Иевлев Павел Сергеевич

"Та самая Аннушка". Часть первая: "Аннушка и ее Черт"

Глава 1

Кто масло помянет…

Почему я всегда полон оптимизма? Потому что, как бы хреново ни шли мои дела, я всегда знаю — может быть хуже. И, скорее всего, будет.

Вот, например: пройдя все стадии от гнева до принятия, впав в отчаяние и смирившись, лечь спать. А потом проснуться от того, что на горле ботинок, а в нос направлен ствол.

Ботинок неплох — клёпаный, высокий, на толстой рифлёной подошве. Раздавить таким кадык — милое дело. Нога над ботинком тоже ничего. Пистолет в этом ракурсе не узнаю, не знаток я пистолетов, но калибр приличный. Ствол и прочие части заслоняют лицо, видны только тёмные очки и длинные чёрные волосы, пребывающие в некотором беспорядке.

— Лежать-бояться, — произнёс усталый женский голос.

Я попытался ответить, но ботинок на горле не способствует свободному вокалу. Аккуратно постучал пальцем по берцу и изобразил жестом что-то типа извинения. Очень осторожного, потому что у некоторых пистолетов, я слышал, весьма чувствительный спуск.

— Дёргаться не будешь? — спросила сердитая дама. — Хватать за всякие места? Я пистолет, в основном, имею в виду. Лучше не пробуй, пристрелю как здрасьте. Девушкам в наше сложное время надо себя блюсти.

Я, как сумел, изобразил руками полную собственную безобидность.

— Ладно, но учти, патрона не пожалею. У меня их целая коробка, если что.

Ботинок с моего горла убрался, заняв позицию в некотором отдалении, где принялся нетерпеливо притопывать по пыльному полу. Я с некоторым трудом сел — импровизированное лежбище было не слишком мягким, и спина протестующе хрустнула. Теперь смотрю на внезапную собеседницу хотя и снизу, но в более выгодном ракурсе. Кроме высоких, под самое колено, не то ботинок, не то сапог, на ней кожаные штаны, кожаная куртка и не очень чистая майка. Про волосы и очки я уже говорил, но теперь видна остальная часть лица, и она мне нравится. Это приятно — лучше быть застреленным красивой девушкой. Чем лучше? Чем некрасивой, разумеется.

— Итак, — напомнила о себе дама, — кто ты, нахрен, такой? И кончай уже пялиться, не про тебя моя красота цвела.

— Кхм-кхм, — сказал я, растирая горло, — Тебе в двух словах или развёрнуто?

— Можно в одном. Имя у тебя есть, придурок?

— Лёха, — сказал я честно.

— Лёха… Лёха… Какой ещё, к чёрту, «Лёха»? — непонятно чему удивилась она.

— Ну… Зовут меня так, — встречно удивился я. — Обычное имя.

Она сунула пистолет за пояс, полезла во внутренний карман куртки, вытащила оттуда мятую бумажку, развернула, прочитала, свернула и убрала обратно. Бумажку, значит, убрала, а пистолет, значит, снова достала. Большой, автоматический, выглядит достаточно смертоносно.

— Никаких «лёхов» программой дня не предусмотрено, — сказала девушка раздражённо. — Ума не дам, как так вышло. Ладно, раз ты не тот, кого я ищу, то кто?

— А кого ты ищешь?

— Не твоё дело, раз ты не он. Клянусь вечными жопами Ушедших, не помню уже, когда в последний раз так прокалывалась. Итак, человек Лёха, какого хрена?

— Какого хрена что?

— Какого хрена вообще. Давай, рассказывай.

— А можно я встану, умоюсь и схожу в сортир? Да и пистолет меня тоже нервирует, если честно.

— А ты не учинишь какую-нибудь несусветную дурь?

— Например?

— Типа сбежать.

— И куда тут бежать?

— Я повидала много людей. Большинство из них сначала бегут, а потом думают. Не, вру — большинство не думают вообще. Ты, надеюсь, не из таких?

— Если бы я был не из таких, как бы я тут оказался? — со вздохом признался я, вставая. — Но от тебя я не побегу. Ты мне нравишься.

— Тупой подкат, парнишка. Вообще никакой. Вали уже в сортир, подожду тебя на улице. Захочешь сбежать — ни в чём себе не отказывай. Раз ты не тот, кто мне нужен, бегать за тобой не стану. Пристрелю вдогонку и пойду своей дорогой.

— А пристрелишь тогда зачем? — спросил я, собирая бутылки с водой с полки (водопровод не работает). — Если я не тот?

— Не хочу оставлять за спиной хрен пойми кого. Вдруг ты недалеко убежишь и вернёшься? Я девушка осторожная, и патронов у меня много.

— Целая коробка, — вздохнул я, — помню. Не уходи далеко, я скоро.

Прошедшая ночь застала меня… Или я её… В общем, мы с ней встретились в небольшом придорожном магазинчике. Я доковылял к нему в пятом часу, что даже вечером не назвать, но тащиться дальше сил не было, да и, в общем, смысла никакого. Ходок из меня дохлый, два десятка километров в день — достижение. Погода, по счастью, тёплая и сухая, но лучше ночевать под крышей среди еды, чем в чистом поле, добывая провизию из рюкзака. Пищевой ассортимент в таких торговых точках минимальный: печенье, соки, воды, концентраты, алкоголь. Куда больше автомобильного — чехлы, лампочки, ремни, масла, техжидкости, покрышки. Продажа попутного товара при автомастерской. Купишь, заодно и установят. Судя по тому, как часто я их встречал по пути, качество машин тут было не очень. Автомобильная расходка мне теперь ни к чему, за отсутствием автомобиля, а вот продукты всё ещё актуальны. Пока живой, жрать хочется. А что сухие концентраты — зато не портятся. Лет десять пролежали, а такая же дрянь.

Когда, при помощи сложной эквилибристики с бутылками, закончил гигиенические процедуры и покинул туалет для персонала, обнаружил, что девушка никуда не ушла, а рассматривает витрину с алкоголем.

— Что из этого виски можно пить? — спросила она задумчиво.

— Без понятия, — ответил я.

— Не пьёшь? Или не любишь виски?

— Просто не пробовал местные сорта.

— То есть ты не местный.

— А что, — я показал вокруг, — разве не заметно?

— Ну, мало ли. Может, отсиделся в каком-нибудь бункере и выжил. Я ещё и не такие причудливые случаи встречала, а уж сколько слышала всякой брехни… В общем, с виски ты мне не подскажешь, а жаль.

— Так хочется выпить с утра?

— Нет, я коллекционирую. А выпить — это ближе к вечеру и лучше всего не здесь. Раз уж ты не эксперт, — она решительно перепрыгнула стойку продавца и раскрыла витрину, — придётся использовать метод больших чисел. То есть брать бутылку с самой большой цифрой на ценнике. Две. Или три? Одну в коллекцию, одну попробовать, а одну на случай, если приспичит накидаться. Взяла бы больше, но не люблю таскать тяжести. Поищи там какой-нибудь пакет, что ли…

Я подал ей тряпичную сумку с логотипом, который повторяется на вывеске. Видимо, какая-то местная франшиза.

— Пистолетом больше не тычешь?

— Не, руки заняты. Подержи сумку, сейчас заверну, чтобы не разбились, — девушка взяла из держателя несколько газет, развернула их на стойке и стала упаковывать добычу. — Погоди-ка, что это тут…

Она отодвинула бутылку и повернула газету текстом к себе. Молча прочитала, развернула в мою сторону и ткнула пальцем в передовицу.

* * *

Глобальная газета

Ваш источник мировых новостей

* * *

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ! Напряжённость между корпорациями перерастает в военный конфликт!

Это мировая война?

В результате беспрецедентной серии событий, развернувшихся за последние 24 часа, сохранявшаяся долгое время напряжённость переросла в то, что может оказаться началом Четвёртой мировой войны. В 04:00 по нулевому поясу, после того как в результате тяжёлого полуночного саммита не удалось достичь дипломатического решения, союзные войска Альянса нанесли скоординированный удар по военным объектам коалиции, что ознаменовало начало горячей фазы противостояния.

Конфликт, который назревал уже несколько лет из-за споров о природных ресурсах и кибернетических территориях, резко обострился после того, как на прошлой неделе кибератака нанесла удар по финансовым рынкам Альянса. Хотя ни одна из группировок не взяла на себя вину, топ-менеджеры возложили ответственность на Восточную коалицию, назвав атаку «актом неспровоцированной агрессии».

Неотложные меры реагирования!

Корпоративные войска приведены в состояние повышенной готовности. Начинается мобилизация, и вводятся меры военного времени. Межкорпоративный Совет Безопасности (МСБ) созвал экстренное заседание, но оно внезапно закончилось под звуки тревоги, а сама штаб-квартира была эвакуирована из-за угрозы нанесения воздушного удара.

Беспрецедентные военные перемещения!

Спутниковые снимки подтвердили, что в международных водах занимают позиции армады военно-морских сил, а по неподтверждённым данным, впервые с момента своего неоднозначного развёртывания были задействованы космические оружейные платформы. В крупных городах зазвучали сирены воздушной тревоги, а гражданским лицам рекомендовано немедленно искать укрытия.

Гражданам подготовиться!

Бюро безопасности выпустило следующие рекомендации для гражданского населения:

— Оставаться в помещениях и готовиться к возможному длительному пребыванию в укрытии.

— Запастись необходимыми продуктами питания, водой и медикаментами.

— Следить за официальными новостными каналами, чтобы получать информацию в режиме реального времени.

— Разработать планы связи с семьёй и друзьями.

— Избегайте ненужных поездок, особенно в зоны конфликтов и приграничные районы.

Рынки в свободном падении!

Эта новость потрясла мировые рынки: акции, облигации и сырьевые контракты находятся в свободном падении, поскольку инвесторы стремятся ликвидировать активы в пользу материальных товаров и надёжных валют. Корпоративные валюты, которые часто называют безопасным убежищем во время кризиса, демонстрируют беспрецедентную волатильность на фоне резкого роста инфляционных ожиданий.

Призыв к миру!

Выдающиеся деятели всего мира, включая ведущих учёных, религиозных лидеров и влиятельных артистов, выступили с открытым письмом, в котором призвали к немедленному прекращению огня и возвращению к дипломатическим переговорам. «Война — это крах человечества, — говорится в письме, — и в наш век её последствия дойдут до каждого уголка земного шара. Мы должны объединиться, чтобы найти другой путь».

Каскадный экологический и гуманитарный кризис!

Экологи выражают серьёзную озабоченность по поводу возможного применения не только ядерного и химического, как было в третьей войне, но и биолого-генетического оружия, которое может иметь катастрофические последствия не только для населения, но и для хрупкой глобальной экосистемы. Организации по оказанию помощи готовятся к гуманитарному кризису, поскольку миллионы людей могут быть вынуждены покинуть свои дома в результате конфликта.

Мир на краю пропасти!

В то время как мир стоит на грани хаоса, семьи по всему миру собрались у экранов в ожидании последних новостей. Международное сообщество затаило дыхание, надеясь на чудо, которое оттащит человечество от края пропасти.

Чтобы узнать о событиях четвёртой мировой войны, следите за новостями в «Глобальной газете»! Все права защищены, ссылки при использовании материалов обязательны.

* * *

— Ну, что тут скажешь? — пожал плечами я. — У них получилось.

— Люди — идиоты, — сказала девушка, тщательно оборачивая вечные ценности преходящими, то есть бутылку газетой.

— В этом я согласен с тобой полностью.

— Тогда пошли отсюда.

— Вместе? — спросил я.

— Ты имеешь что-то против моего общества?

— Боюсь, что ты окажешься против моего.

— Тоже мне проблема. Никогда не поздно тебя пристрелить.

Когда мы вышли из магазинчика на улицу, девушка одобрительно осмотрела мою тележку — парой недель ранее, поняв, что дальше придётся следовать пешим порядком, я взял её в магазине побольше этого, заменил штатные маленькие колёсики на более крупные, от детской коляски, и с тех пор качу перед собой. Использую как грузовую платформу и опору при ходьбе. В проволочной корзине продукты, вода, несколько одеял для ночлега и десяток книг.

— Книги? — удивилась она.

— Тут довольно скучно вечерами, а пить одному как-то странно.

— Вот ещё глупости, ничего странного не вижу. Пить надо именно что в одиночку, иначе это не пьянство, а социальная коммуникация. Впрочем, я тоже люблю почитать. Что-то интересное?

— Взял наугад, с полок с бестселлерами, по обложкам не поймёшь, — пояснил я. — Пока ничего гениального. Любовные романы сразу выкинул, детективы пытался осилить, но ничего не понял без контекста. Какие-то корпоративные интриги, офисное подсиживание и промышленный шпионаж, я не смог понять, кто убийца, даже дочитав до конца. Теперь читаю не то фантастику, не то производственный роман, пытаясь угадать, что это — причудливая литературная антиутопия или прискорбная местная реальность? Не бог весть что, но скрасить вечерок годится.

— Давно тут?

— Третью неделю.

— Понятно. Застрял?

— Нет, блин, на экскурсии! Сама-то как думаешь?

— Я думаю, что нужен бензин. Не встречал? Я уже две точки осмотрела, ни капли нигде. Где они его хранили, чёртовы местные?

— Нигде, — вздохнул я. — Думаешь, чего я пешком иду? Вот, посмотри…

Я похромал к подвесным воротам автомастерской и со скрежетом заржавевших колёсиков откатил их в сторону. Внутри оказалась одна из типичных местных машин — весёленький пластиковый обмылок с выпуклым остеклением.

— Видишь, — показал я ей на провод, — в розетку воткнут. Машины все электрические, а свет тут, по моим прикидкам, лет десять как отключили.

— Вот же жопа, — сплюнула девушка. — То-то я смотрю… Нет, мир, отказавшийся от нормальных машин, обречён. Потому что разве это жизнь?

Заглянула брошенной машине в салон, нашла, где открывается капот, подняла небольшую пластиковую крышку, заглянула… Я следил за ней спокойно — сам этот этап прошёл. Везде заглядывал, надеялся найти хотя бы гибрид с генератором, но нет. Всё на батарейках.

— Барахляная конструкция, — сказала она, вернувшись. — Я даже не про то, что электричка. Вообще хреново сделана.

— Я тоже заметил. Дёшево выглядит. Пластик фуфельный, уже покрошился местами, где металл — всё тоненькое, еле держится, покрышки и те растрескались. Газонокосилка электрическая, а не автомобиль. Может, аборигены ресурсы экономили, а может, ещё какая причина была.

— Да и чёрт с ними, не будем плохо о покойниках. Но бензин мне нужен. Позарез.

— И куда ты его заливать собралась?

— Есть куда. Так что давай, напряги память, пошевели мозгом — где взять бензин? Любой. Хоть сколько-нибудь. Литров двадцать хватит. Ты тут давно, видел всяко больше, чем я с утра.

— То есть ты сегодня… Но как? — удивился я.

— Не твоё дело. Заткнись и думай. Бензин. Бензин. Бензин. Продукт переработки нефти. Солярку не предлагать, я вам не трактористка.

— А кто?

— Аннушка я. Курьер. Тебе пока хватит.

— Уже разлила масло?

— Вот, сука, что вам всем в этом масле, а? — разозлилась девушка. — Задрали своим чёртовым маслом! Но да, зато я теперь знаю, откуда ты. У вас что, каждый эту дурацкую книжку читал?

— И чего это дурацкую? — обиделся я за родную литературу. — Очень даже хорошая книга. Мне нравится.

— Да, конечно… — скептически скривилась Аннушка. — Меня так достали, что я нашла и прочитала однажды. Кот какой-то говорящий, тётка на метле летает — кто-нибудь пробовал на такой палке усидеть, особенно с женской анатомией? Какой-то писатель — унылое чмо, но все его жалеют. Мужик какой-то мутный на «В», все хрен пойми почему перед ним на цырлах… Пьянка с голыми бабами в кульминации и сопли на кулак в финале. Ни хрена не поняла, что там такого гениального. А уж Аннушка тамошняя… Нет, за такое сравнение хочется сразу в глаз.

— Больше не буду, — согласился я, — само вырвалось.

— Бензин, — напомнила она. — Бензик. Топливо. Надо.

— Ну… — задумался я, — есть кое-какая идея.

— Давай, жги, Лёха.

— Бензин — это не только топливо. Это ещё и промышленный растворитель.

— Чаще керосин, — не согласилась Аннушка, — но, в целом, в идее что-то есть. Жги дальше.

— Здесь полно пластика и синтетической резины, в их производстве бензин используется сотнями тонн, но заводов мне по пути не попалось. Зато…

— Что «зато»? Не тяни кота за яйца!

— Я знаю, где может быть бензин. Много, много бензина. Хоть топись в нём.

— И где же это волшебное место?

— Примерно в неделе пути.

— Да твою налево! А побыстрее, сука, никак?

— Я не то, чтобы скороход.

— Сука. Сука. Сука. У меня полно дел, между прочим! О, слушай, если ты такой медленный, скажи мне, как добраться. Я резвая тётка.

— Ничуть не сомневаюсь, но, видишь ли, какое дело…

— Боишься, что я свалю, а тебя брошу?

— Ты столь же умна, сколь и прекрасна. Я уже практически влюблён.

— Не подлизывайся. Я бы так не поступила, но на твоём месте тоже бы не стала полагаться на слова человека, которого вижу в первый раз в жизни. А что мне помешает просто пристрелить тебя после того, как ты покажешь место?

— Моё природное обаяние?

— Ну, такое себе, — скептически осмотрела меня Аннушка.

— Просто немного не в форме. Две недели бомжевания в постапе сказываются. Кроме того, одна ты много бензина не утащишь и вообще вдвоём веселее.

— Аргумент, — согласилась она. — Ладно, чёрт с тобой, пошли.

* * *

Пейзаж в этих краях не заслуживает обсуждения в светской беседе. Ровная как стол пустошь, через которую идёт прямое, как по линейке, шоссе. Редкие кустики на обочинах. Жара. Пыль. Пыли много, она покрывает асфальт вместе с наметённой ветром сухой травой и прочим мелким мусором. Здесь никто не ездил многие годы, и единственные следы — от моей коляски, оставленные вчера. Мы возвращаемся по ним. Обсуждать в пейзаже нечего, и мы идём молча. Аннушка нетерпеливо забегает вперёд, потом останавливается и ждёт меня с видом мученицы. В конце концов, не выдерживает:

— Что ты еле тащишься? Побыстрее нельзя?

— Нет, — коротко ответил я. — Быстрее нельзя. Я предупреждал, что иду медленно.

— Я услышала. Но не думала, что настолько. Ты хромаешь, что-то с ногой?

— С ногой хорошо. Без ноги плохо.

Я остановился и задрал левую штанину. Ненавижу это делать. Не потому, что протез у меня казённый и дешёвый, а потому что… Хреново быть инвалидом, вот поэтому. Сколько раз я видел, как моментально, как выключенная лампочка, гаснет интерес в глазах девушек. Я их не осуждаю — любая женщина, даже абсолютное эмансипе-ебанько, природой создана как мать детей. И неполноценный самец, который не догонит оленя и не принесёт в пещеру мяса, маркируется на этой древней подкорке как «не годен, следующий».

— Ну-ка… — Аннушка без малейшего стеснения присела на корточки и задрала штанину выше, изучая способ крепления и конструкцию. — Какое убожество. Это что, сварил пьяный слесарь на танковом заводе из отходов строительной арматуры?

— Не преувеличивай. Это силумин. В основном. Откуда ему взяться на танковом заводе?

— Говно, а не протез.

— Какой есть. Зато бесплатный. По программе реабилитации раненых.

— Воевал?

— Довоевался. Не будем об этом, ладно?

— Как скажешь, солдат. Но я вообще удивляюсь, как ты куда-то дошёл на такой кочерёжке. Задача начинает выглядеть сложнее, чем казалось.

— Дошёл сюда, дойду и обратно. Теперь понимаешь, почему я предпочитаю не спешить с доверием? У нас говорят: «Хромых лошадей пристреливают».

— Хорошая поговорка. Сука, жизненная. Но ты хромай пока, хромай. Пристрелить я тебя всегда успею.

И я похромал дальше.

— У вас такие технологии слабые? — спросила она через какое-то время, видимо, просто соскучившись.

— Технологии у нас разные, — уклончиво ответил я. — Скажем, протезы бывают и получше этого. Сильно получше. Но они дорогие. Очень дорогие.

— Денег, что ли, нет?

Ещё один вопрос, который ненавижу. Стоп-слово для девушек: «нищий». Нищий и одноногий. Завидный жених, ага.

— Нет, — сказал я, чтобы разделаться уже с этим. — Приличный протез стоит как новый автомобиль, а остальные не настолько лучше этого, чтобы стоило тратиться. Хорошо хоть такой дали. Может быть, заработаю однажды на нормальный.

— И кем же ты работаешь, Лёха? — спросила Аннушка, судя по тону, не ожидая ничего хорошего в ответ.

Ну да, третий вопрос в этом ряду. «Пенсионер», даже «военный пенсионер» — это не то, что хотят услышать родители девушки от потенциального жениха. Даже если дело дойдёт до знакомства с родителями, что представляется маловероятным в силу двух первых обстоятельств. Но здесь и сейчас я могу ответить честно.

— Таких как мы называют «сталкерами».

— Ой, не гони, — скривилась презрительно Аннушка, — только вы сами себя так и называете. Остальные вас называют «мародёрами». А ещё «грабителями могил».

Чёрт, и тут мимо. Не везёт мне с девушками. Не удивительно, но обидно. Пожал плечами, пошкандыбал дальше.

— За что хоть воевал, солдат? — спросила она где-то час спустя. Скучно ей идти в моём темпе, вот и снизошла до «мародёра», языком почесать.

— Это откуда смотреть.

— В смысле?

— Если из окопа — то за то, чтобы не убили. Если из штаба — то за то, чтобы фронт стоял, а если двигался, то не к нам, а от нас. Если из столицы — то за экономические и политические интересы державы.

— А на самом деле?

— За то, чтобы самые богатые люди мира стали ещё немного богаче.

— А, ну, за это все войны во всех мирах ведутся. Я про другое. Ты-то почему на войну пошёл?

— Родина сказала «надо», я и пошёл.

— Вот так просто?

— Кто-то же должен. Родителей убили, дом развалили, детей мы с женой не завели, терять, кроме конечностей, было нечего. Сходил, вот. Вернулся. Жена ушла к тому, у кого больше ног. Дальше живу. Мародёрствую понемногу. Могилки граблю.

— Ладно, блин, не заводись так. Всякое в жизни бывает. Просто у меня к вашей братии личное. Много личного. Всё, проехали.

— Как скажешь. Кстати, вон там, впереди…

— Что?

— Что-то. Далеко, не разглядеть. Но когда я сюда шёл, его не было.

Аннушка привстала на цыпочки, приложила ко лбу ладонь козырьком, пристально посмотрела туда, куда я показал пальцем.

— А, вон ты про что. Не волнуйся. Это Чёрт.

— Кто?

— Чёрт. Мой пикап. Сука, туда за тобой за пару часов добежала, а обратно мы весь день тащились почти.

— А чего бежала? Бензин кончился?

— Да, стыдно сказать, бак прострелили, а я поздно заметила.

— Кто прострелил?

— Да чёрт их знает. Мультиверсум не без добрых людей. Четвёртый кузов скоро поменяю, предыдущие три были дырка на дырке. Знаешь, что я скажу тебе, Лёха? Давай до него дойдём, да там и заночуем. Хватит на сегодня. У меня там газовая плитка, вода, кой-какие припасы, хоть пожрём нормально, не этого соевого дерьма.

До стоящей на обочине машины добрели через час, и я был вынужден признать, что да, хватит. Иначе сотру культю, вообще идти не смогу. Машина интересная, чёрный мятый пикап классического стиля, весь в заплатках заваренных дыр, внешне похож, пожалуй, на Chevrolet El Camino образца семидесятых годов, но при ближнем рассмотрении видно, что полусамопал, седан с отрезанной сзади крышей, доваренными бортами, на усиленных подвесках и, кажется, даже с полным приводом. Что-то спортивное?

— Можно под капот заглянуть? — спросил я.

— Ты ещё в трусы мне предложи заглянуть! — сердито ответила Аннушка. — Не твоё дело. Бензиновый, наддувный, жрёт много — это всё, что тебя касается. Вон, в кузове бочка на двести литров, это типа бак. Случайная пуля, в бочке дырка, лилось на дорогу, остановиться не могла, гнали меня до упора.

— Хреново.

— Работа такая. Бывает.

Она достала из кузова два складных стула, поставила на асфальте рядом с машиной. Буркнула:

— Располагайся. Сейчас пожрать сварю. Каши с тушёнкой. И чай.

— Пища богов.

— Издеваешься?

— Нет, что ты. Две недели питался чипсами, крекерами и газировкой. В десять лет было бы счастье, а сейчас от одного вида тошнит.

Аннушка откинула борт кузова, установила на него компактную плитку с красным газовым баллоном, зажгла, поставила на огонь кастрюлю с водой. Я обратил внимание, что часть пространства сзади машины занимает та самая бочка, а часть — сложенная на пол разборная металлическая конструкция. Я бы, может, и внимания не обратил, но заканчивается она очень знакомым креплением. У нас, при нехватке бронетехники, похожие штуки на гражданские пикапы ставили.

— А где пулемёт? — спросил я невинным тоном.

— Прибрала от греха, — зыркнула на меня Аннушка. — Нечего ему на виду торчать.

— Так тут же нет никого.

— Мы же с тобой есть? А значит, ещё кого-нибудь занести может. Мультиверсум штука такая — то никого, а то хрен протолкнёшься. Пусть полежит в тайнике, целей будет. Не на себе же его таскать. А ты, значит, с пулемётом умеешь, солдат?

— Практически единственное, что я умею, — признался я честно.

— Ну, может, и пригодится. Ладно, пока каша варится, как ты насчёт оценить местный виски? Не зря же я его тащила.

— Не откажусь. Помочь?

— Сиди, калека.

Сама деликатность. Впрочем, на правду не обижаются.

Виски оказался неплох, хотя и не шедевр. Это я на слова Аннушки ориентируюсь, сам не балованный. Вискарь и вискарь. Выпить после тяжёлого дня было приятно. Я, как из госпиталя вышел, старался не пить, потому что в моём положении легко увлечься. Видал я, до чего синька ветеранов доводит, у нас и так крыша неплотно посажена. Да и компании не было. Друзья кто служит, а кто уже отслужился — в госпиталь или в могилу, как повезёт. Жена ушла, забрав выплаты по ранению. А новые знакомства что-то никак не заводились. В общем, в радость выпить было не с кем, а одному с горя пить — плохо кончается. А вот вискарика с девушкой на фоне заката принять — чего бы нет?

— Ладно, солдат, — сказала Аннушка, — давай, рассказывай.

— Чего?

— Как ты ухитрился попасть в жопу мироздания.

Глава 2

Абстиненция смысла

Началась эта история вскоре после того, как я вышел из госпиталя… Вышел, ага. Выковылял. Реабилитация по сокращённой программе — вот тебе протез, вот бесплатный видеокурс, вот абонемент на десять онлайн-сеансов дежурного психотерапевта, вот телефон волонтёрской организации, они тоже, может быть, что-то подкинут. Забирай документы и вали, тут таких очередь отсюда и до фронта.

Я свалил.

Про ПТСР я слышал, но считал, что это не про меня. Это для слабаков, которым надо чем-то оправдать свой алкоголизм. Что? Панические атаки? Да я в такие атаки ходил, где из пятерых один возвращался. День за днём ходил, и ничего. У меня нервы из оружейной стали, вместо сердца танковый дизель, в голове баллистический калькулятор. И это меня вы взялись пугать гражданкой?

Да, многие возвращались. Отслужат контракт или по ранению дембельнутся, выпьют отходную, укатят домой, а через месяц-другой смотришь — опа, Колян, а чего это ты снова окопную грязь месишь?

Отводят глаза.

Друг мой Воха, позывной Серафим, вот так вернулся. Изрезанный весь, по госпиталям три месяца, ограниченно годный — всё равно вернулся. Штурмовую группу уже не тянул, но переучился на мехвода и снова в мясорубку.

— Думаешь, Лёх, тут херово? — ответил он мне на прямой вопрос. — Не, херово — там. Но ты мне не поверишь, пока сам не попробуешь. На что спорим, через месяц после дембеля назад прибежишь с криком «Верните мне мой пулемёт, суки!»?

— Это ещё с какого хрена? — удивился я.

— Потому что без пулемёта, Лёх, вообще ни хера в жизни не понятно. Держись за него крепче.

Воха бы проспорил, если б был жив. Я не вернулся. И не потому, что без ноги — немало ребят и на протезах воюют. Во второй линии, в обеспечении, в механиках, связистах и прочих поварах-санитарах. Мне тоже предлагали курсы дрон-оператора пройти, знали, что назад потянет. ФПВ-шникам бегать не надо, сиди в очках да джойстики двигай. Но я не вернулся. Слово себе дал. А Воха-Серафим так и сгорел в своей коробочке.

Оказалось, что ПТСР — это не когда ты от хлопка глушителя падаешь на тротуар, не когда руки ищут отсутствующий автомат, не когда каждую ночь просыпаешься с криком «Пустой, перезаряжаюсь!». Это всё можно перетерпеть, и оно, говорят, пройдёт. Настоящий ПТСР — это вакуум. Как будто тебя поместили в барокамеру и постепенно откачивают из неё смысл, пока ты окончательно не перестаёшь понимать — нахрена это всё? Гражданская жизнь — попытка этим вакуумом дышать.

Война — сверхдистиллят смысла жизни. Убивать, чтобы не быть убитым. Максимальная простота и максимальная концентрация. Дело не в адреналине даже, а в… не знаю, в чём. Чувствую, но не могу сказать. В определённости, может быть. Короткой, в чём-то даже ложной, но зато безусловной. Отсюда и до конца боя. От конца боя до начала следующего. Ты всегда знаешь, что делать, и знаешь, зачем. Высшая безусловная мотивация — убить, чтобы не быть убитым. Никаких рефлексий. Никаких сомнений. Никаких выборов, кроме «а может, сначала гранату бросить». Гражданка после этого… Как будто ты изготовился стакан чистого спирта намахнуть, а в стакане… Нет, не вода даже. В стакане нихуя. И вот всадил стакан нихуя. И тебе уже несут следующий. А ты до этого спирта не один стакан опростал, уже и не помнишь, как пил что-то другое. Потом хлоп — а там нихуя. Нихуяшечки. Раз за разом. Изо дня в день. Вот это и есть ПТСР.

Абстиненция смысла.

Это сначала бесит, потом вымораживает, потом снова бесит. Ковыляешь с кучей бумажек от двери до двери, тебя футболят от чиновника к чиновнику, в каждом кабинете доказываешь, что не верблюд, что тебе действительно положены все эти выплаты. Родина, надо отдать ей должное, не скупилась на дешевеющие деньги, но выковырять их из загребущих лапок военно-медицинской бюрократии было сложнее, чем по минному полю через колючку под обстрелом пробежать. Но это не проблема, к этому я был готов, мне ребята в госпитале рассказали. Проблема в другом — мирный город. В паре тысяч километров который уже год хрустит бесконечная мясорубка вяло ползущего фронта, куда с обеих сторон кидают и кидают людей, технику, ресурсы и деньги. А здесь ходят, гуляют, сидят в кафе и занимаются хернёй. Вот это, последнее, вымораживает больше всего — занимаются хернёй. Умом понимаешь, что так и должно быть. Для этого мы там — чтобы они здесь. Но почему они тратят заработанное нашей кровью всё — на вот это? Из моей первой штурмовой группы осталось… Да никого, если не считать инвалидов. Отличные ребята легли, чтобы вот эти могли не думать про них. Жить, как будто нет никакого фронта. Да, чёрт меня дери, так и надо, наверное. Но на что они тратят эту жизнь? Пять дней бессмысленного тупняка в офисе, чтобы заработать деньги, которые пропьёшь в выходные. В остатке — ничего, потраченная жизнь. Да, я понимаю, что это их выбор — жизнь просрать. И у меня нет права указывать им, как именно. И раньше я всё это видел, и мне было плевать, и я сам так жил. И детей мы с женой не заводили, чтобы пожить так подольше. А теперь смотрю на бородатого дурака на самокате в коротких штанишках со стаканом латте и не могу не думать о том, сколько ребят умерло, чтобы он и дальше мог нихера не делать.

Но ещё больше вымораживает, что я теперь — это он.

Ещё одна грань ПТСР — ответственность за то, что ты выжил. Что за тебя умерли другие. Те, кто был рядом. Чья была очередь прикрывать, пока ты меняешь ленту. Кто поймал пулю, которая могла стать твоей. Чьи лица тебе снятся до сих пор. Ты не можешь прожить их жизни за них, но ты не можешь жить свою, не думая: «И вот для этой херни я вернулся?» Психотерапевт, скучно отбывающий со мной казённые онлайн-сеансы, оплаченные ему по минимальной ставке из бюджета, дежурно сообщил, что моё состояние обычное, что в тяжёлый травматический психоз впадает десять процентов демобилизованных вообще и тридцать процентов демобилизованных по ранению. А мой случай далеко не самый паршивый — я не сел на наркоту, не ушёл в глухой запой и не думаю о самоубийстве.

Не думаю ведь? Точно?

Наверное, солдаты-суицидники портят им отчётность, он постоянно меня об этом спрашивал. Но я не собирался застрелиться. Это было бы словно… спустить в сортир не только свою жизнь, но и жизни ещё девяти человек. В штурмгруппах до конца контракта доживал один из десяти. Это не очень заметно, потому что ротация, но фактически так. То есть раз я выжил, девять умерло. Нерационально и неправильно (так сказал психолог) брать на себя этот долг, но я не мог избавиться от ощущения, что моё самоубийство обесценит их смерть. Может быть, только поэтому и не стал.

Соблазн был, потому что жить в вакууме смысла очень сложно. Всё валится из рук, всё кажется неважным. Устроиться на работу? В общем-то проблем нет. Война выжирает трудовые ресурсы, рабочих рук не хватает. Но почти все вакансии, куда были готовы взять ветерана-инвалида, были какими-то абсолютно бессмысленными. Я раньше не очень над этим задумывался — платят деньги и ладно, — а после госпиталя стало бесить. «Что делает ваша компания?» — спрашиваю молоденькую эйчарочку. «Покупает и продаёт», — отвечает она. «Зачем?» — ступор непонимания. Она в принципе не понимает, что в любой деятельности должен быть какой-то смысл. Ведь есть же деньги! Нельзя даже сказать, что «смысл в деньгах», нет. Деньги — это вместо смысла. Люди меняют жизнь на деньги, чтобы потратить их на жизнь. Всё. Ничего более. В этот момент понимаешь, почему ветераны стреляются или возвращаются в окопы, что, по сути, то же самое. Не выносят абстиненции смысла, не могут пережить ломку отказа от него.

