Варяги и Русь

200-летию со дня рождения Степана Александровича Гедеонова посвящается

Серия «Изгнание норманнов из русской истории»

Выпуск 5

Гедеонов Степан Александрович

(1816–1878)

От издателей

Уже более двух десятков лет мы можем наблюдать эксцессы молодых украинской и азербайджанской исторических наук, занявшихся переписыванием и удревнением истории собственных народов. Похожий «детский период» пережила и шведская историческая наука в XVII в., когда после более чем вековой Кальмарской унии в 1523 г. шведским королем стал Густав Ваза и Швеция наконец обрела самостоятельность, а затем вступила в «период великодержавия» (1611–1718). В попытках самоутверждения фантазия шведских ученых не знала границ. Так, например, по мнению Олафа Рудбека, отождествившего (1698) Швецию с Атлантидой Платона и считавшего гипербореев предками шведов, Швеция являлась колыбелью человечества.

Первым шведом, услышавшем о Рюрике и призвании варягов, стал шведский дипломат и историк Петр Петрей, дважды побывавший в Москве (1608 и 1611) и в 1615 г. издавший «Историю о великом княжестве московском». Московское государство переживало Смуту, а начиная с 1611 г. Швеция настойчиво пыталась навязать на пустующий русский престол герцога Карла-Филиппа — брата шведского короля Густава II Адольфа, стремясь тем самым удержать за собой огромные оккупированные русские территории. Норманством призванных легендарных князей делалась попытка обоснования прав на русский престол. К сожалению, этот ложный шведский взгляд на русскую историю без критического анализа был принят западноевропейской, а затем, с начала XIX в. под влиянием работ немецкого историка А. Л. Шлецера, русской историографией. Более того, он был доведен до состояния, который одинаково оценили представители разных взглядов на этнос варягов: антинорманисты Ю. И. Венелин и С. А. Гедеонов назвали его «скандинавоманией» и «ультраскандинавским взглядом на русский исторический быт», а норманист В. А. Мошин в 1931 г. — «ультранорманизмом шлецеровского типа». Этот же «ультранорманизм» господствует ныне в российской науке, в ложном свете представляя начальную историю Руси и начало строительства русской государственности.

В очередном сборнике в серии «Изгнание норманнов из русской истории» мы публикуем новые монографии крупнейших современных антинорманистов В. В. Фомина и Л. П. Грот, а также работы немецких историков Й. Геррмана и А. Пауля, а сборник в целом посвящаем памяти выдающегося историка-антинорманиста и замечательного деятеля русской культуры С. А. Гедеонова, двухсотлетие со дня рождения которого мы готовимся отметить в 2016 году.

Фомин В. В

Варяги и Русь

Монография публикуется впервые.

Ультранорманистский дух настолько пропитал нашу науку, что она сейчас пребывает в полном и твердом согласии со шведом Ю. Тунманом и немцем А. Л. Шлецером, утверждавшими более двух столетий назад (в 1774 и в 1802 гг.), что «скандинавы… основали Рускую державу» (и по их же примеру гипнотизируя читателя словами, за которыми ничего нет: «в етом никто не сомневается») и что «руская история начинается от пришествия Рурика и основания рускаго царства, когда три совершенно различные народа, т. е. новгородцы (славяне), чудь (финны) и руссы (норманны) соединились вместе и составили один народ»[1]. Ярчайшим примером отсчета русской истории от «пришествия Рурика»-шведа является празднование в 2012 г., с подачи норманистов, 1150-летия зарождения российской государственности, хотя в ПВЛ под 862 г. речь идет о совершенно ином: о призвании восточнославянскими и угро-финскими племенами варягов и варяжской руси, связь которых со скандинавским миром не подкрепляет ни один источник.

А в ходе этого празднования с восторгом говорилось, например, археологом С. П. Щавелевым, что «горсточка» викингов во главе с Рюриком «основала целое государство, даже в начале своего развития равное по площади среднему европейскому королевству», или, как массово тиражировал такую же стародавнюю мысль в качестве последнего слова в науке журнал «Родина», что «мы должны признать значение» летописной даты призвания варягов во главе с конунгом Рюриком «как вехи становления державы», ибо она «отражает важнейшее для судеб Запада и Востока явление: основание государства у восточных славян, начало нового исторического бытия для племён Восточной Европы…» (невольно вспоминаются, хотя бы в чем-то им все-таки извинительные, гимн, пропетый шведом О. Далиным в 1746 г. своим предкам, якобы в 862 г. явившимся к восточным славянам под именем варягов, благодаря которым «как бы новый мир восприял в России свое начало, и в истории сего царства является новый свет», или слова другого германца — немца А. Л. Шлецера, согласно которым «полудикие» «получеловеки»-славяне, бродившие ордами «подобно овцам, не имевшим пастуха», были возбуждены к государственной жизни германцами-скандинавами, распространившими в их землях «человечество», слова, мощно заглушившие науку, в которой воцарил с начала XIX в., по характеристике норманиста В. А. Мошина, «„ультранорманизм“ шлецеровского типа»)[2].

Шведский взгляд на наше прошлое, выраженный в 1614–1615 гг. шведом П. Петреем, утверждавшим ложной посылкой: «от того кажется ближе к правде, что варяги вышли из Швеции», право последней на русские земли, захваченные в годы Смуты (за что его в 1808 г. немецкий историк Г. Эверс выразительно назвал «пустомелей»)[3], перечеркнул принципиально-важные наработки отечественных историков XVIII в., отстаивающих мысль о неразрывной связи русской истории до 862 г., т. е. до призвания варягов, и после призвания, тем самым беря во внимание органичное взаимодействие внутреннего и внешнего факторов, приведших к образованию Руси, крупнейшего государства Европы раннего Средневековья. Еще в 1716 г. А. И. Манкиев первую книгу «Ядра российской истории», вышедшую в 1770 г., начал с разбора вопроса о происхождении русского народа и закончил ее призванием «трех князей из вараг на владение». Затем В. Н. Татищев в первом томе «Истории Российской», опубликованном в 1768 г., подробно рассмотрел историю народов, населявших Восточную Европу в древности, и лишь только 31 и 32 главы посвятил вопросу выяснения этнической природы варягов (но его рассуждения о прошлом Восточной Европы до IX в. А. Л. Шлецер бесцеремонно перечеркнул, увидев в них лишь «бестолковую смесь сарматов, скифов, амазонок, вандалов и т. д.» или «татищевские бредни»)[4].

М. В. Ломоносов первую часть своей «Древней Российской истории» (издана в 1766 г.), состоящей из десяти глав, полностью посвятил эпохе «О России прежде Рурика», ведя в ней разговор «о старобытных в России жителях» — славянах и чуди (т. е. угро-финских народах), «положивших по разной мере участие свое в составлении россиян», о «величестве и поколениях славенского народа», о «дальной древности славенского народа», о «нравах, поведениях и о верах славенских», о «преселениях и делах славенских», о «чуди», о «варягах вообще», о «варягах-россах», о «происхождении и о древности россов, о преселениях и делах их» и о «сообществе варягов-россов с новгородцами, также с южными славенскими народами, и о призыве Рурика с братьями на княжение новгородское». В предельно сжатом виде свое видение славянской и русской истории в дорюриково время Ломоносов изложил в первой части «Краткого Российского летописца»: «Показание российской древности, сокращенное из сочиняющейся пространной истории», т. е. из «Древней Российской истории»[5].

Причем Рюрика он считал не основателем Русского государства, а основателем «самодержавства российского», отмечая при этом, что «славяне жили обыкновенно семьями рассеянно, общих государей и городы редко имели, и для того древняя наша история до Рурика порядочным преемничеством владетелей и делами их не украшена…»[6]. Подобное заключение, в целом яркая картина русской истории до Рюрика, впервые представленная науке Ломоносовым, показывают, что начало русской государственности историк относил ко времени намного ранее 862 года. С этим выводом будут затем соглашаться некоторые исследователи, причем независимо от того, были ли они противниками или сторонниками норманской теории. Так, в 1808 и 1814 гг. антинорманист Г. Эверс высказал блестящую мысль, ставшую огромным достижением науки, что «русское государство при Ильмене озере образовалось и словом и делом до Рюрикова единовластия, коим однако Шлецер начинает русскую историю. Призванные князья пришли уже в государство, какую бы форму оно не имело». В 1811 г. Н. Брусилов, разделяя взгляд Шлецера на этническую природу варягов-руссов, вместе с тем категорично не принял его тезиса, что только с 862 г. начинается Русское государство, и утверждал, что «оно существовало задолго» до пришествия руссов. В 1886 г. норманист М. Ф. Владимирский-Буданов специально подчеркнул, что «князья-варяги застали везде готовый государственный строй» и что «прибытие и распространение власти династии Рюриковичей в IX и X в. не изменило вполне прежнего быта (отдельного существования земель-княжений): при Олеге в каждой земле остаются „под рукою его князья светлые“»[7].

Стремление же современных норманистов, с энтузиазмом откатившихся на позиции «ультранорманизма» Шлецера позапрошлого столетия («похороненного», по заключению прекрасного знатока историографии варяжского вопроса норманиста В. А. Мошина, в 1860–1870-х гг. С. А. Гедеоновым[8]), свести начало русской государственности и первые шаги Руси на исторической арене ко времени призвания Рюрика, произвольно «записанного» ими в скандинавы, есть глубоко принципиальная ошибка, дающая абсолютно ложное понимание как вызреванию этой государственности, так и последующего ее развития. Точно такой же ошибкой является их нежелание видеть проблему, суть которой заключается в том, что, как заметил в 1922 г. историк В. А. Пархоменко, «нужно пытаться искать разгадок древней Руси не только в судьбах городов — Киева и Новгорода — и не только в истории т. наз. Рюрикова дома. До-киевская и вне-киевская Русь ІХ-ХІ вв. — вот, думается, главная тема для новых изысканий по древнерусской истории»[9]. И как минимум две такие Руси, предшествовавшие Древнерусскому государству и, несомненно, тесно связанные с ним, локализуют многочисленные и разные по своей природе источники в южных пределах Восточной Европы — в Прикаспии и в Причерноморье.

Так, применительно к событиям IV в. готский историк VI в. Иордан ведет речь о причерноморском племени «росомонов» («народ рос»), которое подчинил король готов Германарих и два представителя которого — Сар и Аммий — ранили его мечом, что послужило одной из причин смерти короля. Росомонов чаще сближают, указывал в 1970–2003 гг. А. Г. Кузьмин, с роксоланами, тем самым признавая их ираноязычными (росомонов и роксолан отождествляли, надо сказать, М. В. Ломоносов и Г. Ф. Миллер). А звучащее в литературе мнение о германоязычии росомонов, добавлял историк, принять нельзя, т. к. их имена — Сунильда, Сар, Аммий — не являются германскими, и им находят венето-кельтские, иранские, фракийские параллели. В 2003 г. В. В. Эрлихман отметил, что имя «росомонов» «убедительно истолковано из норм осетинского языка как „русские (или „благородные“) мужи“. Иранские корни имеют и имена вождей росомонов — Сар и Аммий»[10] (археолог Д. А. Мачинский, не желая слышать подобных вольнодумств, демонстрирующих научную несостоятельность норманизма, в 2007 г. объявил росомонов «жителями балтийского побережья Скандинавии», потому как «полагаю, что rosomoni/rosomani IV в. являются формой передачи этносоциального термина, отражённого в шведских источниках с XIII-ХІV вв. в словах roþsmæn/rođsmæn «гребцы, мореплаватели»… Вероятно, росоманы были прибрежной группировкой свионов (свеев), наиболее тесно связанной с поездками на гребных судах, так ярко описанных ещё Тацитом»[11]).

Сирийский автор VI в. Захарий Ритор (Псевдо-Захарий) под 555 г. называет народ «рус» (hros), помещая его к северу от Кавказа[12]. В 1939 г. А. П. Дьяконов, говоря о полнейшей реальности существования народа hros, жившего, по его мнению, на северо-западе от Дона, подчеркнул, что это показание «необходимо учесть в изучении того сложного вопроса о происхождении „Руси“, который еще до сих пор запутывается различными теориями, связанными с установками норманизма в исследовании происхождения государства древней Руси». Вместе с тем ученый констатировал, что «имя „росиев“ или „русиев“ (russaye), которым позднейшие сирийцы ХІІ-ХІІI вв. называли „русских“, действительно, было известно сирийцам не только в VI в., но еще в IV в.», и в качестве примера указал на автора IV в. Ефрема Сирина, в толковании на книгу «Бытия» упомянувшего «росиев». В 1952 г. Н. В. Пигулевская пришла к выводу, что имя «рус» (hros) попало в «Церковную историю» Псевдо-Захария из армянской традиции. В 1953 г. Б. Д. Греков отмечал, что корень «рус», «рос» связан с роксоланами, с росомонами, с народом «рос» сирийского источника VI века. В 1957 г. польский историк Х. Ловмяньский увидел в известии Ритора первое подлинное упоминание о руси, не вызывающее, по его убеждению, «оговорок», и посчитал, что термин «русь» мог попасть к грекам от одного из иранских народов до IV века. По мнению археолога М. И. Артамонова, высказанному в 1962 г., «росы» Ритора — это или росомоны, или роксоланы, проживавшие «в лесостепной полосе среднего течения Днепра» и разгромленные в VII в. хазарами (славяне, заселившие их земли, унаследовали имя «Русь»)[13].

В 1982 г. Б. А. Рыбаков, соотнося известие Захария Ритора о народе «рос» с археологическим материалом, заключил, что его «географически область… должна соответствовать юго-восточной окраине антских племен, где древние венеты со времен Тацита смешивались с сарматами», и что к этому народу имеет отношение, вероятно, культура пальчатых фибул. Тремя годами позднее М. Ю. Брайчевский связал с «росами» Ритора (в сообщении которого «историки справедливо видят первое упоминание этнонима „Русь“-„Рос“ в его чистом виде») население Приазовья, принадлежавшее, «скорее всего, к сармато-аланскому этническому массиву» (тогда же ученый к «русским» названиям днепровских порогов привел убедительные параллели из осетинского (аланского) языка, подчеркнув при этом, что из германских языков нельзя объяснить ни одного из них). О. Н. Трубачев отмечал в 1997 г., что информация Ритора о народе «рос» «на Дону, в западной половине Предкавказья» «имеет под собой довольно реальную почву», а в 2003 г. А. Г. Кузьмин предположил, что автор говорит о росомонах северного побережья Черного моря.

