ведь у нас есть все время в мире. Его поцелуи превращаются в слова обожания, преданности, преклонения, и он покрывает ими все мое тело, от лодыжек до живота, до нежной кожи под грудью. Он целует меня с таким благоговением, что я практически дрожу, как и при любом оргазме, но на этот раз ощущения идут до самого сердца.

Не знаю, как это бывает с вампирами, едва ли знаю, как это бывает с людьми. Но прямо сейчас все кажется гораздо сильнее всего на свете. Такое чувство, что теперь нас двоих переплетает нечто большее, чем кровная связь, нас связывает любовь, связывает нечто большее, чем мы оба.

И когда он приближает свое лицо к моему, глядя сверху вниз так, что мое сердце делает сальто в груди, и целует, как умирающий на последнем издыхании, я знаю, что он тоже это чувствует.

Его руки скользят вниз по моим бокам, кожа к коже, затем он раздвигает бедра и толкается в меня.

Я ахаю, застигнутая врасплох, забыв о его размерах, о том, какой он властный, даже когда не груб. Он скользит внутри, мое тело сжимается вокруг него, грудь выпячивается, руки сжимаются в кулаки на простынях.

Его дыхание прерывистое, когда он входит до конца, скользя по каждому оголенному нерву, заставляя мое сердце танцевать снова и снова. Он смотрит на меня, в меня, я встречаюсь с его глазами, теряясь в том, какие они темные, одновременно теплые и холодные. Как огонь во льду.

Затем он опускает голову с низким, дрожащим стоном и прижимается своей грудью к моей, наша кожа искрится от соприкосновения, и он зарывается в мою шею. Кусает, но не до крови. Просто слегка.

Я так влюблена в него, что до сих пор не осознавала, насколько это удивительно и пугающе. Знать, что он у меня есть, и я могу потерять его, потерять нас.

Но его движения рассеивают мои страхи, возвращают в чувство, и тогда он двигается быстрее, расставляя колени по обе стороны от меня, его большое, сильное тело нависает над моим.

Я чувствую себя в безопасности.

Любимой.

Желанной.

Не одинокой.

Он двигается быстрее, и я сдерживаюсь, желая кончить с ним одновременно. Шепчу ему про себя: «Пожалуйста. Давай».

И он отвечает еще одним стоном, на этот раз исходящим из глубины, а затем его кулак оказывается в моих волосах, он крепко сжимает их, дыхание поверхностное, рот открыт, он смотрит на меня, трахая, сотрясая кровать.

Он торопится, но в то же время сдерживается.

Поэтому я впиваюсь ногтями в его спину, пока он трахает меня медленно, а затем быстро, я чувствую все сразу, чувства переполняют меня, в них я утопаю.

— Я кончаю, — хрипит он, уставившись на меня с такой силой, что я сама готова кончить только от одного его взгляда, но для него это слишком, и он откидывает голову назад, выгибая шею, издавая грохочущий крик, когда кончает, напрягая мышцы, пытаясь держать себя в руках.

А я позволяю себе расслабиться, крещендо на пике, музыка внутри меня достигает апогея, и тогда я дрожу, кричу, плачу, чувствую все это, двигаюсь синхронно, как мы когда-то делали на танцполе, но на этот раз все по-другому. На этот раз мы привязываемся друг к другу до такой степени, которую, возможно, никогда не поймем.

Открываю глаза, задыхаясь, и вижу, как золотые звезды падают с потолка, приземляются на нашу кожу, тают, потом исчезают.

Я издаю легкомысленный смешок, наполовину опьяненная своей любовью к нему, наполовину ошеломленная оргазмом, и подозреваю, что это галлюцинации.

Но понимаю, что это не важно.

Ведь то, что между нами, — это реально.

Я чувствую это в своей крови.

• ✤ •

Я провожу еще несколько дней дома у Солона в Шелтер-Коув, пока мы приходим в себя, а это означает множество ежедневных телефонных звонков родителям, чтобы сообщать им, что со мной все в порядке. Папа быстро поправился, вероятно, потому, что мама делала ему травяные припарки, как только он вернулся домой. Ему повезло.

