Черные ножи

Глава 1

Тишина. Ни звука, ни мысли.

Тук-тук… пауза. Тук-тук-тук… вновь пауза, на этот раз чуть короче. Дыхания не хватало, сознание, едва пробудившись, начало туманиться.

А потом сердце застучало в нормально ритме, и я понял, что живой.

Полежал немного, приходя в себя и собираясь с мыслями, а потом открыл глаза и ничего не увидел. Абсолютная темнота. И холодно, дико холодно. Откуда такой мороз в середине лета? И главное, как я выжил? Последнее, что я помню — бомбардировка, после которой уцелеть практически нереально. Шансов на удачный исход — десятая доля процента…

Тем не менее, я все же жив. Вроде бы…

Я пошевелил поочередно правой и левой руками — двигаются, хотя и заледенели, словно я часа три провел в морозильнике. Ноги тоже были на месте. Я подогнул колени к груди, свернувшись калачиком, будто младенец. Теплее не стало.

Только сейчас сообразил, что я лежу в постели, прикрытый куцым одеялом, совершенно не спасающим от холода. Да что происходит, и где я⁉..

Ответа, разумеется, никто мне не дал. Ладно, этот вопрос отложим на потом, а сейчас понять бы, почему я ничего не вижу? Потерял зрение? Вполне возможно… но каким-то чудом выжил, и сейчас нахожусь либо у своих, либо в плену.

Если в плену, то понятно, отчего вокруг мороз — пытают, сволочи! Закрыли в морозильнике и маринуют, ждут, пока не созрею для правдивых ответов. Но… проблема в том, что мне и скрывать то нечего. Ни к каким тайнам и государственным секретам я не допущен, и допущен никогда не был. Все что я могу рассказать — это лишь краткую историю о том, как мы с экипажем попытались прийти на помощь гибнущей колонне, но опоздали… и на этом все, дальнейшего я не помню.

Ну и второй вариант. Я очутился в нашем госпитале, ослеп, а холод вокруг — сбой рецепторов организма, потеря чувствительности. Или еще какая научная хрень… а может, кто-то просто случайно выставил кондиционер на самые низкий градус — такое объяснение самое разумное.

Но холод — бог с ним, а вот зрение… это беда…

Я потер глаза — не помогло, но зато и никаких повязок или бинтов на лице я не обнаружил. Странно.

Преодолев внутреннее сопротивление, я откинул в сторону одеяльце и опустил ноги на ледяной пол.

Б-р-р-р! Лучше точно не стало, только хуже, но, тем не менее, я встал на ноги, придерживаясь рукой за кровать. Меня пошатывало от слабости. Куда идти? В какую сторону? В любой комнате есть дверь, но не шарить же мне руками по стенам в поисках выхода.

Так я и застыл на месте, чуть поджав одну ногу, чтобы было чуть менее холодно, и неизвестно, сколько бы простоял, если бы не заметил в паре шагов от себя светлую точку.

Черт подери! Какой же я идиот! Я вовсе не потерял зрение, просто в комнате, где я проснулся, было темно настолько, что, как говорится, хоть глаз выколи.

Я шагнул на свет и уткнулся руками в оконное стекло. Точнее, не совсем в стекло, а в газеты, плотным слоем которых оно было заклеено сверху донизу. Я нащупал ручку и попытался было открыть одну из рам, но мне этого не удалось — слишком плотно все было закрыто, возможно, даже заколочено.

И тут же в дверь, которая, судя по звукам, была в трех шагах слева, кто-то громко затарабанил кулаками. Не успел я шагнуть в нужную сторону, как снаружи уже донесся звонкий мальчишеский голос:

— Димка! Все дрыхнешь? Открывай скорее, сколько ждать можно!..

Голос ошибался. Во-первых, я вовсе не Димка, а Коренев Никита Алексеевич, тридцати трех лет от роду, капитан танковых войск. А во-вторых, да где же эта чертова дверь?

Наконец, я наткнулся на ручку двери, повернул ее вниз и потянул на себя. Не получилось. Что еще? А, ключ! Два оборота против часовой стрелки, дверь скрипнула и слегка приоткрылась. И тут же снаружи ее с силой толкнули внутрь, умудрившись стукнуть меня по голове.

— Аккуратней! — крикнул я, почесав лоб, и не узнал свой голос. Привычный мягкий баритон превратился в чуть хрипловатый, словно сорванный когда-то, непривычный голосок.

Но я и на это обратил мало внимания, главное — из коридора, находившегося за открытой дверью, лился утренний свет. Слава всем богам, я все же не ослеп!

Чуть попривыкнув к свету, я, наконец, сумел рассмотреть незваного гостя.

На пороге стоял пацан лет шестнадцати-семнадцати, одетый в выцветший стеганый ватник, подпоясанный солдатским ремнем, шапку-ушанку, теплые штаны и высокие валенки. Из его карманов торчали варежки. Парень был среднего роста, весел, розовощек, но при этом, несмотря на обилие одежды, казался осунувшимся и усталым. На его простом, славянского типа лице, выделялись многочисленные веснушки и темные круги под глазами.

Он ввинтился в комнату, потеснив меня плечом, и тут же закричал:

— Ну, точно, проспал! Я так и думал! Димка, да чего ты застыл, словно девчонка на первом свидании, собирайся!

— Да ты на свидании-то никогда не был, откуда тебе знать, как они себя ведут, — автоматически ответил я, а потом захотел сообщить пареньку, что я вовсе не Димка, и что неплохо было бы представиться для начала, и тут в голове словно что-то щелкнуло, я громко выдохнул и оперся о стену.

Пацан был прав. Меня зовут Димка. Точнее, Дмитрий Иванович Буров, 1926 года рождения, русский, из рабочей семьи, сирота. И было мне шестнадцать лет.

— Ты чего? — заволновался парень, заглядывая мне в глаза снизу вверх — я был выше его на целую голову. — Все в порядке?

— Не знаю, — задумчиво ответил я. Кстати, теперь я знал, что пацана зовут Леха Носов, и он друг Димки. Мой друг.

— Заболел что ли? После вчерашнего? Димка! Сейчас нельзя болеть! Никак нельзя! У нас же норма, нам верят! Мы же обещали, мы клялись, что справимся! А тут какая-то банальная простуда может испортить все планы… мы же закалялись!

Он говорил горячо, но совершенно непонятно. Кое-какие вещи я еще не осознал. Но главное понял — я все же не выжил в той бомбардировке, но, погибнув, не растворился в великом ничто, а непонятным образом очутился в теле шестнадцатилетнего паренька в далеком прошлом, если точнее, в декабре 1942 года. А за окном, которое я так и не смог открыть, был город Челябинск.

Один нюанс, который я принял сразу, не раздумывая о том, откуда пришло это знание — я не захватил тело силой, не вытеснил сознание бывшего владельца, я как бы принял его по наследству. Да, к сожалению для Димки — доброго, умного, начитанного, но очень слабого физически, болезненного юноши, этой ночью он умер — организм не выдержал, сердце остановилось. И ровно в этот момент появился я, и энергия переноса запустила сердечную мышцу заново, послужив своего рода дефибриллятором. Два сознания слились в одно, но мой разум стал доминантным, а от Димкиного остались лишь воспоминания, которыми я мог свободно пользоваться. Воспоминания и легкие сожаления о том, что все так быстро кончилось…

Все это пронеслось у меня в голове за какие-то несколько секунд. Леха ждал ответа, тревожно вглядываясь в мое лицо, и я ответил, тщательно подбирая слова:

— Вроде не заболел, просто слабость… сейчас пройдет!

— Сегодня в столовой обещали котлеты из настоящего мяса! Представляешь! Съешь такую, и тебе сразу станет лучше!

— Дай мне пять минут, — попросил я.

Леха понятливо кивнул, щелкнул выключателем на стене, отчего под потолком тут же начала с легким потрескивание разгораться крупная непривычной формы лампочка, и выскочил из комнаты, решив, видно, подождать меня снаружи. Я же смог, наконец, рассмотреть место, где заново родился — свое новое временное пристанище.

Обстановка была крайне спартанской. Комнатка совсем крохотная — метров десять-двенадцать. Даже странно, как я сумел тут поначалу заплутать. Единственное окно было не просто заклеено газетами, оно еще было полностью замазано черной краской — теперь я это видел. Не удивительно, что свет не пробивался сквозь подобную двойную защиту. Напротив окна у противоположной стены стояла железная кровать с панцирной сеткой — последний раз я видел такую на даче у прабабушки. Поверх сетки — два тонких матраса, один на другом, серая простыня, подушка и столь же тонкое одеяло, под которым я так замерз. Напротив кровати у стены находился письменный стол, на котором стоял стакан в подстаканнике, да пара пузырьков аптекарского вида, там же рядом валялись несколько книг и тетрадей, рядом со столом приткнулся повернутый боком стул со сваленной поверх одеждой, в углу — платяной шкаф, на полу лежал плетеный коврик. На стене был приклеен плакат, изображавший красноармейца с винтовкой в руках, тыкающего штыком в живот полуодетому похожему на Гитлера толстячку со свастиками на обоих сосках. Толстячок держал над головой круглую черную бомбу с зажженным запалом, а позади него полыхал подожженный город. Надпись внизу гласила: «Фашизм — это порабощение народов! Фашизм — это голод, нищета, разорение! Все силы на борьбу с фашизмом!»

Отдельная комната — это очень хорошо, пусть и в коммуналке! Это роскошь по нынешним временам. В комнате жила его тетка Зина, забравшая Димку к себе после смерти его матери в ноябре сорок первого. Если бы не тетка, то его ожидал бы интернат. Отец же ушел на фронт в самом начале войны, а буквально через месяц семья получила похоронку. Это-то и подкосило мать, и она так и не выбралась из своего горя, сгорев за несколько месяцев. Сама тетка практически жила в цеху на заводе, а в те редкие ночи, когда она ночевала дома, Димка снимал второй матрас с кровати и спал на нем прямо на полу.

Осколки воспоминаний пробивались сквозь мое слегка мутное сознание. Я одновременно был Димкой и собой, и кем больше, сейчас не смог бы сказать точно. Главное, не паниковать! Успокоиться и мыслить рационально. Воспоминания обязательно вернутся, просто шок от перехода во времени вытеснил их на некоторое время. Примем это за рабочую гипотезу. Теперь продышаться, освободить сознание и выстроить в голове план.

Пусть все идет своим чередом. В любом случае, никакого выбора у меня нет. Значит, надо просто попытаться не выделяться своим поведением, побыть шпионом в чужом теле.

Из приоткрытой двери слегка сквозило, и я только сейчас понял, что в комнате пахло лекарствами. Димка пил сердечные капли, прописанный врачом, но они не помогли. Странно, но после первого приступа слабости, я чувствовал себя вполне бодрым и полным сил. И в то же время я помнил, как Димка постоянно страдал от недостатка энергии, буквально заставляя себя делать шаг за шагом.

Организм внезапно выдал явные сигналы, заставившие меня выскочить за дверь в одних трусах и припустить бегом до туалета. Наша комната находилась в дальнем конце длинного коридора, по обе стороны которого находились запертые двери, ведущие в комнаты других жильцов — две двери по правую сторону, и две по левую. Всего, вместе с нашей, в квартире было пять отдельных комнат, в двух из которых, как я знал, были даже балконы. И лишь в самом конце слева была открыта дверь в просторную кухню, где уже что-то кипело и булькало на одной из двух плит, а справа в завитке располагались ванная, туалет и комната для сушки белья. Прямо же находилась входная дверь, в которую каким-то образом сумел проникнуть Леха, причем ключей у него не было, это точно.

Повезло, что в такую рань туалет был не занят, обычно приходилось ждать очереди. Быстро сделав свои дела, я заскочил в ванную, умылся ледяной водой, почистил зубы порошком, громко и радостно вскрикнув от осознания того, что я жив, и наткнулся взглядом на небольшое, слегка потрескавшееся зеркальце, висевшее над умывальником.

Там отражалось вполне симпатичное юношеское лицо. Темные волосы были коротко подстрижены, карие глаза, чуть прищурившись, смотрели внимательно и строго, росту в Димке было достаточно — где-то метр восемьдесят, а вот телосложение подкачало. Руки-ноги — худющие, словно палки насекомого, дистрофическое тело, с выделявшимися под кожей ребрами. В общем, беда. Организму явно не хватало калорий и физподготовки, но ничего, это я постараюсь наверстать. В целом, Димка был обычным нормальным пареньком, вот только с сердцем ему не повезло, больное досталось. От этого, вероятно, и прочие проблемы.

Я не исключал вероятности, что повторный инфаркт может случиться в любую минуту, прикончив в этот раз уже меня. Но что быть, тому не миновать. Раз уж судьба дала мне шанс пожить еще немного, надо им воспользоваться.

Не могу сказать, что я осознал произошедшую ситуацию до конца, но я полностью принял ее без каких-либо потрясений сознания. Я всегда быстро принимал решения, и сейчас понял одно — главное, продолжать жить обычной жизнью челябинского паренька Дмитрия Бурова и сделать так, чтобы никто не заподозрил, что он уже не он. Потом, на досуге, я подумаю обо всем более предметно, а сейчас не до того. Леха ждет на улице, а там мороз ого-го! Надо торопиться!

Метнувшись в свою комнату, я быстро оделся. Вещи у Димки были примерно такие же, как и у Леши, разве что вместо ватника — короткое шерстяное пальтишко, из которого он уже явно вырос. Ну ничего, две кофты под пальто, шею замотать вязаным шарфом, на руки — толстые варежки, на голову — шапку, на ноги — бурки, готово!

Заперев за собой дверь комнаты на ключ, я вприпрыжку понесся к входной двери. Да что такое! Как ребенок, честное слово. Да и молодое тело радовалось энергии, которой оно давно уже не ощущало.

На кухне стояла пожилая женщина и помешивала содержимое большой кастрюли. Увидев меня, она удивилась.

— Дима, куда это ты так разогнался?

— На завод, тетя Варя, смена через полчаса начинается, — ответил я на автомате, даже не задумавшись. Вторая память работала хорошо.

— Не носился бы ты так, охламон, с твоим-то сердцем… — укорила меня старушка. Кажется, Димкины проблемы со здоровьем ни для кого не были тайной.

— Не буду! — соврал я, выскочил из квартиры и кубарем скатился по ступенькам вниз. Квартира находилась на третьем этаже четырехэтажного многоквартирного дома, построенного лет восемь назад. Несмотря на это, ступеньки уже были изрядно потерты, а побелка на стенах облупились.

Вывалившись, наконец, на улицу, я ошеломленно замер. Вместе с молодым телом ко мне вернулись и давно забытые ощущения полной свободы и бесконечности. Сугробы снега выше меня высотой ослепительно блестели в лучах восходящего солнца, птицы просыпались ото сна и весело переговаривались между собой, а воздух был немыслимой чистоты и свежести.

— Димка, ну чего застрял? Опаздываем! Скоро гудок! — сбил очарование момента Леха, переминающийся с ноги на ногу у подъезда.

— Побежали! — предложил я. Леша внимательно посмотрел на меня, но, ничего не сказав, кивнул, и первым бросился вперед. Я помчался следом, стараясь не отставать. Несмотря на невысокий рост, бегал Леха хорошо. Мне же было жарко в теплой одежде, несмотря на крепкий мороз, да и тело не привыкло к нагрузкам, поэтому я быстро запыхался. Леха заметил это и милосердно придержал темп, подстраиваясь под мою невысокую скорость.

Мы обгоняли многочисленных прохожих, так же спешивших на работу и в школы. Большей частью — женщины и дети, мужчин было существенно меньше. Понятно — война, все, кто мог, сейчас на фронте, защищают Родину, а здесь, в глубоком тылу за две тысячи километров от фронта справятся бабы и подростки, и те редкие специалисты из мужчин, от которых пользы больше в тылу: конструктора, инженеры, ученые…

Я успевал оглядываться по сторонам, подмечая детали. Город жил своей жизнью: немногочисленные автомобили, в основном совсем старые Газ-А или чуть более комфортные Газ М-1, неспешно двигались по заметенным за ночь дорогам, дворники старались очистить дорожки, но справлялись плохо — снега навалило знатно, где-то впереди раздался громкий трамвайный звонок, дома вокруг были большей частью еще довоенные, одно- двухэтажные, некоторые кирпичные, другие — совсем ветхие, «фанерные», но были и новые, построенные незадолго до начала войны — в основном трех- или четырехэтажные. Сделанные крупными буквами надписи: «Хлеб», «Промтовары», «Комиссионный магазин» были видны издалека, но все магазины были еще закрыты, хотя у некоторых уже толпился народ в ожидании открытия. Периодически попадались военные патрули. Пару раз мимо проехали грузовики с красноармейцами.

Обычный провинциальный город, каких до сих десятки по всей стране, разве что одеты люди несовременно, транспорта крайне мало на дорогах, а в остальном же — не отличишь.

Наверное, мне казалось, но воздух был чист, как стекло, и прозрачен, словно хрусталь. Солнце ласково светило, ветра не было совершенно, ветви многочисленных деревьев, покрытые снегом, создавали совершенно новогоднюю картинку. Все, как у классика: «Мороз и солнце, день чудесный!»…

— Трамвай! — заорал заполошно Леха и припустил быстрее. Я уже немного отдышался и нашел в себе силы догнать приятеля.

Трамвай с четырьмя вагонами грохотал по подмороженным рельсам, быстро приближаясь к остановке, на которой его терпеливо поджидали люди. Нижняя часть каждого вагона была выкрашена в ярко-красный цвет, верхняя — в белый. Кабина водителя живо напоминало газетный киоск — массивная, полукруглая, просторная. Конечно, трамвай был лишь отдаленно похож на современный, с его элегантными, закругленными линиями, но и на первые квадратные, открытые все ветрам образцы походил он столь же мало.

Каждый вагон был забит людьми, некоторые стояли на подножках, едва удерживаясь за поручни. Мелькнуло воспоминание, что летом, когда было не так скользко, люди взбирались и на крыши вагонов, но сейчас там было пусто. Казалось, уже никто более не поместится внутри, но народ умудрился втиснуться в салон так плотно, затащив и нас с собой, что у меня перехватило дыхание. Я оказался зажат между двумя дородными мрачными женщинами, и в какой-то момент меня так сдавили с обеих сторон, что я чуть было не потерял сознание.

Меня спас Леха. Он умудрился пролезть ближе и возмущенно прикрикнул на женщин:

— Что же вы так давите, гражданки! Он же больной, у него сердце слабое!

Выражение лица у теток мгновенно изменилось. На меня посмотрели сочувственно и тут же чуть раздвинулись, давая мне в который уже раз возможность отдышаться. Нет, решительно, надо что-то делать с таким здоровьем. Начать обливаться холодной водой, что ли? Хотя, как бы при больших нагрузках не прикончить организм повторно. Решено, буду действовать постепенно.

Ехали мы с четверть часа или чуть дольше, когда, наконец, Леха дернул меня за рукав пальто и сообщил:

— Наша остановка. Танкоград.

Глава 2

К главной заводской проходной, находящейся в здании заводоуправления, тянулась длинная очередь. Здание было сильно вытянуто с запада на восток, и архитектурно представляло собой геометрические объемы разной этажности. На крыше были прикреплены крупные буквы: «ЧТЗ», и там же сбоку массивно: «Тракторный». Люди переступали с ноги на ногу, пытаясь немного согреться. Из наших с Лехой ртов валил пар, лица были красными от мороза. Пахло жженым углем, и снег вокруг был черным от сажи. Мы пристроились в хвост очереди, и я внезапно заволновался, не забыл ли пропуск дома. К счастью, он оказался в кармане пальто. Я облегченно выдохнул, выпустив очередное облачко пара.

— Если мы опоздаем, Михалыч с нас живых не слезет, — Леха недовольно поглядывал на медленно движущуюся очередь. — Мы еще за прошлое опоздание не отработали…

Память услужливо подсказала, что и в прошлый раз мы опоздали исключительно по моей вине. Точнее, по вине Димки, но раз уж мы стали единым целым, то приходится брать ответственность на себя. Все из-за слабого здоровья, конечно. Дима старался все делать медленно, постоянно опасаясь, что в груди вновь начнет колоть до боли, до слез. Приступы выводили его из строя на несколько дней, а сейчас отлынивать от работы было нельзя — бойцы на фронте ждут новые танки, снаряды и патроны, каждые руки на счету. Да и на завод их взяли исключительно под честное слово, если бригадиру что-то не понравится, выкинут без разговоров. А это даже не гарантированная пайка, это возможность хоть чем-то быть полезным.

— Успеем! — прикинул я время до заводского гудка. Леха лишь покачал головой, но ничего не возразил.

Постепенно, шаг за шагом, мы приближались к входу. Два красноармейца в толстых тулупах, валенках, с ружьями на плечах дежурили на улице и внимательно вглядывались в каждое лицо. Понятное дело, ответственность-то на них. Если пропустят случайно кого-то не того — это гауптвахта, а может и чего похуже. Шпионов и врагов народа ловили регулярно, а челябинский тракторный завод, ныне знаменитый на всю страну Танкоград — такое место, устроить диверсию на котором посчитал бы за большую удачу любой враг. К счастью, пока обходилось без этого. Либо контрразведка отлично работала, либо до Челябинска диверсанты пока не добрались.

Минут через десять удалось попасть внутрь. Тут было тепло, Леха радостно снял варежки и потер руки.

— Наконец-то!

В будке у вертушки, перекрывающей проход на территорию, сидел вохровец. Он мазнул по нам взглядом, кажется, узнал, кивнул, но все же потребовал пропуск. Я уже сжимал корочки в руке и тут же протянул ему. Леха чуть замешкался, бестолково шаря по карманам, но все же отыскал пропуск где-то в штанах. Вохровец записал наши фамилии в толстую тетрадь, вернул пропуска и разблокировал вертушку.

Леха стремительно рванул вперед. До гудка, оповещающего о начале смены, оставалось всего-ничего, а еще требовалось переодеться. К тому же у меня засосало под ложечкой, я ведь не успел ничего съесть с утра, и теперь организм требовал свое. До обеда же было еще очень далеко.

— Слушай, у тебя чего-нибудь перекусить не найдется? — спросил я на всякий случай.

Алексей поискал в карманах, вытащил половину сухаря и протянул мне.

— Больше ничего нет… надо у Филлипова спросить, он вечно судочки из дома носит, может, поделится…

Я вгрызся в сухарь с такой жадностью, что чуть не сломал зуб. Боже! Это был самый вкусный сухарь в моей жизни! Чувство голода у меня не пропало, но догрызя сухарик, я немного ожил.

— Да, братец, тебе надо усиленно питаться, я сто раз про это говорил. Посмотри на себя, кожа да кости!

Мы вышли из управления на небольшую площадь, за которой начинались гигантские здания заводских цехов. До нас доносился равномерный гул машин и оборудования, время от времени были слышны паровозные гудки — за цехами находились железнодорожные подъезды, повсюду сновали люди, сбоку от здания притулились несколько легковушек — все те же Газы М-1. Тут же ровными рядами стояли готовые к отправке на фронт танки, в основном Т-34, серийное производство которых наладили буквально в конце лета, причем в рекордные сроки — всего за тридцать три дня.

В довоенное время на ЧТЗ работало несколько тысяч человек, сейчас же в Челябинск эвакуировали целые заводы с рабочими коллективами, оборудованием и даже конструкторскими бюро. Из одного только Ленинграда прибыло семь с половиной тысяч человек с Кировского завода, из Харькова — три тысячи — с Харьковского моторного и станкостроительного, из Сталинграда — более двух тысяч, и из Москвы еще тысяча с «Динамо». Получившийся гигант и стал называться Танкоградом.

Все эти разрозненные сведения я с упорством опытного рыбака выуживал из памяти Димки. Он, как и обычный пацан, о многом знал лишь понаслышке, а о чем-то даже не подозревал.

Леха проскочил несколько цехов, поражающих своими масштабами, и забежал в четвертый по счету. Я держался за ним, стараясь не отставать. Сразу же свернули в раздевалку, быстро скинули с себя верхнюю одежду и надели рабочую — засаленные и замасленные комбинезоны, да кепку на голову.

— Лишь бы Саламатов не попался, — волновался Леха, переодеваясь, — а то мне будет неудобно ему в глаза смотреть… он тут живет безвылазно, и вся его бригада тоже. Мощь! Я бы так не смог, честно признаюсь!

Лозунг «Не уходи из цеха, пока не выполнено месячное задание» был с начала ноября основополагающим. И Димка, и Леша честно пытались соответствовать, но сил им пока не хватало. Особенно Димке.

— Ничего, — утешил я приятеля, — просто делай свою работу. Двенадцать часов в день — это тоже не мало, поверь.

Леха лишь отмахнулся.

— Двенадцать — ерунда, даже младенец справится! Люди по шестнадцать работают, вот где сила воли! Я тоже натренирую, увидишь!

Желание его было искренним, я это видел. Отец Алексея ушел на фронт в сорок первом и сгинул смоленском котле, похоронка пришла в Челябинск лишь спустя четыре месяца. Так что причин ненавидеть фашистов у него было достаточно, и силы он отдавал все, без остатка. Хороший был у Димки друг, мне повезло.

Мы зашли в огромный, теряющийся вдалеке цех, заставленный полусобранными корпусами танков, где вовсю кипела работа. Само помещение, размером в несколько тысяч квадратов, было достаточно хорошо освещено, благодаря длинным полосам полупрозрачного настила, покрывавшего крышу поверх сложной металлоконструкции. Вокруг стоял постоянный гул, суетились десятки людей. На один из танков неподалеку от меня на стальных тросах как раз опускали башню. Было холодно, огромное пространство еле-еле отапливалось паром от паровозных котлов, и я пожалел об оставленном в раздевалке пальто.

В этот момент прозвучал протяжный заводской гудок, сигнализирующий об окончании ночной смены и начале дневной, но на него никто не обратил внимания. Люди ни на секунду не прервали работы, продолжая заниматься своим делом.

— Вон, Михалыч машет! — перекрикивая шум, сообщил Леха.

Метрах в пятнадцати от нас, дальше по цеху, я увидел коренастого мужчину лет сорока на вид, жестами подзывавшего нас.

— Где шастаете? — вместо приветствия нахмурился он, когда мы подошли поближе. — Я ждал вас раньше.

— Это я виноват, — я взял вину на себя, — мне было…нехорошо, Алексей меня ждал.

Михалыч — он же Петр Михайлович Корякин, потомственный рабочий, член партии с 1916 года, бригадир, к которому мы с Лешей были прикреплены в помощь, кинул на меня быстрый взгляд и кивнул, мол, ответ принимается. Димка уважал Михалыча, и я перенял его отношение. Среднего роста, кряжистый, с простым открытым лицом, мозолистыми руками и наполовину седыми волосами, он был неотличим от тысяч других рабочих.

— Ладно, что стоим, мнемся? Ключи взяли и вперед, норма сама себя не сделает…

Бригада Михалыча состояла исключительно из мужчин. С нами поздоровались, пожав руки, и тут же работа закипела. Поначалу я слегка терялся, но довольно быстро освоился и не отставал от Лехи, который носился, как угорелый, стараясь помочь сразу всем и каждому.

Эта, казалась бы сравнительно простая работа, потребовала от меня гораздо большей концентрации, чем я мог предположить. В Т-34 было более пяти тысяч деталей, и каждую требовалось надежно установить на нужное место. Да, у меня имелся большой опыт обхождения с боевой техникой, но в уже «готовом» виде, к тому же не с такой древней, как эта старая модель танка. В учебке на полигонах у нас было два Т-34, и мы в свое время хорошо на них покатались. Но кататься — это одно, а вот для того, чтобы собрать машину своими руками, требовалась особая квалификация. Все равно, что кто-то предложил бы сделать с нуля дирижабль — для меня все было внове. Благо, в цеху все было устроено с умом, и каждый собирал лишь свою часть очередного танка — конвейерный метод, позаимствованный когда-то у американцев, позволял ускорить процесс сборки во много раз.

В основном мои задачи заключались в «принеси-подай», но иногда и мне доверяли что-то закрутить, да подтянуть. Мы с Лехой были, можно сказать, новички в цехе, трудились здесь лишь с месяц, так что ничего серьезного нам пока не доверяли. Через пару часов я окончательно замерз, несмотря на толстый вязаный свитер, что был у меня под комбинезоном. Того тепла, что давали котлы, было совершенно недостаточно. Михалыч отправлял нас время от времени погреться поближе к самим котлам, это ненадолго помогало. Сам же начальник бригады, да и все его подчиненные, ни разу за все время греться не ходили — железные люди.

При этом работали весело, с шутками, прибаутками. В основном подтрунивали над нами, как самыми младшими, но делали это вполне по-доброму, без затрещин и зуботычин, и, что меня удивило, вся бригада умудрялась обходиться без матерных выражений.

Даже когда Леха неудачно подал Михалычу тяжелый ключ, который внезапно выскользнул из его рук и упал на ногу бригадиру, тот лишь побагровел, тяжело вздохнул, вытер пот со лба, и устало произнес:

— Вот ведь незадача какая!

После этого происшествия я проникся к нему еще большим уважением. К счастью, нога осталась целой, да и Алексей отделался лишь видом крепкого кулака Петра Михайловича.

В два часа дня объявили перерыв на обед, и только в этот момент я понял, насколько дико устал. Тело Димки совершенно не справлялось с нагрузками. Мышцам не хватало объема, организму — выносливости, а мне в целом — еды. Утреннего сухаря оказалось недостаточно. Так что перерыв случился, как нельзя вовремя.

Михалыч выдал всем талоны на питание, выполненные на плотном картоне с круглой печатью поверх. Потеряешь — сам виноват, второго не дадут.

— Давай, чего застыл, пошли в столовку! — поторопил Леха. Он тоже был голоден и от этого слегка ворчлив. К тому же мой приятель до сих пор переживал за тот оброненный ключ. Он хотел как можно скорее «выбиться в люди», то есть добиться того, чтобы Корякин допустил его до непосредственного монтажа. Но я считал, что до этого момента ему еще далеко.

Впрочем, расстраивать Леху я не хотел, поэтому лишь кивнул, и мы двинули в столовую. Территория ЧТЗ была огромна, и столовых было несколько, но мы выбрали ближайшую. Все равно меню везде было одинаковым, особо не разгуляешься.

Мы встали в быстро движущуюся очередь и вскоре получили свои порции. На первое — кислые щи, на второе — пшенная каша, небольшая котлетка и не очень сладкий чай.

— Котлета! — восторженно приговаривал Леха, постоянно облизываясь. — Я же говорил, будет котлета!

Заняв место за одним из свободных столов, мы с аппетитом набросились на еду. Я проглотил половину порции так быстро, что даже не успел оценить вкус продуктов. Желудок требовательно заурчал, желая добавки. К сожалению, она была не предусмотрена, поэтому вторую половину тарелки я поглощал уже более размеренно.

Леха жевал и умудрялся комментировать:

— Первое, щи кислые. Капуста — 150 грамм, мука — 5 грамм, жир — 5 грамм, соль — 5 грамм. Второе, каша: пшено — 40 грамм, жир — 5 грамм, соль — 5 грамм, котлета — 50 грамм. На ужин будут щи, тот же состав. А вот завтрак мы пропустили, там давали суп-затируху: мука — 40 грамм, жир и соль по 5 грамм…

— Ты откуда все это знаешь? — удивился я.

— Так у меня же мать в столовой работает, — отмахнулся Леха, — я все нормы от и до могу рассказать!

Он не отставал от меня, с жадностью поглощая пищу. Я же внезапно вспомнил, неизвестно откуда пришедшие на ум строки, и негромко продекларировал:

— … Худы,

Угловаты,

Глазасты

В пятнадцать непризнанных лет,

Досыта вы ели нечасто,

Утрами вставали чуть свет.

В гремучих цехах на Урале,

У жарких печей,

За станком

Отцам вы своим помогали

В смертельной их схватке

С врагом*…

*Отрывок из стихотворения Людмилы Татьяничевой.

Леха заслушался настолько, что даже забыл про котлету. Когда я замолчал, он уставился на меня так, словно видел впервые в жизни.

— Это что? Это откуда? Ты сам придумал?

— Нет, что ты. Случайно услышал и запомнил…

— Прямо про нас! Пусть мы и не у печей стоим, но вот досыта покушать мне давно не удавалось. Ничего! Победим фашистов, еды будет сколько угодно! Лопай — не хочу!

Леша говорил с огромным энтузиазмом, у него не было у него ни малейшего сомнения, что все именно так и случится.

Разумеется, я, как и все, учил историю и примерно представлял себе, с чем пришлось столкнуться людям во время войны, как на фронте, так и в тылу, но теперь, попав лично в эти морозные декабрьские дни, я осознал, что все мои представления и гроша ломанного не стоили. Это было не просто иное время, холодное и страшное, это был реально другой мир, о котором там, в будущем уже почти ничего не помнили. Остались лишь далекие отголоски, полустертые карандашные строки, эхо войны…

Остаток дня я отработал в странном состоянии души. Внезапно все вокруг стало казаться мне нереальным, зыбким, словно я сплю и вижу сны, до ужаса реалистичные, подробные, яркие… но сны. И лишь Петр Михайлович вернул меня к действительности.

— Дима, в груди не колет? — бригадир развернул меня, словно игрушку, лицом к себе. — Лицо больно бледное.

— Жить буду! — отшутился я, но Михалыч шутки не принял.

— Давай-ка посиди немного, мне несчастные случаи на производстве не нужны.

Я думал было отказаться, вот еще, что я, хуже других? Но тут меня реально повело в сторону и в глазах поплыло. Повезло, что бригадир уловил момент и успел придержать меня, не дав упасть. Все же я переоценил свои силы. Подумал, что теперь, когда я заместил Димку, то и тело его мгновенно преобразуется, подстраиваясь под мое сознание.

Петр Михайлович помог мне опуститься на деревянный поддон и пару минут не отходил, пока я не махнул рукой, мол, все нормально. Только тогда он вернулся к работе. Краем глаза я заметил, что бригадир что-то выговаривает Лехе, и явно речь шла обо мне.

Ничего, все будет хорошо. Сейчас посижу еще пять минут, соберусь с силами и встану на ноги. В глазах уже не мельтешило, сознание слегка прояснилось. Эх, Димка-Димка, что же тебе так не повезло со здоровьем, и от природы, и в силу окружающих обстоятельств. И все же ты не опускал руки до последнего: учился, трудился, мечтал. Если бы я мог, я бы без малейших раздумий предпочел уйти в небытие, чтобы этот славный парень вернулся обратно. К сожалению, я был бессилен в этом желании.

— Очухался? — Леха подскочил ко мне, оглядев со всех сторон. — Ты опять перестарался! Вчера чуть было не потерял сознание, весь белый был, краше в гроб кладут, и сегодня вновь за старое!

Знал бы он, насколько близок оказался к истине. Вчерашний день убил Димку.

— Все хорошо, — в который раз ответил я, поднимаясь на ноги. — Все просто замечательно…

В ту же секунду все вокруг закружилось в стремительном ритме, я судорожно вздохнул и, наконец, провалился в спасительную тьму.

Глава 3

— Огонь!

Танк чуть тряхнуло, когда ракета унеслась вдаль. Я, не отрываясь, следил на дисплее за ее полетом. Три, два, один… готово!

— Цель поражена! — радостно осклабился стрелок–радист Степанов, потирая густые усы. — Готов ублюдок!

— Молодец, сержант! — похвалил я, и тут же скомандовал: — Поворот на тридцать градусов, проверим-ка ту дальнюю рощицу. Что-то она мне не нравится…

— Эсть поворот на трыдцать градусов, — отозвался механик-водитель Габуния, говоривший с тяжелым грузинским акцентом. Мне даже казалось, что на самом деле он специально прикидывается, чтобы таким образом выделить свою национальную идентичность. Но это его личное дело, как к механику у меня к нему претензий не было совершенно.

Тяжелый танк развернулся на месте, окончательно распахав гусеницами землю, и тут же осторожно двинулся вперед. Приказа гнать не было, вот Габуния и не гнал.

Мы случайно оказались в этом квадрате, мы вообще сейчас должны были отдыхать на ремонтной базе, куда перегоняли нашу слегка поврежденную в последнем бою машину. Но внезапно в эфир ворвались крики о помощи: караван атакован, а мы были всего в четверти часа от места — сущая ерунда для нашего гусеничного броненосца, пусть и с неполным экипажем. Ну и рванули на помощь, конечно, включив ускоренный ход. Орудие-то у нас было цело.

Черные столбы дыма я заметил еще за пару километров до цели, и сразу понял, что мы опоздали. Караван был полностью уничтожен: семь грузовиков с медикаментами и продуктами и две машины сопровождения.

Пахло свежей кровью, смертью и горелым мясом. Даже воздушные фильтры не справлялись, донося в кабину тяжелые запахи. Мертвые тела в нелепых перекрученных позах валялись вдоль дороги. Некоторых попросту разорвало, у других отсутствовали части тела. Кто-то из солдат успел выпрыгнуть из грузовиков, но смерть настигала и в придорожных канавах, и за машинами. Крупнокалиберные пулеметы и ракеты против обычных автоматов — без шансов…

Воронки от взрывов виднелись и тут, и там. Грузовики были раскурочены так, что никакой ремонт уже не поможет. Коробки с медикаментами разлетелись вокруг. Машины горели, чадя вонючим сизо-черным дымом. Горели и некоторые тела. Ни одного живого, пусть раненного. Вокруг лишь трупы.

Мы же в тылу! Не очень глубоком, но до опасной зоны было прилично, и диверсантов здесь никто не ждал. Иначе у каравана было бы более солидное сопровождение.

И главное, целью врага не было банальное разграбление, все равно на БРМ* «Койотах» много не увезешь, они целенаправленно напали из засады, чтобы уничтожить груз и как можно больше живой силы противника… солдат и медиков… возможно, я даже знал кого-то из погибших.

*БРМ — боевая разведывательная машина.

Габуния что-то мрачно пробормотал по-грузински. Ругался.

— Вижу цели! — оскалился Степанов. — Командир?

— Огонь на поражение!

Далеко «Койоты» уйти не успели. Первого мы снесли за два километра. Он даже дернуться не успел, ракета не оставила ни малейшего шанса. Остальные машины попытались уйти на скорости. Бронелисты и кевларовые сиденья не спасли бы тех, кто сидел внутри, и они это понимали.

Снайперские башни на машинах повернулись в нашу стороны, но стрелять даже не пытались — бесполезно. Вооружение на «Койотах» против танка было недостаточным, броня тоже. Для простого конвоя этого хватило за глаза, но не для нас. Зато скорость они могли развить приличную и попытались на этом сыграть. Семьдесят километров в час по пересеченной местности против наших пятидесяти было преимуществом. Им не повезло лишь в том, что их диверсионная операция совершенно не учитывала наше случайное присутствие.

Вторую машину мы подбили на середине желто-синего поля. Снаряд прилетел прямо в слабозащищенный зад, пробил тонкую броню и взорвался внутри. Я даже представлять не хотел, что он сделал с экипажем. Много раз видел подобное — обратно блоковцев* уже не собрать.

*Союзный блок, созданный Северной Америкой и Объединенной Европой.

Ну а последнего мы успели достать перед самым лесом. Еще бы минута, и ищи-свищи его среди деревьев. Мобильный диверсант почти добрался до укрытия. Но Степанов — стрелок от бога, успел чуточку раньше.

И теперь я оглядывал поле боя, три дымящихся «Койота», развороченные грузовики, погибших людей, и лихорадочно думал, ничего ли я не упустил? Поэтому и приказал проверить рощицу — не зря же диверсанты так к ней стремились.

Пока Габуния аккуратно двигал танк по полю, не забывая поглядывать на сканирующие местность приборы, я быстро напечатал короткий доклад и отправил его шифро-пакетом в штаб полка. У кого-то сегодня полетят погоны с плеч. Прошляпить диверсантов — это же надо умудриться! При всех современных возможностях — история почти невероятная.

— Поле не заминировано? — уточнил я у механика-водителя.

— Тут все чысто, камандыр! — Габуния вывел показания сканеров почвы на экран. — А вот лес просвэтыть не могу.

Он резко остановил машину метрах в пятистах от первых деревьев, и вопросительно взглянул на меня.

Мое тело было удобно зафиксировано ремнями в командирском кресле, поэтому я даже не дернулся от столь стремительного торможения, продолжая изучать тактический дисплей, куда один за другим выводил все доступные данные: общую карту местности, последние снятые дронами виды сверху, анализ на посторонние шумы и прочее.

Вроде, все было тихо. Лесок, как лесок. Хвоя, зелень, птички поют. Ничего особенного на первый взгляд, да и на второй тоже. Но вот не нравился он мне, и все тут.

— Малый ход вперед!

Тяжелые траки двинули машину в подлесок, сминая на своем пути кустарники и мелкие деревца. Более крупные мы старательно объезжали, танк и так был слегка поврежден, не хватало еще застрять в этом чертовом лесу.

Наш танк был далеко не новый — модель десятилетней давности, потрепанный в боях, но надежный, как старые швейцарские часы. Конечно, предложи кто новинку, вместо нашего Т-150, я бы согласился — все же технологии за годы сильно скакнули вперед, но никто не предлагал, и мы воевали на том, что есть.

Мы постепенно углублялись в чащобу, оставляя за собой широкую просеку, но ничего необычного я не видел. Обзорные дисплеи не фиксировали подозрительного.

Дьявол! Неужели, предчувствие меня обмануло? Какой солдат не верит в приметы? У каждого свои заморочки, и я прекрасно это понимал. За годы, что длился конфликт, я привык доверять своей интуиции.

— Товарыщ, капытан! Птыцы! — внезапно встревожился Габуния.

Я сначала и не понял, что он имеет в виду, но потом сообразил, что чуть западнее нашей позиции в небе кружила стая птиц.

Кто-то их спугнул и заставил подняться в воздух? Требовалось это проверить.

— Сорок пять градусов на запад, скорость пять. Степанов, за пулемет!

— Слушаюсь! — Степанов щелкнул тумблером, и положил руки на выехавшие перед ним джойстики управления огнем.

Габуния, тем временем, повернул налево и поехал в указанном направлении.

Наши будут здесь не раньше, чем через полчаса — быстрее им не добраться. Если бы мы не двигались на ремонтную базу и случайно не услышали бы зов о помощи, то о нападении на караван стало бы известно лишь часа через два, когда грузовики не прибыли бы к месту назначения.

Эх, будь мы хотя бы на пару километров ближе, и многие остались бы в живых.

Мы продвигались так осторожно, как только было возможно, и все равно чуть было не завалились боком в скрытый от случайного взора овраг, совершенно незаметный со стороны. Габуния едва успел остановить тяжелую машину и лишь потом негромко выругался по-грузински.

Я приказал ехать вдоль оврага, вскоре он закончился, и танк оказался примерно в полукилометре от того места, до которого мы стремились добраться. Лес густел, и продираться дальше было неразумно — слишком шумно, да и рано или поздно либо застрянешь, либо придется разворачиваться.

— Выпускай дрона, поглядим на лес сверху! — приказал я Степанову. Тот понятливо кивнул и вывел на монитор систему управление дроном.

Но ничего у нас не вышло. С радиоэфиром творилось нечто странное. Кто-то глушил все сигналы. Дрон не мог подняться в воздух. Даже мой хорошо защищенный, блокированный канал, кажется, приказал долго жить. У меня никак не получалось повторно выйти на связь со штабом: ни отослать шифрограмму, ни получить ответ. Тишина. Лишь треск статических помех. Спутниковые карты тоже отказались работать, остались лишь те, что были доступны без постоянного подключения.

— Отменяем дрона, пойду на разведку, — решил я. — Надо поглядеть, кто там птиц пугает…

— Товарищ капитан, — Степанов был явно недоволен, — давайте лучше я схожу!

— Отставить разговоры, сержант! В случае опасности меня не ждать, вернуться к грузовикам, выйти на связь со штабом и доложить обстановку. Приказ понятен?

— Так точно, — мрачно подтвердили водитель и стрелок.

Я быстро отстегнул ремни, избавился от шлемофона и бронежилета, оставшись лишь в огнезащитном комбинезоне, затем открыл входной люк, расположенный сбоку корпуса и мягко спрыгнул на елово-моховый настил под ногами, держа в руке пистолет — обычный ПЛ-15* калибра 9 мм, простой и надежный.

*ПЛ — пистолет Лебедева.

— Если через сорок пять минут не вернусь, выбирайтесь отсюда, — напоследок приказал я.

Габуния тут же прикрыл за мной люк, и танк развернулся на месте, готовый в любую секунду двинуться в обратном направлении. После чего Габуния выключил двигатель, и воцарилась тишина, прерываемая лишь естественными лесными звуками.

Чуть пригнувшись, я короткими перебежками направился в нужную сторону. Солнце безжалостно пекло, о приятной прохладе, царившей в танке, можно было забыть. Встроить кондиционер в полевую форму не додумался еще ни один яйцеголовый.

Впрочем, жара беспокоила меня в данный момент меньше всего. Нехорошее предчувствие или чуйка — называйте, как хотите, — опять вернулось, поэтому я передвигался очень осторожно, временами замирая и прислушиваясь.

Таким способом я прошел с полкилометра и ничего интересного пока так и не обнаружил. Кажется, диверсанты пытались добраться до леса лишь желая скрыться от нашего преследования. Вопросом, как они вообще здесь оказались, будут заниматься другие, более компетентные люди. Я же лишь доложу, что по результатам проведенной разведки никакие иные силы противника не выявлены. Конечно, меня, да и прочих членов экипажа еще помурыжат какое-то время, но скрывать нам нечего, так что рано или поздно отпустят.

Когда я уже собирался было повернуть в обратную сторону, чуть впереди хрустнула ветка. Я замер, прильнув к ближайшему дереву и лихорадочно прикидывая, зверь это или человек, и заметили меня или нет.

Нет, не зверь, это точно. Чуть потянуло табачным дымом. Все же человек! Кажется, я нашел вражеский секрет*, но какой-то любительский. Курить на посту запрещено воинскими уставами всех стран, а тем более в секрете.

*Скрытый наблюдательный пост.

Примерно оценив, где прячется вражеский наблюдатель, я обошел его полукругом, каждый раз тщательно следя за тем, куда поставить ногу. Маленькая веточка, сломавшись, легко может выдать меня. Пистолет я сунул обратно в кобуру и достал нож — вороненый клинок, старый, боевой НР-40* с черной потертой временем рукояткой, переходящий в нашей семье от отца к сыну много поколений.

*НР — нож разведчика. Ножа НР-40 на самом деле не существовало, это устоявшееся неправильное наименование изделия «Армейский нож обр.1941 г.», индекс «56-Х-714».

Нужно было учитывать, что этот секрет вряд ли был единичным. Но другие наблюдатели, если они были, пока никак себя не демаскировали.

Потом я его увидел — крупный мужчина в форме блоковца с нашивкой на правом плече, изображающей американский полосатый флаг, только вместо звезд в левом углу — евро-звезды в центре по кругу, — после распада Америки насчитать былые пятьдесят звезд уже бы не получилось. Дозорный лежал в довольно расслабленной позе на мягких листьях и еловых ветках, устроив себе удобный наблюдательный пост в кустах, и покуривал. Автомат валялся тут же у него под рукой.

Я удивился его спокойствию. Все же он находился в нашем тылу, до линии фронта было не меньше десяти-пятнадцати километров. Вокруг шастает фронтовая разведка, передвигаются регулярные части, а этому все равно, лежит себе в кустах, да посасывает сигарету, пуская дым себе в кулак.

Захватить бы его в качестве языка… нет, слишком опасно. Не сумею взять в плен и бесшумно оттащить к танку. Но узнать, что он тут охраняет, просто необходимо, а оставлять врага за спиной — опасно.

Подобравшись к дозорному со спины так близко, что видел каждое пятно грязи на его маскхалате, я только сейчас заметил, что рука, в которой он держал сигарету — черная. Негр, мать его за ногу! Пиндос!

Более не колеблясь, я прыгнул ему на спину, левой рукой зажимая рот, а правой втыкая нож сбоку в горло. Негр забулькал, пытаясь дернуться, но я навалился всем телом, прижимая его к земле, и давил изо всех сил, одновременно проворачивая нож в ране.

Он даже сумел на мгновение слегка приподняться, но это был последний предсмертный всплеск энергии его тела. Тут же он обмяк и рухнул обратно на свое импровизированное ложе. Мертв!..

Я вытащил нож, обтер его об одежду негра, быстро обшарил карманы убитого, но ничего интересного не обнаружил. Пачка сигарет, три презерватива, пьезо-зажигалка, несколько смятых купюр — две пятерки и две двадцатки, все в евро-баксах. На разгрузке лишь несколько снаряженных обойм. В общем, дохлый номер… во всех смыслах.

Подумав, взял автомат в руки, а обоймы сунул в карман комбинезона. Почему-то у него был бельгийский FN F5000, выпущенный еще в 2030 году, с магазинами по 40 патронов, легкий и компактный, но предназначенный для ведения боя в городских условиях или условиях с плохой видимостью. Зачем он понадобился диверсанту в лесу, совершенно непонятно.

Прикрыв тело лапником, чтобы не бросалось в глаза, я пошел дальше, стараясь перемещаться еще более аккуратнее, чем прежде. Первый дозорный пункт я миновал, но впереди могут попасться и другие.

Не попались. Прокравшись буквально метров двести вперед, я очутился на краю большой поляны, прикрытой сверху маскировочными сетями. А на поляне… подобного я не ожидал увидеть в самом кошмарном сне.

Здесь, как сельди в бочке, толпились танки и БТР-ы. Пятьдесят, семьдесят… дьявол, более сотни смертоносных боевых механизмов, вокруг которых в ожидании приказа об атаке сновали члены экипажей. Техника была, как с иголочки, полностью оснащенная, целая, все блестело так, словно машины только что сошли со сборочного конвейера.

Каким образом наши умудрились проворонить столь массовое скопление врагов в собственном тылу, я представить не мог. Это была не обычная халатность, такое в данном случае попросту невозможно. Это предательство! Значит, шпионы окопались на таких штабных должностях, что могли саботировать действия нашей разведки, службы наблюдения и даже показания спутников.

Катастрофа!

Очевидно, колонна грузовиков случайно наткнулась на один из «Койотов», поэтому ее и уничтожили. И если бы не мы, поймавшие сигнал о помощи, то никто бы и не дернулся столь быстро искать пропавшие грузовики.

И теперь я понимал, что даже если наши сейчас прибудут на место — этого мало. Танки блоковцев сметут их с пути, даже не заметив, и ударным темпом пойдут в Лиду, где располагался штаб округа. А если его не станет, это дестабилизирует обстановку на всем ближнем участке границы, и откроет врагу дорогу на Минск.

Все началось с отделения Техаса, потом и другие штаты решили объявить о независимости. Ну а дальше… гражданская война, перераспределение границ, разделение Америки на два отдельных государства: северного и южного. И внезапный союз Северной части с несколькими самыми крупными европейскими странами, который привел к конфронтации с Москвой. Пока война была скорее локальной, обостряясь то на одном, то на другом участке, но грозила со дня на день перерасти в полномасштабную операцию. Конфликт длился уже несколько лет, но до текущего 2040 года ни одна из сторон до сих пор не предпринимала решительных действий. Все бои были сугубо местного значения, ограничиваясь приграничными территориями и южной буферной зоной. Этакая долгая проба сил. Но слишком уж надолго подобная ситуация затянулась, и обе стороны прекрасно понимали, что бесконечно так продолжаться не может. И вот блоковцы задумали прорыв. Да что там задумали, уже его начали.

Смарт-часы внезапно пикнули входящим сообщением. Вика по защищенному каналу слала мне воздушный поцелуй и желала хорошего дня. Да уж, этот денек сложно было назвать хорошим…

Внезапно до меня дошло. Сообщение! Значит, вновь есть связь!

Здесь, у поляны блокировка отсутствовала, а это значит, что я тоже могу послать ответное сообщение.

Но куда? В штаб? А вдруг предатель именно там! Даже если нет, то пока все перепроверят, пока доложат начальству, драгоценное время будет упущено. А если блоковцы через минуту покинут поляну и пойдут на прорыв? Нет, нужно действовать иначе. Благо, у меня была мысль, кому отправить сообщение.

Генерал Панфилов, которому я однажды спас жизнь, дал мне тогда свой личный номер на всякий случай. Вот только я им ни разу так и не воспользовался, повода не было. А напоминать о себе просто так, лишь ради того, чтобы мелькнуть перед глазами вышестоящего начальства, я не собирался.

Теперь повод нашелся, да еще какой.

Набирать сообщение текстом было слишком неудобно, поэтому я наговорил его вслух, коротко обрисовав ситуацию, прицепил геолокацию и отправил. Если генерал окажется человеком адекватным, волевым и быстрым на принятие решений, каковым я его всегда считал, то через двадцать — двадцать пять минут авиация разнесет эту поляну на атомы.

Надо уходить, если я не желаю, чтобы и меня превратили в фарш вместе с вражескими солдатами и техникой.

Я начал медленно отползать назад, решив чуть срезать обратный путь, но тут удача кончилась. Не пройдя и двадцати шагов, я лицом к лицу столкнулся сразу с двумя блоковцами. Удивление было взаимным, но я среагировал первым. Короткой очередью я срезал обе фигуры и бросился бежать, уже не выбирая дороги.

Из-за деревьев показались преследователи, затарахтели выстрелы. В правую ногу что-то с силой ударило, вызвав дикую боль. Я покатился по земле, потом попытался встать, но нога более подгибалась, а боль была такая, что я чуть не терял сознание. Я дотронулся рукой — кровь. Зацепили, гады!

И все же я сумел откатиться за ближайшее дерево и развернулся на земле, ожидая противников. Благо, автомат при падении я не выронил.

Автоматная очередь взрыхлила землю прямо передо мной. Кажется, это конец. Бежать я не могу, вокруг враги. Минута-две и до меня доберутся.

Но ничего, твари, я постараюсь забрать с собой как можно больше тех, кто сунется первыми. Позиция была удобная, только вот боль в ноге сводила с ума, но я пока держался.

Еще одного противника я подстрелил, когда он менял позицию, перебегая от дерева к дереву, а потом за меня взялись всерьез.

Дымовые гранаты перекрыли мне весь обзор, застрекотали автоматные очереди, а потом рядом бахнуло так, что у меня заложило уши и, кажется, слегка контузило.

И тут же из тьмы, как черти из коробочки, появились фигуры блоковцев. Я попытался вскинуть автомат и достать хотя бы кого-то, но не успел. Первый же подскочивший вплотную боец пинком выбил оружие из моих рук, а потом коротко ударил мне в голову, и я на некоторое время отключился.

Очнулся я быстро. Судя по ощущениям, прошло минут пять-семь. Но за это время меня уже вытащили на поляну, досмотрели, изъяв и нож, и пистолет, и окатили холодной водой, заставляя прийти в себя.

Я открыл глаза. Надо мной склонился белый мужчина в форме оберст-лейтенанта сухопутных войск. Лощеное, узкое, чисто выбритое лицо, аккуратная стрижка, крепкая фигура спортсмена.

— Ви тут есть один? — спросил он на ломаном русском. — Где есть ваши люди?

Понятно, немец. У них особое построение фраз и акцент, который ни с чем не спутаешь. Вечные враги. Ничего не меняется в этом мире.

Я молчал. А толку вести разговоры, скоро все так или иначе кончится. Лишь бы Степанов и Габуния не лезли в герои, а сделали, как я приказал, и увели бы танк подальше от леса.

— Если ви не хотеть отвечать на мои вопрос, я велю вас расстрелять! — пригрозил оберст.

— Который час? — уточнил я у него вместо ответа. Мои руки были связаны, и глянуть на смарт-часы я не мог.

Лейтенант удивился, но все же снизошел и сказал:

— Без десьять минут половина второго.

Я прикинул по времени. Если мое сообщение дошло до получателя, и тот отреагировал должным образом, с минуту на минуту должно начаться.

И тут же воздух загудел от звука приближающихся самолетов. Сообщение получено!

— Vorsicht*! — заорал немец, но было уже поздно.

(нем.) — Осторожно!

Земля затряслась от мощных взрывов, меня подбросило в воздух, а навстречу уже шла огненная волна, которую было не остановить.

«Вызвал огонь на себя!» — подумал я, улыбнувшись небу.

Главное, они успели!

А потом волна смела меня, прервав жизнь Никиты Коренева, капитана танковых войск…

Глава 4

…Я вспомнил все, до последней детали, и даже момент собственной смерти. Не самое лучшее воспоминание, но главное, я понял — обратного пути нет, и эта новая жизнь — неожиданный подарок, за который я теперь должен судьбе.

Возвращение с того света оказалось приятным.

Запах женщины — это первое, что я почувствовал. Это особый запах тепла, нежности, заботы, внимания… и тела, молодого и сочного. Потом ощутил легкое касание рук, пробежавшихся по моему телу, и только после этого открыл глаза.

— Живой? Вот и славно! — надо мной склонилась молодая девушка в белоснежной форме медсестры.

— Что случилось? — во рту была сухость, и слова вылетали едва-едва.

Девушка посмотрела на меня неожиданно серьезно.

— Слабый вы гражданин, Дмитрий Буров. Физически слабый! И как только вас в цех взяли?

Я возмутился было и попытался встать, но тут же рухнул обратно в койку. Медсестра сочувственно улыбнулась:

— Лежи, Дима, отдыхай. Не делай резких движений, иначе можешь опять потерять сознание.

— Сколько я провалялся?

— Часа два, точно не скажу. Тебя принесли сюда уже беспамятного. Но ничего, жить будешь. На вот, подкрепись…

Девушка протянула мне кусок хлеба с самым настоящим отрезом сала поверх и стакан с чаем. Я аж слюной зашелся от одного предвкушения вкуса, но потом одумался.

— Нет, что вы… я не могу этого взять…

— Ешь, пока дают! — рассердилась девушка. — Живо!