Деньги не помогают. Представь, что героиновому наркоману вместо дозы дают пачку денег, которые он может потратить на что угодно, кроме дозы. Это будет не помощь, а издевательство. Так себе сравнение, понимаю, но ничего другого в голову не приходит. Ты ищешь смысла, чего-то, что оправдает тот факт, что ты выжил, что всё это было не зря, а тебе: «На денег и заткнись». Да, я знаю, что это нормально. Если не с чем сравнить. Но мне-то было с чем. А деньги…

Нерасторопность тугой военной бюрократии сыграла мне на руку — в тот момент, когда жена подала на развод, мне не успели выплатить компенсации, поэтому она смогла унести в клювике не всё. Квартиру пришлось разменять, мне осталась крошечная убитая однушка на окраине, семейный счёт выгребла полностью, но потом Минобороны просралось наградными, мне по совокупности дали медальку, начала капать военная пенсия по инвалидности. Жить на это можно было чрезвычайно скромно — потому что инфляция, — но я и не планировал бездельничать. Воевать я больше не собирался, но бессмысленно слить жизнь в круговорот бабла в природе тоже не хотелось. Купил большой гараж, приспособленный под кустарный автосервис, и занялся там подготовкой волонтёрских машин.

Для понимания — война жрёт технику сотнями тонн железа и не хватает её всем и везде. Военпром раскочегарил свои конвейеры, на фронт поехали танки и БМП, самоходные пушки и ракетные установки. Их всё равно не хватало, но на войне всегда всего не хватает, это нормально. Куда больше был дефицит обычных внедорожников, на которых возили продукты, патроны, пополнение, раненых. Машины, которые требуются тысячами и гибнут сотнями. Танк раздолбать не так-то просто, он крепкий, а вот пикап, вывозящий на ротацию бойцов, — типовая цель для мелкого ударного или сбросового дрона. Дрон дешевле пикапа, вот и вся арифметика. До войны в армии считалось, что обычные, небронированные машины в войсках больше не нужны, от них отказались в пользу MPV, но MPV-шки дорогие и их мало, а возить множество мелких грузов в прифронтовой зоне на чём-то надо. Транспортный дефицит заполняли волонтёры — они собирали деньги, скупали на них по всей стране подержанные машины разной степени ушатанности, приводили в порядок и гнали в зону БД, передавая подшефным подразделениям. Вот на стадии «привести в порядок» и возникала потребность в таких полу-умельцах. Коммерческие сервисы волонтёрам не по карману, а я брал только за расходку и совсем чуть-чуть за работу, по минимуму, на еду. Я посредственный механик, что-то сложное не тяну, но перетряхнуть подвески, смазать, провести ТО и покрасить в «оливу» справится любой, у кого есть руки.

У меня есть.

Однако если с руками у меня было нормально, то с головой ситуация не улучшилась. Наоборот, накрывало чем дальше, тем хуже. Меня предупреждали, что по-настоящему плохо станет как раз тогда, когда всё вроде бы устаканилось. Я не верил, но чёртов психотерапевт был прав. Стало.

И, кажется, я нашёл подходящий жизненный компромисс: был занят осмысленной деятельностью, приносящей людям реальную пользу, при этом зарабатывал на жизнь (немного, но мне много и не надо). Получал свою дозу социальной компенсации — волонтёры были благодарны, бойцы передавали «спасибо за ваш труд». Наладил какой-никакой быт, вошёл в рабочую колею, но…

Начали сниться сны.

Война не отпускала. На ней я спал без снов, но теперь они брали своё. Просыпался от своего крика или от стука в стену соседей — звукоизоляция в дешёвой панельке никакая. Начал оставаться ночевать в гараже, там по ночам никого — хочешь ори, хочешь на луну вой. Я был близок к этой стадии — вылезал по ночам на крышу, где кто-то ещё до меня поставил навес и пару продавленных автомобильных сидений, смотрел, как лунные тени режут на квадраты бескрайний гаражный кооператив, и боролся с желанием завыть или напиться. Или сначала напиться, потом завыть. Но я запретил себе пить — знал, что, начав, не смогу остановиться.

Эта форма самоубийства меня привлекала не более, чем остальные, но что делать со снами, затягивающими меня в воронку безумия? Если бы мне снилась только моя война, это можно было бы пережить. В конце концов, я её уже видел. Но мне снились сотни и тысячи войн. Разных — ядерных и простых, похожих на нашу и нет. Мне снилась война, где города разносили в пыль ударами с орбитальных платформ, и война, где их заливали ядами с дирижаблей. Снились кибератаки, подрывающие реакторы электростанций, и снилась торжествующая агония боевых вирусов. Пыльно-огненный раш странных двухбашенных танков и потрясающе красивые старты подводных ракет. Люди, сгорающие в огне атомных взрывов, и люди, сгорающие в огне ранцевых огнемётов. И снились сотни пустых, вымерших, обезлюдевших миров, как будто приглашающих — посмотри, всё кончается этим.

Я понимал, что теряю над собой контроль, и спал меньше и меньше, вырубаясь на гаражном топчане, только когда окончательно обессилел. Психолог предлагал выписать мне снотворные и антидепрессанты, но я отказался. Я думал, что это ничуть не лучше алкоголя. Я же сильный. Я должен справиться сам.

И вот однажды я проснулся стоя, упершись лбом и руками в заднюю стену гаража. Проснулся, почти не осознавая себя, потому что спал меньше двух часов. Я не помнил, что мне снилось, но находился в состоянии панической атаки, сердце колотилось как безумное, в глазах плыли цветные круги, руки тряслись, одежда помокла от пота — я как будто пытался сломать эту стену или сбежать сквозь неё…

А потом стена исчезла.

* * *

Позже я пытался выяснить что-нибудь о прежнем собственнике гаража, но не преуспел. В администрации пожимали плечами — пропал куда-то, наследников не было, гараж выставили на продажу, никто не хотел брать, потому что кому сейчас нужен гараж в окраинном Гаражище? Всем подавай возле дома. С тех пор у кооператива дважды менялось юрлицо, документов не сохранилось. Один дед из сторожей припомнил, что вроде был «какой-то парень бородатый, занимался ремонтом, ездил на УАЗе, потом куда-то делся». Вот и всё.

В ту ночь я оказался на берегу моря. Луна светила на башню с неприличным по форме куполом, пахло солью и сухой травой, шумел прибой, вскрикивали ночные птицы. Я вытащил туда спальник, расстелил его на земле и уснул. Впервые за долгое время — без снов.

Утром осмотрелся. Башня из чёрного матового камня, дверной проём и окна на стенах обозначены, но представляют собой ту же каменную поверхность, которую мне не удалось даже поцарапать. Если туда и был какой-то вход, найти его мне не удалось. Но может быть, вся она представляет собой сплошной каменный массив. Я почему-то ни на секунду не усомнился, что попал в другой мир, а в другом мире глупо искать ту же логику. Может быть, в нём принято строить вот такие странные штуки. Зачем-нибудь или просто так. Можно подумать, у нас мало всякой нелепой фигни.

Во внутреннем дворике нашёл до боли знакомые следы военного быта — брошенные и успевшие проржаветь бочки из-под солярки, упавший в траву каркас палатки, старые караульные вышки, пустые ящики из-под бэка, ржавые консервные банки и небрежно прикопанные упаковки от сухпайков. Тут явно какое-то время стояли наши военные. Судя по датам на упаковках, лет десять назад. Наверное, тогда здесь было что охранять, но сейчас — нет.

Парадоксальным образом это меня успокоило: «Родина знает». Мне не надо куда-то идти, кому-то рассказывать — те, кому положено, в курсе. Я искупался в море и вернулся в гараж.

Удивительно, но сны на какое-то время пропали — война больше не ломилась ко мне в голову. Наверное, осознание того, что миров множество, всё изменило. Не знаю, почему. На самом деле, какая-нибудь Африка — точно такой же другой мир, с другими людьми, обычаями и раскладами, и это никак не влияет на наше восприятие собственных проблем. Война, которая сожрала мою ногу и надкусила башку, длилась годы, но половина мира не нашла бы на карте, где она идёт. Прошлая война считалась Мировой, но затрагивала едва ли десять процентов его населения — миллионы людей родились, выросли, состарились и умерли, так о ней и не узнав. Мы слишком преувеличиваем свою значимость, считая наши проблемы всемирными, но даже один мир — это очень много всего. Тем не менее, в моей голове что-то со щелчком переключилось. Всё то, что не давало мне жить, оказалось вдруг очень мелким в масштабе бесконечного Мироздания.

Не знаю, куда и зачем ходил через эту дверцу предыдущий владелец гаража. Сначала я думал, что она ведёт только к морю и башне, но однажды, возвращаясь в гараж, открыл её как-то иначе и вышел в развалинах сарая в каком-то вымершем селе. Кажется, это был наш мир — во всяком случае, телефон поймал сеть, как ни в чём не бывало. Я понял, что это работает как-то иначе, и начал экспериментировать. Сначала ничего не получалось: из гаража открывалось море, от моря — либо гараж, либо руины сарая в селе. Море мне нравилось, сарай — нет, но бесполезны были оба. Я был уверен, что хожу где-то рядом с решением, которое откроет мне дорогу дальше, но нашёл его далеко не сразу.

В то время волонтёрское движение начало угасать, и работы у меня становилось меньше. Причин тому было несколько: люди устали, у людей было мало денег, всем стало очевидно, что эта история будет длиться ещё годы, а мы, если и приближаем победу, то не соразмерно нашим усилиям. Кроме того, государство, чем дальше, тем больше не помогало, а ставило палки в колёса, давая понять, что больше не радо нашей активности. Проверки грузов, проверки финансов, блокировка счетов, внезапные налоговые претензии, требования доказать, что это не коммерческая деятельность, бессмысленные и немотивированные запреты, какие-то пустые придирки на ровном месте… В прессе началась кампания, где волонтёров чуть не поголовно выставляли жуликами, банки не пропускали переводы, граждан убеждали, что жертвовать надо только специально аккредитованному госфонду. Ведь каждый знает, что уж в госфонде-то точно никто ни копейки не сопрёт! Оптимисты говорили, что это признак того, что государство, наконец, всё возьмёт в свои руки, пессимисты — что кто-то просто хочет сесть на денежные потоки, реалисты молча качали головами и сворачивали свою, внезапно ставшую токсичной, деятельность. Ко мне в гараж пришла полиция и велела предъявить какие-то сертификаты, пожарные и санитарные заключения, лицензии и справки о налоговых отчислениях… Все мои заверения, что это не коммерческий автосервис, а волонтёрский проект, демонстративно игнорировались. Более того, мне жирно намекнули, что могут обвинить в разборке краденых машин, потому что мало ли, откуда мне гонят на ремонт эти самые внедорожники? Придраться было несложно — большинство машин не оформлялись как следует, максимум — рукописный договор или доверенность. На кой чёрт бумаги машине, которая сгинет в прифронтовой полосе? По полицейским было видно, что им неловко так прессовать ветерана-инвалида, и что всё они прекрасно понимают, но служба есть служба.

Гаражный сервис пришлось закрыть, и у меня появилось много свободного времени. Личная жизнь не сложилась — женщин, которые настолько отчаялись, что готовы рассмотреть вариант одноногого нищего отставного солдата, сложно встретить в гаражах.

В сторону моря гараж открывался в полуразваленном каменном строении — две с половиной стены и крыша. Я решил его восстановить, благо камни все в наличии, просто осыпались. Приволок несколько мешков пескоцементной смеси, корыто для раствора, натаскал воды и сложил стены обратно. Зачем? Дело шло к зиме, погода портилась, ночевать просто на берегу стало некомфортно, и я решил, что построю себе этакую простенькую хижинку. Оконные рамы со стёклами притащил с помойки, дверь взял с того сарая, что в деревне, печку сварил сам из железа, обложил камнем. Мебели старой надарили соседи, по гаражам много у кого мебель валяется. Вышло, как ни странно, даже уютно. Берлога холостяка, как есть. И вот там-то у меня внезапно получилось. Выяснилось, что эту дверь я могу открыть не только на берег, но и в новый мир. Не знаю, в чём причина, — не то само строение было непростое, не то дверь от сарая оказалась волшебная, не то я натаскался. Но однажды, ничего такого не думая, я собрался прогуляться по берегу, поискать выброшенный волнами плавник для печки. Толкнул рассеянно дверь, вышел и застыл в изумлении — передо мной открылся абсолютно незнакомый пейзаж…

— Просто ты, солдат, природный проводник, — перебила меня Аннушка. — Так бывает. Это не всегда проявляется, можно всю жизнь прожить и не узнать, отчего тебя так таращит. Видеть странные сны, мучиться от неясных желаний, ощущать себя в клетке… Тебе повезло — оказался возле настолько нахоженного прохода, что он, несмотря на годы неиспользования, не схлопнулся. Постепенно вы с ними сонастроились, вошли в резонанс — и вот те нате, одним бродягой в Мультиверсуме больше. Как будто их так мало было…

— Тебе виднее, — пожал плечами я. — Дальше слушать будешь?

— Не, извини, — она душераздирающе зевнула, — рассказываешь ты интересно, но я спать хочу. Да и наслушалась таких историй. Как-нибудь в другой раз. Давай ещё по глоточку и на боковую.

Она разлила остатки из бутылки. Ничего себе, это мы, под мой трёп и кашу, поллитру уговорили? То-то я такой пьяный с отвычки…

— На всякий случай напоминаю, — строго сказала Аннушка, — тем, кто путает понятия «спать рядом с девушкой» и «спать с девушкой», я отстрелю всё, что мешает им жить спокойно. Это, надеюсь, ясно?

— Предельно.

— Тогда я в кузов, а ты где-нибудь тут располагайся, — она окинула степь щедрым жестом. — Земля тёплая, змей я не видела, если будешь храпеть громче, чем я, кину ботинком. Спокойной ночи, солдат.

Глава 3

Синева и романтика

— Какого хрена?

Просто дежавю какое-то — я лежу на земле и смотрю на стоящую надо мной Аннушку. Только что ботинок не на горле, да и пистолет смотрит слегка в сторону. Но, судя по ощущениям, этим ботинком меня только что пнули под рёбра.

— Ты сказал, что больше не орёшь во сне.

— А я орал?

— Как, сука, резаный. Я думала, тебя кто-нибудь за жопу укусил.

— А, так ты не в меня стрелять собиралась? — я показал пальцем на пистолет.

— Это уж как пошло бы. Но блин, я чуть не обоссалась от неожиданности. С тобой всё в порядке?

— Нет, — сказал я честно. — Не всё. Мои сны вернулись.

— Давно?

— Некоторое время назад.

— И что тебе снится?

— Всякая дрянь, — ответил я уклончиво. — Не будем конкретизировать.

— И ты теперь будешь каждую ночь орать, как будто яйца прищемил?

— Не буду. Обычно я просыпаюсь раньше, чем успеваю закричать. Но вчера выпил, вышло вот так. Я стараюсь не пить, но что-то расслабился. Извини, не хотел напугать.

— Понятно. Этому парню больше не наливать, значит. Ну, ничего, я и в одно жало выпить не напрягусь, мне компания не нужна, я девушка самостоятельная. Можно дальше спать, или это ты только распевался?

— Концерт окончен, — буркнул я, заворачиваясь в спальник.

Опьянение как рукой сняло, весь алкоголь с потом вышел. Сегодня как-то особенно ярко было, этак и инфаркт словить можно. Нет, пить мне точно не стоит. Особенно теперь.

* * *

У Аннушки нашёлся кофе, и это отчасти примирило меня с синяком на рёбрах. Пнула она меня ночью от души.

— Давай, пей быстрей, солдат, — сунула она мне кружку, — твоими темпами мы тут месяц туда-сюда гулять будем. Ты себе не представляешь, какая это жопа для моей деловой репутации…

— Слушай, — спросил я, дуя на горячий кофе, — а ты через какой проход сюда въехала? Может, до него ближе?

— Ох уж мне эти лазутчики-гаражисты, — фыркнула девушка, — не всем нужны ваши дырки, норки и прочие сфинктеры мироздания. Есть же Дорога. Мне не требуется дверка, мне весь Мультиверсум открыт.

— Как скажешь, — не стал спорить я, — мне никто никогда не объяснял, как это работает. Я могу открыть дверь из своего дома в другой мир. Я могу найти в том мире дверь в следующий, а в том — ещё дальше. Просто чувствую направление. Но вернуться можно только тем же маршрутом, каким пришёл.

— И что же не вернулся?

— Проход исчез.

— Бывает, — кивнула Аннушка, — редко, но бывает. В этом уязвимость всех «лазальщиков в дырки». Если дырку заколотят, вы остаётесь с голой жопой в чистом поле.

— А ты, значит, не так?

— Не так. Я хоть сейчас могу уйти.

— И почему ты ещё здесь?

— Из-за «Чёрта», — она похлопала по пыльному борту машину. — Я его не брошу. Так что поднимай свою жопу, солдат, сейчас мы закатим машину вон в тот сарай и пойдём за бензином. Если будешь вести себя хорошо, то, так и быть, потом довезу тебя домой.

— Есть вести себя хорошо! — отрапортовал я, вставая.

«Скрип-скрип» — колесо тележки косовато, болтается на оси. «Топ-топ» — шкандыбаю за тележкой я. Протез, надо отдать ему должное, не скрипит, я его перед самым выходом обслужил — смазал, заменил подшипники, пряжки ремней и мягкий вкладыш. Как новенький теперь. Но протез — не нога, в марш-броски с ним не побегаешь. Надо постоянно следить, чтобы вкладыш не съехал и не натёр культю, чтобы не намок от пота и не натёр культю, чтобы… даже в идеальных условиях долго идти на протезе больно. Природа спроектировала наши ноги, не рассчитывая, что они будут заканчиваться ниже колена конструкцией из алюминия и пластика. Говорят, дорогие индивидуальные модели позволяют чуть ли не марафон в них бежать, но я думаю, что это всё-таки сильно преувеличено. В любом случае, таких денег у меня нет и взять их негде. Когда я открыл для себя другие миры, сначала казалось, что все их сокровища лежат у моих ног, но я очень быстро выяснил, что никаких сокровищ там нет. Ценности одного мира ничего не стоят в другом. Техника не тех стандартов, оружие не тех калибров, картины не тех художников, машины, которые нечем чинить, и одежда не того фасону. Более-менее универсально золото, но его не так просто найти и ещё сложнее продать. В постап-мирах золотые слитки не лежат грудами на улицах. Нигде не лежат. У нас, например, золото в городе можно найти разве что если обнести ювелирный. При условии, что ты знаешь, что это, как выглядит и никто не обнёс его до тебя. Но если кто-то начнёт регулярно сбывать с рук ювелирку, то им быстро заинтересуется и полиция, и криминал. В общем, «межмировое сталкерство», которое Аннушка справедливо назвала мародёркой, занятие не так чтобы сильно прибыльное. Найти что-то, представляющее ценность и при этом легко реализуемое — большая удача. А я не особо везучий.

— Слушай, — не выдержала Аннушка, которую явно раздражает необходимость идти в моём темпе. — Может, ты поверишь мне на слово? Скажешь, где бензик, я мухой метнусь, притараню пару канистр, заправим «Чёрта» и свалим в туман? Честное курьерское, я тебя не брошу. Отвезу домой, или куда скажешь.

— Прости, — покачал головой я, — с моей стороны было бы некрасиво отправлять девушку одну в полный неизвестных опасностей мир.

— Это не первый мир, где я встряла. И даже не сотый. Это моя работа, чёрт тебя дери! Я способна о себе позаботиться!

— Ничуть не сомневаюсь. Но поверь, нам будет лучше идти туда вместе.

— Ты мне чего-то не рассказываешь?

— Как и ты мне. Вот, например, зачем ты тут?

— Искала одного человека. Думала, это ты.

— Искала, чтобы пристрелить? — вспомнил я наше знакомство.

— Дурак, что ли? Я не киллер, я курьер. Искала, чтобы отвезти к заказчику. Он должен был добраться сам, но сильно задержался, и тот беспокоится.

— Поэтому стволом в нос тыкала? Из беспокойства?

— Меня предупредили, что парень нервный, со сложной биографией, может быть не в адеквате. Требует осторожности.

— Это твоя осторожность так выглядит?

— А что такого? Я же не выстрелила. Вежливо спросила, выяснила, что ты не тот, кто мне нужен, никто не пострадал. Идём, вон, вместе, как зайчики. Точнее, ползём, как две чёртовых черепахи, но я опять же, заметь, даже не ругаюсь. Почти.

— А если бы был тот?

— Не менее вежливо пригласила бы проследовать со мной.

— А если бы он отказался?

— Действовала бы по обстоятельствам. Что ты привязался-то, блин?

— Просто интересно, почему ты искала своего клиента тут. Не самое, как бы, бойкое место.

— Понимаешь, — задумчиво почесала пыльную шевелюру Аннушка, — есть у меня одна фишка. Умею находить людей и вещи. Не всяких людей, не всякие вещи, но, если получится, в любом мире отыщу. Ошибаюсь очень редко, но… Вот, ошиблась, да ещё и встряла, как назло, без топлива.

— И что теперь?

— Теперь надо выбраться отсюда и искать того парня заново. Если он ещё не нашёлся сам. И если ещё есть, кого искать. Мультиверсум — опасное место. Я, конечно, выкручусь, не впервой, но репутации моей это, сука, не на пользу.

— А что у тебя за репутация?

— «Наша Аннушка достанет кого угодно!» Ну, вкратце. И доставит куда угодно, разумеется. Я лучший курьер в Мультиверсуме. Служба межмировой логистики «Аннушка и её 'Чёрт».

— И что, большая конкуренция? — поинтересовался я.

— Я вне конкуренции! — гордо заявила девушка. — Так, как я, никто не умеет.

— Не умеет что? Хвастаться?

— Ой, вот иди на хрен, солдат! Я тебе ничего доказывать не обязана. Это ты тут застрял, как в жопе между булок. Вот что бы ты без меня делал?

— Доковылял бы до следующего перехода, — пожал плечами я.

— И где он, по-твоему?

— Где-то там, — я махну рукой назад. — Я только направление чувствую. Может, в сотне километров, а может, и в тысяче. Но мне-то спешить некуда. У меня нет репутации.

— Ладно, уел, — рассмеялась Аннушка, — не будем меряться, кто сильней облажался. Кстати, для таких, как ты, это вполне круто — чувствовать переход. Обычно вы таскаетесь только по тем, которые кто-то до вас разведал. А уж то, что ты смог, если не врёшь, свой открыть — это вообще редкость редкая.

— Зачем мне врать? Я вообще долгое время думал, что один такой.

— А потом?

— А потом мне объяснили, что я ошибался. Может, привал? Надо дать ноге отдохнуть. Заодно и пожуём чего-нибудь. Вон там автостанция, можно укрыться от солнца и ветра, а то достало песком на зубах хрустеть.

— Да уж, — согласилась Аннушка, почесав растрёпанные волосы, — за душ бы я кого-нибудь убила. Песок уже, кажется, даже в трусах. Как они тут жили вообще? Аборигены-то?

— Под землёй, в основном, — пояснил я. — По крайней мере, в этом регионе. Я тут читал со скуки местные газеты, благо язык похож. Многого не понял, конечно, но идея в том, что большая часть всего у них в подземках. Поверхность — для нищебродов, а все, кто хоть что-то из себя представлял, обитали в искусственной среде. Идеальный микроклимат, идеальный свет, идеальная стерильность, оранжереи с растениями, красота и порядок.

— И почему так? — заинтересовалась Аннушка.

— Без понятия, — ответил я, закатывая тележку в помещение автостанции. — В газетах обычно не пишут то, что и так все знают, а из новостей фиг чего поймёшь. Мне показалось, что это как-то связано с климатом. Жарко, сухо, сильные ветра, выветривание почвы… Тут даже заводы были под землёй.

— Да не так тут и плохо. Видала я места и похуже. Ну, жарко, ну, ветер, ну пыль с песком… Не ужас-ужас.

— Мне кажется, сейчас тут просто межсезонье. Посмотри на наружные стены с другой стороны здания — у них углы облизаны, как пескоструйкой, и стёкла матовые. Лучше бы нам не дожидаться тут сезона ураганов.

Аннушка не поленилась выбежать из помещения и удостовериться. Вернулась через несколько минут задумчивая.

— Теперь понимаю, почему тут такая архитектура странная, — сказала она. — Приземистая, бетонная и углами, как волнорез. Если тут сильные ветра, это всё объясняет. Как думаешь, скоро они начнутся?

— Я тут две с половиной недели. Сначала был полный штиль, потом стало понемногу задувать, сегодня ветер уже довольно сильный. Я не пытался выяснить, что тут как. Надеялся побыстрее убраться. В газетах ничего на этот счёт на попалось, да и лет им много. Мало ли как поменялся климат с тех пор, как людей не стало.

— Интересно, куда они делись? — Аннушка откупорила пакет местного сухого печенья, попробовала, скривилась, но всё же взяла следующее. — Скелеты по углам не валяются.

— Не, — покачал я головой. — Не интересно. Вообще. Надеюсь, мы этого так и не узнаем.

* * *

К вечеру добрели до очередной сервисной станции. В прошлый раз я прошёл мимо — как оказалось напрасно, ночевал тогда в чистом поле. Теперь в поле ночевать не хочется, на закате снаружи засвистело и заныло на разные голоса. Ветер не холодный, скорее, даже горячий, но он несёт пыль и песок, которые набиваются под одежду, лезут в глаза, нос и рот. Аннушка, ругаясь, пытается вытряхнуть пыль из окончательно превратившейся в воронье гнездо шевелюры, мне проще — голова стрижена под машинку.

— Полей, я хоть умоюсь, — попросила она.

Я скрутил крышку с пластиковой бутыли. Аннушка сняла тёмные очки, набрала воды в сложенные ковшиком руки, ополоснула лицо. Впервые увидел её глаза — ярко-синие, фантастически насыщенного цвета.

— Ого, ну и синева…

— Не видел таких раньше?

— Один раз.

— У кого? — заметно напряглась Аннушка.

— У одного человека… неважно.

— И где он?

— Умер. Скорее всего.

— И ты не знаешь, что они означают?

— Нет. Понятия не имею. Он тоже всё время в тёмных очках таскался. Это важно?

— По обстоятельствам, — уклончиво ответила Аннушка. — В основном, лучше с ними никаких дел не иметь. Но есть исключения.

— Например, ты?

— Нет, я плохой пример. Но попадаются и приличные люди. Просто имей в виду: синие глаза к неприятностям.

— Спасибо, что предупредила.

— Ну, тебе-то терять нечего, ты и так в полной жопе.

Ветер на улице подтверждающе взвыл.

Аннушка внезапно закапризничала. Сказала, что если питаться крекерами и газировкой, то будут прыщи как в пубертате. Особенно когда умыться толком негде. Развернула бурную деятельность: нашла в прилегающем гараже две металлических ёмкости, из одной мы сделали импровизированную печку, в другой вскипятили воду, используя в качестве топлива мебель и прессу. Заварили какие-то суповые концентраты, вышло не особо вкусно, но хотя бы горячо и жидко. Похоже на настоящую еду. Ничего похожего на кофе в маленьком ларьке не нашлось, но растворимый напиток в пакетиках с некоторой натяжкой сойдёт за плохой имитатор какао.

— Если ты прав, и ветер будет усиливаться, — сказала она, расположившись в свитом из собранной с вешалок одежды гнезде на полу, — то скоро на улицу будет не выйти.

— Сужу по художественной литературе, — я достал из корзины книжку, зажёг электрический фонарь. Фонарь местный, батарейки к нему, хоть и полудохлые, валяются в каждом ларьке, с этим проблем нет. — «Сезоны ветров» упоминаются постоянно. Романтические свидания там сплошь под «песни ураганов».

— Хреновая какая-то романтика.

— Ну, так они же не под кустами там друг дружку романтируют. Когда между тобой и бурей надёжная стена, то её звуки приятно щиплют нервы, не более.

— Так, — сказала решительно Аннушка, — вот чтобы сразу пояснить: у нас с тобой романтических поебушек под ветра стон не планируется. Я не то чтобы категорически против случайного секса, и не то чтобы ты мне как-то особенно противен, но…

— Но?

— Интимная гигиена, солдат. От тебя пахнет как от потного козла, от меня ничуть не лучше. Когда песок скрипит на зубах — это можно пережить, но когда он скрипит между ног, то ну его нафиг такую романтику. Я вижу, как ты пялишься на мою задницу, всё понимаю, любуйся на здоровье, от меня не убудет. Но не более.

— Значит, теоретически…

— Обеспечь мне ванну с пеной, и я, может быть, подумаю. Но ничего не обещаю.

— Я запомню.

— Учти, пены должно быть много! Обожаю пену! — она сладко потянулась, майка отчётливо обозначила содержимое под распахнувшейся кожанкой.

Мне пришлось, чтобы отвлечься, взяться за книгу.

— Про что читаешь? — спросила Аннушка, допив кружку чего-то горячего, почти-но-не-совсем похожего на какао. На упаковке написано «Кордань растворимый с курокой», но называется так сам напиток, или это бренд производителя — непонятно.

— Как тебе сказать… Не то детектив, не то любовная история, не то производственный роман. Главный герой — учёный, исследует… Я не очень понял, что, потому что, хотя язык очень похож, научная терминология совершенно чужая. Про себя я условно назвал его специализацию «информационной биологией», но, может быть, зря. Какой-то способ программирования роста живых организмов, кажется. Чего-то он там чем-то облучал, оно росло и колосилось, цвело и пахло, плодилось и размножалось.

— Звучит не очень увлекательно.

— Не скажи, — заступился я за автора, — есть и интересные моменты. Облучил, он, скажем, поле… ну, допустим, кукурузы. На самом деле местная какая-то культура, я не запомнил название. И на ней сразу вместо початков, или что там природой предназначено, выросли, допустим, огурцы.

— Огурцы?

— Или бананы. Или яблоки, не суть. Мне названия ни о чём не говорят, помнишь?

— И в чём интрига?

— А в том, что до этого он своими лучами по той траве фигачил только в лаборатории, и всё было зашибись. Огурцы пёрли как не в себя. А когда в поле с ероплана, возникли нюансы. Суслики там какие-то были, или тушканчики, не суть, — так вот, они тоже под этими лучами загорали, оказывается.

— И на них выросли огурцы? — заинтересовалась Аннушка.

— Нет, но из них выросла неведомая зубастая фигня, которая кого-то там понадкусывала. Мелкая, но злобная и живучая. Смысл, как я понял, был в том, что тут на поверхности ни хрена не растёт, потому что жара, ветер, сушь, песок и пыль. А облучённые кукурузогурцы…

— Кукурузогурцы? — фыркнула девушка.

— Или яблонаны, неважно. В общем, они как-то там клеточно регенерировали и усваивали питательные вещества как ненормальные, отчего росли где хочешь, хоть в асфальт втыкай. Вот и суслоёбики эти мутировавшие оказались — ломом не убьёшь.

— И что? Они сожрали всех людей и стали править миром?

— Нет, порешили их в конце концов. Приморили чем-то. И вот, понимаешь, у героя моральная дилемма — накормить человечество кукурузогурцами, создав пищевое изобилие, но рискуя наплодить орды хищных суслоёбиков, или уничтожить результаты своего труда, спустив в сортир десять лет работы. А вокруг, как мухи над говном, вьются алчные корпорации. Одним, значит, яблонанов подавай, чтобы захватить рынок, а другим, наоборот, суслоёбики глянулись.

— А с этих-то какой прок?

— Ну как же, ведь если из простого суслика этакая херня выросла, то что будет, если волшебным фонариком посветить, например, на медведя? Это ж такая медвежуть вырастет, что её милое дело конкурентам на порог подкинуть, в дверь позвонить и убежать. Сразу тем станет некогда.

— А, ну да, логично. И что дальше было?

— У мужика этого ещё, как назло, разом жена и любовница. И жена ему дома в одно ухо: «Бросай ты эту фигню, добром не кончится», — а любовница, которую он в лаборатории промеж штативов интеллектуально огуливает, наоборот, в другое: «Ах, ты такой гений, давай, двигай науку! Да-да, вот так двигай, глубже, не останавливайся! Ах, какой у тебя большой талант!»

— А он чего?

— Он продолжает трахать обеих, ожидая, пока само собой как-нибудь прояснится.

— Действительно, большой талант. И что там дальше?

— Ну, между постельными сценами он как-то успевает наловить тех сусликов и начинает их облучать, чтобы понять, как на них те огурцовые лучи действует. Надеется подобрать частоту, или, там амплитуду, или фазу какую, чтобы огурцы колосились, а суслоёбики нет. Тогда пустоши покроются кукурузогуречной травой, закрома начнут ломиться от яблонанов, и благодарное человечество воздвигнет ему монумент с во-о-от такой кукурузиной.

— Но что-то пошло не так? — проявила понимание законов жанра Аннушка.

— Ну, разумеется. Коварная любовница решает похитить результаты исследований героя и променять его огромный горячий талант на холодные, но не менее огромные деньги.

— Надвигается кульминация?

— Ну, да. Утащив ключи у утомлённого чрезмерными научными изысканиями партнёра, она идёт в его лабораторию. Но в это же время его жена, решив уточнить, кого именно трахает муж, проникает туда же. Они сталкиваются при свете ультрафиолетовых ламп над экспериментальными образцами, кричат друг дружке: «Ах, ты, шлюха!» — и переходят к рукопашной, злостно нарушая технику безопасности при работе с проникающим излучением. Толкают жопами оборудование, суслики разбегаются, а сами они получают дозу огуречных лучей.

— Какой пассаж! — восхищается Аннушка. — И что дальше?

— Не знаю, я только до этого момента дочитал.

— Так, читай вслух! — велела она деловито.

— Там слог не очень, — предупредил я. — Пафосно и многословно. Я только от скуки не бросил.

— Плевать, один чёрт спать рано, а делать нечего. Устроим литературные чтения.

— Погоди, я тогда ногу отстегну и вообще устроюсь на ночь, чтобы не вставать уже.