Мне тоже повезло. Я стараюсь не зацикливаться на произошедшем.

Пытаюсь жить настоящим.

Здесь очень красиво.

Поместье Солона большое, на много акров, раскинувшееся среди волнистых скал, есть спуск к частному пляжу, добраться до которого можно только по скрипучей лестнице. Мы ходим туда каждый вечер, чтобы полюбоваться закатом, посидеть на пляже, наблюдая, как сильные волны бьются о берег, а его пес бегает туда-сюда по песку. Солон постоянно бросает ему палку, и пес никогда не устает, радуясь, что хозяин, наконец, приехал.

Мы и сейчас здесь, сидим на клетчатом одеяле, между нами пара бутылок красного вина. Один, наконец, устал бегать, лежит на песке, высунув язык, и преданно смотрит на своего хозяина.

На сам пляж можно попасть только через собственность Солона, что обеспечивает нам полное уединение, поскольку короткий участок окружен скалами, о которые бьются волны. Любому другому было бы холодно из-за тумана, надвигающегося с Тихого океана, но, к счастью, мы вампиры.

Я вздыхаю и откидываюсь назад в объятия Солона, не желая покидать это место.

— Даже не знаю, как ты живешь в городе, — говорю я ему мечтательным голосом. — Я бы проводила здесь все время.

— Я часто приезжаю сюда, — говорит Солон, проводя большим пальцем по моей руке легкими кругами. — Но потом скучаю по городу. Можно подумать, что после столетий я должен забыть о людях, но это не так. Мне нравятся шум и суета. Эти запахи. Эти звуки. Если слишком долго царит тишина, я начинаю искать проблемы, обычно внутри себя.

— Есть подозрения, что у тебя недвижимости по всему миру, — говорю я ему.

— Это правда.

— Ты отвезешь меня во все? — спрашиваю я, запрокидывая голову, чтобы посмотреть на него.

— Если хочешь, — говорит он с мягкой улыбкой, целуя меня в макушку. — Я отвезу тебя, куда захочешь.

Начинаю обдумывать. Я уже немало попутешествовала, но прямо сейчас, когда перед нами расстилается вечность, понимаю, что мир открыт как никогда.

— Я знаю, звучит глупо после всего, что произошло, — начинаю я. — Но я все равно хочу получить ученую степень. И хочу сделать то, что запланировала.

Его лицо становится серьезным.

— Это не глупо, Ленор. Наоборот, правильный поступок. Большинство вампиров ходят в универ, снова и снова, развиваются в различных областях, в каких только могут.

— Но, видишь ли, в августе у меня стажировка на раскопках в Египте…

— Мы поедем. Вместе.

— Ты серьезно?

— Конечно. Если это важно для тебя, то важно и для меня. Да и вообще, сто лет уже не был в Египте.

Я опять немного раздумываю.

— Ты путешествуешь частным самолетом? — спрашиваю я.

Он бросает на меня самодовольный взгляд.

— Единственная вещь, которую я купил без зазрения.

— Даже не знаю, — размышляю я, глядя на оранжевое солнце, которое начинает исчезать за горизонтом. — Здесь так хорошо. Настаиваю, чтобы мы ездили сюда по крайней мере раз в месяц.

— О, правда?

— Мы живем в братстве вампиров, Солон.

— Что ты сказала? — резко рычит он, а затем начинает щекотать меня.

Я визжу, пытаясь убежать, но он удерживает, Один встает, облизывая мои руки, пытаясь понять, что происходит.

— Нечестно, что я все еще боюсь щекотки, — кричу я.

— Твои чувства постоянно обострены, — говорит он, крепко сжимая меня и притягивая обратно к себе. — Мы самые чувствительные к щекотке существа на планете.

— Приятно это слышать, — говорю я ему, одаривая озорной ухмылкой.

Я снова расслабляюсь, прижимаясь к нему, Один покорно сидит рядом с нами, а солнце все садится и садится. Была желтая вспышка, а затем она исчезает, оставляя небо прекрасного оттенка оранжевого, красного и розового. Мы как на живой картине.