Она была хороша. Темноволосая, фигуристая, с пронзительными карими глазами, выразительными скулами, крутыми бедрами и небольшой грудью. Редкая природная красавица, которую улучшать — только портить. Хотя, если представить ее в обтягивающем платье, в бриллиантах, мехах… будет еще эффектней, но пропадет то, что я видел в ней сейчас — естественность и чистота.

Пришлось подчиниться и, сев на кушетке, схарчить бутерброд, запив его подслащенным чаем. От незамысловатой, но вкусной пищи, настроение моментально улучшилось.

— Спасибо! — поблагодарил я и тут же поинтересовался: — А как вас зовут?

— Настя… хм… Анастасия Павловна, — нарочито строгим тоном ответила девушка. — Но ты не запоминай, надеюсь, мы еще не скоро увидимся!

То ли гормоны в голову ударили, или была иная причина, но я смотрел на нее и не мог наглядеться. Она была прекрасна, словно само совершенство. И даже не осознавала этого. В той прошлой жизни я не был женат, и постоянной подруги не имел, довольствуясь случайными связями. А теперь молодой организм перевозбудился, вне зависимости от сознания, а простыня, которой я до сих пор был прикрыт, вздыбилась, и Настя это заметила.

— Ты… что делаешь… живо убери это! — она возмущенно ткнула пальцем в направлении безобразия, но я лишь смущенно пожал плечами.

Девушка вспыхнула, как свеча, и возмущенно выскочила из палаты. Молодая еще, неопытная. А я и рад был бы спрятать свое возбуждение, но никак не мог этого сделать. Все что получилось, это лечь обратно, отвернувшись к стенке. Правда, было уже поздно, Настя обиделась. Мне было дико неудобно, но я же не виноват. Это все мое тело с его естественными природными реакциями. А тут такая мадемуазель — красавица и комсомолка! Никто бы не сдержался.

И мысль о том, что она была возраста моей прабабушки или даже пра-прабабушки, ничего не меняла. Ну и что, собственно, в этом такого. Не смотреть же на всех прохожих, как на давно жившие тени. Я в этом времени сейчас, и множить сущности не желаю. Получилось, как получилось. Осознал диспозицию, действуй!

Так, ладно, это в сторону. Мой сон, или не сон, а воспоминание, полностью вернувшее мне память о последнем дне, был настолько ярким и реалистичным, что сомневаться в его правдивости смысла не было. Теперь все стало четко и ясно: я — погиб там и возродился здесь. Вызвал, получается, огонь на себя…

Что делать? Путь назад закрыт. Очевидно, моего старого тела больше нет. Сознание… или душа… или как назвать ту сущность, которую я привык считать своей личностью, выжила. Это понятно. Но что дальше? Существовать в теле Димки? Навсегда?

А что прикажете делать с послезнанием? Гитлер — ладно, это и так понятный враг. А другие, скрытые? Впрочем, о чем я думаю. Кто я такой? По сути, обычный человек с самым простым набором исторических фактов. Я не знаю точно, в каком году произошло крещение Руси, и не скажу, когда казнили Николая II, но некоторые даты я все же помню. Полет Гагарина или, например, день рождения Ленина.

Через некоторое время, успокоившись, я откинул простыню и тяжело поднялся с кушетки. Голова слегка кружилась, но в целом, все было в порядке. Двухчасовой обморок, как ни странно, пошел мне на пользу, так что я чувствовал себя относительно сносно. Жаль только, что Настя… хм… Анастасия Павловна столь стремительно бежала прочь. Она мне понравилась. Ничего, представится случай, извинюсь еще раз.

Одевшись и выйдя в коридор, я наткнулся на дремавшего у стены на кособоком табурете Леху. Он тут же пробудился, радостно заулыбался и вскочил на ноги.

— Ну и напугал ты меня своим обмороком, братец!

Я лишь отмахнулся. А что сказать? Что еле ноги передвигаю? Прошел же как-то Димка медкомиссию на завод, уж не знаю, по блату или сам. И я не хотел подводить его, лишний раз выказывая слабость.

Наша смена давно кончилась, и мы, переодевшись, вышли с завода, оказавшись на улице Спартака — центральной улице Челябинска, которую позже в 1960 году переименуют в проспект Ленина — это я помнил из своей прошлой жизни.

Давно стемнело, в это время года дни были короткими, а ночь наступала, казалось, мгновенно. Трамвай только что отъехал от остановки, громыхая и позвякивая, ждать следующий было долго, и мы пошли пешком по очищенному от снега тротуару. Леха жил в трех домах от меня, так что нам было по пути. Собственно, обычно они с Димкой и шастали по городу на пару, проводя почти все дни вместе — друзья, не разлей вода!

— Ты мог бы взять отгул на завтра, отлежаться дома, — предложил по дороге Леша.

Я посмотрел на него, как на предателя, и лишь покачал головой в ответ. Ни за что! Хотя бы в память о Димке, я должен выполнять план — он так хотел стать полезным и нужным, что передал это желание и мне в наследство.

— Ладно, я понял, упертый ты… — пожаловался Леха. — Не зря же у тебя фамилия Буров. Вот и прешь буром по жизни!

— Ты где это говорить так наблатыкался? — удивился я. Леха, насколько я знал, был парень правильный и с криминальным элементом никаких дел не имел. «Переть буром» на воровском жаргоне означало добиваться чего-то самым наглым образом.

— Да есть там у нас в доме… деятели… только водку жрут с утра до вечера, да молодых ребят «жизни учат». Удавил бы, гадов!

Удивительно, но даже сейчас существовали и такие люди. Хотя, чему, собственно, я удивляюсь? Всегда, в любые времена были герои и те, кто прячется за их спинами. Те, кто тащит страну вперед, надрываясь из последних сил, и другие, думающие исключительно о собственных интересах.

Все еще действовало правительственное постановление, в котором говорилось, что уголовников брать на фронт можно лишь в том случае, если они осуждены в первый раз, либо имеют малые сроки заключения — до двух лет. Поэтому матерые рецидивисты, освободившиеся из мест не столь отдаленных, чувствовали себя достаточно вольготно и вовсе не стремились пополнить ряды Красной Армии. А уж где они брали средства на жизнь, было и так понятно.

Мы свернули с широкого проспекта и пошли дворами — так было быстрее. Я замерз, погода была суровая — столбик ртутного термометра, висевшего у проходной, показывал минус тридцать градусов. Леха тоже ежился от холода, было видно, что если бы не я, он побежал бы вперед и уже давно грелся бы в тепле дома.

Проходя под аркой в один из дворов, я тут же дико пожалел, что решил срезать путь. Дорогу нам заступили трое, и еще двое вышли сзади, перекрыв пути к отступлению.

Молодые, лет по пятнадцать-шестнадцать, обычная уличная шпана. Лица наглые, взгляды оценивающие. Шакалье!

— С-с-ышь, стопэ! Куда разбежались? — вперед шагнул самый крупный, в свете уличного фонаря блеснула железная фикса. — Есть чо?

— Чо? — переспросил Леха.

— А чо ты чокаешь⁈ — сплюнул в снег парень и тут же пробил с ноги в грудь Леше. Тот упал навзничь на спину, ничего не соображая.

Леха вообще был в драках слаб. Один раз в жизни он сходил на тренировку в секцию бокса, там его поставили в ринг, надели на руки перчатки, выставили против него мелкого, но верткого паренька, и тот за тридцать секунда провел несколько ударов в голову и корпус, заставивших Алексея забыть о секции навсегда.

Из Димки был тоже тот еще боец — даже похуже Лехи, но вот я кое-что соображал в рукопашке — все же мастер спорта по самбо, да и в октагон выходил многократно, — и выворачивать карманы перед шпаной не собирался. Главное, чтобы непривычное к нагрузкам тело не подвело, да и мышцы не растянуты должным образом — опасно, можно повредить себе же.

Короткий полушаг вперед и костяшками пальцев по кадыку главному, и пока он судорожно корчится, пытаясь вздохнуть, разворот и ногой в пах тому, кто сзади, а второму под колено. Минус три, и полминуты не прошло.

Осталось двое, один из которых выхватил из кармана пальто нож, а второй достал самодельный кастет. Что же, сами решили свою судьбу, вам сейчас будет очень больно!

Я сдернул с шеи шарф, в три оборота намотав его на правую руку, и тут же двинулся вперед, очень плавно, словно танцуя. Тип с ножом попытался ударить, целя в печень, но я принял удар на руку, потом схватил его за отворот куртки и перебросил через бедро. Добить времени не оставалось, пришлось сцепиться с последним, метившим кастетом мне в голову. Принял предплечье в жесткий захват, потом дернул — раздался хруст, а парень завопил диким голосом. Кастет упал на снег. Я тут же вернулся к предыдущему противнику и вырубил его одним точным ударом в челюсть.

Все! За минуту я уложил пятерых, но не видел в этом ничего особенного. Это были простые необученные парни, бить которых было бы даже стыдно, если бы они не напали первыми. Руки и знания любого профессионального бойца — это оружие, использовать которое нужно очень осторожно. Я старался не калечить, но и особо щадить отморозков желания не было. Каждому досталось по заслугам. Жить будут, и ладно.

— Уходим, живо!

Автоматически я подобрал кастет и нож и сунул оба предмета в карман, после чего помог Лехе подняться, и мы бегом выбрались из арки во двор, оставив позади стонущих от боли гопников.

Проскочив двор насквозь, вышли на достаточно хорошо освещенную улицу, и только тут Леха, наконец, выдохнул, схватил меня за пальто, развернул к себе и спросил, удивленно глядя мне в глаза:

— Ты только что свалил пятерых! Дим! Как?

— Так! Меньше вопросов — меньше ответов. Случайно получилось!

— Не может такое случайно получиться! Я этих знаю, видел пару раз, они частенько гоп-стопом промышляют. Настоящие бандиты, и драться умеют… а ты их, как щенков… одной левой!

— Допустим, я еще и ногами добавил, — улыбнулся я. — Знаешь их, говоришь? А они тебя? Не найдут позже?

Леша задумался, потом все же покачал головой.

— Не думаю, что они меня тогда запомнили. Да и кто я для них? Обычный пацан, — тут он замолк на некоторое время, а потом уже очень серьезным тоном добавил: — А вот тебя они теперь будут искать обязательно. Предлагаю в милицию пойти и все рассказать! Нам должны помочь!

— Точно, дадут личного охранника с пистолетом и собакой! — отмахнулся я от такого предложения.

Уж с кем я точно не хотел связываться, так это с представителями официальных органов. Не то, чтобы я чувствовал за собой вину за слегка покалеченных гопников — сами напросились, но все же давать объяснения, подписывать протоколы — нет, увольте. Да и привлекать лишний раз внимание к своей персоне совершенно незачем.

— Я серьезно, Дим! Нужно пойти в милицию! — Леха не принял моего шутливого тона. Переживает за друга — это понятно. Вижу, что за себя не боится, только за меня.

— Не паникуй, прорвемся!..

Я видел, что Леша остался недоволен итогами разговора. Он так и не выяснил для себя, откуда у меня внезапно проявились бойцовские способности, и вариант с милицией я отклонил. Как бы мой приятель не стал думать чего лишнего. Надо придумать версию, объясняющую все странности в моем поведении.

Мы шли молча, размышляя каждый о своем. До наших домов добрались без новых приключений, и когда Леша протянул мне руку на прощание, я крепко ее пожал и заговорщицким шепотом произнес:

— Если тебе так интересно, я расскажу, где научился драться… и тебя могу научить, если хочешь! Но только это будет нашей тайной!

Глаза парня тут же разгорелись восторженным огнем. Авторитет мой, конечно, вырос за эти полчаса до недостижимых высот. Если на заводе я выглядел слабым и больным, то стычка с хулиганами перевернула все с ног на голову.

— Конечно, хочу!

— Тогда завтра и начнем тренировки. Что скажешь?

— Согласен, а когда? У нас же смена!

Я ненадолго задумался.

— Заходи за мной на полчаса раньше обычного, а там подумаем…

Леха убежал домой, но я был уверен, что сегодня он еще долго будет вспоминать произошедшие события и гадать о завтрашнем дне. Я же не спеша дошел до своего подъезда, поднялся на этаж и зашел в квартиру.

Было шумно. Соседи опять о чем-то громко спорили на кухне. Пахло кипячеными простынями — тетя Варя опять затеяла стирку, поставив большую кастрюлю с постельным бельем на плиту и время от времени помешивая его длинными деревянными щипцами. Еще пахло кашей — видно, кто-то сумел получить немного крупы по карточке.

Я проскочил мимо кухни, стараясь остаться незамеченным. Соседи у меня были спокойные и непьющие, но болтать с ними сейчас мне совершенно не хотелось. День выдался тяжелым, и все, о чем я мечтал — завалиться в постель и проспать до утра. Повезло, меня не увидели, иначе обязательно остановили бы и поинтересовались заводскими успехами.

Тети Зины опять не было дома, видно ей вновь пришлось заночевать на своем рабочем месте. Она трудилась на Челябинском патронном заводе №541, расположившемся прямо в стенах педагогического и агроинженерного университетов, а так же в нескольких зданиях на улице Спартака. Его создали на базе эвакуированных с запада страны предприятий: Тульского, Калининского, Харьковского и Ворошиловградского. Из десяти тысяч рабочих, почти две трети составляли женщины, остальные в большинстве были подростками от тринадцати лет и старше. Станки и оборудование размещали прямо в аудиториях учебных корпусов, на месте проводя инструктаж.

Для бригадиров, технологов, начальников цехов действовал казарменный режим работы, так что тетя Зина, у которой в подчинении было несколько сотен человек, частенько по несколько суток пропадала на производстве.

В доставшихся мне воспоминаниях Димы, тетка представлялась женщиной суровой, но справедливой. Могла и по шее огреть, если что не так, а могла и приласкать. Своих детей у нее не было, и всю нерастраченную материнскую любовь она отдавала племяннику.

И все же, хорошо, что наша встреча отложится минимум до завтрашнего дня. Тетя Зинаида была женщиной умной и вполне могла обратить внимание на малейшие несуразности в моем изменившемся поведении. Я все же еще не слишком-то хорошо вжился в свою новую роль и запросто мог выдать нечто неестественное для этого времени. Уж лучше я отлежусь до завтра, соберусь с мыслями, а потом и экзамен общения с теткой сдам.

И что сказать Лехе по поводу моих новообретенных умений драться, я тоже придумал. Надеюсь, он поверит. Леха вообще был человеком доверчивым, открытым миру и подвоха от меня не ждал, и я собирался этими его прекрасными качествами нагло воспользоваться.

С такими планами я лег в постель. Для первого дня, проведенного в прошлом, событий оказалось более чем достаточно, чтобы мгновенно погрузиться в глубокий сон, к счастью, на этот раз без сновидений.

Глава 5

Будильник завести я забыл, но встал, как по сигналу, ровно в шесть утра. И тут же, только открыв глаза, наткнулся взглядом на усталую, рано состарившуюся женщину лет сорока на вид. Она стояла в двух шагах от кровати и держала в руках мои вчерашние приобретения — кастет и раскладной нож, которые она добыла, очевидно, из кармана моего пальто.

— Тетя Зина? — память сработала, но я вовсе не думал встретиться с ней вот так, без подготовки. — Это вы?

— А ты ожидал увидеть здесь Элеонору Рузвельт? Смею тебя разочаровать, ее ты сегодня не повстречаешь! Потом, после победы, быть может…

Я даже слегка растерялся, соображая, что ответить, и лишь потряс головой, прогоняя остатки сна. Тетя Зина отличалась особым чувством юмора, понятным не всякому, и я только лишь стал постепенно к нему приобщаться.

Как видно, многодневная смена закончилась, и тетка пришла домой отдохнуть, но тут между делом наткнулась на добытое мною оружие, и, разумеется, заинтересовалась им.

— Я очень надеюсь, Дмитрий, что ты не связался с плохой компанией, — медленно произнесла Зинаида Васильевна, внимательно глядя на меня. — Иначе, я сверну твою тощую шею вот этой вот самой рукой!

Она продемонстрировала для наглядности крепкий, мозолистый кулак. Самое главное, я на сто процентов знал, что тетя сдержит свое слово. Она была быстра в решениях, и, не задумываясь, отходила бы меня розгами, если бы посчитала это необходимым.

— Что вы! — искренне возмутился я, в душе радуясь, что не вру. — Это… хм… трофеи!

Тетка чуть прищурилась — а это был плохой знак, и я затараторил быстрее:

— Напали, пока домой шли… несколько их было, а нас двое — я, да Лешка. Отбились кое-как, отобрали кое-что!..

— Кое-как, кое-что! — передразнила Зинаида. — Что-то прежде я не замечала в тебе бойцовских качеств, да и в Лешке твоем тоже!

Черт! Так я и знал, тетку не проведешь. Это Леха, простая душа, верит во все, что скажешь, а тетка — старой закалки, раскусит меня в миг, как орех стальным зубом.

— Повезло просто, — как можно более искренне пожал я плечами, — холодно было и скользко… один упал, второй тоже… ну мы и воспользовались ситуацией.

— Повезло, говоришь? Ладно… но чтобы этой гадости я в доме не видела! — она брезгливо кивнула на кастет и нож. — А сейчас брысь отсюда, мне отоспаться надо, двое суток на ногах.

Я понятливо закивал и быстро начал собираться. Обошлось и ладно. Отбрехался. Повезло, что тетка усталая пришла, не до меня ей. В обычном состоянии она запросто докопалась бы до истины, и никакие уловки не помогли бы.

Одевшись, я уже собрался было выскочить из комнаты, но тетя резким жестом притормозила меня:

— Стоять! Кашу съешь, потом беги!

Оказывается, на столе, прикрытая деревянной дощечкой, стояла тарелка с рассыпчатой пшенной кашей, сдобренной сливочным маслом. А рядом стакан, доверху наполненный жирным парным молоком, и кусок хлеба с тоненьким слоем масла. Королевский завтрак!

Получается, придя после нескольких суток изнуряющей работы, тетя Зина первым делом подумала обо мне, своем непутевом племяннике, приготовила завтрак и принесла его в комнату, не будя меня, давая возможность поспать лишнюю минуту. От такой заботы слезы чуть не выступили из глаз, но я лишь пробормотал в ответ:

— Спасибо! — и тут же отвернулся в сторону. Челябинские парни не плачут, хотя все очень хорошо чувствуют.

— Да лопай ты уже, обормот! Спать хочу, сил никаких нет!..

Я не заставил себя просить дважды, за пару минут уничтожил содержимое тарелки, демонстративно вылизал ее, словно пес, запил все дурманяще свежим молоком — где она только его нашла в декабре в Челябинске, — поклонился тетке и выскользнул из комнаты, незаметным жестом прихватив со стола нож и кастет.

Зина беззлобно махнула в мою сторону полотенцем, но видно было, что от усталости тетя едва стоит на ногах, и ей сейчас не до меня.

В коридоре меня уже поджидал Леха, который, видно, явился даже раньше назначенного срока, но, опасаясь Зинаиды Васильевны, топтался на безопасном расстоянии. Я махнул ему рукой, мол, спускайся, сам заскочил в уборную, и через пять минут уже был на улице.

Леха нетерпеливо приплясывал на месте. Кажется, эту ночь он почти не спал. Я же напустил на себя крайне загадочный вид.

— Видел Зинаиду Васильевну! — доложил Леша. — Но в комнату не стал стучать, во избежание…

— Правильно сделал. Представляешь, она сразу нож и кастет нашла. Сыщик! Ей бы в милицию идти работать, а не на завод. Она бы всю окрестную шпану разом на место поставила!

— Да ты что! — изумленно протянул Леха. — Нашла, говоришь? И что? Ругалась?

— Устала слишком, просто выгнала из комнаты.

— Повезло! — констатировал мой приятель, но видно было, что его более интересовал иной вопрос, к которому он тут же непосредственно и перешел: — Рассказывай про то, где драться научился!

И я, напустив на себя важный и загадочный вид, поведал ему следующее. Год назад в старой библиотеке я рылся в фондах в поисках еще непрочитанной фантастики. Библиотекарша меня хорошо знала — я появлялся там по несколько раз на неделе, и доверяла, допуская до полок в закрытой части. Там-то я и обнаружил рукопись, невероятным образом затесавшуюся в архив. На вид ничего интересного — серая пожухлая тетрадная обложка, имя автора отсутствует, лишь странное название, подписанное карандашом, «У-шу», и ничего более. Я прихватил ее, скорее, до кучи, в довесок к зачитанным на сто раз до дыр «Войне миров» Уэллса и «Пятнадцатилетнему капитану» Жюля Верна. Видно, тетрадь случайно поместили в раздел «Здоровье», и там оставили. Открыв дома первую страницу, и вчитавшись в текст, я понял, что мне досталась настоящее сокровище. Это был вольный перевод с китайского очень старого трактата, причем в рукописном варианте, и каким образом он попал в детскую библиотеку, было загадкой. Однако методика там была описана достаточно хорошо и, что самое главное, имелись картинки.

Я даже не придумал эту историю сам, так все и было на самом деле. Димка, и правда, нашел ценную книгу и пытался ее изучить и освоить. Вот только ему не хватило времени и базовой физической подготовки. Я же как бы воплотил в жизнь именно то, что он пытался достичь — умение защитить себя и своих близких.

— Ух, ты! — Леха и не думал сомневаться в моих словах, для него все сказанное было непреложной, удивительной, невероятной истиной. — А дашь почитать?

— Там очень долго разбираться… но мы сделаем даже лучше! Я сам тебя научу!

Кунг-фу, джиу-джитсу, боевое самбо, рукопашный бой, и еще много других видов боевых искусств — все это очень далеко от окружающей действительности, от морозного солнца, от завода, где собирают танки для фронта. Разве что, самбо, изобретенное в СССР не так давно, было в Челябинске культовым видом спорта. Но нам требовался зал, время и тренер. Ладно, лучший тренер для Лехи — это я сам. А вот с остальным проблемы.

Леша, своими глазами видевший вчера результат «книжного обучения», восторженно потряс мою руку.

— Дим! Грандиозно! Век благодарить буду! — ему в голову не закралась даже тень сомнения в истинности моего рассказа. И это притом, что он видел Диму практически каждый день, и подобные самостоятельные занятия просто не могли бы укрыться от его внимания. Вот так рождаются легенды!

— Все, решено! Нужно подыскать место, где будем проводить тренировки, натаскаем туда старых матрацев, и начнем, хоть завтра.

Мы лихо двигались в сторону завода, пребывая в отличном настроении. И погода соответствовала. Столбик термометра поднялся за ночь до минус двадцати, а это для коренного челябинца — сущая ерунда. Главное, тепло одеться. Воздух был сухой, и мороз не слишком-то и чувствовался. Зато настроение было отличным!

— А ты выглядишь бодрее! — похвалил меня Леша и пошутил: — Отъелся за ночь!

— Это все каша тети Зины, — отшутился я. На самом же деле, пробудившись с утра, я почувствовал невероятный прилив сил, которого вчера точно не было. Словно бы за ночь тело Димы набралось энергии, слегка излечилось, стало крепче и сильнее. Голова уже не кружилась, я шел быстрым, широким шагом, не отставая от шустрого Леши. Чудеса!

На улице было еще достаточно темно, ведь мы вышли раньше обычного. Если вчера можно было разглядеть и людей, и дома, то сейчас разобрать что-либо с десяти шагов было почти невозможно. Конечно, город не спал и ночью. Мимо проехал военный патруль, уже трудились дворники.

Мы прошли мимо продуктового магазина и свернули направо, миновав ворота, где задом к разгрузочной площадке приткнулся грузовик с надписью «Хлеб» на боку, за которым суетилось несколько человек, разгружая товар, а рядом с машиной стоял худощавый мужчина в овчинном полушубке. Я глянул на него мимолетно, он как раз в тот момент прикуривал папиросу.

Пройдя шагов двадцать, я резко остановился. До меня внезапно дошло! Пальцы того мужчины у грузовика, которые на пару мгновений осветила спичка, были в синих наколках.

Быть такого не могло, чтобы в столь опасное и голодное время бывшего зэка допустили к перевозке продуктов. Да и хлеб обычно развозят, начиная с четырех утра, а сейчас уже половина седьмого. А что если эти люди не разгружали, а загружали грузовик? А тип с наколками на пальцах приглядывал за тем, чтобы все вокруг было спокойно.

Получается… происходит грабеж?

— Ты чего застыл? — удивился Леха.

Стоит ли влезать в это дело? Или лучше пройти мимо, сделав вид, что ничего не заметил. К тому же, так ли я уверен в своих выводах? Нет, вовсе не уверен. Вполне может быть, я ошибаюсь и сейчас только зря подниму панику и выставлю себя на смех. И все же… просто так уйти… Димка бы так не поступил. Он бы решил, что пусть над ним лучше посмеются, чем из-за его бездействия пострадают люди.

— Сейчас ты побежишь вдогонку тому военному патрулю или найдешь милиционеров, — решился я, наконец, — и позовешь их сюда. Обязательно с оружием! Скажешь, продовольственный грабят!

— Что? — не поверил Леша. — Но я ничего такого…

— Быстро! Беги! Зови людей на помощь! — приказал я таким тоном, что мой друг не посмел ослушаться и опрометью бросился по дороге в сторону, в которую уехал патруль.

Я же повернул обратно. Стоять и ждать нельзя, преступники за это время могут успеть скрыться. И ищи их потом, как ветра в поле. Город большой, и у них наверняка продуман план отступления.

В карманах я нащупал кастет и нож. Последний, пожалуй, мне не нужен, а вот кастет пригодится. Я сунул варежки за пазуху, и нацепил кастет на пальцы правой руки. Как раз в этот момент я вновь поравнялся с воротами.

Погрузка еще продолжалась, а худой все так же курил в кулак, поглядывая по сторонам и переступая с ноги на ногу. Заметив, что я остановился, он нахмурился и напрягся, но разглядев меня, чуть расслабился. Я — обычный пацан, вовсе не опасный на вид.

Вот только я не уходил и продолжал пялиться. Через полминуты худой не выдержал и направился в мою сторону.

— Чего надо, малой? — недружелюбно поинтересовался он, сплюнув в снег густую желтую слюну.

Увидев его вблизи, я точно уверился в своих подозрениях. Это же надо случиться такому невезению. Вчера вечером мелкие хулиганы, а сегодня матерые грабители.

— Дядь, а который час? — как можно более спокойно спросил я.

Худой непроизвольно поднял левую руку чуть вверх, при этом его карман слегка оттопырился и я заметил торчащую оттуда рукоять револьвера.

Смутные остатки сомнений исчезли. Я был прав, передо мной стоял опасный, вооруженный преступник! А значит поступать с ним можно безо всякой жалости, в соответствии с законами военного времени.

— Пол седьмого, — поднял на меня взгляд худой, а потом дернулся за оружием, но опоздал.

За эти мгновения я преодолел разделяющие нас несколько шагов и, четко поставленным движением, саданул его в челюсть кастетом. В боксе все решает один удар, главное успеть этот удар нанести первым. У меня получилось.

Кастет врезался в челюсть, сворачивая ее на бок, а худой упал, где стоял — глубокий нокаут. Повезло! Но и былые умения сыграли свою роль, куда без этого. Я не был чемпионом мира, но прежде удар у меня был хорошо поставлен. А тут сработал и фактор внезапности, худой просто не ожидал нападения.

Не теряя времени, я снял кастет с руки и сунул в карман, а после проверил карманы худого. Так и есть, я не ошибся, револьвер системы Наган, образца аж 1895 года, калибра 7,62, барабан на 7 патронов. Классика!

Быстро проверил барабан — полностью заряжен, после этого взвел курок, взял оружие наизготовку, и спокойным шагом двинул вперед.

Остальные грабители в количестве трех человек как раз заканчивали загружать грузовик, но были так заняты своим делом, что не заметили происшествия с худым. Поэтому мое триумфально появление явилось для них полным сюрпризом.

— Граждане бандиты! Стоять на месте! При малейшем движении стреляю на поражение!

Но то ли вид у меня был слишком юный и не вызывающий страха, даже несмотря на оружие в руках, то ли они не поверили в мою способность к смертоубийству, но бандиты переглянулись между собой, а потом ко мне шагнул крепко сбитый, коренастый мужчина с шрамом на левой брови. Он примирительно поднял обе руки вверх, улыбнулся и дружелюбно заговорил:

— Чего это ты удумал, пацан? И где ствол взял? Давай побазарим по-хорошему?

Из-за широкой фигуры я перестал контролировать взглядом остальных двоих, и мне это совершенно не понравилось.

Я резко отпрыгнул в сторону, и как раз вовремя. Громыхнуло, и пуля пролетела там, где я стоял мгновением раньше, а широкий тут же прыгнул на меня, пытаясь сбить с ног своим весом.

Это был опасный противник, не чета вчерашней шпане, но он все же не ожидал, что я сумею столь удачно воспользоваться оружием.

Первый же выстрел попал ему в грудь, откинув мощное тело назад, я перекатился по снегу, и выстрелил еще три раза. Одна пуля ушла в молоко, но две другие нашли свои цели.

Бандита, стрелявшего из-за спины своего приятеля, я не пожалел, прикончив точным выстрелом в лоб — «намазал зеленкой», а второму, у которого в руках мелькал лишь складной нож-бабочка, я прострелил ногу. Тот рухнул на землю, выронив ножик, и начал выть от боли.

Я подобрал нож и второй револьвер, подошел к трупу здоровяка, расстегнул его полушубок, вынул из штанов ремень, вернулся к воротам и крепко связал худого, который до сих пор так и не пришел в себя. Потом подошел к раненому и скупо посоветовал:

— Ногу себе перетяни, а то кровью истечешь, пока врачи приедут…

Помогать ему я не собирался. Хочет жить, сам справится.

Он и справился. Уловив суть, он быстро выдернул ремень из своих штанов, и, скрипя зубами от боли, перетянул ногу чуть выше места ранения. Если артерия не перебита, выживет. А нет — никто плакать не станет.

По-хорошему, сейчас самое время убраться отсюда. И если бы я был один, так бы и поступил. Но Леха все равно расскажет милиции обо мне. Деваться мне в городе некуда, так что найдут быстро. Да и смысл бежать? Я же герой, получается. Задержал банду, а то, что пару человек пристрелил ненароком, так они сами виноваты. Сдались бы без сопротивления, остались бы живы…

— Сученыш, откуда ты только взялся… — ненавидящим голосом прохрипел раненый, но даже не пытался уползти в сторону, понимая, что я догоню и пристрелю, как бешеную собаку. Взгляд у меня был многообещающий, и в барабане осталось целых три патрона.

Со стороны улицы раздались звуки приближающихся машин, тут же громкие крики, а затем во двор вбежал милиционер со знаками различия сержанта милиции — два кубика в петличках, и пистолетом в руке, за ним топали пятеро красноармейцев с винтовками и Леха — куда ж без него.

— Никому не двигаться! Всем бросить оружие!

Так как с оружием в данный момент, кроме вновь прибывших, был лишь я один, то тут же, не дожидаясь повторного окрика, откинул наган в сторону, демонстративно поднял руки вверх и улыбнулся ошарашено оглядывающему место бойни сержанту.

— Товарищ сержант, грабители задержаны на месте преступления! Оказали активное сопротивление, поэтому двое застрелены. Гражданское задержание провел рабочий Танкограда Дмитрий Буров!

Леха шагнул вперед и тревожно произнес, глядя на постепенно светлеющее небо:

— Чую, опять опоздаем! Михалыч нас точно прибьет!

Глава 6

— Случайно, говоришь, там оказался? — лейтенант Денисов, начальник отделения, буквально сверлил меня взглядом, и, судя по всему, не веря ни единому моему слову.

А я что? Я — ничего. Сидел себе ровно на жестком стуле в кабинете уголовного розыска и, как говорится, в ус не дул. Разве что не насвистывал легкую мелодию.

В небольшой комнате тяжело пахло табаком, лейтенант курил одну папиросу за другой, туша их желтым пальцем в массивной хрустальной, еще дореволюционного производства пепельнице. В углу стоял высокий железный сейф, на стене висел портрет Сталина. Кроме нас в комнате никого не было, Денисов проводил допрос лично. Выглядел он грозно: скуластое лицо, крепкая фигура, сбитые костяшки. Одет неброско, в толпе не выделишь.

На самом деле, ничего веселого не происходило. Через некоторое время после перестрелки у магазина, туда съехались машины, привезшие к месту происшествия и высокие чины, и врачей, и криминалистов, и даже местных журналистов. Остальные пришли своим ходом, злые и недовольные. Самыми первыми к месту явилась «бригада мобиль» из Центрального района в составе трех человек -самых опытных, матерых сыскарей во главе с лейтенантом Денисовым. Бригада была образована еще в тридцатые годы, и на ее счету были сотни раскрытых преступлений, так что за дело они взялись рьяно.

И началась суета. Щелкали вспышки фотоаппарата, убитых сгрузили в труповозку и отправили в морг, медики обработали раненых и тоже куда-то увезли под конвоем, нас же с Лехой забрали в седьмой городской отдел, располагавшийся относительно недалеко, посадили в клетку предварительного заключения и оставили там мариноваться на несколько часов.

Затем развели по разным комнатам и начали допрос. Глупо, за это время мы могли бы обо всем договориться, но, с другой стороны, нас и не считали за преступников. Не знаю, что наговорил им Леша, но я держался оригинальной версии произошедшего, в подробностях по много раз пересказывая все, что случилось этим ранним утром.

— Мы на работу всегда этой дорогой ходим.

— В одно и то же время?

— Сегодня чуть раньше вышли. Вчера почти опоздали и решили, что лучше прийти заранее, чем получить выговор.

— А кастет ты вчера нашел прямо на улице? И ножик у тебя интересный в кармане обнаружился. Тоже нашел? И тоже случайно?

Вот тут я сглупил, конечно. Надо было сразу избавиться от всех сомнительных предметов, я же сначала упустил этот момент из головы, а потом было поздно — нас с Лехой тщательно обыскали, и если у моего приятеля в карманах было пусто, то в моих оказалась целая россыпь подозрительных сокровищ.

— Нашел, случайно! — упрямо кивнул я. В клетке я успел шепнуть Леше, чтобы он ничего не рассказывал про вчерашнюю драку. Лишнее это. Надеюсь, он сумел промолчать.

— Ну-ну…

Денисов явно мне не верил, но и предъявлять по существу ничего не пытался. Я ведь герой, в одиночку задержал банду грабителей. Тот самый сержант Морозов, который первым прибежал к магазину, рассказал, что это было уже пятым ограблением за последние две недели. И почерк во всех случаях одинаковый: ждут, пока поступит свежий товар — в основном, продовольствие, приемщиков режут на месте, товар грузят в машину, и ищи-свищи ветра в поле. Эх, знал бы я заранее, что внутри магазина лежит два свежих женских трупа, убил бы всех четверых бандитов, включая худого, валявшегося без сознания. Выстрелил бы в затылок безо всяких раздумий. И не жалел бы об этом ни секунды. Впрочем, его и так ждет расстрел, сейчас с подобными типами никто не церемонился.

— Вчера поздним вечером в скорую помощь обратились двое граждан, 1926 и 1927 года рождения. У одного был перелом лучевой кости запястья, а у второго сломан нос. Оба сообщили, что поскользнулись и упали. Но дело в том, что за два дня до этого от гражданина Макушина поступило заявление об уличном ограблении, банальном гоп-стопе. И словесные портреты преступников очень уж совпадали с потерпевшими. Вот только грабителей было пятеро, а этих двое. Но я все же решил провести опознание. И что же ты думаешь, Буров?

— Что? — мое хорошее настроение стремительно катилось под откос. Этот лейтенант Денисов крепко знал свое дело. Рано я расслабился и поверил в свой неприкосновенный статус героя. Он уже все выяснил, и теперь просто валял ваньку.

— А оказалось, что это те самые грабители. И остальных трех подельников мы тоже быстро нашли. А еще Макушин рассказал, что ему угрожали ножом и кастетом, которые выглядели, буквально, как те, что обнаружились у тебя. Есть что добавить по этому поводу?

— Вы же понимаете, товарищ лейтенант, что к этому делу я не имею ровным счетом никакого отношения… почти никакого.

— Рассказывай, и в этот раз давай правду, — Денисов смотрел на меня безо всяких эмоций на лице, но спорить с ним отчего-то не хотелось. Как и врать.

Ладно, раз уж так получилось, что поделать. Я вкратце поведал о вчерашнем приключении, добавив, что никого не хотел калечить, и вообще, это случайно получилось. А на самом деле я тихий и мирный, котенка не обижу, не то, что злых хулиганов. Гололед — вот причина всех травм, нам с Лехой просто повезло!

— Вчера отметелил шпану, поломав пятерых, сегодня обезвредил банду, а завтра что — Гитлера за усы притащишь? — задумчиво протянул лейтенант, когда я окончил свой рассказ. — Где так стрелять научился?

— Да чего там сложного, целься да нажимай на спусковой крючок, — я сделал самое простецкое выражение лица, на которое был способен. Вид у Димки был не очень-то грозный, скорее, даже слишком интеллигентный, но мое воцарение в этом теле уже привнесло свои особенности — взгляд изменился, манера разговора и поведения тоже. Благо, мы с лейтенантом прежде не были знакомы, и уловить перемены он не сумел.

Денисов скривился, будто залпом выпил рыбий жир:

— Ладно, свободен! От лица трудового народа выражаю тебе благодарность! Об этом случае будет доложено на завод. Так что жди грамоту или премию!

— А справку мне дадите? Я же прогулял сегодня полдня. У нас с этим строго. И для товарища моего тоже…

Лейтенант кивнул и тут же составил требуемые бумаги, кривым почерком заполнив формуляры, после чего дыхнул на круглую печать и смачно впечатал ее в документ, потом во второй, и я тут же убрался из кабинета, пока разрешили.

Уф! Легко отделался! Конечно, докопаться до правды Денисов никак не мог. Да и кто бы принял факт, что я — пришелец из далекого будущего. Мы же не в книге Алексея Толстого или Герберта Уэллса, в фантастику советский милиционер не верит, а верит исключительно фактам.

Леша уже ждал меня в коридоре. Его выпустили раньше, но это понятно, он — свидетель, в то время как я — очень мутный фигурант.

— Побежали отсюда! — предложил Леха, и мы побежали.

День уже давно перевалил за половину, в справках, выданных лейтенантом Денисовым, был вписан целый день, и можно было спокойно отправиться домой или по своим делам, но никому из нас подобное даже в голову не пришло.

— Ох, и влетит нам, по самые не балуйся! — трагически нахмурил брови Леха, но я-то видел, что он доволен. Еще бы, такое приключение!

Я же раз за разом прокручивал в уме произошедшее и думал теперь, что надо было действовать иначе, тоньше, не выказывая настолько ярко собственные умения и способности, мимикрировать под обстановку, оставаясь в тени.

Милиции и так приходилось несладко. Понятное дело, что каждого сомнительного субъекта держали в поле зрения.

Сержант Морозов, который оказался молодым и очень болтливым, пока сопровождал нас в участок, успел рассказать, что помимо криминальных дел, им часто приходилось иметь дело с трудовыми и военными дезертирами, помогать НКВД в борьбе с провокаторами, коих развелось в последнее время очень много, словно кто-то их целенаправленно инструктировал и натаскивал на определенные задачи, еще нужно было работать с беспризорниками и помогать эвакуированным. Последние приезжали в город целыми семьями, мест не хватало. Челябинцы брали их на постой, строились новые дома, и все равно было тяжело. Но как-то справлялись, не до жиру.

Мы добрались до завода относительно быстро. Утренний час пик давно миновал, и трамвай был полупустой.

Леха пытался было в дороге обсудить со мной произошедшее, но я настолько погрузился в собственные мысли, что он, сделав пару попыток, отстал, уставившись в заледенелое окно, подышав и протерев ребром кулака небольшое окошко для обзора.

В этот час на проходной почти никого не было, лишь пара человек в ондатровых шапках и с портфелями в руках как раз миновали вертушку и направились куда-то вглубь территории. Видно кто-то из начальства пожаловал, а может — инженеры. Сейчас, когда на территории Танкограда работало сразу множество предприятий со всей страны, уследить за тем, кто к какому цеху принадлежит, было очень сложно.

Год назад, в 1941 году, когда только начали прибывать эвакуированные заводы, которые буквально с колес разгружали на пустырях, тут же начинали производство на лютом морозе, ставя параллельно фундаменты будущих цехов, а после стены и крыши. Ничто не могло помешать этим железным людям, проделавшим титаническую работу. За короткое время построили семнадцать новых цехов общей площадью более ста тысяч квадратных метров! Это вдобавок к уже имеющимся!

Танкоград работал круглосуточно, без перерыва трудясь на благо Родины. Комбинат ковал победу кровью и потом тысяч и тысяч рабочих, инженеров, конструкторов, поваров, и прочих советских людей. Фронту нужны танки!

Обед уже прошел. Утренней каши, приготовленной тетей Зоей, мне не хватило, но сам виноват — нечего было лезть в заварушку, жди теперь до вечера, голодай. В то время, как крепнущему организму катастрофически требовалась дополнительная энергия.

Михалыч, увидев нашу явившуюся в цех пару, вопросительно поднял правую бровь, но Леха тут же замахал у него перед носом справкой из милиции, и начал было объяснять суть произошедшего, однако бригадир, мгновенно понявший, что причины для опоздания имелись, и весьма серьезные, прервал его разглагольствования:

— Позже расскажешь, работы много! Включайтесь!

У меня громко заурчало в животе. Петр Михайлович услышал этот звук, несмотря на шум, царящий в цеху, и тут же обратился к остальным членам бригады: щербатому Воронину, хитрому Филиппову, кряжистому, словно столетнее дерево, Казакову.

— Дайте пацанам пожрать чего-нибудь!

В итоге нам выделили немного продуктов из личных запасов, которые мы с благодарностью в секунду схарчили. Стало легче, а потом пошла работа, и было уже не до размышлений.

Танкоград при полной загрузке выпускал до трехсот полностью собранных Т-34 в месяц, не считая производства и совершенствования других моделей. Это был поистине великий труд. Станки переносили из цеха в цех, реконструировали, дорабатывали, нужны были свежие штампы деталей, требовалось успеть обучить специалистов работать с ними. А после еще обкатать танки на полигоне, пристрелять орудия, проверить на сотни мелочей, прежде чем отправить машины на фронт, но производственного брака практически не случалось. Комбинат напрягался, раздуваясь мощными мышцами борца-тяжеловеса, поднимающего непомерный для обычного времени груз. Связки трещали, суставы скрипели, но организм справлялся, выискивая ранее неизвестные источники сил.

— Дима, тут к тебе пришли… — Михалыч тронул меня за плечо. Время близилось к окончанию смены, но я чувствовал себя физически нормально. По сравнению со вчерашним днем, меня более не выключало из бытия. Я постепенно адаптировался.

Обернувшись, я увидел Анастасию Павловну, стоявшую сбоку от танка в своем белоснежном халат, и с неизменно строгим выражением на лице.

— Буров! Вы почему не зашли с утра в медсанчасть для проверки?

— Я не мог… в милиции был.

В ответ она покачала головой с таким видом, словно этот факт ее нисколько не удивил.

— Понятно, натворили чего-то… впрочем, я так и думала. С вашим-то безобразным поведением…

— Он вообще-то целую банду грабителей обезвредил! — возмущенно выкрикнул Леха, обидевшийся на такую несправедливость. Спасибо, друг, теперь вся бригада пялилась на меня, как на инопланетянина. — У нас и справка есть!

— Не врешь? — тут же вклинился любопытный Филиппов. — А ну, покажь справку!

Пока Алексей демонстрировал свой документ, пока пересказывал подробности, прошло некоторое время. По итогам рассказа бригада осталась в радостном шоке — еще бы, один из своих оказался настоящим героем. Это же надо, банду грабителей и убийц взять практически голыми руками! Повезло, что Леха не присутствовал при самом действии, и мог сейчас рассказывать только то, что самостоятельно домыслил после, но и этого хватило. При третьем пересказе история начала обрастать совершенно новыми невероятными подробностями: число бандитов росло, а я стал похож на простого советского супергероя, разве что лазерными лучами из глаз не стрелял — это просто Леха еще не додумал, уж он-то сто раз перечитывал «Гиперболоид» и такую деталь непременно использовал бы, если бы вовремя сообразил.

— Все с вами понятно, Буров! Чтобы с утра зашли в медсанчасть! — почему-то сердито сказала Настасья, когда Леша замолчал, а потом развернулась и ушла, гордо задрав подбородок вверх.

Не поверила Леше? Или обиделась на что-то? Странно.

— Испугалась за тебя, — пояснил Петр Михайлович, правильно оценив мое недоумение. — Бабы — они другие, чувствуют иначе. Не бери в голову, парень, ты все сделал правильно!

В прошлой жизни я вовсе не чурался женского общества, но… как-то не зацикливался на отношениях. Есть с кем провести свободный вечер — отлично, нет — всегда под рукой планшет с книгами и фильмами. Но в Анастасии Павловне — и почему я даже мысленно называю ее по имени-отчеству? — было нечто особое. Я даже не знал, как назвать это качество. Пожалуй, смогу подобрать лишь одно определение — она была настоящая. Просто не попадались мне такие девушки прежде. В тех других всегда чувствовался расчет, некий обдуманный план. А тут все вышло само собой, и уже ничего не изменить. Я пропал.

И, неужели, она тоже что-то почувствовала ко мне? К простому пацану на несколько лет младше ее? Быть не может. С другой стороны, как же иначе это все объяснить…

Мужики из бригады, которым до моих душевных переживаний дела не было, одобрительно хлопали нас с Лешей по плечам и спинам.

— Главное, оба живы остались! — выразил общее мнение Воронин. — Молодцы, ребята!

Леха, надулся от гордости, как пузырь, чувствуя и себя причастным к моей победе. Я же хотел бы, чтобы эта история забылась, как можно скорее… но понимал, что так мне не повезет. Придет письмо из милиции в заводоуправление, еще и грамоту какую-нибудь вручат, как пить дать — лейтенант же пообещал. И тетке обязательно сообщат — это самое неприятное. Эх, не избежать мне очередного разговора по душам.

Позже, когда смена кончилась, и мы вышли на улицу, Леша сообщил:

— Я придумал, где ты будешь меня учить драться!

— И где же? — вот ведь пристал, как банный лист. Впрочем, я сам виноват, и утренние события лишь подстегнули его желание стать таким же сильным, как я. Придется учить.

— У меня есть ключи от подвала. Там холодно, но сухо. Тридцать квадратов площади. Хранится всякий дворницкий инструмент: метлы, лопаты, ломики. Сложим все в сторону, и место будет. Нормально?

— Вполне, — обрадовал его я. — Ты все подготовь сам, пожалуйста. Нам нужен мягкий настил и немного света. Еще желательно гири и гантели, лавку и «коня», но если не найдем, не страшно.

— Сделаю! — важно кивнул Алексей, и тут же совсем по-детски вскрикнул от восторга, глядя куда-то в сторону: — Смотри! Смотри! Что это?

По проспекту двигался непривычный транспорт. Я-то сразу опознал троллейбус, пусть и несколько угловатый, с непривычными формами, но узнаваемым силуэтом, цеплявшийся «рогами» за провода и освещавший дорогу двумя глазастыми фарами, а вот Леха обомлел от восторга. Но потом все же сообразил.

— А я знаю! Это же троллейбус, в «Челябинском рабочем» писали! — мой друг подпрыгнул на месте от избытка эмоций. — Сегодня запустили маршрут №1 «Улица Клары Цеткин — Заводоуправление», и подали контактный ток! Мачты электросети на Пушкина установили еще месяц назад, помнишь, мы ходили смотреть? Я даже запомнил имя первого водителя, в статье указали, — Анна Ионовна Попова! Вот ведь повезло человеку, такое важное дело делает!

— Прокатимся? — предложил я, видя искреннюю радость друга от нового витка техники.

— А можно? — обомлел он.

— Нужно!

Народу на остановке было много, но мы втиснулись в салон, широко улыбаясь от эмоций, переполнявших нас. Люди вокруг тоже радовались троллейбусу, горячо обсуждая запуск первой линии. Страшная война в эти минуты словно отдалилась на бесконечное расстояние. Казалось бы — обычный троллейбус. Но это было нечто большее — это был зримый облик прогресса. А значит, жизнь идет вперед, продолжается, несмотря ни на что.

Победа будет за нами! Я знал это точно, а остальные лишь верили и трудились, делая каждый свое дело, полностью отдавая собственные силы. И важнее ничего на свете не существовало.

— Ура! Едем! — не выдержав, громко воскликнул Леша.

Люди с удовольствием подхватили этот клич. И по салону разнеслось многократное:

— Ура! Ура! Ура!

Глава 7

За следующие две недели я полностью вошел в ритм своей новой жизни. Расписание было следующим: подъем — шесть тридцать утра, легкая разминка, туалетные процедуры, завтрак. Семь часов — выход из дома, и пешком вместе с Лехой до Танкограда — это вместо пробежки, а будет теплее, начнем бегать реально, но пока хоть так. С восьми утра — начало смены. Я учился делать свою работу все лучше и лучше, пару раз даже удостоился одобрительного бурчания от Михалыча. В шесть вечера нас отпускали, хотя остальные трудились дольше — по двенадцать-четырнадцать-шестнадцать часов в день, многие без выходных. Нас же щадили в силу возраста и, вероятно, моего здоровья.

А потом мы шли в подвал, который Алексей за пару дней оборудовал в некое подобие спортзала, и там начинались тренировки. Поначалу я решил, что Леха быстро сдастся — все же физические нагрузки после тяжелой заводской смены выдержит далеко не каждый даже взрослый мужчина. Но воля его была крепка, а желание стать физически сильным, суметь в случае необходимости победить врагов, не угасало. Я догадывался о причинах подобной его упертости. Леша хотел пойти на фронт добровольцем, более того, мечтал служить в разведке. Но какой разведчик из обычного, неподготовленного тылового парня? А с новыми умениями, которые я передавал ему изо дня в день, он медленно, но верно становился опасным, тренированным бойцом. Конечно, за столь короткий период невозможно сделать из неподготовленного материала мастера спорта, но чему-то полезному научить его было вполне мне по силам. Плюс, что немаловажно, этими занятиями я очень быстро развивал и собственное тело. Растягивал связки, наращивал мышцы, учился двигаться резко и стремительно, приводил в единое целое теорию и практику. И дело шло.

В остальном жизнь более-менее наладилась. С тетей Зиной мы виделись крайне редко, и до сих пор никаких неприятных разговоров так и не случилось. А может, я уже немного притерся к этому времени, и в те редкие минуты нашего общения не говорил ей ничего такого, что выходило бы за рамки привычного.

С Анастасией же Павловной все обстояло с точностью до наоборот. С того самого дня она словно невзлюбила меня, всячески избегая общения. На следующее после ее визита в цех утро, я явился в медсанчасть, как она и велела, но саму Настю там не застал. Вместо нее в кабинете сидела пожилая женщина-врач, которая тщательно осмотрела меня, посоветовала питаться как можно сытнее, а так же предложила пить витамины и рыбий жир, после чего отпустила восвояси. Я еще пару раз заглядывал после в санчасть, но натыкаясь все на ту же врачиху, тут же стремительно ретировался.

Ну и ладно! Значит, мне показалось. Не хочет Настя меня видеть, и не надо! Иногда, когда я думал об этом, меня переполняла буря эмоций, потом же я чуть приходил в себя и пытался иронизировать — это же надо так подпасть под женские чары, как в первый раз в жизни, словно глупый мальчишка. Им я, по сути, сейчас и являлся… но неужели бытие определяет сознание, а не наоборот? Если у меня тело шестнадцатилетнего, то и вести я себя должен соответственно возрасту? А как же мой предыдущий опыт, разве он не в счет? Получается, это не прогресс, а регресс, возврат к уже пройденному когда-то давно жизненному этапу. С другой же стороны, многие мечтают вновь хоть на мгновение вернуться в юность, ощутить масштабность огромного мира, разделять все исключительно на черное и белое, без полутонов, влюбиться до беспамятства в нежное создание, и верить, что жизнь бесконечна, и все только начинается…

— Блок! Правой, правой по печени, уклоняйся, теперь левой! Да шевелись ты, тормоз!

— Я не тормоз, я просто буксую!

В нашем подвале пахло потом и упорством.

Зима в этом году выдалась лютая. Мороз стоял такой, что плевок буквально замерзал на лету. В неотапливаемом подвале было жутко холодно, но мы и не думали прекращать наши тренировки. Три крохотные спиртовки давали немного света и практически не давали тепла, но мы не жаловались.

Всеми правдами и неправдами мы раздобыли две пары боксерских перчаток из мягкой козьей кожи, набитые конским волосом, с желтыми шнурками, и теперь спарринговали, отрабатывая тренерские задачи. Леха учился быстро, схватывая все на лету, но до нормального уровня ему было еще далеко. Ничего, зима долгая, успеем.

— А ты крути педали в голове, вот и буксовать перестанешь! Думать — это хорошо, но у тебя должны выработаться рефлексы. Большую часть схватки они будут думать за тебя!

— Дим, а давай отработаем атаку с ножом? Ну, зачем нам эти перчатки? Разве в настоящем бою кто-то их наденет?

Я рассердился.

— Во-первых, до настоящего боя еще дожить надо. Во-вторых, я не хочу тебя покалечить, и не хочу, чтобы ты случайно изувечил меня. Для этого и предназначены средства защиты: перчатки, каппа. В-третьих, нож не всегда будет у тебя под рукой, а вот кулаки — это твое природное оружие. Научись драться ими, старайся использовать все резервы своего тела, грызи зубами глотки, если придется, и тогда даже нож не пригодится, ты и так всех порвешь! Понял?

Леша заулыбался. Он вообще по характеру был весельчак и добряк, верил в светлое будущее и надеялся лично до него дожить. В первые дни наших занятий он явно не доверял моим знаниям, еще бы — его друг, с которым столько всего пережито, внезапно превратился в тренера и наставника. А с наставником сложно дружить, его нужно слушаться и доверять. Но с этим мы разобрались быстро. Несколько бросков через бедро, пара приемчиков — дело сделано, я в абсолютном авторитете. Но только в рамках тренировок.

— Все понял, все осознал!

Через час, когда, полностью физически вымотавшись, мы вытирались вафельными полотенцами, тут же укутываясь в теплые одежды, чтобы не простудиться на морозе, Леша спросил:

— Думаешь, меня возьмут?

Опять он про фронт. Эта идея неотступно сидела в голове Лехи с самого первого дня войны. Он рвался убивать врагов, мечтая отомстить, но не понимал, что сейчас он представляет собой скорее обузу, чем помощь. Здесь, в тылу на заводе он приносил ощутимо больше реальной пользы, чем если бы оказался на передовой. Но объяснять такие вещи было бесполезно, сердцу не прикажешь, а тыловую службу многие считали чем-то постыдным, годящимся только для женщин, инвалидов и детей. Мол, все настоящие мужчины обязаны воевать ТАМ. Те же, кто остались ЗДЕСЬ оказались сродни неполноценным.

Это ощущение собственной никчемности прошло у многих сквозь всю оставшуюся жизнь. Помню, читая в детстве «Эру милосердия», удивлялся, почему Жеглов с пеной у рта доказывал Шарапову и всем окружающим, что бороться с преступностью так же опасно и тяжело, как и ходить за линию фронта, вынося оттуда на собственных плечах вражеских языков. А Шарапов лишь тихо улыбался, не споря с Глебом… но почему-то казалось, он просто о чем-то недоговаривает… и лишь оказавшись тут, я все понял. Те из мужчин, кто не прошел войну, очутились как бы в отдельной касте, несмотря на все тыловые заслуги. Поэтому Михалыч и все члены нашей бригады раз за разом писали заявления с требованием отправить их на фронт, и раз за разом получали отказы от начальства. И все остальные рабочие писали, и им тоже отказывали. Они были нужны здесь, без них производство моментально остановилось бы!

— Не рефлексируй, просто делай, что умеешь.

А что я мог еще ему сказать? Разведчики — элита. Попасть в их число одновременно и сложно, и страшно. Именно их пошлют туда, откуда нет возврата. Но и в случае удачи, разведка меняет всю ситуацию на линии фронта.

Потом, когда мы закончили тренировку и шли домой, разговорились о книгах. Леша был заядлым любителем фантастики, я же больше предпочитал бессмертную классику.

— Как ты можешь не знать эти имена? — возмущался он. — Богданов, Замятин, Окунев, Заяцкий, Орловский, Валюсинский, Пан, Зозуля?

— Из фантастов я знаю Толстого, Беляева и Булгакова, — отмахнулся я. — Мне хватает! Читал «Аэлиту»? Вот это вещь! Построили коммунизм на отдельно взятом Марсе, и на Венере построим! Или «Роковые яйца» — вот где размах, масштаб, эпичность! Кавалеристы против страусов!

— Да что бы ты понимал в этом! — Леха чуть не плакал от моей тупости. Эх, жаль, что я не мог дать ему почитать книги более поздней эпохи. От ранних Стругацких он был бы в восторге.

— Казанцева хотя бы прочти! — ткнул в меня пальцем Леха. — «Пионерка» печатала его «Арктический мост», жаль, без финала. Вот где мощь! Глыба!

До широкой известности Александра Петровича Казанцева, как писателя, было еще далеко, в эти годы он лишь начинал делать первые шаги на литературном поприще, служа инженером саперного батальона, а после — начальником особой опергруппы военно-инженерного управления армии.

— Почитаю! — клятвенно пообещал я. — Когда он напишет «Клокочущую пустоту», тогда и почитаю, клянусь!

Вот только до этого момента оставался сорок один год. Леха понял, что я подшучиваю над ним, хотя и не сообразил, в чем именно, но все же возмущенно отмахнулся.

— Хотел тебе рассказать кое-что интересное, но теперь очень сомневаюсь, стоит ли это делать! — он отвернулся в сторону, растягивая интригу.

— Говори уж, конспиролог! — усмехнулся я, прекрасно прочитывая все его хитрости.