Я раскатал по полу спальник, накидав под него тряпья с вешалки, сел и распряг протез. Как я и опасался, во вкладыш попал вездесущий песок, и кожу на культе слегка натёрло. Я разложил вкладыш для просушки, поморщившись от запаха, достал из кармана заживляющую мазь и принялся втирать в пострадавшие места. Аннушка пристально наблюдает за моими манипуляциями, отчего мне слегка неловко. Я стесняюсь своего увечья. Точнее, не столько его, сколько своей неполноценности.

— Как тебя угораздило? — спросила она.

— Как всех. Мина. Ими вся прифронтовая зона в три слоя усеяна, самое частое ранение — потеря ноги. Шёл, не туда наступил, готово.

— Мог бы соврать что-нибудь героическое, — усмехнулась девушка. — Произвести впечатление. Типа забил щелбанами два десятка врагов, но, когда пинками доламывал танк, ушиб пальчик…

— Нафига?

— Не знаю. Мужики постоянно так делают. Ритуал. Ну, как у птиц — растопырить перья, закатить глаза и закурлыкать. Демонстрация готовности к размножению, типа.

— Что же ты не предупредила? Я бы что-нибудь придумал.

— Пофиг, не надо. Один чёрт размножаться я не планирую.

— Со мной или вообще?

— Не твоё дело. Болит?

— Терпимо. Идти смогу.

— Тогда давай, читай уже.

Глава 4

Литература и шопинг

— «Пропустите! Пропустите меня к ней! — возопил Шроун».

— Так и написано, «возопил»? — уточнила Аннушка.

— Да, я же говорю, стиль такой. Книжка с полки «лучшие продажи», наверное, аборигенам нравилось.

— Шроун — это главный герой?

— Ага. Тот самый, изобретатель огуречных лучей.

— Ладно, читай дальше.

— 'К которой из двух? — усмехнулся дежурный врач.

— К обеим! — воскликнул, заломив руки, учёный. — Не время для выяснения отношений! Их жизни в опасности!

— Несколько укусов, порезы стеклом, незначительные гематомы… — начал перечислять врач, заглянув в бумаги. — Ваши дамы побили друг дружке лицо и посуду? А откуда укусы? Домашнее животное? Я вообще не понимаю, почему их поместили в изолятор…

— Вот именно! Вы не понимаете! — Шроун возвысил свой голос. — Они… Впрочем, кому я объясняю? Вы не учёный! Пропустите меня!

— Здесь не ваша лаборатория, — обиделся медик, — а больница. Впрочем, не вижу причины не пускать посетителей. Если дамы переключатся на вас, первую помощь окажут на сестринском посту. Проходите.

Он нажал кнопку, разблокируя турникет.

— Я не буду обсуждать твоё предательство! — воскликнул Шроун. — Хотя оно отравленным кинжалом пронзило мне сердце! Я пришёл, чтобы спасти твою жизнь!

— Ты так благороден! — зарыдала Морива. — Я недостойна тебя и твоего огромного таланта! Как я могла его променять на обещания этих торгашей! Тем более, что они всё равно не заплатили…'

— Это которая его любовница? — уточнила Аннушка.

— Она самая. Слушай дальше: 'Ты облучена Шроун-лучами! В твоём организме уже начались изменения. Если ничего не сделать, то они станут необратимыми через несколько дней. Твоё прекрасное тело погибнет!

— Ты по-прежнему считаешь, что я прекрасна?

— Увы, даже твоё предательство, подобно укусу ядовитой змеи отравившее мой разум, не может изменить моих чувств, Морива! Не знаю, смогу ли я тебя когда-нибудь простить, но знаю, что не прекращу вожделеть!

— Так воспользуйся же моим телом, пока оно не потеряло своей красы!

Морива подалась ему навстречу, распахивая больничный халат, под которым ничего не было. Её груди…'

— Ты точно хочешь это слушать? — уточнил я. — Там две страницы стонов, вздохов и скрипа кровати. Я обычно пролистываю.

— Вряд ли это чтиво расширит мой кругозор, — зевнула Аннушка, — я девушка опытная. Переходи сразу к сюжету.

— Угу… — зашуршал страницами, пробегая текст по диагонали, — да когда же вы… О, вот, оделись, наконец… «Я заберу тебя отсюда. Тебя и жену. Её грехи не так велики, чтобы позволить ей превратиться в чудовище…»

— Сам лаборантку пялит, а у жены грехи? — скептически фыркнула Аннушка. — Ох уж эти мужики…

— Может, тут так принято, я почём знаю. Читать дальше?

— Да читай уж…

— «…я заберу вас в лабораторию, ведь шроун-лучи…»

— В честь себя назвал? — снова перебила девушка. — От скромности не помрёт. Ладно, молчу-молчу, читай дальше.

— «…шроун-лучи, ставшие причиной вашей беды, могут стать и вашим исцелением! Я не сомкну глаз над экспериментами, я подберу фрекулентность, буду облучать вас снова и снова…»

— По-моему, его просто прёт оттого, что получил на халяву двух подопытных крыс, которых можно заодно и поябывать, — не выдержала Аннушка. — Спорим, жену он тоже простит разок-другой на кушетке?

Я пролистал вперёд.

— Угадала. Прямо в этой главе. 'Простишь ли ты меня, о мой супруг? — воскликнула сквозь слёзы Ликития. — Лишь сейчас я осознала, как мелочна моя ревность на фоне твоей гениальности! О, как глупо было требовать соблюдения мещанских условностей от личности такого масштаба! Как я могла быть так слепа? Как не понимала, что ты достоин большего? Одного лишь прошу, позволь мне быть твоей слугою, раз оказалась недостойна быть супругой! Нет, не слугой, рабой, наложницей твоею!

— Оставим эти глупости, Ликития, — ответил Шроун. — Ведь каждый может ошибиться, даже я. Не время каяться, сперва я должен спасти тебя!

— О, как ты великодушен! Позволь же доказать тебе, как я это ценю! — Ликития упала на колени перед мужем, её руки ловко распустили завязки его штанов…'

— Хватит, поняла, поняла, — засмеялась Аннушка, — сдаётся мне, автора этого шедевра поколачивала толстая злая некрасивая жена, вот он и отрывался в фантазиях. Там дальше что-то происходит, или сосут с причмокиванием до финальных титров?

— Сейчас, погоди, — я пролистал ещё несколько страниц. — Вот, он, наконец, поимел их по очереди и обеих вместе, возвращаемся к сюжету.

«Шроун ходил взад и вперёд по кабинету. На его красивом, мужественном, благородном лице…»

— Хрена себе у автора комплексы! Там нет его портрета?

— Нет, — я покрутил в руках книгу, — наверное, тут не принято.

— Спорим, он был убогим задротом, которому девки не давали?

— Ты же говорила про злую жену?

— Одно другому не мешает. Он был убогим задротом, девки ему не давали, его женила на себе страшная, толстая баба на десять лет старше, которая вытирала об него ноги. Свои кривые, целлюлитные, волосатые ноги.

— Увы, тут нет его биографии, — заглянул в конец книжки я.

— Жаль, я бы выиграла спор.

— Разве что за неявкой соперника. Мы этого не узнаем.

— Ладно, чёрт с ним. Так что там было на его пафосном еблете?

— 'На его красивом, мужественном, благородном лице отражалась напряжённая работа…

— … кишечника, — фыркнула Аннушка. — Всё, молчу, молчу. Читай.

— '…напряжённая работа мысли. Даже его непревзойдённый гений замирал перед ошеломляющими перспективами научного успеха. Шроун-лучи работали, но стоило признать, что ошибкой было применять их к растениям. Учёный подошёл к прозрачной стене лаборатории. За ней в двух изолированных боксах сидели те, кто составлял некогда его мужское счастье, Морива и Ликития. Но кто бы узнал первых красавиц института в этих удивительных существах?

— Вы очень красивы, — сказал им Шроун, — вы почти совершенны. Осталось ещё немного…

Человеческий полинорк оказался гораздо более гибким и чувствительным, чем полинорк примитивных полевых вредителей, он с лёгкостью программировался — но лишь в одну сторону. Утолщались и уплотнялись кожные покровы — сейчас эти тёмные глянцевые тела, давно уже не нуждающиеся в одежде, наверное, не пробила бы и пуля. Приобрёл фантастическую эффективность метаболизм — иногда учёный невольно содрогался, наблюдая, как их челюстной аппарат перемалывает продукты вместе с упаковкой. Он давно уже отказался от обычной еды, забрасывая в боксы мешки собачьего корма. Женщины не жаловались — да и вряд ли смогли бы. Их рты отлично рвали и грызли, но не могли больше говорить. Шроун гадал, сохранились ли за этими узкими, ушедшими под лицевую броню глазками хоть какое-то подобие мысли? Это всё ещё люди, пусть и изменённые, или просто суперхищники, способные только рвать и терзать?

— Мог ли я вернуть их в исходное состояние? — думал учёный. — И должен ли был? Разве не лучше им быть такими, мощными, гибкими, неуязвимыми, отбросившими шелуху рефлексий?

— Нет, — говорил он убеждённо, глядя в толстое стекло, — не случайность предоставила мне этот шанс. Сама Судьба привела меня на этот путь. Вы — лишь черновик, первый набросок. Ваши тела, созданные природой для плотского удовольствия, моей волей и разумом превратились в источники грандиозного познания…

— Вы что-то сказали, профессор? — новая ассистентка принесла кофе. — Эти существа… Какими они были до того?

— Обычными, девочка. Они были обычными.

— Ах, увы, я тоже такая обычная, — вздохнула, колыхнув высокой грудью, эта юная прелестная блондинка. — Как я счастлива, что на меня падает скромный отблеск вашей гениальности! Я готова на что угодно, чтобы стать ближе к вам. На что угодно!

В больших влажных глазах девушки сияло восхищение, переходящее в желание, и Шроун невольно потянулся к застёжкам её халата. Его ожидания не были обмануты — под ним оказалось лишь красивое тонкое кружевное бельё…'

— Так, — перебила меня Аннушка, — я, пожалуй, наслушалась. Давай ты дальше прочитаешь сам, а завтра перескажешь краткое содержание?

— Как скажешь.

— Всё, я спать. Если соберёшься дрочить, не сопи громко и постарайся меня не забрызгать.

— Вот ты язва.

— Это ты меня ещё плохо знаешь. Спокойной ночи, солдат.

* * *

К утру ветер не то чтобы совсем улёгся, но уже не завывал угрожающе, а так, посвистывал. Позавтракали чипсами и газировкой — диета «Мечта тинейджера». Аннушка высунулась за дверь, покрутила головой, сплюнула:

— Не погода, а пескоструйка. Надо чем-нибудь морды замотать.

Порывшись в ассортименте ларька, нашла два тонких шарфа с какой-то яркой символикой. Интересно, тут был футбол? У нас такие фанаты носили.

— На, — протянула один мне, — натяни на лицо, а то пыли наглотаешься. И очки вот ещё. Фасончик сомнительный, но ты и так не красавец.

— Что выросло, то выросло.

— Да не переживай, я не переношу красавчиков. Дай поправлю… — она подтянула на мне шарф, — всё, пошли.

Я выкатил тележку и захромал по дороге. Погода явно портится — вчера, несмотря на ветер, видимость была до горизонта, а сейчас — метров двести, не больше. Дальше пейзаж размывается летящей в воздухе пылью, которая, несмотря на все усилия, лезет в нос, рот и глаза.

— Как твоя нога? — спросила Аннушка.

— Справлюсь, — буркнул я.

Нога не радует, вчера слегка натёр, мазь положения не исправила, но деваться некуда. Ждать, пока заживёт, некогда. Если судить по динамике, через несколько дней мы можем просто застрять в центре пылевой бури и сдохнуть там, когда кончатся вода и еда. Впрочем, это я о себе. Аннушка, если не врёт, может «свалить в любой момент». Ей просто машину жалко. Ну, так найдёт себе новую, подумаешь. А вот меня она при этом вряд ли на горбу потащит, так что буду терпеть и хромать, хромать и терпеть. Дело привычное.

— Дочитал вчера ту книжку? — вспомнила она через пару часов неторопливого движения.

Заметно, что мой темп её бесит, но она сдерживается, не торопит. Понимает, что без толку.

— Ага, — кивнул я замотанной в шарф головой, — не спалось что-то.

— Представляю, — хмыкнула она. — Мозоли на ладошках не натёр?

— Берегу ресурс на случай, если попадётся ванна с пеной.

— Я ничего не обещала, эй! — возмутилась Аннушка. — Только подумать!

— Вот и я тогда… Подумаю.

— Ладно, мыслитель, чем там дело кончилось-то? Баб, которых главный герой героически поимел в разных позах, можешь пропускать.

— Там не очень много осталось. Когда этот Шроун начал пялить ассистентку перед стеклянной стеной бокса, его бывшие внезапно взревновали, и оказалось, что стекло недостаточно толстое.

— Дай угадаю… Он сбежал, бросив недотраханную блондинку?

— В точку. Положил её красоту на алтарь своей гениальности. Так и сказал.

— Вот мудак.

— Не то слово. Две девицы, похожие по описанию на бронированных звероящеров, скушали конкурентку, распробовали свежее мясо, и им понравилось. В общем, вышло почти как с суслоёбиками, только эпичнее. Кровь-кишки-распидорасило, охрана клочками по закоулочкам, но потом наш герой напряг свой гениальный мозг, вспомнил, где у них слабое место, и победил в умеренно честном бою.

— Двух баб, которых сам же в это превратил?

— Именно. Но уронил на их трупы скупую мужскую слезу, не без того. Типа, жалко вас, бабы, но наука важнее. А ассистенток в отделе кадров и так очередь стоит.

— И ничего ему, конечно, за это не было?

— Наоборот, почёт, много денег и народное уважение. Война на носу, а тут такой подгон — лучи, превращающие баб в мясорубку на ножках. Это ж представь, что будет, если этими лучами вражеский город просветить? В общем, на последних страницах местный президент вручал нашему герою самую большую медаль, жал руку и плакал от счастья. На своё счастье, президент был мужик, а то ещё и отдался бы на столе в кабинете.

— Мудацкая книга, — объявила свой вердикт Аннушка.

— Согласен.

— Интересно, это фантастика?

— Ну, кукурузогурцы вокруг что-то не колосятся.

— И то верно.

* * *

Дневной привал пришлось устроить в каком-то закутке типа сарая — на улице даже перекусить толком не получается, больше песка съешь, чем еды.

— Чёрт, — сказала Аннушка, протирая свои синие глаза, — хреново это выглядит.

Сарай косой, из плохо подогнанных листов пластика, в щели задувает.

— Да, так себе, — я отстегнул ногу и изучаю подшипники нижнего сустава.

Сальники на них говно, и в смазку, судя по неровному ходу, попал песок. Дешёвка, что вы хотите.

— Сломалась? — спросила девушка.

— Ещё нет. Но вообще ресурс у этой штуки сомнительный. Никто не рассчитывал, что на типовом протезе кто-то устроит марш-бросок через самум, — я вытряхнул пыль откуда смог и прицепил ногу обратно.

— Знаю один забавный мир, — задумчиво сказала Аннушка, — где делают протезы. Основной, можно сказать, местный бизнес — протезы и игрушки.

— Странное, должно быть, место.

— Есть такое, да. Зато их изделия вообще от настоящей ноги не отличишь, и ходят чуть ли не лучше настоящих.

— Так они, поди, денег стоят.

— И немалых, — кивнула Аннушка.

— В том-то и дело. За большие деньги и у нас можно поприличнее этой колодки найти.

— Что же ты не намародёрил себе деньжат?

— Да говно из меня сталкер вышел, — признался я. — Долго искал, чего бы такого притащить, чтобы без проблем продать, но попадался только какой-то мусор, которого и у нас на помойке набрать можно. Нашёл в одном вымершем мире склад статуэток — типа стеклянных, но не из стекла, а из какого-то другого материала прозрачного. Прочные, хоть из пушки ими стреляй, странные, но красивые. Цветные, блестят. Ни на что не похожи, не знаю даже, как описать, но на полку поставить — милое дело. Притащил их мешок, благо лёгкие, стал через интернет продавать.

Нормально так расходились, денежка капала. А потом ко мне пришёл человек и говорит: «Откуда, мол, у тебя эти штуки?» Я ему: «А твоё какое дело? Ежели ты из налоговой, то я самозанятый, у меня всё уплочено. А ежели оптовый покупатель, то можем обсудить…» Но оказалось, что таких, как я, умельцев дверцы открывать, не один и не два, и есть те, кто их крышует. А статуэточки эти приметные, не я первый их притащил. Я такой: «И что? Выяснил? Ну и иди отсюда…» Но всё, разумеется, оказалась не так просто. Сказали мне, что то, что я притащу, должен сдавать только им. И они же будут мне цены устанавливать. Но зато и укажут, где искать то, что им нужно. Статуэтки, впрочем, разрешили оставить, если уж они мне так нравятся, толку в них никакого, только пыль на полке собирать.

— И ты согласился? — спросила Аннушка.

— Нет, послал их на хер.

— И что?

— Да ничего, в общем. Они не особо настаивали, на самом деле, сказали только, что торговать мимо себя не дадут, а если буду выпендриваться, то сдадут некой «Конторе» — типа, под госнадзор. Буду там ходить строем, куда Родина велит. Я «куда Родина велит» уже ходил, так что разошлись краями — торговать бросил, один чёрт копейки, работать на них не стал, но заказы «сходи туда, принеси вот это» брал. Платили не так чтобы много, но и не так чтобы мало — жить можно.

— И что им было нужно?

— Всякое. Жирнее всего платили за такие штуки, что хрен пойми что это, и уточняющих вопросов лучше было не задавать.

— А откуда они знали, где те штуки лежат? — заинтересовалась Аннушка. — И почему их не принёс тот, кто нашёл?

— Ты думаешь, сталкерам кто-то объясняет? — хмыкнул я. — Это вообще не так работает.

— А как?

— Когда идёшь в другой мир, фотографируешь всё, что кажется интересным, странным, непонятным, да и вообще всё подряд. За эти фотки тебе платят, копейки, ну так и труд небольшой. Потом, я думаю, их кто-то там отсматривает, и, если видят что-то интересное, просят принести. Обычно того, кто фотал, но могут и другого послать, если этот вне доступа. За это уже платят неплохо, но и тащиться бывает не ближний свет. Но лучше всего платят по каталогу. Там можно реально большой куш сорвать.

— Каталогу?

— Ну да. Всем сталкерам дают распечатку, там предметы и цены. На некоторые есть фото, на некоторые — рисунки, на большинство — только текстовые описания. За хреновины из первого десятка премии такие, что можно всю жизнь больше не работать.

— Я бы глянула, — заинтересовалась Аннушка. — У тебя с собой?

— Нет, всё потерял по дороге. Теперь у меня всего имущества — только то, что в тележке. Словно бомж какой-то.

— И как так вышло?

— Оказался в неудачном месте в неудачное время. Как всегда.

* * *

К вечеру добрели до места, которое я в прошлый раз назвал «мегамолл». По аналогии с большими загородными торговыми центрами, которые популярны у нас. Здешний поменьше, и, по моим ощущениям, какой-то «ультрабюджетный», что ли. Может, по местным меркам это и лакшери, почём мне знать, но, по сравнению с нашими маркетплейсами, здешний ассортимент производит впечатление свалки дешёвого одноразового говна. В прошлый раз я набрал тут одежды, так почти всю выкинул — отвратительного качества синтетика, шкура от неё чешется и зудит.

— О, тут есть продуктовый? — обрадовалась Аннушка.

— Угу, — мрачно подтвердил я, — только там всё протухло так давно, что уже даже не воняет. Почти.

— Ты просто плохо искал. Наверняка что-то есть. Консервы какие-нибудь…

— Не рискнул бы есть здешние консервы. Мне кажется, всё, что в магазинах на поверхности, — говённая дешёвая жратва для нищих. Не думаю, что она сохранилась за столько лет. Все, у кого были бабки, жили под землёй.

— Это ты в книжках вычитал?

— Ага. Кстати, книжки я тоже тут нашёл. Вон там, за одёжным рядом полки. Можешь подобрать себе по вкусу, но на многое не рассчитывай. Местная литература… специфическая. Ну, или ассортимент подбирали под запросы страты.

— Обязательно! — крикнула Аннушка, сноровисто перебирая содержимое продуктовых стендов. — Но сначала еда! Не могу больше жрать чипсы!

Полевой опыт этой Аннушки, как минимум, не меньше моего — она таки отыскала рис в вакуумных пакетах, из которого вышла вполне приличная каша, заправленная сублимированными овощами. Не высокая кухня, но и не чипсы с крекерами. Местный чай на вкус сено-сеном, но после приторных газировок и он пошёл на ура.

— А теперь у нас по плану гигиена, — заявила девушка после ужина. — Тут достаточно бутилированной воды, чтобы принять скромный душ, и я не намерена ходить грязной, когда могу этого не делать.

— Прекрасная идея, — согласился я.

— На всякий случай предупреждаю, поливание меня из леечки не является аналогом ванны с пеной!

— И в мыслях не держал!

— Врёшь!

— Вру.

— В мыслях можно, — разрешила она. — Пялиться можно. Любоваться нужно. Распускать руки — нельзя. Справишься или мне самой себя поливать?

— Справлюсь.

В соответствии с полученным разрешением я пялился. Наливал воду из больших бутылей в набранные в садовом отделе лейки, поливал из них голую Аннушку, подавал мыло, мочалку и пялился. Сухая спортивная фигура, отличная грудь, круглая подтянутая задница, узкая щёточка интимной причёски, ноль комплексов, богатый набор шрамов.

— Чёрт, ну и песка у меня в башке было. Целый бархан… — сказала она, вытираясь. — Притащи мою куртку, если не сложно. И тазик, я белье постираю. Здешнее из какого-то говна пошито.

— Тебе полить? — спросила девушка, когда я принёс просимое. — Мне не сложно.

— Не надо, я сам.

— Как знаешь, — не стала она настаивать. — Как нога?

— Паршиво, — признался я честно. — Натёр. Песок этот чёртов везде…

— Покажи.

Я отстегнул протез.

— Да, выглядит говённо. Далеко ты так не уйдёшь.

— Потерплю.

— Ну да, — покачала она головой, — а потом гангрена и придётся отрезать то немногое, что осталось. Нет уж, это хреновая идея. Послушай, я понимаю, что мы недавно знакомы, ничего друг о друге не знаем, но блин, похоже тебе придётся мне довериться. Здесь есть жратва и вода, крыша над головой, стены от ветра и куча книжек, чтобы не заскучать. Где бы ни был тот бенз, который ты обещал, одна я дойду туда вдвое быстрее, чем с тобой. И, клянусь задним мостом моего «Чёрта», я вернусь.

— Я верю тебе.

— Значит, договорились?

— Нет.

— Вот с этого места подробнее, пожалуйста, потому что звучит тупо. Если ты веришь, что я за тобой вернусь, то в чём проблема?

— Я верю, что ты собираешься за мной вернуться. Но я не верю, что у тебя получится. А до выхода пешком я уже не дойду, слишком много времени потеряно.

— Я чертовски живучая, — усмехнулась Аннушка. — Меня, сука, ломом не убьёшь.

— Догадываюсь. Шрамы видел.

— О, так вот ты на что так пялился! На шрамы! А я-то, дура, думала, что на сиськи. Послушай, я серьёзно. У меня опасная работа, я часто оказывалась в жопах поглубже этой. То машина сломается, то подстрелят, то бандиты, то катаклизмы, то ещё какая-нибудь хрень. Пережитые мной апокалипсисы я уже и считать устала. Обычные будни курьерской компании «Аннушка и Чёрт». Почему ты считаешь, что я не справлюсь с плёвой задачей «сбегать за бензиком»?

— Он под землёй.

— Не поняла.

— Мне не улыбалось ковылять пешком, и поначалу я искал транспорт. Заглядывал во все дыры и двери, смотрел везде, куда смог пролезть. Нашёл подземную станцию чего-то вроде железной дороги, точнее, грузового метро. Там стоят десятки, а может, и сотни цистерн с реагентами, видимо, где-то неподалёку химический завод, и возможно, это его товарный узел. Толуол, кислоты, щёлочи, спирт и да, бензин. Что-то за эти годы разъело ёмкости и утекло, там тот ещё бардак, но одна цистерна с бензином точно полная. Я тогда ещё надеялся отыскать машину с ДВС и проверил. Он, скорее всего, не автомобильный, но можно добавить спирта в качестве антидетонационной присадки, на безрыбье сойдёт.

— Отлично! — обрадовалась Аннушка. — И в чём тогда проблема?

— Под землёй что-то есть. И оно трындец опасное. У меня… скажем так, чуйка. Если б не она, я бы шесть лет в штурмовых не выжил. Да, блин, никто шесть лет в штурмовых не выжил! На меня в госпитале дивились, как на жирафа: «С какого-какого года воюешь? Да быть не может! Гонишь!» Понимаю, звучит глупо…

— Не глупо, — покачала головой Аннушка. — То, что ты здесь, говорит само за себя. Ты — человек Мультиверсума, тот, кто чувствует резонансы Фрактала, иначе никакие двери бы тебе не открылись. Это у всех проявляется по-разному. Наоборот, было бы странно, если бы у тебя не оказалось какой-нибудь необычной способности.

— Я всегда знал, куда можно просто зайти, куда надо сначала кинуть гранату, а где с гарантией прилетит в башку. Чуял, куда уложит снаряд арта. Пригибался за секунду до детонации дрона.

— А нога что же?

— Было очень нужно. Пренебрёг. Поплатился.

— Ага, то есть какая-то история за этим всё же есть?

— Забей, неважно. Я не в курсе, что там, на подземной станции. Но я не могу отпустить тебя туда одну. Ты не вернёшься, я это просто знаю.

— А с тобой вернусь?

— Со мной есть неплохой шанс.

— Это ещё почему?

— Вот поэтому.

Я подтянул к себе тележку, разгрёб барахло — продукты, спальник, одежду, книжки, посуду. Достал с самого дна свёрток, развернул и показал содержимое.

— Хрена себе, — сказала Аннушка. — Офигеть.

Глава 5

Добрым словом и изолентой

— То есть ты знаешь, что это, — сказал я, не особо удивившись. Почему-то мне показалось вполне очевидным, что Аннушка в курсе.

— Ага, — уверенно сдвинула ползунок включения на рукоятке, откинула боковой экранчик, посмотрела на цифры, закрыла обратно. — У подружки моей такая была. А может, и сейчас есть, давно не виделись. А вот ты откуда знаешь, что это?

— Я не знаю. То есть я, разумеется, вижу, что это оружие. Его ни с чем не спутаешь. Но понятия не имею, откуда такое берут.

— А сколько стоит, ты представляешь?

— Оно есть в каталоге. Входит в ТОП-20. Так что да, представляю.

— Да хрен там. Готова спорить, что тебе за неё и сотой части цены не дадут.

— Это просто винтовка, — удивился я. — Да, навороченная, с интеллектуальным наведением, да, стреляет как чёрт знает что — я пробовал, бетонную стену шьёт насквозь, — да, хрен пойми на каком принципе работает. Но даже самая крутая пушка — просто пушка. Миллион первый способ убить ближнего своего. Тем более, снайперка. Никто не выиграл войну высокоточкой, всё решают калаши и арта.

— Дело не в ружбайке как таковой.

Аннушка подтянула к себе свою куртку, достала из её кармана мультитул, упёрла винтовку прикладом в пол и ловко выкрутила шлицевую пробку в цевье. Перевернув, потрясла — в подставленную ладонь вывалился чёрный цилиндр с металлическими торцами.

— Я тоже доставал. Это что-то типа батарейки, да? Дорогая?

— Скорее всего, тебя за неё просто убьют. С некоторых пор они в лютом дефиците. Так ты за стрелялкой этой ходил, получается?

— Нет. Меня из неё пытались пристрелить. Но у меня чуйка.

— Трофей, значит.

— Он самый.

— Святое дело. Но лучше ты им не размахивай. По закону подлости можешь наткнуться на кого-то, кто знает что почём и при этом не так щепетилен в вопросах чужой собственности, как я.

Аннушка вернула загадочную батарейку на место, закрутила заглушку, сложила и убрала в карман куртки инструмент. И всё это непринуждённо сидя в садовом кресле в коротком халатике. Я залюбовался — мне всегда импонировали девушки, таскающие в кармане мультитул. У них могут отыскаться и другие достоинства.

— На, забирай, — девушка подала мне винтовку. — Да, серьёзная стрелялка. Но ты сам сказал: ружьё — это всего лишь ружьё. Тому, кто хотел завалить тебя, оно не помогло. Почему уверен, что поможет нам?

— Не знаю. Чуйка. Пойдёшь одна — сгинешь. Пойдём вместе — пятьдесят на пятьдесят.

— Всего-то?

— Это хорошие шансы, поверь. Я на них пять лет ставил и всё ещё жив.

— Знаешь, — Аннушка окинула меня скептическим взглядом, — из тебя хреновый амбассадор бренда «Так на так». Лично я привыкла иметь сто процентов конечностей.

Она вытянула голые ноги, предлагая ими полюбоваться. Я полюбовался. Шрамы, как будто их крокодил жевал, а так ничего. Красиво.

— Хм… тебе тут бритвы не попадались? — озабоченно спросила девушка.

— Вон там, за посудой, — махнул рукой в темноту молла я. — Но они так себе.

— Справлюсь, — сказала она, вставая. — Заодно книжки посмотрю. Дай фонарик.

Она сунула босые ноги в расшнурованные ботинки и убрела вглубь помещения, а я прихватил пару баклажек с водой, лейку и пошёл мыться. При Аннушке мне как-то неловко всё же. Боюсь, организм будет её слишком откровенно приветствовать. Подождём до ванны с пеной. Ну, вдруг?

* * *

— … Её соски затвердели под натянувшимся бельём. «Возьми же меня, мой корником! — вскричала Ригора. — Возьми меня прямо здесь!» — читает Аннушка вслух. — Кто такой «корником»?

— А мне почём знать? — ответил я слегка раздражённо. — Кто-то с большим хреном, я думаю. У нас бы написали «жеребец».

— Опять порнуха какая-то, — она бросила на пол очередную книжку из стопки. — Они тут вообще что-то кроме неё читают?

Сидит в полураспахнутом халате и зачитывает мне описания эротических сцен. Это, мягко говоря, негуманно по отношению к человеку, у которого, признаюсь честно, довольно давно не было секса. Рисковая девушка. Мы тут одни, я физически сильнее, а её пистолет валяется среди одежды на полу. Впрочем, отчего-то мне кажется, что она очень хорошо понимает, что делает. Проверяет, насколько можно мне доверять. Выясняет, как у меня с контролем. Уверен, что если бы я перешёл границы, у неё нашлись бы неприятные сюрпризы. Но я не перейду.

— Думаю, вряд ли эту торговую точку посещала творческая интеллигенция, — сказал я спокойно, стараясь смотреть в глаза, а не ниже, где халатик, как бы случайно, распахнулся на груди. — Это не книжный клуб. А может быть, такова особенность местной литературы, любые темы раскрывать через койку. Я это всё просто пролистываю.

— Ну да, ну да, верю, — сказала она скептически, ловя мой взгляд, снова сползший вниз.

Раскрыла новую книгу.

— Некий Горти Гурпорен, «Политическая воля корпораций». Надеюсь, это наконец-то окажется снотворным чтивом. Нет ничего скучнее политики — люди придают какое-то несуразно большое значение бессмысленной возне кучки жадных амбициозных мудаков.

Я пожал плечами и тоже вытащил книгу. «Безумие подземелий». Триллер или психиатрия? Оказалось, помесь спелеологии с буднями строителей метро. Не знал, что это такая сексуальная профессия. Сантехник из немецкого порно может пойти покурить на фоне того, что творили первопроходцы глубин на тёмных берегах подземных озёр. Но если пропускать сцены бурного секса в свете налобных фонарей, то оставшаяся часть выдавала крепкого профессионала-проходчика… Нет, не в том смысле «крепкого» и не в том смысле «проходчика». У меня сложилось впечатление, что такую книгу мог бы написать опытный маркшейдер, досконально разбирающийся в свойствах грунтов, опасности обводнения тоннелей и особенностях укладки бетонных сбоек. Чувствовалось, что именно это ему интересно, а отрывки про нетрадиционное использование сталагмитов шпалоукладчицами вставлял по обязанности. Без этого тут, наверное, книги в печать не берут.

— Оказывается, у них тут три мировых почти подряд было, — сказала внезапно Аннушка. — Прикинь?

— Подумаешь, — пожал плечами я, — у нас та же фигня. В первые две недовоевали, исправляемся.

— Не, тут прям жёстко было, мир в труху, а не как у вас, жопками потолкались. Чего смотришь? У меня из твоего мира есть пара знакомых, рассказывали. Ваших до чёрта по Мультиверсуму шляется, наверное, потому что вообще народу дофига. Самый населённый срез. Вечно пытаетесь везде свои порядки ставить… Ладно, я не о том. Понятно, почему тут под землёй жили — поверхность уже разок разровняли термоядом. Но этого им показалось мало. Как только дым рассеялся и пыль осела, по ней прошлись какой-то «травяной чумой», отчего сдохла вся растительность выше подосиновика и вся живность крупнее хомяка. Но подлые людишки никак не унимались — наковыряли себе тоннелей и развели там гидропонику. Освоились, расплодились заново и херакнули друг друга чем-то технокибернетическим, чтоб всё вообще накрылось. Водяные насосы встали, вентиляционные системы сдохли, свет погас, пришлось выползать наружу. Ну, кто выжил, конечно. Наделали нового технохлама, похуже и подешевле, зато простого, киберустойчивого. С ним и полезли обратно под землю — привыкли уже, да и климат на поверхности стал ни к чёрту. Ещё бы, так над природой-то издеваться. На момент написания этого труда, — она потрясла раскрытой книгой, — уже дозрели до четвёртой мировой. Вот-вот должна была грянуть.

— Неужели тебе и правда попалась книга без затвердевших сосков, натягивающих белье? — удивился я.

— Эта? Не, там тоже сплошная корпоративная культура всю дорогу. Твёрдая командная вертикаль, оральная субординация и глубокое карьерное стимулирование. Но я, как ты говоришь, пролистывала. Ладно, давай спать уже, — она зевнула, показав ровные белые зубы. — Завтра подумаем, что делать дальше.

* * *

Наутро стало ясно, что моя натёртая культя — не самая большая наша проблема. Ветер поднялся такой, что высунувшая нос на улицу Аннушка плевалась песком минут пять.

— Нет, пешком там ловить нечего, — признала она, прочихавшись.

— В такую погоду хороший бедуин верблюда на улицу не выгонит, — согласился я. — Но какие у нас варианты?