От этого у меня сердце сжимается, и поднимается страх. Боюсь, что такую красоту у меня могут отнять.

— Что дальше? — шепчу я ему, мои слова почти теряются в грохоте волн, думая об Элль, о Мэтте, о том, какая еще тьма скрывается за углом. — Что произойдет в следующий раз, когда я не смогу себя контролировать и облажаюсь?

— Мы все примем как должное, — говорит он мне.

— Легко сказать.

— Потому что это легко, — говорит он, проводя большим пальцем по моему плечу. — Мы никогда не убежим от самих себя, лунный свет. Лучшее, что мы можем сделать, — это просто стараться изо всех сил. Вот и все.

Вот и все.

— А твой отец? — спрашиваю я, с трудом сглатывая. — Я убила Яника. Это не останется без внимания.

Он поджимает губы с мрачным видом.

— Тоже примем это как данность.

Мы продолжаем наблюдать за волнами.

Опускается темнота.

Восходит убывающая луна.

ГЛАВА 27

— Добро пожаловать домой, — говорит Ивонн, подходя и заключая меня в крепкие объятия.

Я бросаю чемодан в прихожей, и мы обнимаемся, пока я наблюдаю за Вульфом через ее плечо, прислонившимся к дверному проему на кухню. Быстро улыбаюсь ему, радуясь, что нахожусь здесь.

— Мама, — отчитывает ее Аметист. — Вздохнуть не дашь.

— Все в порядке, я могу надолго задержать дыхание, — удается мне сказать, когда Ивонн отстраняется, держа меня за плечи. — Я тоже рада тебя видеть, Ивонн.

Она похлопывает меня по спине и передает своей дочери, поворачивается к Солону позади меня и ласково воркует:

— Мистер Ста-а-авиг.

— Привет, — говорит Аметист, быстро обнимая меня. — Как тебе Шелтер-Коув? Я всегда хотел туда съездить, но кое-кто говорит, что это личное спасение от таких людей, как я.

Она бросает насмешливые взгляды в сторону Солона, обнимающего Ивонн, которая кажется крошечной в его руках.

— Нам всем иногда нужен перерыв, — говорит Солон, подходя к Аметист и оценивая ее с лукавой ухмылкой на лице. — Разве нет причины, по которой ты каждый месяц исчезаешь в Палм-Спрингс с новенькой игрушкой в виде парнишки?

Фиалковые глаза Аметист расширяются, и мой взгляд устремляется прямо на Вульфа. Как я и ожидала, у него практически шерсть встала дыбом, как у настоящих волков.

— Игрушка в виде парнишки? — повторяет Аметист, бросив на Солона неприязненный взгляд. — Ты путаешь меня с сотрудником, который берет отпуск.

Пока они вдвоем спорят, я подхожу к Вульфу и быстро обнимаю его. Не видела его с тех пор, как была привязана к стулу в сарае.

— Привет, — говорю я, глядя на него снизу вверх. — Спасибо, что пришел на помощь, золотой мальчик.

Он отрывает взгляд от Аметист и улыбается мне сверху вниз, обнимая одной рукой и крепко сжимая.

— Ты же знаешь, я бы не отпустил Солона в одиночку. Когда один из нас подвергается риску, мы все спешим на подмогу.

— Прямо как три мушкетера, — говорю я.

Он закатывает глаза.

— Никогда так больше не говори, — бубнит он себе под нос. — Эзра постоянно поднимает эту тему. Еще сравнивает нас с чуваками из «Мальчишника в Вегасе».

— Кстати, а где Эзра? — говорю я, оглядываясь по сторонам. — Тоже хотела его поблагодарить.

Ну, мы никогда по-настоящему не ладили, учитывая, что Эзра похитил меня, ударил локтем в лицо, а потом вел себя странно и жутко. Но все же, я доверяю Солону, и поэтому должна верить, что есть причина, по которой Эзра рядом. В конце концов, они бы не нашли меня без него.

— Он ушел, — говорит Вульф. — Вернется к ужину.

— Какой еще ужин?