Но тут он меня удивил. Алексей резко повернулся и очень серьезно посмотрел мне в глаза, после чего спросил весьма напряженным тоном:

— Как ты думаешь, тут у нас в Челябинске много врагов?

— Каких еще врагов? — не понял я. — Шпаны и бандитов?

— Нет же, настоящих врагов! Фашистов!

— Да откуда им здесь взяться, — отмахнулся я. — Мы в глубоком тылу, какие фашисты, о чем ты…

Но Леша не отставал:

— Ну, может, не реальные фашисты. В смысле, не немцы, а наши… но от этого еще хуже. Идейные враги! Предатели!

Я задумался и ответил правду, как сам ее видел:

— Наверняка, такие найдутся. В любом обществе будут люди, которые считают, что с ними или их родными поступили несправедливо. Тем более в нашей, еще очень молодой стране. Вот только сейчас вычислить подобных личностей будет весьма сложно, очень уж старательно они маскируются. В военное время разговор короткий, вот и боятся… А что случилось? Почему ты спрашиваешь?

— Да есть в нашем цеху одна бригада… я давно за ними наблюдаю… что-то с ними не так. А что именно, никак понять не могу…

— Да ты параноик, братец, — рассмеялся я, не принимая сказанное Лешей всерьез. — На завод так просто не попасть, каждого проверяют, все же стратегическое предприятие, особый уровень контроля, понимать надо! Никаких врагов или предателей там быть не может!

— Да я все понимаю, — упрямо гнул свою линию Леха, — и все же… вот чувствую, не наши это люди! Нет, они русские, в этом сомнений нет, но не нравятся они мне, и все тут!

— Ну, хорошо, — сдался я, — если тебе от этого станет легче, давай понаблюдаем за ними какое-то время? Сам убедишься, что ничего подозрительного они не делают — я в этом уверен, — успокоишься и займешь свою голову чем-то более полезным. Например, тактикой боя!

Честно говоря, я был абсолютно уверен, что Леха просто увлекся конспирологией, прочтя очередную книжку, на этот раз про шпионов. Но если от этого ему станет легче, почему бы чуточку не подыграть? Побудем пару дней сыщиками, это даже интересно.

— Спасибо! — обрадовался Леша. — Я знал, что ты поможешь!

— А чья бригада-то? — тяжело вздохнул я. Будто других забот мало, теперь еще придется следить за кем-то. Но я уже пообещал, и отступать назад не собирался.

— Зуева, они в нашем цеху работают на второй ленте.

Я смутно помнил этих людей — обычные работяги, точно такие же, как и тысячи других вокруг. Хоть мы и трудились в одном цеху, но пересекались редко — каждый отвечал за свой фронт работ, а гигантские размеры цеха не доставляли желания постоянно бегать из конца в конец, хотя это и помогало чуточку согреться. С отоплением была совсем беда. Мы мерзли, как цуцики, несмотря на массу теплых вещей и валенки на толстой кожаной подошве, которые нам выдали на заводе во временное пользование. Зима выдалась поистине лютая, и короткое потепление давно закончилось, вновь ударили крепкие морозы, а столбик уличного термометра частенько переваливал за отметку минус тридцать пять.

— Информацию принял, товарищ Носов! — торжественным тоном сказал я. — Предлагаю разработать план оперативных мероприятий!..

Но на следующее утро нам оказалось не до слежки, работы навалилось столько, что ни на секунду не получалось отвлечься, а когда пришло время обеда, Петр Михайлович приказал не расходиться, а собраться всей бригадой в первой столовой.

Весь день с самого начала смены творилось нечто странное — почти каждый, проходящий мимо рабочий, норовил одобрительно похлопать меня по плечу, улыбнуться или сказать что-то поощрительное. Словно у меня день рождения, который внезапно отмечает весь ЧТЗ. Через какое-то время я стал чураться людей и периодически проверять, застегнута ли у меня ширинка. А тут еще Михалыч с этим общим сбором…

В кои-то веки мы отправились в столовую всей бригадой. В остальные дни все питались, кому как было удобнее. Кто-то кушал в общей столовой, другие носили с собой судочки, а после того, как приканчивали их содержимое, шли в столовую и наполняли их готовыми блюдами. Наши продуктовые карточки, которые мы в начале каждого месяца сдавали в заводоуправление, отоваривались в столовых, часто в два или три раза выше нормы — это было своеобразное поощрение за ударный труд, которое мог позволить себе комбинат. Так что многие уносили еду домой, чтобы поделиться с семьями. Это разрешалось.

Меня по дороге в столовую и за обедом то и дело окликали незнакомые люди:

— Поздравляю!

— Ты молодец! Гордимся!

— Наш человек!

Петр Михайлович лишь загадочно улыбался, глядя на это представление. Остальные недоуменно косились в мою сторону.

Филиппов уточнил:

— Ты случаем в лотерею не выиграл? А то займи сто рублей!

Могучий Казаков отводил руками особо настойчивых, приговаривая:

— Отстаньте от парнишки, ему покушать нужно! Видите, какой худой?..

Я же совершенно не понимал, в чем дело. И Леха удивленно крутил головой по сторонам, тоже ни черта не соображая в происходящем.

И лишь когда мы сели за стол, взяли свои порции, съели их до последнего кусочка, Петр Михайлович торжественно достал из-за пазухи сложенную пополам газету «Комсомольская правда» от сегодняшнего числа, и, раскрыв ее на первом развороте, показал всем присутствующим содержимое.

Там в разделе «Люди с горящими сердцами» красовалась моя фотография в анфас из личного дела, с широко раскрытыми чуть испуганными глазами, а рядом шел крупным шрифтом кричащий заголовок: «Челябинский комсомолец-герой в одиночку задержал банду преступников!»

Тут мне внезапно стала понятна всеобщая сегодняшняя суета вокруг моей персоны. Еще бы, материал в центральном издании, выходящим десятками миллионов тиража по всей стране. И моя физиономия на развороте! Вот уж внезапная вселенская слава, которой я вовсе не жаждал. Я взял газету и быстро пробежал глазами текст. Все было написано в лихом стиле, видно, для привлечения молодежной аудитории, и сама история оказалась изложена достаточно правдиво и подробно. Получилась некая ковбойская перестрелка в стиле западных вестернов — наш советский истерн, со мной в главной роли, но мораль была подведена крепкая: только настоящий комсомолец способен на подобный подвиг!

— Товарищи! Друзья мои! — Михалыч поднялся из-за стола и взял в руки стакан с чаем, и мне показалось, что он даже слегка прослезился. Вот уж в ком, а в нем я никогда прежде не подмечал сентиментальных черт. Оказалось, даже в его железном сердце есть место чувствам и эмоциям. — Я не силен в речах, но хочу сказать, что горд находиться рядом с такими ребятами! Казалось бы, пацаны совсем… молодые, без головы… а правильные, смелые! Спасибо Дима, спасибо Алексей!..

Он настолько растрогался, что мне даже стало неудобно. А Леха, о котором в тексте не было упомянуто ни словом, надулся от гордости.

И люди, смотревшие на наш стол со своих мест, внезапно поднялись на ноги и тоже взяли в руки стаканы с чаем и компотом, поднимая этот импровизированный тост в мою честь.

Я встал и нелепо раскланялся на все четыре стороны. Мне было дико неудобно.

Потом, когда все вокруг успокоилось, и мы вернулись к еде, Михалыч негромко сказал:

— Да, вот еще что. С утра к девяти часам дуй в бывшую школу №48 по Спартака. Знаешь, где находится?

Я кивнул, это было недалеко от завода.

— Там на первом этаже сейчас располагается челябинский обком. Оттуда позвонили в заводоуправление и попросили тебя явиться. Ну как попросили… приказали! Отгул на первую половину дня я уже подписал.

Всесоюзная слава не проходила даром. Кажется, на меня обратили внимание люди, облеченные властью. Это плохо, я предпочел бы держаться в тени. Но выбора не было, все решили за меня. Я лишь уточнил у бригадира:

— А Леша со мной?

— Его туда не звали, — хмыкнул Михалыч, — так что твой друг, как штык, обязан быть в цеху к началу смены!

Алексей, прекрасно слышавший этот диалог, лишь тяжко вздохнул, выражая этим всю бесконечную несправедливость нашего мира. Но я ничем помочь ему не мог.

Подумав немного, я негромко поинтересовался у своего друга:

— Слышь, Лех, а у тебя остался школьный костюм и галстук?

Глава 8

Костюм нашелся. Ну как костюм, бывшая Лехина форма школы ФЗО: брюки из темно-синей шерстяной ткани, хлопчатобумажная гимнастерка, застегнутая под самое горло, ремень с бляхой, ватная куртка, шинель из грубошерстного сукна, да суконная фуражка с фибровым козырьком. Брюки были коротковаты, гимнастерка узковата и жала в груди, от шинели я решил отказаться в пользу своего пальто, которое было чуток просторнее, хотя я из него давно вырос, а фуражку отложил в сторону — все же я не учащийся ФЗО, и нацепил для сугрева кофту поверх гимнастерки и теплую шапку на голову.

В таком виде, бодрой походкой, без четверти девять утра я явился к зданию школы, построенной в стиле конструктивизма из стекла и бетона лет десять назад. Над выпирающим вперед кубическим входом блестели на солнце большие окна, за которыми располагался актовый зал. На верхней террасе стояли несколько человек и курили. Сам я не знал, но Петр Михайлович рассказал вчера, что школу временно перенесли в другое место, а сейчас в здании разместились эвакуированные семьи из Ленинграда, Днепропетровска, Харькова и других городов — им выделили третий этаж. На втором этаже устроили госпиталь для тяжелораненых, а первый целиком отдали под административные помещения — тут то и находились обкомовские кабинеты по соседству с кабинетами врачей и медсестер.

У входа стояла группа раненых: один на костылях, второй — с ужасно обожженным лицом, перебинтованным так, что оставались видны только блестящие глаза, часть засохшей корки, покрывавшей лицо, и пересохшие губы, и третий — самый здоровый на вид, с подвязанной к шее рукой. Раненые курили и негромко разговаривали о чем-то своем. Мое появление их нисколько не заинтересовало. Я на всякий случай поздоровался и зашел в школу.

На нижнем этаже царила рабочая суета. Люди в белых халатах сновали туда-сюда, другие носили обычные костюмы и галстуки. Мужчины стриглись достаточно коротко, но при этом сбоку оставляли небольшой объем и зачесывали волосы назад. Усы почти никто не носил, бородатых я вообще не встречал. А вообще все люди производили на меня странное впечатление — они были другими, не такими, как в моем времени, и даже не такими, как в моем детстве. Я подметил это еще в самый первый день, только лишь выйдя на улицу, а после попав на завод. Сложно объяснить словами, в чем заключается основное отличие. Может, в глазах, в которых чувствовалась затаенная грусть и усталость. Может в движениях — уверенных и надежных. Или в лицах — простых, но словно светящихся внутренней красотой.

По лестнице спустилась женщина, за которой семенили двое детишек — видно, беженцы, расселенные на третьем этаже. Я вежливо распахнул перед ними дверь. Женщина смущенно улыбнулась и кивком поблагодарила меня за помощь.

Никакой охраны в здании не имелось, так что и спросить, где именно находится нужный кабинет, было не у кого.

— Простите! — попытался я обратиться к стремительно пробегавшей мимо девушке с тугой луковкой волос, стянутых на затылке, и стопкой документов в руках, но она даже не повернула голову в мою сторону, исчезнув, словно тень отца Гамлета.

— Извините! — вторая попытка была более удачная. Высокий мужчина в белом врачебном халате вопросительно взглянул на меня. — Я ищу представителей обкома!

— Дальше по коридору, — коротко махнул рукой врач, и отправился по своим делам.

Ладно, общее направление поисков понятно, и на том спасибо. Табличек на дверях не было — из-за неразберихи, видно, не сделали, но вот на некоторых кнопками были пришпилены тетрадные листки, где имелись надписи от руки.

Найдя листок, на котором размашисто было выведено: «Челябинский Обком ВКП(б)», я постучался, и, получив, неразборчивый ответ с той стороны, потянул на себя дверь.

— Вам кого, молодой человек? — в небольшой комнатке за столами сидели трое мужчин лет сорока и работали с бумагами.

— Моя фамилия Буров, меня вызывали на девять утра, — представился я, скромно теребя шапку в руках.

Мужчины переглянулись. Один из них, в круглых очках, недоуменно пожал плечами.

— Буров? — переспросил он. — Не припомню… а кто именно вас вызывал, в какой отдел и по какому поводу?

Я слегка растерялся. Михалыч не упоминал фамилию звонившего, сказал лишь время и место. Так я и начал объяснять:

— Я рабочий ЧТЗ, сборочный цех. Некоторое время назад помог милиции задержать преступников… грабителей магазина. Вчера об этом написали в «Комсомолке», и меня сразу вызвали сюда. А кто именно вызвал, я не знаю. Мне бригадир передал приглашение.

Непонимание в глазах мужчин рассеялось. Тот, в очках, даже улыбнулся:

— Как же, как же, читали! Так это ты и есть, герой?

Я развел руками.

— Да какой там герой… случайно мимо проходил и помог…

— В одиночку взять банду — это подвиг. Мне рассказывали друзья из милиции. Лейтенант Денисов, знаешь такого? Но, в общем, я все понял. Тебя вызывали не к нам, а в обком комсомола, это третья дверь дальше по коридору. А у нас обком партии, ты для нас пока интереса не представляешь, разве что на будущее, — мужчина вновь улыбнулся, потом подумал, взял со стола лист бумаги, что-то написал на нем и протянул мне: — Возьми! Тут моя фамилия и местный номер телефона. Если будут сложности или проблемы, звони!

Я глянул на листок, под коротким номером стояла фамилия — Петерсон, поблагодарил всех троих и вышел. Как все сложно. Вся эта внутрипартийная иерархия являлась для меня темным лесом. В воспоминаниях Димы, конечно, все было относительно структурировано, но требовалось сделать усилие, чтобы нужные данные всплыли в голове.

Итак, комсомол или ВЛКСМ — Всесоюзный ленинский коммунистический союз молодежи — организация, занимающаяся правильным воспитание подрастающего поколения в возрасте от четырнадцати лет. До этого возраста — пионерия, а совсем малышня могли стать октябрятами.

«Если тебе комсомолец имя — имя крепи делами своими!» — всплыл в сознании старый лозунг, и тут же вспомнился еще один: «У партии и комсомола одна цель — коммунизм!»

Я отсчитал нужное число дверей и, увидев аббревиатуру «ВЛКСМ.ЧЕЛ» на двери, постучался, надеясь, что в этот раз меня тут ждут.

— Войдите! — раздался чуть приглушенный дверью женский голос.

Я вошел и увидел ту самую девицу, у которой пытался узнать дорогу десять минут назад. Вторым в кабинете был белобрысый парень лет двадцати пяти, одетый в светлый костюм в тонкую полоску.

— Моя фамилия Буров, — насуплено представился я, надеясь, что меня не пошлют лесом повторно. — Меня вызывали!

Парень порывисто вскочил на ноги, в два шага подошел ко мне и, схватив мою ладонь, начал ее восторженно трясти.

— Буров! Дмитрий! Рад с вами познакомиться! Моя фамилия Светлов, зовут Евгений, я — первый секретарь челябинского обкома комсомола. А это товарищ Пташкина! — Девица скривились в улыбке, я скривился в ответ. Светлов, между тем, продолжил: — Что же ты стоишь в дверях, товарищ Дмитрий? Проходи, присаживайся! Обычно у нас тут не протолкнуться, но сегодня все на выездах. Дела, дела, дела…

Я последовал приглашению, приглядываясь к обоим сразу. Если с Пташкиной все было понятно с первого взгляда — комплексы и фанатичная вера, плюс, кажется, влюблена в своего руководителя, то секретарь вызывал вопросы. Открытая, обаятельная улыбка, приятное, европейского типа, лицо, крепкая, плечистая фигура — Светлов явно не чурался занятий спортом, быстрый и цепкий разум — первый секретарь был на своем месте.

Борьба за умы подрастающего поколения — это невероятно важно! Я бы даже поставил это незримое сражение на первое место, определяющее существование любого государства. Чуть позабудь о подростках, упусти их, дай идеологическим врагам шанс завладеть их умами, и завтра они сметут любое правительство. История показывает, что за подобные ошибки позже приходится платить огромной кровью. Благо, в Союзе это прекрасно понимали, по крайней мере, сейчас.

— Итак, — начал Евгений, снова широко улыбнувшись, — рад лично встретиться с героем!

Мне это геройство в горле сидело, поэтому я лишь отмахнулся и в очередной раз повторил:

— Случайно вышло…

— Случайно или нет, но мы обязаны это использовать! — неожиданно серьезно сказал Светлов, посмотрев мне прямо в глаза. Гипнотизировал, что ли?.. — Но для начала… позволь вручить тебе!

Он порылся в ящиках стола, достал оттуда лист формата А4 и торжественно передал мне его, а потом вновь тряс руку, выражая официальную радость. Я недоуменно прочитал то, что было написано на документе:

«Грамота. Обком ВЛКСМ города Челябинска вручает почетную грамоту товарищу Бурову Д. И., с благодарностью за проявленную доблесть в поимке особо опасных преступников».

Дата, подпись первого секретаря Светлова, печать.

Пташкина вяла зааплодировала. Я не знал, что должен Сказать в ответ, поэтому просто молчал.

— Ты настоящий комсомолец, товарищ Буров… Дмитрий! — продолжал трясти мою руку секретарь. — Я навел справки на заводе, ты на хорошем счету, вот только на собраниях появляешься редко.

В каждом цеху завода, где присутствовали юноши и девушки нужного возраста, в обязательном порядке имелась комсомольская ячейка. И с некоторой периодичностью проводились собрания, на которых обсуждались разного рода вопросы, начиная от выборов комсорга, и оканчивая политинформацией и взятием на себя дополнительных обязательств. Димка работал на ЧТЗ не так давно, поэтому еще не успел толком влиться в деятельность ячейки, хотя в комсомол он вступил еще в четырнадцать лет.

— Здоровье не позволяло, — отбрехался я, думая в этот момент, что от меня хотят на самом деле. Ведь не за вручением же грамоты меня пригласили?..

— Так вот, — Евгений перешел к сути вопроса, — у меня к тебе есть предложение. Понимаешь, своим поступком ты показал всем, как должен вести себя истинный комсомолец. И то, что эта история попала во всесоюзное издание, и ты стал знаменитостью масштаба страны, только подтверждает то, как нужны нам подобные люди, и как важно освещать такие события! Согласен?

Я кивнул. Он был прав. Всем нужны герои, с которых хочется брать пример. И чем более правильный и понятный герой, тем больше у него будет почитателей и последователей. Вот только один момент — я, оказавшийся в эпицентре славы, вовсе не желал ее. Наоборот, я мечтал, что рано или поздно обо мне позабудут, и каждый встречный в цеху, столовой и даже общественном транспорте перестанет хлопать меня по плечам в знак широчайшего одобрения.

— Рад, что мы понимаем друг друга! Теперь поясню чуть подробнее твою задачу. Благодаря собственной отваге, ты стал лицом комсомола на заводе и даже в городе. Предлагаю тебе перейти к нам в обком в отдел агитации, я это легко устрою, и начать заниматься настоящей работой — ездить по школам, заводам, фабрикам нашего города и области, и рассказывать молодежи на собраниях о целях и сути нашей организации. Если ты слаб в теории, я охотно помогу тебе наверстать упущенное. И вообще, сколько классов ты закончил? Не желаешь продолжить учебу? Это даст тебе хорошие перспективы на будущее. С цехом придется попрощаться, но твоя новая работа будет не менее, а то и более важной, поверь! Своим примером ты сможешь привлечь внимание тех, кто еще сомневается, тех, кто неуверен. А это, к сожалению, еще сотни и тысячи молодых людей… не всем повезло в жизни. В твоих силах будет оказать помощь беспризорникам! Каждый новый человек, который, благодаря тебе, придет к нам, сделает победу коммунизма — нашу общую победу на шаг ближе! Что скажешь, Дмитрий?

Это было отличное предложение, из разряда тех, от которых невозможно отказаться. Челябинский обком ВЛКСМ — это даже не горком, это влияние на всю область. Вот только… мне это предложение не подходило. И вовсе не потому, что зарплаты в комсомоле были низкими, никаких доплат, служебного жилья и каких-то привилегий в снабжении — на этом мне было плевать.

Я — солдат, боевой офицер, пусть и не из этого времени. Но страна-то вокруг моя! Родина! Звучит пафосно? Но это так. Комсомольская работа нужна и важна, но стать лицом челябинского комсомола я не хотел, не мое это. Да и на фронт не выпустят, а место солдата на войне. Я еще не знал, каким именно способом, но обязательно пойду добровольцем туда, где идет борьба тьмы и света, где решается будущее всего мира. И до сих пор я не написал заявление лишь потому, что прекрасно понимал — в таком физически слабом состоянии, как сейчас, я никому ТАМ не буду нужен. Но это ничего! Дайте мне несколько месяцев, я наберу форму — лишь бы сердце не подвело, но вроде, тьфу-тьфу-тьфу, ни разу за все время оно меня не побеспокоило.

Как отказаться от предложения, чтобы при этом тебя не внесли в черный список. Светлов производил впечатление человека адекватного, но… кто знает, насколько лично он воспримет мой отказ, нарушающий уже заранее построенные им, но неизвестные мне, планы.

— Молчишь, Дмитрий? Сомневаешься? — правильно понял затянувшуюся паузу Евгений. — Может быть, у тебя есть собственные условия? Так скажи, не бойся! Здесь лишь твои товарищи! Мы с радостью выслушаем тебя и все обсудим вместе!

Да уж, Пташкина, с ее вялой улыбкой сушеной воблы, точно мне не товарищ. Больно сильно она зациклена на своем прямом начальнике, ясноликом товарище Светлове, против которого, кстати, я вообще не имел ничего против. У него даже фамилия была подходящая, правильная такая фамилия.

— Нет у меня никаких условий, — наконец, ответил я. — Я бы с радостью принял это предложение… но мое место в цеху. Я — простой рабочий, вовсе не герой. Происшествие то — правда, случайность. И говорить особо я не умею, не место мне в агитработе, не подхожу я…

Светлов нахмурился, и в комнате будто стало темнее, словно облако нашло на солнце. И Пташкина сдвинула брови, непривычная к тому, что с ее кумиром спорят.

— Не хочешь? Хорошо! Тогда я позвоню в комитет комсомола завода, и они найдут тебе занятие…

— Могу я идти? — поторопил я мыслительный процесс секретаря. — Работы очень много…

— Иди, — по тону Евгения чувствовалось, что он весьма недоволен, — еще раз от лица всех комсомольцев города Челябинска выражаю тебе благодарность!

— Служу трудовому народу! — вытянулся я во фрунт, а потом развернулся и бежал из кабинета.

Повезло, удалось отделаться! Хотя Светлов вполне мог предпринять новые попытки привлечь меня к агитационной работе. Там были и свои несомненные плюсы. Работники обкома получали зарплату, а ездить по трудовым коллективам и вести просветительную работу не слишком сложно. Да, пришлось бы изучить кое-какой материал в его нынешней трактовке, но это мелочи. И все же, еще раз, не мое это, и точка.

После визита в обком комсомола, я быстро забежал домой, переоделся, перехватил отложенный кусок хлеба с совершенно несъедобной бумажной колбасой, выпил холодного чая, и опрометью бросился к трамвайной остановке. И все же, разумеется, в который раз я опять опоздал в цех. Благо, сегодня с официального дозволения Петра Михайловича и всего на несколько часов.

Я включился в процесс, вспоминая свой визит в обком и думая, правильно ли поступил, отказавшись от предложенной работы. Леха то и дело делал мне какие-то странные знаки, словно хотел что-то рассказать, но не решался сделать это сейчас, когда все были сосредоточены на монтаже.

Казалось бы, крутить раз за разом однотипные детали — это просто. На самом же деле такой труд требовал высокой концентрации внимания, и не прощал расслабленности и ошибок. Производственный брак мог стоить чьей-то жизни, и все мы это отчетливо понимали. Поэтому работали не за страх, а за совесть, как бы банально это ни звучало.

С трудом дождавшись обеденного перерыва, Леша схватил меня за руку и потащил в сторону от остальных.

— Ты все пропустил!

Он даже не поинтересовался итогами моего похода в обком. Это значило, что его известия перевешивали по значимости мои.

— Рассказывай!

— Первое, — Леха слегка приплясывал на месте от желания рассказать все горячие новости дня, — с утра было общее получасовое собрание. Коллектив единогласно решил на собственные средства, сверхурочно поставить армии новые танки и самоходные орудия… целый корпус! Это будет подарок фронту от нас, уральцев! Представляешь! Объявлен сбор средств, я уже отдал свой декабрьский аванс целиком!.. точнее, то, что от него осталось… но даже не это главное… корпус будет укомплектован рабочими нашего и других заводов. Так решено! Мы с тобой можем попасть в корпус, нужно просто подать заявление, и дело в шляпе!

Шикарная новость, Леша был прав. Это моя возможность уйти туда, где я буду приносить больше пользы. Эх, знал бы заранее, поиграл бы немного в игры со Светловым. Пользуясь поддержкой обкома комсомола, мои шансы попасть в корпус были бы существенно выше. Ну, ничего, и своими силами справлюсь. Время еще есть, быстро подобные дела не делаются.

— Есть еще и вторая новость, — Леха перешел на таинственный шепот, — я проследил сегодня за бригадой Зуева… они явно что-то замыслили!

Глава 9

Но про Зуева поговорить нам не удалось. Подошел Петр Михайлович и поинтересовался, как прошел мой визит в обком. Пришлось хвастаться грамотой, она пошла по рукам. Каждый норовил поздравить меня с поощрением, хотя для меня это была всего лишь бумажка. Какой толк от грамоты? Повесить на стену, как напоминание о том утре, когда я убил двух человек? Оно мне надо?..

Кстати, тетя Зина была еще не в курсе моих приключений. В тот день, когда все случилось, я не стал ей ничего говорить, а дальше позабыл, да и не до того было. Но теперь-то, несколько недель спустя, она явно узнает обо всем, причем не от меня. Газета вышла еще вчера, но тетку я пока не видел — она опять пропадала на многодневной смене. Однако рано или поздно она вернется домой… тут-то грамота и пригодится! Надеюсь, не прибьет меня в порыве эмоций, запоздало испугавшись за мою жизнь.

Потом обеденный перерыв окончился, и я так и не успел расспросить Лешу о том, что именно он разведал. Впрочем, сам расскажет, как выдастся свободная минутка. Хотя я и не верил, что мой друг нарыл нечто серьезное. Скорее всего, он опять выдает желаемое за действительное, и любые мелочи будет интерпретировать в сторону своей теории. Дался ему этот Зуев и его бригада, я пытался присмотреться к ним на перерыве — люди как люди, никаких странностей в их поведении я не заметил. Так что, все эти лехины теории — бред сивой кобылы! Ничего, скоро он и сам это поймет и успокоится. Тем более ему есть куда приложить свою неуемную энергию — если набор в корпус действительно будет происходить из числа добровольцев, то число желающих записаться явно превысит число доступных мест. Это означает, что будет большой конкурс, и отбирать будут лишь самых достойных. А это, в свою очередь, говорит о том, что придется изрядно потрудиться, чтобы оказаться в списке избранных.

В конце смены, когда Леша уже приплясывал от распирающего изнутри желания поговорить, мне передали сообщение из медсанчасти с просьбой заглянуть туда после окончания рабочего дня.

— Да что же это, специально так происходит⁈ — возопил Леха, а я лишь пожал плечами и направился в медицинский кабинет, предварительно переодевшись и умывшись ледяной водой.

На этот раз меня встретила она! Собственной персоной. Анастасия Павловна. Все такая же красивая, строгая и недоступная. Мечта!

Настя сидела за столом и заполняла бумаги.

— Буров? — оторвала она на секунду взгляд от документов. — Присаживайся на кушетку!

Я беспрекословно подчинился, осторожно опустившись на застеленную клеенкой медицинскую кушетку. Благо, штаны у меня были чистые, а не промасленный рабочий комбинезон, так что ничего вокруг запачкать я не боялся.

Прошло не менее пяти минут, прежде чем Анастасия Павловна закончила с бумагами. Отложив в сторону перьевую ручку, она тяжело вздохнула и с укоризной посмотрела на меня.

— И почему я должна бегать за тобой, Буров? Разве это не в твоих интересах, полностью вылечиться?

Так, понятно, лучшая защита — это нападение, вот только меня этим не проймешь.

— Я приходил несколько раз, но вас не застал, Анастасия Павловна.

— Тут работают и другие специалисты! Изольда Генриховна прекрасный доктор! Почему вы не обратились к ней?

Она и сама не замечала, что называет меня то на «ты», то на «вы». Я же старался придерживаться исключительно вежливой линии поведения.

— Потому что меня вызывали вы, а не она, — я взглянул ей прямо в глаза, и Настасья отвела взор первой.

Ей восемнадцать. Прекрасный возраст, но крайне опасный, ведь каждый поступок может стать определяющим на всю оставшуюся жизнь. Казалось бы все еще так легко, воздушно, но влюбись случайно не в того человека, роди ребенка… и молодость кончена. Более того, судьба пойдет не той дорогой. Вместо предназначения свернет в кривую улочку случайности. И потом обратно не вывернешь, даже если очень захочешь.

Мне здешнему — шестнадцать, и до следующего дня рождения не так далеко. Разница в возрасте у нас с Настей минимальная. Будь мы старше лет на пять-десять, это вообще не имело бы никакого значения. Но сейчас пока еще играло свою роль. С ее точки зрения, не с моей. Но мой рост был чуть выше среднего, и я казался немного старше своих лет — может, это скрывало разницу в возрасте в ее глазах?

А я настоящий… да что я? Зацепила она меня, да и настоящий возраст мой был, хоть и больше, чем у Димки, но в пределах допустимой моралью любой эпохи разницы.

— Знаешь-ка что, Буров! — внезапно вспылила Анастасия. — Иди-ка ты… обратно в цех!

— Моя смена уже закончилась, — я встал с кушетки и подошел к ее столу.

Настя порывисто поднялась на ноги и оказалась прямо напротив меня, в каком-то полушаге. Ее глаза гневно пылали, грудь глубоко вздымалась от возмущения, кулачки были сжаты.

Разумеется, я не выдержал.

Расстояние между нами стерлось после моего движения навстречу, я взял ее за талию обеими руками и притянул к себе. А потом поцеловал в губы.

Ее кулаки уперлись мне в грудь, пытаясь оттолкнуть, но я не отпускал, и через мгновение Настя сдалась.

Этот недолгий поцелуй был лучшим в моей жизни. За несколько секунд я пережил восторг, страсть, пламя и горечь от того, что все столь стремительно закончилось.

Настя так же быстро отстранилась и все же отпихнула меня прочь, и в этот раз я не сопротивлялся.

— Уходи, Буров… — тихо сказала она. — Уходи, и не приходи больше…

Тон у нее был такой, что я и не подумал спорить. Просто молча вышел из кабинета, прикрыв за собой дверь с той стороны.

Вот ведь… женщины… во все времена и в любой стране они одинаковые. Точнее, разные, конечно, но единые в своем умении морочить мужские головы. Зачем она меня вызывала? Ведь даже не расспросила о самочувствии, сразу начала с нападения, а после, когда я все же позволил себе лишнее, просто выставила за дверь. Я не в обиде. Поцелуй того стоил!

В этот раз меня никто не ожидал в коридоре. Я думал, Леха поторчит немного тут на стуле, а потом мы, как обычно, потопаем вместе домой. Странно. Я вышел к проходной, но и там его не было. Ну да ладно, значит, у него образовались срочные дела, и Леша отправился домой в одиночку.

Прогуляться пешком? Холодно, зуб на зуб не попадает. Когда же мороз спадет до приемлемых градусов десяти — двадцати. Невозможно! Особенно тяжко приходилось ночью. Я вообще не понимал, как рабочие выносят ночную смену, когда высота ртутного термометра падает все ниже и ниже. Даже днем было невыносимо, а ночью… не спасают ни теплые одежды, ни паровозный пар. Кое-кто из рабочих замерзал настолько, что падал чуть не замертво, и только тогда их относили в более отапливаемые помещения слегка отогреться… а через четверть часа они возвращались, выискивая силы словно из ниоткуда. Конечно, обмороженных конечностей хватало с избытком. Люди теряли пальцы на ногах, забывая, что если ты уже не чувствуешь части своего тела, то это еще не значит, что с ними все в порядке…

Повезло, как раз подъехал, позвякивая, трамвай, я втиснулся внутрь и через полчаса уже был дома.

В этот раз от разговора с соседями отвертеться не получилось. Степан Григорьевич — сидел на кухне в гордом одиночестве и пил чай. Заприметив меня, как обычно пытавшегося проникнуть в комнату тихой сапой, он шумно откашлялся и сказал:

— Дмитрий! А ну, иди сюда, составишь мне компанию! Почаевничаем! Я как раз свежий заварил!

— Сейчас, только переоденусь!

Соседи у меня были неплохие, я уже успел привыкнуть к ним за эти недели, вот только совершенно не понимали, что после смены мне не хочется ничего, кроме как рухнуть пластом в кровать и лежать там до следующего утра. Но требуется оказать почтение, все же в одной квартире живем, в коллективе. Без чувства взаимного уважения и уступок друг другу никуда.

Через десять минут я уже сидел на колченогом, чуть пошатывающемся деревянном табурете на кухне за столом и пил крепкий черный индийский чай, неведомым образом оказавшийся у Степана Григорьевича в закромах. Пили с шиком, по-купечески, из блюдец, долго дуя на поверхность, потом с всасывающими звуками втягивая обжигающую жидкость, а после громко выдыхая, мол, ах, как хорошо!

У соседа нашлись и пара сухариков вприкуску. Ляпота! Безмятежность! Ощущение бесконечности жизни. Чаи гонять нужно правильно, поспешишь — и не будет этого мига блаженства, не познаешь вселенную, а просто выхлебаешь кипяток — ну кому это надо?..

— Вот скажи мне, Дмитрий Иванович, — Степан Григорьевич предпочитал обращаться ко мне со всем официозом, как к взрослому, — на вашем заводе все хорошо?

— Более чем, — осторожно кивнул я, не совсем понимая, к чему он ведет, — работаем сверх нормы, план перевыполняем, фронт обеспечиваем!

— Да это все я понимаю, — сосед отхлебнул чаю, чуть закашлялся, а потом невпопад добавил: — Пряник бы сейчас…

Лично мне хватало и сухарика, но я терпеливо ждал, пока он продолжит свою мысль.

— Знаешь, Дмитрий Иванович, я долго пожил, и могу сказать, что во все времена жизнь одинакова, и люди одинаковы, но вот мораль… она разная. Именно развитие морали двигало человечество по пути прогресса во все времена. Представь себе, всего триста лет назад во Франции дворяне покупали себе места на балконах, чтобы любоваться на казни преступников. А те, кто победнее, стремились попасть в первые ряды толпы, приводя с собой детей. Это было для них сродни похода в синематограф или театр… можешь ты себе подобное представить сейчас?

Я пожал плечами, но подробный ответ Степану Григорьевичу и не требовался. Он нашел уши, готовые его слушать, и вливал в них все накопленное за долгие дни размышлений. Что же, я готов выслушать, с меня не убудет. Тем более что мыслил он разумно, и я думал примерно в том же ключе.

— Да что там триста лет назад… совсем недавно, уже при моей жизни случалось всякое. Людей убивали за понюшку табака, а после — и за меньшее… но времена ведь изменились? Страшная война идет, безумная, беспощадная. Гитлер хочет истребить славян почти целиком, оставив лишь малую часть прислугой для своей нации и подневольными работниками для будущих целей Германии. Мы для него — не люди! Мы — животные или сродни им. И если европейцев он пощадит, то нам подобного ждать не стоит. Он истребит нас ровно настолько, насколько это будет необходимо для его дальнейших целей. Именно поэтому мы не можем отступать… проигрыш в войне будет не просто временной неудачей, нет, мы лишимся всего: самой страны, людей, национальной идентичности… нас попросту не станет!

Безусловно, я был с ним согласен. Я учил историю, и то, до чего Степан Григорьевич дошел своим умом, я читал в толстых учебниках. И план «Ост» — он же план «Восток» в свое время штудировал, не слишком подробно, но все же помнил основные моменты.

Германская империя — единственное полноценное государство на всем континенте. Все остальные страны, некогда составляющие Европу, теперь называются рейхскомиссариатами. Рейхскомиссариат Франция, р-к Норвегия, р-к Италия, р-к Дания, р-к Нидерланды и другие. Естественно, таких стран, как Польша, Литва, Латвия, Эстония, Белоруссия больше не будет. Останется только р-к Остланд. Дальше на востоке существуют р-к Москва, р-к Сибирь, р-к Украина, р-к Туркестан, р-к Кавказ, р-к Китай и прочие. Каждый рейхскомиссариат возглавляет имперский комиссар, назначаемый напрямую из Берлина. Единственная правящая партия — национал-социалисты. Полный контроль во всех сферах и тотальное доминирование главенствующей идеологии.

Сам статус рейхскомиссариата должен колебаться от «поднадзорного свободного государства» до «временного протектората», при этом территория не будет являться непосредственной частью Германии.

Внутри Германской империи проповедуется культ силы и здоровья. Все калеки, недееспособные, умственно отсталые уничтожаются еще в детском возрасте. Только полностью здоровый человек может называться немцем или же входить в близкий круг избранного немецкого общества.

Люди подразделяются на три типа: «уберменш», «менш» и «унтерменш» — сверхчеловек, человек и недочеловек. Разумеется, настоящим сверхчеловеком может являться только истинный ариец. Ведь «уберменш» должен превзойти обычного человека настолько, насколько обычный человек превосходит обезьяну. К обычным людям относятся европейские народы, добровольно или практически добровольно, как Франция, вошедшая в империю в качестве протектората, позднее преобразованного в рейхскомиссариат.

«Расово нежелательные» — «унтерменши» — а это большая часть славян, должны были быть убиты, «германизированы» или переселены в западную Сибирь. С евреями, проживающими на этих территориях, вопрос был более конкретен — уничтожить до последнего человека.

К категории «унтерменш» относятся все лица славянской крови, евреи, негры, цыгане, все азиаты. Их задача — трудиться, не покладая рук, во славу Третьего рейха. Никаких прав они не имеют, только обязанности. Любой «уберменш» может совершенно спокойно убить «унтерменша». Даже обычный «менш» из тех же французов может убить или покалечить «недочеловека», но обязан будет отчитаться за свои действия и объяснить мотивы, иначе это будет расценено, как порча имущества Третьего рейха.

Стоило ли все это объяснить Степану Григорьевичу? Не думаю. Я и не стал. Да и он бы сейчас этого не понял. Не поверил бы той нечеловеческой, казалось бы давно изжитой, жестокости.

Впрочем, он и сам не стал продолжать тему, а лишь спросил:

— Когда мы победим, Дмитрий?

— В мае сорок пятого, — не задумываясь, ответил я.

Сосед был человеком старой формации, вполне надежным, на мой взгляд, и дискутировать с ним было безопасно. Так мне казалось. Вот я и не стал ваньку валять, сказав прямо, как будет.

— Ого! — уважительно ответил сосед, почесав затылок. — Это весьма точная дата! Уважаю твой прогноз! А на чем он основан, поясни?

Будникову Степану Григорьевичу было чуть за семьдесят. Родился он в глухом селе Будниковское еще в семидесятых годах прошлого столетий, долгие годы после переезда в город проработал сапожником. Все знали его будку на углу Российской и Спартака, и делать набойки на сапоги к нему приходили многие женщины со всех районов города.

— Сон мне приснился. Все случится 8 мая 1945 года по европейскому времени, тогда гитлеровская Германия подпишет капитуляцию, но американцы захотят присвоить дату себе, поэтому специально сделают так, чтобы разница во времени как бы разделила это событие на «наше» и «не наше». У них будет «День памяти и примирения», а у нас — «День Победы», но 9 мая, по московскому времени.

Сосед долго смотрел на меня чуть слезящимися от старости глазами, после отпил несколько глотков своего замечательного чая, и лишь потом заметил:

— Дмитрий, мой тебе совет, больше никому этого не говори…

Я и не собирался, но все же уточнил:

— Почему?

— Заберут тебя! Не пожалеют… ты предрекаешь еще два с половиной года войны… пусть чуть меньше, не важно. Это очень долгий срок, и твои слова звучат, как провокация. Вот тебе шестнадцать лет, скажи, на сколь долгий срок ты планируешь свою жизнь с утра каждого дня? На неделю вперед, на месяц? Думаю, меньше. В лучшем случае, до вечера… а дальше уже судьба, и никто не знает, что с ним произойдет. Ты же говоришь про два с половиной года! Это целая жизнь, целая история! За такой период может случиться что угодно, а по твоим словам, все это время будет идти страшная война, в которой, очевидно, будут гибнуть наши люди…

— Но мы же победим в итоге! Это неизбежно!

— Это ты так думаешь, а товарищи ТАМ подумают иначе. Молчи, сынок! Я-то верю, что ты не со зла, но лучше никому больше этого не слышать. Даже тетке своей не говори! Ты меня понял?

Я слегка рассердился. Если слышать не хотел, зачем тогда спрашивал? Может, я ошибался в нем и передо мной скрытый провокатор? Сначала вынуждает на откровения, а потом напишет письмо, куда следует. И будь я на месте ответственных людей, получивших подобный отчет с содержанием нашего разговора, арестовал бы сам себя немедленно. Врагов народа больше, чем кажется. Враг народа — каждый, кто сомневается или перечит власти в военное время. В тяжелый исторический момент нет времени для дискуссий, население целиком превращается в армию, в которой все решает субординация. И оспаривать приказ никто права не имеет. Приказ требуется выполнять. Точка.

Уже пожалев, что разоткровенничался со стариком, я отвернулся. И вроде человеком сосед был неплохим, но… старорежимным по духу, родился еще при царе, и о чем думал на самом деле, непонятно.

— Пойду-ка я спать, Степан Григорьевич… приятного вам вечера!

Глава 10

Утром Леша не зашел за мной, как делал это обычно. Я прождал его лишние четверть часа, прежде чем двинутьсяся к трамвайной остановке, надеясь, что он банально проспал и выскочит сейчас из-за угла с радостным криком. Но он так и не встретился мне по дороге, не увидел я его и в очереди на проходной завода, и в цеху Михалыч вместо приветствия бросил мне недовольным тоном:

— Где твой дружбан шатается? Обещал сегодня быть на полчаса раньше, и нет его!

— Не знаю, — пожал я плечами, — я не видел Лешу со вчерашнего вечера.

— Он ножик у меня попросил, — мрачно сообщил Петр Михайлович, — складной, я его всегда с собой ношу. Сказал, надо на всякий случай!..

Я заволновался. Как видно, Леха задумал что-то опасное. Зачем ем оружие? Его сегодняшний прогул, плюс ножик, да еще некая информация, которую он собирался поведать мне вчера, но так и не успел этого сделать — все вместе составляло тревожную картину. Не случилось бы чего…

Бригаду Зуева я видел при входе в цех в полном составе. Они трудились в поте лица на сборке, и ничего подозрительного в их поведении я не заметил. Правда, я и не вглядывался особо. Но сомневаюсь, что даже будь они в чем-то замешены, я увидел бы это на их лицах или в поведении.

До обеда Леша так и не появился. Я никак не мог сосредоточиться на работе, прокручивая раз за разом в голове все, что он успел мне вчера сказать. Информации было немного, он сообщил лишь, что следил за Зуевым и его людьми. Что он обнаружил? Вряд ли нечто преступное, иначе не тянул бы резину, а сразу бросился бы в милицию или, как минимум, с докладом к бригадиру. Уж Михалыч нашел бы способ схватить преступников, будь преступление делом доказанным. Но так не случилось, при этом нечто все же насторожило Леху, какой-то факт он посчитал важным, из ряда вон выходящим, раз так сильно разволновался?..

Гадать бессмысленно, нужно просто дождаться, пока Леша явится, и подробно его расспросить. Не может же он прогулять целую рабочую смену без уважительной причины? А раз Михалыч был не в курсе прогула, то Леша не отпросился… а человек он весьма обязательный и пунктуальный, всегда считавший, что лучше прийти на место встречи на полчаса раньше, чем на полминуты позже.

День тянулся медленно, я то и дело поглядывал в проход между рядами танков, надеясь увидеть фигуру Алексея, спешившего к нам. Петр Михайлович, видно, тоже слегка волновался, хотя виду не подавал, но хмурил брови суровее обычного и взвинтил темп работы по максимуму, чтобы чуть компенсировать нехватку одного члена бригады.

К тому же по цеху то и дело ходило начальство, контролируя происходящие процессы. То одна, то другая группа инженеров и технологов шествовала сквозь наш цех, останавливаясь и проверяя качество работы. Они горячо обсуждали что-то между собой, углубляясь в масштабные чертежи, которые раскладывали прямо на полу цеха. Основная их цель заключалась в ускорении процесса сборки танка за счет минимизации числа деталей. Жаль, я не мог никому рассказать, чем кончилось в итоге усовершенствование Т-34. Я помнил лишь, что количество деталей в итоговой сборке уменьшилось почти на треть, усилилась броня башни и корпуса, сменилась коробка передач — у текущей модели она была недоработанная, усилие на педали сцепления было около семидесяти килограмм, и танкист, чтобы отжать его, должен был упереться куда-то плечом или рукой, увеличилась быстроходность, маневренность, проходимость. Но до запуска модификации Т-34–85 было еще почти два года, и я никак не мог ускорить течение времени.

Нынешняя же модель Т-34, она же Т-34–76 (последняя цифра — калибр орудия в миллиметрах) еще обладала множеством недостатков, но представители частей буквально дрались за каждый танк. И скорость производства завод наладил весьма высокую. За ноябрь было собрано двести тридцать танков, за декабрь — двести семьдесят пять.

Вечером, примерно в четверть шестого, я увидел знакомого мне сержанта милиции Морозова — того самого, кто первым прибежал в знаменательный для меня день на место ограбления. Я сразу его узнал, еще издалека. Он расспрашивал о чем-то одного из рабочих, и тот указал рукой в мою сторону.

Сердце тревожно забилось. Появление сержанта не предвещало ничего хорошего. Впрочем, оставался вариант, что явились по старому поводу.

Но Морозов сходу разрушил эту версию.

— Привет, Буров, читал про тебя в газете! Знаменитость! Хоть в актеры иди! — начал он, улыбаясь, но тут же сменил выражение лица на официальное, и спросил уже совершенно иным тоном: — Гражданин Носов, Алексей Тихонович вам знаком?

— Конечно, знаком! Да и ты… вы его знаете, сержант! Это именно он позвал вас на помощь в день ограбления!

У меня застучало не только в груди, но и в висках. Голова слегка закружилась. Случись этот разговор в первый день моего появления здесь, я бы точно рухнул в обморок. Но к этому моменту я уже изрядно освоился, окреп и лишь немного поплыл, но выдержал.

— Ответьте на вопрос, гражданин Буров.

Я рассердился и заговорил резковатым голосом:

— Алексей Носов — мой друг. Мы работаем вместе в бригаде товарища Корякина, вот он стоит справа от корпуса танка и может подтвердить мои слова! Я не видел Лешу со вчерашнего вечера… с ним что-то случилось? К чему эти вопросы?

Петр Михайлович и остальные отложили работу, но держались на расстоянии, чтобы не нарушать конфиденциальность беседы.

Сержант Морозов посмотрел на меня, затем на остальных членов бригады, подумал и все же ответил.

— Гражданин Носов найден сегодня рано утром в кустах под путепроводом по улице Спартака… очевидно, он пролежал там со вчерашнего вечера…

Я глубоко вздохнул, пытаясь собрать крупицы воздуха. Сердце замерло на мгновение.

— Он жив?

Сержант все тянул, не отвечал, и я в душе уже смирился с неизбежным. Провести ночь на улице при такой погоде — это гарантированная смерть. Но как? Почему? Что произошло? Ох, Леша, Леша…

Наконец, Морозов заговорил:

— Ваш товарищ, вероятно, получил удар неким твердым предметом по затылочной части головы. Скорее всего, металлическим обрезком трубы или кирпичом. Это привело к долгосрочной потере сознания и сильному кровотечению. Его нашли случайные прохожие, спешившие утром на работу. Вызвали скорую помощь, милицию… в кармане при досмотре обнаружили заводской пропуск, фамилию потерпевшего уточнили в заводоуправлении, и там уже направили в ваш цех…

— Сержант! Он жив или нет? — грубо и громко прервал я его длинный рассказ. Михалыч и остальные, услышав мой выкрик, уже не стесняясь, подошли ближе.

Морозов пожал плечами:

— К счастью, его череп выдержал удар. Преступник, скорее всего, подумал, что проломил ему голову и не стал добивать, просто оттащил в кусты и там бросил. Его вероятнее убил бы ночной мороз, но преступник бросил его прямо под наружную трубу теплотрассы. Очевидно, это его и спасло. Носов жив, но в очень тяжелом состоянии и без сознания, так что показания у него в данный момент взять невозможно. Сильная степень обморожения, плюс большая кровопотеря… любой другой не дотянул бы до утра! Твоему другу очень повезло…

Я выдохнул… потом еще раз втянул воздух полной грудью и снова выпустил его из легких, и еще раз, и еще… и только тогда слегка отпустило. Сержант, между тем, продолжал:

— Когда ты видел его в последний раз? Что он собирался делать? Куда планировал пойти?

Рассказать ему про бригаду Зуева? А что я скажу? Что Леха убедил себя в их непонятной вине, и даже начал следить за кем-то? Бред! К тому же, вовсе не доказано, что пострадал он из-за этого дела. Улица Спартака тянулась через весь город, от лесопарка до выезда, и мостов там имелось несколько штук по всей протяженности. Если Леха пошел от завода пешком, то вполне мог нарваться на случайные неприятности, типа той шпаны, от которой мы в прошлый раз удачно отбились… от подобного никто не застрахован. В более теплое время года под мостами ночевали беспризорники, могли и они напасть. Там было весьма удобное место для гоп-стопа, особенно вечером: темно, кусты вокруг, прочие же граждане предпочитают передвигаться на общественном транспорте. Вот разве что взять у Лехи было нечего — гол, как сокол…

— У него что-то забрали? Это ограбление? Где он сейчас?

Морозов нахмурился:

— Прошу отвечать на мои вопросы, а не задавать свои! Твой Носов в областной клинической больнице в хирургическом отделении, можешь там его навестить, если врачи позволят, а теперь говори!..

Ну, я и рассказал, а Петр Михайлович тут же подтвердил, что вчера мы ушли после смены порознь, и о дальнейших планах Носова на тот вечер я ничего не знал. Если надо, медсестра расскажет, что я находился в ее кабинете на процедурах. Про ножик, взятый взаймы, Михалыч не обмолвился ни словом, и я не стал об этом говорить, так же умолчав и о слежке за бригадой Зуева.

Через некоторое время, записав все в блокнот и упрятав его в планшет, сержант ушел, а я тяжело опустился на деревянный поддон. Главное, Леха жив! Крепкая же у него башка — выдержать удар такой силы! А ночь на холоде — это вообще за пределами моего понимания…

А что делать мне? Бежать прямо сейчас в больницу? Но пустят ли к нему в палату? Вряд ли. В реанимацию пропускают исключительно родню, и то не всякую, и уж явно не разрешат зайти промаслянному с ног до головы пацану. Да и что даст мой визит? Я даже традиционных апельсинов с собой принести не смогу… где их взять?..

Тяжелая рука легла мне на плечо. Я поднял взгляд наверх и увидел рядом Михалыча. За его плечами стояли все остальные члены бригады: мощный Казаков, простоватый Воронин и прижимистый Филиппов. Все смотрели на меня по-особому, словно ждали каких-то слов, но я молчал, и тогда бригадир произнес:

— После смены не расходимся. Думаю, Дмитрию есть, что нам рассказать…

Я отработал сегодня, как все, до двадцати двух часов, потом еще два часа переработки по новому утвержденному плану, и, наконец, мы вышли из проходной вместе, четверо угрюмых мужиков и один уставший до полусмерти пацан. На улице было темно, лишь редкие фонари слегка освещали дорогу.

— Давайте ко мне, — предложил Михалыч тоном, от которого не отказываются, — жена в отъезде, дети у тещи…

Жил он в однокомнатной квартире на втором этаже старого, еще довоенного дома, давно требующего ремонта, ветхого и убогого. Впрочем, вид жилища бригадира никого не удивил. Мы поднялись по обшарпанным ступеням, вошли в холодную, темную квартиру и, по приглашению хозяина, не разуваясь и не раздеваясь, прошли в комнату и сели за круглый полированный локтями стол.

Я огляделся. В посудном шкафу между стекол торчали несколько выцветших, еще довоенных фотографий Петра Михайловича с семьей — приятной, чуть полноватой женщиной и двумя малолетними детьми — мальчиком и девочкой на фоне зеленого парка. Прочая же обстановка квартиры оставляла желать лучшего: желтая, давно не обновленная побелка на стенах, потрескавшиеся, сильно скрипящие доски пола, узкая кровать в углу, ширма, и еще две деревянных кроватки в противоположном конце комнаты.

Несмотря на слова бригадира, у меня сложилось впечатление, что в квартире редко бывают люди. Тут царил дух нежилого помещения, который практически ничем невозможно перебить. Но не расспрашивать же Михалыча, куда девалась его семья. Может, поругался с женой, та забрала детей и уехала к матери, может, еще что… явно не мое дело… и не время, чтобы вникать и просить объяснения. Взрослые люди, сами разберутся. Бригадир проводил почти все свое время на комбинате, и в квартиру приходил лишь отоспаться между очередными длинными сменами. Ровно так же делала моя тетя Зина, и я прекрасно это понимал. Времени катастрофически не хватало. Даже полчаса от дома до работы — это потерянные минуты, которые можно и нужно использовать более продуктивно. Поэтому и ночевали в цехах и производственных помещениях, не желая тратить столь драгоценный ресурс, как личное время. Вдобавок, существовал план, а так же обязательства коллектива по его перевыполнению. Танковый корпус сам по себе не появится, его нужно произвести и собрать, машину за машиной — во внеурочное время, после смены.

Петр Михайлович принес три стакана, две кружки и бутылку водки, запечатанную сургучом, и быстро разлил ее содержимое по посуде, не обделив и меня. В качестве закуски имелось несколько луковиц, каждую из которых живо разрезали на четыре части, холодная отварная картошка, пара слегка пожухлых морковок и тарелка квашеной капусты из закромов хозяина.

— Берег для особого случая, но тут сам бог велел… — Мы подняли кто стаканы, кто кружки, и бригадир продолжил. — За нашего Лешу, чтоб он был жив и здоров!..

Чокнулись и выпили, не закусывая. Мгновенно ударило в голову. Димка вообще не пил алкоголь из-за слабого здоровья, и пятьдесят грамм водки накрепко прибили меня к стулу. Я потянулся за четвертиной луковицы, но меня повело в сторону, и сознание решило, что лучше сидеть ровно и не дергаться.

Молодое тело оказалось чересчур восприимчиво к алкоголю. Это я в прежние времена, да в свободное от службы время, мог принять на грудь пару банок коньяка — то есть две по ноль пять, от большего количества меня начинало выворачивать, несмотря на хорошую закуску. Димкино же тело было в этом плане практически девственно, и тренировать его сейчас явно не требовалось, поэтому я прикрыл рукой свой стакан, когда Михалыч начал разливать по второй. Он доразлил бутылку, все молча выпили, а после перешли к вопросам.

Я поразмыслил, слегка плывущим сознанием, и принял решение честно все рассказать. Впрочем, особо много и говорить не пришлось, лишь вкратце поведать странные Лехины сомнения относительно бригады Зуева, без всякой конкретики, и добавить в финале от себя, что вся эта история кажется мне бредовой, а пострадал Носов, скорее всего, по совершенно иной причине.

Филиппов во время рассказа все пытался вставить какие-то замечания, Казаков молчал, Воронин смотрел чуть в сторону, а бригадир Корякин рассеял взор в пространстве, смакуя остатки водки, словно коллекционный коньяк пятидесятилетней выдержки.

Закончил я резко и однозначно:

— Мне кажется, Алексей все сочинил! Бригада Зуева вообще не причем, Леха просто начитался книг про шпионов и напридумывал себе всякое. Я попробую попасть к нему в палату до начала смены, надеюсь, пустят… если он… — я вновь чуть судорожно выдохнул и продолжил, — когда он очнется, то сразу расскажет, что произошло на самом деле! До той же поры предлагаю ничего не предпринимать…

Мужики переглянулись между собой. Собственно, кто мы с Лешей для них — да практически никто. Приписаны к бригаде чуть больше месяца, ничем особым себя не проявили, обычные пацаны, коим несть числа. Уйдем мы, пришлют иных подсобных рабочих.

— Сейчас бы бутылочку «Жигулевского», — протянул задумчиво Воронин, — да холодненького, со льда. Залить в глотку.

— Да сальца соленого на ржаном хлебе, — поддержал Филиппов. — Вприкуску с чесноком!

— Бутыль самогона! — хмыкнул Казаков. — И огурец из бочки! И хорошую девку!

Я недоуменно оглядел собравшихся в комнате мужчин. О чем они говорят? О выпивке и закуске, в то время как Леша лежит при смерти в больнице! Это они всерьез? Я начал внутренне закипать, и почти до крови прикусил нижнюю губу, боясь сорваться и наговорить лишнего.

— Дима, — повернулся ко мне Петр Михайлович, — не волнуйся, они так шутят, когда решаются на что-то серьезное. Не время и не место. Согласен. Но это необходимо. Мы тебя услышали и поняли. Сделали выводы.

— И что за выводы? — не выдержал я. Эмоции перехлестывали через край, и мне казалось, что надо мной не просто подшучивают, а банально издеваются.