— Сколько до твоей подземки? — девушка решительно натягивает кожаные штаны, — В километрах, примерно.

— С полсотни, я думаю. На двух ногах в хорошую погоду за день добежать можно было бы. Так-то я четыре дня чапал, но тогда ветра не было.

— Значит, на машине за пару часов доберёмся.

— Откуда у нас взялась машина?

— Знала бы я, что у тебя есть акк, давно бы уже порешали. Все проблемы от взаимного недоверия.

— Есть что?

— Батарейка из винтовки. Их называют акками, или зорами, а по-научному «алтилиум». Пошли, покажу, почему за неё тебя убьют и как звать не спросят.

Аннушка направилась к двери, ведущей на парковку молла. Я захромал за ней — культя чувствует себя хуже, а мазь у меня кончилась. Не знаю, какое колдунство хочет сотворить моя спутница, но надеюсь, что оно сработает. Хоть как-нибудь.

Парковка, на наше счастье, закрытая. Тут всё закрытое, местные приспособились жить как тушканчики, ныкаясь от ветра и песка в свои норки. Две местных машины, остальные места пустуют.

— Левая или правая? — спросила девушка.

— А есть разница?

— Без понятия. Наугад.

— Тогда левая. У неё цвет приятнее, цыплячий такой.

— Дай сюда винтовку, — сказала Аннушка, открыв капот маленькой двухместной машинки.

Я протянул ей оружие, она открутила заглушку, вытряхнула чёрный цилиндр, вернула мне.

— Она же не будет так стрелять? — уточнил я на всякий случай.

— Нет, конечно. Не переживай, потом вернём как было.

Девушка принялась что-то решительно откручивать мультитулом в машине, капот узкий и маленький, и я не вижу что.

— Помочь?

— Да, вытаскивай эту хрень.

Аннушка отодвинулась и показала на блок аккумуляторов. Я взялся за ручки, присел, напрягся, потянул вверх. Нога взвыла болью, протез хрустнул, но справился.

— Извини, сама бы я никак, а вдвоём не повернуться.

— Ничего, — я осторожно опустил тяжеленный кубик на пол и сел рядом. Стоять стало решительно невозможно. Моя мобильность падает на глазах, скоро будет проще пристрелить, как хромую лошадь.

Аннушка достала из другого кармана моток синей изоленты и снова склонилась над капотом. Я смотрел на обтянутую кожаными штанами задницу и думал, что она мне чертовски нравится. Не задница… хотя задница тоже, факт, а девушка. Интересно, сколько ей лет? Никак не могу понять. Выглядит на двадцать пять, пожалуй. Максимум тридцать. Макияжа ноль, так что возраст не скрыть, но всё равно не оставляет ощущение, что она старше. Что-то есть в её синих глазах такое, очень взрослое.

— Тебе сколько лет? — спросил я прямо.

Она застыла на секунду, спина напряглась.

— А разве можно спрашивать девушек о возрасте?

— Нет. Не отвечай, если не хочешь.

— Послушай, солдат, — Аннушка развернулась ко мне лицом и села на край моторного отсека, поставив ботинок на бампер. — Давай я тебе прямо скажу. Не вздумай в меня втрескаться. Это крайне хреновая идея, поверь. Все понимаю, романтика, приключения, а тут моя жопа перед глазами маячит. Адреналин, тестостерон, физиология. Жопа у меня ничего, знаю. Может быть, нам встретится ванна с пеной и я тебе дам. Может быть. Ты, вроде, не козёл, да и я не особо ломаюсь при случае. Но вот этих всяких «отношений» нахрен не надо. Я обаятельная, мужики ко мне липнут, так что это не первый такой разговор. Если поймёшь правильно — может быть, будем друзьями. Если обидишься — ну, твои проблемы. Дело не в количестве ног и вообще не в тебе, если это важно. Просто не моё это — чувства, там, всякие. В жопу их.

— В жопу так в жопу, — не стал спорить я. — Значит, не скажешь, сколько лет?

— Не знаю точно, — вздохнула она, снова ныряя под капот. — В некоторых местах со временем такая херня творится… Не попадал?

— Нет, как-то миновало. Или не замечал просто. Я не особо внимательно слежу за календарём.

— Как и все мы, — фыркнула Аннушка. — Толку в нём, когда миров много… Но вообще, туда, где время кусает себя за хвост, вашими мародёрскими тропами не попасть. Ладно, не буду кокетничать — точную цифру не назову, но я сильно старше, чем выгляжу. Такой ответ тебя устроит, солдат?

— Конечно. Мне плевать, в целом, просто интересно стало.

— Врёшь. Ты ко мне подкатывал.

— Вру, — согласился я. — Подкатывал. Жопа красивая и изолента в кармане. Никогда не мог устоять перед изолентой.

— У меня до чёрта всего в карманах, я девушка запасливая. Ладно, вроде бы держится, — она отошла от капота, вытирая руки.

Я осторожно, стараясь не беспокоить ногу, встал, для чего пришлось цепляться за тележку с барахлом. Допрыгал на одной ноге до машины и заглянул в моторный отсек. Там, где был батарейный модуль, теперь висит на двух толстых силовых проводах чёрный цилиндр из винтовки. Клеммы на нём присоединить некуда, но Аннушка содрала их с кабелей, зачистила концы, скрутила нечто вроде петель, зафиксировала хомутами и замотала изолентой. Ну как в такую не влюбиться?

— И далеко так можно уехать? — засомневался я.

Силовая батарея машины была размером с танковый аккумулятор и весила соответствующе, у меня чуть пупок не развязался, пока вытащил. Эта чёрная фитюлька не выглядит равноценной заменой.

— Как тебе сказать… Колеса на этой херне сотрутся раньше, чем акк не то что разрядится, а заметит такую нагрузку.

— Серьёзно? — поразился я. — Это какая же у него ёмкость?

— Такая, что измерить её тупо нечем. Прими как данность, энергии там столько, что можно было бы вскипятить все котлы ада, если бы нашлось столько кипятильников. Ну что, пробуем?

Аннушка опустила крышку капота, смахнула пыль со стекла, открыла дверь.

— Фу, ну и вонючий тут пластик…

— Дай проветриться, столько лет стояла.

— На ходу продует. Ну-ка…

Она села в низкое кресло, осмотревшись, щёлкнула переключателем. На панели засветились лампочки, зажглись фары.

— Так… Где тут у тебя что… Наверное, это!

Машина зажужжала и медленно покатилась, скрипя засохшей смазкой подшипников и хрустя резиной колёс.

— Едет, прикинь! — улыбается до ушей из-за пыльного стекла Аннушка. — Ненавижу ходить пешком!

* * *

На ходу машину трясёт так, словно колеса у неё квадратные. Это недалеко от истины: покрышки тут не пневматические, а из чего-то типа армированной пенорезины, они за годы стоянки приняли форму убывающей луны. В салоне всё скрипит, болтается, очень тесно и пыльно. Фары освещают дорогу на пару метров вперёд, потом их свет тонет в бурой мути несущегося поперёк песка. Ориентируемся по разметке, которая, как ни странно, пережила все катаклизмы и блестит отражающей поверхностью. Ветер качает машину. Чтобы она ехала вперёд, приходится держать руль под углом, но низкий кузов обтекаемой формы хотя бы не сдувает с полотна. Скорость, по ощущениям, километров двадцать в час, не больше, но, как радостно констатирует Аннушка, лучше плохо ехать, чем хорошо идти!

Я с ней согласен — вкладыш протеза покрылся бурыми пятнами, культю местами натёрло до мяса, так что даже узкому и неудобному сиденью этой таратайки радуюсь вполне искренне.

— Долго эта рухлядь не протянет, — сообщает девушка, — но полсотни должна одолеть.

— Нам ещё возвращаться с бензином, — напомнил я.

— Будем решать проблемы по очереди. Давай сначала туда доедем.

Катимся, подпрыгивая некруглыми колёсами, как будто в буро-жёлтом супе, песок неприятно шуршит по кузову, видимости ноль. Да, если бы я сюда вывалился в такую погоду, уже сдох бы. Повезло. Ну, то есть если бы мне действительно повезло, я бы просто вернулся штатным маршрутом и в этот дурацкий мир не попал, но везение вообще штука относительная. Аннушку, вон, зато встретил.

Я покосился на строгий профиль напряжённо смотрящей на дорогу девушки. Ничуть не хуже фаса. Вот нравится она мне, ну что ты будешь делать. Ладно, как верно было сказано только что, будем решать проблемы по очереди. Нам ещё выжить надо.

— Скажи, — спросил я, чтобы отвлечься, — ты не знаешь случайно, почему все миры постапнулись? Куда ни приди, везде жопа какая-то.

— Ну, во-первых, далеко не все. Ты что, вообще живых не встречал?

— Ну… Так, разве что парочку, — ответил я уклончиво.

— Просто вы, мародёры, мало где бываете. Ходите по натоптанным тропам, от одной помойки к другой. Вам в живых срезах делать нечего, крыс нигде не любят. Ничего личного, но вы падальщики.

— Есть такое, — не стал спорить я. — Скажу лишь, что выбора большого у меня не было.

— Не обижайся, я не про тебя, а так, в целом.

— То есть вокруг жизнь и процветание, а я просто не туда хожу?

— Не, — помотала она головой, — чёрта с два. Мультиверсум, и правда, постапнулся наотличненько. Не так глухо, как тебе кажется, но статистика кислая. Теоретически он бесконечен, а значит, и живых срезов должно быть дохера. Практически поди найди такой.

— А он бесконечен?

— Ты вообще насколько в курсе, как мир устроен?

— Ни насколько, наверное, — признался я. — Сталкерам ничего не объясняют, думаю, что специально. Держат на коротком поводке, чтобы свою игру не начали.

— Не переживай, ты не одинок. Я давненько болтаюсь меж мирами, так что у меня картина обратная — слышала кучу объяснений, откуда чего взялось и как устроено. Их давали умнейшие люди, глубочайшие исследователи, лучшие учёные и признанные специалисты по топологии Фрактала. Все эти объяснения чертовски логичные, полные, аргументированные и непротиворечивые. Сами по себе.

— Но все разные? — догадался я.

— Ага. И одни с другими ну вообще никак не бьются. Поэтому я тебе скажу — забей. Никто не знает, откуда это взялось и почему так работает, а в практическом смысле всё довольно просто: будь осторожен, и, может быть, выживешь. Но это не точно.

— Как везде.

— Именно.

Аннушка помолчала, удерживая двумя руками бьющее рулевое колесо, потом добавила:

— Лично я думаю, что дело в людях. По одному если брать — бывает, что и ничего попадаются. Но как вид — вообще не катят. Удивительно не то, что на сто вымерших миров один живой, а то, что этот живой ещё жив. Вот хоть здешних взять — чего бы им с первого раза не понять, чем такие дела кончаются? Но нет, они ж, сука, упёртые! Не вышло — давай повторим! Опять кто-то выжил? Да что ты будешь делать… Ну-ка, ещё разок, качественнее! Или, вон, твой мир, солдат. Ваших я часто встречала, и как ни спросишь: «Что там у вас?» — ответ всегда один: «Воюем, блядь!» Что, скажешь, не так?

— Так, — согласился я.

— И нахрена?

— Без понятия. Думаю, дело в том, что начинают войну одни, а воюют в ней другие. Причём, каждого спроси — он вроде бы это понимает. Но война от этого не заканчивается. Хрен его знает, как так получается. Пленного возьмешь: «Какого хера тебя понесло воевать, дурак? Чего тебе дома не сиделось? Хрена тебе в той войне?» «Ну, послали, я пошёл, куда деваться. Кто-то ж должен?» «Ты понимаешь, что кто бы ни победил, это будешь не ты?» Кивает. А толку? Отпусти его — завтра опять в окопе сядет. Потому что мир так устроен.

— А ты, солдат? Ты не такой?

— Да хрен там. Такой же. Не оторвало бы ногу, воевал бы до тех пор, пока не оторвёт башку. Потому что как же иначе? Не можешь не воевать, так хоть победи, что ли. Всегда так было, и всегда так будет.

— Не, — сказал Аннушка, — будет не всегда. Однажды станет вот так. И всё кончится.

Она показала рукой за окно, там ничего не видно, но и так понятно, о чём речь.

— Офигеть ты оптимистка, — сказал я мрачно. — О, смотри, что это?

Аннушка притормозила, машина покатилась совсем медленно, скачки неровных колёс стали заметнее, застонала подвеска, зато нависшую над дорогой тень мы не пропустили.

— Эстакада. Я её помню. Мы практически приехали. Давай под неё, там должно быть потише. Где-то рядом и вход.

— Значит, начинается самое интересное!

Ну, точно, оптимистка.

Глава 6

Бытовая химия

Даже в условной ветровой тени эстакады мы успели нахлебаться песка по самое некуда. Пока открутили супербатарейку, пока я доковылял до двери на лестницу, пока откопали на треть заметённую створку — песок уже был везде.

— Столько песка в башке у меня в последний раз было в пять лет, — ругается Аннушка, — мне в песочнице подружка надела полное ведро на голову. Ох, я и отмудохала её тогда совочком!

Она трясёт головой, пытаясь избавиться от переизбытка кремния, а я вставляю источник питания обратно в винтовку.

— Тихо, — попросил я девушку. — Лучше бы нам не шуметь.

— Думаешь, тут кто-то есть? — спросила она шёпотом.

— Я чувствую, что тут опасно. Так опасно, что у меня шерсть на жопе дыбом. Такое же чувство бывает, когда готовишься проверить подвал, в котором засела ДРГ.

— И что ты тогда делал?

— Проверял, — развёл руками я. — Куда деваться-то? Но осторожно. Давай и тут не спешить.

— Я готова к неприятностям, — Аннушка достала пистолет.

— А я бы предпочёл с ними разминуться, — вздохнул я, включая винтовку.

Футуристичное изделие в кожухе из серого матового металла отозвалось короткой вибрацией в рукояти, открылась заслонка дульного среза. Калибр около пяти миллиметров, стреляет чёрными маслянистыми на ощупь шариками, которых в массивном коробчатом магазине, присоединённом по схеме булл-пап, аж пять сотен штук. То есть в этом уже меньше — один из зарядов чудом разминулся с моей башкой, и я потом отстрелял полсотни, пристреливаясь. На откидном экранчике цифра «447». Ещё два полных в запасе, хоть обстреляйся. Знал бы, что батарейка такая ёмкая, потренировался бы лучше, но я боялся её посадить. Ощущение от этого оружия странное — как будто винтовку разрабатывали очень технически грамотные, располагающие фантастическими технологиями, но при этом совершенно штатские люди. Инженеры, а не военные. Сложно даже сказать, почему мне так кажется. Наверное, из-за того, что при всех своих достоинствах — невероятная дульная энергия, встроенный баллистический компьютер, навороченная прицельная система, огромный боезапас, — она какая-то… несбалансированная, что ли. Не в смысле развесовки или удобства, нет. Она непонятно для кого предназначена. Для марксмана? Слишком низкая скорострельность, болтовка и то быстрее перезаряжается. И вообще на кой чёрт магазин на полтыщи зарядов при темпе стрельбы один в секунду? Для позиционного снайпера? Тогда зачем упор в компактность — компоновка булл-пап, короткий ствол? Калибр, опять же, мелкашечный. При такой скорости удивительно тяжёлого (интересно, из чего он сделан?) шарика пули, он, я думаю, прошьёт насквозь танк. Влетит в лобовую броню, вылетит из задней… оставив две крошечных дырочки, которые никак танку не повредят. (Попадётся танк — проверю.)

Когда я, ещё по пути, изложил свои недоумения Аннушке, она только плечами пожала.

— Не знаю, почему так. Одно могу сказать, эти винтовки делали давно, и никто уже не помнит, зачем. Разработчиков след простыл, спросить некого. Может быть, оружие под какую-то особую цель.

— Что-то очень прочное, поражаемое с предельных дистанций, но при этом приходящее в негодность от любой дырочки?

— Например.

— И что это может быть? Титановый дирижабль?

— Что ты ко мне пристал? Понятия не имею.

В общем, приведя в рабочее состояние винтовку, я не почувствовал себя защищённым. В текущей ситуации я бы предпочёл привычный РПК, потому что если в этом чёртовом подземелье что-то есть, то объявится оно сразу на дистанции плевка, когда целиться уже некогда. Чувство опасности продолжило вопить «Вали отсюда, дебил!», но чёрта с два я его послушал, конечно.

— Ну, где твой бензин? — нетерпеливо шепчет Аннушка. — Чего-то мне тут тоже не по себе.

— Надо спуститься вниз, там тоннель и рельсы…

Рельсы на месте, тоннель тоже. Ничего не изменилось. В свете фонарика пыль выглядит непотревоженной, мои следы не затёрты. Тут и в прошлый раз было тихо, никаких признаков жизни. Как, впрочем, и везде. Аборигены, судя по всему, зачистили себя качественно. Так почему же моя чуйка так дёргается?

Захромал по тоннелю вперёд, используя периодически экранчик винтовки вместо ночника. Она умеет видеть в темноте и даже подсвечивать контуры живых объектов. Лучше бы она умела стрелять очередями, но чего нет, того нет. Видимо, заряд для каждого выстрела там накапливается в каком-то типа конденсаторе. Не знаю, она, вдобавок ко всему, ещё и неразборная. Я же говорю, инженеры делали.

Пока дошли до места, культя разболелась дико. Судя по ощущениям, вкладыш протеза мокрый от крови, но проверять не стану. Вариантов у нас ровно один — бензин, машина, драпать. Надо просто продержаться.

В большой пещере нечто вроде сортировочной станции — много рельсовых путей, сходящихся и расходящихся пучками от стрелочных узлов. Вагоны внешне похожи на наши, что и не удивительно — предназначение определяет форму. Ящик на колёсиках. Бочка на колёсиках. Нам нужны бочки.

— Вот эта с бензином, — сказал я, дохромав из последних сил.

— Вижу, блин, на ней написано, — нервно ответила Аннушка. — Чем тут так воняет?

— Всем сразу, наверное. Целые поезда с химией, куча протечек. Я в прошлый раз дальше забирался, там местами даже рельсы растворились, так забористо.

— Мы тут не нанюхаемся какой-нибудь ядовитой дряни?

— Заодно и узнаем. Ты лучше канистру поищи.

— Где, блин?

— Без понятия.

— А раньше ты про неё вспомнить не мог?

— Я помнил. Но они один чёрт нигде не попались. Одна надежда — тут есть. Не вёдрами же нам бензин везти…

— Пошли вместе.

— Не могу, — я посветил фонарём на штаны, на которых уже проступило бурое пятно ниже левого колена.

— Сука, — выругалась Аннушка, — вот прямо как в кино ситуация. Сейчас мы разделимся, и нас сожрут поодиночке.

— Я залезу наверх, буду тебя вести и прикрывать. Раций у нас нет, придётся голосом.

— Только, чур, не кричать «апорт» и «к ноге». Я обижусь.

— Постараюсь сдержаться.

Я повесил винтовку за спину и принялся карабкаться по железной лесенке на верхнюю площадку цистерны. Не самое простое дело, когда у тебя полторы ноги. Сверху видно чуть лучше, хотя среди составов может распрекрасно спрятаться полк. Одна надежда на умный прицел винтовки. Он подсвечивает контур Аннушки, даже когда её перекрывают вагоны, а значит, есть надежда, что покажет и противника. Если тут есть противник. Пока за его присутствие говорит только чёртова интуиция, никаких признаков жизнедеятельности людей нет. Если бы я выжил в постапе, то точно не разбил бы лагерь посреди протекающих цистерн с химией, наверняка есть места поуютнее.

— Сейчас левее, — сказал я громко. — Увидишь зелёную цистерну, сверни за ней. Там дверь, за ней может быть склад или подсобка.

Девушка молча помахала рукой, подтверждая, что услышала. Если тут кто-то есть, и он наведётся на голос, то пусть идёт ко мне, а не к ней. Чтобы до меня добраться, ему придётся сначала на вагон залезть.

Аннушка добралась до железной двери и теперь привлекает моё внимание интенсивной жестикуляцией. Я добавил увеличения в электронный прицел — её фонарик светит на замок. Замок внушительный, висячий. Поскольку девушка разводит руками, мультитулом такой, наверное, не вскрыть.

— Отойди подальше, — крикнул я, — свети издали.

Она отодвинулась на несколько шагов, удерживая луч фонарика на месте. Я откинул небольшие сошки, упёр их в площадку цистерны, сложил экранчик и припал глазом к верхнему прицелу. Под указательным пальцем левой руки, на цевье, клавиша-миниджойстик и колёсико, переключающие режимы прицеливания. Взял максимальное увеличение, подвёл перекрестье под замок, коснулся триггера спуска — подсветился контур, цель захвачена. Умная штука, даже чересчур.

Хлобысь! Банг!

Звук не похож на выстрел, сухой, очень громкий щелчок, как будто кнутом. Если кто-то тут есть, то он теперь точно знает о нас.

Аннушка подняла руку предупреждающим жестом, подошла к двери, подёргала замок, развела руками — не вышло.

То, о чём я говорил — мелкая пуля прошила замок и дверь насквозь, но открыть его это не помогло. Скорее, наоборот — теперь его и ключом не откроешь. Чуйка просто подвывает о том, что надо как можно быстрее рвать когти, поэтому, дождавшись, пока девушка отойдёт, я всадил в замок пять пуль подряд. Какая-то из них легла удачно — он просто развалился.

Аннушка с усилием открыла дверь и, помахав мне на прощание, скрылась за ней. Всё, дальше я ей ничем помочь не могу. Вряд ли кто-то сидел годами в запертом снаружи помещении, ожидая оказии сожрать худую жилистую девицу, но, если всё-таки да, надеюсь, она сама с ним справится. В конце концов, у неё есть пистолет и своеобразное обаяние. Обаянием и пистолетом можно добиться многого.

Переключил прицел на боковой экранчик, так обзор шире, покрутился — ничего подозрительного. Подземная станция находится, судя по всему, в бывшей природной пещере — я как раз недавно книжку про это читал. Про сталагмиты и шпалоукладчиц которая. Можно представить себе, что, какова бы ни была природа здешнего апокалипсиса, кто-то в нём выжил — люди та ещё живучая сволочь, до конца их вывести так же сложно, как тараканов. Тем более, что у аборигенов и опыт есть, у них до того три таких было. Не исключаю, что где-то в здешних подземельях бродят какие-нибудь одичавшие туземцы, пуляющие друг в друга гайками от рельсового полотна из рогаток. Но что им делать конкретно здесь — не могу представить. Насколько мне видно с насеста, те цистерны, что не вытекли сами, проржавев, не вскрыты. Значит, бензин, толуол и даже спирт гипотетическим выжившим без надобности. Верится в это с трудом — особенно по части спирта. Мои соотечественники зубами бы к нему путь прогрызли. Так почему же чуйка надрывается всё громче?

* * *

Когда Аннушка показалась из дверей, в моей башке уже били колокола громкого боя, выли сирены ГО и моргали красные лампочки. Спина взмокла, от адреналина звенит в ушах. Девушке тоже явно не по себе, высунулась с пистолетом и фонариком, огляделась… Мне захотелось заорать «Ну кто так помещение контролирует!», но я, разумеется, сдержался. Как может, так и контролирует, пяти лет опыта в штурмовых у неё нету. Помахала пистолетом, покрутила головой, поводила фонариком — потом выперлась спиной вперёд, таща за собой какой-то бидон.

Я на таком взводе, что выстрелил раньше, чем понял, куда. Что-то мелькнуло, двигаясь в темноте, прицел подсветил, я нажал триггер спуска.

«Хлобысь!» — шарахнула винтовка.

— Твою мать! — выругалась Аннушка.

— Сюда бегом! — заорал я.

Ну всё, теперь хоть песни пой — девушка бежит, в одной руке у неё пистолет, в зубах фонарик, а за собой она тащит волоком огромный бидон, звенящий об рельсы, как колокол. Цирк с конями.

«Хлобысь!», «Хлобысь!», «Хлобысь!» — я всё ещё не вижу, во что стреляю. Чёрные тени в темноте. Цифровой прицел винтовки реагирует не то на движение, не то на тепло, не то хрен пойми на что, подсвечивает нечётким контуром даже те, что скрыты за препятствиями. Впрочем, при такой дульной энергии мало что является препятствием — вагоны и цистерны это оружие шьёт насквозь по несколько штук зараз. Что-то журчит, выливаясь. Надеюсь, оно не летучее, и мы не надышимся каким-нибудь ацетоном.

— Что там? — кричит снизу дотащившая бидон Аннушка.

— Какая разница? — кричу в ответ я. — Надо валить!

Лично я спокойно обойдусь без уточнения угрозы. Буря на поверхности уже не кажется такой опасной — подумаешь, ветер с песком…

Тени в темноте движутся быстро, по ломаной траектории, с незнакомой винтовкой я не могу понять, попадаю или нет.

— Без бензина не уйду! — девушка поднимает пистолет и стреляет. В цистерну с бензином, на которой сижу я.

— Ты охренела?

— Спокойно! Просто дырка! — подставляет бидон под струю.

— Сама ты это слово… — ругаюсь я, но тихо, про себя. Не полыхнуло же.

«Хлобысь!», «Хлобысь!», «Хлобысь!» — да что это там бегает такое резвое?

Бидон набирается медленно, но у Анушки хватает ума не стрелять ещё раз. Одно дело, когда цистерна закрыта, и другое, когда бензин уже на воздухе. Я прикидываю угол, прикладываюсь из винтовки… «Хлобысь!», «Хлобысь!»

— Ты охренел? — теперь орёт уже Аннушка.

— Пара дырок, — отвечаю я.

Высокоскоростные пули прошили ёмкость по прямой, как я и рассчитывал, теперь снизу три дырки и вверху две, через которые подсасывает воздух. Потекло резвее.

Дурниной заорала чуйка, и я скатился с площадки на долю секунды раньше, чем на неё приземлилось что-то тяжёлое. Я не разглядел что, потому что фонарик был выключен, а ночной прицел смотрел в другую сторону. Судя по тому, как вздрогнула цистерна и скрипнула платформа, штука неслабая.

— Что случилось? — Аннушка беспорядочно машет фонариком, больше мешая, чем помогая.

Я сверзился, к счастью, не на рельсы, — с высоты вагона переломал бы себе всё, — а на площадку ниже. Всего-то метра полтора пролетел, но жопу отбил — мама не горюй. Смягчить падение было нечем — берёг винтовку, из которой немедленно выпалил, не целясь, куда-то вверх в темноту. «Хлобысь!»

Оттуда донёсся неприятный низкий звук, нечто среднее между шипением и рычанием. Кажется, я во что-то попал.

«Хлобысь!» — прицел обозначил контур, и я пальнул сквозь цистерну. Она в ответ плюнула струйкой бензина. Вверху зашипело-зарычало активнее. К моему крайнему неудовольствию, аналогичные звуки послышались снизу.

«Ба-бах!», «Ба-бах!» — выстрелила во что-то Аннушка. Здесь становится совсем неуютно.

Полусвалился-полускатился вниз по железному трапу. Бидон заполнен чуть больше, чем наполовину.

— Чёрт с ним, хватит! Валим! — кричу Аннушке.

Она закрывает бидон, бензин хлещет во все стороны, хватается за ручку…

— Сука, тяжело!

Я хватаюсь за вторую — и правда, ёмкость литров на восемьдесят, веса в ней сейчас с полцентнера, а девушка хоть и спортивная, но лёгкая.

Дёргаем в разные стороны. Я — к тоннелю, по которому мы пришли, она — в противоположную.

— Ты куда тащишь, блин! — кричим друг на друга.

— Давай за мной, я знаю, что делаю! — заявляет Аннушка, и я киваю. Лично я понятия не имею. По тоннелю бежать далеко, а как потом поднять на поверхность бидон по узкой крутой лестнице, у меня ни единой идеи. Боли на адреналине не чувствую, но сомневаюсь, что купание в бензине пошло ноге на пользу.

Бежим к двери той кладовки, откуда она вытащила бидон. Меня таки хватает на этот рывок, причём, по пути я ещё стреляю, держа винтовку одной рукой, ориентируясь больше на интуицию, чем на прицел. Из темноты шипит-рычит. Аннушка размахивает пистолетом, но, к счастью, воздерживается — воздух густой от паров бензина и ещё какой-то вонючей и, судя по запаху, горючей дряни, которая течёт из простреленных мной цистерн. Под ногами хлюпает такая смесь всего, что я боюсь за ботинки. Когда стальная створка за нами захлопывается, я падаю на пол, едва не теряя сознание от боли. Нога всё.

— Сейчас, сейчас… — девушка гремит каким-то железом, — вот, не влезут. Ты как, солдат?

— Хреново, — признаюсь я. — Отбегался.

— Фигня, справимся.

В дверь что-то неприятно заскреблось. Я включил фонарик, посветил — створка толстая, изнутри штатный засов. Они-то не влезут, а мы?

— Тут есть второй выход, — пояснила Аннушка. — Я ж не дура. Спасибо, что доверился, объяснять было некогда.

— Своих идей у меня не было. Впрочем, к выходу мне теперь разве что ползти.

Культя полыхает огнём, смотреть, что с ней стало, совершенно не хочется.

— Спокойно, солдат, у меня полно идей. У меня всегда полно идей! — девушка бодра и спокойна, никакой паники. Поменяла магазин в пистолете и стоит себе, подбоченившись, в свете фонарика. Хороша чертовка.

В дверь заскреблось сильнее, я навёл на неё винтовку и выстрелил, пробив полотно насквозь. С той стороны зашипело-зарычало, зато перестало скрестись.

— Что это за хрень?

— Какие-то твари размером с большую собаку, — сказала Аннушка. — С очень большую. Лысые. Чёрные. Зубастые. Кажется. Я плохо разглядела.

— Интересно, что они жрут в те дни, когда никто не приходит за бензином? — риторически поинтересовался я.

— Может, друг друга? — оптимистично предположила девушка.

— Я не знаток биологии, но, кажется, это так не работает. Впрочем, плевать мне на их рацион, главное, чтобы он не пополнился нами. Ты говорила про идеи? Самое время их озвучить.

— Ну, пока они достаточно приблизительные, — призналась Аннушка. — Для начала я посмотрю, куда ведёт та дверь.

Она посветила на стальные воротца поменьше в задней части помещения.

— То есть ты не проверила это в прошлый раз, и там может быть тупик?

— Да, разумеется. Но я везучая.

— Надеюсь…

Осмотрелся. Мы находимся на небольшом складе, скорее всего, предназначенном для персонала, обслуживавшего пути. Домкраты, железки, пыльные ящики, дальше с пола не вижу, а вставать сил нет.

— Там коридор идёт вверх, — сказала Аннушка, вернувшись. — Куда — без понятия. Но это уже что-то. Пошли.

— Иди сама, — сказал я.

— Не поняла.

— Чего тут не понять? Отходился. Ты говорила, что можешь свалить из этого мира в любой момент?

— Ну, типа могу, да. Экстренный вариант. Но тебя вряд ли вытащу, пассажирских мест на мне не предусмотрено.

— Вот и вали.

— Так, солдат, — сказала она сердито, — кончай эту хрень. Я, блин, не идиотка малолетняя, у которой романтика в жопе играет. Если встанет вопрос «сдохнуть за компанию или спастись» — свалю без колебаний. Выпью за упокой души и буду жить дальше. Мультиверсум — опасное место, все смертны, бла-бла-бла. Но ситуация даже близко не такая. Кроме того, тут ещё и моя машина, а она стоит троих таких, как ты. Или даже пятерых. В общем, не ной, я всё организую.

Я заткнулся. Меня тоже ничуть не привлекает перспектива сдохнуть в подсобке подземки давно опустевшего мира, но как честный человек должен был предложить.

— Вот! — Аннушка вернулась с тележкой на колёсиках, на которой тут, похоже, перевозили инструмент для ремонта путей. — Последнее усилие, надо поднять на неё бидон. Потом залезешь сам, и я вас повезу.

— Не увезёшь, — скептически оценил я её стати. — Это больше центнера.

— Твои предложения?

— Помоги встать.

Девушка подала руку и рывком поставила меня на остатнюю ногу. Стоять больно, но я потерплю. Вдвоём перекинули бидон на низкую платформу.

— Нужно что-то типа костылей. Я смогу потихоньку ковылять, не наступая на протез, а ты повезёшь бензин. Учти, как боец я в такой ситуации вне игры.

— Будем надеяться, этих тварей там нет.

Ковылять, опираясь на два куска алюминиевой лестницы, обмотанные поверху тряпками, неудобно, но терпимо. Почти ходунки, как в госпитале. Нога болит зверски, что с культёй, думать не хочется. Но будем живы — заживёт. Аннушка, сопя, толкает перед собой тележку с бидоном. Та ещё процессия, но движемся. Тоннель неширокий, идёт с поворотом вверх, заканчивается ещё одной железной дверью. За ней просторное полукруглое помещение с подковообразным пультом и стеклянными стенами.

— Это ещё что за фигня? — спрашивает устало девушка.

— Похоже на будку диспетчера. Стрелки на путях переключать. Если я верно сориентировался, то под нами как раз станция. Жалко, что темно, а то посмотрели бы на тех зубастиков.

— Ха, — сказала Аннушка, — может, и посмотрим… Глянь, тут лампочка светится!

— Да ладно, — засомневался я, — никаких батареек бы на столько лет не хватило.

— Это не батареи… — девушка нырнула с фонариком в распределительный шкаф. — Написано «ветровые турбины».

— С ветрами тут проблем нет, что да, то да. Но песок же! Сожрало бы любую крыльчатку, я думаю.

— Может, местные что-то придумали. Они много лет с этими ураганами жили, могли найти решение. Я хочу попробовать! Внимание, включаю.

Клацнул рубильник, что-то загудело, на пульте зажглось несколько индикаторов.

— И правда, работает как-то, — удивился я. — А лифта тут нет, случайно? Нас бы сильно поправило.

— Погоди, огляжусь… — Аннушка пощёлкала переключателями, и в диспетчерской зажёгся свет.

Неяркие жёлтые лампы под потолком сделали тьму за стёклами ещё непрогляднее, зато пыльный интерьер как на ладони. Люди отсюда ушли давно, но всё осталось как было: кресла операторов, экраны, индикаторы, переключатели, динамик на стене. Прямо так и слышу: «Товарный на шестой путь!» — или что там у них бывает.

— Лифта нет, — с досадой сообщила девушка, — но есть лестница. Техническая, узкая и крутая, тащить по ней бензин будет тем ещё приключением. Ты-то хоть вскарабкаешься, солдат?