— Тот самый! — восклицает Ивонн, хлопая в ладоши. — Сегодня вечером мы ужинаем все вместе, — она замечает озабоченное выражение на моем лице. — И под ужином я подразумеваю настоящую еду. У меня есть редкие стейки и все добавки к ним.

При упоминании о стейке у меня урчит в животе. За те две недели, что я провела в Шелтер-Коув, я почти ничего не ела. Но пировала Солоном через день, так что этого более чем достаточно, чтобы держаться на плаву.

— Один! — Вульф внезапно вскрикивает, падая на колени, когда пес врывается в дом вслед за нами. Бежит прямо к Вульфу, запрыгивает на него и облизывает с ног до головы. Конечно, после того, как Один выразил Солону свое одобрение по поводу меня, мы взяли его обратно в город. Это был правильный поступок, поскольку Один вел себя так, словно ему это место принадлежит больше, чем Солону, а садовник Анджело, похоже, испытал облегчение от того, что ему больше не придется возиться с собакой.

— Пойдем, — говорит Солон, хватая меня за руку. — Устроимся.

Мы поднимаемся по лестнице, и я бросаю взгляд вниз через плечо на Ивонн, Аметист и Вульфа, все трое теперь ласкаются с собакой, и у меня возникает сильная потребность защитить их всех.

Через несколько пролетов поднимаемся на мой этаж, но не останавливаемся, поднимаясь дальше по лестнице в его спальню.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я его, когда он отпускает мою руку и открывает дверь. Затем быстро подхватывает меня на руки и несет через порог к кровати, потом опускает на пол.

— Что это было? — спрашиваю я, хотя должна сказать, что это зачеркнуло несколько романтических пунктов в моем мысленном список желаний.

— Подумал, что мы должны сделать это как следует, — говорит он, хватая меня за руки. — Нужно перенести кого-то через порог. Знаешь, что в мифах говорится о приглашении вампиров в дом? Что ж, эти мифы более или менее правдивы. Но для нас, если я внес тебя в дверь… значит, теперь ты живешь здесь.

— Я итак живу здесь, — говорю я ему. — Ты имеешь в виду… в твоей комнате?

— Верно, Ленор, — говорит он, вздыхая от нетерпения, но все равно целует тыльную сторону моей ладони.

— У меня есть право голоса в этом вопросе? — дразню я.

— Нет.

Я улыбаюсь. Честно говоря, это кажется правильным. Моя спальня тоже уютная и все такое, но через некоторое время она уже перестала быть моей, ведь я проводила каждую ночь в его постели.

— Хорошо, — говорю я, кладя руку ему на грудь. — Я перееду к тебе. Но думаю, что мне следует выбрать, на какой стороне кровати я буду спать.

У него почти отвисает челюсть, ноздри раздуваются.

— Я провел восемьсот лет на левой стороне кровати и сейчас не собираюсь уступать.

Я смеюсь.

— Ладно, хорошо. Ты победил. Но будешь мне кое-чем обязан за эту жертву.

Он закатывает глаза.

Я смотрю на лестницу, которая ведет к люку в потолке.

— Ты должен хоть раз отвести меня туда, — говорю я, указывая наверх.

Он мгновение смотрит на меня, размышляя, затем пожимает плечами.

— Ладно.

Он поворачивается и затем направляется к лестнице, его длинное, крупное тело с легкостью взбирается наверх.

Я следую за ним, ставя руки и ноги на перекладины и поднимаясь, пока он не протягивает руку и не подтягивает меня.

Наконец-то я здесь.

Оглядываюсь по сторонам.

— Ух ты.

Башня совсем не такая, как я ожидала. Это помещение меньше, чем я думала, просто маленькая квадратная комната с темно-синими обоями, с рисунками звезд. В углу стоит пара черных мешковатых кресел, переполненная стопка виниловых пластинок и проигрыватель.

— Что это за место? — спрашиваю я.

— Место для раздумий, — говорит он, устраиваясь на одном из мягких кресел. Вид его крупной, хорошо одетой фигуры меня возбуждает. Он похлопывает по месту рядом с собой. — Иди сюда.