— Мы будем следить за Зуевым и его людьми. Очень пристально. Теперь это и наше дело тоже. Обещаю тебе! Слово!

— Слово… — эхом пронеслось по тесной комнате, — слово… сделаем… приглядим…

Договор был заключен. Слово уральца дорогого стоит, тем более слово челябинца. Оно нерушимо! Это всякий знает. А кто нарушит — не наш человек, пришлый… Более того, меня только что отстранили от всех возможных последствий, взяв все обязательства на себя. При этом переняв и ответственность, в случае, если что-то пойдет не так — уголовную ответственность! Я не рассказал сержанту милиции Морозову о подозрениях Леши, и этим самым скрыл информацию. Бригадир не сказал про нож. Но Корякин, как начальник, отвечает теперь за все недосказанности. С этого момента бригада Зуева и шагу не сможет ступить, чтобы об этом тут же не стало бы известно кому-то из нас. И если Леша прав, и в цеху рядом с нами окопались враги, мы быстро выведем их на чистую воду. По крайней мере, я очень на это надеялся.

Глава 11

На утро мне все же пришлось получить нагоняй от тети Зины. Я хотел было смыться из дома ни свет, ни заря, чтобы заехать в больницу к Леше, но тетка явилась раньше. Я совершенно не выспался, вымотавшись после вчерашней смены и сверхурочной работы, да плюс разговор с моими собригадниками, включая некоторое количество употребленной водки, меня подкосил. Я едва дошел домой и моментально вырубился, но пяти часов сна оказалось явно недостаточно, и я встал ошалелый, будто и не спал вовсе. Благо, мое тело уже не было таким слабым, как прежде. То ли в него влилась некая внешняя энергия вместе с переносом сознания, то ли я окреп благодаря ежедневным тренировкам, но я слегка прибавил в весе, обрастая мясом, и обзавелся, наконец, неким подобием мышц.

В общем, лишь открыв глаза и увидев тетку, я все понял. Она все же узнала про перестрелку двухнедельной давности, и сейчас стояла, глядя на меня огненным взором, словно решая про себя, казнить или казнить, но очень жестоко, возможно, с пытками!

— Тетя! — я вскочил с кровати, скрипнув пружинами панцирной сетки. — Смотрите, что мне вручили!

Я схватил со стола грамоту и начал скакать диким козлом вокруг тети Зины, потрясая бумагой и изображая танец аборигенов племени папуа Новой Гвинеи!

— Буга-буга, чанга-чанга! — эх, был бы у меня барабан, вышло бы еще веселее, но тетка и так опешила и проглотила гневные слова, которые явно собиралась на меня обрушить.

— Ну-ка замер на месте, клоун! — пророкотала, наконец, Зинаида Васильевна, чуть придя в себя от моих цирковых номеров, после чего выхватила грамоту из моих рук и внимательно ее прочла несколько раз подряд. При этом цвет ее лица сменялся с негодующе-бледного, до приятного розового.

Я не мешал ей втайне гордиться племянником, сам же между тем стремительно одевался, намереваясь через минуту слинять из дому. Но когда я уже собрался было выскользнуть из комнаты, тетка поймала меня цепкими пальцами за ухо и притянула вниз, мгновенно опустив до своего уровня.

— Значит, скрывал все это время правду от родной тетки? — тоном, не предвещающим ничего хорошего, начала она. — Молчал, словно рыба… недоговаривал… ладно, хоть в открытую не врал…

— Тетя Зина! — я скривился от боли, но вырываться даже не пытался, знал, что бесполезно. — Я просто не хотел вас волновать! Вы так много работаете, и так сильно устаете!

— Каков мерзавец! — восхитилась тетка. — Он еще меня же саму виноватой выставляет! А если бы с тобой, оболтусом, беда приключилась? Ты обо мне подумал? Что бы я тогда делала?

Зинаида Васильевна отпустила мое злосчастное ухо, села на стул и внезапно разрыдалась. Тихо, почти неслышно, в ладони. Но плечи и тело ее при этом сотрясались так сильно, что было понятно — тетя, молча пережившая за последние два года смерть сестры, войну, непосильный многодневный труд, взявшая меня на воспитание, просто не выдержала в этот момент. Опасность, которой я подвергся, прорвала воздвигнутую ей плотину молчания и терпения, и эмоции вышли, наконец, наружу нескончаемым потоком слез. Несгибаемая тетя Зина, под начальством которой трудились несколько сотен человек, рыдала и не могла остановиться, словно маленькая девочка, внезапно осознавшая все опасности внешнего мира.

Всю мою напускную бравурность, как рукой сняло. Я опустился рядом с ней на колени и ткнулся головой в теплый бок.

— Все же хорошо закончилось, ну чего вы…

Она взъерошила мне волосы рукой, потом усилием воли прекратила плакать. А через мгновение эта же рука цепко схватила меня за лохмы, дернула с силой, а тетя Зина прошипела мне в лицо:

— Если еще раз ты, дрянной мальчишка, заставишь меня так волноваться!.. Я тебя!.. На куски порву! И никакая грамота не спасет!..

Дослушивать я не стал. Чуть повернув головой и избавившись от захвата, я плавно, одним движением, поднялся на ноги, тут же отступил к двери, произнес:

— Хорошего дня вам, тетя! — и тут же выскользнул наружу, довольный тем, как завершилась эта ситуация.

Тетка еще про Леху не знала, иначе обязательно увязала бы все в один клубок. Женское сердце чувствительно к подобного рода вещам.

Пробегая мимо кухни, увидел там Степана Григорьевича, пьющего первый утренний стакан чая. Я кивнул ему, и удостоился ответного кивка вкупе с очень странным задумчивым взглядом. Но сейчас мне было не до причуд старика, я надеялся успеть до смены попасть к Леше в палату и повидать друга, веря, что его состояние к этому моменту улучшилось.

Не удалось. Но по причине, от меня не зависящей.

К больничному корпусу я явился ни свет ни заря, памятуя о том, что лучше раньше да больше, чем позже да меньше. И встретил там Настю, выходящую из дверей корпуса.

Челябинскую областную клиническую больницу № 1 досрочно открыли в октябре 1938 году раньше срока из-за крушения поезда Новосибирск-Москва на Курской ветке железной дороги у станции Чумляк — пострадавшим потребовалась срочная медицинская помощь. Тогда в ее распоряжении находился единственный корпус на триста коек. Больница была создана по инициативе Соломона Захаровича Глуховского — участника гражданской войны, направленного в Челябинск для организации военного пересыльного пункта, позже возглавившего Челябинскую городскую больницу, потом работавшего главврачом в Копейске, и, наконец, назначенного главным врачом медико-санитарной части управления НКВД по области. Но с началом войны он был переведен на Дальний Восток, и руководство больницей сменилось. А год назад, в 1941, из Киева эвакуировали Киевский медицинский институт, и больница стала основой базой для учебы и работы его студентов и преподавателей. Все это я знал опосредованно, выуживая нужные данные на задворках памяти. Конкретно, историю о больнице и ее первом главвраче когда-то поведала тетя Зина, дружившая с Соломон Захаровичем с давних пор.

— Буров? — Настя узнала меня издалека, вот ведь проходу от нее нет, пристала, как банный лист.

— А кого вы ожидали увидеть в такую рань, Анастасия Павловна? Николая Крючкова? Спешу вас огорчить, здесь только я.

В кинотеатрах до сих пор крутили одну из главных кинолент этого года «Парень из нашего города» по пьесе Константина Симонова, где Крючков блистательно играл заглавную роль, и, между прочим, роль танкиста.

— Если бы я встретила тут Николая, я вряд ли заметила бы тебя, Буров, слишком уж ты ничтожен и незначителен в сравнении с великим талантом! — огрызнулась Настя.

Вот так она теперь со мной общается? И что я ей сделал? Лишь поцеловал разок, да и то коротко, практически на бегу.

— А вот некоторые говорят, что я герой! — нашел я контраргумент. — Об этом даже в газете писали! Читали?

Настя презрительно фыркнула, не удостаивая меня ответом.

Кстати, а что она делает здесь в столь ранний час? Не пришла ли проведать моего друга? Только вот с какой стати, Леша — обычный работяга, каких на заводе много тысяч.

— Как он? — спросил я, сменив тон с шутливого на серьезный. — Шансы есть?

Анастасия подтвердила мою догадку. Высокомерное выражение, которое появлялось у нее каждый раз при виде меня, исчезло с ее лица, теперь на нем проступило искреннее беспокойство, и Настя ответила вполне дружелюбно:

— Твой товарищ, Алексей Носов, все еще находится в крайне тяжелом состоянии. Меня попросили принести его медкарту. Доступ к нему посторонним запрещен, так что даже не пытайся проникнуть в палату. Носов без сознания, ты ему сейчас ничем не поможешь, но врачи делают все возможное, чтобы он очнулся и встал на ноги, там работают настоящие специалисты с многолетним стажем…

— Бла-бла-бла, — огрызнулся я, и тут же лицо Насти вновь приобрело вид египетской маски, — все вы так говорите, когда толком не понимаете, чем помочь человеку! Скажите просто: он будет жить или умрет?

— Этого тебе не скажет даже сам великий товарищ Сталин! — Настя отвернулась и ушла прочь, оставив меня в одиночестве. Опять у нас с ней не получилось, но в этот раз виноват исключительно я один, признаю. Очень уж меня разобрала злость на эту вечную недосказанность, которой почуют пациентов врачи. Да скажи ты прямо — не жилец, и будет понятно, к чему готовиться… или обнадежь — жить будет! Нет же… мы делаем все возможное… и так во все времена, в любой больнице или госпитале. Армейские хирурги, правда, пожестче, могут и на три буквы послать, не задумываясь, и правду-матку рубануть, как есть. Гражданские же, даже сейчас, во время войны, но в глубоком тылу, предпочитают говорить обтекаемыми фразами, как опытные политики, а там уж, какой бы исход ни случился, он был «предсказан» заранее.

В общем, понятно, в палату к Лехе мне не попасть, и пытаться нечего. Да и смысл прорываться, если он все еще в беспамятстве. Надеюсь, к вечеру он все же очухается, и я совершу повторную попытку наведаться в больницу.

Сегодня я пришел в цех одним из первых в нашей бригаде. Только Михалыч уже что-то хмуро крутил разводным ключом, а Воронин в сварочной маске приваривал на краях нижнего кормового листа броневые картеры бортовых редукторов.

— Как Леша? Ты его видел? Живой? — Корякин отвлекся от работы и взглянул на меня.

— Жив, но не видел его. Не пустили, точнее, она не пустила, медсестра наша, Анастасия Павловна!

— Волжина? — уточнил бригадир, и тут я понял, что впервые слышу ее фамилию, до этого знал лишь имя и отчество. — А ты, кстати, в курсе, что она из «благородных»? Сама-то, конечно, родилась после Революции, но вот предки ее из древнего русского дворянского рода, а тетка — бывшая жена самого Горького!

— Даже так? — присвистнул я. — А что она делает здесь, в нашем городе?

Я едва не сказал — «в провинции», чем наверняка задел бы Корякина. Население Челябинска составляло примерно двести пятьдесят тысяч человек, но сейчас, благодаря эвакуированным, почти удвоилось. И все же это была именно провинция.

— Прошла курс медсестер в Москве, но отправили в тыл. Говорят, просилась на фронт, отказали. Не доверяют, думаю…

Еще пару дней назад подобное откровение от Петра Михайловича было бы невозможным, но вчерашний вечер все изменил. Он принял меня в ближний круг, и доверял теперь безусловно.

— Она добрая, — сказал я, — пришла Леху проведать, хотя не обязана была. Медкарту его принесла. Уверен, устроила ему там все по высшему разряду! Как могла…

Бригадир кивнул и вернулся к работе. О вчерашнем он не обмолвился ни словом, но я понимал, что данные обещания не пропали даром. Охота на бригаду Зуева уже объявлена, и если они в чем-то виноваты, скоро это будет ясно. Недаром же Казаков, вечно приходивший в цех первым, до сих пор отсутствует, да и Филиппов припозднился. Но спрашивать о них я не стал, вместо этого занялся своей непосредственной работой. Подозрения — подозрениями, но взятые на себя обязательства необходимо выполнять!

Поставить фронту целый танковый корпус сверх плана — значит напрячь все мышцы огромного комбината, заставить его скрипеть от натуги, но выдавать и выдавать продукцию. И каждый из нас, будучи лишь винтиком в этой системе, как бы банально ни звучало, являлся одновременно и частью общего организма Танкограда. Без нас ничего бы не получилось. Без нас всех, и таких как мы, кто приходил ни свет ни заря, а уходил в кромешной тьме ночи. Без тех, кто не видел родных и близких, зато, замерзая на морозе в промозглом цеху, недоедая, делал план. Делал сверх плана. Делал столько, сколько не сумел бы сделать прежде, в сытые годы. Сейчас же грани реальности размылись, полустерлись, и стахановские бригады множились и множились по всей стране. Невозможного не существует! Человек может все, и даже больше!

Ровно к восьми часам пришли смурные Филиппов и Казаков. Переглянувшись с бригадиром, подошли к нему и коротко о чем-то переговорили. Тот коротко кивнул, словно принял отчет. Что это означает? Они уже вступили в игру и начали слежку за кем-то из бригады Зуева? Мне никто ничего докладывать не спешил, я вздохнул и продолжил работу, надеясь разговорить Корякина во время обеденного перерыва. День тянулся на удивление медленно, хотя обычно, как только включаешься в рабочий процесс, часы пролетают совершенно незаметно.

Надо обязательно вечером еще раз наведаться в больницу. Леха — крепкий, он выкарабкается. И тогда-то прояснится, кто именно напал на него. Если это кто-то из зуевских — конец им. Я не остановлюсь ни перед чем, даже перед убийством. Но лучше, конечно, будет сдать их в милицию, там тоже церемониться особо не будут. В любом случае, нужны доказательства. Безосновательные доносы я писать не буду — это позорно и подло. Так что придется либо ждать, пока Леша очнется и начнет говорить, либо самому отыскать преступников. Если Корякин решил, что втягивать меня в это дело не стоит, маловат, мол, то я так не думаю. Не расскажет, в чем дело, буду действовать в одиночку. Не привыкать. Так мне даже в какой-то степени проще — не нужно ни с кем советоваться, согласовывать планы. Решил и действуй!

Но во время обеда вчерашнюю тему никто не стал поднимать. Говорили о разном, но не о том, о чем хотел слышать я.

Обсуждали сегодняшнюю от 21 декабря 1942 года статью в «Правде» в разделе «На фронтах отечественной войны».

Корякин развернул газету и зачитал вслух:

— «…Наши войска в Сталинграде ведут активные действия. Они отвоёвывают дом за домом и теснят противника изнутри, помогая нашим войскам, наступающим со стороны Дона, с северо-запада и юго-запада. Враг, осаждавший город, сам очутился в осаде. И он яростно сопротивляется, опираясь на укрепления, созданные им в развалинах домов, на дзоты и другие инженерные сооружения…»

Дальше в статье рассказывалось о подвиге взвода минеров под командованием Максима Алексеевича Репина, пробравшихся ночью на позиции врага и заминировавших железнодорожный путепровод и все тропинки, ведущие к немецкой кухне. А на обратном пути минеры закидали гранатами немецкий блиндаж. На вторую ночь та же группа уничтожила станковый пулемет с расчетом и поставила восемь мин у входов в немецкие блиндажи.

Железные люди со стальными нервами.

Казаков стиснул зубы, Филиппов сжал кулаки, Воронин слушал очень внимательно.

— Сбегу на фронт, — мрачно сообщил Казаков, когда бригадир закончил чтение. — Мамой клянусь! Сил моих больше нет в тылу отсиживаться… словно не русский человек, а враг какой ненадежный, которому не доверяют и близко к линии фронта не подпускают… А Сталинград скоро снова будет наш, целиком и полностью!

— Конечно, будет, — кивнул Корякин, — немцам мы его не отдадим. Наши блокировали все части 6-й армии. Ни продовольствия, ни боеприпасов, ни горючего фашисты не получают. Они долго не продержатся, духу не хватит.

— Я тоже напишу заявление, — коротко проинформировал всех Филиппов, — наше место там.

Воронин кивнул, подтверждая все вышесказанное. Но бригадир лишь неопределенно пожал плечами.

— Всех не отпустят, как ни уговаривай. Тут тоже люди требуются. Кто за нас работать будет? Вот он? — Михалыч ткнул в меня пальцем, — Или друг его, который в больнице, и не известно, живой он или уже нет… Я в пятый раз писать буду, по заявлению в месяц на стол руководства кладу, а толку? Отказ за отказом.

В то время как некоторые искали всеми способами возможность заполучить бронь, чтобы остаться в тылу, эти люди до слез расстраивались, что их не отпускали на фронт. Я прекрасно понимал их стремление быть полезным там, где все ясно и понятно, и люди делятся лишь на своих и чужих. Здесь же пашешь и пашешь изо дня в день, без продыху, но все равно в душе тебе кажется, что настоящее твое место на передовой, где решается судьба всего мира.

Перерыв кончился, все потянулись к выходу. Я же задержался, чтобы собрать на поднос тарелки всех наших и поставить поднос на каталку у кухни, поэтому в цех явился последним и в гордом одиночестве.

Посередине цеха по рельсам передвигался полукозловой кран-балка, к которому на четырех тросах крюками по углам был прицеплен металлический трехсоткилограммовый ящик с деталями, болтавшийся на высоте метров восьми. Так было проще и быстрее, чем вручную тащить его несколько сот шагов. Обойти стороной кран я не мог, мешали выстроившиеся в ряды по обеим сторонам танки, и решил проскочить под ящиком. И в тот самый момент, когда я попытался это сделать, что-то резко скрипнуло, я успел посмотреть наверх, как раз, чтобы увидеть, как ящик срывается с креплений и стремительно летит вниз, прямо на меня.

Глава 12

Меня спасло чудо. И у этого чуда было конкретное имя — Корякин.

Тело не успевало среагировать, и быть мне через мгновение раздавленным несколькосоткилограммовым ящиком, как вдруг некто буквально смел меня с места, на которое тут же с огромным грохотом и треском рухнул контейнер, развалившийся при ударе и разметавший все свое содержимое вокруг.

Я едва шевелился под грузом тяжелого тела, но секундой позже бригадир перекатился на сторону, и я вновь смог дышать. Лицо у Корякина было такое, что краше в гроб кладут — белое, напряженное. Только губы оказались багровыми, словно вся кровь организма прилила в этот момент именно к ним.

— Живой? — спросил он, поднимаясь на ноги и протягивая мне руку. — Вставай, контуженный! Можешь отмечать второй день рождения!

Пока я вставал и очухивался, он уже куда-то отошел. Вокруг собирались рабочие цеха, громко ругаясь на хилые крепежные тросы и чьи-то кривые руки. Прибежали мастера и начали орать на всех вокруг. Вернулся Корякин и отвел меня в сторону.

— За кнопками пульта никого не было, — негромко сообщил он. — Но рычаг экстренного сброса груза был отжат.

— То есть… — не сразу дошло до меня очевидное.

— Тебя пытались убить, Дима. Это не было случайностью…

Штатный крановщик только разводил руками. Мол, на минуту отошел и не видел, кто был за пультом, так что это мог быть кто угодно, и выяснить кто именно, не представлялось возможным. Никто ничего не видел. Так бывает, когда каждый занят своим делом, и некогда вертеть головой по сторонам.

Вскоре, так ничего и не выяснив, все разошлись по своим рабочим местам. Никого не прибило и не покалечило, и ладно. Повезло, считай! Так что и говорить более не о чем…

До вечера я проработал в странном состоянии. Нет, я не испугался и не был особо шокирован происшедшим. Умереть во второй раз уже не так страшно, как в первый. Получается, есть жизнь и после смерти, и кто знает, что случится со мной, случись мне погибнуть повторно. И все же предполагать, что в цеху есть некто, стремящийся отнять твою жизнь, и гадать, кто это — занятие не из приятных. Конечно, первым делом я заподозрил бригаду Зуева. Если они пытались убить Лешу, то могли предполагать, что он успел поделиться со мной своими подозрениями. Все знали, что мы неразлучные друзья и постоянно ходим вместе. И чтобы устранить важного возможного свидетеля, преступник выступил почти в открытую, рискую быть пойманным на горячем. Но никаких доказательств у меня не было.

Моя смена была короче, чем у остальных членов бригады, но Михалыч попросил меня, как и вчера, остаться на дополнительные часы. И опять я чувствовал, что чем больше работаю, тем крепче и выносливее становлюсь. До нового года оставалось всего-ничего, чуть больше недели, и, если и дальше все пойдет в таком темпе, то к празднику я наберу хорошую форму. Конечно, не как в прошлой жизни, на это требовалось больше времени, но и сейчас я уже был далеко не прежним Димкой, которого буквально шатало на ветру. Я часто думал о нем, о том простом челябинском пареньке, не дожившем совсем чуть-чуть до следующего года и, тем более, до Победы, так и не узнавшего, что все его усилия были не зря, что мы в который раз одолели силы зла, принеся долгий мир в Европу. Мне было его дико жаль, ведь именно он должен был жить дальше, а вовсе не я. Но с судьбой не спорят.

— Филиппов и Воронин проводят тебя до дома, — сообщил после смены Корякин тоном, не предполагающим пререкательств. — А завтра с утра встретят у подъезда и доведут до завода. Шутки кончились, кто-то взялся за тебя всерьез, и если ты хочешь жить, слушай меня и делай, как я говорю! Без вопросов! Я принял решение на время убрать тебя из цеха. Отправишься до конца года работать на полигон — оттуда как раз пришел запрос на несколько дополнительных человек в помощь. Предписание я тебе уже выправил. Тебе нужно быть у проходной в семь тридцать, в это время отъезжает автобус. Лучше даже приди чуть заранее, чтобы не случилось накладок.

— А как же Леха? Я хотел сегодня зайти к нему в больницу… если он очнется, то все расскажет!

— Казаков сходит вместо тебя. И если твой товарищ придет в себя, он поговорит с ним. Если будут новости, ты об этом узнаешь.

Внезапно мне в голову пришла неприятная, но вполне реальная мысль:

— А что если преступник уже знает, что Леша выжил и захочет устранить его прямо там, в палате? Если он видел лицо преступника или что-то узнал, то он в опасности! А врачи и медсестры не смогут его защитить! Более того, они даже и не знают, что ему могут угрожать!

Петр Михайлович кивнул:

— Я тоже подумал об этом. Но у меня нет возможности послать кого-то следить за палатой. Придется позвонить в милицию… этому, как его, сержанту, что приходил сюда…

— Морозову?

— Или же начальнику отделения лейтенанту милиции Денисову. И сообщить, что на Носова, возможно, готовится вторичное нападение. Анонимно. Поверят они или нет, неизвестно, но проверят сведения обязательно. А если повезет, то поставят бойца охранять палату несколько дней. А там, глядишь, наш Леша уже очнется и даст показания.

Мне эта идея не очень понравилась, но альтернативы я не мог придумать. Лехе требовалась защита, мы эту защиту обеспечить не могли. Более того я сам нуждался в охране. Судя по сегодняшнему случаю, мои враги — люди умные, хитрые и осторожные. И второй раз они подготовятся получше… поэтому до повторной попытки дело доводить не нужно. Идея спрятать меня на время подальше от цеха была хороша, и полигон — самое подходящее для этого место. Попасть туда сложно, сама территория находится под постоянной охраной, вход строго по пропускам, выправить который со стороны невозможно. Да, на полигоне меня не достанут. А за это время, надеюсь, Михалыч и его люди найдут доказательства вины бригады Зуева. Тогда все закончится само собой.

— Хорошо, я согласен.

Корякин кивнул, словно и не ожидал иного ответа, и внезапно подмигнул мне.

— Не бойся, Димка, прорвемся! Ты главное, оглядывайся по сторонам, и носи с собой хотя бы вот это… — он протянул мне самодельный кастет, наподобие того, который я отнял в свое время у хулиганов, а потом у меня его изъяли в милиции. — На полигон одевайся потеплее, там люто холодно…

Я сунул кастет в карман и побрел к выходу. За мной тенями на некотором расстоянии двинулись Филиппов и Воронин, обеспечивая силовой прикрытие. Я не думал, что по дороге к дому на меня нападут, но Корякин решил не рисковать, и я понимал его опасения.

Все прошло спокойно. Я сел на трамвай и через полчаса входил в свой подъезд. Мои телохранители уверились, что я добрался благополучно, и отправились по своим делам. На их месте я предварительно проверил бы сам подъезд на наличие там ожидавших моего появления убийц. Но им это даже в голову не пришло, как и потенциальным убийцам, так что я зашел домой без происшествий.

Сегодня опять в кухне сидел один лишь Будников, словно специально поджидая меня. Остальные соседи, включая неугомонную тетю Варю, уже давно спали в своих комнатах, и только Степан Григорьевич бодрствовал.

— Дмитрий! — негромко окликнул он меня. — Не уделите ли мне несколько минут вашего драгоценного времени?

Раньше мне не приходило в голову, а сейчас я внезапно подумал — не слишком ли витиевато изъясняется простой деревенский сапожник? Его слог, его пространные размышления — все это не очень-то соответствовало выбранному образу.

— Степан Григорьевич, может, в другой раз? Очень устал, честное слово! И вставать ни свет ни заря!

— Я вам чайку налью, не слишком крепкого… с сахаром! Два кусочка!

Я тяжело вздохнул. Эта его взятка меня не особо прельстила, я реально очень устал, но опять пошел на поводу добрососедских отношений, поэтому быстро переоделся в комнате — тетки вновь не было дома, — и вышел в кухню.

На столе уже стоял стакан в латунном подстаканнике, из которого шел горячий пар — вода только закипела. Признаться честно, после уличного мороза это было как раз то, что нужно! Зима все никак не хотела успокоиться, и каждый новый день, а особенно ночь, заставляли уши трещать от холода.

Я сел и взял стакан в руки, ощутив жар горячего напитка, и тут же сделал небольшой глоток, предварительно подув на поверхность.

— Дмитрий, я много думал после нашего прежнего разговора, — не стал толочь воду в ступе Будников, сходу приступив к сути: — Мне кажется, тот ваш сон — пророческий! Такое бывает! Иногда наше сознание пробивает грани бытия, и воспаряет к небесам. Вы еще молоды и вряд ли сочтете мои слова за истину, но попытайтесь просто поверить, как поверил в свое время я. Вы можете предсказывать будущее!

Вот ведь старый дед! Сходу просчитал меня и вывел на чистую воду. Признаюсь, подобного я не ожидал. И как реагировать на его заявление? Сделать круглые глаза и сказать, что совершенно не понимаю, о чем он говорит… или же немного подыграть.

— Степан Григорьевич, дорогой! Вы же понимаете, что это все детский сад какой-то… даже если бы вы были правы, я не могу контролировать свои сны, не могу вызывать их по своему желанию. И с того самого дня мне не снилось больше ничего подобного…

— В том-то и дело, молодой человек, что я могу помочь вам видеть именно то, что вы пожелаете! — заявил Будников торжественным голосом, и для наглядности, поднял указательный палец правой руки к давно не беленному потолку.

— И каким же это образом, позвольте поинтересоваться? — скептически улыбнувшись и отхлебнув очередной глоток чая, спросил я.

Но старик был серьезен, как никогда. Он не принял мой шутливый тон, и смотрел цепко, внимательно. Не был он похож на простого деревенского сапожника, и все тут! Кто-то явно недоработал, приняв легенду этого человека за правду. Его речь, взгляд, манера поведения, которую он не так уж и пытался скрыть, выдавали в нем птицу более высокого полета, а то, что он трудился в своей будке много лет, не говорило ровным счетом ни о чем. Захотел в свое время скрыться, сменить личину, и сделал это. Благо, не был обделен простыми умениями, с помощью которых смог существовать. Кто же ты такой на самом деле, Степан Григорьевич?

— Есть некий препарат, приняв который, можно расширить границы сознания. Я могу его для вас достать, Дмитрий!

— Спасибо, но этого не требуется! — решительно отказался я, поднимаясь на ноги. — Постараюсь и дальше видеть сны естественным образом!

Принимать сомнительный препарат из рук странного соседа я не собирался. Мало ли что он туда намешает. Опиаты могут сотворить с сознанием очень плохие вещи. Да, яркие и необычные сны наяву гарантированы, вот только… сколько в них будет правды, а сколько игры больного воображения, никто после не разберет. Да и не нужно мне вспоминать собственное прошлое, я и так все прекрасно помню. Конечно, Будников считает, что я современный Нострадамус, и желает узнать картинку будущего. И я мог бы ему много рассказать, но делать этого не буду. Я уже очень жалел, что вообще упомянул в тот вечер факты из грядущего. Но странно, что он вот так сходу поверил в мои способности. Или только сделал вид, что поверил.

— Очень жаль, молодой человек… очень жаль… — искренне огорчился Степан Григорьевич. — Если все же надумаете, дайте знать!

— Непременно! — пообещал я ему, зная, что этого никогда не случится, и отправился в комнату. Спать хотелось дико, но все же я съел немного хлеба из запасов — я откладывал немного продуктов с каждого заводского обеда или ужина, так, на всякий случай, и оставлял дома, завернутым в тряпицу. Мало ли, вдруг тетка придет голодная. Небольшой запас всегда пригодится! После незамысловатого ужина лег в кровать.

Ночь прошла спокойно, хотя я в очередной раз особо не выспался, но видно судьба у меня такая в этом теле. Тем не менее, проснулся я достаточно бодрым, написал короткую записку тете, пояснив в ней, что меня отправляют на танковый испытательный полигон ЧТЗ и, есть вероятность, что я там проведу несколько дней, вплоть до нового года. Корякин забыл мне пояснить, будут ли нас привозить обратно вечерами или поселят в казарме прямо на полигоне, так что существовали в равной степени обе вероятности. Поэтому я прихватил с собой половину припасенного хлеба, что хранился в комнате, в расчете на три дня, и оделся как можно теплее, как и советовал бригадир.

Внизу, чуть в стороне от подъезда, уже дежурили Филиппов и Воронин, Они сразу меня заметили, но сделали вид, что мы не знакомы и не поздоровались. Конспираторы! Я старался идти в среднем темпе, хотя растущая изо дня в день энергия организма прямо требовала, чтобы я побежал вприпрыжку. Но пришлось сдержаться, чтобы мои сопровождающие не отстали. Таким методом мы добрались до остановки, загрузились в подошедший трамвайный вагон и доехали до проходной. Никто не пытался подойти ко мне из посторонних, никто не следил со стороны. Мне начало казаться, что вчерашняя история с упавшим ящиком — чистая случайность, а вовсе никакое не покушение на убийство. Корякин просто излишне сгустил краски, придумав то, чего нет. А тот, кто сидел за пультом… да просто испугался, что прибил меня ненароком и сбежал от ответственности. Обычное человеческое качество — трусость и нежелание отвечать за собственную халатность. Встречается, к сожалению, повсеместно.

Выйдя из вагона у проходной, я завертел головой по сторонам, выискивая автобус, и тут же увидел длинный бело-синий корпус старенького ЗИС-8, стоявшего чуть в стороне от здания заводоуправления. Внутри автобуса уже сидело человек десять-пятнадцать, а вокруг прохаживался усатый мужчина в телогрейке и ушанке, попинывая одно колесо за другим по очереди и покуривая папиросу. Тут же в паре шагов стоял грузовой Газ-АА, названный в народе «полуторкой», с открытым кузовом, в котором мерзли в ожидании отъезда укутанные в тулупы красноармейцы с винтовками.

Я подошел к водителю и показал выданный мне вчера Корякиным лист с предписанием. Тот молча кивнул на салон, и я залез внутрь автобуса, устроившись на одном из свободных сидений у окна. Никого из тех, кто был в салоне, я не знал. Но одно мог сказать точно — зуевских среди них точно не было, этих-то я уже успел запомнить.

Филиппов и Воронин, увидев, что со мной все в порядке, отправились на проходную. Они свою работу выполнили, доставили меня до места в целости и сохранности.

К половине восьмого в автобус зашли еще несколько человек — судя по виду, начальство. Их сопровождал человек в черном кожаном пальто — скорее всего представитель наркомата танковой промышленности.

Двери автобуса шумно закрылись, и мы тронулись с места. За нами следом двинулась «полуторка». Испытательный танковый полигон построили совсем недавно, в текущем 1942 году, когда в нем возникла острая необходимость. В первую очередь танки испытывали на преодоление препятствий, естественных и искусственно построенных на территории. Испытывали танки и на пробег, хотя конкретно Т-34 зачастую просто гоняли вокруг заводских цехов — так было проще и быстрее. На ресурс же в основном проверяли двигатели прямо на стендах, но и в условиях, приближенных к реальности, время от времени тестировали. Но главное — обстрел изделия из артиллерии. Для этого и был создан полигон изначально. Все это я знал и прежде, но кое-что услышал в разговорах в бригаде. В этом не было никакой тайны, хотя сам полигон и считался секретным, закрытым.

Территории полигона располагались в Красноармейском районе, неподалеку от Второго озера, и занимали более пятисот тысяч квадратных метров площади. Добираться туда в такое время года и по такой погоде было не менее часа, и чтобы не терять времени даром, я попытался задремать, хотя трясло нещадно. То же самое делали и остальные рабочие, а вот начальство негромко переговаривалось между собой, сидя на передних сиденьях автобуса.

За окном мелькали белые пятна полей, одинокие деревца и целые рощи, небо было тяжелым и сумрачным, день не обещал хорошей погоды, дул сильный ветер, пронизывающий до костей, и я мог только порадоваться, что нахожусь внутри автобуса, где было не так стыло, как снаружи.

Потом я все же заснул, а проснулся, когда чей-то громкий голос приказным тоном произнес:

— Полигон, прибыли. Выгружаемся, товарищи! До пошустрее!

Глава 13

— Навались, Димка, едрить через колоду!

Я тут же помог Васютину воткнуть вторую передачу — рычаг был жестким, и он никак не мог справиться в одиночку, и танк едва-едва тронулся с места, меся грязный снег траками, а я рухнул обратно на место радиста-пулеметчика справа спереди. Васютин, прикусив усы, тут же с огромным усилием отжал бортовой фрикцион, остановив вращение левой гусеницы. Вторая гусеница вращалась, как и прежде, и танк начал круто разворачиваться на месте, пока не занял нужное положение.

Дизельный мотор на морозе громко рычал, чихал и издавал целую череду оглушающих с непривычки звуков, выпуская в воздух черный дым. V-образный двенадцатицилиндровый двигатель В-2–34 имел пять сотен лошадиных сил и являлся глубокой модернизацией старого двигателя М-17, советского лицензионного аналога немецкого авиационного двигателя BMW-VI. Все это рассказал мне еще Корякин на заводе, он разбирался в моторах, они были его страстью.

— Вперед, двинули! — проорал приказ Евсюков — командир группы заводских испытателей, — крепкий мужчина средних лет с могучими плечами и лицом, испещренным многочисленными следами от оспы. — На предельной скорости. Ориентир — сосна!

Васютин высунул голову из люка водителя-механика, пытаясь хоть как-то разобрать дорогу, чуть прикрыв глаза от ледяного ветра, бьющего прямо в лицо, и мы, наконец, двинулись с места.

Полоса препятствий, длинной в несколько километров, которую нам предстояло преодолеть, выглядела внушительно: несколько рвов, косогоры, подъемы и спуски, «змейка», ряд поваленных деревьев, большой кусок пересеченной местности, занесенной снегом, имитация минного поля и противотанковый ров, глубина которого была не меньше двух метров. Все это осложнялось частичной дымовой завесой. И все бы ничего, но время было ограничено, скорость движения должна была быть не ниже определенной, плюс требовалось отстреляться болванками с нескольких контрольных точек, а нас в экипаже было лишь трое вместо четырех: командир танка — Евсюков, водитель-механик Васютин, и я, совмещавший функции заряжающего и пулеметчика-радиста, последнего тут называли просто — «балластом». Радиостанция присутствовало лишь на командирских танках, танковое переговорное устройство ТПУ — оказалось слабым, а стрелять из курсового пулемета было неудобно — обзор и сектор обстрела практически отсутствовали. Так что полезность радиста была сомнительной, и главной моей задачей была помощь мехводу при переключении коробки передач. Не будь меня, Васютину пришлось бы бить по рычагу специальной деревянной колотушкой, но на этом терялось ценное время, да и делать это каждый раз жутко неудобно.

И все же Т-34 был хорошей машиной для своего времени. Сегодня испытывали образец с новой литой шестиугольной башней. Она выглядела солидно: без привычных выступов, крупнее и, судя по всему, проще в изготовлении. Да и места для экипажа было чуть больше, чем в старой башне.

«Нет английской рациональности, нет американского комфорта. Ничего нет, если подумать. Но есть нечто такое, что сделало Т-34 одним из лучших танков мира. Простота оружия, что ли. Т-34 — машина для реального боя» — так позже говорили об этом легендарном танке, когда было с чем сравнить. Сейчас же этот средний танк был необходим фронту, как глоток свежего воздуха, но, несмотря на безостановочное производство, постоянно шли и работы по модернизации.

В команде я оказался совершенно случайным образом. Изначально по прибытию на полигон я попал в ремонтную бригаду, как и все остальные рабочие, и мы занялись привычным делом — меняли полетевшие запчасти на испытуемых танках. Вне заводских условий проделать это было крайне сложной задачей. Конечно, тут имелся гаражный комплекс, но некоторые вещи поменять было проблематично. Впрочем, от нас и не требовали невозможного. Местное начальство и само прекрасно понимало технические возможности полигона. Вышедшие из строя машины проще было погрузить на платформу автопоезда и отправить обратно на завод — в распоряжении полигона имелся войсковой седельный тягач модель 604 небольшой американской компании Federal, несколько штук которых были поставлены в СССР по ленд-лизу. Но то, что чинилось на месте, мы обязаны были вернуть в строй своими силами — для этого мы тут и находились.

Первые два дня я и занимался знакомой работой, разве что лица членов рембригады были другими, непривычными. Расселили нас во временном бараке на пятьдесят человек, отапливаемом парой печек-буржуек. Кормили обильно три раза в день: завтрак, обед и ужин. Хлеба выдавали больше нормы, но и сил я тратил несравненно больше, еще и из-за того, что основную часть дня приходилось проводить на открытом воздухе, а зима все так же свирепствовала.

Совсем недавно, буквально на днях, в декабре 1942 года постановлением Государственного Комитета Обороны и приказом Народного комиссара обороны было создано Управление командующего бронетанковыми и механизированными войсками, а так же Военный совет бронетанковых и механизированных войск с подчинением им всех частей по ремонту бронетанковой техники. Обычно в составе колон, в хвосте и двигались роты по ремонту танков, устранявшие мелкие поломки, чинившие технику прямо, что называется, на ходу. Так что, большинство из тех, кто трудился сейчас на полигоне, в дальнейшем будут приписаны к одной из ремонтных бригад — с их опытом там они будут приняты с распростертыми объятиями. Но я себе такой участи не желал, мои амбиции простирались гораздо дальше.

А на третий день на полигон прибыла комиссия во главе с тем самым человеком в кожаном пальто из наркомата Танковой промышленности, которого я уже видел в автобусе по пути на полигон. Помимо него в комиссии было несколько инженеров, сотрудник НКВД с завода, еще какие-то непонятные люди и даже штатный фотограф. В этот-то момент и случился форс-мажор. Сразу два члена испытательной группы выбыли из строя. Первый неудачно поскользнулся и сломал ногу, а второй слег в бараке с температурой за сорок, и при всем желании, ничем не мог помочь. Можно было привезти с завода замену, но это означало бы потерю времени.

Тогда-то я и сунулся на глаза Евсюкову, которого крепко зауважал за эти пару дней. Был он человек прямой и понятный, отличный специалист.

— Я могу побыть «балластом»! Там делов-то — помогать передачи втыкать!

Евсюков оглядел меня с ног до головы оценивающим взглядом и кивнул.

— Надень шлемофон, а то оглохнешь ненароком…

В принципе, ничего особенного в такой экстренной замене не было, роль стрелка-радиста, он же пулеметчик-радист мог исполнить любой рабочий — комиссия будет оценивать ходовые качества изделия, а отработка мишеней сегодня не была ключевым моментом. Так что Евсюков ничего не терял, заменив одного человека другим. Разве что опыта у меня было, с его точки зрения, существенно меньше, в силу возраста, но тут особый опыт и не требовался — лишь дави в нужный момент изо всех сил на рычаг переключения скоростей и дело в шляпе.

И вот теперь мы мчали по полигону в направлении первого испытания. Впрочем, «мчали» — это громко сказано. По техническим характеристикам максимальная скорость машины по шоссе составляла пятьдесят четыре километра в час, а по пересеченной местности — тридцать шесть. Но одно дело ТХ, а другое дело — реальность. Да еще зимой, да на морозе в минус двадцать пять. Тут завелись, и слава богу! Так что двигались мы существенно медленнее, не плелись, конечно, но и до заявленной скорости в тридцать шесть километров в час было далеко.

С места Васютина, по его словам, было видно только небо и землю, поэтому путь указывал командир, у которого обзор из башни был существенно лучше. Но даже если кричать очень громко, то услышать ничего не возможно, так что в танке действовала своеобразная «ножная связь». Перегородка между механиком и командиром отсутствовала, и Евсюков, при необходимости подсказывал сапогом, куда рулить. Ткнется носком в левое плечо — поворачивай налево, в правое — направо, а коснется макушки — стой на месте! Как говорится, «голь на выдумки хитра». Насколько я знал, потом все эти недостатки устранят, и передатчик нормальный поставят, и коробку сменят с четырехступенчатой на пятиступенчатую, где передачи уже сможет легко переключать сам водитель без посторонней помощи… но до выхода модификации Т-34–85 оставалась еще пара лет.

Благо, первый задымленный участок пролегал по равнинной части полигона, а замерзшая земля играла нам на руку — промчались легко, как лодка по волнам.

— Третью врубай, — приказал мехвод, и почти тут же: — Четвертую!

Комиссия расположилась на пригорке чуть в стороне, там устроили наблюдательный пункт. Там, среди прибывших, присутствовал и начальник полигона Семипалов Юрий Петрович, который был ответственным за то, чтобы полоса была подготовлена в срок.

— Если застрянем, позору не оберемся! — проорал Васютин.

Но пока танк двигался уверенно. Потряхивало, конечно, знатно, копчик я отбил себе за первые пять минут, но это дело терпимое, переживу.

Мы приближались к первому косогору. Тридцать шесть градусов подъема танк должен был брать по ТХ, но опять же… лучше не испытывать на максимум, погода не та. Благо, склон искусственно насыпанного холма был явно не столь крут.

— Третью!

Танк справился. В один миг мне показалось, что сейчас встанем, но все же закатились на вершину, там Евсюков коротко осмотрелся и приказал двигаться на следующий ориентир — снежный занос в овраге внизу. Его глубина в теории должна была быть метра полтора.

— Вторую!

Спустились со склона удачно, не развернуло, не покатило, чуть уткнулись носом прямо в занос, но тут же пропахали огромный сугроб, выравнивая машину. Проехав с десяток метров, Васютин остановил танк.

— Буров, — скорее догадался, чем услышал я приказ Евсюкова, — заряжай!

Перебираться назад, несмотря на отсутствие перегородки, было очень неудобно. Внутри танка оказалось жутко тесно, места не хватало, но я ужом вывинтился из кресла, и тут же выбрался назад, на позицию заряжающего.

С трудом сняв болванку с бортовых креплений — она оказалась на редкость тяжелой, я вставил ее в казенную часть орудия, которая располагалась достаточно близко к кормовому листу башни, отчего проделать нужную задачу было затруднительно. Я изрядно приложился передней частью болванки о казенник.

Командир между тем стремительно вращал рукоятку маховика, поворачивая башню в нужную сторону и сверяясь с телескопическим прицелом, служащим для стрельбы прямой наводкой. Наконец, он довольно кивнул и, скомандовав:

— Огонь! — нажал рукой на лапку рычага ручного спуска пушки.

Бахнуло так, что уши заложило, несмотря на шлемофон. Я открыл рот, пытаясь восстановить слух, а из открытого затвора орудия запахло пороховыми газами так, что я закашлялся, а в глазах заслезилось. Благо крышка верхнего башенного люка была предусмотрительно приоткрыта, иначе и задохнуться недолго.

— Перезарядить!

Отработанная гильза выбросилась внутрь танка, я схватил ее руками, и даже через варежки почувствовал, какая она горячая. Тут же вдвоем с командиром выкинули ее через верхний люк. Звякнув разок о внешнюю броню, гильза отлетела в сторону. Евсюков то и дело протирал свои глаза руками. Кажется, ему тоже изрядно досталось.

Командир, тем временем, уже выкрутил пушку в прежнее состояние и, как только мы избавились от гильзы, жестом указал мне, чтобы я возвращался на свое место — в помощь Васютину. Судя по его недовольному выражению лица, мишень мы не поразили. Едва я пролез вперед и опустился на свое место, мехвод прорычал:

— Вторая!

Я тут же навалился всем телом на рычаг и выставил его в нужное положение. Танк зашевелился и начал набирать скорость. Дальше шла змейка — нужно было объезжать вбитые в землю высокие колья с прикрепленными сверху красными флажками, — с этим мы справились на «ура», не сбив ни одного колышка, потом еще один косогор, на который так же взобрались без проблем, «минное поле» опять заволокло черным дымом, слева и справа что-то взрывалось, но мы не обращали на это внимания — имитация, которая не причинит нам ни малейшего вреда, а значит — плевать.

Второй раз выстрелили из пушки более удачно. Остановившись на полминуты, Евсюков прицелился, я зарядил. Выстрел. Болванка пробила фанерный домик насквозь и унеслась куда-то вдаль.

— Цель поражена! — довольно выкрикнул Васютин, высунувшись из переднего люка.

Но нашему командиру совсем поплохело. Первый выстрел не прошел бесследно, и все газы достались Евсюкову. Из его воспаленных красных глаз непрестанно лились слезы, и чем больше он тер глаза, тем хуже ему становилось. Но следующий ориентир он дал:

— Поваленные деревья!

Еловые стволы были специально свезены в одно место и свалены в кучу. Некоторые торчали вверх, другие лежали горизонтально. Требовалось преодолеть препятствие, не повредив машину. По-хорошему, лучше бы было проводить испытание в реальном подлеске, где есть и дубы, и сосны, и пихты. Все деревья имели разный диаметр, и если какие-то стволы ломались легко, то другие являлись непреодолимым препятствием даже для тридцатитонного танка.

Тут уже класс показал Васютин, он так филигранно провел танк через препятствие, что умудрился пробраться на другую сторону за рекордное время. Деревья трещали и ломались под траками, но главное, машина уцелела.

Большая часть полосы была уже позади, и из расчетного времени мы не выбились, даже немного опережали график. Но Евсюков окончательно выбыл из строя. Остановить же испытание значило провалить его. И все это понимали.

— Слушай приказ, Буров, — командир притянул меня к себе и закричал прямо в ухо. — Займешь мое место! Как целиться, знаешь?

Конечно, я это прекрасно знал, вот только Димка не должен был обладать подобными умениями. Неоткуда им было взяться у шестнадцатилетнего парня. Но, надеюсь, что на это никто после не обратит внимания.

Я кивнул. Потом понял, что Евсюков видит сейчас только полуразмытые тени, и громко ответил:

— Так точно!

— Вот и молодец. А я буду заряжать. На ощупь справлюсь. Нам нужно преодолеть два холма по очереди, на втором остановиться и поразить пять мишеней… или хотя бы попытаться их поразить. После чего вернуться в точку старта. Задача ясна?

— Совершенно!

— Приступать к исполнению!

Я высунулся из верхнего люка, быстро оценив диспозицию. Холмы были в полукилометре по прямой, один за другим. Не потеряться.

Я слегка ткнул носком в спину Васютина, он, кряхтя, практически лег на рычаг, и все же воткнул вторую передачу. Танк медленно тронулся с места. Я сидел на откидном командирском месте, вцепившись руками в переборку и надеясь не слететь. Евсюков все тер и тер глаза. Ему бы их промыть водой или хотя бы снегом, а то можно и зрения ненароком лишишься. Но я понимал, что пока мы не выполним задачу, ни о какой остановке и речи идти не может. Командир не позволит.

Первый холм мы прошли без проблем, а когда вскарабкались на второй, настало мое время.

Стрелять из танка — особое искусство, особенно на такой древней машине, как Т-34. Тут, конечно, имеются и телескопический прицел ТМДФ-7, и перископический панорамный прицел ПТ-4–7, но все равно, стрелять мне пришлось практически на удачу.

Найдя взглядом первую мишень, до которой было метров пятьсот, я крутанул штурвалы горизонтальной и вертикальной наводки и посадил пенек прицельной марки точно в середину щита.

— Выстрел!

Мимо! Черт подери! Болванка ударилась в землю шагах в десяти левее от мишени, отскочила и упала чуть дальше.

— Промазал? — догадался Евсюков. — Не страшно, выцеливай вторую!

Клацнул затвор.

К следующему выстрелу я учел все нюансы, внеся поправки на глаз. Потом мысленно пожелал себе удачи, и сам же послал себя к черту!

— Выстрел!

Деревянную мишень снесло с места и откинуло на несколько шагов назад.

— Есть попадание!

Евсюков радостно засмеялся, Васютин со своего места показал большой палец, а я уже наводил орудие на следующую мишень.

— Выстрел! Попадание!

Четвертая мишень.

— Выстрел! Попал!

Пятая мишень.

— Выстрел. Цель поражена!

И командир танка, и мехвод молчали непозволительно долго, целых десять секунд. Потом Евсюков спросил голосом, от которого мурашки побежали по коже:

— Да кто ты такой, пацан? Танковый бог?..

Глава 14

— Испытательная танковая бригада задание выполнила. Командир группы, специалист-испытатель восьмого разряда Евсюков.

Мы трое — весь коллектив нашего танка, стояли навытяжку перед большим начальством, спустившимся, наконец, с пригорка. Фотограф незамедлительно делал многочисленные снимки для отчетности, кого-то из бойцов охранения уже отправили проверить мишени, и теперь вписывали в таблицы нужные цифры. Евсюков уже протер глаза чистым снегом, и зрение постепенно к нему возвращалось. По крайней мере, стоявшее напротив начальство он видел прекрасно.

Человек в кожаном пальто долгим взглядом усталых глаз смотрел на нашу группу. Было ему на вид лет сорок — темноволосый, с крупными чертами лица, чуть пухловатыми губами, низко посаженными бровями и крупными, выразительными глазами. Васютин уже успел мне шепнуть, что это сам Исаак Моисеевич Зальцман — Народный комиссар танковой промышленности СССР, сменивший на этом посту Вячеслава Александровича Малышева. Именно он организовал и провел эвакуацию Кировского завода в Челябинск год назад, и запустил производство танков «КВ». И выпуск Т-34 в Танкограде в рекордные сроки наладил именно Зальцман. За заслуги награжден тремя орденами Ленина, орденом Трудового Красного Знамени и многочисленными медалями. В общем, легендарная личность и очень большой начальник.

— Полосу прошли в заданное время, препятствия не пропускали, машина повреждений не получила. Молодцы!

— Служим трудовому народу! — гаркнули мы хором.

— Сейчас надо отвечать: «Служу Советскому Союзу!» — поправил Зальцман, но потом подумал и добавил: — Впрочем, гражданским можно говорить и по-старому…

— Понятно, исправимся.

Зальцман кивнул и продолжил:

— Меня интересует вот какой вопрос. Скажи-ка мне, Евсюков, а кто из вас производил стрельбы? Ведь это точно не ты, я видел твои глаза пять минут назад, ты и на два шага впереди себя ничего разглядеть не мог. Защитные очки, которыми ты пренебрег, спасли бы от подобного.

Евсюков пихнул меня с силой в спину, и я невольно ступил вперед. Зальцман удивленно осмотрел мою сущность, потом повернулся обратно к Евсюкову, но тот уже сам начал рапортовать:

— В тяжелый момент товарищ Буров сумел подменить временно вышедшего из строя наводчика в моем лице и произвел необходимые выстрелы. Мишени были заявлены необязательными целями, и я решил, пусть парень постреляет, не страшно, если промажет.

— Но он не промазал… — задумчиво сказал Зальцман, и обратился уже ко мне: — Стрелял до этого из пушки?

Я тут же состроил самое простоватое выражение на лице и начал свое привычное:

— Не доводилось. Повезло мне, товарищ Народный комиссар!

Зальцман чуть прищурился.

— Повезло, говоришь? А подскажи, где я мог видеть твое лицо прежде?

— Так в автобусе же вместе ехали несколько дней назад…

Комиссар отмахнулся:

— Нет, еще раньше…

— В газете о нем писали, — встрял в разговор Евсюков, — он помог банду обезвредить.

— Точно! — обрадовался Зальцман. — Вот там-то я его и видел! В статье писали, что двоих преступников ты застрелил на месте. Это так?

Интересно, что он хочет от меня услышать? Моя мантра про «повезло», кажется, перестает работать от слишком частого употребления. Везение любит тишину, а когда оно превращается в обычную практику, то быстро заканчивается.

— Застрелил… пришлось это сделать, иначе они убили бы меня.

— Получается, ты отличный стрелок, Буров? И из пистолета можешь, и из пушки? Природный талант? Я запомнил тебя и теперь-то уж точно не забуду. Завтра будут испытания на поджог и пробития танка. А пока свободны…

Зальцман, наконец, оставил нас в покое. Этот разговор мне не очень понравился, привлекать к себе внимание таких персон было не самой хорошей идеей. С другой стороны, а что я мог поделать? Подводить Евсюкова в стрельбах тоже не хотелось.

В казарму, разумеется, мы не вернулись. Хоть нас и отпустили, но дел было еще полным полно. Для начала требовалось пробанить канал ствола орудия танка, то есть прочистить его специальным предметом, похожим на гигантский ершик с длинной рукоятью, пользоваться которым в одиночку было совершенно невозможно. Ствол орудия опустили максимально вниз, и мы все вместе на раз-два-три водили банником туда-сюда, очищая дуло от пороховых следов. Потратив на это действие не менее получаса, отогнали машину в крытый асбестовыми платами ангар, в котором стояло еще несколько танков. Я узнал сладкую пару КВ-1 и КВ-1С, раритетный БТ-2. В углу замер Т-70, имелись даже иностранные машины, поставленные по ленд-лизу — «Матильда» Mk.II, «Шерман» М4. К слову, и Матильда, и Шерман не выдержали уральские морозы и сломались в первые же дни зимы, после чего и были отправлены на полигон для проверки на пробития и прочие испытания на прочность.

Евсюков подошел ко мне после того, как мы закончили текущие дела, отвел в сторонку и негромко начал:

— Слушай, Дмитрий… хочу сказать — сам Исаак Моисеевич обратил на тебя внимание, постарайся не подвести его ожидания. Это такой человек! Великий человек! Если бы не он, ничего бы не было… работать с ним в одной группе — это мечта!

— Да я что? Я — ничего! Делаю, что умею…

— Делай больше! Делай невозможное! Мой тебе совет: сумей произвести на него хорошее впечатление. Он тебя уже выделил, попытайся не оплошать и дальше…

Я кивнул с благодарностью во взгляде, но сам испытывал двойственные чувства. Все, чего я хотел, это сбежать на фронт. Тыловые подковерные игры меня совершенно не интересовали. Но что если Зальцман и есть мой счастливый билет? Как там говорил Леха, танковый корпус, вероятно, будут набирать из добровольцев? То, что нужно! Пусть по возрасту я немного не прохожу, мое семнадцатилетие случится совсем скоро, в январе, но до восемнадцати ждать еще долго… однако, если суметь слегка подправить данные, приписать себе лишний год, да плюс рекомендация самого Зальцмана — вот и место в корпусе обеспечено! Евсюков прав, первое впечатление я создал, теперь осталось его закрепить, и дело в шляпе!

Ближе к вечеру, когда смена окончилась, все, как обычно, собрались в бараке. Там кто-то уже жарил прогорклое сало на спиртовой горелке. Жутко воняло рыбьим жиром, но я за эти дни уже привык. Стираные портянки и подштанники болтались на веревку, перекинутой в углу от одной из кроватей до подоконника. Вещи заледенели, превратившись в монумент самим себе, но у печек было тепло и уютно. Трещали дрова, я с удовольствием подсел поближе, подставил руки, ощутив жар, исходивший из печи.

— Баню топят! — радостно закричал рыжий Васька Панфилов, заскочив в барак и охлопывая себя по плечам в попытках согреться. — Живем, мужики!

— Это дело! — оживились рабочие, и тут же начали составлять списки очередности.

Баня на полигоне представляла собой обычный сруб два на два метра, и внутри одновременно могли находиться не более четырех человек. Так что занять очередь спешили все, иначе можно было куковать в ожидании до полуночи и дольше.

Я настолько пропитался за эти несколько дней смазкой и маслами, что идею отмыться и привести свое тело в порядок воспринял весьма позитивно. Даже в Челябинске в квартире тетки мне приходилось довольствоваться холодной водой, и я прямо физически ощущал запах пота, исходящий от моего тела, и слои грязи, покрывавшие его. А тут настоящая банька, да с березовыми вениками, во множестве заготовленными заранее местными еще с осени. Мечта!

Голоден я не был. Ужин, поданный в столовой, был сытным, хотя и крайне простым. Отварная картошка, по две штуки на брата, хлеба по норме, ломоть армейской тушенки из банки — я умял свою порцию в один присест.

Все эти дни, проведенные на полигоне, меня терзали мысли о Лехе. Как он там? Пришел ли в себя, дал ли показания милиции? Никакой обратной связи с бригадой Корякина у меня нынче не имелось. Сдержал ли Петр Михайлович данное мне слово, и сумел ли добиться безопасности для Леши, я не знал. Но надеялся, что мой друг уже поправился и новые беды ему не грозят. В любом случае, до возвращения в город я ничего узнать не смогу. Глупая ситуация, но такова действительность. Даже позвонить по телефонному аппарату, имеющемуся на полигоне, мне не разрешат. Даже и пытаться просить не буду. Связь возможна лишь по важному поводу, связанному с деятельностью полигона, а не по желанию каждого рабочего. Но Леха жив, я верил в это.