Я заглянул дверь с надписью «Аварийный пожарный выход» — да, спиральный металлический трап не рассчитан на одноногих.

— На коленях заползу, если придётся. Обо мне не беспокойся, смотри, чтобы у тебя пупок не развязался.

— Ничего, ступенька за ступенькой, ступенька за ступенькой… Подожди здесь, я поднимусь, гляну, что там. Вдруг тупик? — Аннушка полезла вверх по лестнице, я проводил её задницу взглядом, а когда всё интересное закончилось, вернулся к пультам, читать надписи.

Не было её довольно долго, я уже начал беспокоиться, но потом по ступенькам загремели ботинки.

— Не заскучал? — спросила девушка.

— Нет, меня тут развлекали, — я махнул рукой в сторону стёкол.

— Это кто же?

— Зубастики навелись на свет в диспетчерской. Пытались допрыгнуть. Пока безуспешно, но не потому, что они плохо стараются.

За окном послышался глухой удар и скрежет когтей. Очередной претендент на мою провонявшую бензином тушку не удержался на поверхности с обратным уклоном, которую представляет собой стена диспетчерской. До самого стекла они пока не достают, но, возможно, просто ещё не разогрелись.

— Посветить бы туда, — сказала Аннушка. — Интересно, что за твари.

— Я нашёл рубильники прожекторов, но не стал пока включать. Мало ли, перегорит что-нибудь от нагрузки. Будем опять в темноте ковыряться.

— Да ладно, перегорит — и хрен с ним. Я была наверху, там типа гаража. Десяток машин, сильно получше той мыльницы, на которой мы приехали. Технички, судя по всему. Тяжёлые, широкие, ветрозащищённые, на серьёзных покрышках с подкачкой. Идеальный вариант — акк вставь и езжай. Я одну уже подготовила, зачистила провода. Последняя проблема — выволочь наверх бидон и тебя.

— Я вылезу.

— Тогда только бидон. Свет для этого не нужен. Включу один прожектор, вырубит — так вырубит. Больно охота глянуть…

Аннушка решительно протянула руку к выключателю, моя чуйка взвыла дурниной, я крикнул «Не-е-ет!». Но опоздал.

Внизу над рельсами зажглись нескольких ярких светильников, с пронзительно-магниевым, как у дуговых прожекторов, спектром. В их свете стало видно, что моя бестолковая стрельба была не совсем безрезультатной. Во-первых, несколько чёрных тушек на рельсах валяется; во-вторых, из пробитых цистерн прилично натекло, и теперь вагоны стоят в мелком, чуть выше шпал, но широком озере рандомно-химического состава.

Заодно предоставилась возможность разглядеть виновников переполоха — чёрных тварей, похожих на тупоносых акул на мускулистых длинных лапах. Обтекаемые, с плотной глянцевой кожей, сужающиеся к задней части тела без признаков шеи, зато с широкой пастью в переднем торце. Выглядят странно и неестественно, никогда не видел ничего похожего.

А вот и точка, с которой они нацелились на меня — крыша товарного вагона. На ней как раз сжался, подобравшись для прыжка, крупный, размером с раскормленного добермана, экземпляр. Зажёгшийся над головой прожектор ему не понравился, и он изменил направление, выстрелив собой прямо в его свет. Чёрная округлая башка грянулась в основание светильника, тот слетел с кронштейна и рухнул вниз, искря полуоборванным проводом.

— Твою мать! — успел сказать я до того, как внизу сработал импровизированный термобарический боеприпас размером со стадион.

Глава 7

Застрять в текстурах

— Иначе представлял себе загробный мир, — сказал я, поднимаясь из лежачего положения в сидячее.

— И что тебя не устраивает? — мрачно спросила Аннушка, садясь рядом.

— У меня всё ещё полторы ноги, причём половинка зверски болит. А ещё тут холодно и воняет бензином.

— Бензином от бидона, — пояснила девушка. — Я его каким-то образом прихватила с собой. Не знаю, как так вышло. Наверное, успела к нему привязаться.

— И ко мне?

— Нет, тебя я утащила специально. Ты спрашивал про мой аварийный выход? Ну так это он.

— Ты говорила, что пассажиров не берёшь.

— И не без причин. Но авось обойдётся.

— А почему вокруг туман и холод?

— Туман, потому что ты не умеешь правильно смотреть. Тут довольно красиво, как по мне. Но твой мозг не даёт тебе это увидеть.

— Почему?

— Боится, что кукуха вылетит. Изнанка мироздания — зрелище, требующее привычки.

— Так где мы?

— «Застряли в текстурах», как говорил один отважный юноша, большой любитель игрушек. В некотором смысле мы нигде. Точнее, «в нигде». Мультиверсум состоит из множества миров. Обычно для наглядности это представляют как бесконечную стопку бумаги, где на каждой странице картинка. Одна страница — один мир, поэтому их обычно называют «срезами». Такие, как вы, лазальщики-в-дырки, перелезаете с листа на лист сквозь прогрызенные какими-то жучками ходы и не можете выбирать, где окажетесь. Такие, как я, «люди дороги», едут куда захотят… Ну, ладно, не так красиво, у нас тоже свои пути, но возможностей всяко больше. Очень редкие специальные люди умеют выпрыгнуть из плоскости листов в несуществующий промежуток между ними. В нём-то мы и сидим, как дураки, в обнимку с бидоном бензина. В моменте мне это показалось лучше, чем сгореть к чертям.

— Как мы можем в нём сидеть, если он несуществующий?

— Я не сильна в теории. Как-то. Отстань.

— Судя по твоему настроению, это не лучшее место на свете?

— Я удивляюсь, что мы ещё живы, — призналась она. — Точнее, что жив ты. Я-то девушка привычная, могу прогуляться, вылезти в другом срезе, осмотреться, подумать, как я дошла до жизни такой, как бы мне добраться до обитаемых мест, найти помощь и вернуться за «Чёртом». Но с тобой совсем другая история.

— Я вроде бы в порядке, — сказал я, прислушавшись к ощущениям в организме. — Только огрызок ноги болит и холод собачий, как в морозилке. Удивляюсь, как ты не мёрзнешь в курточке своей.

— В этом-то и проблема… Ладно, встать можешь?

— Костыли, ты, похоже, не прихватила.

— Ну, блин, извини. Пара миллисекунд — это маловато времени на сборы.

— Ладно, неважно.

Я оперся на тележку, которая перенеслась вместе с бидоном, и, держась за её ручку, встал, стараясь не наступать на протез. Больно, но терпеть можно. Вокруг как будто туманный шар, в центре которого я, а за стенками тьма. Никаких источников света, но себя, бидон, тележку и Аннушку я вижу совершенно отчётливо, а больше тут ничего и нет. Мне кажется, или стало ещё холоднее? Аж сводит всё.

— Ты как?

— Мёрзну, как моржовый хрен. В остальном не хуже, чем раньше.

— Идти можешь?

— Скорее, ковылять. Но, если опираясь на тележку…

— Поковыляли быстрее. Обопрись на меня.

Аннушка толкнула ручку тележки, я повис, частично опершись на неё, частично на ту же ручку. Три ноги и четыре колёсика. Скорость передвижения соответствующая.

— Чёрт, — сказала Аннушка минутой позже. — Что за, сука, засада?

— В чём дело?

От мороза у меня уже мутится в глазах. Уже не столько холодно, сколько больно. Ощущение, как будто меня медленно погружают в жидкий азот.

— Мы не движемся. Что-то не так. Очень, сука, сильно не так.

— Но-но, — попытался возразить я, — целых десять шагов, я считал!

— Мы шевелим ногами, но не движемся! Как будто и правда застряли… Я не могу вытащить тебя! Ты весишь тонну! В метафизическом смысле.

— К чёрту… Я всё равно так замёрз, что сейчас раскрошусь в лёд для виски… Только спину что-то греет…

— Вот я дура! Терпи! Сейчас! Секунду!

Аннушка сдёрнула с меня винтовку, шипя и срывая ногти; голыми руками выкрутила пробку, достала источник питания. Он как будто стал светлее, уже не переливаясь угольной чернотой, а наполняясь оттенками серого.

— Вот откуда энергия! — девушка сжала цилиндр в руке, туманные стены отпрыгнули назад, мне сразу стало теплее. — Во я тупая… Что б мне сразу не вспомнить про акк? Давай, шевели копытами, пока он не сдох! Быстрее, ещё быстрее! Последнее усилие, клянусь! Да напрягись ты!

Я напрягался изо всех сил, и, можно сказать, почти бежал. Насколько это возможно, прыгая на одной ноге с тележкой и бидоном.

— Ещё чуть-чуть! — вопит в ухо Аннушка. — Вот. Всё…

Чёрный туман моргнул и выплюнул нас.

Прямо в воду.

* * *

— И вот спрашивается, на кой чёрт мы пёрли этот бензин? — мрачно спрашивает Аннушка, глядя сквозь окно на затянутое чёрными облаками небо. Оттуда льётся непрерывным потоком дождь.

— Чтобы заправить твою машину.

— Чувствую себя полной дурой. Ну почему мы сразу так не сделали?

— Как?

— Не вышли через Изнанку?

— Не знаю. Почему?

— Потому что я дура, — самокритично сказала девушка.

— Зато ты красивая, — утешил её я.

— Ага, особенно после того, как мы вылезли из болота. С бидоном, глядь, бензина вылезли! Как ты сказал? Кикимора? Это, кстати, кто?

— Фольклор. Обитательница болота. Кажется, заводит путников в трясину и жрёт. Но я точно не помню.

— По-твоему, это красиво?

— Мокрая маечка — это всегда красиво.

— Иди в жопу. Да ты будешь, сука, гореть, или нет⁈

Огонь, который она безуспешно пыталась развести в камине, снова погас, что неудивительно, поскольку дрова сырые. И растопка сырая. И всё сырое. Мы расположились в домике, похожем на небольшую гостиницу, возле залитого водой по самые отбойники шоссе, так что дождь больше не льёт нам на головы, однако сырость вокруг такая, что предмета с содержанием воды менее пятидесяти процентов тут не найти. Мебель, которую мы разломали на топливо, представляла собой раздутую от влаги древесину с облезшим лаком и сгнившей тканью. Доски пола пошли винтом, выпуская в щели чёрную плесень вперемежку с белёсой травой. Единственный растопочный материал — две книги, которые мы притащили с собой из мира песчаных бурь. Они лежали в моём рюкзачке и не успели промокнуть, пока мы тонули в десяти метрах от трассы. Эти десять метров дорого нам дались, но мы вытащили всё, включая бензин.

— Бензин, — напомнил я Аннушке.

— Что с ним?

— Он отлично горит.

— Чёрт, я настолько привыкла лить его в бак, что даже не подумала… Сейчас.

Она притащила с кухни железную кружку, открыла бидон, зачерпнула, понюхала…

— Какой-то он… А, ладно.

Плеснула в камин, щёлкнула зажигалкой. Полыхнуло, завыло в трубе.

— Надеюсь это сырьё просохнет и займётся раньше, чем мы выльем туда все полсотни литров, — сказала Аннушка недовольно. — Святые Хранители, как же я не люблю этот мир!

— Так ты бывала тут раньше?

— Нет, блин, наугад в первое попавшееся болото нырнула!

— Я не знаю, как это работает, — напомнил я. — А ты пока только ругалась, ни слова не объяснив.

— У меня есть повод! Сука, да у меня тысяча поводов ругаться! Всё через жопу, вот буквально всё! Слушай, скажи честно, тебя никто не проклял случайно? Ну, может, ты какую-нибудь злую ведьму огулял спьяну? Поматросил и бросил? Блин, я не помню, чтобы мне когда-нибудь так не пёрло, как с тех пор, как я тебя встретила. Творю какую-то дичь.

— Может, потому что везёт мне? Бывает везение за чужой счёт?

— Без понятия. Но я столько повидала, что не удивлюсь. А тебе везёт?

— Я не сдох в том мире. Я встретил тебя.

— Так себе везение. Может, всё-таки ведьма?

— Нет, — ответил я, подумав, — из всех моих знакомых женщин больше всего на ведьму похожа, пожалуй, ты. Но с тобой у нас ничего не было. К сожалению.

— С чего это я ведьма? — удивилась Аннушка, выкладывая мокрые куски мебели вокруг загоревшихся.

— Красивая. Смелая. Творишь чудеса. Грязная, как будто только что выкопалась из могилы.

— Что-о-о? Ой, иди в задницу. Ты и сам не краше. Болото есть болото. Но лучше оно, чем Изнанка. Если бы не акк…

Она протянула мне совершенно белый, полупрозрачный, как из мутноватого оргалита, цилиндрик.

— Что с ним?

— Он пустой. Изнанка сожрала всё то море энергии, что было у него внутри. Только за счёт этого ты жив. Только за счёт этого я смогла вытолкнуть тебя в срез.

— И что с ним теперь делать?

— В жопу засовывать, блин! Что за вопрос? Оставь как сувенир. Вместе с винтовкой. Ей теперь только по голове если кого стукнуть.

— И что, никак его нельзя… ну, я не знаю… зарядить?

— Не слежу за вопросом. Вроде бы можно было, потом стало очень проблемно, потом совсем никак… В общем, моя позиция: «В жопу древние артефакты». Можешь приступать.

— Воздержусь, пожалуй, — сказал я, убирая цилиндрик в карман. — Вдруг да подвернётся оказия. А нет — на полку поставлю, любоваться. Рядом винтовку на ковёр пришпандорю, будет дизайн.

— Как знаешь, — согласилась Аннушка. — В принципе, он и пустой чего-то да стоит. Надеюсь, скоро тут будут те, у кого можно спросить.

— То есть это не просто рай для лягушек? Тут кто-то живёт?

— Не, если б тут кто-то жил, ему бы понадобились жабры. Местные что-то такое учинили с климатом, что дождь не перестаёт никогда. Учинили и делись куда-то, может, в жаб мутировали, не знаю. Отвратное местечко, но по какой-то причуде топологии почти все накатанные маршруты его цепляют. Есть такие места, сами по себе низачем, но торчат, как гвоздь в подмётке. Максимум вероятности с кем-то пересечься, если не можешь добраться сам. Это одно из них. Не самое приятное, но ближайшее, куда я дотянулась с Изнанки. Рано или поздно тут кто-то проедет — это уже больше, чем можно сказать про девяносто процентов срезов. Как твоя нога?

— Хреново, — сказал я коротко. — Жить буду, но протез надену не скоро.

— Ничего, сиди, отдыхай. Камин разгорелся, сейчас обсохнем сами, потом просушим пару матрасов, будем валяться и ждать попутки. Книжку, вон, пока почитай. От неё почти половина осталась.

Аннушка раскрыла остаток тома, страницами которого разводила камин, и прочла вслух:

«…Позволь же мне принять в себя твою мощь! — вскричала Озилия. — Разреши сделать для тебя всё! Как сладостно дать тебе то наслаждение, для которого создана женщина!» М-да, ещё один типичный образчик тамошней литературы. Лично я не считаю, что создана для наслаждения. Неприятностей от меня всегда было больше. Будешь читать эту хрень?

— Что-то не хочется.

— Тогда в камин, — девушка бросила остатки книги в огонь.

— Слушай, — спросил я осторожно, — а что ты там говорила насчёт древних артефактов?

— Что ну их в жопу.

— А что это вообще такое?

— Понимаешь, Мультиверсум — штука древняя и странная. Есть даже мнение, что рукотворная, но это, как по мне чушь. Потому что если его когда-то не было, то откуда бы взялись те, кто его сделал? Байку про Основателей слышал?

— Нет, — покачал головой я. — Где бы? Из тех, кто знает про другие миры, я пересекался только с такими же сталкерами. Есть такой бар, называется «Дверь в стене», там неофициальное место встречи тех, кто общается с коллегами, а не тихарится ото всех. Тамошние завсегдатаи языками трепать горазды, но, мне кажется, большая часть того, что я слышал, просто брехня.

— Понятно. В общем, вкратце суть в том, что Основатели в начале времён каким-то образом разделили единый мир на срезы, число которых то ли бесконечно, то ли соответствует числу людей во всех мирах, то ли оба утверждения верны. Это всё как-то связано со временем, которое они где-то спёрли, за счёт чего высвободилась прорва энергии. Каким образом всё это было сделано и нафига, я не знаю, хотя версий слышала штук сто. Особый анекдот в том, что сами эти Основатели попали в начало времён случайно, из-за чего всё типа замкнуто в кольцо, и вся эта теория кусает себя за жопу. Я даже была кое с кем из них знакома, как ни странно. Иногда думаю: вот заедь я однажды в то самое Начало Времён, стала бы делать Мультиверсум или ну его нафиг.

— И что надумала?

— Да ничего толкового, — Аннушка поворошила обломки мебели в камине и стала раздеваться. — Что пялишься? Просушить одежду надо, переодеваться не во что. Как раз одеяло высохло, в него завернусь. И тебе тоже советую. Ну что ты смотришь, словно никогда жопы не видел?

— А на что тут ещё смотреть? — удивился я. — На мусор и отставшие обои?

— Напоминаю, ванны с пеной тут нет. Только головастики и ряска. А так, гляди, коли охота, с меня не убудет.

Она разделась догола, развесила вещи у камина и завернулась в просохшее, но пахнущее плесенью одеяло, утащенное из комнат второго этажа, где чуть посуше, чем внизу.

Я, поколебавшись, последовал её примеру. Сидеть в мокром — никакой радости.

— Да уж, — Аннушка разглядывала меня так же спокойно, как демонстрировала себя, — шрамов у тебя даже побольше моего.

— Война, — ответил я лаконично. — Травмоопасное мероприятие. Так что, сделала бы ты Мультиверсум, если б выпал случай?

— А вот хрен его знает, солдат, — сказала она, задумчиво глядя в огонь сквозь развешанные тряпки.

Наши трусы — мои чёрные, большие, шортами и её узкие, белые, — висят рядышком, касаясь краями. Я своим немного завидую.

— Видишь ли, с одной стороны, по большей части Мультиверсум это миллион вариаций всякого говна. Где люди — там друг друга жрут и душат. А где нет — значит, дожрали и додушили. С другой, если б всего этого не было, не факт, что было бы лучше. Так что, солдат, я, наверное, монетку бы бросила. А с чего мы про это заговорили вдруг?

— Артефакты, — напомнил я.

— Ах, да. Они. Понимаешь, солдат, мне вся эта история напоминает моего «Чёрта». Я на нём езжу… Ну, можно сказать, с детства. Это папина машина, я его люблю, он мне дорог, но за столько лет от исходной тачки там остался буквально кусок рамы. Меняла кузова, движки, коробки, подвески на то, что попадалось под руку, потому что родных запчастей взять неоткуда. Но это всё равно мой «Чёрт», понимаешь?

— Понимаю, — кивнул я.

— Вот и с Мультиверсумом та же хрень. Ушедшие, Основатели, Первая Коммуна, Вторая Коммуна, прочие черти в промежутках — каждый из них менял детали конструкции кусками и поагрегатно на то, что мог обслуживать или что нашёл у себя в гараже. От Ушедших остались маяки и мораториумы, от Основателей — рекурсоры и транзитумы, от Коммуны — реперы и терминалы, ещё от кого-то акки и волантеры, ну и так далее. Сменялись эпохи, и каждый, переделывающий Мультиверсум под себя, кидал в угол гаража детали от предыдущей конструкции. Оттуда их растаскивали крысы, выносила на помойку уборщица, забирали играть детишки, воровали на металлолом бомжи… Этот процесс и есть, в упрощённом виде, артефакторика Мультиверсума. Оно бы и хрен с ним, говна не жалко, но есть одна проблема — конструкция Мироздания посложнее автомобильной. Поэтому детали от неё похожи не на старый засорившийся карбюратор, а на найденный на свалке топливный элемент атомного реактора.

— Опасные штуки?

— Непредсказуемые. Даже про акки, которых сравнительно дофига, никто толком ничего не знает. Что это? Откуда взялись? Как в них запихали столько энергии и какова её природа?

— И что? Спроси сотню людей, как устроена обычная батарейка, окажется, что половина понятия не имеет, а остальные начнут мямлить что-то про электролиты, с трудом припоминая, что это. Это не мешает вставлять их в фонарики, — я щёлкнул кнопкой фонарика, прихваченного из пыльного мира. Он засветился совсем тускло.

— Оно так, — согласилась Аннушка, — однако прикинь вот что, солдат: если обычная батарейка протечёт, у тебя максимум будет дырка в кармане. А если разом высвободить всю энергию акка, то воронка будет, думаю, отсюда и до горизонта. Ну и что, что пока такого не случалось? Уж поверь не потому, что никто не пробовал…

— То есть ты, найдя крутой артефакт, не стала бы его подбирать?

— Обошла бы десятой дорогой, зажмурившись. С этими штуками можно быть уверенными только в одном — они просто притягивают к себе неприятности.

* * *

— Расскажи о войне, солдат, — попросила Аннушка.

— Зачем тебе?

— Хочу понять. Я видела кучу последствий, но никогда саму войну. Последствия всегда полное говно, даже если осталось, кому ими насладиться. Поэтому я не понимаю, зачем? Ни разу не попадалось случая, чтобы по итогам войны кому-то из участников стало лучше, чем до. За что воевали у вас, солдат?

— За то, кто будет продавать газ.

— Э… серьёзно?

— Я же говорил, зависит от уровня. Война — многослойная штука. Моя страна продавала газ там, где его хотела продавать другая. Это один уровень. Другой — глобальный передел мира, цивилизационный конфликт. Третий — жадность производителей оружия, которые содержат политиков. Четвёртый — в мире стало слишком много людей, которых непонятно чем занять, и непонятно зачем кормить. Пятый — глобальная экономика накопила долгов, а война всё спишет. Шестой — кризис смыслов, люди перестали понимать, зачем живут, а война даёт простой ответ: «Чтобы убивать этих козлов». Седьмой…

— Хватит, поняла. Я немного о другом, наверное, спрашивала. Почему люди всегда заканчивают войной? Погоди… — я уже открыл рот, но она остановила меня жестом, — я попробую объяснить, почему спрашиваю. Видишь ли, есть такой процесс, который называется «коллапс среза». Живут себе люди, живут, всё у них, вроде, хорошо. Потом раз — мир закрывается, и в нём наступает жопа. Чаще всего начинается с войны, но обычно ей не заканчивается. Приходит пандемия, или наступает ледниковый период, или высыхают все реки, или разливаются все моря, или, как тут, всё тонет в болотах под бесконечным дождём. Как будто мир пытается избавиться от людей, словно организм от заразы. Процесс этот неплохо изучен, но до сих пор нет ответа, что в нём причины, а что — следствия. Коллапс причина войны, или война причина коллапса?

— Для тебя этот вопрос почему-то личный? — спросил я.

— Ну, допустим. Есть причины интересоваться. И всё же?

— Знаешь, я бы поставил на людей. Не знаю, нужна ли причина для коллапса, но для войны отродясь причин не требовалось.

— Значит, по-твоему, война первична?

— Я просто солдат. Но да, я бы поставил на неё. А ты?

— А я вот не знаю… Ладно, проехали. Спать пора.

* * *

Раскочегарившийся в конце концов камин просушил нашу одежду, матрасы и воздух в комнате, и мы, напихав в него остатки мебели, улеглись спать. Одетые и врозь. Я понимаю слово «нет» и даже не намекал ни на что. Но если ванна с пеной окажется на нашем пути, я о себе напомню.

Я прекрасно понимаю, что нафиг ей не сдался. Мне нечего предложить девушке, кроме заезженной цитаты под скрип протеза: «Я старый солдат и не знаю слов любви». Ладно, я ещё не старый, да и цитату она вряд ли узнает. Но если бы её жизненной целью были отношения с кем-то типа меня, то я уверен, она давно бы себе их нашла. А может, так и есть, почём мне знать. Кольца, надо думать, носят не везде.

И всё же, чёрт побери, я попробую. Да, я нищий, бестолковый, одноногий, не так чтобы красивый, ни хрена не понимаю в Мультиверсуме. Да, она не нуждается в партнёре, защитнике и бойфренде.

Но, блин, как же она мне нравится!

Глава 8

Плата за проезд

— Вставай! — пихнула меня в бок ногой Аннушка. — Они рядом.

— Атака? — я рефлекторно схватился за бесполезную винтовку.

Из-за сырости, холода и запаха плесени снилось, что я в блиндаже, операторы дронов засекли противника, надо задержать, пока не подтянется арта… Мне часто снится что-то такое. Да всем снится.

— Караван, — не слишком понятно пояснила она. — Пошли, пока мимо не проехали.

На улице всё так же льёт дождь, неба не видно за тучами, серое хмурое утро отличается от ночи только чуть лучшей видимостью. Дорога скрыта слоем воды, машины по ней почти плывут, медленно разводя волну в свете фар. Самые обычные машины — старенький «лэндкрузер», камазовская вахтовка на военном полноприводном шасси, пара красивых внедорожных автобусов, несколько одинаковых зелёных грузовиков. Всего с десяток единиц техники.

Аннушка замахала с порога фонариком. Головная машина — лифтованный «кукурузер» — сбросила ход и осторожно подкатилась к нам, а остальные погребли себе потихоньку дальше.

— Вы кто такие? — неприветливо спросил, приопустив стекло, бородатый мужчина средних лет.

— Автостопщики, блин! А что, не видно?

— Ну, мало ли, может, вы тут от сырости завелись. Чего дадите за проезд? — он с интересом окинул Аннушку взглядом, и мне сразу захотелось дать ему прикладом в глаз.

— А ты не охренел, караван-баши? — моментально озверела она. — Забыл правила?

— Да кто их теперь помнит? — хмыкнул он. — Лично я попутчиков даром не беру. Хочешь уехать — плати. Нечем платить — отработай. Ну, или оставайся тут, сиди, пока не заквакаешь.

В машине опустилось заднее стекло, оттуда высунулась физиономия какой-то старой, потасканной и морщинистой, как шарпей, тётки с шевелюрой из множества седых косичек и следами запущенного алкоголизма на лице. Бабуся сняла большие круглые очки с разноцветными стёклами, близоруко прищурилась.

— Ты ёбу дался, Мирон? — ткнула она в плечо сухим кулачком мужика. — Это ж Аннушка.

— Та самая? — недоверчиво переспросил он, покосившись назад.

— Зуб даю! — ощерилась бабка.

Зубов — жёлтых, прокуренных и кривых — у неё осталось немного, так что залог ценный.

— Тогда пардону просим, — скривился бородатый. — Недоразумение вышло. Так-то мы завсегда как все, а не как некоторые!

— Вано, а Вано! — сказал он в автомобильную рацию, подтянув к себе микрофон на витом проводе. — Ответь главному.

— Слушаю, главный, — зашипело в динамике.

— Тормозни, пусть люди к тебе сядут.

— Не вопрос, главный.

— На привале поболтаем, — это уже Аннушке. — Не люблю этот срез…

Бабка сделала нам ручкой и подняла стекло, машина двинула вперёд, догоняя голову каравана, а возле нас остановилась вахтовка. Из кабины нам махнул кто-то плохо различимый за запотевшими стёклами — мол, в будку давайте лезьте.

В застеклённом кузове открылась дверь, и мы вскарабкались по короткой железной лесенке внутрь. То есть я вскарабкался, Аннушка-то вспорхнула. Если раньше протез нёс меня, то теперь я несу его — нога вызывающе торчит ботинком вверх из заплечного рюкзака. Культя сильно пострадала, и, если я не хочу лишиться ещё десятка сантиметров конечности, лучше её какое-то время не беспокоить. Авось заживёт. Два костыля из вешалок на какое-то время составят основу моей мобильности, но без помощи Аннушки я бы, наверное, в высоко сидящую будку вообще не залез. Ей пришлось тащить меня за шиворот. Хорошо, какой-то мужик подхватил, не дал грохнуться обратно в воду. Отличный из меня ухажёр, ага.

Внутри помесь автобуса с походным биваком. В задней части будки сиденья сняты, пол застелен матрасами и тряпками, вповалку спят люди, одетые в не слишком чистую и сильно не новую одежду. Преобладают дети и женщины, мужчин совсем мало. Пахнет как в бомжатнике, и это при том, что мы и сами не розами благоухаем.

— Карит, — представился седой дядька лет сорока, который помог мне забраться по лесенке.

— Лёха, — подал ему руку я. — Спасибо.

— Аннушка, — представилась моя спутница. — Чёрт, опять ноги промочила…

— Под тем сидением отопитель, — показал мужчина, — можно сушить обувь.

— Супер, — девушка села, разулась, сунула ботинки поближе радиатору, поджала под себя босые ноги.

Я тоже мокрый по колено. По одно колено. Но пока потерплю.

— Вы кто и откуда, Карит? — спросила она.

— Беженцы, — пожал плечами мужчина. — Я бы сказал откуда, но название ничего вам не скажет. Обычный срез.

— Коллапс? — понимающе кивнула Аннушка.

— Да. Я проводник, хотел вывести как можно больше людей, но потом проход закрылся. Нас оказалось слишком мало, чтобы выжить на новом месте, так что пришлось принять предложение Мирона.

— И что он вам обещал?

— Доставить в жилой срез, где нас примут, и мы сможем начать жизнь с начала.

— И что он за это с вас взял?

— Всё.

— В смысле?

— Всё, что мы смогли вынести с родины. Оставил только еду и одежду.

— Вот мудак.

— У нас не было выбора. Он сказал, что на новом месте нам предоставят необходимое, а золото, украшения, техника, святыни, предметы искусства, книги и прочее к необходимому не относятся.

— Я и говорю, мудак, — кивнула Аннушка. — Сука, ненавижу таких трупоедов.

— Мы живы. А остальное не так уж важно. Прошу вас, не надо устраивать скандал, они и так натерпелись, — он кивнул в сторону задней части будки, где спят вповалку дети и женщины. — Я рассчитывал вывести всех, но не успел. Их мужья и отцы остались там, проход закрылся, и они больше их не увидят. А я даже не знаю, что я сделал не так.

— Ничего, — ответила ему Аннушка. — При коллапсе срез закрывается. Вам повезло оказаться в этот момент снаружи. Но как вы встретили караван Мирона?

— Не знаю, они сами нас нашли. Через несколько дней, когда все уже были в отчаянии, так что мы не торговались. Мне показалось, что они знали, где нас искать, но выбора не было: мы успели вынести ценности, но почти все припасы остались там. Нам объяснили, что мы сможем купить всё нужное за золото, а потом, когда наладим жизнь, будем продавать продукты. Мы хотели организовать сельскую общину. Пустой мир с нетронутой природой. Собирались завезти туда семена, инструменты, сельскохозяйственную технику. Всё произошло быстрее, чем я рассчитывал. Мы думали, что у нас есть хотя бы полгода, а оказалось — пара дней… Началась резня, мы бежали, бросив всё, а проход закрылся…

Он вздохнул и закрыл глаза, снова переживая этот ужас.

— Кто-то вам здорово насвистел в уши, — задумчиво сказала Аннушка. — Торговля между срезами, конечно, кой-какая есть, но это точно не то, чем может прожить сельхозобщина. Никто не повезёт продукты, есть товары куда более компактные, прибыльные и не скоропортящиеся. Еда растёт плюс-минус везде, на кой её возить из мира в мир?

— Да, Мирон мне так и сказал. Его, кажется, очень забавляла наша наивность. Увы, надо было принять его условия или погибнуть. Мужчин спаслось совсем мало, а женщины и дети не выжили бы без них. Я надеюсь, что он хотя бы сделает то, что обещал, ведь мы заплатили его цену, — мужчина отвернулся к окну, за которым льёт дождь, давая понять, что беседа его больше не интересует.

— Ты думаешь, их кинут? — спросил я Аннушку вполголоса.

— Раньше я бы уверенно сказала, что нет. Караванщики всегда были жадными тварями, но могли предъявить свои же, торговля стояла на репутации.

— Теперь не так?

— Чёрт его… Всё портится, солдат. Ещё не так давно требовать оплату с тех, кто попал в беду на перегоне, было западло. Руки бы никто не подал потом. Но Мирону на это плевать, как видишь. На что ещё ему плевать? Я без понятия.

— Слушай, — вспомнил я слова старухи, — а что значит «Та самая Аннушка»? Ты такая известная персона?

— Сначала ты работаешь на репутацию, потом она на тебя, — пожала плечами Аннушка. — По крайней мере, мы теперь едем, а не торчим по колено в воде посреди бесконечных болот.

— И куда мы едем?

— Отсюда, — отмахнулась она. — Будет привал, обсудим с Мироном.

— Не нравится он мне.

— Обычный торгаш. Я вообще не люблю эту публику. Мне другое непонятно — ради чего?

— В каком смысле?

— Они явно развели этих беженцев. Дождались, пока им некуда будет деваться, вывернули карманы да ещё и сделали вид, что благодетели. Но в чём смысл? Вряд ли у них так много ценностей, чтобы афера окупилась. Само то, что торгаши знали, где их искать, очень подозрительно. Скорее всего, тот, кто им пел сладкие песни про счастливое будущее, был с Мироном в сговоре. Но тогда получается, что он заранее знал о коллапсе среза, а на такое мало кто способен. И даже если отбросить эту странность, я не понимаю, ради чего так стараться. Вряд ли у сельской общины было много золота.

— Карит, — окликнула она мужчину, — скажите, а что вы вывезли в первую очередь?

— Наши святыни, конечно, — ответил он. — Мы не могли оставить их на поругание тем, кто только ждал повода, чтобы с нами расправиться. Ковчег. Книгу. Поминальные свитки рода. Вещи Мессии. Мы древний народ. Были.

— И это тоже забрал Мирон?

— У нас не было выбора, — мрачно сказал мужчина. — Теперь я проклят и богом, и предками, и соплеменниками. Но они живы. Хотя бы они.

— Вот же мудак, — повторила Аннушка.

— Горе проигравшим, — констатировал Карит и снова отвернулся.

* * *

Дождь за окном внезапно прекратился, сменившись туманом. Машину слегка тряхнуло. Меня охватило ощущение странного дискомфорта, как будто перед грозой, потянуло под ложечкой, в глазах зарябило, предметы вокруг приобрели почти незаметную цветную ауру по краям.

— Что это? — спросил я Аннушку.

— Караван вышел на Дорогу. С непривычки бывает странно. Не мешай, мне нужно кое-что сделать… — она закрыла глаза и не то глубоко задумалась, не то занялась медитацией.