К. А. Максимович в 2006 г. подытоживал: арменизированная форма hros «сирийского источника служит важным доводом в пользу того, что данный этноним действительно относился к народу, жившему в Предкавказье или в северном Причерноморье»[14] (и нисколько, конечно, неудивительно, что В. Я. Петрухин с 1985 г. уверяет, по причине его непреодолимости для норманской теории, о легендарности свидетельства Ритора[15]. И эта тенденциозность археолога обрела сторонников в лице историков И. Г. Коноваловой и Е. В. Пчелова, лингвиста Р. А. Агеевой[16]. Но еще А. П. Дьяконов, словно предвидя такие спекуляции вокруг hros Ритора, констатировал очевидное: «Собственные имена народов обычно не создаются фантазией даже в легендах, а скорее являются реальной точкой отправления для создания легенд». Недавно К. А. Максимович справедливо заметил, что к проблеме исторической реальности народа hros совершенно не имеет отношение их внешнее описание, «хотя в ученой литературе эти две проблемы — достоверности этнонима и достоверности этнографического описания — нередко путают», и «что сообщение сирийского источника не стоит особняком в исторической традиции», т. к. о русах применительно к VІ-VII вв. ведут речь восточные авторы ас-Са’алиби, Захир ад-дин Мар’аши, ат-Табари[17]).

Мухаммед Бал’ами в 963 г. составил на персидском языке сокращенную обработку многотомной «Истории пророков и царей» ат-Табари (838–923 гг.), доведенной до 912–913 годов. И в ней, в связи с событиями 643 г., от имени правителя Дербента Шахриара сказано при обращении к предводителю арабского войска Абдуррахману, подошедшему к городу: «Я нахожусь между двумя врагами, один — хазаре, а другой — русы, которые суть враги целому миру, в особенности же арабам, а воевать с ними, кроме здешних людей, никто не умеет. Вместо того, чтоб мы платили дань, будем воевать с русами и собственным оружием и будем их удерживать, чтоб они не вышли из своей страны. Считайте это нам данью и податью, чтоб мы ежегодно это давали». Такое предложение было принято арабами (русы затем упомянуты еще один раз в качестве тех, кто проникал, несмотря на все заслоны, в горные районы)[18]. А. П. Новосельцев в 1965 г. высказал мнение, что Бал’ами приведенное свидетельство взял из несохранившейся полной редакции ат-Табари. Отмечая, что применительно к VI в. ведут речь о русах арабский историк начала XI в. ас-Са’алиби и персидский историк второй половины XV в. Захир ад-дин Мар’а-ши (первый в рассказе о постройке Дербентской стены среди враждебных персам северных народов называет наряду с турками и хазарами русов, а второй помещает их где-то в районе Северного Кавказа), ученый пришел к выводу, что «очевидно, в основе сообщения ас-Са’алиби лежат реальные факты».

В конечном итоге Новосельцев резюмировал: «Возможно, что в рассказе о русах речь идет о каком-то народе аланской (иранской) группы, который связан и со славянами, известными в то время в Закавказье и Иране, и который вместе с гуннами, болгарами и хазарами тревожил во второй половине VI в. северо-западные границы Сасанидской державы». Вместе с тем он констатировал, что норманисты, а такой поступок также весьма логичен для них, «безоговорочно объявили сообщение о русах подложным»[19] (в 1999 г. И. Г. Коновалова, акцентируя внимание на время завершения работы Бал’ами: 963 г., когда еще была свежа, по ее словам, в Прикаспии память о разрушительных походах в этот регион русов в первой половине X в., т. е. в 912–913 и 943–944 гг., заключала: в ту эпоху «русы были самым могущественным народом Восточной Европы, поэтому упоминание их в числе опасных врагов арабов в VII в. могло только подчеркивать значение арабских завоеваний на Кавказе». Тот же тезис за ней повторил в 2010 г. Е. В. Пчелов[20]. Но если бы Бал’ами и думал актуализировать события трехсотлетней давности, то он бы наверняка ограничился одними хазарами, с самого начала появления арабов на Кавказе представлявшими для них опасность, а не стал бы выставлять русов, якобы прибывших из Киевской Руси и много лет назад отметившихся в истории Южного Прикаспия, «врагами целому миру»).

В 1870 г. А. Я. Гаркави, не берясь определить этнос руси ат-Табари, локализовал ее к западу от хазар около Черного моря. На нахождение русов рядом хазарами указывают европейский «Баварский географ» начала IX в.: «Кациры… Руссы», и восточное «Собрание историй», составленное в 1126 г. (согласно последнему, «Рус и Хазар были от одной матери и отца. Затем Рус вырос и, так как не имел места, которое пришлось бы ему по душе, написал письмо Хазару и попросил у него часть его страны, чтобы там обосноваться. Рус искал и нашел место себе» остров на территории Хазара). Ибн Са‘ид ал-Магриби (вторая половина XIII в.) подчеркивает, что в Азовском море «есть острова, населённые русами, и поэтому его также называют морем русов». Ад-Димашки (1256–1327 гг.) также говорит, что у русов в Азовском море «острова, которые они населяют, и боевые корабли». В пользу связи русов с Закавказьем и Прикаспием свидетельствует иудейский хронограф «Книга Иосиппон» (середина X в.): «русы живут по реке Кира (Кура. — В.Ф.), текущей в море Гурган (Каспийское. — В.Ф.)». Локализует русов в районе Северного Кавказа и персидская хроника «Письмовник», где упоминается Георгий Лаша, «называемый „царем царей Абхаза, Шака, Алана и Руса“». Е. С. Галкина, приведя большое число восточных источников VІ-XII вв., в которых русы располагаются рядом с хазарами, аланами, абхазами, констатировала, что «представление о русах как о ближайших соседях северокавказских народов сохранялось на Востоке весьма долго»[21].

Действительно, на давнее и громкое звучание имени «Русь» в кавказском регионе, в связи с чем оно очень глубоко вошло в память живущих там народов, указывает тот факт, что в поэме «Искандер-наме», написанной около 1203 г., великий азербайджанский поэт Низами отвел значительную часть ее борьбе Александра Македонского, перенесенного во вторую половину I тыс. н. э., с русами, живущими по соседству с абхазами и выступившими против него в союзе с буртасами, аланами и хазарами (причем знаменитому полководцу лишь с огромным трудом, после тяжелых семикратных боев, удалось победить «воинственных», «смелых» и «стойких» русов, и он даже выражал сомнение в благоприятном для себя исходе: «Мне походы невмочь! Мне постыли они! /И в походе на Рус мои кончатся дни!»). Поэма Низами, говорил в 1835 г. В. В. Григорьев, «несмотря на множество вымыслов, заключает много исторического», и что, исходя из ее показаний, русы пришли из земли алан[22].

Большой объем информации о русах связан с Черным морем. Так, ряд восточных авторов — ал-Масуди, ал-Идриси и ад-Димашки — называет это море «Русским», а под «Русской рекой» подразумевает Дон с Северским Донцом. Как подчеркивает ал-Масуди (ум. 956), море Понт «есть Русское море; никто, кроме них (русов), не плавает по нем, и они живут на одном из его берегов. Они образуют великий народ, не покоряющийся ни царю, ни закону… Русы составляют многие народы, разделяющиеся на разрозненные племена» (востоковед Т. М. Калинина русов ал-Масуди сейчас однозначно преподносит в качестве норманнов, хотя в 1978 г. констатировала, что «восточные источники сами по себе давали слишком мало сведений и слишком односторонние данные, чтобы по их материалам можно было решить вопрос об этнической принадлежности русов»). «Русским морем» именует Черное море ряд французских, немецких и еврейских памятники XII–XIIІ вв. (и точно так его называет, что характерно, и наша древнейшая летопись ПВЛ: «А Днепр втечетъ в Понетьское море жерелом, еже море словеть Руское…»). По справедливым словам А. Г. Кузьмина, «поистине международное признание Черного моря „русским“ — важное свидетельство в пользу существования Причерноморской Руси»[23].

В пользу существования Причерноморской Руси имеются еще более важные свидетельства. В византийском «Житии святого Стефана Сурожского» (ум. 787), составленном в первой половине IX в., речь идет о нападении в конце VIII или самом начале IX в. на Сурож (Судак) в Крыму «рати великой русской» во главе с князем Бравлином (по мнению крупнейшего византиниста XIX в. и норманиста В. Г. Васильевского, «рассказ о нашествии русской рати на Сурож заключает в себе подлинную историческую основу…», но сегодня норманист Е. В. Пчелов в своем «жэзээловском» романе о Рюрике-норманне уверяет, что известие о русах в «Житии Стефана Сурожского» «носит откровенно легендарный характер», и норманист А. В. Назаренко выносит этот памятник «за скобки… ввиду источниковедческой шаткости его известия»). В «Житии святого Георгия Амастридского», написанном современником последнего Игнатием Диаконом, констатируется, применительно к первой половине IX в., широкая известность руси на берегах Черного моря: «Было нашествие варваров, руси, народа, как все знают, в высшей степени дикого и грубого, не носящего в себе никаких следов человеколюбия» (по А. Г. Кузьмину и К. А. Максимовичу, русы в житии выступают как жители Крыма). Васильевский, датируя амастридский поход, ударивший уже по коренным землям Византии, временем около 842 г., отметил, что «имя Руси уже в это время не только было известным, но и общераспространенным, по крайней мере, на южном побережье Черного моря».

Г. В. Вернадский полагал, что поход на Амастриду мог состояться в 840 году. А. Н. Сахаров поход и последующие затем переговоры между русью и византийцами относит к промежутку между началом 830 гг. и 838–839 гг., когда русские послы прибыли вначале в Византию, а затем в Ингельгейм, где предстали перед франкским императором Людовиком I Благочестивым (Пчелов и в данном случае непреклонен, видя, как рушится норманизм со своей мифической шведской «русью» от 862 г., что «однозначно признать реальность нападения русов на Амастриду в 820–830-х годах не кажется возможным»)[24]. Ученые давно говорят о связи похода русов на Амастриду с сообщением Вертинских аннал о прибытии в 839 г. к Людовику I Благочестивому послов византийского императора Феофила, с которыми были люди, утверждавшие, «что они, то есть народ их, называется Рос (Rhos)» и что они были направлены их «королем», именуемым «хаканом (chacanus)», к Феофилу «ради дружбы»[25]. Но поиску этой дружбы предшествовало нападение русов на Амастриду близко к 839 г., как можно предположить, в 836–838 гг. (причем титул «хакан» опять же указывает, заостряли внимание С. А. Гедеонов и Г. В. Вернадский, «на соседство хазар»[26]).

Однако особое внимание исследователей привлекают две речи-беседы константинопольского патриарха Фотия, в которых повествуется о неожиданном нападении («невыносимой молнии», не давшей «времени молве возвестить о нем, дабы можно было придумать что-нибудь для безопасности…») 18 июня 860 г. русов уже на саму столицу Византии, по одним данным, на 200 судах, по другим — на 360, на которых находилось порядка 8–14 тысяч воинов (по этим цифрам хорошо видно, что такое грандиозное предприятие было под силу лишь мощному государственному образованию). Причем патриарх, очевидец нашествия, также отмечает факт давнего знакомства своих соотечественников с русами: «Те, для которых некогда одна молва о ромеях казалась грозною, подняли оружие против самой державы их…», «народ неименитый, народ несчитаемый [ни за что], народ, поставляемый наравне с рабами… незначительный, но получивший значение, уничиженный и бедный, но достигший блистательной высоты и несметного богатства…» (норманист Е. В. Пчелов утверждает, все также желая вычеркнуть черноморскую русь из науки, что до этого события византийцы русов «толком не знали…». «Совершенно напротив, — справедливо возражает таким скептикам норманист А. В. Назаренко, — к 860 г. русь была уже известна византийским властям как достаточно обширное политическое образование, в которое входили разные народы; более того, она выступала, похоже, и как источник военной угрозы (в представлении патриарха Фотия, она до тех пор не нападала на Константинополь из страха перед славой „ромеев“), но не „бралась в расчёт“ из-за своей бесславности, „неименитости“»)[27].

Событие июня 860 г. настолько потрясло византийцев («город едва… не был поднят на копье», — говорит Фотий, и свое спасение греки приписывали заступничеству лишь небесным силам — самой Богородицы), что, отмечал в 1980 г. А. Н. Сахаров, «на протяжении почти пяти веков неизменно становилось сюжетом греческих хроник, переписки, религиозных песнопений, благодарственных слов, проповедей, официальных циркуляров, речей». В конечном итоге после недельной осады был заключен договор «мира и любви», заложивший основы последующих русско-византийских отношений. В 2010 г. ученый подчеркнул, что беспрецедентное по своим масштабам нападение Руси 18 июня 860 г. на Константинополь, тщательно подготовленное и блестяще осуществленное, буквально потрясло тогдашний мир, что «само это военное предприятие, сбор большого войска, оснащение флота требовало длительного и масштабного государственного обеспечения. Это могло сделать уже сложившаяся и успешно функционировавшая государственная система, которая впервые попробовала свои внешнеполитические мускулы уже ранее, во время ударов по крымским и малоазиатским владениям Византии» (отраженных в житиях святых Стефана Сурожского и Георгия Амастридского), и что в 860 г. государство Русь, которое исследователь связывает с Поднепровьем, «оповестило о своем государственном рождении остальной мир»[28].

Правомерность вывода Сахарова подтверждают слова одного из составителей ПВЛ, именно нападение русов на Константинополь сделавшего точкой отсчета русской истории (а за ним эти слова на протяжении столетий повторяли другие летописцы): 856 г. «…Наченшю Михаилу царствовати, нача ся прозывати Руская земля. О сем бо уведахом, яко при семь цари приходиша русь на Царьгород, якоже пишется в летописаньи гречьстемь. Тем же отселе почнем и числа положим» (рассказ об этом походе читается в ПВЛ под 866 г., куда он попал из византийской Хроники Георгия Амартола, и связан летописцем с именами Дира и Аскольда)[29].

Патриарху Фотию также принадлежит «Окружное послание» 867 г., в котором он, напомнив о «дерзости» русов, осмелившихся напасть в 860 г. на Константинополь, сообщает о последующем их крещении и утверждении у них епархии: «Народ, столь часто многими превозносимый и превосходящий все другие народы своей жестокостью и кровожадностью, т. е. россы, которые, покорив окрестные народы, возгордились и, имея о себе весьма высокое мнение, подняли оружие на Римскую державу, теперь и сами переложили нечестивое языческое суеверие на чистую и непорочную христианскую веру и, приняв епископа и пастыря, ведут себя как преданные сыны и друзья, хотя незадолго перед этим тревожили нас своими разбоями и учинили великое злодеяние». Принятие русами епископа прямо указывает на крещение именно народа, а не дружины воинов. И русская епархия — Росия — присутствует во всех церковных уставах византийских императоров, по крайней мере, с 879 г., занимая 61 место в перечне метрополий, подчиненных константинопольскому патриарху (в списках времени императора Константина Багрянородного (913–959) она составляла 60-ю митрополию).