Я подхожу к нему и сажусь. Кресло-мешок двигается подо мной, я чуть ли не падаю на спину и беспомощно смеюсь, глядя на Солона, потом на вершину башни над головой. Ограждающие доски были сняты, остались стропила, поднимающиеся все выше и выше. Но в левой стороне будто какое-то дохлое животное, смотрящее на нас с края.

Я прищуриваю глаза.

— Э-э, это летучая мышь? — спрашиваю я и оглядываюсь на Солона, который улыбается мне. — Серьезно?

— Я тут не при чем, — протестует он. — Давай просто скажем, что люди, которые раньше жили здесь, много употребляли.

— Ужас какой, — размышляю я. Но упоминание о летучей мыши напоминает мне кое о чем другом. — Слушай, не так давно ты сболтнул, что Дракула — это Драмакула, кстати, отличный каламбур. Но… Дракула ведь ненастоящий, да?

Улыбка Солона становится загадочной, его глаза блестят.

— Не уверен, что мне следует говорить тебе правду. А то еще пойдешь и влюбишься в него.

Мои глаза расширяются.

— Хочешь сказать, он настоящий, живой?

Еще одна хитрая улыбка.

— Давай просто скажем, что писатель Брэм Стокер во многом ошибся насчет Влада. И, по счастливой случайности, во многом оказался прав.

Я размышляю над этим, вспоминая все фильмы о Дракуле, которые видела, задаваясь вопросом, какие моменты были реальными, а какие нет.

Затем переворачиваюсь на бок и смотрю на Солона.

— Ладно. Итак, что касается Дракулы, кто твой любимый вампир?

Его темные брови взлетают вверх.

— Мой любимый вампир?

— Кроме тебя самого, — быстро добавляю я.

— Ой. Что ж, наверное, Граф.

— …Граф Дракула?

Он улыбается мне.

— Нет. Граф фон Граф^30, — говорит он. — С улицы Сезам, — он тычет в меня пальцем. — Раз-ах-ха-ха, — произносит он в своем лучшем исполнении, когда подносит руку к моей шее, щекоча. — Два-ах-ха-ха.

Я вскрикиваю, пытаясь пошевелиться, но чертово кресло не дает встать, а потом Солон меня целует.

Мы проводим довольно много времени там, наверху, в комнате башни. Включаем музыку, раздеваемся догола, ну, знаете, делаем все то, что делают после долгой поездки с северного побережья.

В конце концов, мы возвращаемся вниз по лестнице, в его спальню, в мою новую комнату.

И вот тогда до меня все доходит.

Перемены, которые произошли в жизни за последние пару месяцев.

Шелтер-Коув был настоящим убежищем. Я забыла о том, что происходило, что случилось со мной, моей семьей, что случилось с Элль, с Мэттом, отодвинула их в сторону, как в туман.

Теперь, вернувшись в город, эмоции опять возвращаются.

— Что не так? — спрашивает Солон, кладя руку мне на плечо и пытливо вглядываясь.

Я с трудом сглатываю, пытаясь справиться со своими чувствами.

— Не знаю, что мне делать в этом мире, — шепчу я ему.

— Что ты имеешь в виду? — спрашивает он, подходя ближе.

Я поднимаю на него взгляд.

— Чувство… будто я не знаю, чего ожидать от себя. Я помню, что сделала с Яником там, в сарае, почувствовала огонь, силу, но не знаю, что это значит. Я наполовину вампир. Наполовину ведьма. Но ничего цельного.

— Нет, Ленор, — яростно шепчет он, хватает меня за руки, прижимая костяшки моих пальцев к своим губам. — Ты — всё мое сердце.

Если бы он не держал меня, я бы упала на колени.

Боже милостивый.

Я качаю головой, заставляя себя хоть раз в жизни не расплакаться. Нельзя плакать каждый раз, когда он говорит что-то настолько проникновенное и романтичное, а то я навечно превращусь в лужицу слез.

— Давай поужинаем, — говорит он, беря меня за руку и выводя из спальни.

Я следую за ним, спускаюсь по лестнице, прохожу мимо увядших роз и заставляю их цвести.