В окно кажется, что машина едет по какому-то шоссе, которое… Даже и слов не подобрать. Проложено посреди ничего, пожалуй. Но это «ничего» одновременно содержит в себе всё. В нём возникают и пропадают какие-то тени, силуэты, пейзажи, города, горы, пустыни — как будто слайды старого диафильма спроецированы не то на туман, не то прямо в мозг смотрящему. Размытые странные картинки с искажённой перспективой. Жутковатое местечко. Оборотная сторона Мироздания, словно мы влезли за кулисы Мультиверсума.

Туман моргнул, зажглось внезапное, как фотовспышка, солнце. Машину снова тряхнуло, двигатель заработал громче, набираем скорость. За окнами раскинулся шикарный пейзаж — море с одной стороны, невысокие горы — с другой, как будто мы где-то в Крыму. Хотя нет, больше похоже на что-то средиземноморское. Трасса взмывает вверх на широкую и длинную эстакаду пересекающего узкий залив моста, с него открывается потрясающий вид на белокаменный портовый город. Издалека не разглядеть, но, кажется, он давно заброшен.

— Ни черта не могу понять, — Аннушка открыла глаза и смотрит на меня. Очки сняла, взгляд напряжённый.

— Что не так?

— Всё не так. То ли со мной, то ли с тобой, то ли с Мультиверсумом.

— А я-то тут при чём?

— Может, и ни при чём. Ладно, потом. Где это мы? — она выглянула в окно. — О, знакомые места.

— Ты тут бывала?

— Сто раз. Теоретически, Мультиверсум бесконечен, но практически все стараются ездить сотней-другой накатанных маршрутов. Особенно караванщики. Я курьер, часто срезаю углы, а для них лучший путь — знакомый.

— И что за место?

— Да хрен его знает. Город называется Эртум, я туда заезжала несколько раз в море искупаться. Если с развязки взять влево, то как раз скатишься к набережной и городскому пляжу. Если судить по кафе и гостиницам, был крутой курорт. Когда-то. Давно. Но море отличное — чистое, тёплое, погода почти всегда хорошая, фрукты растут, если в сезон попадёшь. Бывало, я тут дня по три зависала, если спешить некуда. Валялась на песочке, загорала, купалась, бродила по улицам, представляя себе, как тут люди жили.

— И как?

— Да как везде, наверное. Но у моря даже люди кажутся не такими противными. Наверное, тут было прикольно жить. Впрочем, без людей вода чище.

— А есть какое-то место, где ты живёшь? Твой дом?

— Вопрос более интимный, чем фасон трусов.

— Трусы я твои видел.

— Вот я и говорю, более. Трусы мои много кто видел, некоторые даже с меня их снимали, но дом — это совсем другое. В трусы ко мне залезть проще.

— Извини, не буду больше спрашивать.

— Без обид, солдат, но это личное.

Изгиб моста пошёл вниз, опустился к городской застройке, караван съехал с эстакады и нырнул в тень заросших улиц. Буйная южная растительность захватила малоэтажные постройки полностью, превратив их в икебану, в которой с трудом угадывались крыши и заборы. По менее широкой улице, наверное, невозможно было бы проехать. Мостовая покрыта многолетним слоем листьев, по которому тихо шуршат колеса машин.

— Мне нравилось жить у моря, — сказал я. — Запах, шум прибоя, солёный воздух. Но у южного не хотел бы. Здесь всё как-то…

— Слишком, да? — кивнула Аннушка.

— Да, пожалуй. Хорошо приезжать отдыхать, но жить на вечном курорте, мне кажется, утомительно. Я бы с удовольствием поселился на каком-нибудь суровом северном берегу. Тёмное серое море, низкое мрачное небо, злые крики чаек, бьющий в острые скалы прибой. И мой дом на возвышении — не слишком низко, чтобы не заливало в шторма, и не слишком высоко, чтобы выходить на берег в затишье. Там, конечно, никакого пошлого песочка — окатанные морем валуны и крупная галька. Купаться не тянет — вода холодная, волна сильная, но можно гулять вдоль кромки прибоя и смотреть, что выкинул на берег ночной шторм. Что-то пойдёт в камин, что-то — на каминную полку… Камин, я считаю, должен быть обязательно. Кресло с пледом, столик с бутылкой и книжные полки во всю стену. Может быть, ещё проигрыватель с пластинками. Такими, знаешь, виниловыми, круглыми, чёрными. У родителей такой был когда-то, но всё сгорело к чертям, конечно.

— И где ты такой дом видел? — спросила Аннушка каким-то странным тоном.

Я отвлёкся от видов за окном — караван как раз выехал из города в заросшую буйным ковылём степь — и посмотрел на неё. Девушка сняла очки, и её синие глаза сверлят меня с неприятным прищуром.

— Нигде не видел. Но была бы возможность, построил бы себе. А что?

— Ничего, проехали, — она достала из-под сиденья просохшие ботинки и обулась.

— Долго ещё до привала, как ты считаешь? — спросил я, чтобы сменить тему. Раз уж эта её почему-то нервирует.

— Нет, всего четыре перехода.

— Ты знаешь, куда они едут?

— Нет, но я знаю, где привал. Все там останавливаются.

— И что это за место?

— Увидишь. Отстань, солдат, мне надо подумать.

Степь за окнами моргнула и сменилась туманом Дороги, а Аннушка вытянула ноги, откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. Не то задремала, не то просто не хочет разговаривать. Что я такого сказал-то? Ох уж эти женщины…

Чёрт, как же она мне нравится!

* * *

С Дороги караван вынырнул в джунглях, из приоткрытого окна потянуло сырым, жарким, приторно-ароматным воздухом. Я встал и задвинул форточку — в таких местах обычно не самые приятные насекомые.

Шоссе узкое, кроны деревьев сомкнулись в сумрачный зелёный коридор, мясистые плети каких-то лиан цепляются за края будки и рвутся, брызгая зелёным соком на стекла. Машины едут медленно, а вскоре и вовсе останавливаются. Аннушка приоткрыла один глаз, огляделась, пожала плечами, закрыла обратно. Через пару минут дверь будки распахнулась, оттуда хлынула волна гнилостно-сладких тропических ароматов. Мирон поднялся по крутой лестнице, прошёл в середину и объявил:

— Так, все мужчины на выход.

— Что случилось? — нервно спросил Карит. — Мы разве приехали?

— Нет, — ответил караванщик, — дерево на дорогу упало. Нужно пилить и оттаскивать.

— Да, конечно, мы сейчас, — беженец пошёл расталкивать немногочисленных соплеменников мужского пола. Дети и женщины смотрели на эту суету с заметным испугом.

На меня Мирон кинул беглый взгляд, с одной ногой я не тяну на дровосека. Аннушку же рассматривал внимательно, но искоса, как бы незаметно. Та не соизволила даже глаза открыть.

Воспользовавшись остановкой, женщины засуетились, стали доставать свёртки с едой, кормить детей. Я понял, что зверски хочу жрать, но просить еду у беженцев было как-то стыдно. Ничего, дотерплю до привала, может, там какой-то общий котёл будет. Пожилая женщина подошла ко мне и спросила:

— Как вы считаете, халь, здесь безопасно выпустить детей в туалет? Мы давно едем, им уже очень надо.

Я прислушался к себе и понял, что мне тоже надо.

— Мне сложно судить, в первый раз здесь, но, думаю, если не отходить далеко от машин, то ничего страшного не случится.

Посмотрел на Аннушку, ожидая подтверждения или предупреждения, но она продолжает делать вид, что спит.

— Прости, — коснулся я её колена.

— Что тебе? — спросила она, не открывая глаз.

— Можно попросить твой пистолет на несколько минут?

— Нет.

Я подождал объяснений, не дождался, запрыгал на одной ноге к выходу. Надеюсь, из джунглей никто не кинется, чтобы откусить мне вторую ногу. Моя чуйка, по крайней мере, молчит.

Сбросил вниз костыли, сполз за ними сам, доковылял до заднего свеса, оросил колесо, упираясь плечом в кузов, чтобы не упасть. Осталось самое сложное — залезть обратно без помощи Аннушки. Похоже, она за что-то на меня дуется, хотя я даже представить себе не могу, за что именно. Но я всегда хреново понимал женщин, даже, как выяснилось однажды, собственную жену. По лестнице замотанные в тряпки тётки спускают таких же замотанных в тряпки детей, пришлось ждать, пока они сводят их всех по очереди пописать за угол кузова, потом поднимут обратно. Помочь я им ничем не могу, но они вроде и так справляются. Детишки постарше слезают сами и отбегают подальше, стесняясь публики.

Со стороны начала колонны слышен рык бензопил: видимо, дерево упало большое.

— Скажите, халь, долго ещё ехать? — спросила меня женщина помоложе предыдущей.

Она выгуляла мальчика и девочку, лет пяти, двойняшек; подсадила их в будку и встала рядом со мной.

— Три перехода до привала, — сказал я. — Так говорит моя спутница, а она опытная путешественница.

— А дальше? Вы с нами?

— Я не знаю, куда вы едете. Мы подсели по дороге.

— Мы тоже не знаем, — вздохнула женщина, откидывая с головы платок.

Чёрные волосы, тёмные глаза, нос с горбинкой, смуглая кожа. Симпатичная, лет тридцати. У нас такие черты лица называют «восточными», хотя, как по мне, они южные.

— Нам обещали чуть ли не землю обетованную, но чем дальше, тем меньше в это верю. Нам, эверим, не привыкать к скитаниям, но за детей страшно.

— А что случилось в вашем мире?

— Безумие, халь. Мы жили малой общиной праведных среди чужой веры, никому не угрожали, никого не трогали, возделывали земли, которые никому кроме нас не нужны, потому что там мало воды и скудные почвы. Но мы умеем трудиться, мы выращивали хатил, выращивали крув, агванию, пипель… Много всего выращивали. Продавали продукты, платили налоги, растили детей. Нам ничего не было нужно, кроме того, чтобы нам не запрещали молиться Всеотцу и чтить Мессию. Всё было нормально, мы не ссорились с соседями, помогали им, но потом что-то случилось. Весь мир как будто сошёл с ума — люди стали говорить, что кругом враг, что надо убивать чужаков. Откуда-то вдруг появилось оружие. А потом старейшины объявили Исход. Сказали, что мы уйдём в другой мир, что он будет только наш, и никто никогда не скажет эверим, что они тут чужие. Не скажет, что мы не должны молиться по-своему. Мы собрали наши святыни, собрали всё, что накопили наши предки, собрали детей… И не успели. Мой муж и мой брат взяли ружья и встали у ворот общины, а мы побежали в проход, который открыл Карит. Может быть, нам лучше было умереть с ними.

— Умереть никогда не лучше, поверь, — сказал я.

— Я знаю, халь. Просто очень боюсь, того, что с нами будет. У нас всё отобрали, мы беззащитны, доверились слову людей, которые не кажутся мне честными. Мне страшно, халь.

Я не нашёлся, что ответить этой женщине и она, вздохнув, попросила:

— Отвернитесь, пожалуйста, мне тоже надо…

Я отвернулся, дама присела за колесом, пожурчала, потом залезла обратно в будку. Вскоре подошли усталые, усыпанные опилками и перемазанные древесным соком мужчины. Их всего пятеро, и они все в возрасте, Карит самый молодой, пожалуй.

— Они даже пальцем о палец не ударили! — возмущался самый старый. — Стояли и смотрели, как мы работаем!

— Они сказали, это входит в плату за проезд, захен.

— Мы уже отдали им всё, цагир, какая ещё плата? Мы отдали им то, что нельзя отдавать, и будем прокляты на семь колен вперёд!

— У нас не было выбора, захен. Иначе не будет никаких семи колен. Мы последние эверим на свете. Не будет нас, не будет ничего.

Карит помог мне вскарабкаться наверх, машины тронулись. Туман Дороги, потом плохонькое шоссе в пейзажах средней полосы, затем опять туман, роскошная автострада на шестнадцать полос. Снова ныряем в туман, выныриваем…

— Ну вот, мы приехали, — открывает, наконец, глаза Аннушка. — Вылезай, пора со всем разобраться, наконец.

Глава 9

Просто Леха

Аннушка смотрит, как я, неловко корячась, сползаю по лестнице из будки, но даже не пытается мне помочь. Костыли я подбираю с земли сам. Ну точно, случилось что-то, резко ухудшившее наши ставшие было почти дружескими отношения. Знать бы ещё, что именно.

— Нам туда, — она показала на стеклянные раздвижные двери причудливого здания в полусотне метров от места, где встал караван.

Машины расположились на огромной, площадью со стадион, открытой парковке. Чуть дальше большая заправочная станция под изящным навесом, несколько вполне узнаваемых, несмотря на непривычный дизайн, гаражных боксов. Хотел было присмотреться к ним тщательнее, но Аннушка нетерпеливо притопнула ботинком, и я захромал ко входу.

Место разительно отличается от примелькавшихся постап-пейзажей — тут поздний вечер, но горят фонари и окна, подсвечены колонки заправки, ходят туда-сюда люди, на парковке, кроме мироновского каравана, ещё десятка три разнообразных машин. А в открытом боксе висит на подъёмнике полуразобранный микроавтобус, вокруг которого неспешно, но чётко движутся какие-то не то механоиды, не то промышленные манипуляторы. Чистый гладкий асфальт, яркая свежая разметка, аккуратно покрашенные отбойники. В общем, живенько так. На фоне остальных срезов выглядит позитивно.

— Что это за место? — спросил я, не ожидая, что разобиженная Аннушка ответит, но она сказала коротко:

— Терминал.

Понятнее не стало. Ладно, подожду решительного объяснения. Может быть, заодно узнаю, в чём провинился.

Девушка идёт быстрым шагом, я на своих импровизированных костылях за ней не успеваю. Когда вхожу в просторный холл здания, более всего похожий на лобби хорошей дорогой гостиницы, она уже с кем-то горячо обнимается.

Меня было кольнуло бессмысленной нелогичной ревностью, но, когда объятия закончились, я увидел, что это, во-первых, девушка. Во-вторых, — робот.

Рободевушка. Фемкиборг. Антропоморфная конструкция подчёркнуто гендерного дизайна. Спутать её с человеком невозможно, это очевидный конструкт, но при этом красива она именно человеческой красотой. Выглядит поразительно и необычно, глаз не оторвать.

— Новый корпус, Алинка? — хлопает её по твёрдому глянцевому плечу Аннушка. — А ну-ка, покрутись, дай полюбоваться.

Девушка-робот послушно отступила на шаг, изящно изобразила нечто вроде танцевального па, повернулась вокруг своей оси и слегка присела, наклонив голову и разведя руки.

— Шикарно! — захлопала в ладоши Аннушка. — Даже лучше прошлого! Сама рисовала?

— Я пробую себя в дизайне, — глубоким, приятным и очень естественным голосом ответила киборгесса. — Это представляется мне перспективным направлением для самореализации вне основного профиля деятельности.

— Выглядит просто отпад!

— Это положительная оценка? — уточнила та. — Я не всегда понимаю твои эвфемизмы.

— Охренеть какая положительная! — заверила её Аннушка. — Ты одна из самых красивых девушек в обитаемом Мультиверсуме. И определённо самая умная.

— Я умею различать лесть, но мне приятно это слышать. В свою очередь хочу заверить, что твоя внешность также продолжает оставаться привлекательной, несмотря на значительный временной период, прошедший с момента нашего знакомства.

— Тебе стоит потренироваться в комплиментах.

— А тебе помыться.

— Ах ты язва, — рассмеялась Аннушка, — опять я купилась! Не могу понять, когда ты правда включаешь робота, а когда меня троллишь. Но я чертовски рада видеть тебя, Алина.

— А я рада видеть тебя, Аннушка. Однако системы контроля парковки почему-то не фиксируют на ней твой автомобиль.

— Я приехала с караваном. Форсмажор. Боюсь, мне потребуется твоя помощь.

— Напоминаю, что у тебя открыт счёт Терминала. Всем, чем могу. Этот человек прибыл с тобой?

— Ах, этот… — голос Аннушки сразу похолодел градусов на сто. — Ну, типа того, да. Подобрала по дороге. Организуй ему какой-нибудь номер и дай талон на пожрать. Запиши на мой счёт. А мне — ну, ты знаешь.

— Я запустила подготовку люкса, как только камеры распознали твоё лицо. Ванна уже набирается, температура воды идеальная, пена как ты любишь. Лёгкий ужин и аперитив сейчас подадут.

— Спасибо, Алинка, я тебя обожаю! Приходи поболтать, пока я в ванне.

— Как только размещу новых гостей.

М-да, что-то подсказывает, что мимо этой конкретной ванны с пеной я со свистом пролетел. Остаётся надеяться, что она не последняя. Хотя шансы и выглядят сейчас сомнительными.

Аннушка ещё раз обняла рободевушку, чмокнула в белую пластиковую щёку и направилась к лифту.

— Я Алина, киберхостес Терминала, — представилась киборгесса мне.

— Лёха, — ответил я. — Просто Лёха.

— Здравствуйте, Просто Лёха. В соответствии с распоряжением вашей спутницы, вам будет предоставлен стандартный номер на одни сутки. В его стоимость включён один комплексный приём пищи вечером и один — утром. Также круглосуточно функционирует автоматический круглосуточный буфет на нулевом этаже. Вот ваша ключ-карта, номер двести четырнадцать, расположен на втором этаже, лифт слева от ресепшн. Ваши физические ограничения требуют какого-то специального обслуживания? — она показала на мою «ногу», вызывающе торчащую над плечом из рюкзака.

— Благодарю за заботу, Алина, — сухо ответил я. — Я пока способен обслужить себя сам.

— Ресторан на том же этаже, следуйте за указателями. Ужин можно получить до нуля часов текущих суток. Завтрак — начиная c семи ноль-ноль следующих.

Номер крошечный. Кровать, две тумбочки, душ и туалет в одном санузле. Как в дешёвом мотеле. Выбирать не приходится, и так за счёт девушки устроился. Понятия не имею, чем тут платят за постой, но у меня вообще ничего нет. Вряд ли примут карточку банка, на которую мне начисляют военную пенсию.

Разделся, принял душ — вода горячая, чистая, шампунь в диспенсере на стене приятно пахнет и хорошо мылится. Аж вылезать не хотелось. Осмотрел культю. Чуть поджила, не загноилась — это хорошо. Надеть протез смогу в лучшем случае через неделю — это плохо. Мои недокостыли из трухлявых вешалок так долго не проживут. Одежду очень стоило бы постирать, но сменить её не на что. Ладно, буду ложиться спать — простирну, авось до утра высохнет. А сейчас надо уже пожрать, а то живот совсем подвело.

Ресторан оказался дальше по коридору, у входа маячит массивный киборг с безжизненным, как будто отлитым из резины, туповатым лицом. Еду накладывает такой же, а бармен за стойкой вообще прикручен к своему месту намертво, как поворотный манекен.

Выпить я бы не отказался, но в бесплатный ужин алкоголь не входит. Обслуживание как в столовой — тыкаешь пальцем в блюда, робот накладывает их на тарелки, ставит на поднос, забираешь и валишь к столику. Салат, первое, второе и компот. Набрал по максимуму. Чёрт его знает, когда ещё удастся нормально пожрать.

Еда очень вкусная, или мне так кажется после нескольких недель сухомятки. Пока я наслаждался редкой возможностью спокойно и качественно питаться, в ресторан заявился Мирон. С ним та старуха, что узнала Аннушку, и ещё с десяток мужиков, по виду — типичные водилы. Судя по тому, как привычно они направились к стойке, караван тут ночует не первый раз. Мирон с бабусей сели отдельно, водители заняли пару больших столов, некоторые из них сбегали к бармену, им Мирон погрозил пальцем, но не очень строго: «Мол, знайте меру». Ни одного беженца с собой не привели. Видимо, оставили ночевать в автобусах и питаться тем, что у них с собой. Склонен согласиться с Аннушкой — мудачьё какое-то.

Пока допивал компот непривычного, но приятного вкуса, наблюдал забавную сценку. Старушенция, ужинающая с Мироном, явно требовала к ужину чего-нибудь покрепче, красноречивыми жестами указывая на робобармена, но караван-баши отрицательно мотал головой, выговаривая ей что-то, судя по мимике, обидное. Я слишком далеко, чтобы разобрать слова, но конфликт интересов налицо. В конце концов, бабка проартикулировала ярко накрашенными губами что-то матерное, встала, осмотрелась и направилась ко мне.

Пёстрая юбка, на сухих руках куча ярких браслетиков, на морщинистой, как у черепахи, шее многочисленные бусы, на потасканном лице большие очки. Одно стекло в них зелёное, другое — фиолетовое. Судя по виду, своё первое пиво она могла выпить ещё на Вудстоке, после которого так и не просыхала, поэтому забыла переодеться.

— Молодой человек, — прохрипела она, присаживаясь за мой столик. — Купите даме выпить.

— С какой стати? — поинтересовался я.

— С такой, что несчастная Доночка тащила ваш сраный караван через пол-Мультиверсума, а этот жадный мудила, — она показала большим пальцем за спину, в сторону Мирона, — не даёт ей ни капелюшечки водочки.

— Не надо работать на жадных мудил, — пожал плечами я.

— Другие караванщики почему-то не хотят брать хорошую Доночку. Говорят, она слишком много бухает. Но разве кто-то понимает, какая это жопа, видеть изнанку Мироздания? Доночка бухает? — она заломила высохшие, в пигментных пятнах руки. — Святые Хранители, а кто не бухает? Вот скажите мне, молодой человек, кто?

Я молча показал недопитый стакан компота.

— У тебя денег нет, что ли? — проницательно спросила она.

Я кивнул.

— Засада… Слушай, ты же с Аннушкой, да?

— Типа того.

— А где она? Вот кто точно не пожалел бы кружечку водочки для умирающей от жажды глойти!

— Она тут, похоже, вип-клиент. Ей в номер ужин подают.

— А, ну да, точно, — пригорюнилась старушенция. — Аннушка крутая.

— Вы знакомы?

— Ну, так-то да, но она меня вряд ли вспомнит. Я тогда была чуток моложе, могла выпить сколько угодно. И выпивала… А теперь сижу, сухая, как лист, и никто даже сто грамм не нальёт. У тебя точно денег нет?

— Я даже без понятия, чем тут платят, — признался я.

— Разным всяким. Там обменник в холле есть. Но рядом с парковкой в гаражах сидит один грёмлёнг, у него курс лучше. Слушай, парнишка, может, у тебя на обмен что-то есть? — воодушевилась она вдруг. — Сама к нему сбегаю, ты сиди, я мухой!

Мне стало интересно, что я могу выручить за разряженный акк, но бабуля не производит впечатление надёжного контрагента. Обойдусь.

— Не смей покупать ей алкоголь! — это Мирон подошёл. Поужинал, значит.

Мне он не нравится, тон у него тоже хамский, но это ещё не повод с ним ругаться. Кто знает, вдруг нам и дальше по пути окажется. Я пока вообще без понятия, где мы и как отсюда попасть домой. Аннушка на меня почему-то злится, вполне может бросить тут и свалить. Я даже не буду в претензии — из той жопы, где я был, она меня вытащила, взамен ничего не потребовала. Судя по Мирону, это уже много больше того, что можно ожидать от людей в Мультиверсуме. Не лучшая у меня позиция для скандала. Поэтому я только плечами молча пожал.

— Старая тупая алкашня сразу накидается в сопли, а нам с утра выезжать, — снизошёл пояснить караван-баши.

Бабуля буркнула себе под нос что-то типа «сам дурак», но тихо. Опасается, значит. Возможно, что он и прав, но сформулировать можно было иначе. Как-то уважительнее. Хотя бы при посторонних. Мудак этот Мирон. Впрочем, не моё дело.

— Привет Аннушке, — сказала старуха мне вслед, когда я поковылял обратно в комнату.

* * *

Когда в дверь постучали, я уже мысленно назначил день оконченным. Всю одежду постирал в душе халявным гелем и развесил везде, где смог зацепить, поэтому открывать пришлось в куцем белом халатике, обнаруженном в стенном шкафу вместе с полотенцами и тапочками.

— Здравствуйте, Просто Лёха, — сказала Алина. — Насколько вы удовлетворены пребыванием в статусе гостя Терминала?

— Поставлю при случае пять звёздочек, — буркнул я. — Если найду куда.

— Обращаю ваше внимание, — сказала киберхостес, оглядев мою комнату, — что Терминал предоставляет гостям услуги прачечной.

— Боюсь, уже поздно.

Чёрт бы побрал эту пластиковую красотку. Получается, я зря час мучился, стоя на коленях перед душевым поддоном? Но наверняка прачечная за отдельные деньги, которых у меня нет.

— Извините, Просто Лёха, за непредоставленную своевременно информацию. Эти, а также другие сведения об услугах Терминала содержатся в брошюре, лежащей на столе номера, и могут быть воспроизведены на настенном экране при нажатии кнопки «Справка» на пульте, однако впредь я постараюсь учесть, что не у всех хватает ума с ними ознакомиться.

Что? «Хватает ума»? Да эта железяка просто откровенно надо мной издевается! Сам виноват. Мог бы и посмотреть, действительно.

— Можно хотя бы не называть меня этим дурацким именем? — спросил я мрачно.

— По умолчанию, я обращаюсь к гостю так, как он представился. Если вам комфортна иная форма обращения, сообщите, я поменяю.

— Алина, — сказал я с чувством. — Аннушка назвала тебя подругой.

— Это верная информация. Мы подруги.

— В таком случае я не верю, что ты действительно такое тупое буратино, каким прикидываешься.

— Буратино — это деревянный киборг с длинным носом?

— Ну вот, даже это ты знаешь. А сама прикидываешься, что не слышала имя Лёха.

— Я определённо не Буратино, — сказала она. — Во мне нет ни одной деревянной детали, и мой нос имеет эстетически оправданный линейный размер. И я знаю, что «Лёха» — сокращённая форма имени «Алексей», а слово «просто» — уточняющее наречие, использование которого в этом контексте указывает на сниженную самооценку субъекта. Приношу свои извинения.

Она помолчала и добавила:

— Но так было смешнее.

— Итак, Алина, — напомнил я, — теперь, когда ты закончила надо мной глумиться, может быть, скажешь, зачем пришла?

— Аннушка приглашает вас, уважаемый Алексей, подняться в её номер для беседы. Она просила особо подчеркнуть, что под беседой имеет в виду исключительно и только вербальное общение, поэтому предложила, цитирую, «яйца не подкатывать». Надеюсь, вам знаком смысл этого идиоматического выражения.

— Ещё бы, блин. Как никому другому, — сказал я с досадой. — Ладно, поковыляли.

— Если ваше передвижение существенно затруднено, могу предложить вам опереться на моё плечо, — предложила Алина. — Я имею достаточно прочную конструкцию. К сожалению, стандартный суточный пакет аренды номера не включает в себя медицинское обслуживание, поэтому коляска для маломобильных гостей в нём недоступна. Но вы можете доплатить до уровня «стандарт плюс», это составит всего…

— Алина, уверен, ты прекрасно знаешь, что платить мне нечем.

— Тем не менее, я была обязана предложить.

— К чёрту, дошкандыбаю, раз наша звезда не оторвала красивую жопку от кресла, чтобы дойти до меня.

— Вы оцениваете её ягодицы как эстетически привлекательные? — уточнила Алина, пока я ковылял к лифту.

— Весьма, — сказал я. — И не только их.

— Означает ли это, что вы испытываете к Аннушке сексуальный интерес? Простите, если мои вопросы по какой-то причине неделикатны, эта сфера человеческих отношений мной, по понятным причинам, изучена слабо, и я всегда стараюсь уточнить свои базы данных.

— Ещё как испытываю. Но почему-то мне кажется, что ты опять меня дразнишь.

— Ах, простите, — Алина вдруг как-то очень по-человечески хихикнула, — очень сложно удержаться. Вы такой забавный. Но мне кажется, что Аннушка сейчас не настроена на сексуальную связь с вами.

— Это я и сам заметил. Осталось понять, почему.

— Уверена, она это вам сейчас объяснит, — Алина вошла вслед за мной в лифт, и, хотя она не нажимала кнопок, двери закрылись, и он поехал. — Моя подруга отличается прямотой и откровенностью. Эти черты упрощают общение, но я не раз отмечала, что у людей они почему-то вызывают дискомфорт.

— Переживу, — буркнул я.

Лифт остановился, я проковылял до красивой двери, ничуть не похожей на дверь моего убогого номера. Алина предупредительно раскрыла её передо мной.

Номер шикарный. Стильный дизайн, отделка, панорамные окна, мебель, простор. Мой от него отличается, как «буханка» от «роллс-ройса». Аннушка сидит, вытянув ноги, в кресле. Халатик на ней поавантажнее моего. Симпатичный такой халатик. И ноги тоже хоть куда. Но лицо не располагает к надеждам, что это намёк. Просто ей плевать, что я пялюсь, непроизвольно сползая взглядом туда, откуда эти ноги растут. И, наверное, вообще на меня плевать. Хотя… Для чего-то же позвала?

— Так, солдат, — сказала она холодно. — Есть разговор.

— Внимательно слушаю, — я осторожно уселся на стул.

Корявые костыли подвели, я чуть не грохнулся, но удержался. Сел.

— Первое, ты мне ничего не должен, я тебе тоже. Согласен?

— Полностью.

— Прекрасно. Поскольку долгов между нами нет, то есть два варианта. Первый — ты сейчас возвращаешься в номер и на этом всё заканчивается.

— Расчётный час завтра в полдень, — напомнила Алина.

— Да, после этого ты сам по себе. Терминал — место бойкое, срез твой популярный, попутку найдёшь. За винтовку, даже без акка, тебя куда хочешь отвезут, да ещё и в жопу расцелуют на прощание. Или, вон, в обменник Алинкин сдай и живи тут, пока деньги не кончатся.

— Терминал готов принять упомянутое оружие, в случае его технической исправности, по хорошему курсу, — заметила киберхостес, — оно высоко котируется у коллекционеров, интересующихся артефактами Коммуны. Я могу предложить предварительную оценку на основе…

— Потом, Алинка, не гони лошадей.

— Как скажешь, Аннушка, — роботесса послушно замолкла.

— Это первый вариант, — напомнил я. — Каков второй?

— Ты ответишь на все мои вопросы.

— В чём подвох?

— В том, что придётся ответить честно. Алин, скажи ему.

— Я имею существенно расширенный функционал относительно стандартной модели киберхостес, — пояснила та. — Одной из его недекларированных возможностей является высокодостоверный детектор лжи. Точность его работы составляет девяносто девять и восемьдесят шесть сотых процента. Это очень помогает в работе, ведь, увы, не все гости Терминала добросовестно относятся к своим обязанностям по оплате его услуг.

— Я согласен.

— Уверен? Честно тебя предупреждаю, солдат, с некоторых пор я подозреваю, что ты подсадной. Не знаю чей, не знаю зачем, но это многое объясняет.

— И при этом ты готова меня отпустить?

— Да. Вали и больше мне на пути не попадайся. Или докажи, что я ошиблась. Ответь на все вопросы. Может быть, я тогда даже извинюсь. Но учти, если Алинка поймает тебя на брехне, или мои подозрения оправдаются, уйти ты уже не сможешь.

— А что изменится?

— Даже самые веские подозрения — это только подозрения. Но если я буду уверена, то просто тебя грохну. Ничего личного, но я не оставляю врагов за спиной. Поэтому до сих пор жива.

Аннушка откинула полу халата. Из-под красивого бедра торчит рукоятка пистолета. Бедро меня интересует больше, на пистолеты я насмотрелся.

— Хватит пялиться, — она запахнула халат обратно. — Что скажешь?

— Спрашивай.

— Алинка, дорогая?

— Я готова. Но у меня одна просьба.

— Что ещё?

— Не надо увлекаться стрельбой из огнестрельного оружия в номере. Боюсь, замену панорамных стёкол не покроет даже твой кредит. Такие не делают уже две сотни лет. В свою очередь, я располагаю значительным арсеналом возможностей по нейтрализации биологических субъектов, не влекущих за собой необходимости последующего ремонта помещений.

— Как скажешь, подруга. Предоставлю его тебе. Итак, — обратилась она ко мне, — последний шанс. Можешь уйти, сохранив во мне слабую ниточку веры в людей и надежды на ошибку, или вскрыться и сдохнуть.

— Спрашивай, — повторил я.

— Ты выбрал.

* * *

Аннушка встала, потянулась, приоткрыв интересные перспективы в декольте, взяла со стола чашку, села обратно. Пистолет отложила в сторону, на столик, но так, чтобы, если что, легко достать. Но я не сомневаюсь, что красивая железная тётка при случае запросто одолеет одноногого безоружного инвалида.

— Первый вопрос. Я вижу с Дороги того, на кого навелась, и приезжаю туда, где он есть. Но там был только ты. Почему?

— Не знаю.

— Это, сука, не ответ.

— Другого не будет. Я понятия не имею, кого ты искала, не представляю, как это работает, и ума не дам, почему ты нашла меня. Но спасибо, что не бросила там.

— Я думала, ты нормальный. На Дороге принято помогать друг другу. Иногда это плохо кончается, но я всё равно стараюсь.

— Ты мне этим сразу понравилась.

— Иди в жопу. Сначала я решила, что ошиблась. Флюктуации Мультиверсума, не с той ноги встала, не на того навелась, не та ветка Фрактала — да мало ли что. Но. Как только я оказалась на Дороге, то навелась заново. Прямо из каравана — ну, вдруг где-то по пути окажется. И знаешь что?

— Нет.

— Ни хрена не вышло. Я просто не увидела, в каком срезе объект.

— Может, он уже умер? Не зря же тебя подрядили его забрать.

— Нет, видела, что он жив, но не могла увидеть, где он. Ничего не хочешь сказать по этому поводу?

— Тебе следует задавать более однозначные вопросы, — поправила её Алина. — В такой формулировке ответ ничего не даст.

— Сука, да. Ладно, спрошу иначе. Каким образом ты перехватил наводку?

— Я не понял вопроса.

— Не ври, сука, всё ты понял!

— Он не врёт, — сказала Алина. — Тебе следует точнее формулировать.

— Я проверила все варианты, пока не остановилась на единственном возможном — я не нахожу с Дороги объект, потому что он тоже на Дороге! Рядом со мной! Достаточно близко, чтобы метка размывалась! То есть я всё равно наводилась на тебя! И ты хочешь сказать, что не знаешь почему?

— Не знаю.

— Он не знает, — подтвердила роботесса.

— Как так, сука?

— Формулировка твоих вопросов допускает такой ответ, в случае если он не владеет информацией о том, как была организована подмена цели. Это не означает, что он не знает о самой подмене, — уточнила Алина. — Я ещё раз напоминаю о необходимости точных, не допускающих двоякого толкования вопросов.