Вероятно, епархия эта находилась в городе Росия, отождествляемом с Боспором, расположенном в районе нынешней Керчи, и просуществовала она до XII в. (арабский географ XII в. ал-Идриси отмечает, что Дон «течет до города Матраха (Тмутаракани. — В.Ф.) и впадает в море между ним и городом Русийа»; по договорам 1169 и 1170 гг. с генуэзцами Византия предоставляла им право направлять торговые суда во все свои гавани, кроме Rossia и Matracha. Столетием позже Ибн Са‘ид ал-Магриби отмечал, что на западном берегу Дона «лежит Русийа — главный город русов», представляющих собой «многочисленный народ, выделяющийся силой среди храбрейших народов Аллаха»)[30]. Надлежит добавить, что и поздние авторы указывали, обращаясь к далекому прошлому, на связь русов с югом Восточной Европы: византийский писатель XIV в. Никифор Григора, говоря о «русском» правителе при дворе Константина Великого (306–337), видимо, так именовал кого-то из росомонов, поэт XII в. Манасия называет русов в числе участников нападения под руководством аварского кагана на Константинополь в 626 г., а в «Хронографии» Феофана Исповедника (ум. 818) под 773 г. сообщается, что император Константин V Копроним направил в поход на болгар 2000 хеландий, а сам на «русской» хеландии поплыл к устью Дуная[31].

По мере развития исторических знаний в Западной Европе шло весьма интенсивное издание источников. В 1602 г. историк церкви кардинал Ц. Бароний ввел в научный оборот «Окружную грамоту» Фотия[32] (и с тех пор она неоднократно перепечатывалась). В 1711 г. Г. В. Лейбниц, проявлявший большой интерес к русской истории, подчеркнул, что в IX в. «приобрели известность русские, вероятно, древние роксоланы, которые были так могущественны, что даже осаждали Константинополь»[33]. В 1736 г. в Петербурге была опубликована статья Г. 3. Байера о первом нападении «киевских русов» на Константинополь в 860 г., и данный сюжет он вновь затронул в 1741 г., отметив при этом, что «россы приняли свое название не от скандинавов»[34]. Затем В. Н. Татищев констатировал, что «у грек имя русь, или рось, задолго до Рюрика знаемо было…»[35]. М. В. Ломоносов в замечаниях на речь-«диссертацию» Г. Ф. Миллера, написанных осенью 1749 г., объяснял ему, ссылаясь на статью Байера 1741 г., что «в девятом, на том же месте, где прежде полагали роксолан, учинился весьма славен народ русский, который и росс назывался. Фотий, патриарх цареградский, в окружном своем послании пишет о походе киевлян к Царюграду: „Руссы бесчисленных народов себе покорили и, ради того возносясь, против Римской империи восстали“. Толиких дел и с толь великою славою в краткое время учинить было невозможно. Следовательно, российский народ был за многое время до Рурика»[36]. В ходе той же дискуссии по речи Миллера Н. И. Попов указывал, отрицая существование в Скандинавии народа русь, на проживание варягов-россов у Херсонеса Таврического[37].

В 1768 г. и А. Л. Шлецер абсолютно был уверен в факте существования южной руси (тогда он еще не был ни стопроцентным норманистом, ни тем более отцом «ультранорманизма», и потому во многом рассуждал о русской истории самостоятельно и в сообразности с источниками. Но все изменится в корне, как ученый попадет, после работы Ю. Тунмана 1774 г., под полное влияние шведских авторов, создавших норманскую теорию и энергично ее проводивших, начиная с эпохи Смутного времени). И эту русь Шлецер представлял могущественным народом, «который подчинил себе, как говорит Фотий, бесчисленное множество других народов», и который населял «сегодняшнюю Крымскую Татарию». Подчеркивая, что «Нестор четко отличает руссов от шведов» и что понтийские русы «имели свой собственный язык, бесценные следы которого дошли до нас благодаря императору Константину», историк, с одной стороны, отрицал их связь со славянами, готами и роксоланами, с другой, сближал с куманами, хазарами, болгарами, аланами, лезгинами (при этом поясняя, что греки называли русских «скифами, таврами, тавроскифами»)[38].

Однако в «Несторе» 1802 г. Шлецер, хотя и продолжал говорить, ибо все же не мог, в отличии от сегодняшних приверженцев его «ультранорманизма», игнорировать четкие показания ПВЛ, что «Нестор ясно отличает русских от шведов», постарался привести летопись в соответствие с норманской теорией, для чего изобрел «особый род» скандинавов — русов, родом из Швеции. А ставшую помехой его концепции русь, имя которой гремело в черноморском регионе задолго до призвания варягов, категорически вычеркнул из русской истории и отнес к «неизвестной орде варваров», неизвестно откуда пришедшей и затем неизвестно куда канувшей. Потому как «руссы, бывшие около 866 г. под Константинополем, были совсем отличный от нынешних руссов народ, и следственно не принадлежат к русской истории». Понтийских же руссов за один народ с киевским приняли византийцы, а «простое сходство в названии Pωϛ и Pyc обмануло и почтенного Нестора, и ввело его в заблуждение…». В связи с чем, как просто закрывал эту тему Шлецер, «никто не может более печатать, что Русь задолго до Рюрикова пришествия называлась уже Русью»[39].

Но, как прямо не согласился с ним Н. М. Карамзин, касаясь свидетельства Фотия, «где истина сама собою представляется глазами историка, там нет нужды прибегать к странным гипотезам… Народы не падают с неба, и не скрываются в землю, как мертвецы по сказкам суеверия» (само же нападение на Константинополь историк связал с «витязями Севера», с норманнами Аскольдом и Диром, отнеся его к 866 году. О россах-норманнах Фотия будут активно вести речь в 1840-х гг. известные норманисты И. Ф. Круг и А. А. Куник[40]. И эта идея благополучно дожила до наших дней. Так, Л. С. Клейн ясно видит в событиях июня 860 г. «обычный грабительский набег норманнов», а Е. В. Пчелов норманство напавших на Константинополь выводит из слов «Венецианской хроники» Иоанна Дьякона рубежа Х-ХІ вв.: «В это время народ норманнов на трехстах шестидесяти кораблях осмелился приблизиться к городу Константинополю»[41]. Однако термин «норманны» итальянца Дьякона, коснувшегося событий 860 г. полтора века спустя после Фотия, у которого — прямого свидетеля нападения русов на «царя городов царственных» и их последующего крещения — данный термин отсутствует, и он называет русов «скифским», «северной (гиперборейской) грозой», народом, вышедшим «от страны северной»[42], и который уже, несомненно, слышал о кровавых «подвигах» в Западной Европе именно скандинавских норманнов, лишен этнического содержания и выполняет роль географического указателя: «люди, живущие севернее», или, как это звучит в устах грека Фотия, «северная гроза», народ «от страны северной».

Сказанное подтверждает информация кремонского епископа и также итальянца Лиудпранда (ум. 971/2), во-первых, отнесшего к «норманнам» сразу несколько восточноевропейских народов: Константинополь «расположен среди самых диких народов. Ведь на севере его соседями являются венгры, печенеги, хазары, русы, которых мы зовем другим именем, т. е. нордманнами…», т. е. зовем всех перечисленных. Во-вторых, полно разъяснившего суть этого «норманства» на примере руси, напавшей в 941 г. на Константинополь: «В северных краях есть некий народ, который греки по его внешнему виду называют Poυσιoϛ, русиями (т. е. „красными“, „рыжими“. — В.Ф.), мы же по их месту жительства зовем „нордманнами“. Ведь на тевтонском языке „nord“ означает „север“, а „man“ — „человек“; отсюда — „нордманны“, то есть „северные люди“»[43]. М. В. Бибиков отмечает, что византийским памятникам «присуща замена этнонимов описательными выражениями, например, „северный“ может обозначать русских…» («северные скифы»)[44]. В свете чего абсолютно неопределенное в этническом смысле понятие «гиперборейские», т. е. «северные», т. е. «норманские» народы включает в себя их самый широкий перечень. Как подчеркивается, например, в схолии к сочинению Аристотеля «О небе», «мы, говорят, заселяем среднее пространство между арктическим поясом, близким к северному полюсу, и летним тропическим, причем скифы-русь и другие иперборейские народы живут ближе к арктическому поясу…»[45]. В том же ключе, разумеется, следует понимать и «норманнов» послания 871 г. франкского императора Людовика II к византийскому императору Василию I).

В 1808 и 1814 гг. профессор Дерптского университета Г. Эверс, по сути, заново открыл южную Русь, существовавшую намного ранее прихода как Рюрика в северо-западные земли Восточной Европы, так и варягов в Киев, убедительно показав, полемизируя со своим учителем Шлецером, что «Нестор был совершенно прав, включив сведения византийских писателей о первом появлении русов в свой труд…» (а именно его доводы заставили Карамзина отвергнуть вывод Шлецера о небытии понтийской руси). В последней Эверс видел хазар, от которых русские приняли свое имя. Причем он весьма здраво заметил, что «естественнее искать руссов при Русском море (Черном. — В.Ф.), нежели при Варяжском (Балтийском. — В.Ф.)», и что «невероятно само по себе и то, что никому не знакомая орда варваров с флотом из двухсот судов появилась у Константинополя, приняла христианство и спешно скрылась, не позволив при этом узнать, откуда она прибыла?». Как констатировал норманист В. А. Мошин, в эпоху расцвета «„ультранорманизма“ шлецеровского типа» большое влияние оказала критика Эверсом «норманизма и доказательство пребывания руси на Черноморьи до 862-го года»[46].

Аргументы Эверса, свидетельствующие в пользу «пребывания руси на Черноморьи до 862-го года», действительно были настолько весомыми, что их приняли и некоторые весьма крупные норманисты, но интерпретируя восточные и византийские источники, понятно, в угодном себе смысле. Так, в 1821 г. (русский перевод статьи был опубликован в 1823 г.) немецкий ориенталист И. С. Фатер отстаивал идею существования Черноморской Руси, ибо, по его словам, «столь очевидно бытие росов» на юге, и понимал под ними остатки готов, проживавших по северным берегам Черного моря, среди которых разместились значительные колонии варягов-норманнов, ставших прозываться русью (при этом он напомнил, что Эверсу «принадлежит честь» обращения на нее внимания). В 1837 г. Н. А. Иванов указывал, что руссы, в которых он также видел готов, обитали по берегам Азовского и Черного морей до Кавказских гор с древности и «были коренные жители княжества Тмутараканского».

Словацкий ученый П. И. Шафарик в том же 1837 г. говорил о вероятности весьма давнего проживания варяго-русов «на берегу Черного моря и в Тавриде», но при этом не зная, «кто были эти понтийские русы: товарищи Аскольда, или же появившиеся еще прежде здесь». В 1851 г. С. М. Соловьев, подытоживал, что «название „русь“ гораздо более распространено на юге, чем на севере, и что, по всей вероятности, русь на берегах Черного моря была известна прежде половины IX века, прежде прибытия Рюрика с братьями». Принимая во внимание свидетельство византийского «Жития святого Стефана Сурожского», историк отмечал, что «даже прежде Аскольдова похода, обыкновенно относимого к 866 году, мы встречаем» информацию «о нападении руси на греческие обители и о принятии христианства некоторыми из русских вождей» (не находя тому объяснения с позиций норманской теории и пытаясь ее спасти, ученый высказал мысль об отсутствии этнического содержания в термине «русь», полагая, что он, как и имя «варягов» на западе, являлся общим названием дружин на востоке, «означая, как видно, людей-мореплавателей, приходящих на кораблях, морем, входящих по рекам внутрь стран, живущих по берегам морским»)[47].

С начала 1870-х гг. Д. И. Иловайский, отмечая, что «хвастливые скандинавские саги» представляют русь «великим и туземным народом, а Русское государство настолько древним, что о его начале они ровно ничего не знают», и что русь была восточнославянским племенем, изначально проживавшим в Среднем Поднепровье и известном под именем поляне-русь, роксолане, россалане, вел речь о существовании в первой половине IX в. как Днепровско-Русского княжества, так и Азовско-Черноморской Руси на Таманском полуострове (а ее преемником считал Тмутараканское княжество). И с Азовско-Черноморской Русью он связывал византийские свидетельства о нападении руси на Константинополь в IX в., о крещении руси в 860-х гг., о русской митрополии того же столетия, «русские письмена» и «русина», встреченные святым Кириллом в Корсуне в 860–861 гг., сообщения арабов о походах руси на Каспийское море в 913 и 944 гг.[48]

В 1880 г. Е. Е. Голубинский рассуждал о русах азовско-таврических или азовско-крымских, не имевших «никакого отношения к нашим киевским», и подчеркивал, имея в виду название Черного моря Русским, что нет примеров, «чтобы море получало имя от народа, не жившего на нем, а только по нем ходившего» (под русами он понимал норманнов, в первой половине IX в. поселившихся в Причерноморье — «в Тавриде и над нею при устье Дона» — и слившихся с остатками готов). В. Г. Васильевский, проанализировав жития святых Стефана Сурожского и Георгия Амастридского, сделал вывод о несомненном знакомстве византийцев с русами до 842 года. При этом он отождествил причерноморскую русь с тавроскифами, а тех с готами, готаланами и валанготами, проживавшими в Крыму. Варяги-норманны, позднее придя в этот район, перемешались с готами и приняли их язык как церковный (историк, надо отдать ему должное, не скрывал, что готская теория «при современном положении вопроса… была бы во многих отношениях пригоднее норманно-скандинавской»)[49].

А. А. Шахматов в 1904 г. отмечал, что «византийцы знали русь и в первой половине IX столетия… Многочисленные данные, среди которых выдвигаются между прочим и Амастридская и Сурожская легенды… решительно противоречат рассказу о прибытии руси, в середине IX столетия, с севера, из Новгорода; имеется ряд указаний на давнее местопребывание руси именно на юге, и в числе их не последнее место занимает то обстоятельство, что под Русью долгое время разумелась именно юго-западная Россия и что Черное море издавна именовалось Русским» (исследователь, попав в 1914 г. под влияние теории шведского археолога Т. Ю. Арне о массовой норманской колонизации Руси, больше не будет поднимать вопрос о южной руси, которую перестанет видеть за, по его выражению, «несметными полчищами» скандинавов, со стороны называемых «русью»). В 1911 г. Л. В. Падалко, выводя имя «русь» от рокс-алан, т. е. белых (господствующих) алан, отнес возникновение Черноморско-Азовской Руси ко времени значительно раньше второй четверти IX века. В 1913 г. В. А. Пархоменко предположил, что Русь эта существовала в начале указанного столетия. В 1943 г. Г. В. Вернадский заключил, что название «русь» («рось»), бытовавшее в Южной Руси, по крайней мере, с IV в., изначально принадлежало одному из наиболее значительных «аланских кланов» — светлым асам (рухс-асам), или роксоланам, и связывал с ними народ hros Захария Ритора и росомонов Иордана (по его мнению, «изначально рухс могло на некоторых местных диалектах звучать как рос, росс или русь…», а славянские племена, подчинившись роду рухс, «могли принять это имя»)[50].