Пока ждали своей очереди идти в баню, Васютин, ловко скрутив самокрутку, закурил, пуская дым в воздух, и поднял актуальную тему:

— Послушайте, мужики, мне тут водила наш заводской сегодня рассказал, что Пашнина опять четыре нормы сделать умудрилась! И вся ее бригада такая же… Бабы ведь, а пашут, как не всякий мужик сумеет!

Речь шла о фронтовых бригадах, как их уже традиционно называли. Комсомолка Аня Пашнина еще с октября 1942 года дала начало движению, сейчас охватившему весь комбинат. Ее исключительно женская бригада имени Гастелло насчитывала всего двадцать человек, но работали они за пятьдесят рабочих высшей квалификации! Сама Аня при норме триста двадцать деталей умудрилась фрезеровать тысячу двести штук и больше, и ее девицы не отставали, повысив нормы со ста двадцати процентов до двухсот десяти и больше…

С этого почина пошло движение по всему заводу, и сейчас, в декабре на заводе насчитывалось уже шестьдесят семь фронтовых бригад, соревнующихся между собой в производительности. Но, надо сказать, что работали люди в первую очередь не за признание со стороны руководства, а по велению сердца. Каждый стремился сделать все возможное для фронта, хоть чуть-чуть помочь солдатам, ведь не было такой семьи, в которой хотя бы один человек не находился сейчас на передовой.

Про бригаду Саломатова я уже вспоминал — они вообще решили не выходить с завода, пока не будет выполнен месячным план. Спали у станков, работали по восемнадцать часов в сутки, выполняя сменное задание на триста — триста шестьдесят процентов нормы.

А бригада Василия Гусева! Они умудрились за счет рационализаторских предложений повысить выработку до четырехсот тридцати пяти процентов, делая в день по пять норм! Они уже побеждали на Всесоюзном соревновании фронтовых бригад и дважды получали переходящее красное знамя ЦК ВЛКСМ и наркомата танковой промышленности, врученное им лично Зальцманом.

Железные люди! Была ли еще когда-то в истории цивилизаций страна, чьи граждане, забыв о собственных личных интересах, всех себя отдали великой цели?

Все для фронта, все для победы! Эти слова, звучащие обычным лозунгом, были законом, по которому жил тыл. Ничего для себя, все для фронта! Мы можем недоедать, недосыпать — выживем как-нибудь, выкарабкаемся… но бойцы, идущие в атаку на врага, обязаны получить все, что мы сможем им дать. И сверх того!

Я смотрел в лица людей, окружавших меня, и видел только огонь, ярость и азарт. Я не замечал лени и желания отсидеться, тут не было уклонистов или привычных мне пацифистов, скрывающих под красивыми лозунгами банальную трусость. Каждый человек здесь готов был в любой момент идти на фронт, чтобы бить врага, без пощады и без сомнений.

'…Так убей фашиста, чтоб он,

А не ты на земле лежал,

Не в твоем дому чтобы стон,

А в его по мертвым стоял…

…Так убей же хоть одного!

Так убей же его скорей!

Сколько раз увидишь его,

Столько раз его и убей!..*'

*Константин Симонов, «Убей его!», 1942 год

Я — человек из далекого будущего, полностью разделял этот максимализм, искренне считая, что людей надо делить не по принципу крови — иначе, чем мы сами будем отличаться от фашистов, а исключительно по их ментальности и взглядам. Принцип — пришел к нам с мечом, от него и сдохнешь — это основа государства российского! А фашист — это вовсе не немец, это человек, проповедующий идеи ультранационализма.

Сейчас, в 1942 году, и сто лет спустя, в мое время, ничего принципиально не поменялось. Коллективный запад, вкупе с заокеанской колонией, возомнившими себя вершителями судеб всего «цивилизованного» мира, в который раз попытались уничтожить чужими руками то, что им не подвластно. Я не отделял нынешнюю гитлеровскую Германию от прочей Европы. Слишком легко и бескровно они сдались, чересчур просто стали сателлитами нацистов. И в итоге СССР воевал не только с Германией, мы воевали со всей Европой! С Чехией, Италией, Испанией, Францией, Венгрией Румынией, Данией, Финляндией, Голландией и даже Португалией.

А после, спустя пятьдесят лет, когда у тогдашних правителей России еще имелось желание — застарелый комплекс — стать членом большой «европейской семьи», этого так и не произошло. Не дали. Никто не захотел видеть диких скифов равными среди прочих. И шанс на общее, единое ментальное пространство был упущен. Впрочем, наверное, его и не было. То были лишь мечты… сначала Горбачева, желавшего создать некое европейское сообщество государств с центром принятия решений в Москве, и для этого позволившего Германии объединиться, а потом и попытки следующих лидеров договориться с теми, с кем договориться невозможно в принципе.

Все кончилось большим конфликтом в моем времени, который только разгорался и разгорался. Благо, без применения ядерного вооружения… но и постоянной напряженности на границах партнерских государств хватало.

Истоки же этого конфликта лежали в далеком прошлом. И я внезапно подумал, а есть ли шанс изменить что-то в моем будущем отсюда, из 1942 года? Ведь я владею кое-какой информацией, знаю имена, даты, события, которые должны будут случиться… и пусть я не семи пядей во лбу, но уж прикончить пару ключевых персон, играющих на противоположной стороне, сумею. Конечно, сначала нужно победить в Великой войне, и, хоть я знаю, что в итоге все сложится в нашу сторону, отсиживаться в стороне не собираюсь. А после… впрочем, сначала нужно дожить до этого «после».

— Димка, наша очередь!

Наконец, баня!

Мы, радостные, побежали в нательном белье по снегу в сруб, приткнувшийся за танковым ангаром. Евсюков и Васютин пребывали в возбужденном состоянии — баня случалась не чаще раза в неделю, да и то не всегда, поэтому событие было сродни небольшому празднику.

Белый густой дым шел из трубы, в предбаннике было тепло, мы быстро скинули с себя одежду и подхватили пару веников, развешенных на стенах. Из парилки дохнуло плотным жаром.

— Ох, и люблю я это дело! — голый Васютин натянул на голову круглую банную шапочку, валявшуюся на лавке. — У нас в деревне всегда два раза в неделю топил! Баня — это сила, здоровье и вечная молодость!

Мы быстро заскочили в парилку, стараясь не выпустить наружу жар. Внутри были две короткие лавки, сколоченные буковой «Г».

— Молодой, ты как, вытянешь по полной или слабоват еще? — улыбнулся Евсюков. — Смотри, я сейчас так жару дам, что мало не покажется!

— Вытяну! — ухмыльнулся я в ответ. Баню я любил и жар выносил хорошо.

— Ну, смотри, сам напросился! — хмыкныл командир и плеснул на камни воды. Тут же зашипело, вверх взметнулся белый пар, и в нашу сторону пошла волна жара.

Некоторое время мы сидели, наслаждаясь и отдуваясь, а Евсюков периодически подбавлял пару. Выходили в предбанник, чтобы чуть освежиться, и вновь возвращались. Потом Васютин взял березовый веник, и я первым лег на лавку.

Отхлестал он меня знатно, умеючи, но когда я встал, то удивился, почему мое тело оказалось таким легким и невесомым… я почти парил. Ощущения были такими, словно у меня выросли крылья, и ощущал я себя совершенно по-другому — новым и полным сил. Пока Васютин обхаживал Евсюкова, я выскочил в предбанник, а потом, подумав, вынырнул из сруба голышом и прыгнул в ближайший белоснежный сугроб.

Мама дорогая! Мое тело моментально обдало холодом, я вскочил, заорал диким голосом и обтерся снегом с головы до ног, после чего незамедлительно вернулся в прогретую баню.

Боже! Какое блаженство! Не передать словами… ты словно умер и вновь родился, мгновенно исцелив все былые раны. Я вновь заскочил в парилку и заменил теперь уже командира на вениках, пройдя ими по телу кряхтящего от наслаждения Васютина.

Нашей группе выделили чуть больше времени, в счет сегодняшних заслуг, и мы этим беззастенчиво пользовались.

После немного почаевничали уже в бараке, а потом разошлись по своим кроватям.

Так крепко и сладко, как этой ночью, я не спал уже много дней.

А утром меня ждал сюрприз.

Глава 15

— У меня для тебя две новости, Буров! — Евсюков подошел ко мне рано утром, когда я шел в барак из умывальни, расположенной чуть в стороне. — Хорошая и плохая! С какой начать?

Я с подозрением взглянул в его суровое лицо. Уж не шутит ли товарищ испытатель восьмого разряда? Прежде в розыгрышах он замечен не был, и хоть не до смеха было всем, кто работал на полигоне, но без юмора человек не выживет — это каждый знает…

— С хорошей, — выбрал я, — хоть порадуюсь немного… а то если начнете с плохой, то и хорошая не в радость будет.

— Верно мыслишь, товарищ Буров! Итак, хорошая новость заключается в том, что тебя отзывают обратно на завод. Как видно, производство не может без тебя обойтись!

Умел Евсюков подколоть, ничего не скажешь. Но зачем меня столь срочно возвращают обратно? Вряд ли это связано со вчерашними успешными стрельбами или с Зальцманом. Он, конечно, похвалил меня, но, наверняка, тут же и забыл о моем существовании — у Народного комиссара были заботы посерьезнее. Да и Корякин говорил о неделе на полигоне, не меньше… и я никак не рассчитывал вернуться домой до нового года, до которого, кстати, осталось всего несколько дней.

— Я же тут всего три дня…

— Ничего не знаю, Дмитрий, уж извини. Мне сообщили, я передал. До обеда отработаешь, а потом уедешь на автобусе. До вечера можешь быть свободен, а с завтра с утра решай все вопросы уже со своим бригадиром, — тут он резко посерьезнел и добавил: — А от себя могу сказать — ты молодец! Выручил вчера весь наш экипаж!

— Повезло… — привычно отбрехался я. Но Евсюкова так просто было не провести. Он вчера, хоть и толком не видел, как я стрелял из пушки, но времени сопоставить некоторые факты у него хватило.

— Это не везение, братишка, это опыт… а уж где ты его набрался, тебе виднее…

Вот ведь черт! Не хватало еще, чтобы Евсюков начал делиться своими выводами с остальными. Тогда уж точно на меня обратит внимание отдел НКВД завода, а с ними шутки плохи. Они вообще ребята без чувства юмора.

— А плохая новость? — перевел я разговор на менее опасную тему.

— Просили передать, твой друг очнулся в больнице. Не знаю, о ком речь, но сообщили — проблемы у него с головой — не помнит ни черта… куда шел, кто напал — ничего сказать не может! Может, для этого и вызывают обратно — вдруг увидит тебя и сразу память вернется…

Я шумно выдохнул. Слава богу, Леха выкарабкался! В глубине души я опасался, что удар был слишком сильным, и он все же умрет. Счастливое везенье встречается лишь в книгах и фильмах, а в жизни все обычно складывается куда более печально. Но… он сумел!

— Спасибо! Я все понял, к обеду буду готов.

— Но до обеда ты еще наш! Поджог, пробитие и еще много чего, ты не забыл?..

Забудешь тут.

Мы подготовили танк, после отогнали его в низину, выбрались наружу, а дальше пошло-поехало. Сначала машину начали забрасывать бутылками с горящим бензином. Фотограф щелкал и щелкал затвором аппарата, делая снимки с разных ракурсов. Затем решили пройти проволочное малозаметное препятствие. Прошли успешно, опять фото. После приказали пройти замерзший ручей. Сделали. Без нареканий и проблем.

И тут настало время главного представления. Танк велели поставить на пригорок, чтобы его было видно со всех сторон, и начались стрельбы по изделию бронебойными снарядами 37-мм и 45-мм. Штампованная башня из 45-мм бронелиста без проблем выдерживала попадания, но потом вдарили снарядами помощнее, и первый же выстрел 88-мм зенитным орудием прошил танк насквозь.

— Жалко машинку, — негромко пробормотал Васютин, наблюдавший за расстрелом танка. — Из такого ствола, да прямой наводкой — без шансов, сразу понятно было. Если в реальном бою так прилетит — это смерть.

— А ты всегда думай и не подставляйся, — парировал Евсюков, — маневрируй, ищи естественную защиту — деревья, овраги, — прячься, выезжай углом. Нет такой брони, которую не пробить. Но есть опыт мехвода, и именно ты обязан сделать так, чтобы экипаж уцелел.

— Завтра же напишу новое заявление, — сплюнул в снег Васютин, — в этот раз не посмеют отказать!..

И тут то же самое. Все стремятся попасть на фронт. Желание, непонятное многим, живущим до или после, но совершенно понятное любому местному. Идти и защитить. Семью, страну, свой образ жизни. Если не ты, то кто? Реально, кто? Никого! Есть только ты, и такие же, как ты: близкие, знакомые, одноклассники, друзья — миллионы людей, живущие рядом с тобой.

После обеда, собрав свои немногочисленные пожитки, я сел в автобус на самое дальнее место. Водитель был тот же самый, а вот пассажиров в этот раз, кроме меня, и не было. Ни одного рабочего в салоне не присутствовало. Я даже засомневался, не перепутал ли чего Евсюков… ведь не из-за одного же меня будут гонять машину до города? Но потом явилось начальство, и все встало на свои места. Меня просто прихватили заодно, а автобус пригнали из-за более высокопоставленных персон.

Зальцман в своем неизменном кожаном пальто, широким шагом зашел в салон, приметил меня и благосклонно кивнул. Надо же, запомнил! Следом за ним вместе вошли еще несколько человек — по виду серьезные начальники. Они расселись впереди и тут же начали громко дискутировать между собой. Я не прислушивался, думая подремать, как обычно делал в дороге, и даже почти уснул, но тут меня кто-то похлопал по плечу, а когда я дернулся и открыл глаза, то увидел Исаака Моисеевича, сидевшего на соседнем месте и с интересом смотревшего на меня.

— Ты в чьей бригаде работаешь? Корякина, верно? Я навел справки, но решил уточнить. Сам понимаешь — ошибки случаются.

— Верно, у Корякина Петра Михайловича, — недоуменно кивнул я, не понимая, зачем самому товарищу Народному комиссару понадобился какой-то мальчишка, пусть и умеющий хорошо стрелять.

— Тут такое дело, — словно даже извиняющимся тоном продолжил Зальцман, — стране нужны герои. И так как тебе повезло отличиться дважды, то придется отдуваться по полной. Журналисты из «Челябинского рабочего» просили у меня материал по перспективным молодым людям с завода, я решил отдать им тебя на растерзание. Расскажешь про то, как вы трудитесь в цеху, и про стрельбы можешь упомянуть, конечно, без подробностей… я дам подтверждение, что ты у нас танковый снайпер. Что скажешь?

— Пожалуйста, не надо! — искренне взмолился я. — Мне в обкоме комсомола уже предлагали пойти в агитотдел, но я отказался. Не мое это!..

— Это кто тебе предлагал? Неужели, сам Светлов? — радостно поразился Исаак Моисеевич. — И ты ему отказал? Ну, ты силен, брат!

Я пожал плечами, не понимая, как реагировать на эти слова. Что же такое происходит? Чем больше я хочу стать незаметным, тем заметнее становлюсь. Тетке, конечно, понравится статья в «Челябке». Гордиться будет племянником. Но мне-то светить физиономией в очередной раз несподручно. Впрочем…

— Можно задать вам вопрос, товарищ Народный комиссар?

Зальцман кивнул, с любопытством глядя на меня. Он вообще показался мне человеком смешливым и умным, но очень усталым.

— Говорят, танковую бригаду будут набирать из наших рабочих…

— Знаешь что, Буров, — прервал он меня на полуслове, — об этом пока рано говорить. Товарищ Сталин еще не дал свое одобрение инициативе, вот когда это случится, тогда и спрашивай. Понял?

— Вполне, — не сдавался я, — но когда это произойдет, статья в газете поможет получить место в бригаде?

— Конечно, — легко кивнул Зальцман, — все будут решать трудовые коллективы на общих собраниях. За кого проголосуют, тех и запишут. И чем более выдающаяся личность будет представлена, тем больше шансов на удачу!

— Тогда я согласен, — решился я, — пусть пишут!

— Ну, вот и славно, на днях жди в цеху гостей из газеты. Постарайся не посрамить… сам понимаешь, репутация завода теперь зависит и от тебя тоже.

— Да вы что, — захлебнулся я от волнения, — конечно… сделаю все возможное… я очень хочу на фронт, там мое место!

— Там видно будет… — неопределенно пообещал Зальцман, но это было лучше, чем ничего. Потом он вернулся в начало автобуса и более я с ним не общался.

Весь остаток пути до завода я обдумывал случившийся разговор. Очень большой начальник, совершенно не моего уровня, но, тем не менее, снизошел до меня, пообщался по-человечески, без превосходства и снобизма.

Автобус остановился у проходной, ровно в том месте, где забрал меня несколько дней назад. Все вышли. Начальство, во главе с комиссаром, двинулось своим путем, а я растерянно застыл на месте, думая, куда податься. Вроде как остаток дня получился у меня свободным, в цех идти не нужно, и я решал, то ли наведаться к Лехе домой — но имелась вероятность, что он все еще в больнице, или же отправиться к себе и просто банально выспаться. Нет, спать — это слишком скучно. Есть множество куда более интересных дел!

В итоге, решил все же заскочить по дороге к Лехе, проверить на всякий случай, вдруг его уже выписали, а потом пойти домой, и там уже на месте сообразить, чем занять время.

Солнце светило вовсю, отблескивая от стекол домов, по небу бежали кучерявые облачка, настроение было отличным, и я бодрым шагом двинулся по улице Спартака в сторону центра города. Было примерно два часа пополудни. Я срезал путь, свернув во дворы, и тут же нарвался на самый настоящий хоккейный турнир.

Большая площадка была огорожена и залита льдом. Несколько ребят, от пятнадцати до семнадцати лет на вид, разделенных на две команды, с синими и красными лентами, повязанными на куртках, яростно гоняли клюшками мяч от ворот до ворот. Коньки у парней были старые, потрепанные и потрескавшиеся от частого ношения — у некоторых вообще для фигурного катания. Но были и настоящие хоккейные. Впрочем, это не играло никакой роли — главное, присутствовал азарт, и страсти тут кипели не шуточные.

— Пас! Миха! Ты чего! Прозевал, раззява!

— Сам такой, ты стоял неудобно. Надо было выкатываться на голевую!..

Я остановился и минут десять с огромным удовольствием понаблюдал за игрой. Синие побеждали, но красные не сдавались, отчаянно пытаясь вырвать победу… С каким же удовольствием я сам вышел бы сейчас на лед, взяв в руки клюшку и включился в сражение. Хоккей — страсть, которой болеешь всю жизнь!

— Трактор, вперед! — крикнул я, хотя точно знал, что знаменитой в будущем команды еще не существовало, она будет основана лишь спустя пару лет после войны. В хоккейных делах я разбирался, и историю клуба примерно помнил.

— Хорошее название, принимаем! — мимо меня прокатился один из игроков, высокий парень с суровым лицом.

— Витя! Шувалов*! Хватит болтать, играй!..

Парень виновато пожал плечами, как бы извиняясь, что не может уделить мне больше времени, и, сделав круг, вернулся в строй.

* Клуб «Дзержинец» — будущий челябинский «Трактор», основанный по инициативе И. М. Зальцмана, дебютировал в 1948 году в высшей лиге. Лучший бомбардир в первом сезоне — Виктор Шувалов, впоследствии выступавший в сборной СССР в одной тройке с Всеволодом Бобровым и Евгением Бабичем.

Насмотревшись на игру, широко улыбаясь своим воспоминаниям, размашистой походкой я направился дальше, прошел пару дворов насквозь, и тут вновь пришлось притормозить.

— Дяденька-дяденька, помогите! — раздался жалобный детский голосок.

Обернувшись через плечо, я увидел маленькую девочку, лет семи-восьми, чумазую, одетую в нелепые одежды большего размера, в которых она плавала, словно птица-лебедь. Но личико у нее было настолько трогательное, что я не мог не остановиться.

— Чего тебе, кроха? Обидел кто? — я подошел к ней ближе и присел на корточки, чтобы быть на одном уровне восприятия.

— Дядя, там моя мама, она лежит и не может идти! Мама заболела! Дядя, помогите!

— Показывай, где твоя мама! — сказал я, ни секунды не сомневаясь. Конечно, хорошо было бы прихватить с собой пару человек, но вокруг, как назло, не было ни одного прохожего. Вернуться к хоккейной площадке? Нет, это значит, потерять время. Если женщине внезапно стало плохо посреди улицы, то нужно как можно скорее оказать ей первую помощь, и тут же доставить в больницу.

— Тут недалеко, дядя, совсем рядом… — зачастила перепуганная от волнения девочка, и повела меня дворами, а я едва поспевал за ней, удивляясь, как хорошо она знала местность.

Через несколько минут мы вышли на старый пустырь, где стоял двухэтажный деревянный дом, зияющий черными дырами на месте окон и дверей. Я притормозил, заподозрив неладное, но девчонка схватила меня за рукав и, приговаривая, все тащила и тащила за собой.

— Мама! Там мама! Ей очень плохо!..

Сознание мое чудесным образом временно отключилось, перестав анализировать происходящее вокруг, и я позволил увлечь себя ближе к старому дому, то и дело перешагивая по дороге через булыжники, заиндевевшие балки и прочий мусор.

Дом встретил нас мрачной тишиной, полуразрушенными перекрытиями, и голой лестницей, уходящей наверх.

— Где твоя мама, девочка? — спросил я, недоуменно оглядываясь по сторонам.

В то же мгновение получил крепкий удар по голове сзади. Шапка смягчила удар, и все же мне досталось знатно. Сознание на пару мгновений поплыло, я пошатнулся, чуть не упав, еле удержал равновесия, и тут на меня напали со всех сторон одновременно.

Ребятня — лет по десять-двенадцать, пацаны и девчонки, злобные, словно шакалята, немытые, грязные, озлобленные, кидались на меня с явным намерением прикончить на месте. У некоторых в руках были палки, у других — камни, обломки кирпичей или куски старой арматуры. Я даже заметил нож у высокого пацана в желтой телогрейке, которым он и попытался меня незамедлительно пырнуть в живот.

Я едва успел отвести удар в сторону, выкрутил руку нападавшего, и безо всякого сожаления сломал ему кисть, но тут же сам схлопотал по спине и плечам несколько увесистых ударов камнями, а сзади под колени кинулся один из пацанов, сбив меня с ног, и я повалился на спину, благо, умудрившись тут же сгруппироваться и перекатиться на бок.

— Бей его! Бей!

Драться с кучей детишек не так легко, как кажется. Тем более, когда не хочешь их убить. Казалось бы, ерунда, можно всех раскидать одной левой, а на деле, каждый из них — это тридцать пять — сорок килограмм живого веса. Пришлось-таки изрядно приложить нескольким, особо опасным. А тому, которому сломал руку, еще добавил ногой по ребрам — ненавижу, когда пытаются воспользоваться толпой и втихую ткнуть ножиком под ребра.

Они дрались молча, стиснув зубы, на смерть. Яростные, безжалостные, опасные.

Я же больше отбивался, стараясь не калечить и не повредить, особенно девочкам. Но те и не лезли вперед, стоя за спинами пацанов и кидая в меня камни издалека.

Димка бы не отбился от этой своры, лег бы через минуту под градом мелких, но частых ударов, и конец ему. Леха бы тоже не сдюжил. Противники были младше его, но слишком много их крутилось вокруг, беспризорников было восемь — пять мальчиков и три девочки.

Потом я решился. Не хотел избивать детей, но выбора они мне не оставили.

Ближайшего вырубил ударом в челюсть, второму крепко ударил по печени, и он согнулся, надолго выбыв из строя. Одной девочке, с особым остервенением кидавшую в меня камни, дал хорошего пинка, и она, схватившись за копчик обеими руками, начала подпрыгивать на месте, пытаясь успокоить боль.

Я не желал причинять им страдания, но это был единственный способ прекратить драку.

— Мама, мамочка!

Еще одного я перекинул через бедро, добавив кулаком по корпусу. Ничего, до свадьбы заживет! Следующего принял на болевой. Оставшимся девчонкам лишь погрозил кулаком — добраться до них сейчас я никак не мог — они предусмотрительно отбежали на несколько шагов.

— Уходим!

Но я не дал им сбежать. Захватив, наконец, инициативу, я удачно отобрал кусок арматуры у одного из парней, и теперь размахивал им, не подпуская к себе уцелевших, которые, впрочем, уже не особо рвались в драку, но и не давая возможности встать тем, кто лежал на земле.

— Вали отсюда! — крикнул рыжий, весь в веснушках, невысокий паренек. — Зарежем!

Однако никуда уходить я не собирался. Нет уж! Сами виноваты. Теперь вашей судьбой займусь я лично, и, бог мне свидетель, лучше бы вы, ребятки, меня не знали…

Глава 16

Одним прыжком я очутился рядом с девчулей, что заманила меня к заброшенному дому, схватил ее крепко, и только тогда обратился к остальным:

— Можете бежать, гнаться не стану. Но вот она ответит одна за всех!

Странно, но никто не воспользовался моим предложением. Пацаны потихоньку поднимались на ноги, девочки стояли рядом с ними. Даже тот, которому я сломал запястье, встал с остальными, хотя я видел, как ему больно.

— Гляжу, еще не все потеряно, — задумчиво произнес я, оглядывая компанию беспризорников. — Друзей в беде не бросаете…

— Все ответим, — мрачно бросил рыжий, — Аньку не бросим.

Я чуть ослабил хватку. Анька, значит. Что же, будем знакомы!

— Зачем напали? Я вроде не похож на богача.

— Анька сама выбирала, — рыжий парень отвечал неохотно, сквозь зубы. — Искала, кого пожиже… ошиблась. Нам много не надо. Вдруг карточки в карманах лежат или пара копеек найдется.

— Анька выбрала не того. У меня в карманах пусто. Жрать хотите?

— Третий день только снег лопаем. Животы пучит. Мочи никакой нет!

Просто так развернуться и уйти я и не думал. Вовсе не потому, что весь такой из себя добренький, но не мог я оставить этих озлобленных детей вот так на улице зимой. Они как-то выживали до сих пор, но это вовсе не значило, что подобная удача продлится еще хотя бы день.

— Убивали уже кого? — задал я главный вопрос, ответ на который все решал. Если да, то сдам их в милицию, пусть там разбираются, куда их определить. С убийцами я ничего общего иметь не хотел.

— Нет, — сказал рыжий и посмотрел мне прямо в глаза. — Не успели.

Его честность мне понравилась. Я вырос в сытости и достатке, и представить себе не мог, что значит голодать, жить на улице, скитаться и не знать, что ждет тебя завтра. Что такое быть без родителей, без семьи. Рядом с такими же отщепенцами, как ты сам, нищими и голодными зверьками. Как бы я поступил на их месте? Да точно так же. Загонял бы жертв в места, где их можно грабить, и обчищал бы их карманы подчистую. Убить не убивал бы, зачем? Найти слабака, типа меня, не представлявшую на вид ни малейшей угрозы, избить, ограбить, выгрести хотя бы мелочь… на которую уже можно что-то да купить на рынке… а если повезет, то и карточки отоварить. А на большее они никак не могли рассчитывать, но и этого им хватило бы с головой.

И, слава богу, что не дошли они еще до того, чтобы с голодухи есть людей. Если отбросить моральные препоны, так они смогли бы прокормиться какое-то время, заманивая одиноких детишек помладше, убивая их без проблем и… пожирая… тем более, что на морозе тела не портились.

Не лгут ли? Правду ли сказал рыжий, или только прикидывается, делает вид, заговаривая зубы…

Я развернул к себе Аньку, она испуганно пискнула.

— Точно никого не убили? Говори!

Голос мой был грозен, несмотря на невнятный вид. И то, что я раскидал пятерых мальчишек, говорило в мою пользу — силу уважали все.

— Не убивали! — затараторила девочка. — Грабили только прохожих, да Бек и мальчики на рынках воровали. А мы на подхвате были…

Я долго смотрел в ее лицо, еще такое юное, свежее, неиспорченное, хоть и грязное, чумазое… испуганные глаза, в которых отражалось голубое небо, идеальный овал лица, голос, за которым идешь, не глядя — я сам испытал на себе его очарование, — здесь пропадал талант великой актрисы. Сколько же испытаний выпало на ее долю в столь малом возрасте. Проклятые фашисты во всем виноваты. Воздастся им и за это.

— Где родители?

— Умерли, — она даже не всплакнула, просто ответила, давно приняв этот факт.

— Как оказалась на улице?

— Отбилась от группы, все документы у воспитателя остались… дальше сама по себе…

Я мог бы опросить и всех остальных, но примерно знал, что они ответят. Сироты, либо не знают, где родители. Остались вне системы. Потерялись, не было мест, либо конфликтовали в детдомах с другими детьми — дедовщину и право сильного никто не отменял, и условия были жесткими. Бежали. Теперь скитаются, бродяжничают.

Я читал в детстве «Педагогическую поэму» Макаренко, но беспризорники тех лет и нынешние отличались принципиально. Передо мной были «дети войны», случайно оказавшиеся на улице, а не дефективные* из дворового криминала.

*То есть беспризорники и правонарушители до 18 лет.

— В детдом пойдете?

— Не возьмут, — вперед выдвинулся паренек с азиатским лицом, — местов нетуть.

В Челябинске и области работали более сотни детдомов, но все были переполнены из-за большого числа эвакуированных, и условия там были не самые лучшие. Примерно год назад Совнарком СССР принял решение «Об устройстве детей, оставшихся без родителей». Именно на органы милиции были возложены обязательства по выявлению беспризорников и безнадзорных и направлению их в приемники-распределители или же к живым родственникам на содержание. Обычно подобными вопросами занимались детские комнаты милиции. Но детей было слишком много, а людей, ответственных за решение этих проблем, как обычно не хватало. Так что детишки сбивались в ватаги, жили сообща, где и как придется, и добывали себе пропитание зачастую далеко не законными путями.

— Бек! — одернул его рыжий, и китайчонок вернулся в строй.

— А если я договорюсь? — предложил я, уже прикидывая в голове первоначальный план.

— А ты кто таков, чтоб тебя послушались? — недоверчиво спросила девочка с огромными зелеными глазами. — У тебя даже денюжков нема!

— Послушают, уж поверь! Я ж герой! Обо мне даже в газете писали, и еще написать хотят.

— Взаправдашний герой? — глаза девчонки распахнулись широко-широко.

— Самый, что ни на есть! — подтвердил я, улыбнувшись. — Ну, так что? Доверитесь мне? В милицию не сдам, обещаю! А этому вашему вообще к врачу нужно… — я кивнул на длинного парня, болезненно державшегося за кисть правой руки.

И в подтверждении серьезности своих намерений я отпустил Аньку. Она тут же подбежала к своим, и какое-то мгновение я думал, что сейчас они все рванут наутек. Не рванули. Начали совещаться, сбившись в тесный круг.

Дискуссия длилась недолго, не прошло и минуты, как рыжий вышел чуть вперед и, нахмурившись, уточнил:

— А пожрать точно дадут?

Я прекрасно понимал их недоверие. Попади я в такую передрягу в подобном возрасте, не верил бы вообще никому. Эти дети были еще не потеряны, я видел в их глазах надежду на лучшее. К счастью, они не успели перешагнуть точку невозврата.

Если моя первоначальная задумка не сработает, пойду в наркомат прямо к Зальцману. Такой человек не откажет. Но слишком наглеть не стоит, лучше для начала попробовать более доступные варианты. А в самом крайнем случае еще есть подвал Лехи, ключ от которого имелся и у меня. Там, конечно, холодно, но что-то придумать можно — поставить буржуйку и уже можно переночевать.

— Накормят.

Я безбоязненно подошел к ребятам и протянул руку Аньке. Она оглянулась на своих, сомневаясь, а потом зацепилась за мою ладонь своей крохотной холодной ладошкой. У меня сердце сжалось на мгновение.

— Идите за мной!

Держа девочку за руку, я пошел обратно, не оборачиваясь на оставшихся детей. Если сейчас кто-то из них кинет камень мне в голову, увернуться я не успею. Но взаимное уважение достигается исключительно путем доверия.

Камень в меня не прилетел, позади слышалось сопение и шаркающие шаги. Поверили. Идут следом. Пятеро мальчишек и три девочки, одну из которых я все еще держал за руку. Восемь человек, лишь чудом не ставших убийцами. Провидение в моем лице спасло их от этой участи. И теперь я в какой-то степени стал ответственным за их дальнейшую судьбу.

Чтобы не пугать прохожих и не привлекать излишнее внимание со стороны, я повел детей дворами. Конечно, без лишних взглядов не обошлось. Одна тетка даже подняла крик на весь двор, грозясь всеми возможными карами, и требуя, чтобы подобные голодранцы не шлялись рядом с честными людьми. Но тут из подъезда вышел мрачный мужчина в телогрейке, оглядел представление, подошел к кричащей бабе, что-то негромко сказал ей, и та, мгновенно замолчав, тут же ретировалась. Я благодарно кивнул спасителю, тот склонил голову в ответ и вернулся в подъезд, из которого вышел. Мельком я заметил синие наколки на его пальцах, видно, бывший сиделец.

Таким маневром за три четверти часа мы добрались до здания школы №48, в которой я уже однажды бывал по приглашению, и где располагался, помимо прочего, обком ВЛКСМ во главе со Светловым, на которого-то я и возлагал основные надежды.

На нашу процессию все смотрели с интересом, но, к счастью, никто не препятствовал проходу по этажу вплоть до знакомого мне кабинета.

Повезло, первый секретарь был на месте, и Пташкина тоже сидела на соседнем стуле, и еще трое парней и одна девушка находились в кабинете. Все они что-то горячо обсуждали ровно до того момента, пока в комнату не ввалился я, все еще держа Аньку за руку. Остальные остались в коридоре, но дверь была открыта нараспашку и все были на виду.

Светлов, только что с энтузиазмом что-то рассказывавший своим соратникам, замер, глядя с неким восторженным изумлением на нашу шайку.

— Это я, Буров, — сообщил я всем собравшимся, — а это дети. Живут на улице. Надо бы их накормить и устроить. А одного подлечить, у него перелом запястья.

Анька всхлипнула и подтвердила:

— Очень кушать хочется!

Надо признать, в Светлове я не ошибся. Не прошло и четверти часа, как дети были накормлены — еду собирали все, кто мог, кинув клич по всему зданию, — а раненным в драке занялись врачи, сообщив, что это даже не перелом, а сложный вывих, и заживет всего за какие-то пару-тройку недель. И то ладно.

Мы же с Евгением отошли в коридор, пока шла суета, и завели разговор. Я понимал, что в этот раз мне так легко не выкрутиться, сейчас я нахожусь в роли просителя, а значит, чем-то придется жертвовать.

— Где ты их нашел? — Светлов смотрел прямо в глаза.

— На помойке подобрал, — честно ответил я. — Устрой их в детдом, иначе пропадут…

— Мест нет! — дернул лицом секретарь. — Совершенно! Все дома переполнены, в каждом живет на триста процентов больше нормы. Там всего не хватает: кроватей, белья, мыла, продуктов. Никто не рассчитывал на такое число эвакуированных! Детей разбирают по семьям, но срочно найти места на восемь человек практически нереально.

— И что мне им сказать? — удивился я. — Идите, дети, обратно на улицу в свой заброшенный дом? И ищите, кого бы еще на гоп-стоп взять?

— А что, — оживился Светлов, — они пытались?

— Не пытались, это я к слову, — отмахнулся я и тут же решил зайти с другой стороны: — Мне тут Исаак Моисеевич обещал на днях публикацию в «Челябке», репортеры придут… я бы заодно и рассказал о том, как работает наш обком комсомола, как он занимается беспризорными детьми, помогает им устроиться в жизни, несмотря на все трудности… и все такое прочее… под личным руководством товарища первого секретаря!

Я даже подмигнул в финале своей речи, но потом подумал, что слегка перебрал с намеками. Но Светлов, на удивление, расцвел и заулыбался.

— Буров, это хорошо, но я бы и так помог… от души! Это же дети! Есть у меня один вариант, новый детдом в Миассе, там вроде бы еще оставались места…

Миасс — это сотня километров до Челябинска, отличный вариант. А там совсем неподалеку, всего в десятке километров, озеро Тургояк, на котором я провел когда-то пару незабываемых недель. Чистейшая вода уровня Байкала, великолепная природа, Серебряный пляж и мыс Тура, на котором я ставил палатку. Еда с костра: в основном тушенка с гречкой, приготовленные в котелке, но вкуснее я не ел ни на одном курорте, ни в одном самом расхваленном дорогущем отеле… летом детям там будет очень хорошо! А зима… зима рано или поздно окончится.

— Бывал я на Тургояке, ходили туда в поход с друзьями… прежде, — поделился я со Светловым. — И до острова Веры доходили…

Он с энтузиазмом поддержал, видно сам любил те края:

— А знаешь ли ты, что полуостров Веры — уникальное место, названный именем отшельницы, жившей на нем в землянке много лет. А до этого на острове обитали последователи Емельяна Пугачева, скрываясь от врагов. Но вот что интересно — пещера, где жила Вера, была построена два-три тысячелетия назад, она просто нашла ее и обжила. А потом на острове обнаружили старую каменоломню — сколько веков ей, никто не знает…

Я слушал с интересом, многое становилось понятнее. А тут вспомнил кое-что еще, давно забытое:

— Пытался я там фотографировать… ничего не вышло, все кадры с острова оказались засвечены.

Светлов улыбнулся.

— Не ты первый! Это местная аномалия. Конечно, снимки время от времени получались — иначе ненаучно, но у многих пленка тоже была в засвете. Почему? Я слышал много версий. Давным-давно остров был святым местом, религиозным центром. Туда приходили поклоняться богам, там проводились жертвоприношения. Благодаря своей структуре и исполнению, весь комплекс артефактов острова мог напоминать внешне древним людям этакую авестийскую мировую ось — дорогу из материнского чрева в мир, и дальше, в космос. А еще, ты знал, что остров Веры находится на пятьдесят пятой широте, как и другие удивительные места — Стоунхендж, Нью‑Грендж, Ахуновский кромлех*. Некоторые ученые даже думают, что Тургояк появился пятнадцать миллионов лет назад! Представляешь! Время! Дыхание бесконечности! Это ведь стык двух древних континентов — Европы и Азии!

*А так же Аркаим, открытый в 1987 году.

Я видел, что в Светлове пропадает талант историка и археолога. Он горел этим делом, многое знал, был настоящим энтузиастом. Ему бы, как Индиане Джонсу, шляпу на голову, да хлыст в руку, и бежать по темным, мрачным коридорам заброшенного храма в поисках древних сокровищ…

— Так что будем делать с моей… хм… бандой? — вернулся я к актуальной теме.

Светлов глубоко вздохнул, чуть помрачнел, возвращаясь мыслями в текущий день, и сказал:

— Сейчас позвоню кое-куда. Жди!..

Ожидание затянулось. Пока Светлов что-то согласовывал и утрясал, звоня то по одному номеру, то по другому, переругиваясь, договариваясь, споря и даже слегка угрожая, я следил за моими малолетними бандитами, втайне опасаясь, что они не выдержат и дадут деру из этого учреждения. Но дети сидели смирно, скушав все, что им принесли и ждали.

Пташкина — та самая неприятная девица с луковкой на затылке вместо прически, сильно удивила меня. Она умудрилась разговорить девочек, а потом, одну за другой, отводила в душевую комнату — холодная вода была в доступности, а теплую как-то оперативно нагрели, и возвращались они оттуда счастливыми и довольными. Все же простой душ меняет человека до неузнаваемости.

Остальных я как-то не успел запомнить, но когда после короткой помывки Пташкина привела обратно Аньку, я не нашел слов. Грязное личико теперь блестело чистотой, хотя сама девочка еще слегка дрожала от коридорных сквозняков. Зато волосы уже не торчали колуном, а были насухо вытерты и обмотаны полотенцем опять же из местных запасов. И главное, девочка улыбалась расслабленной, спокойной улыбкой. Она словно позабыла на время обо всех трудностях, проблемах, и просто ценила короткий момент счастья.

И даже парни смотрели на своих девчат иными глазами, словно бы рассмотрев в них что-то новое. А Пташкина уже руководила дальше, заставляя одного из местных проводить и мальчиков в душевую. И через полчаса все обрели видимость чистоты, жаль только, что грязную и вонючую одежду поменять пока что было не на что. Но это мелочи, главное — вода смыла с ватаги потенциальных убийц все былые грехи, превратив их в тех, кем они и являлись — в обычных напуганных детей.

— Ну все, я договорился! — Светлов подошел ко мне с очень довольным видом. — Мы отправим их в Миасс с автобусом через пару часов. Если хочешь, можешь сопроводить.

Я бы очень этого хотел, но ехать за сто километров означало, что сегодня я домой уже не вернусь. Дело клонилось к вечеру, а я и так задержался. Еще нужно было навестить Леху, узнать, как у него дела.

— К сожалению, не смогу… но я очень благодарен тебе, товарищ Светлов…

— Давай просто по имени, Дима! — предложил секретарь, и я с радостью пожал протянутую руку.

— Навещу при первой же возможности! — пообещал я. — Сейчас только дела немного разгребу…

— По поводу статьи, — напомнил Евгений, — ты это… не говори про нас… я же не для известности, а просто детям помочь…

— Спасибо тебе! — искренне сказал я. — Ты настоящий человек!

Светлов лишь отмахнулся, но я видел, что ему приятны мои слова. Пташкина не отходила от девочек, наседкой крутясь вокруг них, и я понял, что мое дальнейшее присутствие здесь не обязательно.

— Пока, Анька, — негромко попрощался я с чудесной девчулей, пытавшейся убить меня какие-то пару часов назад, — живи счастливо!..

Глава 17

Когда я вышел на улицу, уже изрядно стемнело. В декабре вообще вечереет рано и как-то внезапно. Напротив школы у афишной тумбы стояли и негромко переговаривались между собой две девушки, время от времени хихикая.

Заинтересовавшись, я подошел ближе, девицы как раз убежали вперед по улице, и я увидел крупный плакат, болтавшийся углами на ветру, на котором большими разноцветными буквами было выведено: «Встречайте Новый 1943 год вместе с нами в Гортеатре! „На всякого мудреца довольно простоты“ — комедия Александра Островского в исполнении артистов Академического Малого театра г. Москва. С 21 часа концерт и танцы! Живой оркестр! Весь сбор поступает на строительство танковой колонны».

Казалось бы, идет война. Мы, пусть и находимся в глубоком тылу, но должны пахать за троих: за себя и за двух товарищей на фронте. И тут концерт, да еще какой! Всю труппу Академического Малого театра эвакуировали в Челябинск еще в 1941. А это более двухсот человек. Тетя Зина — большая любительница театра, рассказывала, что доставленные чуть позже декорации оказались слишком велики для местной сцены «Гортеатра», располагавшегося в здании бывшего «Народного дома», и их пришлось переделывать, частично обрезав. Актеров разместили кого куда смогли: по семьям, школам, гостиницам. Кто-то даже жил в самом театре в театральной уборной, где заколотили все окна. Челябинские же актеры, на время уступившие «Гортеатр» москвичам, около года работали в Шадринске.

И это было правильно, показывать, что жизнь продолжается. Что война рано или поздно окончится и начнется светлое и чистое время — наше будущее. После таких спектаклей и концертов люди выходили окрыленные, набираясь новых моральных сил, подпитываясь энергией, которую дарили актеры.

Интересно, еще можно достать билеты? Можно было бы пригласить с собой Анастасию Павловну, если она, конечно, согласится. Надо будет заглянуть в кассы, вот, правда, с деньгами у меня не густо… но наскребу как-нибудь. Если что, у тетки займу — не откажет. А отдам с зарплаты. Вот только с билетами могут оказаться проблемы — на такое мероприятие многие захотят попасть.

Подойдя к дому, где жил Леша, я увидел темную фигуру, вышедшую из арки прохода. На мгновение я напрягся, но тут же узнал покатые плечи Казакова. Бригадир сдержал обещание — за Лехой постоянно приглядывали, и даже сейчас, когда он вышел из больницы, подъезд сторожили.

— Дима, добрый вечер! — пророкотал Казаков и крепко пожал мою руку. Он был человеком большим, но вежливым и тактичным, вот только силу свою не всегда мог рассчитать. Рукопожатие вышло столь мощным, что я невольно охнул и затряс кистью в воздухе. Казаков смутился и добавил: — Прости!

— Ничего! Переживу! Ты Алексея охраняешь?

— Охраняю, — кивнул он. — И тебя дожидаюсь. Понимаешь… не справляемся мы… работы выше головы, и эти дежурства… сил не хватает, сказывается на качестве. Поэтому Петр принял решение выдернуть тебя обратно в город. Нужно чтобы Леша пока пожил у тебя какое-то время… так будет проще всего. Ты сможешь приглядеть за ним, а он за тобой. В одиночку никуда не ходите, только вдвоем.

— Значит, никаких новостей о преступниках?

— Нет. Ни в больнице, ни после выписки к Алексею никто не приходил, никто не проявлял интереса. И зуевцы вели себя спокойно, никакой паники не проявляли, работали, как обычно. После шли по домам. Полагаю, это ложный след. Они нормальные трудяги, наш Леша что-то перепутал.

— Но кто-то ведь ударил его по голове? — не согласился я, хотя мысли Казакова были мне понятны.

— Скорее всего, это была случайность…

Не поспоришь. После того, как буквально несколько часов назад меня чуть не прикончила свора беспризорников, я уже ни в чем не был уверен.

— Но все же так сразу прекращать наблюдение не будем, и если хоть что-то… хотя бы какая-то мелочь заставит нас засомневаться в честности этих людей… решено, сразу идем в отдел, пусть компетентные люди дальше сами решают.

Это было тактически и стратегически верно, вот только в отделе нам могли задать логичный вопрос — а что же вы сразу не пришли, еще с самыми первыми подозрениями? Ведь завод — стратегически важный объект с особым уровнем и секретности, и безопасности, и даже с намеком на подозрение нужно идти и докладывать о своих сомнениях. Мы этого не сделали. Теперь, получается, сами подпали под статью о недоносительстве. Но я, да и остальные, не могли вот так просто обвинить своих коллег в том, чему не было ни малейших доказательств. Это было подло. Сами виноваты. Помнил я эти разговоры в будущем о «миллионах доносов», когда каждый, мол, писал на каждого. Так вот, это точно не про нас! Ни один член нашей бригады даже под угрозой собственной безопасности не хотел писать безосновательный поклеп.

— Я понял… скажи, а Михалыч сделал анонимный звонок в милицию? Он хотел, чтобы к палате приставили охрану.

— Звонил, — кивнул Казаков, — но там не прислушались. Никакой охраны не приставили. К счастью, обошлось.

Значит, можно сделать вывод, что напавший на Лешу преступник либо не знал о том, что он находится в больнице, либо же был уверен, что жертва не опознает нападавшего. Поэтому и не пришел добить.

— Все понял. Леша поживет у меня. Можешь не волноваться.

Казаков кивнул в ответ и ушел обратно в темноту арки, я же поднялся в квартиру Леши, трижды нажал на звонок и вскоре уже тряс руку своего друга. Одет он был по-домашнему в подштанники, нательную рубаху и вязаную кофту.

Леха жил в коммуналке, подобной моей. Квартира на пять комнат, они с матерью занимали комнату с балконом — роскошь и несколько лишних метров, где можно было хранить всякие ненужные вещи.

Выглядел Леша слегка бледноватым, но весьма бодрым и полным сил. Мы прошли в его комнату, где никого не было — мать еще не вернулась со смены, она работала в столовой при заводе имени Колющенко. В последнее время ей тоже, как и моей тетке, часто приходилось оставаться на заводе по несколько суток подряд.

Ни Леха, ни его мать, да и практически никто, кроме причастных, понятия не имели, что на заводе полным ходом идет производство легендарных ракетных установок «Катюша». Лишь я, пришелец из будущего века, прекрасно знал, что эти машины победы собирали в обстановке полной секретности, и даже сами рабочие понятия не имели, что именно они производят. На заводе делали отдельные детали, а окончательный монтаж реактивных систем залпового огня БМ-13 проводился по ночам в особом гараже на углу улиц Труда и Елькина, рядом с табачной фабрикой, и прямо оттуда зачехленные машины отправлялись на вокзал, а дальше на фронт. Ежемесячно удавалось выпускать сорок пять «Катюш», и до самого конца войны немцы так и не сумели раскрыть ни тайну производства, ни даже вычислить город, где их собирали.

Но, разумеется, раскрывать Леше этот секрет я не собирался — права не имел, да и ни к чему ему знать, еще проболтается где-то ненароком. Не специально, конечно, но зачем рисковать.

Зайдя в комнату, я уселся на стул, а Леха завалился на кровать. Вторая кровать, на которой спала его мать, стояла за ширмой-перегородкой. Мы уставились друг на друга в ожидании. Леша заговорил первым:

— Представляешь, не помню ни черта… вот вообще ничего. Пришел на завод, работал, а потом провал, темнота.

— Знаешь что, собирайся, поживешь пока у меня. Вместе веселее!

Леша пожал плечами и начал одеваться. Пока натягивал на себя теплые штаны, болтал без умолку.

— Когда я в больнице валялся, мне один раненный анекдоты рассказывал. Слушай! Снайпер докладывает: «Сегодня сделал десять выстрелов, девять немцев положил». «А десятый промазал?» «Десятый оказался финном!»

Я хмыкнул. Леха приободрился и продолжил:

— Слушай еще! Разговор двух жительниц Берлина: «Говорят, русские женщины очень привлекательны». «Возможно. Если судить по письмам моего сына, то лишь при упоминании какой-то одной Катюши наши солдаты просто сходят с ума!»

Знал бы он… насколько к этой шутке причастна его семья.

Леша, увидев мой интерес, почувствовал себя великим рассказчиком и тут же выдал еще один анекдот:

— Знаешь, каким должен быть истинный ариец? Белокурым, как Гитлер, высоким, как Геббельс, стройным, как Геринг и целомудренным, как Рем.

Тут уж я не сдержался, и рассмеялся во весь голос. Эту шутку я еще не слышал, а представить себе коротышку Геббельса, жирдяя Геринга, и любителя провести время в интимных забавах Рема, убитого еще в 1934 году, было легко. Причем, последнего прикончили в том числе и за недвусмысленные действия гомосексуального характера. Именно из-за Рема членов СА начали обзывать «мальчиками по вызову» и «175-ой гвардией», что отсылало к 175 параграфу немецкого уголовного кодекса, согласно которому гомосексуализм подлежал наказанию. После отдел печати опубликовал следующее: «Процесс ареста продемонстрировал кадры, печальные с точки зрения морали, так что испарился любой след сочувствия. Некоторые лидеры СА брали с собой мальчиков для утех. Один был застигнут врасплох в отвратительной ситуации и арестован. Фюрер отдал приказ о беспощадном искоренении этого рассадника чумы».

Сам Леха был далек от угадывания значения этой шутки — он просто рассказал, что слышал, — и я даже не пытался просветить его относительно содержания в части, касающейся Рема. Леша понял ее как-то по своему, и ладно. Некоторые понятия еще не пришли в обиход моих сограждан, и, слава богу.

Советские люди воспитывались в системе иных нравственных идеалов. И любая жестокость воспринималась, как нечто неествественное, пришлое, чуждое. Насилие требовалось лишь для борьбы со злом. А мы все являлись силами добра, войском света! Мы несли справедливость, точно зная, что правда за нами. И жили соответственно, ощущая свою великую миссию. Мир не станет царством добра сам по себе, этому нужно поспособствовать…

Когда мы вышли на улицу, уже окончательно стемнело, но идти было недалеко — всего три дома. К счастью, добрались без приключений, и в подъезде никто не караулил, а даже соседи в коридоре не встретились, общаться сейчас со Степаном Григорьевичем у меня никакого желания не имелось. И тетки дома не было, но к этому я давно привык.

Осмотрев комнатушку, я быстро решил:

— Спать будешь на кровати, только матрац один отдай, на пол его кину!

— Ты чего? — всполошился Леша. — Давай я буду на полу! Я же гость, и не хочу у хозяина его место отбирать!

— Вот потому что ты гость, поэтому прекращай спорить! Давай уже устраиваться, день трудный был! Устал, как собака!

— Знаешь, — голос Леши внезапно стал серьезным и каким-то взрослым, — в первую ночь, когда я очнулся в больнице, мне было очень жарко. В самой палате дубак, а мне жарко! Смотрю, а я укрыт сразу четырьмя одеялами. Поэтому и жарко. Нас в палате как раз четверо и лежало: я и трое раненных бойцов на лечении. Так вот, каждый из них отдал мне свое одеяло, а сами мерзли. И потом уже я понял, что и предыдущие ночи они так делали, когда я еще в себя не пришел. Я ведь им даже спасибо не сказал после, не сообразил… а теперь думаю, спасли они меня этими одеялами, отогрели и вытащили, считай, с того света…

Чужих детей не бывает, так принято здесь считать. И бойцы просто сделали то единственное, что сумели — укрыли младшего от холода. А то, что самим мерзнуть пришлось — ерунда, и не в таких передрягах выживали.

— Ну, так сходим завтра, поблагодаришь! — предложил я, но Леха покачал головой.

— Поздно, выписали их и уже отправили куда-то дальше, в другой город… а я даже имена их не знаю.

— Выясним, — пообещал я уверенно. — Спи!..

С утра встали рано, умылись, занялись гимнастикой, потом наскоро перекусили, чем нашлось в закромах, и отправились на завод.

Я старательно оглядывался по сторонам, но ничего подозрительного не видел. Обычные хмурые утренние лица людей, спешивших на работу. К нам никто не проявлял ни малейшего интереса. Вот и славно! Я все больше склонялся к мнению, что инцидент с Лешей был неприятной случайностью.

Но все же я решил уточнить:

— Помнишь, в тот день, когда тебя по голове стукнули, ты мне что-то хотел рассказать?

Леха виновато развел руками.

— Ничего не помню.

— Ты еще говорил о бригаде Зуева, они с нами в цеху работают. Сказал мне, что следил за ними и считаешь, они что-то задумали…

Алексей наморщил лоб, пытаясь вспомнить, но я видел, что у него не получается.

— Прости… меня Михалыч уже пытал, но в голове пусто.

— Ничего, воспоминания могут вернуться в любой момент… а могут и не вернуться… знать бы главное — видел ли ты что-то важное или нет.

Мы проходили мимо театральных касс, которые как раз открылись, и я предложил Лехе заглянуть внутрь. Он с сомнением взглянул на меня, но спорить не стал.

Полная женщина лет сорока на вид за окошком строго посмотрела на нас и поправила очки на переносице.

— Чего изволите, молодые люди?

— Хотел узнать, есть ли еще билеты на новогоднюю ночь в Гортеатр? Я видел афишу.

Билетерша отвернулась, что-то проверяя, а потом уточнила:

— Желаете только спектакль посмотреть или на концерт и танцы тоже останетесь?

— Хотелось бы остаться, — искренне улыбнулся я, — хотя танцор из меня еще тот…

— Стоимость билета на спектакль от двух до четырнадцати рублей, в зависимости от места. Если остаетесь на последующее представление, то это еще дополнительно двадцать пять рублей с человека. Все же новогодняя ночь, будет играть музыка, выступят коллективы. Берете?

Я прикинул свои текущие финансы. Не потяну. Придется все же просить тетку о небольшой субсидии.

— А много еще билетов осталось? Нельзя ли отложить парочку?

— Молодой человек, у нас тут нет блата, а я вам не блатмейстер. Билеты доступны любому желающему, откладывать их я не имею права. Хотите попасть на спектакль, поспешите!

— Благодарю…

Мы вышли на улицу, и Леша спросил:

— А зачем тебе два билета? Тетку позовешь?

— Хочу Настю пригласить, — поделился я своими планами.

Мой приятель широко распахнул глаза, такого ответа он точно не ожидал.

— Медсестру? Анастасию Павловну? Думаешь, согласится? Она строгая на вид… да и старше тебя! Ты, конечно, извини, Дим, но я не уверен, что твоя идея сработает!

— Не боись, прорвемся! Смелость города берет!

— Такую крепость одним нахрапом не одолеть, — рассмеялся Леша. — Больно уж она сердитая! Но красивая, признаю!

— Еще и добрая — другая бы не пошла в медсестры, и, уверен, любит театр. В любом случае, надо сначала денег насобирать.

Леха что-то прикинул в уме, потом предложил:

— Могу дать двенадцать рублей, больше нет.

На заводе мы с Лешей получали по триста пятьдесят рублей на брата, но работали всего второй месяц, а первую зарплату, почти до копейки отдали своим родным. Я — тетке, а Леша — матери. Продукты по карточкам отпускались по еще довоенным ценам, но отоварить карточки было сложно, и иногда приходилось делать закупки на рынке. А там такие цены, что никаких денег не хватит. Килограмм картошки стоил под сотню, буханка хлеба весом в пару килограмм можно было отыскать рублей за четыреста, а килограмм соленого сала стоил немыслимые полторы тысячи. Хорошо еще, мы оба не курили, а то пришлось бы еще и на сигареты тратиться, а пачка того же «Казбека» продавалась за семьдесят пять рублей. Поэтому вовсе не удивительно, что денег в карманах у нас почти не водилось.

— Спасибо, не откажусь! С зарплаты отдам.

У меня тоже осталось рублей десять, и все же нужная сумма пока не набиралась. Можно, конечно, попросить у мужиков в бригаде, но неудобно. У них свои семьи, которые нужно кормить.