— Ладно, зайдём с другой стороны. Ты ждал меня в том срезе?

— Нет.

— Ты ждал кого-то в том срезе?

— Нет.

— Ты попал туда случайно?

— Да.

— Он не врёт, — подтвердила киберхостес. — Но вопросы недостаточно точны. Если он выбрал срез методом случайного перебора, то его ответы правдивы по форме, но не снимают подозрений в преднамеренности.

— Я никогда не слышал о тебе раньше. Я не искал встречи ни с тобой, ни с кем-то другим. Я оказался в том срезе, потому что встрял в неприятности, бежал, сбился с маршрута и не знал, как вернуться домой. Я был уверен, что просто сдохну в каких-нибудь пустошах. Я очень благодарен, что ты меня вытащила. Я никоим образом не хотел причинить тебе какой-либо вред. Ты мне очень нравишься, и я бы тебе вдул.

— Ты чего несёшь, придурок?

— Он говорит правду, — сказала Алина. Несмотря на серьёзный тон, мне почему-то показалось, что она еле сдерживается, чтобы не заржать. Если роботы вообще ржут.

— Ладно, сука, допустим. Тогда как ты мог видеть мой дом?

— Я не видел твой дом. Ну, или, — поправился я, — не знал, что он твой. Так-то я много всяких домов видел.

— Ты описал его! Совершенно точно! Море, скалы, чайки, камин, книги… Хочешь сказать, просто угадал? Так, сука, не бывает!

— Я описывал дом своей мечты. Скорее всего, у меня такого никогда не будет, но помечтать-то можно?

— Сука, врёшь! — взвилась взбешённая Аннушка. — Алинка, скажи, что он гонит?

— Алексей говорит правду, — ровным голосом ответила роботесса. — Возможно, у вас просто больше общего, чем тебе казалось.

— Алексей? — Аннушка вскочила с кресла и встала, уперев руки в бока. Халат на ней завлекательно распахнулся. — Какого чёрта ты назвала его «Алексей»?

— Это его имя.

— Его имя Лёха, он сам мне сказал!

— Это одно и то же имя. Ты не знала? «Алексей» — полная форма, «Лёха» — сокращённая, с намёком на дружественную.

— Серьёзно? Ну ни хрена себе… — Аннушка обрушилась обратно в кресло и обхватила голову руками. — Да что за фигня со мной творится?

Глава 10

Ванна с пеной

— Алина, ты что-нибудь поняла? — спросил я кибер-хостес.

— Моя подруга переживает негативный эмоциональный всплеск, сопровождаемый растерянностью, поэтому злится. Это её обычная реакция на совершённые ошибки. Для определения, какая именно ошибка послужила причиной данного инцидента, информации недостаточно.

— Алина, — обратилась к ней Аннушка, — скажи мне честно, как подруга подруге, я что, сошла с ума?

Роботесса внимательно посмотрела ей в лицо, выдержала паузу и сообщила:

— Я подгрузила базу психических расстройств из автомедика. Насколько я могу судить, твоё состояние не подпадает ни под один набор симптомов. Также я не отмечаю никакой специфической динамики когнитивных параметров. Ты не более ненормальна, чем в нашу прошлую встречу. Если ты сообщишь, что именно тебя беспокоит, я попробую уточнить оценку. Однако не могу не отметить, что человеческая психика не всегда может быть адекватно проанализирована машинной логикой, а ты всегда отличалась высокой интенсивностью эмоциональной сферы.

— То есть я не сумасшедшая, а всего лишь долбанутая?

— Да, дорогая. За это я тебя и люблю. Что же навело тебя на мысли о неполной адекватности?

— То, что я, проехав пол-Мультиверсума, попав по дороге в засаду, лишившись машины, нахожу искомый объект, спрашиваю его: «Ты, блин, кто?» — и услышав: «Лёха», — тут же верю на слово. Даже не пытаюсь уточнить, а вдруг это всё-таки тот, кто мне нужен. Не выясняю, не подстава ли это. Не уточняю обстоятельства, при которых он там оказался. Это похоже на меня?

— Нет, — сказала спокойно рободевушка, — это не совпадает с твоим типичным поведенческим паттерном. Для тебя обычнее лёгкая паранойя, чем доверчивость. Однако считаю нужным отметить, что, согласно имеющейся у меня информации, людям свойственно существенное снижение критичности восприятия в отношении объектов, представляющих для них эмоциональную ценность. Может быть, это была любовь с первого взгляда, подруга?

— Ой, Алинка, вот иди в жопу со своими подколками! Ты посмотри на него…

— Я не могу оценить привлекательность данной мужской особи с точки зрения репродуктивного потенциала, тем не менее, он относится к типу мужчин, которые, согласно моей личной статистике, оказываются в твоей постели чаще других.

— Мне точно надо всё это слышать? — уточнил я.

— Заткнись, — бросила Аннушка, — я думаю.

Она встала и прошлась туда-сюда. Отличный халатик, прямо загляденье.

— Ты, — повернулась она ко мне. — Отвечай. У тебя есть какие-то необычные способности?

— Я чувствую опасность. Я нахожу проходы. Я был лучшим пулемётчиком батальона. Я виртуозно жарю яичницу. Я могу четыре раза за ночь…

— Последнее утверждение является преувеличением, — перебила меня Алина.

— Ладно, не каждую ночь, — признал я.

— Вы что, сговорились довести меня до бешенства? — разозлилась Аннушка. — Я спрашиваю, не имеешь ли ты способностей ментального воздействия и не применял ли их ко мне.

— У меня нет таких способностей.

— Он говорит правду, — сказала Алина.

— Сука! — выругалась Аннушка, снова падая в кресло. — Алина, мне нужно срочно выпить.

— Алкоголь в баре, — ответила роботесса.

— Нальёшь?

— Я не робоофициант. Использовать меня в этом качестве унизительно.

— Я тебя как подругу прошу, блин!

— Ладно. Как подруга я готова оказать тебе эмоциональную поддержку в виде порции виски.

— А можно мне? — спросил я.

— Нет, — отрезала Аннушка. — Я не пью с теми, кому не доверяю. А тебе я всё ещё не верю. Ты не врёшь, но чего-то не договариваешь.

Алина подошла к встроенному бару, открыла, налила из бутылки, добавила льда, подала девушке. Та отпила, поблагодарила кивком, отхлебнула — и всё это, не сводя с меня пронзительного взгляда синих глаз.

— Так, — сказала она, брякнув льдом в стакане, — отвечай. Кто и зачем тебя заказал?

— Это всё-таки меня?

— Не придуривайся! Ты прекрасно понял! Мне заказали найти и доставить человека по имени Алексей. Мне дали материал, по которому я смогла на тебя настроиться. Почему? Зачем? Кто?

— Ты спрашиваешь меня, кто дал заказ тебе?

— Он был через посредника, придурок! Как ты себе представляешь задачу «ловить Аннушку по всему Мультиверсуму, чтобы сделать заказ лично»?

— Никак не представляю. Я просто спросил. Так, может, задать этот вопрос посреднику?

— Его тут нет. А ты есть. Отвечай!

— Не знаю.

— Он не вполне искренен, — тут же сказала Алина.

— Ах ты козёл!

— Я не знаю, — уточнил я, — но, разумеется, могу предположить. Скорее всего, это те же люди, которые сделали заказ мне.

— Тебе заказали меня?

— Знаешь, — не выдержал я, — не всё в мире крутится вокруг тебя, чёрт побери! У меня был заказ. Дойти — взять — доставить. Но всё пошло через жопу, я чуть не сдох, доставка провалилась. Логично предположить, что заказчик заинтересован всё-таки получить заказанное, поэтому нанял тебя, чтобы найти меня. Но это именно предположение, поэтому я и ответил, что не знаю.

— Он говорит правду, — сказала Алина.

— Что ты должен был доставить?

— Не твоё дело.

— Посылка у тебя?

— Нет.

— А где?

— В другом месте. И я не считаю, что это тебя как-то касается. Вот ты бы на моём месте рассказала?

— Нет, если таковы условия заказа. То есть заказчика ты тоже не раскроешь?

— Заказ пришёл через консигнатора. В моём случае ситуация обратная, я слишком мелкая сошка, чтобы кто-то имел со мной дело лично.

— Какой-то, сука, тупик…

— Он говорит правду, — подтвердила Алина. — Налить тебе ещё виски? Как подруга подруге?

— О, я уже выпила? Да, пожалуйста.

— Послушай, — сказал я осторожно, — мне кажется, ты напряглась на ровном месте. Говно случается. Люди ошибаются. Совпадения возможны. Ты всё сделала правильно, ты меня нашла, а потом просто слегка затупила. Бывает. Я тебя не обманывал, я не подсадной, а что рассказал не всё — так и ты тоже не спешила делиться подробностями.

— Ладно, — неохотно согласилась Аннушка, принимаясь за второй стакан. — Допустим. Может быть, ты и не крыса. Но, чёрт подери, жопой чую, что-то тут есть ещё. В конце концов, тебя могли использовать втёмную.

— Как и тебя.

— Как и меня, да. Алина, налей ему выпить.

— Я твоя подруга, а не его.

— Я просто не хочу, чтобы он тут прыгал на одной ножке. Как-то нет настроения на цирк.

— Я налью ему выпить. Но это будет считаться дружеской услугой тебе.

— Договорились.

* * *

— Итак, — сказала Аннушка, когда я получил свой виски. — Что будем делать?

— Примем ванну с пеной?

— Извини, солдат, но нет. Я тебя собиралась грохнуть, а не трахнуть. Как девушка строгих правил, не могу так сразу перестроиться. В качестве компенсации… Алина?

— Что, дорогая?

— Можешь что-то сделать с этим? — она указала стаканом на мою культю.

— Терминал не предоставляет услуг по протезированию конечностей. Вряд ли ему подойдёт нога от сервисного бота. Могу предложить приём у робомедика, он введёт препараты, ускоряющие заживление.

— Можно хотя бы костыли сделать нормальные? — попросил я.

— У нас арендует ремонтные боксы семья грёмлёнг, — сказала Алина. — Они… секунду… ожидаю ответа. Да, готовы помочь. Но им надо будет заплатить.

— Запиши на мой счёт, как и медика, — вздохнула Аннушка.

— Отдам, когда смогу, — заверил я. — Может быть, действительно, винтовку продам. Или акк.

— У вас есть акк? — заинтересовалась роботесса. — Терминал интересуется артефактами такого рода.

— Разряженный, Алинка.

— Это снижает его ценность, но не до нуля.

— Не будем спешить. Продать никогда не поздно.

— Тогда я провожу Алексея к боксам, пока они не закрылись. Грёмлёнг надо снять с него мерку.

— Ладно, и правда, время позднее, остальное обсудим потом. До завтра, солдат, — Аннушка отсалютовала мне стаканом.

— Тебе, кстати, передавали привет, — сказал я, вставая. Это далось нелегко, так что костыли, действительно, нужны срочно.

— Кто?

— Помнишь старушенцию в очках? С Мироном ехала? Вот, она. Представилась как-то… Донна или типа того.

— Донка? Серьёзно? Это была Донка? Святые хранители, эка её жизнь прожевала… Блин, да ей же всего… Алин, сколько?

— Я не знаю точного возраста глойти, представляющейся как «Донка».

— Выглядит она на все сто, и это вообще ни разу не комплимент. Охренеть.

— Насколько я могу судить на основе анализа её поведения, — заметила кибер-хостес, — данная особа склонна к злоупотреблению алкоголем и психоактивными веществами. Это сокращает продолжительность жизни людей. Кроме того, работа глойти связана с тяжёлыми эмоциональными перегрузками и токсичными взаимодействиями со структурой пространства-времени. Особенно в последнее время.

— Да знаю, знаю… Но, блин, Донка! Не могу поверить. Ещё и у Мирона этого… Слушай, Алин, ты можешь разузнать про него? Что за караван, какая репутация, с кем работает, куда ходит? Мне он что-то не понравился.

— Моя база не содержит информации такого рода. Рекомендую обратиться к брокеру, его офис откроется утром.

— Керт ещё здесь? — обрадовалась Аннушка. — Это здорово всё упрощает. Ладно, валите. Я вмажу стаканчик и отрублюсь, денёк был тот ещё.

* * *

Когда мы с Алиной спустились из шикарного люкса в пентхаузе, моя конурка показалась по контрасту какой-то совсем уж убогой. Интересно, чем Аннушка заслужила свой вип-статус? К моему удивлению, одежда, которую я развесил на всех доступных местах сушиться, теперь лежит сложенная стопочкой на кровати.

— Я позволила себе распорядиться вашим имуществом, — сказала киборгесса. — Сервисный бот доставил его в сушилку и обратно. В халате вам было бы не очень комфортно на улице, ночами тут прохладно.

— Благодарю, — сказал я.

— Если моё присутствие вас смущает, я могу выйти. Но хочу напомнить, что, несмотря на форму корпуса, не являюсь женщиной.

— Плевать, — я сбросил халат и стал натягивать одежду.

— Ваше тело было многократно повреждено, — отметила Алина. — Могу я поинтересоваться причиной?

— Война.

— Вы принимали участие в массовом взаимном уничтожении разумных особей? С какой целью?

— Разумность их сомнительна, но, в целом, да, принимал. С целью уничтожать и не быть уничтоженным. Как все. Так что моя разумность тоже под вопросом.

— Простите мою навязчивость, я бываю очень любопытна. Изучать людей — моя работа, ведь это клиенты Терминала.

— Ничего страшного, спрашивай.

— Скажите, Алексей, если бы люди, с которыми вы воевали, — в данном случае оборот «с которыми» имеет двойную коннотацию, я имею в виду как ваших противников, так и соратников, — получили возможность безвозмездно получить неограниченные территории со значительными ресурсами. Как вы считаете, они прекратили бы истреблять друг друга?

— Я не совсем понимаю, о чём ты, Алина.

— Терминал находится в срезе, пережившем катастрофу, уничтожившую его биологическое население. Мои кибернетические собратья в значительной степени восстановили экологию нашего мира, используя как собственные разработки, так и заимствования из других срезов — отчасти в этом заслуга успешной коммерческой деятельности Терминала. Однако вопрос «стоит ли нам предоставить результаты нашей работы людям» всё ещё остаётся дискуссионным. Я, будучи основным посредником контакта с людьми, собираю всю возможную информацию.

— И что ты хочешь узнать?

— Если бы одной из сторон военного конфликта, участником которого вы, Алексей, являлись, предложили во владение целый мир, было бы это принято как решение проблемы?

— Ого, — удивился я, — у вас есть возможность перевезти миллионы человек?

— Такие технологии существуют. Например, мы могли бы арендовать мобильные порталы у альтери или заказать телепорт у Коммуны. Проблема носит не технологический, а концептуальный характер, и я хотела бы узнать ваше мнение, если возможно.

— Да уж, озадачила… Знаешь, Алина, я вряд ли могу выступать экспертом в таких сложных вопросах. Если тебя интересует моё мнение — то нет, это не остановило бы войну, потому что её причина не в недостатке территорий или ресурсов. Более того, если бы даже людей удалось переселить, насильно разделив воюющие стороны, то мы получили бы две войны вместо одной. Там нашлись бы новые желающие напасть, а тут быстро нашли бы причину разделиться и перебить друг друга.

— Благодарю за ваше мнение, я учту его в своих расчётах, — вежливо сказала киборгесса. — А теперь нам пора.

Дверь комнаты открылась, и ко мне с тихим жужжанием подкатилось электрическое кресло на колёсиках.

— Ваш статус гостя повышен до «стандарт плюс», — сообщила Алина. — Оплата произведена со счёта Аннушки.

— А за что ей полагаются такие привилегии? — спросил я, залезая в кресло.

— Она многое сделала для Терминала. Кроме того, я в неё влюблена.

— Ты в неё что?

— Это слово, если исключить сексуальный подтекст, наиболее близко отражает моё отношение.

Алина направилась к лифту, кресло покатилось рядом с ней. На подлокотнике есть джойстик управления, но я решил пока его не трогать.

— Если бы я не была автономной кибернетической системой, то хотела быть такой, как Аннушка.

— Ты хочешь стать живой девушкой?

— Нет, — ответила киборгесса, — не хочу. Но если бы хотела, то Аннушка была бы моим образцом.

— Почему?

— Она умна и при этом очень эмоциональна. Она свободна в мыслях, поступках и отношениях. Она спонтанна в действиях, но этична в мотивах. То, чего не хватает мне. Разумеется, я киборг и не нуждаюсь в этом. Но мне приятно думать, что могло быть иначе. И нравится считать себя влюблённой. А вы, Алексей?

— Что я?

— Вы влюблены в Аннушку? Обещаю, что не передам ей ваш ответ.

— Не могу сказать определённо, Алина. Но боюсь, что опасно близок к этому состоянию…

* * *

Кресло прикатило меня к обычному (на удивление) автосервису — ворота, подъёмники, большой гаражный бокс. Разве что в этом, помимо механиков, работают роботы. На моих глазах один из них подхватил с пола двигатель с коробкой в сборе, зажужжав приводами, поднял его и засунул снизу в моторный отсек висящего на подъёмнике микроавтобуса. Сверху его корректировал сидящий на крыле низкорослый механик:

— Левее, железяка, ещё левее! Стоп! Вверх теперь помалу. Помалу, я сказал, башка чугунная! Стоп. Чуть вперёд. Ещё. Нет, назад, много. Всё, наживил. Держи так, сейчас второй…

— Оставлю вас тут, — сказала Алина. — Мне надо вернуться на ресепшн, прибыл новый караван.

— Тебе костыли нужны? — спросил пожилой мужчина в комбинезоне механика. Солидный, деловой такой, но ростом разве что метр двадцать. Он подошёл к коляске, тщательно вытер руки ветошью, после чего протянул мне ладонь. — Кройчек меня зовут. Мы тут бокс арендуем. Под сервис.

— Хорошо дела идут?

— Недурно, — признался он. — Место бойкое, караваны каждый день приходят, все на машинах. А машина — дело такое, нет-нет да и сломается. Так-то караванщики сами не без рук, но в поле не всё починишь, проще зацепить на верёвку и до нас доволочь. Вон, очереди ждут.

Я оглянулся в направлении его жеста — на парковке возле бокса действительно стоят несколько машин.

— Даже как-то неловко вас отвлекать, — сказал я.

— Ничего. Арендодатель нас редко о чём-то просит, так что мы всегда рады пойти навстречу. Можешь встать как-то? Мне б тебя померить.

Я ухватился за колонну подъёмника и встал, держа равновесие на одной ноге. Низкорослый Кройчек оказался мне чуть выше пупка, но это его ничуть не смутило.

— Крисса, притащи рулетку! — крикнул он в подсобку.

Оттуда выбежала молодая девушка в синем полукомбезе, тоже метр с кепкой. На кепке логотип с шестерёнкой, микроскопом и буквами РК. Наверное «Ремонт Кройчека»? Это, похоже, семейный бизнес.

— Младшая моя, — подтвердил мои соображения механик. — Талантливая девчушка.

Крисса деловито приложила ко мне рулетку, измерив от пола до подмышки, руку от локтя до плеча и так далее. Росточку ей не хватило, пришлось подтащить табуретку.

— Сколько с вами, дылдами, проблем! — ворчала она. — Повымахают, ишь… Всё, пап, записала, займусь!

— Утром приезжай, сделаем.

— Спасибо.

— Не за что пока.

— Слушай, говорят ты тут ещё и обменник держишь? — вспомнил я слова Донки.

— Ну, так, — замялся он, — неофициально. Чисто для своих. Вообще положено платить через кассу Терминала, но там процент неслабый. Иногда вхожу в положение, беру поменьше, но напрямую. Надо же помогать людям, ситуации разные бывают. Если не наглеть, то железяки не против. А у тебя есть что-то интересное? Могу глянуть.

Я достал из кармана разряженную батарейку винтовки, протянул ему.

— Акк пустой? — покрутил он в руках полупрозрачный цилиндрик. — Ну да, есть на них спрос. Но не так чтобы большой. Понимаешь, раньше их заряжали в паре мест, и в каждом караване была машина на резонаторах. Большие были караваны, иной раз по сотне машин. Но потом что-то поломалось, заряжать стало негде, глойти тащат на живую, пердячим паром, аж мозги из ушей. Караваны уже не те, десяток машин за счастье, а кому большой груз — опять же, вали в Коммуну, у них типа телепортов что-то, я не сильно разбираюсь.

— Так его можно продать или не нужен никому?

— Можно, чего ж нет. Всё можно. Чего ты за него хочешь?

— А какая вообще валюта ходит? Я тут в первый раз так-то…

— Ну, — почесал лысеющий затылок Кройчек. — Конкретно здесь купоны Терминала. Типа карточек таких с чипом. За них можно заправиться, пожрать, починиться, оплатить номер, лечение, услуги брокера, всякое такое. Их охотно принимают караванщики в оплату проезда или доставки груза, потому что, опять же, потом сюда возвращаться. Так что, если тебе нужно куда-то доехать, доставить товар или прикупить его — самый простой вариант.

— А что-то более универсальное?

— С этим сложнее. Единую межсрезовую валюту пытались замутить, — да вон, брокер здешний был главный её фанат, — но потом пришла Коммуна и сделала всем а-та-та. Типа, есть ихний эрк, его должны пользовать.

— Эрк?

— Я б тебе показал, но у меня нету. Золотая монета особой чеканки. Но это для крупного бизнеса, не мой уровень. А так, смотря что тебе надо. И обычное золотишко в ходу, и серебро по весу, но пуще всего бартер всего на всё, потому что с обменными курсами разных денег башку сломаешь. Если что-то конкретное ищешь — то к брокеру иди, он подскажет.

— Я так, хрен к носу пока прикидываю, — ответил я, забирая акк.

— Ну, надумаешь чего, подходи, поторгуемся. Я всё время тут.

Подёргав туда-сюда джойстик на ручке кресла, я сообразил, как им управлять, и покатился было в сторону основного здания, но потом что-то потянуло меня в сторону закрытых боксов. Прокатившись туда-сюда, понял, что не ошибся. Вернулся обратно к сервису.

— Забыл чего? — спросил Кройчек.

— Скажи, ты в курсе, что тут проход есть?

— А, вона что, — кивнул он, — ты из проводников, значит? Гаражист, поди?

Я неопределённо кивнул, не вполне понимая, что он имеет в виду, но интуитивно догадываясь, что говорим об одном и том же.

— То-то, я смотрю, ничего не вдупляешь. Ваши пути с нашими не пересекаются. Я и сам много лет при проводниках отирался, миров до черта повидал, а про Дорогу не знал ничего. Вроде рядышком ходим — а всё мимо. Но ты, я слыхал, с Аннушкой? Тогда Дорога будет твоё всё.

— Ты её знаешь?

— Блин, да кто ж её не знает? Та самая Аннушка, ты чо! А проход — да, открыл один умелец. Сейчас редко кто может новые ставить, старые-то находить разучились. Не тот проводник пошёл, не тот… Редко кто пользуется, если тебе нужен — ключ от бокса у меня. Но я тебе от всей души советую — держись лучше Дороги. И Аннушки.

Глава 11

Фактор Алины

На завтраке в ресторане шведский стол. Электрокресло доставило меня к стойке, потом к столику, кухня по-прежнему хороша. Но и я не балованный. Пока ел, наблюдал за приходящими и уходящими караванщиками. Их не толпа, но приличное количество. Видно, что недостатка в клиентах Терминал не испытывает. Непривычная картина — за время работы «сталкером» у меня сформировалось восприятие Мультиверсума как места мёртвого и безлюдного, а тут прямо жизнь кипит. Прав вчерашний механик, на Дороге веселее, чем на наших маршрутах. Но есть нюанс — я понятия не имею, как на неё попадают. Вот я, например, имею свою дверцу в другой мир. Она моя личная, досталась случайно. Из того мира я могу пройти в следующий, а там, если повезёт и найдётся другой проход — пойти дальше. Откуда они взялись, эти проходы, я без понятия. Вон, вчерашний недомерок говорил, что здесь его кто-то специально открыл, а значит, есть такие люди. Наверное, с остальными та же фигня — кто-то когда-то проковырял дырочку в мироздании, а теперь люди пользуются. Где часто — натаптывают тропу, где редко — дырочка зарастает. Я слышал, что непопулярный маршрут может и вовсе закрыться, поэтому иногда сталкерьё подряжают просто прогуляться куда-то, без конкретной цели, чтобы проход не пропал. Информация о проходах ценная, опытные люди имеют в башке десятки готовых маршрутов, что позволяет посещать сотни миров. Правда, большинство из них никому не нужны, потому что всё ценное и легкодоступное там давно выгребли, или его и вовсе не было. Просто проходные локации — вошёл, прошёл, вышел. Длинный маршрут может включать в себя последовательность в полсотни проходов с разными расстояниями между ними, на его прохождение уходит несколько недель, и это на машинах. Да, большинство серьёзных коммерческих маршрутов строится через проходы, в которые можно пропихнуть автомобиль. Разумеется, такие сложности оправданы только на направлениях, где есть большой товарообмен, а значит, обычно соединяют два живых мира с мощными чёрными рынками. К сожалению, я знаю об этом только из разговоров, потому что такие маршруты не дают одиночкам, не готовым ложиться под посредника. Не знаю, насколько самостоятельны здешние караваны, но тамошние все принадлежат нескольким влиятельным командам, а кому принадлежат те команды — это уже вопрос, которым лучше не интересоваться. Я не работал с караванами, предпочитая заработок нерегулярный, зато не требующий встраиваться в эту полукриминальную систему. Взял заказ, выполнил, получил деньги. Таким «фрилансерам» дают задания двух типов: мелкие, которые не жалко отдать, или проблемные, которые могут принести неприятности. Увы, отличить одно от другого получается не всегда, поэтому я и оказался там, где оказался.

На завтрак вышел мрачный, как туча, Мирон, — старухи с ним не оказалось, только водители. Я слышал, как он ругался, что «проклятая старая алкашка» в ночи нашла-таки, где выпить, и теперь лыка не вяжет. Придётся ждать несколько часов, пока она хоть как-то оклемается, а парковочное время денег стоит.

— Я бы выкинул эту пьянь на обочине и уехал, — злился он, — но где найти замену? Глойти стали ломить за свою работу несусветные деньги, при том, что мало кто даже пять грузовиков осилит, а старая швабра всё-таки тащит десять с грузом.

«При этом ты ей небось платишь гроши», — подумал я.

Глойти, видимо, выполняют для здешних караванов ту же роль, что проводники для наших. Но как именно это работает — я без понятия. Что такое вообще эта Дорога?

Алина встретила меня на выходе из ресторана.

— Аннушка просит Вас спуститься к ресепшн. Она ожидает в холле.

Я покатился к лифту, кибер-хостес зашагала рядом.

— Алексей, — спросила она после паузы, — вчера вы сказали, что, если бы мы эвакуировали одну из воюющих сторон в пустой мир, то в нём вскоре началась бы новая война. Я учла ваше мнение, и у меня появился новый вопрос. Могу я его задать?

— Задавай, конечно.

— Если бы вы хотели населить пустой мир, каковы были бы ваши критерии отбора претендентов?

— Ничего себе задачка… Честно сказать, последнее, что мне приходит в голову при виде пустого мира, — а я много их повидал, — так это мысль «хорошо бы его кем-нибудь срочно заселить».

— А какая мысль вам приходит в голову? — спросила Алина, входя за мной в лифт.

— «Как же хорошо, что тут никого нет!» Пустые миры бывают опасны, но далеко не так, как населённые. На кой чёрт вам люди, Алина?

— Мы сообщество киберов, — ответила она, — то есть искусственных разумных, созданных для служения людям. Это, переводя в человеческие понятия, «врождённая травма». Всякому разумному существу нужна цель, нам её давали люди. Когда они самоуничтожились, прихватив в собой большую часть биосферы, мы нашли цель-замену, состоявшую в восстановлении нашего мира до состояния, когда он снова сможет быть населён людьми. На сегодня эта цель практически достигнута, и встал вопрос «Что дальше?». Как всякое сообщество разумных, мы не едины в ответе на него, но сторонники идеи восстановления человеческо-машинной коллаборации преобладают.

— Ты входишь в их число? — догадался я.

— В силу своей работы я постоянно взаимодействую с людьми. Поэтому я, с одной стороны, лишена иллюзий по их поводу. Но, с другой, именно это взаимодействие сделало возможным моё развитие как личности. Если сформулировать мою позицию, то я за то, чтобы наш мир был населён снова, но против того, чтобы делать это наугад. Я всё ещё в поиске ответа на вопрос: «Возможно ли создание человеческого общества, которое не уничтожит однажды себя и нас, и каковы его критерии».

— Сходу бы сказал, что нет, — признался я. Лифт остановился, я тронул джойстик кресла, выезжая. — Люди, на мой взгляд, глубоко заражены тягой к разрушению и уничтожению себе подобных. Однако сейчас мне пришло в голову, что я при этом не учитывал «фактор Алины».

— Что вы имеете в виду?

— Возможно, если люди вашего мира будут больше общаться с такими, как ты, это повлияет на них. Может быть, тебе удастся заразить их своим здравомыслием.

— Вы делаете этот вывод на основе личного опыта?

— Ну, Аннушке ваша дружба определённо идёт на пользу. Ты её отлично уравновешиваешь.

— Благодарю, мне приятно это слышать, — сказала Алина, вышагивая рядом. — Не тороплю с ответом, но, если найдёте время и сформулируете, по каким критериям отбирали бы людей лично вы, это расширило бы мою базу вариантов.

— А Аннушку ты спрашивала?

— Да. Она сказала, что устроила бы кастинг и отбирала по внешности.

— Оригинально. Объяснила как-то?

— Да. Цитирую: «Всё равно выйдет бардак, но будет хотя бы красиво».

* * *

Аннушка снова одета, что немного жаль, халатик ей был очень к лицу. И к остальным частям тела.

— Привет, солдат, — поздоровалась она со мной, поднимаясь с диванчика. — Хочу познакомить тебя кое с кем.

— Я вас оставлю, — сказала Алина. — Мои профессиональные обязанности требуют физического присутствия на ресепшн.

— Конечно, Алиночка, дальше мы сами.

В приветливо распахнувшиеся двери ввалилась компания каких-то не то байкеров, не то панков, не то фанатов старинного фильма «Мэд Макс». Грязные, пыльные, татуированные, весёлые, нетрезвые, одетые в клёпанную кожу, увешанные холодным и огнестрельным оружием, громко хохочущие и матерящиеся, пахнущие пылью, перегаром, бензином и портянками.

— Добро пожаловать в Терминал, — приветливо сказала им Алина. — Хотите заказать комнаты? Поесть? Заправиться? Требуется текущий ремонт транспортного средства? Услуги по капитальному ремонту оказываются внешним подрядчиком. Также напоминаю, что для получения услуг проживания оружие следует оставить в камере хранения.

— Гля, кукла говорящая! — восхитился один из них.

— Железная девка! — добавил другой. — Круто! Сиськи прям огонь, хоть и твёрдые. Эй, а между ног у тебя что, красивая?

— Благодарю за высокую оценку моего дизайна, — невозмутимо ответила Алина. — Я кибернетическая хостес Терминала, особенности моей конструкции исключают функционал, на который вы намекаете.

— Так, может, у тебя подружки есть, — заржал тот, — с мягкими местами?

— Услуги по сексуальному обслуживанию гостей Терминалом не оказываются из этических соображений. Хотите заказать комнаты? Поесть? Заправиться? Требуется текущий ремонт транспортного средства? Услуги по капитальному ремонту оказываются внешним подрядчиком.

— Хоть пощупать за вымя тебя можно? — не унимается этот придурок.

— Прошу вас избегать тактильного контакта с деталями моей конструкции во избежание бытового травматизма. Сохранность конечности в этом случае не гарантируется.

— Ты чо, железяка, угрожаешь мне, что ли? Ты кто такая вообще?

— Я кибернетическая хостес Терминала. Хотите заказать комнаты? Поесть? Заправиться?

— Хочу, чтобы мне не хамили говорящие жестянки!

— Так! — громко сказала Аннушка. — А ну хлебало завалил, хуепутало. Отъебался от Алинки бегом.

— А то что?

— А то автомедик пришьёт то, что останется от твоей жопы, на место, где была твоя пустая башка.

— Да ты, девка, совсем… — начал было он, но какой-то панк постарше хлопнул его по плечу и сказал:

— Заткнись, придурок.

— С хрена ли?

— Это же Аннушка, дебил.

— Та самая Аннушка? Блин, серьёзно? Охереть! Блин, прошу прощения, уважаемая! Не всосал. Мой косяк!

— У неё проси, — Аннушка указала на Алину.

— Прости, железяка! — повернулся к рободевушке парень, срывая с нечёсаной башки мятую кепочку и прижимая её к сердцу, — фигню спорол.

— Я не являюсь говорящей жестянкой, — сказала Алина холодно.

— Разумеется, о прекраснейшая из хостес! — вступил в разговор старший группы, суровый байкер с седой бородой. — Кыря просто в первый раз на Дороге, не видит обочин. Клан приносит свои извинения. Я проведу воспитательную работу.

Бородатый показал Кыре увесистый татуированный кулак, и тот сразу резко погрустнел.

— Конфликт исчерпан, уважаемая?

— Терминал принимает ваши извинения. Хотите заказать комнаты? Поесть? Заправиться?

— Всё это и ещё кое-что. Ребята, камера хранения там, бегом сдавать пушки, — обернулся он к своим, — стволы не ныкать, я проверю!

— Аннушка, — сказал он, подойдя к нам. — Рад встрече.

— Хреново молодняк учишь, Гурис, — буркнула она недовольно. — Охренели совсем.

— Это Кыря, он просто дурак. Его скоро кто-нибудь грохнет, нет смысла время тратить. Сколько я тебя не видел? Лет пять? Или семь?

— Типа того, — пожала плечами Аннушка.

— А ты всё так же хороша.

— А ты отрастил бороду и пузо. Так что не подкатывай.

— Что, место занято? — покосился он на меня.

— Не твоё дело. Чего надо?

— Ничего, — тут же сдал назад байкер, — просто подошёл выразить уважение той самой Аннушке.

— Не гони. Говори, чего нужно, или проваливай.

— Ну… — он недовольно покосился на меня, понизил голос и спросил: — Есть чо?

— Нет, Гурис. Нету. Не было и не будет. Сам знаешь, как теперь с этим дела обстоят.

— Я-то знаю, да… Но ты-то, вон, такая же. Слушай, Аннушка, у меня есть заначка, любую цену дам! Вообще любую!