В советской и современной науке о южной руси вели и ведут речь многие ученые, причем также независимо от того, отвергают они норманскую теорию или нет. Так, в 1970 г. археолог Д. Т. Березовец установил, что восточные авторы под «русами» понимали алан района Северского Донца и его притоков, Нижнего Дона, Приазовья, носителей весьма развитой салтовской культуры, заключив при этом, что «Днепровская Русь получила свое наименование от народа рус, рос, который имел самое непосредственное отношение к салтовской культуре». Согласно изысканиям ираниста В. И. Абаева 1973 г., этноним «русь» соответствует иранской основе *rauxšna-/*ruk — «свет, светить» (осетинское rῡxš/roxs — «свет, светлый», персидское ruxš- «сияние, блеск», rῡšan — «светлый»), а название роксоланы «означает буквально „Светлые аланы“». Археолог Д. Л. Талис в 1973–1974 гг. показал историческое бытие в VIII — начале X в. Причерноморской Руси в Восточном и Западном Крыму, а также в Северном и Восточном Приазовье, и увязал ее с аланами.

Лингвист О. Н. Трубачев, подчеркивая в 1977–1997 гг., что ведет «наименование Руси из Северного Причерноморья» и что в ономастике Приазовья и Крыма «испокон веков наличествуют названия с корнем Рос-» (от индоарийского *ruksa/*ru(s)sa — «светлый, белый»), видел в Азовско-Черноморской Руси реликт индоарийских племен, населявших Северное Причерноморье во II тыс. до н. э. и отчасти позднее (например, *tur-rus- или «тавро-русы»), и полагал, что с появлением здесь в довольно раннее время славян этот древний этноним стал постепенно прилагаться к ним (по его словам, «туземный приморский этнос Рос слыл воинственным и приверженным морским разбоям… Его влияние на различные другие народы региона очевидно…»). Вместе с тем он — норманист — констатировал, что сегодня в науке имеются, по его характеристике, «запретители» этой Руси, устраивающие «типичный завал на пути к истине…» (и все названные им при этом лица — норманисты, которым, отмечал академик, явно мешает комплекс сведений об Азовско-Черноморской Руси и часть из которых для придания ее проблеме норманского акцента «уточняют в желаемом смысле» переводы источников), а также заключил что «нет достаточных оснований связывать… „информационный взрыв“» византийских, восточных, западноевропейских «известий о племени Рус, Рос IX века с активностью северных германцев в том же и последующих веках»[51].

Существование Салтовской и Причерноморской Русий (а также Аланской Руси в Прибалтике, созданной в IX в. русами-аланами после их переселения с Дона из пределов разгромленного хазарами и венграми Росского каганата) детально обосновал в 1969 и 1998–2003 гг. А. Г. Кузьмин. В 1998–1999 и 2002–2003 гг. археолог В. В. Седов, связывая Русский каганат с носителями славянской волынцевской культуры конца VII–VIII вв. на левобережье Днепра (а также «следующих за ней ромейской и борщевской» и «идентичных им древностей Окского бассейна») и считая причиной его гибели либо Хазарский каганат, либо овладение Олегом Киева в 882 г., этноним «русь» возводил или, по Абаеву, к древнеиранской основе *rauxšna-/*ruk- «свет, светить», или, по Трубачеву, как и обширная однокорневая географическая номенклатура Севернопричерноморских земель, к местной индоарийской основе *ruksa/ *ru(s)sa — «светлый, белый» (и в достоверности известия Захария Ритора о народе «рос» он нисколько не сомневался)[52].

В 2002 г. Е. С. Галкина показала существование военно-торгового Русского каганата, отождествив его с салтово-маяцкой археологической культурой (верховья Северского Донца, Оскола, среднее и частично верхнее течение Дона), погибшего под натиском кочевников во второй четверти IX в. и передавшего свое имя «Русь» Киевской Руси. В 2004–2006 гг. Я. Л. Радомский продемонстрировал реальное бытие во второй половине V — конце X в. в Северо-Восточном Причерноморье и в восточной части Крыма Черноморской Руси и отметил ее смешанную руго-роксоланскую этническую основу (в которую позже влились асы). В 2004 и 2013 гг. украинский ученый П. П. Толочко, поддерживая концепцию Седова, подчеркнул, что «название „Русь“, ставшее впоследствии политонимом и этнонимом для всех восточных славян, имеет южное происхождение. Его бытование засвидетельствовано со времен проживания здесь ираноязычных сарматских племен». О Причерноморской Руси времени VI–VII вв. говорил в 2006 г. лингвист К. А. Максимович. О Руси Прикаспийской и Руси Причерноморской (Приазовской), как о реальных политических образованиях, ведет речь и автор настоящих строк[53] (о «прото-Руси» или Русском каганате на Среднем Днепре начал рассуждать в 2012 г. и А. В. Назаренко. Но в русле прошлых идей, в том числе двух волн миграций скандинавов на Русь, утверждал, никак все это не объясняя, что в нем организующую роль играли какие-то скандинавы, но почему-то говорившие по-славянски и пользовавшиеся «славяноязычным самоназванием» русь, и что данный каганат, существовавший уже в 830-х гг., «исчез с политической карты… на рубеже ІХ-Х вв. вследствие появления на юге Восточной Европы скандинавских находников совсем другого типа…». После чего поставил, а до него так делали многие, да еще много раз будут делать, «крест на некогда популярных рассуждениях о некой азово-причерноморской Руси IX в.»[54]).

Языком общения южной руси — Руси Прикаспийской и Руси Причерноморской (летописной Тмутаракани) — был славянский язык. Это хорошо видно из сообщения Ибн Хордадбеха, начальника почт провинции ал-Джибал (Северо-Западный Иран), которая соединялась с должностью политического агента и начальника полиции, констатировавшего не позже 40-х гг. IX в., что русские купцы представляют собой «вид славян» («одну из разновидностей славян») и привозят товары в Багдад, где их переводчиками «являются славянские слуги-евнухи». Как посчитал в таком случае даже норманист А. Н. Кирпичников, «языком русов был скорее всего славянский…»[55] (А. И. Гаркави отмечал, что Ибн Хордадбех имел доступ к государственным архивам и что он писал о восточных славянах и русах «по личному наблюдению или лично добытым известиям…». Сегодня А. В. Назаренко, «омолаживая» на несколько десятилетий время свидетельства данного автора, дабы отнести его ко времени не ранее 870 г., т. е. после 862 г., года призвания, по его убеждению, шведских «руотсов», подчеркнул, что он «сталкивался с „русскими“ купцами в Багдаде или своем родном Табаристане…» и что обладал «незаурядной» осведомленностью)[56].

Ибн ал-Факих (конец IX — начало X в.) дает параллельный вариант чтения известия Ибн Хордадбеха, но именует купцов «славянскими». Ибн Хордадбех, к сообщению которого, заключал А. П. Новосельцев, надлежит «относиться с доверием», и Ибн ал-Факих «пользовались каким-то общим, нам не известным источником», относящимся, как можно сделать вывод, к началу IX или даже к концу VIII в. (однако Е. В. Пчелов утверждает, не утруждая ни себя, ни читателя доказательствами, что в описаниях арабских авторов «русы имеют совершенно определенные скандинавские черты»)[57]. Ал-Истахри в 930–933 гг., основываясь на труде ал-Балхи, написанном около 920–921 гг., вслед за ним констатировал, опять же отмечая связь русов со славянами: «Русы. Их три группы. Одна группа их ближайшая к Булгару, и царь их сидит в городе, называемом Куйаба… И самая отдаленная из них группа, называемая ас-Славийя, и (третья) группа их, называемая ал-Арсанийа…». Его продолжатель Ибн Хаукаль в 969 г. посетил юг Каспия, где записал рассказ о разгроме Хазарин русами, подчеркнув при этом, что «самая высшая (главная)» группа русов — это «ас-Славийа». Сведения о трех группах русов восходят, отмечается в науке, ко второй половине IX в.[58] (в целом же, конечно, очень трудно сказать что-либо конкретное по поводу русов восточных авторов. Как заметил А. Г. Кузьмин, так они «в разных местах и в различные периоды называли не одно и то же население. На каком-то этапе это имя покрывало выразительную салтовскую культуру Подонья и Приазовья»[59]).

В «Житии святого Кирилла», созданном в 869–885 гг. в Подунавье, рассказывается, как Кирилл в Крыму (в Корсуне) в 861 г. приобрел «Евангелие» и «Псалтырь», написанные «русскими письменами» (речь идет о глаголице, одной из славянских азбук), которые помог ему понять местный житель, говорящий «на том же языке» (что указывает на присутствии там русов-христиан уже в середине IX в., т. е. ранее, обращает внимание А. Е. Кузьмин, возникновения Тмутараканской епархии при патриархе Фотию)[60]. А Кирилл и русин смогли понять друг друга потому, что говорили на славянском языке, который первый из них знал по факту, как выразился С. А. Гедеонов, рождения «в полуславянской Селуни»[61] (но норманисты, борясь с южной русью, противоречащей их шведскому взгляду на начало Руси, уверяют, как это делает, например, Е. В. Пчелов, что «слово „руские“ на самом деле представляет собой ошибку, а речь идет о „сурских“, то есть сирийских письменах…. Таким образом, по наиболее распространенной версии, Кирилл в Херсонесе познакомился с сирийским языком и сирийской письменностью, а не некой „русской“»[62]. Убеждают, «поправляя» источники по своему усмотрению, но не ведают того, что «в те времена сирийской общины в Крыму не было, а автор Жития говорит только о народах, проживавших в Крыму»[63]). Остаток южной славяноязычной руси, по всей видимости, зафиксировал побывавший в России в 1517 и 1526 гг. С. Герберштейн, говоря о «черкесах-пятигорцах… у Понта», которые, как это ему объяснили русские, «христиане… согласны с греками в вере и обрядах и совершают богослужение на славянском языке, который у них в употреблении», и которые «крайне дерзкие морские разбойники, ибо по рекам, стекающим с гор, они спускаются на судах в море и грабят всех, кого могут, в особенности плывущих из Каффы в Константинополь»[64].

* * *

С масштабными действиями в 860 г. черноморской руси, потрясшими мощную Византийскую империю, связаны события 862 г.: приход из Балтийского Поморья в Северо-Западные земли Восточной Европы варягов и варяжской руси, во главе которых стояли братья Рюрик, Трувор и Синеус. Причем, как подчеркивает в той же ПВЛ, но другой уже летописец, проводя иной взгляд на начало Руси, чем тот, который высказан под 856 г.: «И от тех варяг прозвася Руская земля»[65]. В отношении этнической принадлежности этих пришельцев на Русь, представители которых через двадцать лет, в 882 г., в лице Олега Вещего объединили Северную Русь и Южную Русь, являвшиеся полноценными государствами, в один государственный организм, чаще всего условно именуемый в науке Киевской Русью, высказано большое число мнений — они либо норманны, либо славяне, либо финны, либо литовцы, либо венгры, либо хазары, либо готы, либо грузины, либо иранцы, либо кельты, либо евреи[66]…

Такой разброс мнений объясняется тем, что сводчики ПВЛ, трудившиеся над нею со второй половины X до начала XII в., не касались проблемы этноса и родины варяжской руси, самым деятельным образом участвовавшей с середины IX столетия в жизни восточных славян. Для них этой проблемы просто не существовало, т. к. они, пояснял И. Е. Забелин, хорошо знали, о ком вели речь, поэтому не считали надобным входить в подробности, в свое время всем известные[67], и в первую очередь, конечно, тем, кому был адресован их труд. Вместе с тем летопись, хотя нигде прямо не говорит ни о родине варяжской руси (варягов), ни о ее языке, в то же время дает исчерпывающую информацию по этим вопросам. В ее недатированной части граница расселения варягов на западе (а также на востоке) локализуется довольно четко: они сидят, пояснял летописец конца X в.[68], по Варяжскому (Балтийскому) морю «ко въстоку до предела Симова, по томуже морю седять к западу до земле Агнянски и до Волошьски». М. П. Погодин в свое время установил, что летописец начинал «Симов предел» с Волжской Болгарии, а не с южных берегов Каспийского моря, как это обычно утверждалось в нашей науке под влиянием византийских хроник (т. е. варяги на территории от Балтики до «Симова предела», констатировал А. Г. Кузьмин, — это «города и земли, занятые в свое время мужами Рюрика»)[69]. Далее Кузьмин подчеркивал, что «Волошской землей» со Средневековья западные славяне именовали «Северную Италию, и это название естественно распространялось на возникшую в 962 году Священную Римскую империю», простиравшуюся от Рима до Ютландии[70] и граничившую там с южнобалтийскими славянами.

И другой летописный ориентир — «земля Агнянска» — также указывает на Ютландский полуостров, на что в 1836–1876 гг. акцентировали внимание антинорманисты Ю. И. Венелин, С. А. Бурачек, Н. В. Савельев-Ростиславич, И. Е. Забелин[71] (но и сегодня норманисты, например, археологи В. Я. Петрухин и Д. А. Мачинский, плохо все же знакомые с летописью, и потому не всегда понимающие, о чем ведут речь оппоненты-историки, продолжают представлять «землю Агнянски» в качестве Англии, упорно не желая видеть того, что в ПВЛ собственно Англия именуется «Вротанией», «Вретанией», т. е. Британией[72]). А в юго-восточной части названного полуострова обитали до своего переселения в середине V в. в Британию англо-саксы, отсюда и «земля Агнянска» летописи, сохранившаяся в названии нынешней провинция Angeln земли Шлезвиг-Голштейн ФРГ. И на Балтике очень долго датчане ассоциировались с англо-саксами: даже во времена английского короля Эдуарда Исповедника (1042–1066) названия «англы» и «даны», отмечал в 1907 г. И. Н. Сугорский, смешивались, считались чуть ли не тождественными, а мифологическими родоначальниками датчан являются Дан и Ангул[73].