В цеху нас встретила непривычная обстановка. Обычно подшучивающие друг над другом рабочие сегодня были мрачными и нахмуренными. Мы непонимающе крутили головами, и везде видели лишь суровые лица без тени улыбок.

Когда мы добрались до своих, Корякин осмотрел нас, словно видел впервые в жизни, и сказал:

— Эх, не вовремя ты вернулся, Буров. Зря я тебя выдернул с полигона. У нас произошло ЧП. Уже приходили из милиции, опрашивали. И еще придут, и в отдел НКВД завода обязательно вызовут, так что думайте заранее, что рассказывать станете.

— Да что случилось то? — не выдержал Леха.

— Сегодня ночью бригада Зуева погибла. В полном составе.

Глава 18

Я буквально остолбенел от этих слов. На языке остались одни невнятные вопросы:

— Как?.. Что?.. Почему?..

Корякин пожал плечами и мрачно пояснил:

— Произошел несчастный случай. Взорвался кислородный баллон! Взрыв был таким мощным, что осколками баллона изрешетило всех вокруг — пять человек, всю бригаду Зуева. По счастью, более никто не пострадал. Техника так же осталась цела, только стены цеха немного повредило. Взрыв произошел за десятым цехом, в два часа пополуночи, на подъездных ж-д путях. Там сейчас все оцепили, народу из милиции нагнали тьму… расследуют!

Я некоторое время осмысливал полученную информацию, а потом задал логичный вопрос:

— Петр Михайлович, а что делала бригада Зуева в два часа ночи за десятым цехом? Да еще и на железнодорожных путях? Кажется, находиться им там было совершенно незачем?

— В этом пусть разбираются более компетентные люди, — отрезал Корякин, — наше дело — танки собирать, а милиция пусть преступников ищет!

— Так вы думаете… это не несчастный случай?

Бригадир пожал плечами:

— Понятия не имею… но Зуев был опытным человеком, и представить, что он настолько неаккуратно обращался с опасным баллонном… невозможно!

Я был с ним в целом согласен. Вот только меня смущал следующий аспект: представить, что на заводе есть еще некто, сумевший уничтожить пятерых крепких, матерых рабочих было невозможно. Поэтому все же я склонялся к мнению, что бригада погибла в результате непредвиденной случайности. И на старуху бывает проруха. Даже зуевцы могли ошибиться один раз, но этого хватило. И все же оставался нераскрытым вопрос: что они делали ночью так далеко от нашего цеха?

— Вы рассказали о том, что мы за ними следили?

— Не сказал, и ребята не сказали, и вы оба молчите — таков мой совет! Иначе проблемы начнутся уже у нас.

Леша слушал наш разговор с открытым ртом, для него все происходящее сильно выбивалось за рамки привычной картины мира. Если бы он только помнил, что именно случилось с ним тем вечером… многое бы прояснилось. Увы, имеем, что имеем. Зато теперь можно не опасаться того, что Лешу убьют. Бригады Зуева больше нет, значит, отсутствует и угроза для жизни моего друга.

— Значит, эта история для нас окончена?

— В целом, да. Но вы все же оглядывайтесь по сторонам, мало ли что упадет на голову в следующий раз…

Это он про тот раз, когда меня чуть не убило насмерть упавшим ящиком с деталями. И тоже ведь до сих пор непонятно, случайно это вышло или кто-то намеренно пытался меня умертвить. Вопросы лишь копились, ответов на них не находилось. Что мне оставалось? Да просто жить, работать и надеяться на лучшее.

Смена началась в плохом настроении. Мне было жаль погибших, о которых мы плохо думали безо всяких на то оснований. Леха после болезни слегка тормозил, даже ключ уронил пару раз, но постепенно входил в привычную колею, и к обеду разогнался. Я же весь день был погружен в собственные мысли, но ничего нового не придумал.

Всех работников цеха, кто хоть как-то мог пересекаться с бригадой Зуева, по очереди вызывали в заводской отдел НКВД. После обеда дело дошло и до нашей бригады. Было понятно, что подобное ЧП будет расследовано со всем тщанием — дело пахло не просто халатностью, а чем-то большим, вплоть до диверсии.

Отдел НКВД располагался в здании заводоуправления. Первым в кабинет зашел бригадир, провел там с четверть часа и, выйдя, ни слова не сказал, лишь ткнул пальцем в Казакова, мол, ты следующий, и отправился обратно в цех. Так и пошло, оставалось только ждать, пока очередь дойдет и до меня. Леха зашел предпоследним, и даже он, когда вышел, промолчал, лишь чуть качнул головой сверху вниз, давая знак, что все прошло нормально.

Постучавшись, я вошел в кабинет. За столом сидел человек лет тридцати с чисто выбритым, чуть узковатым лицом, одетый в суконную гимнастерку темно-защитного цвета со знаками различия лейтенанта госбезопасности и портупею, темно-синие шаровары с малиновыми кантами и черные хромовые сапоги. Пояс его стягивал коричневый кожаный ремень с фурнитурой из белого металла, с правой стороны которого была прицеплена кобура. На голове — фуражка с василькового цвета тульей и краповым околышем.

Лейтенант что-то быстро писал, но тут же поднял на меня тяжелый взгляд и спросил чуть хрипловатым голосом:

— Фамилия? Чья бригада?

— Буров. Бригада Корякина.

— Буров? — задумался лейтенант. — Не про тебя ли в газете писали?

— Про меня, — вынужденно согласился я.

— Стрелять, значит, хорошо умеешь? Бандитов лихо положил!

— Просто повезло… — в очередной раз начал было я, но этот человек мне явно не поверил.

— Давно хотел вызвать тебя для личной беседы, Буров, но все руки не доходили. А тут, как говорится, случай помог. Фамилия моя Куликов. Обращаться ко мне можешь товарищ лейтенант госбезопасности. А теперь я буду спрашивать, а ты — отвечать. Без задержек и пауз, первое, что придет в голову. И только правду! Поверь, я отличу, если ты захочешь мне соврать, и тогда за последствия не отвечаю. Я очень не люблю, когда мне врут, Буров. Усек?

Я кивнул. Усек. В этом человеке чувствовались воля и ум. Вот только лишь бы он не направил эти качества против меня, иначе придется… сложно. Привлекать к себе внимание главы заводского отдела НКВД мне было совершенно ни к чему.

Лейтенант начал допрос. Я сидел напротив него на вполне удобном стуле, лампу мне в лицо никто не направлял, голосом не давил, не запугивал и не угрожал. Однако при всем при этом Куликов смотрел цепко, стараясь уловить малейшие мои эмоции, и вопросы задавал грамотно, иногда по несколько раз, заходя то с одной, то с другой стороны, пытаясь поймать на несостыковках.

К счастью, врать мне совсем не пришлось. Последние дни я отсутствовал в цеху, с бригадой Зуева никаких контактов не имел, прошлую ночь провел у себя дома, чему есть свидетель Носов Алексей.

Я все это рассказал, потом повторил, затем повторил еще раз. И тут пошли вопросы позаковыристее.

— Говорят, с тобой чуть было не приключился несчастный случай на производстве? Ящик упал?

— Упал, — пожал я плечами, — но мне повезло, бригадир был рядом и спас, оттолкнул.

— А крановщик сбежал?

— Когда Корякин глянул, за пультом никого не было. Да это и понятно, человек испугался, что прибил меня насмерть. Любой бы сбежал…

— Любой, говоришь? — искоса глянул мне в лицо Куликов. — Выгораживаешь, получается? Кто-то чуть было не убил тебя, нанеся этим вред государству, а ты оправдываешь преступника! Ведь чтобы обучить такого, как ты, страна должна потратить уйму времени и средств. Ты это понимаешь?

— Но он же не специально, — возразил я, хотя до этого твердо решил, что перечить не буду, — всякое случается, товарищ лейтенант госбезопасности…

Куликов сделал круглые удивленные глаза.

— А ведь ты совершенно прав, Буров! Всякое случается! Вот не так давно твоему коллеге чуть голову не проломили на улице. Тоже случайность?

— Бандитизм, товарищ лейтенант госбезопасности! Но наша милиция делает все возможное, чтобы снизить уровень преступности. И мы, комсомольцы, всеми силами содействуем им в этом. Вот, к примеру, только вчера я помог определить в миасский детдом восьмерых детей, живших до этого в заброшенном, неотапливаемом доме. Если хотите, позвоните в обком комсомола товарищу Светлову, он подтвердит мои слова!

— Активист, значит? Отличник и передовик? Еще и меткий стрелок! Не слишком ли много исключительных качеств собралось всего в одном человеке?

— Как говорил наш вождь Владимир Ильич Ленин: «Именно молодежи предстоит настоящая задача создания коммунистического общества!» — всплыла в голове цитата, принадлежавшая к памяти Димки. — Каждый комсомолец стремится стать образцом для подражания и увлекать за собой сомневающихся. Вот товарищ народный комиссар танковой промышленности Исаак Моисеевич Зальцман всячески поощряет комсомольцев нашего завода. Он даже сказал, что на днях сюда приедут журналисты из «Челябинского рабочего». Они хотят подготовить материал о трудовых буднях молодежи завода, о нашем стремлении стать лучшими в своем деле. Если хотите, я обязательно упомяну о вашей воспитательной работе, и о том, какую положительную роль это играет в нашей жизни.

Куликов слегка растерялся. Не переборщил ли я со своей игрой? Он казался человеком опасным, и при любом подозрении действовать будет решительно.

— Это лишнее, — наконец, ответил он, — обо мне упоминать не нужно.

— А что все-таки случилось с бригадой Зуева? Говорят, взорвался кислородный баллон?

— Кто-то смазал патрубки машинным маслом, — автоматически ответил лейтенант, думая в этот момент о чем-то своем, — когда их присоединили к баллону, произошла реакция, и взрыв… — тут он, наконец, опомнился, и коротко бросил: — Свободен, Буров!

Не заставляя себя ждать, я вышел в коридор, вытирая пот со лба. Меня допрашивали куда дольше остальных, прошло не меньше часа с момента, как я зашел в кабинет. Но чем в итоге кончилась эта беседе, ответить с уверенностью не мог. Вроде бы я ответил искренне на все вопросы Куликова, ни разу не соврав напрямую, но кое-что при этом утаив. И все же лейтенант был человеком опытным и, кажется, все же почувствовал во мне нечто чужеродное… не совсем типичное для этого времени — слишком уж я разошелся в своей импровизации. Остается лишь надеяться, что мне это лишь почудилось.

Когда я вернулся в цех, Корякин бросил на меня быстрый взгляд, но я лишь неопределенно пожал плечами. Тот понятливо кивнул в ответ.

В дальнейшем, обдумывая разговор с Куликовым, да и все произошедшие события в целом, я выделил несколько основных моментов. Покушение на Лешу, покушение на меня, гибель бригады Зуева у десятого цеха в результате, как оказалось, очередной случайности. Смазывать патрубки машинным маслом запрещалось во всех инструкциях по технике безопасности, и не мог опытный бригадир или его люди совершить подобное действие. В замкнутом объеме при контакте с маслом тут же образуются взрывоопасные соединения, которые могут сдетонировать. Что и случилось. Значит ли это, что некто специально заранее смазал патрубки маслом? И опытные рабочие этого не заметили? Не стыкуется. Или темное время суток сыграло свою роль, и они попросту не увидели опасность?..

А что вообще находится в десятом цеху? Я покопался в воспоминаниях, но этими знаниями Димка не обладал. Спросить Петра Михайловича? Не сейчас, он и так хмур больше обычного. Еще бы, два пацана втянули всю бригаду в мутную историю, да еще в итоге пришлось врать милиции и НКВД. Лучше к нему не лезть со своими вопросами, а выяснить про десятый цех из других источников.

Что могли делать зуевцы ночью рядом с далеким цехом? Планировали устроить диверсию? Тогда кислородный баллон, который они прихватили с собой, был понятен. Возможно, желали что-то подорвать. Но что? Целей было много, но вряд ли они разменялись бы на нечто банальное. Нет, нужно думать более глобально. Но никаких толковых мыслей мне в голову пока не приходило. Внутренняя территория Танкограда хорошо охранялась, и любое перемещение во внеурочное время между цехами отслеживалось… раньше. Сейчас же, когда завод работал круглосуточно в несколько смен, а число рабочих достигло рекордных высот, охрана попросту могла не справляться со своими задачами.

В перерыв ко мне подошла незнакомая невысокая девушка и спросила, сердито глядя снизу вверх:

— Дмитрий Буров?

Я оглядел ее, прежде чем подтвердить свою личность. Девице было лет восемнадцать на вид, симпатичное, но простоватое лицо, толстая коса, платок на голове, одета в толстый ватник и длинную юбку до щиколоток, на ногах — сильно потрепанные временем ботинки.

— Он самый!

— Меня зовут Мария Снегирева. Я помощник комсорга объединенной комсомольской ячейки сборочных цехов. У меня к тебе вопрос: почему ты до сих пор не появился ни на одном нашем собрании?

Я тяжело вздохнул. Только этого мне сейчас не хватало! Нет, я не против дополнительной общественной нагрузки и готов выполнить все… ну, или почти все, что мне поручат. Вот только момент Снегирева выбрала совершенно неподходящий. День и так был тяжелым, не до разговоров, а тут еще столь агрессивный натиск от незнакомой девицы.

— Да как-то все не получалось… — ответил я первое, что пришло в голову.

И тут же получил гневную отповедь от Марии:

— И это слова комсомольца? Да знаешь ли ты, Буров, что нам сам товарищ Светлов из обкома ВЛКСМ звонил касательно тебя. Сказал, что ты — знаменитость союзного масштаба, и что горишь желанием помочь словом и делом! Горишь ли ты, Буров?

— Горю, — печально согласился я.

— Что-то я не вижу, как ты горишь! Скорее, едва тлеешь… так не пойдет! С этим нужно что-то сделать! Кстати, ты ведь в бригаде Корякина? Там у вас должен работать некий Носов — тоже ни разу его не видела. Значит так, чтобы оба вечером были на собрании. Оно пройдет в актовом зале!

Вот же привязалась, и не отделаться, придется идти. Иначе начнут бучу поднимать, а мне ругаться с ними никак нельзя. Я так думаю, во многом от заводских ячеек и будет зависеть, кого примут в корпус, а кого нет. Положительная рекомендация нужна обязательна, а ее придется заслужить.

— Понимаешь ли, Маша… — начал было я, но девушка меня тут же сердито перебила.

— Меня зовут Мария, или товарищ Снегирева! А эти унижающие женское достоинство сокращение попрошу оставить при себе!

Вот так! Какая молодая, а уже феминистка. Нет уж, если ее сразу не поставить на место, обязательно сядет на шею.

— Знаешь что, товарищ Снегирева, а не кажется ли тебе, что среди комсомольцев не должно быть места половым различиям. Мы все друг другу в первую очередь товарищи! Какая первая и главная задача комсомольца?

— Какая? — чуть опешила от моего напора Маша.

— Учиться! Без знаний нельзя построить коммунизм. Согласна со мной?

Снегирева кивнула, я же продолжал:

— А вторая важнейшая задача — применить эти знания и умения на благо страны, и передать их другим, показав своим примером, что комсомол — самое передовое молодежное движение во всем мире! Вот мы с товарищем Носовым наши знания и применяем на практике, поэтому и на собраниях не часто бываем. Но ты не думай, что мы манкируем своими обязанностями. Перед новым годом к нам на завод приедут репортеры из «Челябинского рабочего», и я расскажу им о той работе, которую каждый день самоотверженно проделывают комсомольцы нашего завода! Уверен, этому примеру последуют многие и многие молодые люди нашего города и области! Думаю, что общее фото нашей ячейки, которое разместят в газете, покажет всем честные и открытые лица нашей заводской молодежи! Что скажешь теперь, товарищ Снегирева?

Второй раз за день я прибегнул к палочке-выручалочке в лице еще незнакомых мне репортеров, и второй раз этот фокус сработал на «ура».

— Да ты что? Правда? Будет фото в газете? — весь ее пафос как рукой сняло. Маша зарделась, словно юная девочка, кем она, собственно, и являлась. — И лица будет видно? И мое тоже?

— Конечно! Подаришь газету всем родственникам и друзьям! Пусть знают, какое важное дело ты, товарищ Снегирева, делаешь! Они будут тобой гордиться!

— Ой, Буров… Дмитрий… какой же ты молодец, что договорился об этом интервью! Мы-то считали, что ты зазнался после публикации, а ты оказался вовсе не таким! Но на собрание сегодня все же оба приходите, хорошо?

Я обреченно кивнул.

— Будем!

Снегирева убежала, легко, как на крыльях. Ко мне тут же подошел Леха и поинтересовался, кто это была такая, вся из себя красивая, и что хотела. Он столь мечтательно смотрел вслед Маше, что я заподозрил неладное.

— Смотри, это не просто девушка — это целый помощник комсорга! Пискнуть не успеешь, навесит на тебя обязательств, не разогнешься!

— Ничего, — светло улыбнулся Леха, — вытяну, я крепкий!

— Уж не влюбился ли ты, братец? — чуть прищурившись, протянул я.

Алексей покраснел не хуже Маши и замахал в мою сторону руками.

— Скажешь тоже! Вот еще!

— Ну-ну… все с тобой понятно. Кстати, эту прелестную фемину зовут товарищ Мария Снегирева, и никак не Машка или Маша — скажешь ей такое, возненавидит навсегда! Да, сегодня нам нужно пойти на собрание ячейки. Явка обязательна, или же нам сделают секир-башка!

— Я готов! — встрепенулся Леша, не ожидавший, что столь скоро сумеет вновь встретиться с объектом своей внезапной симпатии.

— Еще бы не готов, — ухмыльнулся я. — Но перед собранием мне нужно нанести еще один визит.

Глава 19

Отправился я, разумеется, к Настасье Павловне. В прошлый раз расстались мы с ней не лучшим образом, в чем виноват был исключительно я сам. Нечего было грубить девушке, пришедшей в больницу помочь моему другу. Видите ли, настроение у меня в то утро не задалось, идиот! И как теперь к ней подходить? Придется извиняться, а у меня, как назло, ни цветов, ни конфет… их и взять то негде, даже если бы подумал об этом заранее. Впрочем, будь что будет, прорвемся!

С таким настроем я постучал в дверь кабинета, более всего опасаясь застать там пожилую Изольду Генриховну, которую я по какой-то неведомой причине опасался. Но мне повезло, я услышал негромкий голос Насти, приглашающий войти.

С повинной головой, я вошел в кабинет, не поднимая глаз, дошел до стула, сел и сложил руки на коленях. Молчание затянулось. Наконец, я осмелился посмотреть на девушку и наткнулся на ее ответный слегка насмешливый взгляд.

— Буров, — обвинительным тоном произнесла Настя, которая сегодня выглядела особенно хорошо, — опять ты!

— Я! — пришлось мне подтвердить очевидное. — Пришел проверить свое здоровье, которое я могу доверить исключительно вам.

— Подлизываешься? — правильно поняла Анастасия. — Ну-ну!..

— Прошу меня извинить за прошлый раз. Был не прав. Каюсь.

Она с сомнением взглянула на мою физиономию и, видимо, не обнаружила там ни малейших следов раскаяния, потому что глубоко вздохнула, потом провела рукой по волосам, поправляя выбившуюся из-под шапочки прядь, и спросила:

— Что же мне с тобой делать-то, Буров? Может, подскажешь?

— Подскажу! — обрадовался я тому, что она, кажется, уже не сердилась и ругаться не собиралась. — Любители ли вы театр, как люблю его я?

— Театр? — удивилась Настя. — Конечно, люблю! — и тут же вновь подозрительно нахмурилась: — Что за вопрос? К чему?

— Дело в том, что у меня есть… хм… будут два билета на спектакль московского Малого Академического театра! Дают знаменитую комедию «На всякого мудреца»…

— «…Довольно простоты», — дополнила выскочившее у меня из головы название Настя.

— Вот именно так и называется! — простодушно развел я руками. — Вот только спектакль будет проходить в новогодний вечер, а после там концерт и танцы… если вас это не смущает, я бы хотел… — тут я вновь замялся, словно подросток, опасаясь отказа, и все же, собравшись с силами, физическими и душевными, закончил фразу: — пригласить вас!

Анастасия Павловна смотрела на меня, наверное, целую минуту, даже не оценивающе, а словно просвечивала насквозь рентгеном своих глаз. И я сразу вспомнил, что тело мое еще слишком худое и корявое, руки и ноги торчат, словно палки, лицо слишком мальчишеское, первые усики лишь начинают пробиваться, одет я во все старое, чуть маленькое по размеру — в общем, выглядел далеко не прекрасным принцем, даже если не брать в расчет отсутствие белого коня.

Но в этот раз я не позволил себе даже намека на пошлость или вульгарность, приглашение делал самым серьезным тоном, на который только был способен, и в глазах у меня была такая надежда на чудо, что Настя сдалась.

— Хорошо, Буров, я схожу с тобой в театр… и останусь на концерт, — про танцы она умолчала, — но обещай мне, что будешь вести себя достойно!

— Клянусь! Честное комсомольское! — я радостно подскочил со стула и в мгновение ока покинул кабинет, пока Настя не передумала.

— Стоять, а осмотр? — донеслось мне вслед.

— Я абсолютно здоров! — крикнул я в ответ и скрылся за поворотом.

Мысли мои путались, я даже представить не мог, что Настино согласие столь важно для меня. Словно весь мой предыдущий опыт внезапно испарился, и я вновь стал прежним парнишкой, впервые пригласившим понравившуюся девушку на свидание. А то, что это будет именно свиданием, я и не сомневался. И был уверен, что Настя это тоже прекрасно понимала!

Вот только теперь передо мной вставал материальный вопрос. Срочно нужны деньги! Тех, что взял у Лехи, все равно не хватит. У тетки занять, конечно, можно, но это стыдно. Ладно бы еще на что-то важное, а то девицу выгулять. Нет, позориться и просить не буду, сам раздобуду необходимую сумму.

Была у меня одна идейка, которая могла сработать. Дело предстояло опасное, но если выгорит — денег хватит надолго. Я задумал потрясти местный криминальный элемент, устроить экспроприацию экспроприаторов согласно ленинским заветам. Конечно, Владимир Ильич имел в виду в первую очередь капиталистов, но ведь никто не отменял вывод, сделанный им же: «Лишение эксплуататоров собственности — законный, справедливый акт, представляющий собой возвращение трудящимся того, что принадлежит им по праву как подлинным создателям богатства, насильственно отнятого у них». Что это значит? Все просто: грабить грабителей — достойное занятие!

И в этом мне понадобится помощь Лехи, но я долго сомневался, стоит ли его привлекать? Ведь в случае провала могут в прямом смысле оторвать голову и мне, и ему!..

Леша как раз спешил мне навстречу, уже переодевшись после смены.

— Ну что, идем? — ему не терпелось вновь поглазеть на товарища Снегиреву, это чувствовалось. Он слегка подпрыгивал на месте и порывисто дергал меня за рукав, предлагая уже скорее двигаться.

— Любовь нечаянно нагрянет, когда ее совсем не ждешь… — пропел я известный мотив и подмигнул смутившемуся приятелю. Тот замахнулся в ответ кулаком, покраснел, но понял всю комичность ситуации и рассмеялся.

— Я просто соскучился по комсомольским поручениям! — задрав подбородок вверх важно заявил он. — А до разного рода девиц мне нет ни малейшего дела!

— Конечно, сеньор, я вам верю от всей души! Собственно, а почему бы двум благородным донам и не исполнить пару комсомольских поручений!..

В актовом зале было многолюдно. Здесь собралось, наверное, человек двести, все молодые, громкоголосые, веселые. В комсомол принимали с четырнадцати лет, так что публика была разновозрастная. Парни и девушки шутили, смеялись, другие о чем-то яростно спорили между собой. Гул стоял вокруг знатный, даже в цеху было, кажется, поспокойнее.

Мы с Лехой скромно заняли места позади, но меня тут же узнали, и вокруг моментально образовалась толпа. Бремя славы, чтоб его…

— Это тот самый Буров! — шептались слева от меня две девицы.

— Который?

— Тот, что повыше!

— А что… симпатичный!..

Меня дернули за рукав, но в этот раз это был не Леша. Невысокий, крайне серьезного вида паренек в очках требовательно посмотрел мне в глаза и произнес:

— Товарищ Буров! Мы все читали про твой подвиг. Голыми руками справиться с такими матерыми преступниками! Настоящий боец! А не мог бы ты возглавить заводскую юношескую секцию по самообороне без оружия? Это очень нужная вещь в наше время! Желающих заниматься много, а тренера у нас нет. Зато и зал имеется, и разрешение от руководства…

Я задумался. А почему бы и нет? Наши занятия с Лешей, которые мы проводили в подвале и прервали, когда мой друг оказался в больнице, нужно было возобновлять, а хороший зал, маты, боксерские груши, гири, штанги и прочее снаряжение очень бы пригодились.

— Поговорим об этом позже, — предложил я очкарику, и тот обрадовано кивнул.

Тут же кто-то требовательно зазвонил в колокольчик, и я увидел Машу, взобравшуюся на трибуну.

— Товарищи, друзья! Прошу садиться по своим местам!..

Следующий час я, признаться, дремал вполглаза. Снегирева, хоть и лишь формально была одним из помощников секретаря ячейки, но фактически тянула всю организационную работу на себе. Сам секретарь — усталый парень лет двадцати с небольшим, сидел в центре трибуны за столом и, как и я, подремывал.

Мария же начала с политинформации, после перешла к ситуации на фронтах, затем коснулась областных и городских проблем, и, наконец, закончила делами заводскими, всем собравшимся близкими и понятными. Но длилась ее речь нестерпимо долго. Я терпеть не мог такие заседания, где бесконечно говорит один человек, пусть даже говорит ярко и убедительно. Тем не менее, мне было скучно, вдобавок я сильно устал. Вокруг было еще несколько подобных мне типов, но их соседи пихали в бока, когда те начинали откровенно похрапывать.

В конце своей речи Снегирева неожиданно заговорила обо мне. Пришлось резко проснуться, встать, поклониться, принять порцию аплодисментов и лишь после этого опуститься обратно на свое место. Но этим дело не окончилось, Мария поведала собравшимся, что на днях прибудет репортер из «Челябки», и попросила подготовить для него материалы. В целом, это была отличная идея. Я только сейчас сообразил, что с репортером придется о чем-то беседовать, а кипа документов придаст нашему разговору нужную солидность и презентабельность.

Лишь после всего этого перешли к части общественных нагрузок и поручений. Кто-то вызвался рисовать стенгазету, другие спорили между собой, могут ли они взять на себя еще большие обязательства по перевыполнению плана или же на данной стадии это попросту нереально, одна девушка всячески призывала создать кружок песни и танцев… споры и дебаты грозили затянуться надолго, ребятам явно нравилось все происходящее, они горели искренним энтузиазмом.

Леха тоже потянулся было вступить в диалог, но я осадил его, а вслух заявил всем интересующимся, что мы вовсе не отлыниваем от дел, а ведем шефство над восьмерыми бывшими беспризорниками, ныне воспитанниками детского дома в Миассе, а так же планируем открыть на заводе секцию по самообороне без оружия. Давешний очкарик, услышав это, радостно захлопал в ладоши!

Более нас никто не тревожил, и я потянул Лешу на выход, хотя он явно хотел остаться и дальше и любоваться на свою ненаглядную Снегиреву, с жаром доказывавшую что-то всем, кто хотел ее слушать, а таких было немало.

— Давай еще посидим, хорошие же ребята! Настоящие! — упирался Леха.

— Успеешь еще с ними наобщаться, — я все же вытащил его за двери, признаюсь, с некоторым трудом — окреп, зараза, за последние недели, и даже больничка не повредила, — мне нужна твоя помощь! Срочно!

Носов моментально посерьезнел.

— Чего сразу не сказал?

Через десять минут мы уже шли в сторону нашего района, а я негромко задавал интересующие меня вопросы:

— Помнишь, ты говорил, что у тебя в доме живут блатные? Которые пьют непонятно на какие деньги, не работают, подростков сбивают с пути истинного…

— Ну, помню, — насупился Леха, — гады это, сволочи! Участковый ходит к нам, как к себе домой, а толку никакого. Призвать их не могут — у всех бронь. Один — инвалид по всем бумагам, второй — тоже калека, третий вообще кровью харкает…

— Может, туберкулез? Его же в диспансер надо! — поразился я. — Как же он живет со здоровыми людьми в одной квартире? Заразит же!

— Так и живет, мразь, водку жрет и ножик точит… сука, каждый раз сидит и демонстративно точит, женщин наших пугает! А что кашляет — пока, к счастью, никого не заразил… тварь он, конченая…

Чтобы спокойный Леша начал так ругаться, должно было произойти что-то невероятное. Это до какой же степени он был взбешен, прежде держа это в себе, а сейчас, после моего вопроса, выплеснул, наконец, наружу. А я и не знал, что у него дома такие проблемы. Когда я время от времени заходил за ним с утра, то никого из буйных соседей не видел. Теперь понятно, почему: поутру урки отсыпались после ночной пьянки, днем болтались по городу, вечерком обделывали свои дела, и лишь под самую ночь заваливались обратно в квартиру, да и то, как видно, не каждый день.

— Покажешь мне их⁉ — скорее не спросил, а приказал я.

Носов пожал плечами:

— Покажу, они как раз в это время обычно уходят. А зачем это тебе?

Я проигнорировал его вопрос. Мы подошли к лехиному подъезду и увидели, как из него вышли трое мужчин сомнительной внешности, быстрым шагом направившихся вдоль наружной теплотрассы и старых сараев.

— Это они! — горячо прошептал Алексей. — Те самые!

— Понял! — я легко ткнул его в бок. — Иди домой, отдыхай.

— Я с тобой! — возмутился Леша. Отговаривать его не было ни времени, ни желания. Когда нужно, Носов был очень упертым человеком.

— Не отсвечивай, держись за мной… — велел я, и мы двинулись следом за троицей, стараясь держаться незаметно.

На всякий случай я нащупал в кармане кастет — тот самый, что подарил мне Корякин. Хоть какое-то оружие. Жаль, конечно, что револьвер пришлось отдать милиции, он бы сейчас очень пригодился. В другом кармане у меня лежал нож-бабочка, его почему-то в милиции не отобрали.

Вскоре городской квартал окончился и начался частный сектор. Старые дома, многие из которых были еще времен царской постройки, были сплошь огорожены крепкими, высокими заборами. Заслышав чужих, громко лаяли немногочисленные собаки, пытаясь протиснуть худые морды сквозь щелки в плотно подогнанных досках заборов. Тускло светили редкие фонари. Троица, за которой мы следили, уверенно двигалась вперед, заставляя случайных прохожих испуганно шарахаться в стороны.

Я помнил, что Димка очень не любил этот район. Местная пацанва ненавидела «городских», хотя жили они буквально по соседству, и прежде частенько устраивали сходки стенка на стенку. Впрочем, с началом войны все поутихло. Однако неприязнь осталась.

К счастью, сейчас нам никто из них не попался. Мы обогнали женщину, тащившую за собой санки с укутанным в телогрейку ребенком. Еще две женщины попались нам навстречу. А потом урки, которых мы все это время умудрились не упускать из виду, подошли к одной из калиток, уверенно открыли ее и вошли на территорию, где за забором виднелся приземистый деревянный дом, из трубы которого валил дым.

Выждав пару минут, мы тоже подошли к калитке. В то же мгновение над ней появилась огромная собачья башка — помесь кавказской овчарки и какой-то неведомой злобной твари, и так рыкнула в нашу сторону, что нас с Лехой словно ветром сдуло метров на семь назад.

— Нет, так мы обстановку не проясним, — констатировал я ситуацию, обдумывая, что делать дальше. Кастет тут не поможет. Эту псину явно не запугать, и дороги к дому она нам не даст. Простой, но весьма надежный метод защиты своей территории. Травить собаку я не собирался, договориться с ней тоже вряд ли получится. Остается только хорошенько запомнить нужный дом и наведаться сюда в другое время более подготовленным… но как же жалко упускать шанс прямо сейчас узнать хоть что-то!

Леха уловил мои сомнения и тут же предложил:

— Я выманю эту псину и уведу за собой, а ты проникни за забор и разведай все что нужно!

Идея эта была столь же привлекательна, сколь и опасна… для Носова. Овчарка была жутой на вид и вряд ли могла контролировать свою агрессию. Цепи на шее собаки я не заметил, значит, передвигалась по двору она свободно. Если Леха будет нерасторопен, запросто может загрызть его.

— Слушай, — увидев, что я сомневаюсь, начал развивать свою мысль Леша, — ты видел других шавок, что тявкали, пока мы шли сюда? Все мелкие, худые… а тут матерый кабан, себя поперек шире! Значит, у хозяев есть чем эту тварь кормить! Понимаешь, о чем я?

— У хозяев дома есть продукты…

— И даже больше необходимого! Знаешь, сколько такой псине в день надо? До килограмма мяса! Даже, если ей одну кашу дают, это пятилитровая кастрюля! Откуда столько?

— Убедил, — решил я. — Мы проверим этот дом! Возьми-ка на всякий случай! — я протянул ему нож-бабочку.

Леша кивнул, снял варежки, сунул их в карман и взял оружие, а после, более не рассуждая, начал подкрадываться к калитке. Улица была пустынна, ни одного прохожего. Желтая крупная луна ярко светила высоко в небе. Где-то неподалеку проехала машина, порыкивая мотором.

Собаки видно не было. Носов подобрал с земли палку, просунул ее сквозь доски калитки, подцепил щеколду и поднял ее вверх, после чего толкнул калитку от себя, открывая проход.

В тот же миг он отчаянно взвизгнул и со всей дури ломанулся вверх по улице, а за ним вслед, яростно рыча, ринулось огромное существо. Дьявол! Сейчас, издали при лунном свете собака казалась еще крупнее и страшнее, чем вблизи. Но Леша на бегу махнул рукой, мол, все в порядке, справлюсь, и я решил довериться другу.

Сам же скользнул в приоткрытую калитку и осмотрелся. В десятке шагов от забора начинался дом, к которому вела протоптанная в снегу тропинка. Справа от дома стоял ровный сруб бани, дальше в углу участка виднелся силуэт сортира. Слева от входа высилась поленница под крытым навесом, рядом с которым находилась крупная собачья будка. Остальные дворовые постройки я от входа не видел, поэтому, чуть пригнувшись, пошел по тропке вперед, обходя дом, в поисках входа.

Мне не повезло сразу же. Не успел я свернуть за угол, как лицом к лицу столкнулся с крепким мужчиной в тулупе, спокойно потягивавшим вонючую папиросу.

Мы удивились друг другу одновременно и вполне искренне. Он тут же попытался выхватить что-то из своего кармана, но я оказался быстрее. Кастет был заранее надет на пальцы моей правой руки, и резким ударом снизу вверх в челюсть я уронил мужчину на снег, а следующим ударом хотел окончательно вырубить его, но мужик нелепо дернул головой, пытаясь увернуться, вместо этого подставив под кастет собственный висок. Что-то хрустнуло, мужчина конвульсивно дернулся и затих, а я внезапно осознал, что сейчас ни за что, ни про что, безо всякой причины убил совершенно незнакомого мне человека.

Глава 20

Я ошеломленно замер над трупом, чуть пошатнувшись и на несколько мгновений потеряв всяческую ориентацию в пространстве. Потом мозг заработал в привычном ритме. Такого варианта развития событий банальной слежки за бывшими зэками я не ожидал. Все, чего я хотел — это узнать, где находится воровская малина, чтобы потом при случае наведаться туда, провести легкий обыск и, наверняка, разжиться чем-то ценным. Но вот так сходу одним ударом умертвить человека — я же сам теперь стал преступником, пусть случайным образом, но от наказания меня это не убережет. Любой следак сходу пришьет мне ряд статей, и будет прав. Убийство — это раз. С применением запрещенного холодного оружия, то есть при отягчающих обстоятельствах — это два. Леха присутствовал? Ага, хоть и был в момент драки за забором. Значит, преступление, совершенное группой лиц. Это три. Я сообщил ему, куда мы идем и зачем? Да. Значит, по предварительному сговору. Это четыре. Плюс всякие мелочи, типа проникновения на чужую территорию… я не юрист, наверняка, там и еще больше статей можно накрутить при желании. В общем, полный трындец, как говорил наш товарищ полковник.

Пока все эти мысли мелькали в моей голове, тело действовало самостоятельно. Я схватил убитого за ноги и потащил в ближайшую сарайку. Мужик был тяжелый, килограмм за сто, не меньше. Но и я уже был совсем не тот доходяга, что прежде. С трудом, но справился, уложив тело в дальнем углу за грудой каких-то старых корзин, и накрыл его первой попавшейся под руку ветошью. После чего заметил у двери сарая высокую метлу, схватил ее, вернулся на улицу и закидал снегом все следы драки, особенно тщательно засыпая капли крови, обильно оросившие все вокруг. Теперь случайным взглядом не определить, что здесь только что убили человека, да и труп сходу не увидеть, придется тщательно поискать.

Его, конечно, хватятся, но до этого момента пройдет какое-то время… может, минута, а может, и час-другой. Если в доме все в эту секунду гуляют и пьют, то могут и вообще не заметить пропажи кореша вплоть до самого утра. Толстые бревна стен и запертые снаружи ставни не позволяли мне услышать ни звука из того, что происходило внутри. Оставалось только надеяться на лучшее. Мне же сейчас единственный выход — бежать отсюда!

Я так и решил сделать, и уже начал отступать обратно к калитке, когда внезапно услышал тихий плач… даже, скорее, вой, тянущийся на одной бесконечно долгой ноте. Невольно я остановился, прислушиваясь. Плач доносился из второй сарайки, которую со стороны улицы не было видно — от случайных взглядов ее прикрывал дом.

Бежать! Сделав еще пару шагов, я остановился. Мне не до непонятных звуков… но, вроде, плачет девушка или женщина… так вот взять и уйти? Я шаг за шагом подошел к сараю и приоткрыл дверь.

Сначала я не увидел ничего. Сарай был завален всяческим хламом, но пробраться сквозь груды мусора было возможно, а плач я слышал из самой дальней его части. Из дома пока так никто и не вышел, и я решился. Оглядываясь по сторонам, надвинул шарф до переносицы, чтобы скрыть лицо, потом зажег спичку и пошел вперед, в темноту, по дороге чуть было не завалив на себя груду старых деревянных ящиков, стоящих друг на друге до самого потолка.

Плач-вой тем временем стих. Кажется, та, кто только что жалобно скулила, услышала мои шаги и затаилась. Оно мне надо? Зачем я сюда лезу? И все же я негромко произнес:

— Здесь есть кто-нибудь? Не бойтесь! Я помогу!

Но в ответ лишь гробовое молчание и тишина. Может, мне показалось? Но я голову готов был отдать на отсечение, что выли именно здесь.

И тут, наконец, я увидел ее. Моя первая спичка давно догорела, я зажег вторую, третью, а на четвертой груда тряпья в углу слегка шевельнулась. Я подошел ближе, и при тусклом свете заметил бледное лицо девушки. Она выставила руки вперед, словно отстраняясь от меня, боясь, что я подойду.

Боже! Грязная, чумазая, с синяком в поллица, испуганная до дрожжи, до судорог, она отгораживалась от меня руками со скрюченными пальцами с поломанными черными ногтями, и вновь непроизвольно завыла.

— Спокойно, я не обижу, — стараясь говорить мягким, обволакивающим тоном, я постепенно подходил к ней ближе и ближе, пока, наконец не приблизился вплотную. — Я помогу…

— Уходи, они убьют… — ее голос был тих и безжизнен, мертв. Но выть она перестала.

— Кто они? Люди в доме?

— Они убивают всех. Смотри! — девушка ткнула пальцем куда-то в сторону и вниз, я непроизвольно шагнул в том направлении, чиркнув очередной спичкой о коробок.

У дальней стены была вырыта изрядная яма — видно, пес постарался, забравшись в сарай. Земля была мерзлая, но псина справилась с задачей. И тут я понял, зачем пес столь неистово рыл.

С небольшой насыпи, образованной землей, прямо на меня смотрел пустыми глазницами человеческий череп, улыбаясь наполовину беззубым ртом. Теперь я заметил и другие детали: большая берцовая кость, частично погрызенная — видно, именно ее откапывала собака, кости поменьше, а тут и практически целый скелет на дне ямы, одетый в полусгнившие лохмотья.

— Их здесь много таких… много… и я буду следующей, — поделилась со мной девушка и широко улыбнулась. — Тут не выжить, не выжить, не выжить!

Она явно двинулась умом, но еще могла отвечать связно. Надо ее вытаскивать!

Я подошел к девушке и протянул руку.

— Вставай, я уведу тебя отсюда!

Она цепко схватила меня за ладонь и поднялась, откидывая в стороны груды тряпья.

Я невольно отшатнулся назад. Девушка была абсолютно обнажена, вся в резаных ранах, свежих и застарелых побоях. Одна нога у нее была слегка неестественно выгнута в сторону — видно, срослась неправильно после давнего перелома. На груди виднелись следы от прижиганий — об нее тушили окурки, причем многократно. А вот вторую ногу на щиколотке сковывал железный браслет, прицепленный к цепи, которая, в свою очередь, вторым концом крепилась к вбитому в бревно металлическому кольцу.

Я проверил цепь и крепление у стены на прочность — голыми руками не возьмешь.

— Где ключ? У тех, кто в доме?

— У хозяина, он никогда с ним не расстается…

Девушка дрожала от холода, и я вновь укрыл ее тряпьем. Без ключа я ничем не мог ей помочь, кандалы не снять, цепь не сбить. Шумом я только привлеку к себе внимание тех, кто в доме. Лучше всего оставить рабыню, как есть, и бежать за помощью в милицию или к первому попавшемуся военному патрулю.

Но я чувствовал, как во мне закипает лютая ярость, волной прошедшая от самых пяток, и застрявшая комом в горле. Это было иррациональное чувство, заставившее умолкнуть все правильные, логичные мысли, и требовавшее действовать прямо сейчас. Никогда прежде я не испытывал такой всепоглощающей ненависти ни к одному живому существу. Я воевал, бывало, убивал, но понимал, что в ответ могут убить и меня. Таковы были правила игры, которую придумал отнюдь не я. Здесь же и сейчас я не хотел перекладывать ответственность и право наказания на чужие плечи. Государство имеет исключительное право на насилие. Торжество закона, тяжесть возмездия. Это логично и правильно, но сейчас я хотел покарать ублюдков лично, своей рукой. И был уверен, что она не дрогнет. Все переживания по поводу случайного убийства человека в тулупе мгновенно пропали. Он был один из них, из тех, кто засел сейчас в доме, кто похоронил в земле под сараем множество жертв, кто держал на цепи, избивал и насиловал, свел с ума неизвестную мне девушку. Это были не люди. В них не было ничего человеческого. Не являлись они и животными. Там в доме сейчас пьянствовали существа, кои не должны ступать по земле. Долг каждого человека уничтожать таких и им подобных любым способом, без капли жалости и сострадания.

Я не мог и не хотел бросить девушку тут в одиночестве. Она и так провела в плену неимоверно много времени.

А значит?

Мне нужен ключ, и я его добуду.

— Я вернусь за тобой! Обещаю!

Вслед мне вновь раздался тихий и безнадежный плач-вой. Я дернулся всем телом, но не остановился. Я помогу ей чуть позже. Сейчас же мне нужен ключ от кандалов. Я вспомнил, что так и не обшарил карманы здоровяка в тулупе, и чуть пригнувшись, чтобы быть менее заметным, если кто-то не вовремя выглянет из окна, вернулся к первому сараю.

Убитый лежал ровно там, где я его оставил десять минут назад. И в той же позе. Нет, этот точно не притворяется и не симулирует. Удар оказался смертельным, и слава всем богам, что убил я не случайного человека. Иначе, простил бы это себе? Не знаю. Но в милицию бы скорее всего сдался. А это значило крах всего не только для меня, но самое главное, и для тети Зины тоже — ее моментально бы уволили, лишив всех заработанных честным трудом наград. Не знаю, пережила ли бы она подобное.

Мне и повезло, и не повезло. Ключа в карманах штанов и тулупа, наброшенного на нательную майку-алкоголичку, не было, зато я нашел кое-что иное, не менее ценное. Не зря же мужик первым делом попытался выхватить нечто из кармана, а я и не обратил на это внимания. Сейчас же, обшарив тело, я обнаружил в кармане пистолет, да не простой, а Вальтер Р-38, принятый на вооружение Германии не так давно, всего лишь в 1940 году, и практически вытеснивший к этому времени Люгер-Парабеллум и ставший самым массовым пистолетом в немецких войсках.

Откуда такое оружие у челябинских уголовников? Уж не связана ли эта банда с фашистскими диверсантами? Но что им делать в такой дали от фронта?..

Калибр — 9 миллиметров, масса 880 грамм, магазин на 8 патронов, прицельная дальность — 50 метров. Не пистолет, а зверь!

Я проверил магазин, он был полон. Отлично! Везет мне, в который уже раз. Не зря же я всем и каждому, кто интересовался, объяснял свои успехи исключительно везением. Так оно и было. Мне не повезло лишь, когда я умер, как не повезло и Димке, когда не выдержало его сердце. Но после события накладывались одно на другое в каком-то бешеном ритме, и ничем, кроме фортуны, я не мог объяснить свою удачу. Ну, еще немного опыта, былой практики решения проблем и здоровой наглости. Не без этого!

Пистолет в кармане трупа уже говорил о том, что я прикончил матерого преступника. Все, переживать более не о чем! Теперь пора освободить пленницу!

Я подошел к дверям в тамбур дома и скинул свое пальтишко на снег, чтобы ничто не сковывало мои движения. Шарф с нижней половины лица я снимать не стал — незачем кому-то запомнить меня. Впрочем, живых оставлять я не собирался. Ярость все еще кипела в крови, разгоняя ее течение все сильнее и сильнее, адреналин стучал в висках, и мне даже показалось, что я стал двигаться чуть быстрее, рефлексы и реакция ускорились. Димка порадовался бы такому изменению в своем теле, которое он всеми силами пытался улучшить, но от него, к сожалению, тогда мало что зависело…

В тамбуре было уже не так холодно, как на улице, и отсюда я мог слышать невнятные голоса, доносившиеся изнутри. В доме кипело веселье, кто-то громко горланил песню на блатной мотив, ему подпевали.

Толстая, обитая войлоком входная дверь, поддалась на удивление легко, без скрипа пропустив меня в прихожую, совмещенную с кухней. На плите булькала большая кастрюля литров на десять, прикрытая крышкой. За варевом никто не следил. Налево вела полуотворенная дверь, очевидно, ведущая в спальню, и прямо напротив меня имелся еще один арочный проход в гостиную. Именно оттуда и раздавались громкие голоса, которые я услышал еще из тамбура.

Взяв оружие наизготовку, я шагнул в проем. За большим, богато накрытым овальным столом сидели пять человек. Все мужчины, каждый опасный на вид. Меня они пока не заметили, продолжая застолье. Один как раз зацепил пальцами изрядную порцию квашеной капусты и отправил ее себе в рот, второй выпил полстакана мутной жидкости, довольно крякнул и с силой выдохнул воздух из легких, третий точил ножик, сидя в углу, остальные двое руками держали крупные куски мяса, откусывая от них и довольно отрыгивая при этом.

Сама комната была обставлена просто и непритязательно. Коврики на полу, массивный шкаф у стены, рядом с ним панцирная кровать. Но вот убранству стола многие позавидовали бы и в довоенное время. Разносолы, всевозможные закуски, крупный ломоть сала, нарезанный на куски щедрой рукой, огромное блюдо с жареным мясом, тарелки с мочеными яблоками, томатами, клюквой, несколько бутылок казенной, и огромная бутыль с самогоном. Тут явно не знали, что такое голод.

Я сделал глубокий вдох и начал с ближайшего.

Выстрел.

Пуля пробила горло урке и впилась в стену за ним. Он судорожно вздохнул, пуская ртом кровавые пузыри, и повалился на спину.

Выстрел.

Огромная бутыль с мутным самогоном разлетелась вдребезги, а тот, в кого я целился, успел упасть под стол и уцелел. Я недовольно дернул губами и навел оружие на следующего. Но тут же вынужден был сам броситься влево, едва успев уклониться от брошенного твердой рукой ножа, впившегося в дверной косяк.

Ага, понятно, сосед Лехи, тот самый кашляющий кровью упырь, терроризирующий своих соседей.

Выстрел.

На этот раз я не промахнулся. Во лбу туберкулезника образовалось крохотное отверстие, зато стену за его спиной мгновенно оросило кровью, словно художник щедрым мазком бросил кистью на холст красной краски.

Стол уже перевернули, пытаясь забаррикадироваться от меня, но не все успели за ним укрыться.

Выстрел.

Второй лешин сосед осел на домотканые половички, которыми были устланы доски пола. Я узнал его — видел как-то раз мельком. Теперь у моего друга в квартире будет гораздо спокойнее.

Словно по наитию, я почувствовал опасность и нырнул в сторону, упав не слишком удачно и сильно ударившись плечом. Но выстрел из обреза прошел мимо, разбив большое ростовое зеркало за моей спиной.

Из позиции лежа я все же сумел выцелить следующего, выскочившего прямо на меня из укрытия за столом с заточкой в левой руке. Не ждали они гостей, это было очевидно. За это и поплатились.

Выстрел.

Тело отбросило назад, ударило о перевернутый на бок стол, и кинуло силой инерции дальше.

Я поднялся на ноги, держа оружие наготове. Остался последний враг, укрывшийся за столом. Вдобавок, у него в руках обрез, и он постарается сделать все, чтобы убить незваного гостя.

— Ты кто такой? Чего хочешь? Кто прислал? — раздался хриплый голос из-за стола. — Бери деньги и уходи! У меня здесь много, тебе на полжизни хватит! Не дури, оба тут ляжем!

Я прикинул свои шансы. Они выглядели перспективными. В магазине оставалось еще три патрона, а противник у меня был лишь один, остальные не подавали ни малейших признаков жизни, обрастая кровавыми лужами вокруг.

— Дай мне ключ! — требовательно приказал я, но голос подло сорвался на невнятный сип. Однако меня услышали.

— Ключ? Какой еще ключ? Забирай, что хочешь, и проваливай!

— Ключ от браслета. Девушка в сарае, — пояснил я, внимательно наблюдая за игрой теней в комнате. Упавшие со стола свечи, к счастью, не начали пожар в доме, потухнув, и пара их, стоявших на полках шкафа, еще освещали комнату.

— Маруха та? — удивился невидимый мне обладатель обреза. — Она же спятила давно! Зачем она тебе?

— Где ключ? — разделяя слова, повторил я вопрос, и тут же из-за стола вылетела целая связка ключей, пристегнутых к железному кольцу.

— Забирай и проваливай! Мы в расчете?

— Не думаю, — я подхватил поллитровку водки, прикатившуюся мне под ноги, и, словно гранату, швырнул ее за стол навесом.

Бахнул выстрел из обреза. Бутылка разлетелась на осколки, залив содержимым все вокруг.

А я уже сам прыгнул вслед, удачно приземлившись и наведя Вальтер прямо в бородатое лицо владельца дома, судорожно пытавшегося перезарядить обрез.

— Деньги за половицей в спальне! — он отбросил оружие в сторону и поднял обе руки вверх. — Там тайник!

Выстрел.

Выстрел.

Обе пули легли ровно в область сердца. Рука все же не дрогнула. И сознание вместо того, чтобы лихорадочно кричать — не убий, словно подначивало — завали гада!

Бородатый упал лицом вниз. Я сунул Вальтер за пояс, подошел ближе и подобрал рассыпавшиеся по полу патроны от обреза, после чего перезарядил оба патрона и выстрелил в затылок бородача. Второй выстрел пришелся в голову следующего урки. За пару минут я методично добил всех, протер спусковой крючок попавшейся под руку тряпкой, подобрал кольцо с ключами, и вышел обратно в кухню.

Тут меня ожидал сюрприз. С диким гортанным криком и мясницким тесаком в руках на меня прыгнула крупная женщина, пытаясь одним ударом снести голову с моих плеч. Видно, она притаилась и выжидала, не рискуя подставиться под пули.

Сработали рефлексы, я успел уклониться, а тесак врезался в дверной косяк и застрял в нем. Женщина отступила на пару шагов назад.

— Не убивай, я не при чем… меня заставили!

Краем глаза я заметил, что крышка с кастрюли, где варилась похлебка, чуть подрагивая, отползла в сторону. И наружу вылезла распаренная от долгой варки нижняя часть человеческой ноги без ступни. Не узнать эту часть тела было невозможно.

Толстуха бросила быстрый взгляд на кастрюлю и все поняла. Она закричала и бросилась на меня в последней отчаянной атаке, теперь лишь с голыми руками.

Я выхватил Вальтер, в котором оставался последний патрон.

Выстрел.

Деньги в спальне под половицей я отыскал быстро — там было много, я не стал даже пересчитывать, сложив все в заплечный мешок, набив его до верха. В тайнике оставалось еще много всего — я видел закрытые шкатулки, несколько промасленных свертков, явно с оружием, и прочие ценности. Но я не стал брать ничего лишнего и задвинув половицу обратно в исходное положение. В углу спальни я заметил две канистры с бензином или керосином.

Прихватив висевший у дверей тулуп, я вышел на улицу. Там я надел свое куцое пальтишко, после чего зашел в сарай. Девица бросилась мне навстречу, не смущаясь наготе своего тела, но цепь не дала ей сделать больше двух шагов.

— Я слышала выстрелы… — монотонно произнесла она.

Бедолага, хватит ли ей сил вернуть себе рассудок, или так и придется провести остатки дней в хаосе собственных мыслей.

— Твоих врагов больше нет, — пояснил я, отстегивая ножной браслет, — я убил их всех. Теперь ты свободна и можешь более никого не опасаться. Их больше нет.

С сумасшедшими нужно говорить только так — спокойным, обыденным тоном, даже если ты рассказываешь о немыслимых делах.

— Их больше нет, — эхом повторила девушка.

Накинув ей на плечи тулуп, мы вышли из сарая.

— Я отведу тебя к людям, там тебе помогут! — предложил я, но бывшая пленница внезапно вырвала свою руку из моей и бросилась в дом.

Я не стал ее преследовать. Не в моих правилах помогать кому-то насильно.

Выйдя за калитку и спустив, наконец, шарф с лица, я наткнулся на заляпанного кровью Леху, подбегавшего к дому.

— Ты ранен? — обеспокоенно спросил я, тут же начав вертеть друга из стороны в сторону, оглядывая на предмет повреждений.

— Цел… — устало отмахнулся он. — Это кровь псины… ух и лютая тварь оказалась! Едва меня не загрызла. Если бы не твой нож, сгинул бы ни за грош…

— Справился? — правильно понял я.

— Просто повезло, — моими же словами ответил Леха, и тут же поинтересовался, глядя на дом: — А там что?

Я притянул его к себе, заглянул в глаза и сказал:

— Никогда, ни одной живой душе, ни за что на свете не говори, что сегодня мы были здесь! Понял? Клянись!

— Да клянусь я, клянусь! — не на шутку перепугался Леша.

— Уходим, да побыстрее!..

Мы побежали в обратном направлении, а за нашими спинами разгоралось пламя пожара.

Бывшая пленница нашла канистры в спальне.

Глава 21

Над входом в Гортеатр висела яркая лента: «С новым 1943 годом!». Мы переглянулись и вошли в распахнутые двери.

Справа располагалась гардеробная, где мы, отстояв в небольшой очереди, оставили наши вещи. Я — свое пальтишко, а Настя — короткий полушубок.

— Ваши билеты? — женщина на входе улыбнулась нам и требовательно протянула руку, а, получив желаемое, отступила чуть в сторону, освобождая нам проход: — Приятного вечера, молодые люди!

Мы с Анастасией Павловной вошли в холл. Нет, под руку она меня не держала, но и не сторонилась своего «кавалера» — спасибо и на этом.

На мне была надета расшитая до моих нынешних размеров старая форма — дьявол, когда-нибудь я обязательно закажу для себя два-три костюма на все случаи жизни, но сейчас хорошо, что хватило времени хотя бы привести в порядок то, что было. Настя же нарядилась в темно-синее платье, которое, несмотря на кажущуюся простоту модели, настолько выгодно подчеркивало все изгибы ее фигуры, что я постоянно перехватывал чужие мужские взгляды. При этом я видел, что Настя даже не понимала, насколько эффектно смотрится, это получалось у нее естественно, как дышать. Впрочем, она была настолько хороша в любом виде, что платье лишь подчеркнуло ее особенности… но даже надень она рабочую робу, на нее смотрели бы столь же восторженно, это факт.

В буфете можно было купить красного или белого вина, чай и даже «Советское шампанское» производства Донского завода шампанских вин Ростова. Настя остановила свой выбор на чае, и я взял нам по стакану в подстаканниках. Играла легкая музыка, в центре холла стояла украшенная мишурой и цветными шарами елка, с непременной красной звездой на верхушке. Под елкой красовались большие цифры «1943», сделанные из картона. Настроение у собравшихся было приподнятым. Каждый верил, что война скоро закончится, в страну придет мир, и близкие, наконец, вернутся домой.

Люди были одеты празднично, но без излишеств.

Мы встали чуть в стороне, попивая чай, слушали игру музыкантов и молчали. Я время от времени поглядывал на задумчивое Настино лицо и не решался заговорить первым, чтобы не разрушать очарование момента. Девушка же погрузилась в свои мысли, навеянные музыкой, и лишь, когда театральные служители начали приглашать гостей в зал, чуть смущенно улыбнулась и первой проследовала к нашим местам.