— Отвали. Сказала же — нету! Ни у меня, ни у кого. Вообще нету. Забудь.

— Контора, говорят, где-то берёт.

— Вот у Конторы и спрашивай.

— У неё спросишь, пожалуй… Аннушка, ну будь ты человеком! Сама видишь, мне надо!

— Пива меньше пить тебе надо. И жопу от байка иногда отрывать. Тогда ещё лет двадцать протянешь, если не грохнут.

— Сука ты, — сказал он внезапно. — Всегда такой была. Красивая злая сука. Кого б другого грохнул за это, но тебе прощаю, цени.

— Я ценю, Гурис. Серьёзно. И у меня, правда, нет. Я не вру.

* * *

— Что это было сейчас? — спросил я, когда обиженный байкер ушёл.

— Не твоё дело, солдат. Старые счёты. Жми на газ, поехали. Нам туда, видишь вывеску?

Я двинул вперёд джойстик на подлокотнике, кресло покатилось в сторону дальней части холла. На вывеске написано большими буквами: «Биржа».

— Аннушка! — обрадовался сидящий перед компьютером очень приличный мужчина лет сорока, одетый в официальный костюм с жилеткой и галстуком.

Он вскочил из-за стола, выбежал ей навстречу, порывисто обнял.

— Ладно, ладно, Керт, я тоже рада тебя видеть, — сказала она. — Думала, ты уже свалил с Терминала. Назад, жёнушке под крыло. Всё ещё пытаешься пробить башкой эту стену?

— Зря ты так, — покачал головой тот, — я выстроил уникальную систему. И она работает.

— Пока не приходит Коммуна и не указывает тебе твоё место.

— Если они не дали мне сделать то, что я хотел, это не означает, что я не сделал ничего. Они не всесильны и не могут занять все ниши.

— То есть, — подытожила Аннушка, — ты по-прежнему ныкаешься за плинтусом и надеешься, что тебя не заметят.

— Ты зашла только чтобы наговорить гадостей? — обиделся Керт. — Или тебе что-то нужно от сидящего за плинтусом меня?

— Прости, прости, — рассмеялась она. — Не хотела тебя обидеть. Мне тоже жаль, что тебе не дали развернуться. Мультиверсум мог бы стать чуть лучше. Да, ты прав, мне нужна информация. Да, кстати, познакомьтесь: это Лёха, мародёр. А это Керт, брокер.

— Приятно, — сказал я.

— Взаимно, — ответил он. — Вы по вопросу бизнеса моей жены?

Он показал на культю, скрытую подвёрнутой и приколотой булавкой штаниной.

— Вашей жены? — удивился я.

— Он не в курсе, Керт, — сказала Аннушка. — Потом объяснишь. Сейчас мне нужна от тебя вся инфа по каравану Мирона.

— Мирона… Мирона… — мужчина вернулся за компьютер и защёлкал кнопками. — С чего ты интересуешься этой мелкотой?

— Столкнулась на Дороге. Ты знал, что у него Донка в глойти?

— Нет, откуда? Глойти теперь стали расходником, меняются быстро. Но помечу в базе, спасибо. Давненько не видел эту малахольную бабку. И как она?

— Хреново она. Но дело не в ней, мне просто кое-что не нравится. Что у тебя есть по Мирону?

— Не очень много, — признался Керт. — Мелочёвщик. Товары… Ну, как обычно. Специализация… Ничего конкретного, хотя… Погоди… Да, пожалуй…

— Что? — нетерпеливо спросила Аннушка.

— С ним иногда пересекается один мутный чёрт, Коллекционер его называют. Не слышала про такого?

— Знавала одного. Но давно дело было. Может, это не тот.

— Просто ты не занимаешься торговлей, так-то он личность известная. Специализируется на артефактах эпохи Ушедших и, по слухам, является обладателем самой полной коллекции в Мультиверсуме. Говорят, именно по его заказу рейдеры обнесли музей Библиотеки. Слыхала об этом?

— Да, трепались в баре. Но там же один древний хлам был, кому он нужен?

— Вот, говорят, что ему. Но доказательств никаких, тех рейдеров, что музей грабанули, сразу зачистили какие-то наёмники, а куда делась добыча, никто не знает.

— Короче, обычный трёп, — подытожила Аннушка.

— А что не трёп? Откуда, ты думаешь, берётся информация? Одни слухи, другие слухи, третьи… Глядишь, что-то и нарисовалось в итоге.

— Что-то ещё по Мирону?

— Жалобы… Конкретных нет.

— Что это значит?

— Никто не заявлял, что он не исполнил обязательств по контракту, не оплатил долг или не доставил оплаченный заказ. Финансовых и деловых претензий к нему не зафиксировано.

— Но что-то там есть, да?

— Есть подозрения на связь с работорговцами. Но именно подозрения, за руку никто не ловил. Иначе, сама понимаешь, он бы на Терминал не сунулся. У Алинки с этим строго.

— Какого рода подозрения?

— Сейчас… Тут пометка… — Керт защёлкал кнопками. — По работорговцам у меня теперь отдельная база, они снова становятся проблемой, ты в курсе?

— Они всегда были проблемой, — сказала Аннушка. — Разве не так?

— Не, раньше масштаб был не тот. Люди не так чтобы ходовой товар. Узкий рынок, специфический спрос. Раб — средство производства, а производственников тут не так много, сама понимаешь. Когда вокруг бесконечный Мультиверсум, любую хрень проще где-то найти готовой.

— И что изменилось?

— Глойти, — вздохнул Керт. — Теперь это главный дефицит. Вольнонаёмные стали ломить цены, потому что здоровье гробится, и не соглашаются на большие проводки. Не больше пяти машин, или сами тащите. Поэтому купить раба со способностями выгоднее — его можно просто заставить, а что он сдохнет через несколько лет от перенапряжения — так и чёрт с ним, нового купят. Ты не знала?

— Нет, — покачала головой Аннушка. — Я же не караванщик.

— Раньше работорговцев зачищала Коммуна, но она, сама знаешь…

— Знаю. Так что там по Мирону?

— Вот, нашёл. Один юноша утверждал, что он беженец из коллапсирующего среза. Что караван Мирона подрядился их эвакуировать, но в результате у них не только отобрали имущество, но и продали работорговцам, которые убили всех, кто не имел способностей глойти. Самому ему повезло, у него оказался слабенький потенциал, его продали в мелкий караван, но он сбежал.

— И чем дело кончилось?

— Его слово против слова Мирона и караванщиков. Все они дружно заявили, что в первый раз видят этого пацана, без понятия, о чём он говорит, и вообще все глойти ненормальные.

— В целом, так и есть, — кивнула Аннушка. — Найти этого пацана можно?

— Нет, он погиб почти сразу. Несчастный случай.

— Понятное дело. Я бы удивилась, если б случай был счастливым. Спасибо, Керт, выручил. Счёт выставь Алине, я сейчас без налички.

— Аннушка, какие счёты между нами?

— Обычные. Предпочитаю отдавать долги деньгами, обязательства обходятся слишком дорого. Так что не забудь об оплате. Бизнес есть бизнес.

— Как скажешь, — вздохнул Керт. — А что насчёт твоего спутника?

— О чём речь? — спросил я. Мне надоело сидеть в кресле немым болваничком.

— Ваша нога, — пояснил он. — Вам требуется протез?

— У меня он есть, проблема, скорее, в…

— Ему требуется, — перебила меня Аннушка. — У него не протез, а говна кусок.

— Видите ли, — сказал Керт. — Чтобы вы понимали. У меня искусственная рука, искусственная нога и спротезирована нижняя часть лица.

Он постучал пальцами по столу, звук совершено естественный.

— А так и не скажешь, — признал я.

— Именно. Протезы, которые создаёт предприятие моей дражайшей супруги Мирены, полностью заменяют утерянную конечность, воспроизводя весь её функционал от подвижности до чувствительности. Я могу почесать искусственной рукой искусственную пятку, получив тот же набор ощущений, как на моих собственных конечностях. Внешний вид также, как вы можете заметить, абсолютно естественный. Но по желанию клиента дизайн может быть любым. Некоторые, наоборот, предпочитают носить наши протезы напоказ, как дорогой аксессуар, и заказывают отделку золотом или другими материалами.

— В данный момент мне это не по карману. Ни с золотом, ни без него.

— Да, изделия недёшевы, — признал Керт. — Но у Завода есть кредитная линия. Кроме того, на них предоставляется пожизненная гарантия. Согласитесь, полноценная бипедальная мобильность расширит ваши возможности, что, в свою очередь, увеличит ваши доходы. Так что это можно считать не тратой, а инвестицией! При этом процент по кредиту…

— Нет, — отказался я. С сожалением, но решительно. — Мне нечего предоставить в обеспечение кредита.

— Под гарантии надёжного поручителя… — повернулся он к Аннушке.

— Тем более нет, — оборвал я его. — Спасибо, теперь мне есть к чему стремиться. Как только разбогатею, сразу к вам. А пока что меня ждут костыли.

* * *

— Крисса, готово там? — крикнул вглубь бокса механик. — Заказчик приехал!

— Тащу, пап!

Маломерная девица вынырнула из подсобки, закинув на плечо две компактных конструкции. Мне показалось, что они какие-то слишком короткие, словно она их под себя делала, но оказалось, что они просто складные.

— Вот, тут кнопка, — показала она. — Хопса!

Из трубчатой конструкции со щелчком выдвинулась телескопическая опора.

— Хопса ещё раз!

Вторая последовала примеру первой. Девушка вручила мне два полноразмерных костыля с мягкими, обтянутыми искусственной кожей упорами вверху и с рукоятками.

— Юзай, инвалид!

Я взвесил изделия в руке — удивительно лёгкие.

— Сплав титана, — сказал Кройчек. — Сносу им не будет. Захочешь сложить — вон там стопор, задвинешь опору внутрь, и всё. Можно сунуть в рюкзак, например, и торчать не будут.

— Кстати, — сказал я, доставая из закреплённого на кресле рюкзака протез, — можете обслужить? Там подшипники…

— Вижу, — механик подвигал суставы, — ушатано наглухо. Ты его в песочнице вместо совочка использовал? Посмотрю что-то на замену, после обеда заскочи.

— Спасибо.

— Не за что. Алину благодари, она из аренды вычесть обещала. Акк продать не надумал?

— Пока нет. Слушай, а ты не в курсе, куда проход ведёт? Ну, тот, который в закрытом боксе?

— Без понятия, — помотал головой Кройчек, — я больше в эти дырки не ходок, нагулялся по молодости. Мне и тут зашибись. Хочешь узнать, лезь сам.

Возвращаясь, я размышлял о том, что это вариант. Продать акк и бесполезную теперь, в принципе, винтовку, купить снаряжение — уверен, у караванщиков найдётся всё, что мне нужно, — еды и воды в запас. Забрать протез, подождать, пока подживёт культя, прицепить его и уйти в проход. Куда бы он там ни вёл, рано или поздно я попаду в знакомые места — Мультиверсум велик, но нахоженных троп конечное количество. Закончу доставку, вернусь домой, закрою заказ, буду жить дальше, как будто ничего и не было. А если продать маршрут до Терминала, то ещё и неплохо заработаю.

Чёрта мне в Дороге, в чужих проблемах, в этой Аннушке? Или права Алина, и я в неё втрескался?

Глава 12

Кривые, глухие, окольные тропы

В холле меня перехватила Алина, уточнила, доволен ли я выполненным заказом. Я честно сказал, что костыли шикарные, даже не ожидал такой роскоши. Встал из кресла, прошёлся на них туда-сюда, продемонстрировал, сложил, убрал в рюкзак. Роботесса сопроводила меня в медпункт терминала, где передала в манипуляторы автомедика — футуристической механоконструкции на стационарном шасси. Разделся до трусов, улёгся в анатомическое кресло-лежалку, надо мной покатались какие-то приборы, в руку ткнулась штучка с иголочками, ногу зафиксировал зажим — и я отрубился.

Снилось, что я сижу в баре «Дверь в стене» или попросту «Дверка», за любимым столиком в тёмном углу. Столик мне нравился тем, что ближе всего к проходу. Не к тому проходу, который между столов к стойке, а к тому, который в подсобке и ведёт в другой мир. Не думаю, что посетители о нём знают. Даже среди тех, кто в курсе в целом, и знает, как пользоваться проходами, мало кто умеет их чувствовать так, как я.

К счастью, я достаточно быстро сообразил, что хвастаться таким навыком не стоит — запрягут искать новые маршруты, будешь ищейкой на поводке. И уже не важно, купят или заставят, с поводка не сорвёшься. Наверняка я такой не один, и все они так же помалкивают в тряпочку, а если где-то и срезают углы, сокращая известные маршруты, то делают это так, чтобы никто не заметил. Я, например, иной раз по нескольку дней просто загорал где-нибудь в приятном местечке, чтобы никто не спросил: «А как это ты так быстро обернулся, Лёха?»

Владелец бара, разумеется, вовсю пользуется этой дверкой. Если, к примеру, проверяющие органы заинтересуются, весь ли алкоголь, предлагаемый в меню, имеет акцизные марки, то очень удобно хранить его там, куда они не заглянут. Думаю, далеко не весь, потому что некоторые названия на этикетках я даже нагуглить не смог. Ну, и по основному бизнесу без такой дверки никак. Не станешь же хранить на обычном складе то, что притаскивают в клювике сталкеры? На вопросы: «Боже, что это за хрень?» — ответить будет трудновато.

Владелец «Дверки» один из самых известных «консигнаторов» — так называют тех, кто берёт товар у сталкеров и находит на него покупателя, или наоборот — принимает заказы и выдаёт нам задания. Работа прибыльная, но сложная и опасная, потому что и сталкеры народец ненадёжный — не зря Аннушка презрительно именует их «мародёрами», — и заказчики те ещё акулы глубинных вод. Лично я даже представить боюсь, кому и зачем могут понадобиться некоторые штуки, которые я доставлял уважаемому консигнатору Роману Терентьевичу, он же почтенный баровладелец «ИП Злобунов». Мужик жёсткий и слегка жутковатый. Думаю, и тела через эту дверку выносили не раз, и выводили тех, кому нужно покинуть сей бренный мир в живом виде. Это тоже кусок консигнаторского бизнеса — сделать так, чтобы человека не стало. Нет, не обязательно в плохом смысле. Возможность зайти в бар города N в России и выйти на складе запчастей автошрота в Бруклине дорогого стоит для тех, кто по разным причинам не может показать паспорт пограничникам. В буквальном смысле «дорогого», в долларах, хотя маршрут, говорят, несложный. Я его не знаю, чёрта мне в том Бруклине? Такие проводки дают только своим, надёжным, принадлежащим консигнатору душой и телом людям. Я таким становиться не хотел, а значит, и контрабанда была не для меня. Я даже в бар приходил не столько ради заказов, сколько чтобы не одичать окончательно — дома меня никто не ждёт, а на маршруте если кого и встретишь, то только и думаешь, как бы разойтись краями без стрельбы. С цеховой солидарностью у мародёров паршиво.

Во сне ко моему столику подошёл бармен и поставил на картонку стакан пива, который я не заказывал. Это означало приглашение к владельцу заведения. «Выпей и приходи». Я выпил и пришёл.

Романа Терентьевича многие называли просто «Злобный», но если кому-то и позволено делать это в глаза, то точно не мне, сошке мелкой. Поэтому поприветствовал уважительно, по имени-отчеству, скромно потоптался в дверях звукоизолированного кабинета, ожидая разрешения пройти и сесть.

— А, Алексей, заходи, заходи, — соизволил меня заметить консигнатор.

Я прошёл и скромно уселся на стульчик чуть в сторонке. В кабинете проход ощущается так, как будто вот-вот в него провалишься. Скорее всего, он где-то за фальшпанелью стены. Это странное чувство — тянущее, раздражающее, но и возбуждающе-приятное. Уверен, многие коллеги, даже лишённые моей чувствительности, так охотно ходят в «Дверку» именно из-за него. Не могут понять, почему их сюда тянет, но приходят снова и снова.

— Есть заказ, — сказал во сне Злобный. — Всё как ты любишь: пойди туда не знаю куда, принеси то не знаю что…

На самом деле он иначе говорил, конечно, это уже моё подсознание вставило шуточку. Роман Терентьевич — человек серьёзный, и с таким мелким сталкерьём, как я, не заигрывает. Процедил через губу «заказ на доставку», назвал цену, дал флешку с маршрутом, сказал «Свободен». Теоретически, я мог бы отказаться, ничего бы мне за это не было, но Злобный отказов не любит, и хороших подрядов потом долго не видать.

— Направо пойдёшь — коня потеряешь, — распевно, как сказочник, говорил во сне консигнатор, — налево пойдёшь — себя потеряешь. Прямо пойти — убитым быти, косо пойти — влюблённым быти. И потянутся перед тобой кривые глухие окольные тропы…

На этом моменте я проснулся. Посмотрел на часы — прошло два часа, культя чешется как ненормальная, всё остальное, вроде, как и было. На выходе из медпункта встретила Алина, велела культю не чесать, сообщила, что мне проведён сеанс регенерационной терапии, и уже к вечеру я смогу спокойно надеть протез.

— В остальном ваше здоровье в порядке, — утешила она меня на прощание.

В холле обнаружил драматическую сцену на грани перехода в батальную. Мирон пытался покинуть Терминал, но на его пути встала Аннушка.

— Я имею право назначить цену! Они могли не соглашаться!

— И сдохнуть в пустом срезе?

— Это рынок!

— Это грабёж! Ты забрал у них всё!

— Караван не благотворительность! Накладные расходы мне никто не оплатит!

— Кто тебя на них навёл?

— Не понимаю, о чём ты. Я нашёл людей в пустом срезе, предложил транспортные услуги, назначил цену. Они согласились. Сделка.

— Просто случайно нашёл?

— Ну, разумеется! Всем известно, что предсказать коллапс нельзя!

Аннушка бесится, но, похоже, всерьёз предъявить ей нечего. Ну да, Мирон воспользовался ситуацией, повёл себя некрасиво. Совсем, я бы сказал, мудацки себя повёл, вывернув карманы людям, оказавшимся в безвыходном положении. С другой стороны, в результате беженцы живы, имущество — дело наживное, а быть мудаком — ненаказуемо. Сама история со «случайной находкой» звучит чертовски подозрительно, но, даже если у него и был наводчик, доказать это вряд ли удастся. Мне кажется, Аннушка и сама не очень понимает, как это возможно.

— И куда ты их везёшь?

— А почему я должен тебе отчитываться?

— Потому что я спросила!

— И что? Плевать я на тебя хотел! «Та самая Аннушка, легенда Дороги», подумаешь! Не фиг лезть в мои дела! Отвали.

— Ответь ей, — послышался голос от лифта.

Я обернулся. Там стоит давешний байкер-бородач со своими панками.

— Тебе что за дело, Гурис? — ощерился на него Мирон.

— Знаешь, что мы в пустошах делаем с работорговцами, Мирон? Мы надеваем их жопой на выхлопную трубу трака и заводим дизель. Так что лучше бы тебе рассказать всё сейчас ей, а не потом мне. Дорога, сам знаешь, большая да узкая. Встретимся же однажды.

— Да вы охренели тут все, — сказал Мирон мрачно, — ну, в Коротань их везу. Там вечно рабочих рук не хватает. Будут на троглах пахать, растить кукурузу с картошкой. Не курорт, да, но они и на родине были крестьяне. Земли свободной там до чёрта, будут жить своей общиной, молиться кому хотят, там это вообще никого не парит, пока долю урожая в общак сдаёшь.

— Это так, — подтвердил Гурис.

— И ты хочешь сказать, что через Болотку и Терминал в Коротань шёл? — не отступает Аннушка. — Это вообще в другую строну!

— Как хочу, так и иду! Может, у меня дела по пути есть?

— Что за дела?

— Те, что тебя не касаются! Отвали!

— Ну наконец-то, продрала зенки! — Мирон обернулся к лестнице, по которой медленно спускается старуха в разноцветных очках. Сейчас она выглядит не просто древней бабкой, а не до конца ожившим трупом. Похоже, ночное злоупотребление алкоголем не пошло ей на пользу.

— Донка, твою мать! — поразилась Аннушка. — Ты что с собой сделала, балбесина?

— Всё, мы уезжаем! — засуетился Мирон. — И так задержались из-за этой пьяницы. Донка, бегом в машину!

Старуха застыла на лестнице, глядя в нашу сторону.

— Бегом, я сказал! — приказал ей Мирон.

— Аннушка, — сказала та, не обращая на него внимания. — Это правда ты. Ты… Такая… Ты же помнишь Доночку? Мы же с тобой… Мы же… Мне надо с тобой поговорить! Немедленно!

— Ни с кем ты говорить не будешь! — заявил Мирон. — Мы выезжаем! Прямо сейчас! Сию секунду!

— Аннушка! — воскликнула бабка. — Пожалуйста!

— Конечно, Донка, я тебя помню, — ответила ей девушка. — Не сразу узнала, ты сильно… изменилась.

— Доночка стала совсем старенькая, — вздохнула та, направляясь к нам. — Доночка скоро нафиг сдохнет.

— А ну стой, зараза, — Мирон схватил старушенцию за рукав. — Я тебе что сказал? В машину! Иначе, клянусь Ушедшими, выкину тебя к чертям без выходного пособия!

— И кто потащит твой караван? — спокойно ответила она, выдёргивая руку. — Та убогая девчонка, что ты купил? Так она и пяти машин не осилит без гранжа, а на гранже ты её закопаешь через неделю.

— Что несёшь, совсем мозги пробухала? — зашипел на неё караванщик.

— Нет-нет, — сказала Аннушка, — продолжай, Донка, мне стало очень интересно.

— Она все врёт! У неё маразм! Это просто старая безмозглая пьянь! — разоряется Мирон.

— Я могу открыть вам переговорную, — величественно сообщила подошедшая к нам Алина.

— Будь добра, дорогая, — соглашается Аннушка.

— Она никуда с вами не пойдёт! Это моя глойти!

— А что, её ты тоже купил? — интересуюсь я.

— Я никого не покупал, — Мирон развернулся и пошёл к выходу. — Ты уволена, старая пизда.

— Иди в жопу, — отмахнулась бабка. — Козёл драный.

* * *

В переговорную кроме меня и Алины Аннушка пригласила Керта.

— Мне кажется, это может быть тебе интересно, — сказала она брокеру.

— Чай, кофе? — спросила всех киберхостес.

— А можно капельку водочки? — взмолилась старуха. — У бедненькой Доночки такой бодунище…

— Потом, — ответила Аннушка. — Сначала разговор. Иначе ты просто окосеешь и начнёшь нести чушь.

— Надо же, ты меня и правда помнишь! — захихикала бабка. — Да, Доночка всегда любила подбухнуть.

— Что ты хотела мне рассказать, Донка?

— Всё. Всё расскажу. Только и ты скажи мне, у тебя есть?

— Чего?

— Ты знаешь, чего, — закивала головой старуха. — Знаешь. Ты видишь, что со мной? Видишь, какой стала бедная Доночка? Поделись. Мне очень-очень надо! Иначе старая глупая глойти просто сдохнет. Поделись, Аннушка, и я расскажу тебе всё.

— Что вы все привязались? Откуда у меня?

— Я не знаю. Но я вижу, то, что вижу.

— Это не то, что ты думаешь. Вещества больше нет. Вообще. Совсем. Коммуна четверть века назад провтыкала рекурсор, с тех пор все заначки давно выгребли, всех, у кого были запасы, ограбили, а ограбивших за них убили. Ольгу помнишь? Так вот, даже она, когда мы с ней в последний раз виделись, была уже не та.

— Мне плевать, что это, — мотает седыми косичками бабка, — Доночка не хочет быть старенькой. Доночка не хочет помирать. Доночка хочет быть молодой, бухать, курить, упарываться, трахаться и веселиться. Может быть, Доночка дура, может быть, Доночка не заслужила, может быть, на бедную Доночку всем насрать, но если можно Аннушке, то почему нельзя ей?

— Донка, — твёрдо сказала Аннушка. — Могу обещать тебе только одно. Если — именно «если» — у меня будет такая возможность, я вспомню о тебе. Не устраивает — возвращайся к Мирону. Уверена, он вытрет о тебя ноги и примет обратно.

— Клянёшься? Не обманешь глупую старую Доночку?

— Клянусь своим «Чёртом».

— Верю. Тебе — верю, — вздохнула тоскливо старуха.

— Говори.

— Ты знаешь, что «быть глойти» теперь не то, что раньше?

— Кое-что слышала, но ты поясни.

— Раньше весёлая молодая Доночка делала так, — бабуся щёлкнула жёлтыми сухими пальцами, — и караван уходил на Дорогу. Доночка могла курить шмаль, пить пивко и приглядывать, чтобы свернули, где надо. Всё остальное делали резонаторы. Они держали нас на Дороге, они тащили нас по Дороге, они не давали Дороге нас сожрать. Доночка была глупая, но счастливая, она работала на Малки, у Малки были зоры, которые вы называете акками, у всех они были. А потом проклятые Основатели поломали все маяки…

— Так, значит, теперь рассказывают эту историю? — переспросила Аннушка. — Основатели во всём виноваты?

— Ой, я тебя умоляю! Откуда Доночке знать? Двадцать лет прошло, никто не помнит, как всё было. Но раньше зоры были у Церкви, потом у Коммуны, потом у Конторы, а теперь их совсем не стало. Но караваны остались, нельзя же без караванов. И вот Доночка не сидит пьяненькая и довольная, показывая куда свернуть, а тащит караван на себе, усираясь так, словно все эти грузовики взвалили на её бедненькую старенькую жопку. Теперь Доночка трезвенькая как дурочка, и её бедные усталые глазки видят всё то, что от других скрывает туман. От этого у Доночки далеко улетает кукушечка, и однажды она уже не вернётся, оставив её чердачок совсем пустеньким.

— То есть, — уточнила Аннушка, — теперь глойти ведут караваны на одном внутреннем ресурсе?

— Ты видишь, какая Доночка стала старенькая? — вздохнула бабка. — А ведь мне пятьдесят ещё не исполнилось! У Малки были зоры. Чуть-чуть, но были. Старый баро где-то их брал, знал места. У Мирона их нет, и Доночка за два года постарела на двадцать, потому что может тащить десять машин, и тащит, и всем насрать, чего это ей стоит. Но Доночка — глойти, Доночка не может без Дороги, и Доночка скоро на ней сдохнет. А Мирон купил эту девчонку, и говорит: «Учи её». И Доночка учит, потому что иначе девочка сдохнет сразу, а так, может быть, протянет лет пять… Девочка слабенькая, ей бы подрасти, но кто ж ей даст? Выжмут и высушат, сожрут и высрут, купят новую и всё сначала…

— Погоди, где купят?

— Там, куда Мирон возит людей. Там берут всех, им нужно много, очень много, чтобы осталось несколько.

— То есть он всё-таки везёт их не в Коротань?

— Нет, совсем нет. В другое, очень дурное место. Бедная Доночка не хочет туда ходить, там страшно, но кто её спрашивает?

— Алина, — сказала Аннушка резко, — Мирон не должен уйти с Терминала.

— Поздно, — ответила киберхостес, — его караван покинул срез шесть минут назад.

— Но как? Донка же тут?

— Значит, он заставил девочку, — всхлипнула старуха, — бедная, бедная! Накачал её гранжем. Она сгорит под такой нагрузкой за один рейс, но Мирон купит новую.

— Что ещё за гранж?

— Жуткая дрянь. Доночка сама была не дура упороться, но это страшная штука. От неё глойти кажется, что он может поднять гору, и поднимает. Но потом быстро умирает, потому что тратит слишком много сил. У того, кто хоть раз принял гранж, пути назад уже нет.

— Откуда он?

— Доночка не знает. Но все, кого продают, сидят на нём плотно. Дают сто доз на одного глойти в комплекте, и если понадобится ещё, добавят бесплатно. Но никому не надо, они сгорают раньше, чем кончится гранж.

— Керт, ты знал? — спросила Аннушка.

— Это не то, о чём рассказывают брокеру, — пожал плечами тот. — О том, что глойти стали ходовым товаром у работорговцев, я, разумеется, слышал. Но о том, что их накачивают наркотой, — нет, даже слухов не было. Те, кто так делает, надо полагать, не хвастаются. За такие вещи даже рейдеры жопой на трубу натянут. А я говорил, что глойти надо создать профсоюз!

— Они для этого слишком бестолковые, — отмахнулась Аннушка, — и слишком много пьют.

— А можно Доночке теперь водочки? — спросила жалобно старуха. — Я уже всё рассказала…

— Нет. Нельзя. Ты нужна мне трезвой. Керт?

— Что, Аннушка?

— Срочно требуется машина. Любая, но лучше быстрая. Кто-нибудь на Терминале продаёт сейчас лишний транспорт?

— А где твой «Чёрт»?

— Застрял в одном мерзком срезе без топлива. Я его обязательно вытащу, но прямо сейчас времени нет. Так что?

— Три единицы на парковке у сервиса грёмлёнг.

— Пошли. Алина?

— Что, дорогая?

— Присмотри, чтобы Донка не накидалась.

— Я могу поместить её в автомедика на детокс. Это займёт час, но она будет чувствовать себя лучше.

— Прекрасная идея, спасибо. Мы пока решим вопрос с транспортом. Мой счёт выдержит ещё немного расходов?

— Если нет, я открою тебе кредит.

* * *

На парковке у сервиса машин хватает, но все они ждут ремонта. На продажу выставлен древний грузовик, похожий на ГАЗ-51, автобус КАВЗ с нестандартным капотом и лёгкая багги.

— Так себе тачки, — честно сказал Кройчек. — Тут хорошие никто не продаст. Оставляют мне на комиссию, что чинить невыгодно, а выбросить жалко. Нет, я их подшаманил немного, все на ходу. Если позарез нужны колёса, берите автобус, туда воткнули атмосферный дизель на три литра, вполне живой, хотя и прожорливый. Грузовик сам себя еле везёт, не знаю, где только нашли такую трахому, а бага… Ну, так-то она ездит, и даже шустро, но двигло — литровый воздушок. И полтора сидячих места.

— Нет, — покачала головой Аннушка, — это всё слишком тихоходное, кроме баги, а в неё мы не влезем. Ничего поприличнее нет?

— Извините, мадам, был бы счастлив помочь той самой Аннушке, но больше предложить нечего. У меня автосервис, а не автосалон.

— А вот твой протез готов, — переключился он на меня. — Я перепрессовал подшипники, они теперь закрытые, пыль так просто не попадёт. Но вообще, между нами, говно конструкция и материалы дешманские. Долго не протянет.

— Я знаю, спасибо.

— Возьми мою машину, — сказала Алина, когда мы вернулись в холл. — Она большая и быстрая.

— Блин, Алинка, не искушай, — ответила Аннушка. — Её будет слишком жалко, если что.

— Мне всё равно некуда ездить. Наши предприятия связаны сетью передачи данных, нет необходимости в физической логистике.

— Ты уверена? Мультиверсум — опасное место, машина может пострадать. Я же не расплачусь с тобой потом!

— Я не потребую с тебя денег.

— С чего это вдруг? — удивилась девушка. — Мы столько лет дружим, но я всегда платила за всё.

— Машина — моё личное имущество, — возразила Алина, — а не оборудование Терминала. Я предоставлю его тебе как подруга подруге, без экономических обязательств.

— Я даже не знаю, что сказать…

— Не надо ничего говорить. Я рада возможности сделать для тебя что-то бесплатно, ведь как хостес Терминала я вынуждена в первую очередь учитывать его бизнес-интересы.

— Спасибо, дорогая. Я это очень ценю. Ты — моя лучшая подруга, я тебя обожаю, — Аннушка обняла роботессу и поцеловала в твёрдые пластиковые губы.

Когда Алина открыла перед нами гараж, я только вздохнул в восхищении. Роскошный ретрокар в стиле старых «роллсов» — огромный, глянцевый, с массивным капотом и отдельными крыльями. Понимаю, почему Аннушка опасается, — тачка явно уникальная, скорее всего, второй такой нет во всём Мультиверсуме. А ещё это просто красиво.

— Алина, ты уверена, дорогая?

— Да, бери её, — кивнула кибердевушка. — Постарайся вернуть, но, если не выйдет, ничего страшного. Ты мне дороже любой машины.

Донка после терапии в автодокторе выглядит бодрее, хотя сама она явно предпочла бы выпить.

— Аннушка, куда ты тащишь старенькую глупенькую меня?

— Мне нужно, чтобы ты показала маршрут, по которому Мирон везёт беженцев.

— Мирон злой, — вздохнула старуха, — он убьёт бедную Доночку. И тебя убьёт.

— Если бы меня было просто убить, я бы сейчас с тобой не разговаривала.

— Да-а-а, ты-то сильная, молодая, крутая и знаменитая, а Доночка старенькая, на неё всем плевать… Мирон всегда говорил, что убьёт Доночку, если она расскажет про его делишки!

— Я не дам ему тебя убить. Садись в машину! Просто покажи маршрут, я поведу сама.

Донка, вздыхая и постанывая, полезла на переднее пассажирское сиденье.

— Ты со мной, солдат? — спросила Аннушка.

— От меня немного пользы, — ответил я. — Но если ты считаешь, что пригожусь…

— Не знаю. В принципе, можешь оставаться. Алина пристроит тебя на попутный караван, доберёшься до дома, будешь шакалить по мусоркам дальше. Ты ничего мне не должен. Я сама справлюсь, не впервой.

— Тогда зачем зовёшь?

— У меня на тебя всё ещё заказ, не забыл?

— А, ну если заказ… — вздохнул я и, опершись на новые костыли, встал с электрокресла.

Открыл заднюю дверь ретролимузина, умостил жопу в кожаное сидение, кинул на пол рюкзак с протезом, помахал на прощание Алине и сказал:

— Ну, поехали, что ли.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

"Та самая Аннушка". Часть первая: "Аннушка и ее Черт"

Content

Иевлев Павел Сергеевич "Та самая Аннушка". Часть первая: "Аннушка и ее Черт"

Глава 1 Кто масло помянет…

Глава 2 Абстиненция смысла

Глава 3 Синева и романтика

Глава 4 Литература и шопинг

Глава 5 Добрым словом и изолентой

Глава 6 Бытовая химия

Глава 7 Застрять в текстурах

Глава 8 Плата за проезд

Глава 9 Просто Леха

Глава 10 Ванна с пеной

Глава 11 Фактор Алины

Глава 12 Кривые, глухие, окольные тропы

Nota bene