Еще антинорманист И. Н. Болтин, следует заметить, сказал в 1790-х гг., что «англяне», присутствующие в летописном перечне «варяжских» народов («сице бо тии звахуся варязи русь, яко се друзии зовутся свие, друзии же урмане, анъгляне, друзии гьте, тако и си»), «занимали те места, где ныне герцогство Шлезвикское, Стормаргия, Вагрия и некоторую часть от герцогства Мекленбургскаго и Лавенбургскаго: и по ныне в герцогстве Шлезвикском одна небольшая область… называется Англен или Ангелен». Но, как он посчитал в конечном итоге, летописец говорит не об этих англах, «а о живших в Швеции, в Смаландии и в Скании…». Показательно, что норманист В. Томсен, в 1870-х гг. рассуждая над «землей Агнянской» ПВЛ, также выразил сомнение в привязке ее к Англии и задавался вопросом: «англичане или англы в Шлезвиге?»[74].

С англо-саксами («землей Агнянской») на востоке соседили «варины», «вары», «вагры», населявшие Вагрию. Именно они, как это доказано А. Г. Кузьминым, и были собственно варягами (фиксируя наличие в индоевропейских языках основного обозначения воды словом «вар», историк пояснил, что «романо-кельтскому суффиксу „ин“ в этнонимах в германских языках часто соответствует „инг“, переходящий у западных славян в „анг“ и у восточных в „яг“. „Варяги“, следовательно, значит „поморяне“»[75]). Затем варягами стали называть на Руси всю совокупность славянских и славяноязычных народов, проживавших на южном побережье Балтики от польского Поморья до Вагрии включительно, а еще позднее — многих из западноевропейцев. В пределы все той же Южной Балтики вел и путь «по Двине в Варяги (в „землю Варягов“. — В.Ф.), из Варяг до Рима…», которым, согласно ПВЛ, следовал из Северо-Западной Руси апостол Андрей: «И иде в Варяги, и приде в Рим…»[76] (морской частью этого древнего пути плыл в 1438 г. из Риги в Любек митрополит Исидор, направлявшийся на Флорентийский собор[77]).

Полная ясность обстоит в ПВЛ с языком варягов. Летопись, рассказывая об основании ими в Северо-Западной Руси городов, носящих, на чем справедливо заостряет внимание Кузьмин[78], славянские названия — Новгород, Изборск, Белоозеро (последний вообще расположен на неславянской территории, в землях угро-финского племени веси, куда еще не проникли славяне), тем самым говорит, что языком их общения был именно славянский язык (что также указывает на южный берег Балтийского моря, где проживали славянские и славяноязычные народы, создавшие высокоразвитую цивилизацию, которая приводила в восторг их соседей германцев). Сами же названия поселений, тем более на чужой земле, напрямую связаны с языком своих основателей и призваны навечно как утвердить (освятить) их права на претендуемую территорию, так и оградить эти права от любых посягательств. В связи с чем наименованию своих местожительств народы придавали огромное значение, и с этого сакрального действия начиналась жизнь нового поселения. Так, например, древние римляне для организации колоний на завоеванных итальянских землях создавали комиссии, которые прежде всего давали им имя.

Весьма показательны в данном плане, с одной стороны, финикийский Карфаген, что означает «Новый город», в Северной Африке, претендовавший на роль ее столицы, Новый Карфаген (сегодняшняя Картахена), как символ принадлежности Карфагену Пиреней, за которые он вел ожесточенную борьбу с Римом, греческие названия многих городов Южной Италии, в том числе Неаполь (опять же «Новгород»), прямо сигнализирующие о языке своих первопоселенцев. С другой, названия первых колоний в Северной Америке: Новые Нидерланды, Новая Швеция, Новая Франция, Новая Англия[79], и вместе с тем названия многих городов на территории США и Канады, по которым можно безошибочно определить не только из какой страны, но даже из какой конкретно ее местности прибыли переселенцы в «Новый Свет».

На славяноязычие варягов указывает и Варангер-фьорд — Бухта варангов, Варяжский залив в Баренцевом море. И указывает потому, что название Варангер-фьорд на языке местных лопарей (саамов) звучит как Варьяг-вуода, т. е. «лопари, как следует из этого названия, — отмечал Кузьмин, — познакомились с ним от славяноязычного населения», ибо знают его «в славянской, а не скандинавской огласовке»[80] (важно подчеркнуть, что Варангер-фьорд соседил с Мурманским, т. е. Норманским берегом. А такое противопоставление Варяжского залива и Норманского берега не только весьма показательно, но оно еще абсолютно аналогично противопоставлению варяжской руси и норманских народов в вышеприведенном летописном перечне «варяжских» народов). Славянский язык варягов (варангов) зафиксирован и византийскими источниками. В. Г. Васильевский, рассмотрев все сведения о пребывании варягов в Византии, установил, что, во-первых, термин «варанги» был связан с русско-славянским военным корпусом, присланным Владимиром Святославичем в 988 г. по просьбе византийского императора, во-вторых, данные источники отождествляют «варангов» и «русь», говорящих на славянском языке, и отличают их от норманнов (т. е. также противопоставляют), которые стали приходить в Империю и вступать в дружину варангов (варягов) в конце 1020-х гг.[81]

Комментатор Сказания о славянской грамоте, привлеченного киевским летописцем в конце X в.[82] и помещенного в ПВЛ под 6406 г., словами, что «словеньскый язык и рускый одно есть…», «настойчиво подчеркивает славянское происхождение руси…»[83]. В НПЛ младшего извода под 854 г. читается, что «новгородстии людие до днешняго дни от рода варяжьска», т. е. «от рода варяжьска» происходит, как отмечает А. Н. Сахаров, «не верхушка, не дружина, а именно „людье“ — все новгородское население родственно варягам-руси»[84]. По мнению И. Е. Забелина и А. Г. Кузьмина, новгородцы, относя себя к потомкам варягов Рюрика, считали их славяноязычными[85]. Фраза, что «новгородстии людие до днешняго дни от рода варяжьска», дана новгородским летописцем применительно к своему времени («до днешняго дни»), что указывает на начало XII, либо на вторую четверть XIII в.[86] И здесь, конечно, нет и речи о том, что, как уверяют норманисты, новгородцы «от рода шведского», якобы являясь потомками «засадного», по квалификации А. А. Молчанова, норманского корпуса, до начала XI в. расквартированного на постоянной основе в Новгороде[87].

Политическая раздробленность русских земель резко сузила горизонты видения летописцами как настоящего, так и прошлого, и во многих случаях была «разорвана и связь времен»[88]. В результате чего разговор о варягах, ушедших в небытие вместе с Киевской Русью, потерял былую актуальность, а память о них начинает постепенно стираться. Серьезную проверку на прочность ей пришлось выдержать в страшный период нашествия и владычества монголов, но при этом она не исчезла вовсе. Процессы образования централизованного государства, подъем национального самосознания наших предков, устремленного в будущее, но произрастающего на осмыслении пройденного ими пути, вызвали у летописцев закономерное обращение к истокам своей государственности, которую олицетворяла династия Рюриковичей и начало которой положили варяго-русские князья. Будучи хранителями и оберегателями исторической памяти народа, в принципиальных вопросах которой, по их понятиям, не должно быть белых пятен, они напомнили соотечественникам родину варяжской руси — южное побережье Балтийского моря.

Впервые эта территория была названа в «августианской» легенде, повествующей, как «воевода новгородскія» Гостомысл перед своей кончиной созвал сограждан и сказал им: «Съвет даю вам, да послете в Прусскую землю мудра мужа и призовите князя от тамо сущих родов римска царя Августа рода. Они же шедше в Прусскую землю и обретошя там некоего князя имянем Рюрика, сущя от рода римска царя Августа…»[89]. Считается, что в основе легенды лежит «Послание Спиридона-Саввы», созданное, по И. Н. Жданову, в последнем десятилетии XV или в начале XVI в., по С. В. Думину и А. А. Турилову, на рубеже этих столетий, по Р. П. Дмитриевой и А. Л. Гольдбергу, в 10-х — начале 20-х гг. XVI века. Я. С. Лурье полагает, что уроженец Твери и бывший митрополит Литвы Спиридон-Савва переписал рассказ о происхождении владимирских и тверских князей из какого-то тверского сборника, составленного в первой половине XV в., когда шла феодальная война в рамках московского правящего дома и когда тверской великий князь Борис Александрович выдвигал свои претензии на общерусскую власть[90].

Ныне больше принята точка зрения Дмитриевой, согласно которой «Послание» было написано по заказу правительственных кругов Василия III между 1511–1521 гг., а первая редакция официального «Сказания», вобравшая в себя основные идеи «Послания», относится к периоду до 1533 года. В 1984 г. исследовательница уточнила, что первая редакция была составлена не позднее 1527 года[91]. «Сказание о князьях владимирских» И. П. Еремин датировал второй половиной XV в. (не ранее 1480 г.)[92]. В 2003 г. М. Е. Бычкова отметила, что идея о происхождении Рюриковичей от римского императора (без указания имени Августа) «появилась в русских документах еще в 80-е гг. XV в.»[93]. О времени бытования «Сказания» говорит тот факт, что только исключительно под его влиянием в некоторые общерусские летописные своды конца XV — начала XVI в. были внесены изменения в той части ПВЛ, где говорится о расселении славян и где появляется фигура Гостомысла. Так, в сокращенных летописных сводах 1493 и 1495 гг., сводах 1497 и 1518 гг. сообщается, что «словене же пришедше с Дуная, седоша около озера Ильмеря и прозвашася своим именем, и сделаша град, и нарекоша и Новъград, и посадиша и старейшину Гостомысла»[94].

Появление «августианской» легенды было продиктовано притязаниями России на равное место среди европейских держав (как и на связь русской истории с мировой). Но равность им вытекала из равности исторического начала, поэтому родословная московских великих князей была возведена, что тогда было в порядке вещей, к Августу «кесарю» (первый римский император Гай Октавиан Август Цезарь правил в 27 г. до н. э. — 11 г. н. э.), наиболее почитаемому европейскими монархами из всех правителей древности. Почитаемому потому, объясняют наши книжники, что «при нем бысть… Рожество Господа Бога и Спаса нашего Исуса Христа», в связи с чем и династия Рюриковичей «не худа же рода бяху и не незнаема, но паче преименита и славна римскаго кесаря кесаря Августа…»[95]. К тому же в лице Августа Октавиана, отмечал И. Н. Жданов, «сходилось все величие былого, от него же разошлась власть и сила по отдельным странам; ставленники Августа сели и в Египте, и в Сирии, и на берегах Истра, и там, где обитают угры, и на побережье Вислы». Как подчеркивает С. В. Перевезенцев, «удревление генеалогии московских государей на максимально возможный срок позволяло рассматривать историю самой России как часть общемировой истории, в которой Россия занимает самое достойное место»[96]. Естественно было ожидать, что наши мыслители, установив «родство» Рюрика с римским императором, связали бы его, как это проделали, например, молдаване и литовцы с родоначальниками своих династий, непосредственно с самим Римом. Но они, отступив от принятых тогда канонов, вывели Рюрика не из Рима, не из Италии, а с Южной Балтики, которая во времена могущества «вечного города» находилась далеко на периферии мировой истории и ничем в ней не отметилась.

Назвать же летописцев в качестве родины Рюрика именно Южную Балтику, игнорируя тем самым наиболее престижные, по понятиям той эпохи, территории для корней правящих домов, могла заставить только традиция, освященная временем и имеющая широкое распространение. С. А. Гедеонов видел в «августианской» легенде общенародное предание о южнобалтийском происхождении варяжской династии, говоря при этом, что «не от сказки об Августе и Прусе родилось предание о поморской отчизне варяжских князей, а наоборот». Р. П. Дмитриева допускала мысль, что при ее создании могли быть использованы «какие-то устные легенды». А. Г. Кузьмин связывал истоки «августианской» легенды с Южной Балтикой, указывая, что в ее пределах «очень рано существовали предания, увязывавшие основание разных городов Юлием Августом», например, знаменитого Волина в устье Одера. Затем он уточнил, что легенда эта зародилась в Понеменье, где, согласно источникам, существовала «Черная (т. е. Чермная — красная) Русь». В представлении о выходе Рюрика с южного берега Балтики, резюмирует в целом историк, «можно увидеть отражение еще живой традиции»[97]. Обращает на себя внимание тот факт, что «Сказание», давая информацию о родине варягов, персонифицированных Рюриком, ни словом не обмолвилось о его этносе. А это молчание весьма красноречиво, и оно показывает, что в те годы никто не сомневался в славянском происхождении и Рюрика и варягов. Тема их языковой и этнической принадлежности будет прямо затронута в восточнославянских источниках лишь двести лет спустя — во второй половине XVII века.

По мнению А. Л. Гольдберга, несмотря на сюжетное сходство эпизода приглашения Рюрика в варяжской и «августианской» легендах, в последнюю «был вложен иной смысл: старое предание, связывавшее род Рюриковичей с некогда могущественными, но давно сошедшими со сцены варягами, было заменено новой легендой, удачно вводившей Русь в круг мировых держав». Такой взгляд, резко противопоставляющий эти два памятника, проистекает лишь из допуска, что варяги были норманнами. Как полагал М. А. Алпатов, в «августианской» легенде преднамеренно была произведена смена этноса первых русских князей, в результате чего они из шведов были превращены в пруссов или же в римлян[98]. Но вывод Рюрика «от рода римска царя Августа» никак не был связан с этнической атрибуцией варягов.

Это хорошо видно хотя бы из латинского перевода «Родословия великих князей русских» (изданного в 1576 г. в Кельне под названием «Краткая генеалогия великих князей Московских, извлеченная из их собственных рукописных летописей»[99]) для ознакомления с ним западноевропейцев, где читается, что «приде на Русь из немец, из прус, муж честен от рода римска царя Августа кесаря, имя ему князь Рюрик»[100]. Совершенно очевидно, что русские той поры не считали Рюрика одновременно и немцем, и пруссом, и римлянином, и что его немецко-прусско-римское обрамление не является этническим индикатором, а указывает лишь на выход варяжского князя из пределов Западной Европы, но не на его принадлежность к какому-то конкретному народу[101]. «От рода римска царя Августа» — это, по сути, та же регалия царского достоинства, что и «дары Мономаха», и которая, в связи с пресечением корня Ивана Грозного, по наследству перешла Василию Шуйскому, а затем Романовым[102]. Причем последние вообще не имели к Рюриковичам никакого отношения.