Комедия Островского была в пяти действиях и длилась достаточно долго, но, признаться, я не очень следил за происходящим на сцене, мысленно раз за разом возвращаясь к происшествию в доме людоедов. Лехе я все тогда рассказал, пока мы бежали домой, и он одновременно и верил, и не верил в мою историю, слишком уж невероятной она казалась. Но мешок, набитый деньгами, все же убедил его в правдивости моих слов. Мы пошли в тот вечер ко мне — благо по дороге никто нам почти не встретился, а пара случайных прохожих в темноте не заметили, что мы перепачканы кровью. Дома кое-как отмылись от пятен крови, заляпавшей наши лица и одежду, мы полночи обсуждали случившееся. Я еще раз потребовал от Леши принести клятву. Он, хоть и недоумевал, почему нельзя все честно рассказать милиции, ведь мы же ни в чем не виноваты, все же пообещал молчать. Про то, что я намереваюсь делать с трофейными деньгами, он даже не поинтересовался.

Последующие дни после происшествия мы жили в обычном ритме: дом, работа. Разве что очкарик-комсомолец, которому я так необдуманно пообещал устроить секцию по самообороне, вцепился в меня, как банный лист. Пришлось сдержать данное слово, и уже назавтра, осмотрев зал, я составил график занятий. Три раза в неделю по полтора часа — для начала достаточно. Группа желающих заниматься борьбой без оружия набралась приличная — более пятидесяти человек изъявили желание, но я решительно отказал большинству. Спортзал не вместил бы всех, и люди только мешались бы друг другу. Пришлось провести лотерею, чтобы никто не ушел обиженным на несправедливость, и двадцать счастливчиков — двенадцать парней и восемь девчонок, вытянули счастливые бумажки. В заводоуправлении мне выписали тренерское удостоверение и пообещали прибавку к зарплате за тренерскую работу в шестьдесят рублей.

Алексей, после схваткой с собакой, сильно изменился, став более молчаливым, задумчивым. Через пару дней в коммуналку, где он жил, пришли милиционеры. Тела убитых зэков опознали, и явились по месту регистрации с обыском, допросив, разумеется, и всех соседей. Но никто ничего существенного рассказать не мог, кроме многочисленных жалоб на покойников. Леха своими показаниями, к счастью, не выделился среди прочих, и на него милиционеры особого внимания не обратили. Я надеялся, что следствию есть чем заняться — если они отыскали кости жертв, то работы предстояла масса. Вдобавок, тот тайник под половицей мог оказаться не единственным, где могли таиться укрытые ценности и оружие. Но в местных газетах о происшествии не было упомянуто ни словом, из чего я сделал вывод, что дело засекретили. Что же, это и правильно. Нечего смущать горожан слухами о банде убийц-каннибалов, живших буквально по соседству. О судьбе освобожденной мной девушке я тоже ничего не знал. Выжила ли она при пожаре или погибла в огне? Временами мне казалось, что смерть была бы для нее лучшим выходом. Иногда так бывает. После всего, что с ней случилось, жить в сумасшедшем доме под постоянным надзором врачей… невозможно. В любом случае, я мог лишь строить догадки о ее дальнейшей судьбе, не обладая никакими фактами.

В антракте Настя согласилась на бокал белого сухого вина. Я заплатил вполне разумную сумму в буфете, а себе взял стакан пива. Вообще удивительно, что местная администрация умудрилась раздобыть для гостей такое разнообразия. Но потом сообразил, что в честь нового года для гостей театра была выделена особая партия товаров. Праздники иногда должны случаться в жизни даже во время войны, иначе никакая психика не выдержит подобной нагрузки.

— Спасибо тебе, Буров, что пригласил меня сюда, — после вина Настя слегка разрумянилась и, наконец. — Спектакль великолепен! Я давно уже не получала подобного удовольствия! Труппа бесподобна! Я прежде в Москве часто ходила в Малый. Смотрела и постановки по Грибоедову, и по Гоголю, и многие другие. Ты знаешь, что в прежние времена он назывался Императорским Московским Малым театром? Театральный проезд № 1 — это адрес театра в Москве. Как же давно я там не была…

Я видел, что ее лицо вновь слегка затуманилось, но, к счастью, антракт закончился, и все вновь поспешили в зал. Кстати, я предложил и Леше составить нам компанию на спектакле, и позвать с собой Снегиреву, раз уж она так ему приглянулась, но мой друг с ужасом отказался, заявив, что лучше отработает сверх смены пять часов, чем будем смотреть всякую древнюю нудятину. Леха никогда не был заядлым театралом. Он собрался встречать новый год в актовом зале завода, где общими усилиями планировали накрыть столы и пригласить всех желающих, не занятых на смене. Так что народу там должно было набиться, как сельди в бочке.

Когда спектакль окончился, артистов вызывали на «бис» несколько раз, а потом все, и гости и актеры, вышли в холл, где уже начиналось новогоднее представление. Клоуны с обезьянками, скоморохи на ходулях, кикиморы и чудовища захватили зал, приставая к посетителям, которые со смехом отбивались. Гирлянды на елке сверкали разноцветными огнями!

Музыканты заиграли вальс. Я принес еще вина.

— А так можно? Пить вино и веселиться, когда наши там воюют на передовой? — внезапно нахмурилась Настя.

— Посмотри на людей вокруг, у них лишь один короткий вечер, чтобы немного отвлечься… а завтра они вернутся к станкам, к рабочим местам — на заводы, фабрики и будут выполнять свой долг до последнего. Их товарищи сейчас на сменах, но мысленно все мы вместе… с теми, кто на фронте, кто работает в тылу. Мы все сейчас — единое целое, мы — страна. Нет, больше, мы — правда! Мы — справедливость!

— Как же здорово ты сказал, Дима! — глаза у Насти блестели ярче огней. Не так уж часто она называла меня по имени.

Я обхватил ее за талию и закружил в вальсе. Она не оттолкнула меня, поддалась музыке, и мы поплыли по пространству зала среди других пар.

— С наступающим! — прошептала Настя.

На какие-то мгновения я позабыл обо всем, и лишь кружился в бесконечном танце, обнимая свою партнершу и надеясь, что музыка никогда не прервется.

Мелодия сменилась на более легкую, Настя повела плечом, и мы отошли чуть в сторону от танцующих людей, встав в арке высокого окна. Ее глаза чуть затуманились, в том числе от выпитого вина. Я же, как истинный джентльмен, не позволял себе ни малейшего лишнего поползновения в ее сторону.

— Когда все кончится? — Настя смотрела в окно, там шел легкий снег. — И кончится ли?..

Второй раз мне задавали этот вопрос, и второй раз я не знал, стоит ли на него отвечать. И все же ответил:

— Все будет хорошо! Мы победим! Это безумие завершится!Просто нужно немного потерпеть… чуть-чуть…

— Сколько?

— Долго, два года… целых два года…

Мы стояли близко друг к другу, я чувствовал ее дыхание на своем лице. Поцеловать? Опять обидится. Посчитает, что воспользовался положением, правом приглашающей стороны. Не красиво. Нет, сдержусь!

— Что же ты сегодня не так храбр, как обычно?

— Но…

— А я сегодня храбрая. Ведь впереди еще два года войны…

Она оказалась рядом со мной, прильнув всем телом, и впилась в мои губы долгим поцелуем. Мы все еще стояли в широкой арке окна, скрытые от всех прочих взглядов изгибом стены, и внимания на нас никто не обращал.

Я не усердствовал, отвечая на ее порыв без излишней порывистости, боясь спугнуть. Настя и сама, после первого наплыва, отшатнулась, но я удержал ее, не отпуская.

— Это лишнее, — сказала она.

— Это необходимо, — парировал я.

— Я старше!..

— Всего чуть-чуть… а я мужчина! И ты — моя женщина! Я это сразу понял, в самый первый день…

— Так нельзя…

— Можно! И я обещаю, мы поженимся!

— Спятил, Буров? Тебе еще восемнадцати нет, а уже жениться собрался!

— У меня день рождения через месяц, немного осталось. И вообще, ты можешь звать меня сегодня по имени?..

Про день рождения я не соврал, но чуть преувеличил. Мне должно было исполниться по паспорту лишь семнадцать, но я намеревался чуть подправить бритвой документ и переправить дату рождения с двадцать шестого года на двадцать пятый. Тогда получится в самый раз!

Вновь заиграла медленная музыка, и мы вышли в общий танцевальный круг. Я держал ее за талию, она меня за плечи. С предложением женитьбы я, конечно, погорячился. Но мы жили одним днем. Будущего не существовало. Даже если бы Настя поверила в мое предсказание, то победа через два года — слишком далеко. Что такое два года для молодого человека? Целая вечность! Кстати, именно поэтому многие юноши боятся воинской обязанности. Терять год-два-три в таком возрасте — непостижимо! Целая жизнь! Зато предложи мужику за сорок оттарабанить годок-другой на благо родине — согласится почти любой. И от жены с детьми отдохнуть, и немного кости размять, опять форму набрать — самое оно!

Мы танцевали мелодию за мелодией, потом еще выпили вина, купили в буфете перекусить, и вновь танцевали.

В Гортеатре народ собрался преимущественно возрастной. Пожалуй, мы были единственной столь юной парой, остальным было за тридцать-сорок лет или еще больше. В основном я видел вокруг женщин. Мужчины же были либо совсем пожилыми, либо негодными к службе, хотя я заметил несколько военных — видно, либо комиссованы по ранению, либо местные. Многие женщины танцевали друг с другом, кавалеров не хватало.

До полуночи оставалось еще пара часов, и мне внезапно захотелось, чтобы рядом были те, кого я уже привык считать своей семьей: Леха, тетя Зина, члены нашей бригады. Но тетка даже в праздник трудилась, не покладая рук, Корякин и остальные были на смене, лишь нас с Носовым, как молодых, освободили от работы в этот день, а Леха… он собирался встречать переход в следующий год в актовом зале. Уверен, крутится сейчас вокруг своей Снегиревой, охмуряет!..

Я взглянул на Настю и понял, что ей тоже тут слегка скучно, но она молчит, не желая обидеть меня.

— А, может, рванем на завод? — предложил я, улыбнувшись. — Там в актовом зале танцы…

— Ты же за билеты целую кучу денег отдал! — покачала головой Анастасия. — Жалко!

— Да брось, чего жалеть? Еще заработаю, — отмахнулся я, вспомнив на мгновение, где именно я раздобыл эти рубли. Кто-то мог бы сказать, что это кровавые деньги и нужно обязательно от них избавиться, но деньги ведь, и правда, не пахнут. Может, это меня не красило, но сдавать их в милицию, даже анонимным образом, я не собирался. Оставив некоторую часть себе на оперативные расходы, на остальные я намеревался купить необходимых вещей и продуктов и отвезти в детский дом своим подопечным. Мы в ответе за тех, кого однажды спасли, даже если спасение произошло против воли спасаемых и тебя при этом пытались убить.

— Я согласна, — явно обрадовалась Настя.

И мы вдоль стеночки вышли из зала, забрали вещи в гардеробе и выскочили на улицу.

Шел легкий снежок, многие окна домов были украшены вырезанными из бумаги снежинками и гирляндами. Бомбежек в Челябинске можно было не опасаться — город находился слишком далеко от линии фронта, ни один бомбардировщик не доберется. Нам на встречу попадались улыбающиеся люди, поздравлявшие и нас, и всех вокруг с наступающим новым годом, который обязательно должен был стать счастливым! Мы поздравляли в ответ, желая всевозможных благ и, главное, победы! Фонарей по случаю праздника горело больше обычного, и тьма словно отступила в сторону, давая горожанам возможность насладиться столь редким в последнее время позитивным настроением, и сказочной, волшебной атмосферой, царившей вокруг.

— Как же хорошо-то! — Настя раскинула руки в стороны и упала спиной в большой сугроб. Я шлепнулся рядом, ощущая в душе приступ восторга. Как же давно я не испытывал подобных эмоций… слишком давно, уже и позабыл, что может быть вот так на душе — вокруг голод, война, а ты словно на время отстраняешься от всего этого и впадаешь в состояние полнейшего умиротворения.

Мы встали на ноги и побрели вперед, держась за руки, как подростки.

— О чем ты мечтаешь, Буров?

— О том, чтобы ты называла меня по имени, — всерьез ответил я.

Настя смутилась.

— Прости… Дима. Наверное, я долго буду к этому привыкать.

— У нас впереди вечность, — сказал я негромко, и правда, веря в свои слова. Ведь, что бы ни случилось, жизнь не заканчивается, и даже смерть является началом чего-то нового. Это я теперь точно знал.

— Так о чем ты все же мечтаешь? Есть у тебя одна мечта, самая заветная?

Я всерьез задумался. Вопрос только казался простым, и можно было ответить на него легко, перечислив все, чего может желать человек: быть здоровым, состояться в своем любимом деле, иметь семью… конечно, хотеть, чтобы кончилась война, но я-то знаю, это случится еще не скоро… что же я хочу больше всего на свете?

— Наверное, я мечтаю о том, чтобы не раствориться во вселенной случайной незаметной песчинкой… чтобы оставить свой след, пусть небольшой, совсем крохотный, но свой…

— Это хорошая мечта, Дима! — грустно улыбнулась Настя. — Это даже не мечта — это цель, путь, смысл жизни. Хорошо, когда у человека есть стержень, вокруг которого он строит свое будущее. Такого человека не сломать, не согнуть.

— А ты? Чего хочешь ты?

— А я хочу бежать! Побежали? — девушка рванула вперед по дороге, мгновенно оставив меня далеко позади. Я бросился за ней следом, и мы, громко крича от переполнявшей нас радости жизни, неслись вперед, в ночную тьму, сквозь круживший в воздухе снег, мимо фонарей, людей, машин, трамваев.

До проходной мы добрались запыхавшиеся и довольные друг другом.

— Только прошу тебя, — схватила меня за руку Настя, — никому не говори о нас, не нужно.

— Понял, буду нем, как рыба на сковороде!

Нас все подряд поздравляли с праздником, мы отвечали тем же, и, наконец, добрались до актового зала, украшенного со всей старательностью, на которую только был способен наш заводской комсомольский коллектив. Все вокруг галдели. На сцене кто-то играл на баяне.

Навстречу нам тут же метнулся Леха, радостно обхватил меня, попытался приподнять, но не сумел — сил не хватило.

— Я так и знал, что вы оба придете к нам! — он галантно поклонился Насте. — Спектакли — скука смертная!

— С наступающим! — девушка легко поцеловала его в щеку, отчего Алексей зарделся и даже начал слегка заикаться.

— С нас-с-с-тупающим! — наконец, выговорил он в ответ.

А я подытожил:

— Пусть этот год станет лучшим годом в нашей жизни!

Глава 22

Январь и февраль в 1943 году выдались лютыми, как, впрочем, и ноябрь с декабрем прошлого года. Ледяная крошка сыпалась с небес, ветер был такой силы, что сбивал с ног, столбик спиртового термометра опустился куда-то в самый низ и там и застрял. Мороз не думал отступать, что играло на руку нашим войскам и убивало как личный состав немцев, так и их технику, не приспособленную к подобным холодам. Но в Челябинске нам тоже приходилось не сладко. Мерзло все: от линий электропередач до воды в кране. Птицы падали на лету мертвыми ледяными комками. Такой суровой зимы не было давно, но мы держались.

Я в последнее время был просто нарасхват. Работа в цеху — это раз, помощь в проверке и обкатке танков в группе Евсюкова — это два, тренерская работа с молодежью — три, а в довесок еще надзор за беспризорниками, которые постоянно так и норовили что-то учудить. Ни минуты на сон или личную жизнь… которая стала у меня достаточно насыщенной. Мы с Настей скрывали ото всех разгоравшуюся между нами симпатию, но, мне кажется, Леха обо всем догадывался. Впрочем, он молчал, лишь хитро поглядывал в мою сторону. Сам же Носов обхаживал Снегиреву с упорством, достойным лучшего применения. Но там девица была кремень, и, сомневаюсь, чтобы она поддалась его неловким ухаживаниям. Все ее сердце, целиком и полностью, принадлежало комсомольской работе, и это вовсе не шутка.

По поводу обкатки: Евсюков стал чуть не через день забирать меня от Корякина, и мы втроем с Васютиным гоняли вокруг цехов, проверяя надежность сборки машин, вышедших с конвейера, и моторы на работоспособность. Конечно, проверяли мы не только тридцатьчетверки, но и тяжелые КВ-1* и КВ-1с, и средние танки тяжелого бронирования КВ-13, созданные совсем недавно в 1942 году, а так же начали обкатку двух новых танков, которые называли «Объект 237» и «Объект 240». Я сразу распознал по знакомым очертаниям будущие ИС* и ИС-2, но, разумеется, тщательно скрывал свои знания, дабы не попасть под подозрение в военно-промышленном шпионаже.

*Аббревиатура «КВ» означает Клим Ворошилов, «ИС» — Иосиф Сталин.

В целом новые танки были просто шикарными, вот только пушка ИСа оказалась слабовата — немецкого Тигра не пробьет, но подобные испытания еще не проводились, и мне приходилось молчать и об этом, ожидая момента, когда история, которую я знал, свершится здесь и сейчас. К осени пушки улучшат, и обновленный ИС пойдет в производство, но будет выпущено всего чуть больше сотни машин, а уже в начале следующего года его место на конвейере займет ИС-2, оказавшийся очень удачным. Одно то, что безаварийная работа Иса-второго перекрывала дистанцию в тысячу километров, говорила о многом. Тридцатьчетверки ломались существенно быстрее, но и ремонтировать их было просто — машина была удивительно ремонтопригодной.

Евсюков просил меня у Корякина насовсем, но бригадир отказал, и мне пришлось разрываться между испытаниями и сборкой машин. Моим мнением никто, разумеется, не интересовался. Время от времени мы бригадой испытателей выезжали на полигон, где проводили стрельбы. Туда меня брали охотно, после того случая, когда я заменил Евсюкова за орудием. И я не подводил, все так же раз за разом выдавая отличные результаты стрельб. Не удивительно, что в нашей команде я вскоре получил кличку «Снайпер». Несколько раз я видел Зальцмана на полигоне, и он кивал мне, узнавая.

Обещанные репортеры из «Челябинского рабочего» явились в начале января. Точнее, одна репортерша — молодая, но строгая девушка по имени Ольга Полякова, а с ней в довесок пришел хромой фотограф. И в качестве незваного гостя — лейтенант госбезопасности Куликов, который должен был завизировать конечный текст статьи. Интервью получилось масштабным. О себе я говорил крайне мало, зато о рабочем коллективе постарался дать как можно больше разрешенной информации. Не забыл поведать и о нашем славной комсомольской ячейке, о перевыполнении обязательств, о просветительской деятельности и готовности трудиться столько, сколько потребует от нас государство до полной победы над немецко-фашисткими захватчиками. И даже общее фото сделали, поставив в центр счастливую Снегиреву. В общем, интервью получилось достойным, и Зальцман как-то раз на полигоне даже похвалил меня за него.

Секция самбо, которую я столь необдуманно возглавил, отнимала последние силы, но при этом, как ни странно, тело мое только набирало форму, и я достиг прекрасных физических показателей — мог подтянуться больше двадцати раз, жал с груди восемьдесят, приседал сотню, и садился на шпагат, как продольный, так и поперечный, не забывая не только наращивать мышечную массу, но и уделять внимание растяжке. Кстати, за короткий я прибавил десять килограмм веса, хотя с продуктами было все так же туго.

Еще приходилось подкармливать моих беспризорников — минимум раз в неделю в свой законный выходной я мотался в Миасс в детдом, обязательно прихватив гостинцы. Благо, деньги еще оставались, хотя и таяли с каждым днем. К Аньке я особенно привязался. Девчуля оказалась чудесная — тихая, спокойная, очень умная, но совсем не образованная. Впрочем, там почти все дети этим страдали. Работникам детдома приходилось заниматься их обучением, но контингент подобрался особо трудный, и учебные процессы шли медленно. Поэтому я проводил своими силами образовательные часы, собирая детей в круг — ко мне они тянулись охотнее, чем к воспитателям, — и изучая с ними математику, физику, биологию и классическую литературу. Не сказать, что я сам был светоч знаний, но все же кое-что в голове осталось со школьной и университетской скамей. Главное — дети учились новому, и мне этого хватало.

После гибели бригады Зуева, ничего подозрительного на заводе больше не происходило. Леша так и не вспомнил обстоятельства нападения — тот вечер полностью вывалился из его сознания. Странных происшествий, несущих угрозу моей или Лешиной жизни, тоже более не случались, и я расслабился, посчитав все былое цепью случайных событий, произошедших без чьего-то злого умысла. По поводу же зуевцев, насколько я понимал, так ничего и не выяснилось, видно, НКВД и милиция тоже все списали на несчастный случай.

Я окончательно втянулся в новую жизнь и почти не вспоминал о старой, разве что иногда сны приносили мне яркие куски прошлого, и тогда картины моей молодости всплывали вновь, и я переживал заново все, что уже успел совершить прежде.

Шестнадцатого января в «Уральском рабочем» опубликовали статью «Танковый корпус вне плана». В ней три области: Челябинская, Свердловская и Молотовская* взяли на себя обязательства по выпуску танков и самоходных машин — «Столько боевых машин, сколько необходимо для одного танкового корпуса». Люди обязались оснастить новый корпус всем необходимым, от пуговиц на форме до танков, а так же обучить своих добровольцев-рабочих водителей. Но официального приказа до сих пор не было, и мы все его ждали.

*Сейчас Пермская область.

В феврале мне исполнилось семнадцать, но, варварским образом подправив паспорт, я прибавил целый год. Конечно, оставались и другие документы с точной датой моего рождения, но кому надо копаться в кипе бумаг? Правильно, никому. Вот и я на это надеялся, ожидая, пока представится возможность подать документы на фронт.

Близилась весна, но лишь по календарю. Погода все так же не радовала, бесконечные холода создавали впечатление, что все это продлится вечно, что тепла более не будет и весь мир накрыла вечная мерзлота.

Мы с Лехой написали заявления с просьбой о зачислении в создающийся танковый корпус и теперь ждали решения комиссии. Я не забыл приложить рекомендательные письма от Евсюкова и Корякина, а так же вырезку из «Комсомолки» с той самой старой статьей про меня, и из свежей «Челябки» с интервью. Проскочила мысль попросить и Зальцмана написать рекомендацию, но я постеснялся к нему обратиться, да и не встречал его в последнее время, даже на полигоне. Хотя такая записка наверняка решила бы вопрос.

Десятого марта я заскочил в кабинет, который занимала наша комсомольская ячейка, и увидел, что стол Снегиревой завален грудой документов, а сама она сортировала бумаги по какому-то лишь ей ведомому принципу.

— Буров? — удивилась она моему появлению. Здесь я был редким гостем. — Чего надо?

— Да вот зашел узнать, когда решится мой вопрос.

— Что за вопрос? — не поняла Маша.

— Я заявление писал, хочу в корпус. Говорят, на днях будет приказ о его формировании.

Снегирева устало провела рукой слева направо, указывая на сотни листов документов, грудой покрывавших ее стол.

— Видишь? Знаешь, что это? Заявления! Каждый хочет попасть в корпус, многие пишут чуть не каждый день, а мне разгребать… и это только члены комсомола, боюсь представить, что творится в парткоме. Возьми, почитай!

Я взял со стола первый попавшийся лист. Корявыми старательными буквами там было начертано: «В объединенную ячейке ВЛКСМ от комсомолки сборочного цеха №3 И. П. Мироновой. Заявление. Искренне прошу зачислить меня в ряды бойцов Особого Уральского танкового корпуса. Во время Отечественной войны я научилась водить трактор, и сейчас хочу пересесть на боевую машину, чтобы помочь нашей доблестной Красной Армии изгнать ненавистных захватчиков с Советской земли. Клянусь, что буду громить врага, как этому учит нас Родина-мать!»

Я осторожно отложил письмо в сторону, взял другое.

«Заявление от Ивана Спиридонова. Прошу зачислить меня в Танковый корпус. Мне только шестнадцать лет, но я обещаю беспощадно бить врага и никогда не испугаюсь. У меня имеется счет к гитлеровцам за смерть моих сестер и брата».

Я брал одно заявление за другим, но видел одно и тоже. Каждый просился в корпус, приводил аргументы в свою пользу, доказывал, требовал, умолял.

— Понял теперь, Буров? Жители Урала уже собрали более семидесяти миллионов рублей на оснащение корпуса, суммарно подано более ста десяти тысяч заявлений, что в двенадцать раз больше необходимого, поэтому отбор проводится самым тщательным образом. Выбираем квалифицированных специалистов, активных коммунистов и комсомольцев. Я видела твое заявление. Будет собрание, будем решать. А теперь, иди, не мешай работать…

Из кабинета Снегиревой я вышел в задумчивости. Такими темпами я могу и не попасть в число избранных, несмотря на рекомендательные письма. Нужно было придумать какой-то неожиданный ход, чтобы потом не остаться в дураках. А в бригаду я должен был попасть непременно. На заводе работы выше головы, да и на полигоне тоже… но мое место не здесь, я это чувствовал.

У проходной повесили большой плакат «Агит-окно №10», на котором родина-мать с мертвым ребенком на руках указывала пальцем на токарный станок, за которым трудился рабочий. Снизу чернела крупная надпись: «Мсти у станка!»

В левой части плаката было написано стихотворение:

— Видишь ли ты ее слезы, рабочий?

Слышишь ли голос призывный ее?

Сделать рабынею враг ее хочет,

Сжечь твои нивы, жилье твое…

Пусть это пламя коснется сердца,

Тверже будет в труде рука.

И пулею мсти стервятнику-немцу,

И мсти ему у станка!

Помни все. Ничего ты врагу не забудь:

Ни виселиц, зверств и ни пытки огнем,

За все разрушенья безжалостным будь

И за все мсти, товарищ трудом!

Пусть пулей летит за деталью деталь

Для мести, согретая в сердце твоем.

Дай больше их фронту, ярость влей в сталь!

Мсти, товарищ, мсти грозным трудом!*

*(прим.авт) к сожалению, не сумел найти фамилию автора этих строк.

Подобной агитацией начальство пыталось удержать тех, кто рвался на фронт, но это помогало мало. Мужчины и женщины всеми силами стремились попасть в число избранных — тех, кого отправят на передовую. Это могло показаться странным и непонятным, если смотреть на ситуацию со стороны. Мол, зачем желать попасть туда, где вероятность гибели крайне высока? Но человеку с западными ценностями, при которых выше собственной жизни ничего нет, сложно понять тех, кто мечтает отомстить, причем сделать это лично, своей рукой. Почти в каждый дом пришло горе: у кого-то погиб на фронте муж, брат, отец… у других целые семьи остались под руинами разрушенных бомбардировками домов… в стране не осталось безучастных. Общая беда сплотила людей, сделала их единым целым, окончательно выковала и закалила советский народ. Так было и будет в России во все времена — ненависть всего остального мира и желание врагов нас уничтожить, вместо того, чтобы напугать до ужаса и заставить сидеть, сложа руки, лишь объединяет нас, цементирует, заставляя без сожаления отбросить в сторону все лишнее и напускное, показывая, что такое русский дух.

На выходе из кабинета Снегиревой я столкнулся с Лехой. Он мчался, не глядя вперед, думая о чем-то своем.

— Стоять! — я едва успел отступить на шаг в сторону, чтобы он меня не сбил с ног своим напором. — Куда бежим? К ненаглядной Марии?

— Нет! — замотал головой Носов. — Я просто мимо проходил!

В руке он держал свернутый в трубочку лист бумаги, и я обратил на это внимание.

— Еще одно заявление? Если ты сейчас с таким подойдешь к Снегиревой, прибьет на месте, причем левой — слабой рукой. Поверь, у нее там подобной писанины выше головы.

— И что же делать? — взволновался Леша.

— Работать на заводе, — всерьез предложил я. Мне искренне казалось, что он еще и близко не готов для войны. Слишком юн и чересчур восторжен. Да и физически не достиг нужных кондиций, хотя с каждым днем лишь прибавляет. И в психологическом аспекте Леха все еще оставался подростком, хотя схватка с псом изменила его, но одно дело — опасный зверь, а другое — люди. Не знаю, как бы он повел себя в столкновении с немцами. Рано! Рано! Чуть подрасти, окрепни, и вперед. Не зря же возрастной ценз введен с восемнадцати лет, а не раньше. Вон и в шестнадцать попадаются здоровенные лбы, поперек себя шире, но в голове пустота и целая вселенная. Такие угробят и себя, и товарищей. — Плакат на проходной видел? Мсти здесь!

Носов, судя по всему, был со мной не согласен, но не решился спорить в открытую, лишь невнятно пожал плечами, оставшись при своем мнении. Нет, этот человек не отступит от своего. Так или иначе он проникнет туда, где ему пока не место. Хотя… кто я такой, чтобы решать за других. Если он того хочет, так тому и быть.

А на следующий день — свершилось!

Когда мы пришли к проходной, то услышали в очереди оживленные разговоры и радостные крики «Ура!»

По внутрезаводскому радио сообщили: «Приказом Народного комиссариата обороны от 11 марта 1943 года новому корпусу было присвоено наименование — 30-й Уральский Добровольческий танковый корпус».

— Пусть только попробуют и в этот раз отказать! — возмущенно встретил меня Корякин.

А Казаков пояснил:

— Мы еще раз всей бригадой подали заявления.

— Так и мы с Лехой подавали, но пока ничего не ответили, — пожал плечами я.

— А разве вам уже по восемнадцать? — удивился Воронин, натягивая рабочие перчатки.

— Конечно, мне в феврале как раз исполнилось, и Лехе тоже скоро стукнет, — подтвердил я. Корякин посмотрел в мою сторону с подозрением, он вполне мог помнить, что в документах у меня изначально значился иной год рождения.

К нам подошел Евсюков с мрачным выражением на лице.

— Что случилось? — поинтересовался Петр Михайлович.

— Отказали… сказали, я тут больше нужен, что без меня, мол, никак…

Корякин и остальные тревожно переглянулись. Если уж отказ в отправке на фронт дали командиру испытателей, который знает особенности каждого танка, то работников сборочного цеха и подавно могут послать по известному адресу.

— И что теперь?

— Напишу еще одно заявление, потом еще и еще… рано или поздно они не выдержат. Могу я Снайпера забрать на полдня? Нужно погрузкой машин на платформу заняться, его помощь не помешает.

Корякин лишь кивнул, и я отправился с Евсюковым. Железнодорожные пути подходили почти к каждому из цехов, и часто танки грузили прямо внутри цеха, но в этот раз состав с платформами, на которые нужно было загнать и зафиксировать определенным образом боевые машины, находился за десятым цехом. Дело это было несложное, но времени занимало много. Грузовая платформа должна находиться на одном уровне с перронном, и мехвод аккуратно заводил каждую машину на нужное место, а я ему помогал.

Евсюков следил, чтобы машина была поставлена правильно. Башню разворачивали стволом в противоположную сторону. Потом мы выбирались наружу и устанавливали специальный шпоры на траки. Легкое движение машины вперед — и все, шпора намертво входит в деревянный пол платформы. Затем с точностью до миллиметра линейкой нужно вымерить свес танка, а после этого поставить противооткаты между катками и закрепить их скобами. Пушку обернуть брезентом, перемотать проволокой в несколько слоев и привязать к кронштейнам на вагоне. После чего закрутить проволоку ломом, создав натяжение. Дальше — проще. Краской маркировать положение машины на вагоне, прикрепить табличку с маркировкой центра тяжести, в салоне открутить «массу» от выключателя, закрыть оборудование чехлами и опломбировать — последним уже занимался лично лейтенант госбезопасности Куликов, когда все приготовления были сделаны. Ну и последним пунктом — слить все топливо и залить заново ровно десять литров.

Процесс был у нас отработан, но народу для погрузки выделили мало, так что на одну машину у нас уходило около часа. Было бы хотя бы еще человек десять в помощь, могли бы справляться и за пятнадцать минут на танк. Но… что есть, то есть. Время до отправки еще имелось — состав должен был уйти только через несколько дней. До вечера мы успели погрузить десять танков из тридцати пяти — по времени в планы вполне укладывались.

Вечером Леха зашел ко мне. На общей кухне было пусто, и мы расположились за столом, собираясь поужинать. Я поставил на плиту чайник.

Пока суть, да дело, обсуждали, как бы половчее устроить так, чтобы наши имена все же вписали в список УДТК. Носов, разумеется, меня не послушал и заявление все же вручил сердитой Снегиревой. Но известие о том, что Евсюкову отказали, сильно его обеспокоило.

Так ничего и не придумав по существу, вернулись к старой теме, которая все еще, несмотря на прошедшие месяцы, меня волновала.

— Ты занимался по той программе, что я тебе дал? — спросил я. Некоторое время назад я разработал для Леши специальный медитативный курс, надеясь, что он все же сумеет вспомнить забытое. Да, бригада Зуева давно мертва, но я не оставлял надежды узнать правду о той истории.

— Занимался, даже сумел на время войти в состояние чистого сознания… но это получилось у меня всего раз, и то на несколько минут. Ничего за это время я так и не вспомнил, кроме своего детства. Представляешь, я увидел себя в годовалом возрасте! Чудеса!

— Это отличный результат! — обрадовался я. — Многим так и не удается поймать нужную точку входа. Практикуй и дальше, не бросай это! Мне очень хочется, чтобы ты все же вспомнил!..

В кухню вошел Степан Григорьевич в домашнем халате и тапочках. Я в последнее время редко с ним пересекался и при встречах перекидывался максимум парой слов.

— Молодые люди, — сказал он негромко, — я случайно услышал ваш разговор. У вас, Алексей, провал в памяти, правильно я понял?

— Ударили по голове еще в декабре… а кто и за что — хоть убейте, не помню! — подтвердил Леша.

— Я могу вам помочь! — торжественно заявил старик. — Дмитрию я уже предлагал однажды этот метод, но он отказался… впрочем, это его личный выбор. Я могу приготовить для вас особую настойку, выпив которую, вы вспомните все, что скрыто в чертогах вашей памяти, и даже больше! На приготовление средства мне потребуется какое-то время. Согласны?

Мы с Лешей переглянулись. Не то, чтобы я не доверял Будникову, но сам бы я пить неизвестное средство не стал. Леха же был человеком более безалаберным, и еще ему очень хотелось вспомнить выпавший из жизни вечер.

— А что? — лихо ответил он, ухмыльнувшись, как приговоренный перед казнью. — Не отравите же вы меня насмерть? Я готов рискнуть!

Глава 23

На общее собрание комсомольской ячейки, где должны были решиться наши судьбы, мы с Носовым явились во всеоружии, надев новые костюмы, белоснежные накрахмаленные рубашки и начищенные до блеска туфли. Все это добро я приобрел на рынке, заплатив, кстати, не столь уж и большие деньги — в нынешнее время подобные предметы ценились мало, это же не продукты и не драгоценности. Леха отнекивался от подарка, но я напомнил ему, как он сражался с собакой-людоедом, и сказал, что это приз за победу. Еще мы сходили к цирюльнику и подстриглись, вычистили въевшуюся за месяцы работы грязь из-под ногтей, и выглядели теперь, как два выпускника вечерней школы, а не работяги из сборочного цеха.

Леша шествовал по коридорам, словно английский лорд, гордо задрав подбородок вверх. Я смотрелся примерно так же. С нами даже поздоровались инженеры, приняв за своих коллег.

Актовый зал был битком набит — еще бы, важное дело на кону. Всего в корпус должны были взять девять тысяч шестьсот шестьдесят человек, соответственно, на Челябинскую область приходилась примерно треть, и из этой трети на комсомольцев была выделена едва двадцатая часть. При этом заявлений парни и девчата подали раз в тридцать больше, переплюнув в этом плане всех остальных. Буквально каждый комсомолец завода просился на фронт! И не просто просился — требовал, отстаивал свою кандидатуру, спорил и убеждал.

Сегодня было уже не первое собрание, с огромным трудом до этого уже выбрали сотню счастливчиков из других цехов, и теперь они ожидали приказа, чтобы перебраться в казарму, когда корпус будет окончательно сформирован. Избранным предстояла учебка — пара месяцев на полигоне, а только потом отправка на фронт. В соседнем зале день за днем отбирали взрослый контингент, причем собрания проходили с не меньшими баталиями, чем у нас. Взрослые мужики плакали, получив отказ. Женщины относились спокойнее.

По слухам, Зальцман, которого вновь назначили директором Кировского завода, зверствовал, ставя на девяносто процентов прошений отказы. «Возражаю!» — безжалостно писал он собственной рукой, не желая отпускать на фронт квалифицированных рабочих, считая, что специалисты принесут больше пользы здесь, у станков. Его можно было понять, на нем висел оборонный заказ, госплан, за срыв которого можно было пойти под расстрельную статью. В крайних случаях даже с фронта возвращали особо ценных работников, а на все слова, что, мол, смена уже подготовлена, возражал: «Подготовил? Да пока он научится, а ты-то вот тут уже!»

Корякин клялся, как своими словами слышал, когда относил очередное заявление в приемную, как Исаак Моисеевич орал на секретаршу: «Кто приходит с заявлением — отбирать, рвать, отправлять обратно в цех!»

Отсеивали и по другим причинам: старше сорока — не годишься, фамилия походит на немецкую — отказ, происхождение не пролетарское — иди обратно в цех!

Имелась и еще одна проблема — всего три процента состава бойцов имели высшее образование, где-то четверть — неполное среднее, а остальные — максимум начальную школу. Многие не имели и этого. Таких возвращали из части на завод с припиской: «Безграмотный!»

В общем, обстановка была нервная. Но план пока перевыполняли, как и обычно. В составе корпуса формировали три бригады, по числу областей, и на каждую бригаду нужно было внепланово выпустить по 54 танка, каждый из которых стоил 156 тысяч рублей.

Кто-то отдавал зарплату, кто-то отпускные, мальчишки разбивали копилки — все шло на нужды корпуса. Помимо самих машин требовалось укомплектовать корпус многими необходимыми вещами, начиная от обмундирования и гимнастерок, кончая часами для танков, патронами и портянками.

Мария Снегирева, как обычно, первой взяла слово:

— Когда товарищ Сталин одобрил создание нашего корпуса, он знал, что все в едином порыве пойдут записываться бить врага. Но мы не можем отправить на фронт каждого! Кто-то должен работать и в тылу. Так что, попрошу, товарищи, отказы воспринимать спокойно, без эмоций… ваши силы нужны нам здесь не меньше, чем там!..

Это все я слышал многократно, меня интересовала конкретика. Благо, начали разбор кандидатов по алфавиту, и я был почти в самом начале. До меня отказывали почти всем, особо не вдаваясь в объяснения и дискуссии. Нет и нет. Отвергнутые пытались спорить, но все было бесполезно — отказ был окончательный и обжалованию не подлежал. Голосовали за того или иного кандидата не все присутствующие в зале люди, а только семь человек, сидящие за большим столом на трибуне. Среди них были комсорг комсомольской ячейки, зам начальника нашего цеха, представители других цехов и ответственный от заводского отдела НКВД, но не знакомый мне Куликов, а мужчина постарше, обладатель густых кавалерийских усов.

Когда добрались до моей фамилии, я напрягся. Рекомендаций я собрал достаточно, в комсомоле состоял с четырнадцати лет, и все равно было тревожно. Выберут? Или отклонят без объяснения, как многих.

Снегирева передала членам комиссии мое заявление и прочие документы, которые я собрал.

— Герой, с какой стороны ни глянь, и при этом, такой молодой? — уточнил один из замов, изучив документы. — Такого на фронт отправлять — кадрами разбрасываться! Нам здесь тоже люди требуются!

Я вскочил на ноги, хотя слова мне не давали, и громко произнес:

— Считаю, что там я принесу больше пользы! Прошу зачислить меня в корпус!

Члены комиссии переглянулись между собой. Я видел, что единого решения у них еще нет. И попробовал додавить:

— В крайнем случае, запишите в рембригаду! Главное — отправьте на фронт! Мочи нет, хочу фрицев бить! А не отправите — сбегу! Клянусь!

Зал одобрительно зашумел. Даже те, кому уже отказали, теперь болели за меня, прекрасно понимая мотивы, мною движущие.

— И меня тоже! — вскочил рядом со мной Леха.

— Носов, сядь! — теперь уже Снегирева поднялась из-за стола и требовательно выставила указательный палец в сторону своего ухажера. — До тебя еще очередь дойдет!

Леша смущенно опустился на жесткую поверхность кресла и умолк, я же сдаваться не собирался и продолжал:

— У меня показатели по стрельбам максимальные, я знаю все наши танки наизусть. Мое место — на передовой! Прошу, поймите это!

— Успокойтесь, Буров, — теперь уже комсорг поднялся на ноги и лично подошел к каждому, сидящему на трибуне, чтобы обсудить мою кандидатуру. Мне же оставалось только послушаться и бухнуться в кресло рядом с Лехой.

Обсуждение длилось дольше обычного, но даже до первых рядом не доносилось ни слова. Комиссия решала мой вопрос, и почему-то мне казалось, что они откажут. Интуиция, чуйка, как ни назови, она работала. Я уже начал обдумывать альтернативный способ попасть в действующую армию — таких имелось множество, главное — добраться до линии фронта.

— Значит так, Буров… — общее решение поручили озвучить Снегиревой, и выражения ее лица мне не понравился совершенно. — Комиссия постановила…

Высокая дверь внезапно распахнулась, и в зал вошел Зальман в неизменном кожаном плаще до пола. Присутствующие, включая комиссию, встали, приветствуя директора завода, но Исаак Моисеевич коротким жестом велел всем занять свои места, взошел на трибуну, подошел к комсоргу, фамилии которого я так и не запомнил, и о чем-то с ним негромко переговорил. После чего столь же стремительно вышел из зала, по дороге, кажется, подмигнув мне. Впрочем, в последнем я был не уверен, слишком уж невероятно это выглядело.

Снегирева подскочила к комсоргу, тот ей коротко ей что-то объяснил, и Мария, чуть растерянно произнесла:

— Поздравляю, Буров, ты зачислен!..

Леха восторженно потряс меня за плечи, но вот ему не повезло. Когда дело дошло до его фамилии, комиссия единогласно проголосовала «против», и никакие уговоры не помогли.

Мы вышли из зала в смешанных чувствах. Я был доволен, что все получилось. Носов же был настолько расстроен, и я не знал, как его утешить. Вновь разглагольствоваться о той пользе, которую он принесет стране на заводе, не хотелось. Сейчас бы это на него не воздействовало.

Я зашел с другой стороны:

— Придется тебе, друг мой, теперь за меня выполнять очень важные задания…

— Это какие? — не понял Леша, чуть повернув ко мне голову. Я заметил, что глаза у него чуть поблескивали от едва сдерживаемых слез. Ну куда ему на фронт? Совсем еще пацан. Впрочем, там служили ребята и помладше, однако не все из них выбрали свою судьбу добровольно.

— Подопечных моих подкармливать! А то, боюсь, разбегутся без присмотра!

Леша, конечно, знал историю с беспризорниками, и даже пару раз ездил со мной в Миасс, искренне переживая за судьбу детей, и не только тех, кого я пристроил в детдом, но и прочих, живущих там на государственном обеспечении.

— А еще секция… нужно ребят тренировать, а ты сейчас, получается, самый опытный!

Это было правдой. С Лешей мы начали заниматься раньше, чем с остальными, еще в подвале в начале декабря, и это сказалось на его показателях. Я тогда сконцентрировал все свое внимание исключительно на нем одном, и к моменту создания секции он оказался вторым лидером по подготовке после меня. Были, конечно, ребята и покрепче физически, но им пока не хватало знаний и умений. Поэтому Алексей пользовался авторитетом и частенько выполнял роль помощника тренера, проводя общие разминки и контролируя повтор упражнений и отработку приемов. Конечно, до полноценного бойца ему было еще далеко, но, если сравнивать с тем, кем он был еще несколько месяцев назад, то Леха вырос на три головы. Пожалуй, сейчас бы он вышел победителем, встреться он вновь в подворотне с двумя-тремя гопниками. Это был несомненный прогресс, но работы предстояло еще много, и, конечно, ему самому необходим был опытный наставник, но тренера в настоящее время были в большом дефиците.

В цеху царило радостное оживление. Едва мы с Лешей, переодевшись в рабочую одежду, подошли к нашим, как Корякин, широко улыбаясь, сообщил:

— Меня взяли! Наконец! Зальцман лично дал добро! И по Казакову решение положительное! — Это значило, что по остальным членам бригады отказ. Но если посмотреть число желающих попасть в корпус, то процент по нашей команде был очень высок. Из шести человек взяли троих — это, пожалуй, рекорд! Петр Михайлович, между тем, продолжил: — Более того, разрешили собрать танк «под себя»! Сами соберем, сами на нем и воевать будем! Тридцатьчетверку, конечно!

Остаток дня я летал, как на крыльях. Странное состояние для человека, который собирался отправиться туда, где убивают, но я был счастлив, словно наконец-то обрел утерянный на время смысл жизни. Леха, наоборот, был мрачен и неразговорчив, как и Филиппов с Ворониным.

Позже я успел заскочить в медсанчасть и застал там Настю в слезах.

— Что случилось? — спросил я, уже зная ответ.

И не ошибся.

— Отказ! Снова отказ! И опять без объяснения причин! Но я-то знаю в чем дело — в происхождении! Не доверяют! Думают, что предам! Перебегу на сторону врага! Они не понимают, что я не перебегу… моя родина — Россия! Я здесь родилась, здесь и умру. Мои предки — боевые офицеры! Да, они не нарушили свою присягу в семнадцатом году… их право. Ведь слово дается лишь однажды. Второй присяги быть не может — это уже присяга предателя. Понимаешь⁈..

Я прекрасно ее понимал, полностью разделяя эти слова, которые отдавались в моем сердце. Но ничем помочь девушке не мог. Лишь утешить.

Я обнял ее, и Настя уткнулась мне в плечо, на долгие несколько минут погрузившись в пучину отчаяния и безостановочно рыдая. Я гладил ее по спине, слегка баюкая, как ребенка. Наконец, она взяла себя в руки, вытерла слезы и даже попыталась улыбнуться.

— Ничего, — сказала девушка, — я все равно своего добьюсь, я же упрямая!..

И более на эту тему разговаривать она не захотела. Я проводил ее до общаги, в этот раз мы молчали почти всю дорогу, погруженные в собственные мысли и планы на будущее. Я не сказал Насте, что меня отобрали в корпус, ведь это значит, что вскоре нам придется расстаться, возможно, навсегда. Не хотел портить ее и так неважное настроение, а она и не спрашивала, еще не зная, что очередное собрание уже прошло и решение принято.

Окна общежития светились уютными теплыми огнями, но я даже и не пытался напроситься в гости. Во-первых, на вахте меня бы не пропустили, а во-вторых, ну что там делать в обществе ее соседок по комнате? Чаи гонять? Так это я и дома могу.

Напоследок Настя посмотрела на меня неожиданно серьезно, словно запоминая, крепко обняла, поцеловала в щеку и убежала. До большего в наших с ней отношениях дело не доходило. Прогулки вдвоем, долгие разговоры и вполне невинные поцелуи. Но меня это вполне устраивало.

Проводив девушку, я побрел домой, думая, как объяснить тетке факт моего зачисления в УДТК. Уж ее-то со своим фальшивым возрастом я не проведу, она точно знает, сколько мне стукнуло лет. Это на заводе в суматохе и кипе документов, которыми завалили и партком, и заводскую ячейку ВЛКСМ некогда было сверить мои данные.

Сейчас всего лишь оставалось дождаться, пока бригада не будет сформирована целиком, а потом полигон, учеба, строевая подготовка и прочие радости солдатской жизни, коих в своем прошлом — оно же будущее, я нахлебался сполна. Так что этим меня было не испугать, наоборот, я словно готовился к долгожданному возвращению домой.

Тетя Зина этим вечером оказалась дома и по моему лицу сразу догадалась, что произошло нечто важное. И тут же все поняла.

— Подал заявление?

Я кивнул. Зинаида Васильевна за эти месяцы стала мне как родная, словно бы я — на самом деле ее племянник. Она несла за меня ответственность, работала, не покладая рук, старалась изо всех сил. От чувства обиды, которую я ей сейчас невольно причиню, мне стало не по себе.

— Одобрили?

Я вновь кивнул, приготовившись к долгому словесному поединку, крутя в голове сотню аргументов, которые я должен буду привести, чтобы обосновать необходимость моего присутствия там, а не здесь.

Но тетка неожиданно кивнула.

— Значит, дошла до него моя весточка.

Я слегка опешил и переспросил:

— Какая весточка, тетя? О ком ты?

— О Зальцмане, — улыбнулась она чему-то своему, — старый мой приятель, еще по ВКП(б). Дружили мы с ним лет десять назад, а когда его в Челябинск-то перебросили, вспомнил обо мне, общались мы… Потом стало не до общения, а на днях я отправила ему записку, замолвила за тебя словечко, знала ведь, что не выдержишь, что душа у тебя не лежит здесь отсиживаться… ты сильно изменился, Дима, словно стал другим человеком. И этому новому Дмитрию не место в тылу. Уж поверь старой, опытной женщине!

Некоторое время я переваривал полученную информацию. Вот значит как! Мало того, что тетка практически раскусила меня, легко вычислив новую личность, появившуюся в теле ее племянника, так еще и ходатайствовала за меня перед Исааком Моисеевичем, и тот, судя по всему, не отказал.

— Но знаешь, что самое интересное? — продолжила Зинаида Васильевна. — Зальцман никогда ничего не делает по блату. Значит, он уже тебя знал, и ты себя успел проявить прежде. Что ты успел натворить, Дима?

— Из танка на полигоне стрелял, — отмахнулся я, — попал. Потом еще стрелял… и снова попадал.

— Знаешь, милый мой, — тетя подошла ко мне и обняла. Была она маленькая-маленькая, едва доставала мне до плеча, а волосы у нее были совсем уже седые, и грубая ткань костюма бросалась в глаза. — Ты только вернись обратно живой. Обещаешь?

Она не заплакала, но посмотрела снизу вверх в мои глаза с такой безумной надеждой, что я, чуть растерявшись, ответил:

— Вернусь. Может, совсем другим, но я вернусь, обещаю…

Тетка неожиданно перекрестила меня, что совершенно не вязалось с ее жизненными принципами… но, когда самолет падает, в салоне не остается тех, кто не верит в бога.

Потом она быстро оделась и, более не говоря ни слова, ушла на очередную ночную смену.

А через полчаса прибежал Леха, который уже слегка оправился от обиды, нанесенной ему членами комиссии, и вновь был бодр и полон энергии.

— Пойду в партизаны! — сообщил он сходу. — Проберусь в Белоруссию, найду отряд и попрошусь к ним. Чай не прогонят!

Я лишь покачал головой, слушая этот детский лепет, но не стал даже объяснять, что первый же патруль снимет его с поезда и отправит в лучшем случае обратно домой, а в худшем… если примут за трудового дезертира, то неприятностей не оберешься. Если и двигаться нелегальным образом к линии фронта, то совсем иными методами. И явно с большей подготовкой. В принципе, выправить фальшивые документы реально, потом выдать себя за бойца, возвращающегося в свою часть после лечения… и вперед! Но лучше Носову этого не знать.

В дверь негромко постучали и, после приглашения войти, в комнату заглянул Степан Григорьевич, настроенный крайне серьезным образом.

— Молодые люди, извините, что беспокою. Но я заметил, что вы оба тут. Я по поводу нашей договоренности… лекарство готово, могу принести его прямо сейчас. Если, конечно, вы, Алексей, не передумали?

Леша чуть побледнел от неожиданности, но тут же собрался с мыслями, и закивал. Я же решил уточнить:

— Вы абсолютно уверены в безопасности эксперимента?

— В свое время, много лет назад я обучался на кафедре химии в Сорбонне, затем проходил практику в ганзейском Ростоке, где и получил степень магистра. Был лично знаком со Склодовской-Кюри, Рихардом Вильштеттером и многими другими выдающимися деятелями моей отрасли науки.

Леха вытаращил глаза на эти откровения, но я сделал ему знак сохранять спокойствие и уточнил:

— А позже решили заняться починкой обуви в провинциальном Челябинске?

Будников не обиделся.

— Я счел нужным раскрыться вам, потому что прекрасно понимаю, довериться с вашей стороны в таком деле простому сапожнику — это нонсенс. Но теперь вы знаете, кто я, и, надеюсь, чуть меньше переживаете за фатальный исход. Что же касательно моей биографии… у меня был выбор: либо эмигрировать и работать заграницей, либо остаться на родине и вести весьма скромный образ жизни, занимаясь простым ремеслом. Я выбрал второе, и ни на мгновение не пожалел об этом.

— А вот теперь мне стало слегка ссыкотно, — сообщил Леха.

Я же, наоборот, успокоился. Степень магистра химических наук делала нашу затею чуть менее опасной. Если, конечно, Будников не подрастерял за прошедшие годы все свои знания и умения.

— Несите ваше лекарство!

Степан Григорьевич ушел, но вернулся очень быстро, держа в правой руке обычную мензурку, наполненную прозрачной жидкостью.

— Выпейте это, молодой человек, и тут же ложитесь на кровать. Память сама вернется к вам через какое-то время. Но, предупреждаю, воспоминания будут яркими и, возможно, причинят вам дискомфорт.

— Дим, ты уверен? — Леша повернулся ко мне лицом, и я увидел, что он растерян и не знает, как поступить.

— Решай сам! — я не мог сделать этот выбор за него.

Алексей молча протянул руку, взял мензурку и одним долгим глотком выпил ее содержимое. После чего откинулся на кровать, закрыл глаза… и внезапно затрясся всем телом.

— Что происходит? — я навалился на его ноги и схватил за кисти рук, боясь, что в этом припадке он повредит сам себе.

— Через пару секунд это пройдет, — спокойно ответил Будников. И тут же, как по сигналу, Лешу перестало трясти, но глаза он не открывал, и я видел, как под замкнутыми веками двигаются глазные яблоки. — Дайте ему время. Сейчас он успокоится. Я дал ему изготовленное мною средство, позволяющее организму и разуму полностью расслабиться, только тогда подействует мой метод! Сам же метод состоит в ином: медикаментозно память не вернуть, тут нужен сеанс гипноза, который я проведу.

Будников вышел из комнаты и вернулся минуту спустя, держа в руках метроном. Он поставил его на табурет рядом с Лешей, и завел. Я застыл, так и сидя в ногах кровати, боясь шевельнуться.

— Тик-так, — застучал метроном, — тик-так!

— Алексей, вы слышите мой голос? Понимаете мои слова?

Леша, не открывая глаз, кивнул.

— Ваш разум свободен… вы можете видеть все, что захотите… вы парите над городом, словно птица… и вспоминаете свое прошлое…

— Тик-так… — продолжал работать метроном, и даже я чуть было не задремал от этого методичного тиканья и размеренного голоса Будникова.

— Вот вы совсем еще ребенок, делаете первые шаги, но постепенно ваши воспоминания несутся вперед… вы взрослеете… становитесь старше… и, наконец, видите день, когда случилась беда!..

Леша сжал кулаки и напрягся всем телом. Степан Григорьевич продолжал:

— Вы вспоминаете этот день до мельчайших подробностей… утро… обед… вечер… вы видите все детали, вновь слышите все разговоры… всматриваетесь в лица всех, кого встретили тогда…

Будников замолчал. С начала сеанса, наверное, минут пятнадцать-двадцать. Я так и сидел в ногах у Лехи, а Степан Григорьевич примостился на стуле. Мы ждали.

— Теперь вы возвращаетесь обратно в реальность… на счет три вы откроете глаза… раз… два… три!

Будников остановил метроном, Леша ошалело очнулся, потряс головой и сел на кровати, спустив ноги вниз. Я заметил, что белки его глаз были кроваво-красного цвета.

— Как чувствуете себя, юноша? — Будников проверил пульс на его запястье, потрогал лоб.

— Это было… — мой друг не мог подобрать слов, — невероятно. Я словно пережил всю свою жизнь с момента рождения и до сегодняшнего дня! И эти воспоминания — они казались такими четкими, настоящими… наверное, вы долго ждали? Сколько времени прошло? Сутки? Двое?

— Четверть часа или чуть больше. Это нормально, что для вас и для нас время текло по-разному. Скажите, главное, вы обрели вновь то, что потеряли?

Леша чуть нахмурился, вспоминая, а потом резко вскочил на ноги.

— Димка, надо бежать! Они хотят уничтожить состав с танками!

Глава 24

Через минуту мы уже вывалились из теплого дома в промозглую слякотно-мерзкую ночь, застегивая на бегу пуговицы курток. Будников так и остался в моей комнате, не понимая, что произошло, но сейчас нам было не до него. Леха вспомнил нечто важное, и, главное, я полностью ему верил.

Носов быстро запыхался, но стремительно несся вперед, не оглядываясь на меня, словно гончая, которая взяла след и пытается достичь невозможного.

Я легко нагнал его и схватил за отворот куртки:

— А ну-ка, стоп! Короткий доклад по существу!

Леха все рвался вперед, но я держал крепко, и, наконец, он смирился и заговорил:

— Сегодня уходит состав с бойцами и танками! Они хотят устроить диверсию! Ты понимаешь? Мы должны успеть всех предупредить!

Про состав я знал, сам грузил танки на платформы несколько дней подряд вместе с Евсюковым и Васютиным, и как раз сегодня в десять вечера он должен был отправиться с заводских путей, доехать до вокзала — это двадцать-тридцать минут, загрузить красноармейцев в теплушки — еще час, и сразу двинуть на Свердловск. Сейчас часы показывали четверть двенадцатого, значит, состав, скорее всего, еще находился на вокзале.

— Ты знаешь, кто диверсант? — этот вопрос был ключевым.

— Я не видел лица, слышал только его голос, — Леха чуть не плакал от злости и бессилия, — тем вечером я следил за Зуевым. Он встретился с каким-то человеком под транспортным мостом, там темно и безлюдно. Они разговаривали между собой минут пять… мне удалось подслушать… не все, но кое-что я узнал. Потом меня ударили сзади, и все, провал в памяти.

— И что ты услышал?

— Они хотели саботировать производство и устроить ряд диверсий. Но потом видимо что-то пошло не так, и бригада погибла.

— Саботировать?