Мы пришли как раз вовремя, потому что стол уже накрыт, и когда входим внутрь, я понимаю, что это первый раз, когда нахожусь рядом со всеми пятью жильцами (а теперь и с собакой) одновременно, в одной комнате.

За столом только два свободных стула.

На обоих концах.

Солон идет к одному, а я — к другому, занимая главные места.

Я смотрю на Солона сверху вниз и застенчиво улыбаюсь ему. Так властно сидеть здесь напротив него, но в то же время это кажется… правильным.

Так и должно быть.

— Ого, выглядит чудесно, Ивонн, — говорит ей Солон.

Я смотрю на еду. Тут есть почти сырые стейки, обжаренные именно для вампиров, и стейки средней прожарки для обычных людей. Салаты из нарезанного фенхеля и апельсинов, картофель, огурцы, даже салат из морепродуктов. Также огромные графины с красным вином, и все уже налили себе по большому бокалу. Возможно, они уже выпили несколько, учитывая счастливые и остекленевшие выражения на лицах всех присутствующих. Даже ворчливый Эзра выглядит расслабленным.

Мы с Солоном быстро догоняем их, а затем он встает на ноги, поднимая свой бокал с вином.

— Выпьем за нас, выпьем за этот дом, — говорит он, глядя каждому в глаза. — У меня давно не было шанса побыть со всеми вами вот так, и должен сказать, несмотря на то, что мы все разные, я правда считаю вас своей семьей. Вампиры слишком хорошо знают, что семья может быть только кровной, но иногда случается больше, чем кровная связь, и со всеми вами я чувствую… что мы созданы друг для друга, каким бы ужасно сентиментальным это ни казалось.

Все кивают, а Ивонн плачет, вытирая глаза салфеткой. Я не привыкла к тому, что все в этом доме такие впечатлительные.

Солон одаривает ее очаровательной улыбкой, затем смотрит на остальных.

— Как гласит очень старая пословица, «мы гости этого времени, этого места». Мы просто проходим мимо. Наша цель здесь — наблюдать, учиться, расти, любить… — при этом он смотрит на меня, — а затем мы возвращаемся обратно домой, — он делает паузу, поднимая свой бокал повыше. — Пусть мы все не вернемся домой еще очень, очень долго.

Я оглядываю сидящих за столом на мою новую, обретенную семью, и радость переполняет грудь. Нет, я не забуду семью, которая у меня уже есть, своих родителей, точно так же, как моя вампирская сторона не притесняет ведьмовскую, и наоборот. Я — Уроборос, где одна сторона кормит вторую, в моей жизни есть другие существа, которые заботятся обо мне и присматривают.

А еще есть тот, что сидит во главе стола и поднимает свой бокал вина.

Смотрит на меня со всей преданностью и напряженностью, какие только есть в мире.

Потому что он знает, что теперь мир принадлежит нам.

И когда-нибудь, вместе…

…мы его изменим.

Конец.

Особое примечание от автора:

Большое вам спасибо за чтение «Черного солнца». Я пыталась сохранить эту книгу одиночкой, но пока писала, глубоко влюблялась в этих персонажей, и поняла, что в мире Солона и Ленор есть гораздо больше. Знаю, будут читатели, которые не захотят больше читать об этой паре и могут быть удовлетворены их «счастьем», лично я умираю от желания продолжать писать. Если эта книга околдовала вас так же, как околдовала меня, читайте продолжение в книге «Кровавая любовь».

— про одних героев — Абсолон и Ленор

1 книга — «Черное солнце»

2 книга — «Кровавая любовь»

— про других героев — Вульф и Аметист

(можно читать отдельно)

3 книга — «Ночной волк»

— спин-офф «Дуэт Дракула» — Валту (Дракула) и Далия.

(можно читать отдельно)

В него входит:

1 книга — «Кровавый апельсин»

2 книга — «Черная роза».