Нет, конечно, и антагонизма между легендами, как нет и противопоставления «варяжского» начала правящей династии «римскому» началу. В связи с чем распространение «Сказания» в историографии не привело к угасанию в ней традиции ПВЛ, и варяжскую легенду продолжают вносить в летописи либо в первозданном виде[103], либо пропитанную мотивами «августианской» легенды (Рюрик «иже прииде из варяг в великий Новъград со двема братома своими и с роды своими, иже бе от племени Прусова… Прус же брат… бысть римского кесаря Августа», или «идоша за море к варягом и пруси, иже сице звахуся варязи»)[104], либо оба рассказа мирно соседствуют на страницах одной и той же летописи[105]. Сами Рюриковичи, говоря о своих корнях и выводя себя «от рода римска царя Августа», ни в коей мере не отказывались от своих варяжских истоков. Так, в одной из рукописей XVI в. читаются две приписки царевича Ивана, сына Ивана Грозного: «Списано бысть сие многогрешным Иваном русином, родом от племени варяска, колена Августова» и «приписано бысть сие… Иваном… колена Августова, от племени варяжского, родом русина…»[106]. Пройдет не так уж много времени, и «римская» версия начала русского правящего дома, выполнив задачу, поставленную перед ней потребностями российской государственности, сойдет на нет. И если, например, в «Истории о царях и великих князьях земли Русской», созданной в 1669 г. по велению Алексея Михайловича дьяком Казанского дворца Ф. А. Грибоедовым, она представлена (и Романовы «породнены» с Прусом), то в Синопсисе, написанном в 1674 г. без царского слова, о связи Рюрика с Прусом и Августом ничего уже не сказано. Ее слабый отзвук можно услышать лишь во фразе, что Владимир Святославич «от корня Августа цесаря римского»[107].

В XVI в. «Сказание о князьях владимирских» становится выразителем государственных интересов России в ее внутри- и внешнеполитической деятельности (по мнению А. С. Мыльникова, направленность римской версии происхождения Рюриковичей «была обращена не столько внутрь, сколько вовне Русского государства»)[108], и мыслью о южнобалтийской родине Рюрика проникнуты многие памятники того времени. Продолжает она громко звучать в следующем веке, в веке начала нового периода в русской истории, времени серьезных потрясений России и основательных изменений в ее экономической и общественно-политической жизни, что опять же заставляло наших мыслителей всматриваться в прошлое своего Отечества, искать там ответы на злобу дня, заглядывать в день грядущий. Их приемы исторического изучения уже были настолько высоки, что XVII столетие признано в науке качественно новым этапом в русской историографии[109]. Южную Балтику как родину варягов называет «Хронограф» С. Кубасова (1626 г.), согласно которому «по скончании же Гостомыслове» за Рюриком «послаша в варяги в Прускую землю…»[110].

Тот же адрес дает «Повесть о происхождении славян и начале Российского государства» (или «Повесть о древнейшей истории Руси», заменившая собою потерявшее актуальность «Сказание о князьях владимирских»), написанная в середине XVII в. и отразившаяся во многих летописных сводах. Ее авторы направляют новгородских послов «в Прусскую землю», «в Прусскую и в Варяжскую землю», «в Прускую Варяжскую землю»[111] (названная повесть была создана в процессе работы в Москве над Сводом 1650 года. По мнению А. Л. Гольдберга, этот Свод возник в среде «московских боголюбцев», а сама повесть представляла собой новое воплощение «идеи, связывавшей русскую государственность с мировыми державами прошлого», где «мысль о высоком происхождении русских правителей» была отодвинута на «задний план», уступив место «утверждению протяженности отечественной истории и расширению ее границ за счет славянского мифотворчества». Ученый, обращая внимание на то, что в повести чаще всего упоминаются названия, связанные с Новгородом, резюмировал: «Если еще учесть, что повесть сводит историю Древней Руси к событиям, происходившим в Новгородской земле, то можно говорить о близости создателя повести к новгородской культурной среде». С точки зрения В. И. Вышегородцева, рассматриваемый свод, созданный в среде «московских боголюбцев» на основе прежде всего новгородского материала в период между 1646 и 1648 гг., в 1649–1650 гг. был дополнен специально написанной «при участии Е. Славинецкого, А. Грека и других украинских и русских справщиков под руководством С. Вонифатьева и митрополита Никона» повестью. Как подчеркивал исследователь, в обоих памятниках нашли отражение идеи исторической общности славянства, русской государственности и ведущей роли России в борьбе за воссоединение восточнославянских земель)[112].

Именно о южнобалтийских и именно о славянских истоках руси утверждают памятники, возникшие в середине и в третьей четверти XVII в. в Малороссии. Так, Бело-Церковский универсал Богдана Хмельницкого (28 мая 1648 г.) констатирует, что руссы «из Русии, от помория Балтийскаго альбо Немецкаго…»[113]. Далее он говорит о неком князе, под предводительством которого древние руссы взяли Рим и четырнадцать лет им обладали. Канцелярист Войска Запорожского С. В. Величко в 1720 г. в своем «Сказании о войне козацкой з поляками» передал слова «Универсала» о родине руссов в несколько иной редакции: «…руссов з Ругии от помория Балтицкого албо Немецкого…». Назвал он и имя предводителя руссов — «Одонацера»[114], т. е. Одоакра, в 476 г. свергшего последнего императора Западноримской империи и в течение тринадцати лет владевшего Северной Италией. После четырехлетней борьбы (489–493) он был убит вождем остготов Теодорихом. Историк VI в. Иордан причисляет Одоакра к ругам-русам («genere Rogus»[115]), а в позднем средневековье он герой именно западнославянских исторических сказаний, где именуется «славянским» князем, но чаще всего «русским» (польский историк XV в. Я. Длугош называл Одоакра «русином»[116]) или «ругским» князем, герулом с острова Рюген[117] (Южная Балтика), известного по источникам еще как Русия (Russia), Ругия (Rugia), Рутения (Ruthenia), Руйяна (Rojna). Именно два первых названия, надо заметить, зафиксированы в «Универсале» и труде Величко (М. Б. Свердлов утверждает, что Длугош «отождествил по созвучию» ругов с руссами, «поэтому он написал об Одоакре, который во второй половине V в. победил ругов, как о русском»[118]. Но странно, конечно, именовать победителя именем тех, кого он победил).

Память об Одоакре, следовательно, память о его русской, южнобалтийской родине, сохранялась не только в южнорусских землях, но и в пределах Северо-Западной Руси. Косвенным тому подтверждением является «Повесть о взятии Царьграда фрягами», читаемая в НПЛ под 1204 г., и где в числе руководителей Четвертого крестового похода назван Бонифаций, маркиз Монферратский: «Маркос от Рима, в граде Бьрне, идеже жил поганыы злый Дедрик». О Теодорихе (Тедрике), резиденция которого находилась в Вероне, именовавшейся у германских народов Берном, в Новгороде, самим своим началом обязанным варяжской руси, помнили по прошествию более семи столетий после гибели «русского» Одоакра. Причем помнили, указывает А. Г. Кузьмин, «как о заклятом враге Руси». И новгородскому читателю XIII в. его имя было известно настолько, что им можно было пояснять, подмечает историк и такую еще немаловажную деталь, как географические ориентиры (Берн). При этом Кузьмин «выражает уверенность, что новгородский летописец указанного времени „помнил“ о событиях V в. явно опираясь на устную традицию, может быть уже записанную к этому времени… и она оказывается достоверней весьма разноречивых записей об этнической принадлежности Одоакра»[119].

И. Э. Клейненберг, напротив, считает, что летописная реминисценция относится не к историческому лицу, королю остготов Теодориху, а к излюбленному персонажу немецкого средневекового героического и сказочного эпоса Дитриху Бернскому. Соглашаясь с Н. А. Мещерским, отметившим нижненемецкую форму имени «Дедрик», Клейненберг говорит именно о северогерманском источнике, из которого, посредством выходцев из вестфальских городов на Русь был занесен образ Дитриха Бернского. А так как в норвежской «Саге о Тидрике» Дитрих воюет с русскими, то русские поэтому видели в нем своего злейшего врага, в связи с чем, заключает исследователь, к нему приложены эпитеты «поганыи» и «злыи»[120]. Показания «Универсала» Богдана Хмельницкого и известия С. В. Величко, свидетельствующие в пользу очень большой популярности Одоакра среди казаков и русских, боровшихся с Польшей, а следовательно, и знания ими Теодориха, его убийцы, не позволяют принять выводы Клейненберга. О широкой известности Одоакра, а опять же и о всех обстоятельствах его биографии, в том числе, конечно, и имени Теодориха, говорят также слова Самойло Зорки, произнесенные в августе 1657 г. при погребении Хмельницкого: «К тебе обращаю я тщетное слово; возлюбленный наш вождь! древний русский Одонацарь…»[121]. Вместе с тем обращает на себя внимание немаловажный факт, указанный А. С. Хомяковым: предание о Теодорихе сохранялось только в бывших «землях вендов приодерских… и это предание совершенно местное», неизвестное в остальных германских землях[122].

Адресатами «Универсала» являлись, как сказано в его заглавии, «Малороссийской украины жителям и казакам». Величко еще больше расширяет его аудиторию: «…На всю Украину Малоросийскую, по обоих сторонах Днепра будучу, и в далнии города руские засланный»[123]. Составители этого документа, поднимая массы на борьбу с польскими поработителями, обратились к давней своей истории, и это обращение, чтобы достичь поставленной цели, могло быть наполнено только очень хорошо понятным всем содержанием. М. О. Коялович увидел в «Универсале» стремление книжников «удовлетворить потребности народа перенестись к своему родному прошедшему и воодушевиться доблестью его лучших представителей». Прав в своем заключении и Ю. Д. Акашев, что апелляция к Одоакру вряд ли была уместной, если бы простому люду не было известно его имя «и если бы оно не было связано с историей росов»[124]. Конечно, и Н. В. Савельев-Ростиславич нисколько не ошибался, заключив в 1845 г., что русские в XVII в. «считали неоспоримым славянское происхождение своих князей с Балтийского Поморья, а не из Скандинавии»[125].

Синопсис, вышедший в 1674 г. из круга, близкого архимандриту Киево-Печерской лавры И. Гизелю (до конца XVII в. книга еще четыре раза переиздавалась и до появления «Краткого Российского летописца» Ломоносова был, объяснял П. Н. Милюков огромную популярность Синопсиса, «первым и единственным печатным учебником русской истории»), впервые специально заостряет внимание на языке, следовательно, и этносе варягов: «Понеже варяги над морем Балтийским, еже от многих нарицается Варяжское, селение своя имуще, языка славенска бяху…»[126]. До сих пор эта тема в восточнославянских источниках не поднималась, ибо в границах бывшей Киевской Руси в них видели только славян. Нисколько не сомневался в этой истине и автор Синопсиса. Ее он озвучил именно как абсолютную истину лишь потому, что в украинской литературе того времени, обращавшейся к прошлому на весьма широком круге источников, в том числе и западноевропейских (в первую очередь польских)[127], появилась разноречивая информация о варягах. Это хорошо видно на примере Густинской летописи. Ее переписчик в 1670 г. в главе «О варягах» после фразы «варязи се есть народ храбрый и славный» указывает, что «Стриковский нарицает их шведами». После чего сообщает, что «межи Французскою землею, и Италиею есть земля, нарицаемая Варягская», а «князи и люди тоя земле варягами нарекошася». Сам же вывод по обзору мнений о варягах у него весьма категоричный: «Но мню, яко наша Русь не от сих варяг князя себе с перваго Рурика привезоша». В идущей следом главе «О прусех» он пишет, что «прусов неции варягами нарицах», от них Русь «избраша себе первого князя Рурика», приводит совет Гостомысла послать «в прусы ко варягом»[128].

Автор приписки к Густинской летописи, что «Стриковский нарицает» варягов шведами, ошибался и ошибался самым серьезным образом. Польский историк М. Стрыйковский, труд которого «Хроника польская, литовская, жмудская и всей Руси» был издан на его родном языке в 1582 г. (на русский переведен в 1688), ничего подобного не говорил. У него в начале разговора о варягах в качестве предположения сказано, что если москвичи, новгородцы и псковитяне называют Балтийское море, омывающее Пруссию, Швецию, Данию, Ливонию, Финляндию и часть московских земель, Варяжским морем, то «похоже… что или шведские, или датские, или прусские князья из граничащих с ними стран у них правили»[129]. Но в этой части он с самыми незначительными вариациями повторил мысль С. Герберштейна, от которой тот, высказав ее лишь как плод ложного заключения, тут же отказался: «Впрочем, поскольку сами они (русские. — В. Ф.) называют Варяжским морем море Балтийское, а кроме него и то, которое отделяет от Швеции Пруссию, Ливонию и часть их собственных владений, то я думал было, что вследствие близости (к этому морю) князьями у них были шведы, датчане или пруссы»[130]. А уже следующей строкой Герберштейн излагает версию выхода варягов из южнобалтийской Вагрии, что также довольно близко к оригиналу передает Стрыйковский.

Приведенный материал не позволяет согласиться с мнением М. А. Алпатова, полагавшего, касаясь известия Синопсиса о славянском происхождении варягов, что в этом случае его автор, увлеченный идеей единства народов России и Украины, стремился исключить «чужеземный элемент» из их прошлого[131]. Но таковыми варяги эпохи призвания никогда не мыслились, как и не мыслились они скандинавами. Представлением о славянской природе варягов, прибывших к ним с южного берега Балтийского моря, всегда и жило восточнославянское общество, особо подчеркнув этот факт в ходе борьбы за воссоединение Малороссии с Россией, за воссоединение некогда единого народа, одна часть которого была поставлена перед реальной угрозой потери своего этнического лица, языка, веры. И этот факт не только дополнительно призывал к незамедлительному восстановлению утраченного единства, но и, вместе с тем, обосновывал историческое (законное) право на это перед кем бы то ни было[132].

Традиция, видящая в варягах славянских насельников Южной Балтики, отразилась в отечественных источниках первой половины XVIII века. По свидетельству М. П. Погодина, у него на руках имелись списки описания русских монет, поднесенных Петру I, где в пояснении к указанию западноевропейского хрониста Гельмольда (XII в.) о проживании славян в южнобалтийской Вагрии добавлено — «меж Мекленбурской и Голштинской земли… И из выше означенной Вагрии, из Старого града князь Рюрик прибыл в Нов-град…»[133]. Старый град — это Старгард, в 1157 г. переименованный (скалькированный) в немецкий Ольденбург (Oldenburg) в Голштинии, в древних землях вагров, что на западном берегу Балтийского моря. Информацию о Вагрии совсем необязательно связывать только с Гельмольдом. Своими корнями она уходит в русскую историю. Так, в древнейшем списке «Хождения на Флорентийский собор» (вторая четверть XVI в.) уточняется, что когда митрополит Исидор и его свита плыли в мае 1438 г. из Риги в Любек морем, то «кони митрополичи гнали берегом от Риги к Любку на Рускую землю»[134]. Первоначальная редакция «Хождения» была написана, как говорилось, в конце 30-х гг. XV века. Любек расположен на р. Траве, разделявшей в прошлом владения вагров и ободритов, и эту территорию русские в середине XV и в первой половине XVI в. именовали «Руской землей».