— Повредить уже опломбированные машины. Ты же знаешь, способов много. Сунул спичку в бак или повредил электропроводку, и танк вышел из строя. А проверять его до момента начала разгрузки уже никто не будет.

— А сегодня что?

— А сегодня, — траурным, как на похоронах, тоном ответил Носов, — они просто пустят состав под откос. Дадут поезду разогнаться, и подорвут мины. У них уже должно быть установлено два-три заряда, каждый по десять килограмм взрывчатых веществ. Помимо гибели состава и людей, это полностью прервет движение минимум на сутки или больше, а потом начнут срабатывать остальные МЗД*, с другим сроком замедления.

*Мины замедленного действия.

— Но кто они? О ком ты говоришь, если вся бригада погибла?

— Есть тот, с которым встречался Зуев. И есть второй, который ударил меня. Тогда они не успели, но позже могли установить заряды, на это двоих человек хватит.

— А почему они так долго тянули?

— Не знаю, но сегодняшний состав они точно не пропустят!

В его голосе было столько убежденности, что я сдался.

Так, примем за аксиому все, что он рассказал. И что у нас получается?

Теорию я знал неплохо. Обычно при благоприятных условиях местности и при отсутствии войсковой охраны на коротком участке в пару километров диверсанты могли установить от сорока до сотни МЗД и до тридцати мин прикрытия. Инструкция при установке мин гласила: расчетное расстояние между двумя соседними МЗД — не менее двухсот метров, чтобы избежать взрыва соседней мины от детонации предыдущей и затруднить ее обнаружение; ставить разное время замедления, чтобы противник не мог определить протяжение минного поля; первый взрыв должен случиться не ранее пяти суток с момента установки последней мины, чтобы за это время по естественным причинам, как дождь, ветер, снег, устранились демаскирующие признаки. Понятное дело, что три месяца заряды не могли находиться в состоянии готовности к подрыву — слишком долгий срок. Зуевцы погибли еще в декабре. Что-то у них пошло не так. Ошибка или кто-то из бригады намеренно совершил диверсию среди диверсантов? Может, совесть проснулась? Теперь я этого уже не узнаю, но итогом той истории стало главное — бригада перестала существовать. Человек, отдающий приказы, остался без исполнителей. Максимум, с одним-двумя помощниками. Отсюда и тишина все последующие месяцы. Сам он светиться не хотел, видно, подбирая новых кандидатов в рабочей среде.

Если таковые нашлись и успели подготовить МЗД, преимущество которых заключалось еще и в том, что, помимо задержки движения, уничтожался не единичный состав, а до двадцати пяти паровозов и сотня вагонов с грузом или живой силой. Кроме того, хорошо замаскированные МЗД из-за рельсов было очень трудно определить миноискателем. Поэтому «противник» был бы деморализован и мог отказаться на долгое время от использования сомнительного участка железнодорожного полотна, до тех пор, пока саперы не пройдут весь промежуток дороги по нескольку раз кряду. МЗД закапывались на глубине от восьмидесяти сантиметров до одного метра, а такая работа для двух опытных минеров занимала не меньше получаса. Получается, времени у новой группы было более чем достаточно. И теперь я был уверен, что последнюю партию машин они решили сегодня критически повредить или полностью уничтожить, как повезет. И красноармейцев, разумеется, тоже.

Я заметил на углу характерную будку телефона-автомата и бросился к ней.

— Дай десять копеек! Быстрее!

Леха зашарил по карманам в поисках мелочи, но я уже сообразил и набирал бесплатный номер экстренного вызова милиции «02». К счастью, трубку сняли почти мгновенно.

— Милиция, вас слушают! — раздался усталый женский голос.

— Хочу сообщить о чрезвычайно происшествии! — затараторил я, голос предательски срывался на фальцет, и я ничего не мог с этим поделать. — Немецкие диверсанты планируют пустить под откос поезд с танками. Это случится в ближайшие минуты! Примите меры!

В трубке какое-то время молчали, потом женщина на том конце провода все же ответила:

— Мальчик, ты понимаешь, что совершаешь сейчас серьезное правонарушение? Тебе просто захотелось побаловаться, но шутить такими вещами нельзя. Я сделаю вид, что ничего не слышала, и не буду заносить твой звонок в журнал… но больше так не поступай!

Я вспылил от унижения и заорал:

— Да вы понимаете, что… — в трубке раздались короткие гудки. — Дьявол!

— Не поверили? — правильно понял Леха. — Но это же статья! Она обязана зарегистрировать любой сигнал! Бежим на вокзал? Еще можем успеть!

— Сейчас, еще одна попытка!

На этот раз мне понадобились десять копеек. Номер лейтенанта госбезопасности Куликова я на всякий случай заучил наизусть.

Гудок, второй, третий.

— Слушаю, Куликов! — этот чуть хрипловатый голос я узнал бы из многих.

— Буров моя фамилия, — пошел я ва-банк, — из бригады Корякина.

— Помню тебя, Буров, — чуть удивился лейтенант, — чем обязан?..

— У меня появилась важная информация! В десять вечера от завода отъехал поезд, груженный танками. Сейчас по расписанию он должен находиться на городском вокзале на загрузке личного состава. Так вот, я узнал, что планируется диверсия! Поезд под ударом! Нужно немедленно остановить погрузку красноармейцев! Вы меня слышите? Алло! Алло!

Мне показалось, что связь прервалась. Такое часто бывало, телефонные линии были несовершенны, и обрывы случались постоянно. Но через несколько секунд я вновь услышал Куликова.

— Это точно, Буров? Откуда сведения?

— Все потом! Сейчас срочно звоните на вокзал! Вам поверят, мне нет. Любым способом остановите отправление состава, а лучше, перекройте весь вокзал целиком! Отмените все отправления! Иначе могут погибнуть люди! Вы слышите?

— Слышу, — отрывисто ответил Куликов, — понял тебя, Буров. Все сделаю! Но смотри, если это окажется глупым розыгрышем…

— Да не вру я! Не вру! Действуйте, товарищ лейтенант!..

В трубке вновь раздались отрывистые гудки. Кажется, Куликов все же поверил. Если он поспешит и сделает все, как надо, то состав успеют остановить. Можно возвращаться домой и ждать новостей… заодно встречусь с товарищами из НКВД на пресловутом черном воронке, которые, наверняка, захотят из первых уст узнать источник подобных новостей и вскоре явятся ко мне домой. Кажется, накрылся для меня УДТК. Пока безопасники будут меня крутить и проверять, пройдет много времени… но главное, мы все же спасли людей и технику? Сделали все возможное? Или не все?..

— Чего замер? — дернул меня Леха, за рукав вытягивая из будки. — Времени в обрез!

— Куликов сказал, что все организует. Нам можно возвращаться домой.

— Вот еще! — возмутился Носов такой несправедливости. — И ничего не увидеть собственными глазами? Дим, ты чего? Тебе не интересно? Бежим на вокзал!

Я нехотя позволил увлечь меня вперед, а потом и сам взбодрился, и побежал быстрее. Чего это я, собственно⁈ Конечно, надо проконтролировать все лично! Мало ли, вдруг Куликов не дозвонится до милицейского поста на вокзале, или они не успеют среагировать, или еще что… сам не сделаешь, никто не сделает! И я это знал лучше других, многократно сталкиваясь прежде с безответственностью и расхлябанностью. Про Куликова ничего плохого я сказать не мог, но и не знал, насколько он собран и быстр в решениях. Вдруг, не среагирует в нужном темпе, потеряет столь важные минуты, опоздает…

До площади Революции мы добрались за рекордный срок и успели в последний момент заскочить в трамвай, следующий к вокзалу.

— Уф! — отдувался Леша. — Раньше бы я не добежал, дыхалки бы не хватило. Это все тренировки!

Я кивнул. Мы оба окрепли, и с каждым днем лишь набирали силу. Это было несомненно. Я считал, что кондициями сравнялся сейчас с двадцатилетним атлетом, а Леха… он был похилее, но, видно, часть моей энергии каким-то образом передалась и ему, и он вытянулся вверх, окреп в плечах, которые стали широкими и покатыми, как и тяжелоатлета, но при этом тело его стало гибким и развитым. В любом случае, мы стали иными, по сравнению с тем, какими были еще в декабре. И я приписывал эти изменения именно тренировкам.

— Конечная станция, «Вокзал. Челябинск-Главный», — объявил кондуктор. — Граждане, все на выход! Приехали!

Мы выскочили первыми, осмотрелись, не заметили ничего подозрительного, и сломя голову бросились к двухэтажному строению вокзала, похожему издали на дворянский особняк. Платформы находились с обратной стороны здания, до них еще следовало добраться. Но — вот что плохо! — никакой суеты вокруг вокзала я не увидел: люди неспешно шли от трамвайной и автобусной станции к вокзальному корпусу, не выказывая ни малейшей тревоги; активность милиции тоже отсутствовала. Все вокруг было спокойно и умиротворенно. Неужели, Куликов все же не сумел дозвониться до поста? Тогда у нас оставалось совсем мало времени, чтобы успеть хоть что-то предпринять.

— Давай, ты беги внутрь, попытайся отыскать милицию или бойцов охраны, расскажи им обо всем, а я сразу на пути — попробую остановить отправление! — приказал я таким тоном, что Носов и не подумал со мной спорить, лишь натянул шапку глубже на уши и припустил в нужном направлении. Вот и славно. Мы еще можем успеть. Если повезет.

Не повезло.

Когда я оббежал здание вокзала справа, то сначала услышал долгий протяжный гудок, и тут же увидел, как последние вагоны состава покидают перрон. Опоздал!

Мне навстречу шли трое красноармейцев, патрулирующих территорию вокзала. Вид у меня был настолько безумный, что они сдернули с плеч винтовки и дружно навели их на меня.

— Стоять! Не двигаться! Руки вверх!

Бойцы были молодыми, чуть старше Лехи, и столь же неопытными, поэтому я плавным движением срезал разделявшее нас расстояние наполовину, тут же ушел от случайного выстрела, оказался рядом с левым патрульным, вырубил его точным ударом, подбил винтовку снизу вверх, перехватил, ударил в челюсть второго, подсек ноги третьего, и, удержав его от страшного падения на бетон перрона, одним тычком в солнечное сплетение заставил его забыть обо всем на свете, кроме попыток вернуть способность дышать.

Отбросив винтовку в сторону, я помчался за удаляющимся составом.

— Раз-два-три! За дыханием следи.

Четыре-пять-шесть! Надо все учесть.

Семь-восемь-девять! Вправо и влево.

Десять! Кому бы врезать⁈..

Рифмы, пусть и корявые, рождались на ходу, пока я изо всех сил стремительно нагонял поезд — так я освобождал сознание от лишнего, очищая голову. Перрон заканчивался, дальше — земля и камни. Я припустил вслед за удаляющимся составом, выжимая все силы из организма, а потом прыгнул, выставив руки вперед в надежде зацепиться за поручни последнего вагона.

Больно ударило по пальцам, они непроизвольно сжались, тело дернулось вперед-назад, но я удержался, потом подтянулся и оказался висящим на короткой лестничке с заднего торца вагона. Поезд, тем временем, потихоньку набирал ход. Я мог только догадываться, где именно заложены мины, но в любом случае, времени оставалось в обрез. Но почему же Куликов не сработал, как должен был? Нужно добраться до головного вагона и остановить движение!

Как быть? Пойду поверху!

Приняв решение, я более не медлил. Лестница позволила мне забраться на крышу, и там я попросту побежал вперед, от конца крайнего вагона к его началу. Крыша теплушки чуть прогибалась под моими ногами.

— Кто там топчется? Что происходит? — раздался сердитый окрик снизу из маленького приоткрытого оконца. Я оставил его без ответа.

Паровоз впереди состава вновь призывно загудел.

Дьявол, как же скользко! Я чуть было не сверзился в самом начале, но потом дело пошло лучше — то ли приноровился, то ли дальше вагон был не настолько обледенелым — может, снизу топили. Первую теплушку я проскочил и сходу перепрыгнул на платформу, где под брезентом стоял один из танков. Осторожно прошел вдоль него — места было мало, но я справился, и тут же перебрался на следующую платформу.

Почему же Куликов не остановил отправку? Не поверил? Черт-черт-черт!

Опять теплушка, вновь пришлось карабкаться наверх. Минуты, минуты — они уходили, как песок сквозь пальцы. Я не успевал следить, какой участок мы сейчас проезжали. Вроде бы слева мелькнули знакомые цеха Танкограда — может здесь Куликов сумеет перехватить поезд? Нет, проехали мимо, лишь чуть притормозив. Пока я добрался до следующей платформы, выехали из города и начали набирать ход. Это плохо!

Забираться в одну из теплушек и просить бойцов о помощи я не стал. Во-первых, поди еще докажи, что ты сам не враг. Во-вторых, это делать — только время терять. Даже если мне в помощь будет еще десять-двадцать человек, это ничего не решит. В теплушках стоп-кранов нет, и все равно придется идти к головному паровозу.

Вскоре миновали Первое и Второе озера, и состав стал разгоняться еще стремительнее. Мы двигались по новой ветке, ведущей через Каменск-Уральский на Свердловск. Ветка, как помнил Димка, требовалась для нужд Челябметаллургстроя НКВД СССР, который создавал Челябинский металлургический завод спецсталей, и совсем недавно была достроена немцами-трудармейцами. А из своих личных воспоминаний, я выудил, что Немецкая Поволжская автономная республика была к этому времени уже ликвидирована во избежание предательства со стороны этнических немцев, поэтому все мужчины от пятнадцати до пятидесяти пяти лет, и женщины от шестнадцати до сорока пяти лет, то есть все трудоспособное немецкое население СССР, примерно триста тысяч человек, были мобилизованы в трудармии, и хоть и считались особо неблагонадежными в сравнении с другим контингентом, теми же зэками, но работали честно и на совесть.

Пока я пробирался к паровозу, мозг работал в автономном режиме. Я вызвал в памяти карту области, пытаясь прикинуть, где именно лучше всего совершить подрыв, чтобы нанести составу максимальный урон.

Ну конечно же! Вскоре мы должны будем пересечь новый однопутный мост через Миасс. Он, конечно, хорошо охраняется, но не будут же они останавливать и досматривать особо срочный воинский транспорт. Дорога пройдет по высокой насыпи, потом мост, и снова насыпь, уже с другой стороны реки. Если диверсантам удалось заложить мины на мосту и насыпях, то состав рухнет вниз с высоты в десяток-другой метров. А потом в течении нескольких дней сработают остальные МЗД, и движение на этом участке полностью остановится.

Прыжок. Нога скользнула, и я чуть было не улетел с платформы, лишь в последний момент сумев схватиться за трос и вытянуть себя обратно. Сколько же там еще впереди?

Я добирался до паровоза уже не меньше получаса, а до расчетной точки оставалось минут пятнадцать-двадцать. Могу не успеть, очень уж скользко… собраться, не думать ни о чем, двигаться аккуратно…

Успел.

Взобравшись на очередную теплушку и дойдя до ее противоположного края, я увидел под собой тендер, забитый углем, а сразу за ним — черный паровоз серии «Ов-324», называемый в народе «Овечкой». Эти паровозы начали производить еще до революции, и они оказались настолько надежными, качественными и неприхотливыми, что их эксплуатировали до сих пор.

Где-то далеко впереди показались очертания моста.

Я спрыгнул с теплушки прямо на тендер, быстро пробрался по нему, весь измазавшись в угле, и буквально влетел в кабину машиниста, в последний момент все же споткнувшись, кувырнулся вперед и ударился обо что-то мягкое.

Быстро поднявшись на колени, я увидел перед собой труп машиниста — в него-то я и врезался лицом при падении. Тут же рядом лежал второй труп — видно, кочегара.

За рычагами управления стоял высокий, широкоплечий человек в темной одежде.

Услышав звуки моего падения, он быстро обернулся, держа в правой руке пистолет ТТ.

Я узнал его сразу.

— А вот и ты, Буров! — радостно оскалился лейтенант госбезопасности Куликов. — Признаться, заждался! Уже думал, ты не успеешь к началу представления!

Глава 25

Я не стал делать вид, будто не понимаю, в чем дело, Куликов бы не поверил. Да и сплести логическую цепочку сумел бы любой. Все началось с моего звонка на завод. Если бы я не застал его на рабочем месте, то, кто знает, может быть и обошлось бы малой кровью, но когда лейтенант понял, что диверсия, к которой он готовился так долго, может быть сорвана каким-то пацаном, то не выдержал, и, когда состав проезжал на обратном пути мимо Танкограда, сумел забраться на состав… а дальше банально — легко убил машиниста и кочегара, они бы и не подумали заподозрить знакомого им сотрудника НКВД, а теперь он ведет состав к гибели… почти довел, но я успел добраться до головного паровоза. Только вот толку от этого мало — ствол пистолета был направлен прямо на меня, и сомнений в том, что Куликов умеет пользоваться оружием, не имелось.

— Schön gemacht, Herr Oberst! Ich gratuliere Ihnen*! — я перешел на немецкий, не сомневаясь, что этот язык будет понятен господину лейтенанту, или кто он там был на самом деле, заодно интуитивно повысив его в звании. И, видно, не ошибся.

*(нем.) Прекрасно сделано, господин полковник. Я вас поздравляю!

Это же надо было так проколоться! Сейчас-то я понял, кто именно стоял за всей этой историей. Недаром же мне показалось, что Куликов при первом и единственном допросе не стал копать глубоко. Он проскочил поверхностно по ключевым точкам, и не больше. Но при желании запросто мог раскрутить всю историю, и вытрясти из меня, Лехи и членов бригады все, что мы скрывали. Не больно-то ловко мы прятали наши тайны, и такой опытный человек, как Куликов, обязан был расколоть каждого из нас практически мгновенно. Однако… он этого не сделал. Я приписал успех своим способностям разведчика, но я ведь далеко не Николай Кузнецов*, и слишком переоценил свои силы.

*Разведчик и партизан, лично ликвидировавший одиннадцать немецких генералов.

Куликов все знал, именно поэтому и не копал глубоко — это ему не было нужно. За всеми действиями Зуева стоял он, и его же человек вырубил Леху. Скорее всего, и покушение на меня было делом рук лейтенанта. Почему он не убил нас после, когда имелась такая возможность? Банально было не до того. Толку от нас, как с козла молока. Мы ничем, по его мнению, не могли помешать дальнейшим планам. Однако помешали.

Кем он был, глубоко законспирированным агентом Абвера или предателем из местных, я не знал. Но предположил первое — слишком уж глубоко он был внедрен, по долгу службы имел доступ к множеству государственных тайн и секретов, лично рекрутировал исполнителей, и, судя по всему, лично же убирал тех, в ком усомнился — очень уж мутная была история гибели бригады Зуева.

— Ты владеешь немецким, Буров? — хищно прищурился лейтенант Куликов, или как там его звали на самом деле, но пистолет при этом не опустил и не отвел в сторону. Малейшее движение с моей стороны, и он выстрелит, в этом я не сомневался ни секунды. Все, что требовалось, отвлечь его внимание хотя бы на мгновение… — Я так и знал, что именно ты и есть враг!

— Я — враг? — расхохотался я, впрочем, это вышло не слишком естественно. — А что тогда здесь делаете вы?

— Получил от тебя ложный сигнал, но сообщил по инстанции наверх, сам же, когда состав проходил мимо завода, сумел заскочить на степени. Обнаружил трупы машиниста и кочегара. Пытался остановить состав, но ничего не получилось…

— Почему не получилось?

— Рычаг сломан! — взмахнул левой рукой Куликов. — Преступник, очевидно, выломал его до того, как сошел с поезда.

Я не верил ни единому его слову, четко осознавая, что передо мной стоит враг. Настоящий, матерый, хищный и чертовски опасный.

— А весьма сомнительный рабочий завода Буров, непонятно каким образом оказавшийся здесь, погиб, — пояснил с печальным видом лейтенант: — Ты очень вовремя появился и слишком примелькался. История со шпаной — раз, с грабителями — два, с этим твоим Носовым — три! Или ты думал, что я ничего не узнаю? Дурилка! Ваша жалкая шайка заводских мстителей была у меня на карандаше с первого дня, и с Денисовым я дружен, так что городские новости не проходят мимо меня. И я почти уверен, что людоеды — тоже твоих рук дело! Больно уж почерк похож. Не поделишься напоследок, как ты их вычислил? Впрочем, мне и так понятно: и тут Носов сыграл свою роль — среди погибших в огне были опознаны трупы его соседей по квартире. Смотри, как все складывается! За короткое время ты оказался участником сразу нескольких громких дел, и везде вышел победителем. Странно? Очень! Хороший агент. Подготовленный! Хоть и молодой, но, видно, в Гитлер-югенде научились готовить людей…

Выслушав все это, я чуть прищурился и презрительно скривился, словно невзначай съел дольку лимона, потом искоса глянул на лейтенанта и сказал:

— Ja, ich spreche deutsch, Herr Oberst, das ist meine Muttersprache. Wissen Sie, was das bedeutet? Ich wurde her geschickt, weil Sie Ihre Aufgaben schlecht gemacht haben! Sie sollten kontrolliert werden! Verstehen Sie das nicht*?

*(нем.) Я говорю по-немецки, господин полковник, потому что это мой родной язык. Знаете ли вы, что это значит? Меня послали сюда, потому что вы плохо справляетесь с вашими задачами. Вы должны быть под контролем! Понимаете ли вы это?

И тут впервые за все время в глазах Куликова мелькнула тень сомнения. Он на секунду засомневался и отвел взгляд чуть в сторону.

Этого было достаточно. Мост уже маячил впереди, и времени не было.

Я прыгнул вперед, чуть пригнувшись, чтобы уйти с линии потенциального выстрела. Но я недооценил Куликова — привык, что здесь в этом времени и провинциальном городе мне до сих пор не было равных. Сейчас таковой нашелся. Лейтенант звериным чутьем успел среагировать на мой прыжок, и дернул ствол в нужном направлении.

Щеку обожгло огнем. Куликов целил в голову, но и я успел чуть сместился в сторону. Живой!

Своим прыжком, я впечатал его спиной в заднюю часть паровозной топки, ТТ отлетел в сторону, но тут же я сам пропустил крепкий удар в лицо, а потом сразу по ребрам, охнул и отвалился назад.

Лейтенант был в прекрасной форме, его наставники сумели сделать из него отличного бойца. В его левой руке материализовался нож, который тут же пошел в дело.

Выпад-другой, от первого мне удалось увернуться, второй же глубоко распорол мне левую руку. Он навалился на меня всем телом, упершись коленом в грудь, и я никак не мог высвободиться из этого неудобного положения.

Почувствовав, что побеждает, Куликов слегка дал слабину.

— Burow, du bist tot*! — прохрипел он, занося надо мной клинок в последнем смертельном ударе.

*(нем.) Ты мертвец, Буров!

Куликов превосходил меня физически, обладал тактическим преимуществом, навалившись сверху, у него был нож, а так же он явно был идеально подготовлен немецкими инструкторами и владел самыми современными техниками рукопашного боя.

Он убил бы меня в любой случае, и не поморщился бы, вытирая кровь с одежды.

— Hitler! Hitler! — заорал я, выпучив глаза. — Deutschland über alles!*

*(нем.) Гитлер! Гитлер! Германия превыше всего!

Лейтенант замешкался от удивления, и я тут же взял его кисть в перекрестный захват, выбивая нож, а через мгновение наша позиция поменялась — я оказался сверху, чем тут же и воспользовался, крепко и прицельно ударив Куликова в челюсть.

Его голова запрокинулась, глаза закатились. Я тут же вскочил на ноги, стараясь успеть добежать к тормозному рычагу, и мгновенно получил удар между ног, от которого согнулся в таком приступе невыносимой боли, что ни о чем ином и думать сейчас не мог. К счастью, при этом всем весом я упал на нужный рычаг, сдвинув его максимально вниз.

Куликов соврал — рычаг никто не повредил!

Состав с натужным скрипом дернулся и начал тормозить, скрипя железом по рельсам. Меня резко бросило вперед, потом назад, я влетел в копошащегося лейтенанта, впечатав его в куда-то в стену, отвалился и упал на спину, тяжело дыша.

Куликов пытался удержать равновесие, но быстро сполз вниз, впрочем, очухавшись достаточно быстро.

— Ну ты и сученыш, — он поднимался страшно, успев прихватить с пола пистолет, и с таким лицом, что сразу было понятно — меня сейчас будут убивать. — Думал купить меня на дешевую историю? Немецкий ты, конечно, знаешь хорошо. Хохдойч. Северный акцент. Сорвал акцию. Но ничего, я все поверну наоборот. Вычислил, остановил, обезвредил… застрелил при задержании!

— Ничего не выйдет, — злорадно сообщил я, — нас же двое было, а второй уже милицию на уши поднял. Скоро они будут здесь!

— Что-нибудь придумаю, — улыбнулся Куликов и нажал на спусковой крючок.

В этот момент поезд еще раз дернуло, и он встал окончательно. Я шатнулся влево, выстрел ушел вправо.

Разминулись.

С улицы послышались громкие крики — красноармейцы с ближнего к паровозу вагона уже спешили узнать, в чем дело. Еще минута — и я спасен!

Но этой минуты у меня не было.

Положение выдалось крайне незавидное: валяюсь на полу, держась обеими руками за пах, оглушен, даже слегка контужен, бит, но в меру.

Куликов же, хоть и промазал, но уже готов был повторить свою попытку.

И тут раздался оглушительный взрыв такой силы, что меня ударило головой о стену и мгновенно заложило уши, а состав тряхануло мелкой дрожью.

Лейтенант тут же забыл обо мне, в буквальном смысле схватившись за голову.

— Зачем? Зачем? Идиот!

Я не понимал, что произошло, но видел, что Куликову это не нравится. Значит, что бы ни случилось, это играло в мою пользу.

Чуть оклемавшись от удара, я собрался с силами и кинулся вперед, ударившись в колени Куликова. На этот раз я сбил его крепко, тут же выкрутил руку с ТТ, отобрал пистолет и навел его на лейтенанта.

Но тот по-змеиному провернулся, умудрившись отвести ствол в сторону, и не собирался сдаваться. Он уперся коленом в мою грудь, оттесняя назад.

Пистолет выстрелил, когда никто этого не ожидал. Вышло как-то само по себе. Видно, Куликов чуть передавил мою кисть, и я непроизвольно нажал на спусковой крючок.

Бахнуло снизу вверх. Меня оросило свежей кровью вперемешку с мозгами. Затылочной части головы у Куликова более не существовало.

Дьявол! Он нужен был мне! И что теперь делать? Как доказать свою невиновность?..

Я не хотел убивать лейтенанта, он был главным моим козырем.

Тело Куликова валялось у меня под ногами, и я пнул его со злости. Лейтенанту было уже все равно.

— Руки вверх! — оклик со стороны заставил меня замереть на месте. По ступенькам паровоза взобрался боец винтовкой. — Стреляю на поражение!

С другой стороны уже лезли другие красноармейцы, и по крыше стучали звуки шагов — со всех сторон к головному паровозу бежали люди.

Я обессилено прислонился к переборке. Сбежать отсюда я мог, только это не имело смысла. Все равно Леха на станции назвал наши имена, и инкогнито в этой истории остаться не получится. А вот доказать, что Куликов — злодей, будет проблемой. Слишком хорошо он оказался законспирирован, слишком глубоко внедрился в систему.

При желании я мог бы раскидать окруживших меня бойцов, но не стал этого делать, лишь послушно поднял руки, и тут же получил прикладом под дых, согнулся от резкой боли, а сверху мне мгновенно добавили. Я начал было заваливаться на пол, но упасть мне не дали, подхватили с двух сторон, заломили руки за спину, стянули чем-то, наверное, армейским ремнем, и кулем вытащили на улицу.

Было сложно даже поднять голову, но я все же сумел осмотреться по сторонам, и тут же увидел, что именно взорвалось несколько минут назад. Мост через Миасс. Его более не существовало.

Наш состав остановился буквально в паре десятков метров до конструкции, проедь мы чуть дальше, и паровоз с первыми вагонами оказался бы уже на мосту, и при взрыве упал бы вниз, утянув за собой все остальные вагоны и платформы.

Повезло. Вовремя я упал на тормозной рычаг. Еще бы немного, и конец.

Из вагонов выбирались солдаты, оглядываясь вокруг. К нашей группе стремительно подбежал мужчина с бешеными глазами и пистолетом в руке. Понятно, сопровождающий от транспортного отдела НКВД. При каждом составе обязан был присутствовать такой человек.

— Кто такой? — заорал он мне в лицо. — Как тут оказался? Говори! Живо!

— Буров моя фамилия, — я не стал играть в молчанку. — Рабочий с танкового завода. Случайно узнал, что готовится диверсия. Пытался предупредить, но предатель оказался сотрудником органов. Поэтому решил сам остановить поезд.

Мне было все равно, поверит он мне или нет. В данную секунду меня волновал совсем иной вопрос.

Кто же подорвал мост? Куликов по понятным причинам этого сделать не мог. Конечно, он не планировал гибнуть на поезде, собираясь вовремя соскочить с состава, но я помешал ему это сделать. Однако взрыв все же случился.

Это значит…

— Немецкие диверсанты! — хрипло крикнул я. — Они где-то здесь и не могли далеко уйти!

Меня вновь крепко приложили, теперь по почкам, но слова все же услышали и приняли к сведению. Раздались громкие команды, солдаты тут же выстроились цепью и с винтовками наготове пошли вперед.

Глупость! Так нельзя! Нужно действовать иначе!..

И почти сразу же раздались короткие автоматные очереди. Я не ошибся, диверсанты были рядом и бойцы быстро на них наткнулись. Вот только я ничем не мог им помочь, меня протащили, завернув руки за спину и вверх, до одной из теплушек, закинули в вагон и бросили на нижние нары, приставив в качестве охраны сразу двух молодых и крайне нервных красноармейцев. Я лишь чуть пошевелился и сразу получил чувствительный удар по спине.

— Лежать, сволочь! — голос бойца был нервный и высокий, чуть срывался от волнения. Такого лучше не провоцировать — застрелит со страху, и баста. Да и сам он выглядел нелепо: длинный, угловатый, с осповыми ямами на лице.

Я отвернулся от него, уткнувшись носом в стену вагона, и весь превратился в слух. Автоматные очереди прерывались одиночными винтовочными выстрелами. Последние звучали чаще, но я-то понимал, что такое автомат против винтовки. Одной очередью при удаче можно срубить сразу несколько бойцов.

Вот только автомат был один, максимум — два, а винтовок — несколько десятков. Значит, диверсантов мало. Видно, Куликов после фиаско с зуевцами не сумел завербовать нужное количество предателей. Но даже те, кто сейчас присутствовали здесь, создавали массу проблем для красноармейцев, которые вовсе не ожидали так скоро вступить в бой с врагом — ведь до линии фронта было полторы тысячи километров. А НКВД-шный сопровождающий совершенно растерялся, и вместо того, чтобы первым делом допросить меня, как единственного человека, понимающего, что происходит, носился сейчас во главе облавы, пытаясь схватить подрывников, тогда как глава всей операции лежал с простреленной головой в кабине паровоза, и уже ничего не смог бы рассказать.

Соображай, Буров, думай! Иначе тебя сейчас завалят за компанию, как пособника диверсантов, а если каким-то чудом останешься в живых, ни в жизнь не докажешь, что не при чем. Слишком часто твое имя мелькало в последнее время в милицейских хрониках. Правильно все сказал Куликов перед смертью — на меня списать эти истории будет легко, слишком подозрительный тип, чересчур удачливый, вдобавок, в каждой бочке затычка.

— Товарищи бойцы! — я повернулся и сделал самое серьезное лицо, которое только мог изобразить. — Я выполняю секретное правительственное задание — пытаюсь предотвратить действия немецких диверсантов!

Тот самый солдатик — худощавый тип с заостренным лицом ткнул в мою сторону винтовкой с пристегнутым штыком.

— Рот закрой, фриц, иначе прибью!

— Я не вру тебе, смотри! Во внутреннем кармане!

Боец помедлил, но все же вытащил из моего кармана сложенную вчетверо, потертую старую вырезку из газеты — ту самую, где я поневоле позировал для «Комсомолки», и развернул ее.

— Видишь? Статья про меня! Да смотри ты внимательно и читай, что написано: «Герой из Танкограда!» Понял теперь?

Парень вгляделся, узнал лицо, смутился, задумался, потом опустил винтовку.

— Так что же это получается?..

— Заговор! Диверсия! Мост взорван, но состав удалось спасти. Развяжи мне руки, я должен обезвредить оставшихся врагов.

Второй красноармеец — крупный деревенский парень, хитро, как ему казалось, прищурился:

— А не врешь?

— Зуб даю! — поклялся я.

Уж не знаю, что решило дело, но руки мне развязали, хотя смотрели настороженно и держали оружие наготове. Ох и прилетит им от особиста! Надеюсь, разберется в ситуации, и не отправит в штрафбат.

Два коротких выстрела прозвучали один за другим. Оба бойца упали. Мертвы.

В теплушку быстро забрался мужчина в ватнике и с немецким шмайсером в руках, огляделся по сторонам и тут заметил меня.

— Вот и ты, Буров. Знал, что свидимся перед смертью!

Разумеется, я узнал его. Степан Воронин — человек, которому я полностью доверял, с кем тяжело работал рука об руку, пил и давал общую клятву бригады. Как же так? Чем тебя купили, сука?

Теперь понятно, кто сливал Куликову всю внутреннюю информацию. Да и кто чуть не убил Леху, а потом и меня…

Но главное, я внезапно увидел шанс выпутаться из всей этой истории. У меня появился еще живой язык. Ну как появился? Теоретически!

При таком редком шансе главное — не упустить удачу!

Я постарался. Воронин не ожидал от меня подобной прыти. Он был быстр, очевидно, хорошо подготовлен, умел просчитывать ситуацию, но я не дал ему и мгновения на размышления, попросту впечатав в стену вагона, а потом в кровь разбивая ему кулаками лицо… до тех самых пор, пока я не понял, что еще один удар, и передо мной окажется очередной труп.

Тогда я остановился.

Предстояли серьезные объяснения с органами. И я вовсе не был уверен, что выйду целым из этой истории.

Глава 26

Следующие дни тянулись долго, поэтому в подробности вдаваться желания нет. Они состояли из вещей однотипных: допрос, камера, короткий сон, еда, допрос… и так по кругу много-много раз.

Посадили меня в камеру без окон, и на допрос водили по коридорам, в которых из освещения имелись лишь редкие лампочки над по потолком, и сами беседы, если это можно так назвать, проходили в такой же крохотной комнатушке, где стоял лишь стол и два стула, причем мой был привинчен к полу.

Поэтому вовсе не удивительно, что я быстро потерял счет времени. Солнца я не видел, мог вести отсчет только по числу кормежек, но вскоре сбился, и, думаю, быстро перепутал день с ночью. Биологические часы не помогали.

Помню, когда-то давно читал фантастический рассказ Кира Булычева, где речь шла о спелеологах, проводивших эксперименты в пещерах. После некоторого времени под землей, когда солнце и луна уже не могли влиять на сон, их жизненный ритм начал стремительно перестраиваться на совершенно иной график, состоящий из сорока восьми часов — двенадцать из которых человек спал, а тридцать шесть — бодрствовал, причем безо всякой сложности для организма. Экспериментаторы сделали вывод, что именно такой ритм естественен для человеческой физиологии.

Мне тоже показалось, что уже через пару дней у меня полностью сместилось восприятие действительности. Я уже не различал день и ночь, так что времени могло пройти куда больше, чем в действительности.

Допросы же все походили один на другой как две капли воды. Меня раз за разом просили — именно просили — пересказывать все подробности произошедшего за последнее время, с того самого момента, когда Носов впервые сказал, что имеет подозрения на счет зуевцев и до подрыва моста.

Скрывать что-либо смысла не было. Единственное, о чем я умолчал — это история с людоедами. Пусть Куликов обо всем догадался, но он уэе мертв, а другие вряд ли сумеют сопоставить факты, которые указывали бы на мою причастность к этой истории. Я надеялся, что Алексей тоже не включит «дурака» и не сдаст меня с потрохами, пусть даже случайным словом. Его, я был уверен, допрашивали подобным же образом, и парень, конечно, мог сломаться и наговорить лишнего, но я верил в его разум.

А в целом, даже если бы он и рассказал про сожженный дом, то ничего страшного я в этом не видел. В конце концов, мы выполнили свою гражданскую миссию — уничтожили гнездо тварей, вычистив его под корень. Мне, кстати, было очень интересно, что случилось с той пленной девушкой, которую я освободил. Благо, лица моего она не видела, а Леша в тот момент бился с собакой, так что даже если ее взяли, то описать нас она не смогла бы.

В свободные же часы я размышлял. В основном о том, как мог со всем своим огромным опытом не разглядеть в Воронине врага. Его завербовали давно, это было понятно. Куликов подобрал к нему ключик, и все это время Степан выполнял его поручения. Скорее всего, именно он и уничтожил зуевцев, когда на них пало подозрение коллектива. Оставлять эту проблему на произвол было нельзя, вот Куликов и отдал приказ разобраться с бригадой, а Воронин его исполнил. Каким образом он провернул это, не так важно. С этим разберется следствие. Главное, он закрыл тему. И мы расслабились. А тем временем Куликов проворачивал куда более масштабные дела, обладая информацией и возможностями. Боюсь, ниточки сейчас потянутся во все стороны, и следствию придется изрядно попотеть, дабы выявить все контакты лейтенанта госбезопасности. Погиб он не вовремя, из него столько всего можно и нужно было вытянуть… но, тут я не виноват, так уж вышло. Уверен, что диверсия с составом была сущей мелочью по сравнению с тем, что мог провернуть под личиной начальника отдела НКВД завода. И заскочил Куликов на поезд лишь затем, потому что не мог проигнорировать — ведь я четко дал тогда понять по телефону, что доложил обо всем не только ему, а и в милицию. Прикончи Куликов меня, и все было бы просто объяснить. Поезд уничтожен — не его вина, он среагировал на сигнал. Я пытался все это объяснить на каждом допросе, но понимали ли меня? Точнее, хотели ли понять? Я не знал. Выслушивали, задавали уточняющие вопросы, и снова в камеру. Потом все по кругу.

Следователи постоянно менялись, но каждый допрос проходил корректно. Мне лишь задавали вопросы, не били ногами, не прижигали сигаретами, не светили лампой в глаза. Не было ничего из мнимых ужасов, которые вечно приписывали сотрудникам органов. Я полагал, что все дело в том, что они не считали меня за врага, приняв за истину, что я — тот, кто предотвратил крушение состава. Но и отпустить так просто не могли, проверяли многократно, пытались ловить на несостыковках, пробивали по всем возможным каналам. Однако я был чист, биография хрустальна, в порочащих связях замечен не был. Поэтому я надеялся, что рано или поздно от меня отстанут. И, наконец, этот день наступил.

Меня провели по очередным коридорам два конвоира, по пути к нам присоединился один из следователей, а потом просто вывели на улицу и сунули в руки бумажный пакет. Я чуть прищурился от неожиданно яркого света. Следак, фамилии которого я не знал, сказал в спину:

— Свободен, Буров, претензий к тебе нет! Надеюсь, ты понимаешь: все, что произошло --- государственная тайна, которую ты ни с кем не имеешь права обсуждать. И мой тебе совет, в следующий раз сразу сообщай обо всем подозрительном куда следует. Есть у тебя умение — влезать в неприятности…

Тяжелые двери за моей спиной закрылись с негромким стуком, и я остался один, растерянно озираясь по сторонам. Серый дом за моей спиной внушал уважение, хотя и без дрожи в коленках. Но лучше от таких мест держаться подальше, это понятно.

В бумажном пакете оказались мои личные вещи: ключи от квартиры, немного денег, пропуск на завод и, как не удивительно, тот самый кастет, который когда-то подарил мне Петр Михайлович.

Еще там была справка для предъявления по месту требования, в которой сообщалось, что Дмитрий Иванович Буров все это время находился в распоряжении областного отдела НКВД. Это, как я понял, для завода, чтобы не зачли прогулы и не уволили. Значит, претензий ко мне больше нет! Разобрались?..

Вокруг царила весна. Текли бурные ручьи, по которым детвора уже запускала кораблики. Солнце светило вовсю, играя бликами в стеклах окон и металлических крышах домов, и окончательно растапливая последние сугробы вокруг. Птицы пели. Небо было голубым и бесконечным.

Я вдохнул полной грудью, ощущая свершившееся в очередной раз возрождение природы от зимней спячки, становясь его частью, единым целым. Контраст с тем местом, где я провел последние дни, был максимальным. Два мира: тьмы и света. И я, случайный странник, путешествующий во всех измерениях. На мгновение показалось, что все вокруг нереально, бесплотно, бестелесно… вдруг все это лишь измышления моего поврежденного мозга, а сам я сейчас лежу в клинике, пытаясь выкарабкаться из небытия.

— Смотри, Эдик! Он плывет! — звонкий мальчишеский голос раздался совсем рядом.

Я повернулся и увидел счастливые глаза пацана, чей самодельный кораблик, сделанный из пробки, соломинки и старого платка, пущенного на парус, уверенно преодолевал все пороги ручья, казавшегося настоящей мощной рекой. Его приятель восторженно подпрыгивал, взмахивая от избытка эмоций руками.

— Плывет! Плывет! Ура!

Они побежали вслед за стремительно удаляющимся судном, представляя себя сейчас капитанами галеонов, перевозящих бесчисленные сокровища по южным морям. И не было никого в целом мире, счастливее их двоих.

Сориентировавшись, наконец, в пространстве, я потопал в сторону дома. Какой сегодня день недели я понятия не имел, да и вообще смутно соображал, сколько прошло времени с момента моего ареста. Но не спрашивать же об этом у первого встречного? Я и так выглядел сомнительно: грязный, вонючий, с блуждающим по сторонам взглядом — прохожие оборачивались на меня, и все, что мне сейчас хотелось — добраться, наконец, до квартиры, вымыться и привести себя в порядок.

Но и дома оказалось далеко не все в порядке. Первым, кого я встретил, зайдя в общий коридор, была соседка — тетя Варя. Увидев меня, она всплеснула руками, а потом неожиданно разрыдалась.

— Отпустили! — разобрал я сквозь слезы и хлюпанья носом. — Я говорила, говорила, что так и будет, но она не верила… так и ушла — несчастная, погасшая…

— О чем вы говорите? — не понял я.

— Тетка твоя Зинаида… отошла пять дней назад. Сердце — переработала, как обычно, и за тебя переволновалась… Уже и схоронили, не обессудь, тебя не дождались… Я говорила, что немного погодить нужно, но меня не послушали…

Дальше я ее не слушал, пройдя по коридору в свою комнату. Известие о смерти тети ударило меня с такой дикой силой, что почти сшибло с ног. Я потерял единственного близкого человека здесь, в этом времени. Были, конечно, Леша, друзья с завода, но тетя Зина — единственная, кто любила меня просто за то, что я есть. А ее теперь нет. И в этом виноват исключительно я сам. Тетка перенапрягалась на работе, недоедала, стараясь принести все крохи в дом, организм был ослаблен, изнурен, а известие о моем аресте попросту добило ее.

Я плашмя рухнул на койку и беззвучно зарыдал, сотрясаясь всем телом.

Тетя Зина, прости меня! Я во всем виноват, только я один…

Сколько все продолжалось, сложно сказать. Потом в дверь деликатно постучались. Я лихорадочно вытер слезы с глаз, поднялся на ноги и открыл.

В коридоре столпились соседи. Тетя Варя, Степан Григорьевич Будников, мрачный и собранный, веснушчатая девчушка пять лет Ленка из первой комнаты, ее мама — еще молодая рыжеволосая, зеленоглазая похожая на ирландку Ольга, седая старуха Елизавета Федуловна с иконкой в руке.

— Димитрий, мы тут всем обществом, — начала тетя Варя, — собрали, кто сколько смог…

Она протянула мне бумажный конверт, в который были сложены денежные купюры, свернутые напополам для удобства. Многие банкноты выглядели сильно потрепанными, ветхими до ужаса.

Люди, которые ели впроголодь, оставляя последние силы на фабриках и заводах, недодавая собственным детям, выгребли все закрома и набрали денег мне в помощь, отдавая последнее, лишая себя сегодняшнего куска хлеба. Просто потому что мне это было нужнее.

Я захлебывался своим горем и не мог дышать, но это подношение окончательно выбило меня из колеи, я начал судорожно глотать воздух от переизбытка чувств и никак не мог надышаться. Все деликатно ожидали, пока я приду в себя. Наконец, я проглотил всю несправедливость разом, выдохнул и глубоко поклонился всем собравшимся.

— Спасибо вам…

— Русские люди всегда стоят друг за друга, — негромко произнес Будников, — всегда и во все времена…

Конверт я принял, отказать — значило кровно обидеть всех, кто участвовал в сборах. Ничего, я им верну сторицей, дайте только немного прийти в себя!

* * *

На заводе тоже все стало по-новому. Бригады Корякина более не существовало.

Воронин — понятное дело, сейчас, наверняка, давал показания. Корякин и Казаков после ряда допросов отправились в учебную часть учиться строевой и обкатывать танки, а Филиппова и Носова прикрепили к другой бригаде.

На проходной мне велели идти в третий цех и найти там мастера Сметанина, а он, мол, скажет, что мне делать дальше.

Мастер — пожилой мужчина с совершенно седой головой и лицом, изрытым глубокими морщинами, увидев мое серое от горя лицо, только покачал головой, зато Леха, который тоже был тут, обрадовался, подбежал, обнял, потом помрачнел.

— Слышал про Зинаиду Васильевну… мои соболезнования, Дим… сам я на похоронах не был, меня выпустили на пару дней позже…

— Давай не будем про это… а про другое нам и вовсе нельзя болтать.

Леха понятливо кивнул, тут подошел Филиппов и положил руку на мое плечо.

— Спасибо тебе, выявил гниду… кто бы мог подумать… столько лет рядом…

Он тяжко вздохнул и отошел.

Потом меня представили остальным членам бригады, но мысли мои витали где-то далеко и из всех людей, окруживших меня, я запомнил только мастера Сметанина и молодого еврейского парня, лет двадцати с небольшим, обладателя умных печальных глаз.

— Израиль Шварцман*, токарь, — представился он и протянул для пожатия ладонь, которая была вовсе не грубой и мозолистой, как я ожидал, а достаточно тонкой и изящной.

*Леонид Шварцман (при рождении — Израиль Шварцман) — режиссер-мультипликатор и художник-иллюстратор, создатель мультипликационных образов для таких мультфильмов, как «Чебурашка», «Котенок по имени Гав», «38 попугаев» и др.

— Художник он, кличут Лелей, — улыбнулся Носов, видя мое недоумение, — в мастерской работает на добровольных началах. Портрет Кирова на проходной видел? Его работа!

Я вспомнил портрет на входе — банальная работа, но при этом у автора чувствовался некий собственный стиль. Да и не казался этот парень придворным лизоблюдом, поэтому я сказал, что думал:

— Лучше бы книги иллюстрировал или мультфильмы рисовал, а не вот это все!.. Детей надо радовать при каждой возможности, им и так не сладко нынче живется…

Художник посмотрел на меня с огромным удивление — еще бы, совершенно незнакомый парень внезапно лезет со своими советами, но потом глубоко задумался и отошел в сторону.

— Чего к человеку пристал? — удивился Леха, а потом внезапно посерьезнел и спросил о другом: — У тебя же с Анастасией Павловной что-то было? С медсестрой нашей?

Я замер, боясь, что сейчас меня и с этой стороны ошарашат новостями. Так и случилось.

— Сбежала она с завода. Записку, говорят, оставила, что уходит добровольцем на фронт, и больше не может работать здесь, а хочет приносить пользу там…

Я вспомнил тот долгий ее взгляд, когда она смотрела, словно пыталась запомнить меня навсегда, запечатлеть в памяти навеки. Значит, Настя еще тогда все решила, но ничего не сказала. Побоялась, что начту отговаривать, что остановлю. Но я бы не стал этого делать. Каждый в жизни должен сам принимать решения, касающиеся собственной судьбы, и чужое мнение в таких вопросах только мешает. Разве что иногда сторонний совет непредвзятого человека может помочь, выбить из привычной колеи, направить в нужное русло.

* * *

Время растянулось в бесконечность. Дни шли за днями, одинаковые и наполненные ожиданием. Я работал, возвращался в комнату, в которую уже никогда не зайдет тетка, спал, ел, не чувствуя вкуса, и вновь шел на работу. Через неделю я стал сомневаться, что мое зачисление в корпус еще в силе, однако уточнять у начальства не стал — пусть забудут обо мне, так будет лучше.

Но обо мне не забыли.

— Буров, тебя вызывают в заводоуправление, лично Зальцман, — сказал одним утром Сметанин, смерив меня при этом долгим взглядом, словно сомневаясь, не успел ли я еще чего-то натворить теперь уже под его началом, и не выйдет ли это каким-то образом боком его бригаде.

Я пожал плечами и отправился к директору.

Исаака Моисеевича я безмерно уважал. Был он человеком неистощимой энергии и, казалось, черпал силы прямо из воздуха. Во многом именно благодаря его воле Танкоград поставлял фронту машины в таком большом объеме, и не будь Зальцмана, кто знает, как сложился бы ход истории.

Роль личности невероятно важна. Но обычно все зацикливаются на фигурах правителей — Наполеон, Гитлер, Петр I, Сталин, Ленин и другие. Но ведь мир зачастую сильнее меняется благодаря иным людям, не обладающим огромной властью, но не менее сильно влияющим на судьбы человечества. Что было бы, если бы не существовало Коперника, Дарвина, Аристотеля? Фарадея, Лавуазье, братьев Райт? Шекспира, Дюма, Адама Смита? Платона, Бетховена, Микеланджело? Кортеса, Цезаря, Фрейда? Макиавелли, Генри Форда, Гомера? Стива Джобса, Ротшильда, Коко Шанель, Билла Гейтса или Илона Маска? Сотни, тысячи имен… кто-то известен более, другие — менее, третьи — вовсе забыты, их имена стерты из памяти людей, и лишь в редких воспоминаниях очевидцев событий можно отыскать строки об их свершениях, изменивших будущее.

Одним из таких людей был Зальцман. Забытый герой, сумевший в рекордные темпы создать поточное производство столь нужных стране танков. Конечно, он работал не один. И каждому человеку, отдавшему себя и свои силы на благо страны, можно было ставить памятник. Каждая машина, созданная на заводе, была на счету, каждый экипаж вложил свою часть в великую победу.

Секретарша пропустила меня в кабинет Зальцмана без лишних вопросов. Он сидел за широким, покрытым зеленым сукном столом, и что-то быстро писал в толстой папке, коих перед ним высилась целая гора.

Кабинет директора был обставлен весьма лаконично. Ничего лишнего. Шкафы, забитые документами, стол, несколько стульев, карта города на стене.

— Буров? — Исаака Моисеевич поднял на меня взгляд, оторвавшись от документов. — Как же, как же! Ждал! Заходи и погоди минутку…

Я прошел в кабинет, стесняясь и теребя кепку в руках, сел краем зада на стул, поерзал, жестко. Ничего, все терпят, и я потерплю.

Наконец, он закончил с делами и встал из-за стола.

— Слушай, Дмитрий, тут такое дело… — я сразу напрягся, но вроде бы ничего плохого не предвещалось, и Зальцман продолжил: — Меня попросили вручить тебе награду. В приватной обстановке. И с просьбой… точнее, указанием, пока ее не афишировать. Так что держи!

Он открыл верхний ящик стола, достал оттуда небольшую коробочку и передал ее мне, пожав при этом руку.

— Поздравляю, Буров! Рад, что не ошибся в тебе!

Я взял коробку и открыл ее. При свете лампы поблескивал скромный на вид орден, но я сразу его узнал. Одна из высших наград, которую вручали проявившим особую храбрость и мужество при непосредственной боевой деятельности — «Орден Красного Знамени».

— И еще велели передать тебе подарок, — продолжил, между тем, Зальцман и вытащил из того же ящика пистолет в кобуре. — От товарищей из Народного комиссариата внутренних дел СССР за проявленную бдительность!..

Я взял оружие — «ТТ», на котором было выгравировано: «От наркома НКВД товарища Л. П. Берия Д. И. Бурову».

Не много ли почестей для простого рабочего? Или слишком уж крупную сеть немецких агентов я помог разоблачить? Если последнее предположение верно, тогда сходится.

— Спасибо…

Исаак Моисеевич по-отцовски потрепал меня по плечу.

— Ты герой, Буров! Мы посовещались с товарищами из военного командования и решили, что ты достоин, несмотря на возраст, занимать командную должность. Исходя из этого, тебе предписывается в течение трех суток явиться на учебные курсы для младшего командного состава Уральского добровольческого танкового корпуса. Послужи Родине, сынок!

— Служу Советскому Союзу!

Эпилог

9 мая 1943 года на площади перед главпочтамтом в Челябинске состоялся митинг. Все бойцы и командиры недавно сформированной 244-й танковой бригады, входящей в состав 30-го Уральского добровольческого танкового корпуса выстроились напротив трибуны вдоль улицы. За их спинами толпились горожане — в основном женщины и дети. Всего на площади собралось около сорока пяти тысяч человек.

Я был одет в новый, только недавно полученный черный танковый комбинезон и шлем. Через плечо у меня была перекинута полевая сумка, а пояс туго стягивал командирский «двузубый» ремень, к которому справа была пристегнута кобура с наградным «ТТ», а слева — черный нож в ножнах. На плечах — свеженькие погоны младшего лейтенанта.

Златоустовские рабочие выковали ножи для каждого бойца корпуса. Клинки были вороненые, а ножны и рукоять покрыты черным лаком.

Секретарь обкома партии Патоличев стоял на трибуне, глядя на море человеческих лиц. Оркестр заиграл торжественный марш и тут же к трибуне, чеканя шаг, двинулся красноармеец, держа на вытянутых руках книгу. Нет, лучше сказать — Книгу! Потому что это была не простая книжка, а настоящее произведение искусства — «Наказ бойцам, командирам и политработникам Особого Уральского добровольческого танкового корпуса имени Сталина от трудящихся Южного Урала» — всенародное напутствие воинам, под которым подписалось все население Южного Урала.

Оформлен Наказ был невероятным образом: помимо традиционной книжной графики, мастера использовали златоустовскую гравюру на стали и даже инкрустировали том драгоценными камнями. На обложке был помещен портрет Сталина, на форзацах и заставках — изображения батальных сцен, на последней странице — поединок между танком КВ и немецким «тигром». Наказ лежал в футляре из дюраля, на верхней крышке которого красовалась гравюра на стали: танк на фоне уральского горного пейзажа, сам том был облечен в красивый кожаный переплет. Весил этот фантастический документ вместе с футляром около двадцати килограмм.

Но главное было в содержании.

Секретарь откашлялся, бережно вынул Наказ из футляра, положил его на специальную подставку, открыл и начал читать:

— Родные наши сыны и братья, отцы и мужья! Исстари повелось у нас на Урале: провожая на ратные дела своих сынов, уральцы давали им свой народный наказ. И никогда не отступали сыны Урала от наказа народа. Никогда не краснел и не стыдился Урал за дела сыновей своих. Никогда не позорили они вековую русскую славу, — Патоличев на мгновение прервался, на площади царила тишина, люди ловили каждое слово, у многих текли слезы. Он продолжил: — Провожая и благословляя вас на битву с лютым врагом нашей советской родины, хотим и мы напутствовать вас своим наказом. Примите его как боевое знамя. И с честью пронесите сквозь огонь суровых битв, как волю родного Сталинского Урала!..

Он читал, иногда прерываясь от внутреннего волнения, но ни разу его голос не сорвался.

Я уже слышал текст наказа, причем неоднократно, его зачитывали на комсомольских собраниях, горячо обсуждали, спорили и разбирали. И все равно, каждое чтение этого поистине народного письма бойцам не оставляло меня равнодушным.

— Пронзите врага свинцовым ливнем пуль… Залейте фашистов ливнем стали, свинца, чтобы издохли они, испепеленные нашим уральским металлом, нашей ненавистью… Даем вам слово крепкое, как гранит наших гор… Битва с лютым врагом… Фашисты — волки… Урал — земля золотая…

Челюсти и кулаки у меня были крепко сжаты, в горле стоял комок, в глазах щипало.

Наконец, секретарь дочитал документ до конца. Несколько мгновений стояла тишина, потом громыхнуло:

— Ура! Ура! Ура!

Командир бригады подошел к Патоличеву и торжественно принял Наказ в свои руки. Потом он повернулся к огромной толпе и опустился на колени. Вслед за ним на колени опустились все добровольцы.

— Клянемся быть верными Наказу и Родине!

— Клянемся!.. — тысячекратным эхом пронеслось по площади.

— Клянемся бить врага, не щадя жизни своей!

— Клянемся!..

— Клянемся вернуться домой с победой!

— Клянемся!..

Рядом со мной на коленях стояли Корякин, Казаков и Евсюков — мой экипаж, командиром которого я внезапно оказался. Их лица были суровы, они повторяли слова клятвы, и я знал, что эти люди никогда не отступятся от данного обещания, не прогнутся, не дадут слабину.

А значит, история повторится вновь.

И победа будет за нами!..

От автора

Первая книга завершена, но приключения Дмитрия Бурова обязательно продолжатся. Впереди фронт.

Если вы хотите получать уведомления о выходе продолжения «Черных ножей», пожалуйста, подпишитесь на автора. Сделать это очень легко.

С компьютера или ноута нажимаете на имя автора, видите такую кнопку — жмите ее, готово!

Со смартфона кнопка выглядит чуть иначе:

Автор благодарит:

Оксану Буняеву – за обложку — https://www.behance.net/Sinish

Александра Башибузука — за советы — https://author.today/u/marxmen2014

legioner — за щедрый донат — https://author.today/u/patrianostraws

А так же всех читателей за комментарии, которые очень помогли при написании книги!

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Черные ножи

Content

Черные ножи

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Эпилог

От автора

Nota bene