Не забывайте оставить отзыв:

ВК: https://vk.com/bookhours & https://vk.com/towwersauthors

ТГ: https://t.me/towwersauthors & https://t.me/bookhours_world

Notes

[

←1

]

скипидар — эфирное масло

[

←2

]

в этом стихотворении Адгара Алана По — герой тоскует по своей возлюбленной — Ленор.

[

←3

]

«Blue Bottle» — компания, занимающаяся обжаркой кофе и розничной торговлей.

[

←4

]

«Peets» — оригинальный крафтовый кофе.

[

←5

]

Хагрид — персонаж из «Гарри Поттера».

[

←6

]

«Джошуа Три» — Национальный парк.

[

←7

]

Коачелла — Трёхдневный музыкальный фестиваль.

[

←8

]

Глэмпинг — Разновидность кемпинга, объединяющая в себе комфорт гостиничного номера с возможностью отдыха на природе.

[

←9

]

В египетской мифологии Глаз Гора имеет легенду о возрождении, исцелении и божественном вмешательстве богов. Напротив, Глаз Ра — это символ защиты, уходящий корнями в ярость, насилие и разрушение.

[

←10

]

«Баффи — истребительница вампиров» — американский молодёжный телесериал

[

←11

]

Брэм Стокер — ирландский писатель, романист и автор коротких рассказов, театральный критик. Наиболее известен как автор готического романа ужасов 1897 года «Дракула».

[

←12

]

Ван Хельсинг — герой романа «Дракула» Брэма Стокера и многочисленных экранизаций романа.

[

←13

]

Морально серый персонаж — это персонаж, мораль которого неоднозначна — он ни на 100 % хороший, ни на 100 % злой

[

←14

]

Вульф (Wolf) с англ. — «волк».

[

←15

]

Kindle — электронная читалка книг.

[

←16

]

Чарльз Мэнсон — американский серийный убийца, преступник, создатель и руководитель общины, которая называла себя «Семьёй» и, по официальной версии, являлась сектой, члены которой в 1969 году, подчиняясь приказам Мэнсона, совершили ряд жестоких убийств, в том числе убили беременную актрису Шэрон Тейт.

[

←17

]

Хьюмидор — ящик для хранения сигар

[

←18

]

Cottagecore — это вид эстетики, также характеризуемый некоторыми источниками как субкультура поколения Z, которая идеализирует сельскую жизнь. Лучше посмотреть в интернете, чтобы понять.

[

←19

]

Епитимья — вид церковного наказания для мирян в христианской Церкви; имеет значение нравственно-исправительной меры.

[

←20

]

Шаде Аду — британская исполнительница нигерийского происхождения, автор музыки и текстов песен, аранжировщица и продюсер, лидер и единственная вокалистка группы Sade.

[

←21

]

Кали ма — индийская богиня разрушения и чумы, несущая горе и сеющая смерть.

[

←22

]

Храм судьбы — пещерообразный храм, который был местом поклонения, построенным культом Таги в честь богини Кали, и титульным местом в Индиане Джонсе и Храме Судьбы».

[

←23

]

Подключаемый гибридный электромобиль — аккумулятор которого можно заряжать, подключив зарядный кабель к внешнему источнику электроэнергии, в дополнение к внутреннему с помощью встроенного генератора, работающего от двигателя внутреннего сгорания.

[

←24

]

Танос — злодей из комиксов Marvel, который щелчком пальцев уничтожал миры.

[

←25

]

Ра — бог солнца.

[

←26

]

Осирис — бог жизни, смерти и воскрешения.

[

←27

]

Геката — анатолийская и фракийская богиня Луны, преисподней, всего таинственного, магии и колдовства. Внучка титанов. Иногда её отождествляли с богиней Луны Селеной. Гекатой иногда называют Артемиду.

[

←28

]

Медлеммер с норвежского «члены».

[

←29

]

Отсылка на персонажа Хан Соло из «звездных войн», он на фразу «я тебя люблю» дерзко отвечал «я знаю».

[

←30

]

Граф фон Граф — герой детского шоу «Улица Сезам», появившийся в 1972 году. Представляет собой вампира а-ля Бела Лугоши в роли Дракулы, помешанного на подсчёте предметов.

Content

Халле Карина Черное солнце