Остается добавить, что Иоакимовская летопись представляет варяга Рюрика славянином, сыном средней дочери Гостомысла Умилы и правнуком Буривоя (С. Н. Азбелев, указав на аутентичность уникальных сведений этой летописи, пришел к выводу, что она принадлежит первоначальному тексту первого епископа Новгорода Иоакиму, умершему в 1030 г., и что «известия своего первоначального текста летопись, дошедшая до Татищева уже только в рукописи XVII в., уснастила, соответственно моде позднейшего времени, плодами сочинительства, основанного на этимологических догадках», но данное обстоятельство не дает, разумеется, «достаточных причин отказывать в доверии этому памятнику»)[135]. Азбелев также отмечает, что «уже А. Л. Шлёцер сопоставил летописные сведения о Гостомысле с наличием такого имени „в древнейшей Макленбургской истории“, но не придал этому серьезного значения» (потому как воспринимал, надлежит пояснить, информацию о нем в наших летописях в качестве «выдумки» и «небылицы»), и что позднее «Ф. И. Круг допускал, что население Северной Руси могло „обратиться к упоминаемому в 844 году Гостомыслу, царю ободритов, который без сомнения мог подать совет ильменским славянам призвать себе князя из соседних областей“», но при этом известия летописей о нем расценил как «ни на чем не основанные предания». Затем И. И. Срезневский говорил, что имя Гостомысл встречается у балтийских славян. А. Г. Кузьмин правомерно заострял внимание на том факте, что «сами имена Гостомысла и Буривоя (его отца) известны только у западных славян»[136].

Свидетельства приведенных памятников о южнобалтийской родине варягов обычно объявляются в науке принадлежностью поздней историографической традиции, якобы легендарной по своей сути, поэтому о них весьма снисходительно отзываются в разговоре об этносе варягов. Но, рассуждая так, исследователи при этом не видят главного: Иоакимовская летопись, «Сказание о князьях владимирских», «Хронограф» С. Кубасова, «Повесть о происхождении славян и начале Российского государства», Бело-Церковский универсал, Синопсис, описание монет, поднесенных Петру I, несмотря на то, что часть из них действительно несет в себе легендарные мотивы, характерные вообще для памятников средневековья, являются, во-первых, продолжением той традиции, чьи истоки лежат в нашей древнейшей летописи — в ПВЛ.

Во-вторых, что версия ПВЛ и других наших источников о южнобалтийском происхождении варягов (варяжской руси) и их славяноязычии имеет, что свидетельствует в пользу ее исторической основы, параллели в других традициях, также уходящих древность. И прежде всего в западноевропейской историографической традиции, отраженной в первую очередь в прекрасно известных в XVI–XVII вв. в Западной Европе трудах немцев С. Мюнстера и С. Герберштейна, независимо друг от друга утверждавших в 1544 и 1549 гг. о выходе Рюрика и варягов из южнобалтийской Вагрии. Рюрик, пишет Мюнстер, приглашенный на княжение на Русь, был из народа, как он специально отмечает устойчивое двойное наименование этого народа, «вагров» или «варягов», главным городом которых являлся Любек: «…einer mit Namen Rureck auß den Folkern Wagrii oder Waregi genannt (deren Haupstatt war Lubeck)».

Посол Священной Римской империи германской нации Герберштейн, посещавший Россию в 1517 и 1526 гг. (в общей сложности он провел в пределах нашего Отечества 16 месяцев) и специально интересовавшийся варягами, также указывает, что их родиной была «область вандалов со знаменитым городом Вагрия», граничившая с Любеком и Голштинским герцогством (в германских источниках «вандалы» и «венеды» понимаются как «разные названия одного и того же этноса»[137]). И эти «вандалы, — завершает Герберштейн свою мысль, — не только отличались могуществом, но и имели общие с русскими язык, обычаи и веру, то, по моему мнению, русским естественно было призвать себе государями вагров, иначе говоря, варягов (т. е. он также, как и Мюнстер, констатирует два имени одного и того же народа. — В.Ф.), а не уступать власть чужеземцам, отличавшимся от них и верой, и обычаями, и языком»[138].

Важно подчеркнуть, что достоверность информации о южнобалтийской родине варягов, растиражированной как многократными переизданиями сочинений Мюнстера и Герберштейна в крупнейших центрах Западной Европы (Вене, Венеции, Базеле, Антверпене, Праге, Франкфурте-на-Майне и др.), так и трудами других авторов XVІ-XVІІ вв. (в той или иной редакции ее тогда повторяли, например, поляк М. Стрыйковский, французы Ж. Маржерет, К. Дюре и Ф. Брие, немец А. Майерберг и др.), никто из западноевропейцев, за исключением шведских норманистов начала XVII — первой трети XVIII в., не ставил под сомнение, что говорит в пользу общеевропейской известности данного факта (о том же свидетельствует и такое уточнение Герберштейна, «что, как полагают, Балтийское море и получило название от этой Вагрии», т. е. Варяжское море, а под таким именем оно выступает и в русских летописях). Но убрать его из разговора о варягах пытаются, по понятной причине, современные норманисты. Так, М. Б. Свердлов, желая убедить в искусственном соединении Герберштейном вагров и варягов, считает, что к этому его подвели «не известия исторических источников, а логические доводы: созвучия племенного названия вагров и Варяжского моря, те же славянский язык, нравы и языческая религия»[139]. Л. С. Клейн же в присущей для себя безапелляционной манере просто говорит, что Мюнстер спутал вагров с варягами («вагры столь же чужды варягам, сколь верагры, вардулии, варины, валлоны, вандалы и многие другие ва-»)[140].

Противники норманской теории дают объяснения появлению у Герберштейна (а в нашей науке до 2008 г. речь вели исключительно только о его варягах-ваграх[141]) южнобалтийской версии происхождения русских варягов. Так, Н. В. Савельев-Ростиславич и В. Б. Вилинбахов полагали, что его вывод отразил сохранившееся в народной памяти представление о славянском происхождении варягов (последний вместе с тем подчеркивал, что Герберштейн опирался на какие-то известные ему летописные источники)[142]. Действительно, посол, родившись в Крайне — славянской области Австрии и с детства зная язык местных славян (словен)[143], мог узнать в России многое из того, что никогда бы не услышали в частной беседе с русскими или не прочитали бы в недошедших до нас памятниках другие западноевропейцы.

Такое предположение весьма правдоподобно, хотя Герберштейн констатировал, что в России «про варягов никто не мог сообщить мне ничего определенного, помимо их имени». Вместе с тем ему была известна «августианская» легенда, которую он охарактеризовал как «бахвальство русских»[144]. Но при этом бахвальством посол назвал лишь действительно фантастическую генеалогию, выводившую трех братьев-варягов «от римлян». А вот само указание легенды на южнобалтийское побережье как на родину варягов могло послужить для него отправной точкой в разысканиях, ответ на которые он нашел в Западной Европе. Герберштейн, выполняя дипломатические поручения, посетил многие европейские государства, в том числе Саксонию, Бранденбург, Мекленбург[145], включавшие в себя земли полабских и балтийских славян, и где он мог познакомиться с преданиями, проливающими свет на таинственных варягов.

Но всего вероятней, что информацию о варягах дипломат получил в Дании, в которой побывал с важной миссией императора Максимилиана I буквально перед своей первой поездкой в Россию: в январе-апреле 1516 г. (в Москву он отправился несколько месяцев спустя — в декабре того же года). Проезжая по территории Дании, значительную часть своего пути Герберштейн проделал именно по Вагрии (от Любека до Гейлигенгавена)[146], с 1460 г. входившей в состав датского королевства. Как следует из его рассказа, он беседовал с потомками вагров, которых впоследствии сблизил с русскими, отметив общность их языка и обычаев. От них же Герберштейн, несомненно, почерпнул сведения о прошлом Вагрии, которые затем соотнес с известиями русских источников, что и позволило ему поставить знак равенства между варягами и южнобалтийскими ваграми, но только не варягами и скандинавами.

На тему варягов немецких ученых постепенно начинают выводить и ведущиеся с XVI в. в их государствах генеалогические разыскания, выявившие славянские корни немецких княжеств: «ободритские» в Мекленбурге и «сорбские» в Бранденбурге[147]. Но занятия генеалогией постепенно перерастают у них в целенаправленное внимание к прошлому южнобалтийских славян, результатом чего стало установление их теснейшей связи со славянами Восточной Европы. Так, в XVII в. Б. Латом и Ф. Хемниц констатировали, что Рюрик жил около 840 г. и был сыном ободритского князя Годлиба (по другим вариантам, приведенным позже, Годелайва, Годелейба), убитого датчанами в 808 г. при взятии города Рарога[148]. В 1708 г. вышел первый том знаменитых «Генеалогических таблиц» И. Хюбнера (в 1725 г. был опубликован уже четвертым изданием), в которых династия русских князей начинается с Рюрика, потомка вендо-ободритских королей, пришедшего около 840 г. с братьями Синаусом и Трувором в Северо-Западную Русь[149].

Знаменитый Г. В. Лейбниц, философ, математик, физик, языковед, основатель и первый президент Берлинской Академии наук, проявил свои незаурядные способности, как известно, и на поприще истории. С 1676 г. и до своей кончины, последовавшей в 1716 г., он находился на службе герцога (с 1692 г. — курфюрста) Брауншвейг-Люнебургского и Ганноверского в качестве придворного советника и библиотекаря. С 1685 г. на него были возложены обязанности придворного историографа, задача которого заключалась в написании истории брауншвейгской династии, в связи с чем он вел большую работу по сбору материала и для чего в 1687–1690 гг. совершил поездку по Южной Германии, Австрии и Италии. В апреле 1710 г. Лейбниц в письме к берлинскому библиотекарю и ученому М. В. ла Крозу, изучавшему историю восточной церкви, русскую историю и филологию, сообщил свое мнение относительно страны, откуда прибыли варяги. Как он полагал, «это Вагрия, область, в которой находится город Любек, и которая прежде вся была населена славянами, ваграми, оботритами и проч.». Отмечая, что «Вагрия всегда была страною с обширною торговлею, даже еще до основания Любека, потому что эта страна лежит у входа в Ютландский полуостров и представляет возможность легкого сообщения с океаном», ученый заключил: «Поэтому название этой страны у славян легко могло сделаться названием всего моря, и русские, не умевшие, вероятно, хорошо произнести звук гр, сделали из Вагрии варяг»[150].

Лейбница к выводу о Вагрии как родине варягов привели, как минимум, две причины. Во-первых, занятия историей герцогства Брауншвейг-Люнебургского и Ганноверского, включавшего в себя земли, на которые некогда распространялась власть сильнейшего на Южной Балтике славянского племени ободритов. Главным же городом ободритов был Рарог, расположенный у Висмарского залива, и который датчане именовали Рерик (Rerik)[151]. Это название, которое Лейбниц увязал с именем Рюрик, и могло направить его мысль в соответствующем направлении, в правильности которой ученого еще больше укрепили либо Мюнстер, либо Герберштейн. Во-вторых, он, начиная с 1690-х гг., проявлял все более возрастающий интерес к России и ее истории. По крайней мере, с 1697 г. в центре его внимания находилась проблема корней русской правящей династии. Так, прося графа Пальмери познакомить его с Ф. Я. Лефортом, официально числившимся главой «великого посольства», он свою просьбу аргументировал тем, что «хотел бы узнать различные подробности… насчет родословного происхождения царя, о чем у меня есть рукописная таблица…». В связи с чем В. И. Меркулов высказал вполне обоснованную идею, что занятия Лейбница русской историей могли вывести его на оригинальный западноевропейский материал, например, древние родословные[152].

Надлежит подчеркнуть, что, зная исландские саги и историю скандинавских народов, Лейбниц отождествил варягов, как это до него делали Мюнстер и Герберштейн, не со шведами (или с какими-то другими скандинавами), а со славянами, и в качестве их местожительства также назвал южнобалтийскую Вагрию. Но вместе с тем он предположительно сказал в том же письме ла Крозу, что «Рюрик, по моему мнению, был датского происхождения, но пришел из Вагрии или из окрестных областей». Это предположение Лейбница объясняется, во-первых, тем, что, по его словам, Вагрию несколько раз покоряли датчане[153]. Во-вторых, к нему его могли подвести авторы XVII в., выводившие Рюрика «из Дании» (ибо в ее состав входила Вагрия), что и было ошибочно истолковано ученым в этническом смысле (а именно так понимал эту информацию в 1878 г. норманист А. А. Куник[154]). В-третьих, к выводу о датском происхождении родоначальника русской династии Лейбница могла подтолкнуть и информация Титмара Мерзебурского о нахождении датчан в Киеве. А этого автора он хорошо знал: в 1707 г. труд Титмара был издан им в первом томе собрания исторических источников «Scriptores rerum Brunsviecensium».

Весьма многозначителен тот факт, что Вагрию Мюнстер, Герберштейн и Лейбниц рассматривают в неразрывной связи с Любеком. И это не только потому, что они хотели тем самым пояснить своим современникам местонахождение древней Вагрии. Любек ряд средневековых источников помещает именно «в Руссии». Так, утверждают, например, западноевропейские документы XI и конца XIV в. (1373 и 1385)[155]. Выше говорилось, что Любек полагает в «Руской земле» и русский автор «Хождения на Флорентийский собор» в 30-х гг. XV в. (но эта «Руская земля» настолько была непонятна советским ученым, что Н. А. Казакова, издавая в 1970 г. «Хождение», убрала из него «Рускую землю», в связи с чем митрополичьих коней «гнали берегом от Риги к Любку на Курскую землю». Как отмечал в 1998–1999 и 2003 гг. А. Г. Кузьмин, «Руская земля» читается в древнейшем списке, которую Казакова исправила по списку XVII в. на «Курскую» и перевела как «Курляндия», хотя в XVXVI вв. Курляндии еще не было, и что «племя курши, корсь русских летописей, жившее по западному побережью Рижского залива и устья Виндавы, оставалось в стороне от сухопутного пути, проходившего через примыкавшую к куршам с юга Жемайтию»)[156].

Разговоры об этнической принадлежности Рюрика вылились в 1717 г. в настоящую дискуссию между учеными северонемецкого г. Гюстрова (кстати сказать, расположенного в бывших владениях славян-варнов) Ф. Томасом и Г. Ф. Штибером, в ходе которой Томас, оспорив мнение о скандинавском происхождении Рюрика, вывел его из славянской Вагрии[157] (сегодня В. Я. Петрухин почему-то связывает факт отождествления вагров и варягов с именем Томаса и видит в том «заказной характер», ибо он «предпринял разыскание о балтийско-славянском происхождении варягов и Рюрика в связи с браком мекленбургского герцога Карла Леопольда и Екатерины Ивановны, племянницы Петра I»[158]. Но о ваграх как варягах задолго до Томаса говорили, без всякого влияния на то династических браков, Мюнстер и Герберштейн). О выходе Рюрика из Вагрии утверждал в 1726 г. в трактате «De Varagis» («О варягах»), отклоненном Прусской Академией наук, Г. Гюйссен, находившийся на русской службе (по мнению Б. Шольц и согласного с ней М. Б. Свердлова, автор, взяв за основу сочинение Ф. Томаса, «после смерти Петра I и в связи с бракосочетанием дочери Петра Анны с герцогом Карлом Фридрихом Гольштейн-Готторпским, попытался обосновать немецкое влияние при царском дворе…»)[159].

В 1728 г. профессор Г. Г. Клювер в истории Мекленбургского герцогства (вскоре переизданной) отметил ободритское происхождение русского князя Рюрика. В 1741 г. М. И. Бэр в вышедшей на латинском языке «Мекленбургской истории» (через 18 лет был опубликован ее немецкий перевод) вслед за Томасом утверждал, что у «короля рутенов и ободритов» Витислава (Витслава, ум. в 795 г.) был сын Годелайв (Godeleibus), сыновьями которого были Рюрик (Rurik), Синао (Sinao) и Трувор (Truwor), и что первый из них со временем «основал Новгород и стал великим князем русов». При этом он также отверг мнение шведа Петрея о выходе варягов из Швеции[160]. В 1753 г. С. Бухгольц, проведя тщательную проверку имеющегося у него материала, привел в своем «Опыте по истории герцогства Мекленбург» генеалогию вендо-ободритских королей и князей, чьей ветвью являются сыновья Годлиба Рюрик, Сивар и Трувар, ставшие, как при этом было подчеркнуто, «основателями русского дома»[161]. Немецкие историки высказывали и иные мнения по поводу местонахождения родины варягов, но все также полагая ее на Южной Балтике. В 1688 г. М. Преторий в «Готическом мире» констатировал, что русские призвали себе князей «от народа своей крови» «из Пруссии и с ними сообщенных народов». Вместе с тем он весьма категорично утверждал, а это, видимо, первое прямое выступление против норманской теории: но только не из Дании или Швеции[162].

Самим же русским о связи их истории с историей Южной Балтики напомнил датчанин А. Селлий (жил с 1722 г. в России, преподавал латынь в Александро-Невской семинарии и в 1744 г., за два года до смерти, принял православие). В «Зерцале историческом государей Российских», написанном на латинском языке (после кончины автора было переведено на русский язык и поднесено императрице Елизавете Петровне «именем Невския семинария»), он Рюрика с братьями выводит из Вагрии: «В древношедшие лета сыны три княжие, / Рурик, Трувор и Синав все братья родные / из Вагрии в Русскую вышли землю званны, / И получили страны жребием метанны: / Рурик Новград, Трувор Псков, а третьим уделом / Синав менший обладал на езере Белом»[163].

Селлий, надо сказать, являлся сотрудником Г. 3. Байера, с именем которого принято связывать само начало норманизма. Именно по его совету он занялся русской историей и изучал, владея русским языком, «разных летописей российских» (и даже перевел на немецкий язык Никоновскую летопись). Но во взгляде на этнос варягов Селлий был абсолютно независим от своего наставника (причем от участия варягов в русской истории ни он, ни его переводчики, как ошибочно считает М. Б. Свердлов, не избавлялись якобы потому, что варяги широко понимались как «немцы» или шведы. Во-первых, в определенные истории своего бытования термины «варяги» и «немцы» были лишены этнического содержания совершенно и прилагались ко многим народам Запада (и даже Востока). Во-вторых, Рюрик, Синеус и Трувор всегда воспринимались, даже когда это не указывалось, именно варягами, в-третьих, варяги присутствуют у Селлия в дальнейшем изложении истории Руси: «Возвратяся из варяг Владимир ко брату, / Убил его ратию, хоть жаль мужу святу», а Ярослав Мудрый «достав помощь от варяг к Киеву на славу»). А его независимость во взгляде на варягов от позиции Байера, несомненно, объясняется тем, что датчанин хорошо знал русскую историю и что в своем выводе варягов из пределов Южной Балтики вполне мог опираться, как и когда-то Герберштейн, на предания, бытовавшие в Дании, в том числе и среди дальних потомков вагров. Как «человек значительной эрудиции, занимавшийся в нескольких немецких университетах»[164], Селлий, конечно, не мог не придать значения услышанному (на связь его информации именно с Западной Европой указывает и форма имени «Синав»).

То, что такого рода предания имели место быть и долгое время звучали на Южной Балтике, зафиксировал в 1840 г. француз К. Мармье. Посетив Мекленбург, расположенный на землях славян-ободритов и граничащий на западе с Вагрией, он записал легенду, что у короля ободритов-реригов Годлава были три сына — Рюрик Миролюбивый, Сивар Победоносный и Трувор Верный, которые, идя на восток, освободили народ Руссии «от долгой тирании», свергнув «власть угнетателей», и сели княжить соответственно в Новгороде, Пскове и на Белоозере. По смерти братьев Рюрик присоединил их владения к своему и стал основателем династии русских князей[165] (в данном случае не лишне заметить, что Мармье очень хорошо знал скандинавский мир и скандинавскую литературу, бывал в Дании, Швеции, Норвегии и Исландии[166]).

С. Н. Азбелев видит в свидетельстве Мармье «отзвук» сведений, восходящих к Герберштейну, который иногда воспринимается, по его характеристике, «в полунаучной публицистике» как самостоятельный исторический источник[167]. Но, во-первых, посол лишь пересказывает «августианскую» легенду, и у него, естественно, отсутствует информация о короле ободритов-реригов Годлаве, сыновьями которого выступают наши варяжские князья. К тому же Герберштейн подчеркнул, что братья «по прибытии поделили между собой державу, добровольно врученную им русскими», и датирует их приход на Русь, согласно летописям, 862 г.[168] Записанная же Мармье легенда говорит, что братьям пришлось выдержать борьбу с угнетателями русских, против которой те «больше не осмеливались восстать», и лишь только затем они, собираясь «вернуться к своему старому отцу», по просьбе благодарного народа заняли место их прежних королей, и относит все эти события к VIII веку. Подробности такого рода указывают именно на самобытный характер мекленбургской легенды, вот почему в науке подчеркивается независимость «мекленбургских генеалогий от генеалогии Рюриковичей на Руси» и что предание, записанное Мармье, «по сути, воспроизводит западноевропейские генеалогические записи позднего средневековья, лишь определенным образом расцвечивая их, прославляя мужество и добродетельность сыновей Годлава и их подвиги на востоке, где они в конце концов будут приняты в качестве князей»[169].

Во-вторых, предания, с которыми соприкоснулись в XVI–XIX вв. многие западноевропейцы, — это голос самой истории, которые слышали они от самих южнобалтийских славян или их ближайших потомков (немаловажным в данном случае является тот факт, что, как отмечал современник Мармье Ю. И. Венелин, «все линии нынешнего мекленбургского герцогского дома происходят прямо по мужской линии от ободритских королей»[170]). Поэтому, совершено справедливы слова А. Г. Кузьмина, что Герберштейн отразил «вполне еще живую традицию»[171] (вполне возможно, намек на ту же традицию содержится в словах немецкого хрониста XII в. Гельмольда. Повествуя о Старгарде-Ольденбурге, расположенном в землях вагров, он сообщил, что, во-первых, «этот город, или провинция, был некогда населен храбрейшими мужами», находившимися во главе всей славянской Южной Балтики, во-вторых, «говорят, в нем иногда бывали такие князья, которые простирали свое господство на [земли] бодричей, хижан и тех, которые живут еще дальше»[172], т. е. на востоке). И эта живая история еще долго не пресекалась: славянский язык звучал на нижней Эльбе до начала XVIII в., а на левом берегу ее среднего течения он сохранялся до конца этого столетия[173]. Под напором ассимиляционных процессов народная память, по сравнению с языком, значительно прочнее и дольше удерживает свои позиции, поэтому она удержала, даже в лице уже онемеченного населения Мекленбурга, важный факт из истории его славянских предков, факт, отстоящий от них ровно на целое тысячелетие (стоит подчеркнуть словами Л. П. Грот, что «„устный канон“ обладает способностью хранить информацию с самых древнейших времен в отличие от письменной традиции, которая более подвержена влиянию различных течений и идейных экспериментов…»[174]).

В 1876 г. И. И. Первольф засвидетельствовал, что у потомков люнебургских славян (нижняя Эльба), представлявших собой осколок мощнейшего ободритского союза и в начале XVIII в. перешедших на немецкий язык, сохранились многие славянские обычаи и нравы. Причем историк отметил, что даже до сих пор «они гордо называют себя „вендами“ и не охотно смешиваются с окрестными „немцами“». Здесь же он пояснил, что быт люнебургских славян на рубеже XVII–XVIIІ вв. описывал, «исходя из уцелевших памятников их языка»[175]. Южнобалтийские предания, разумеется, возникли не на пустом месте и отражают собою реальные события, память о которых была распространена на весьма значительной территории и не стерлась в веках. Примечательно, что они бытовали на бывших землях вагров и ободритов-реригов, тесно связанных между собой: вагры с VIII в. входили в состав племенного союза последних[176]. И предание о призвании на Русь Рюрика с братьями — это отголосок их общей истории. В целом, как подытоживает А. Г. Кузьмин, на южном побережье Балтийского моря «вплоть до XVIII в… не сомневались в южнобалтийском происхождении варягов и рода Рюрика. При этом, однако, не было уверенности в его племенной принадлежности»[177].

Приведенный материал со всей очевидностью показывает, что южнобалтийская теория происхождения варягов и варяжской руси опирается на древнюю традицию, которая красной нитью проходит через многие восточнославянские памятники Х-XIII веков. Она явственно звучит в эпоху Киевской Руси на страницах ПВЛ, слабо, но все же прослеживается в источниках периода раздробленности Руси, что хорошо видно на примере новгородского летописания первой половины XIII века. Во время создания и существования централизованного Российского государства южнобалтийская традиция особенно ярко отразилась в большем числе русских и малороссийских источников. В Западной Европе параллельно и совершенно независимо от этой традиции на протяжении многих столетий также существовала практика выводить варягов с территории Южной Балтики и относить их к славянам.

Причем обращает на себя внимание то обстоятельство, что она была зафиксирована представителями разных западноевропейских общностей и в первую очередь представителями германского мира — немцами и датчанином (скандинавом), которых уж никак не обвинишь, чтобы отвлечь читателя от очевидного, в ложно понятом патриотизме (старт такому пустому разговору в отношении русских историков-антинорманистов положил А. Л. Шлецер. И его сейчас особенно инициируют, тем самым демонстрируя, впрочем того не замечая, несостоятельность норманизма, археологи Л. С. Клейн и В. Я. Петрухин, «ультранорманизм» которых намного превосходит «ультранорманизм» германца Шлецера, утверждавшего, посредством приписки русской истории к истории Швеции, величие германского духа). Других традиций, связывающих варягов с другими этносами и с другими территориями, в историографии нет.

И одновременное существование двух версий южнобалтийской традиции происхождения варягов и руси — восточноевропейской и западноевропейской, совпадающих даже в деталях, — факт огромной важности, прямо указывающий на ее достоверность. Логическим продолжением южнобалтийской традиции являются труды М. В. Ломоносова. Поэтому, как верно замечает А. Г. Кузьмин, «говорить о Ломоносове как о родоначальнике антинорманизма можно лишь условно: по существу, он восстанавливал то, что ранее уже было известно, лишь заостряя факты, либо обойденные, либо произвольно интерпретированные создателями норманно-германской концепции»[178] (а первыми антинорманистами по праву следует назвать немецких авторов, задолго до Ломоносова выводивших варягов из пределов Южной Балтики и с конца XVII в. — Преторий, Томас, Бэр — прямо выступавших против норманской теории).

Однако, что многократно усиливает значимость сказанного, круг известий в пользу южнобалтийского происхождения варяжской руси не замыкается восточно- и западноевропейскими памятниками. Локализует русь на южных берегах Балтийского моря иудейская традиция X в. в лице еврейского хронографа «Книга Иосиппон» и испанского иудея Ибрагима Ибн-Якуба. «Книга Иосиппон» (середина X в.) помещает русов рядом с саксами и англами-датчанами «по великому морю» (а в соседстве с англами — «землей Агнянской», жили, согласно ПВЛ, варяги). Ибрагим Ибн-Якуб, посетив в 960-х гг. германские и славянские земли (в том числе полабских славян), отметил, что на прусов производят «набеги русы на кораблях с запада». При этом несколькими строками выше он сказал, что с польским князем Мешко на севере соседят прусы, а на востоке русы[179], т. е. автор не смешивает русов (рюгенских), нападавших на кораблях с запада на прусов, с жителями Древнерусского государства.

О славянской и южнобалтийской природе варягов и руси говорят и арабские авторы. Ад-Димашки (1256–1327), ведя речь о «море Варенгском» (Варяжском), поясняет, что варяги «есть непонятно говорящий народ и не понимающий ни слова, если им говорят другие… Они суть славяне славян (т. е. знаменитейшие из славян)» (пристрастие норманиста Х. Д. Френа придало этим словам совершенно иное звучание: «Я очень сомневаюсь в правильности текста», и потому, откровенничал он, «мне пришло в голову», а подобное, как уже демонстрировалось, приходит в голову многих норманистов, прочитать иначе: варяги «живут насупротив славян», т. е. напротив славянского южнобалтийского побережья, значит, в Скандинавии)[180]. Ко времени ад-Димашки варяги давно сошли с исторической сцены, давно были завоеваны немцами южнобалтийские славяне, на Руси термин «варяги» давно уже стал синонимом выражениям «немцы», «римляне», «латины». Поэтому его свидетельство является повтором, как предположил С. А. Гедеонов, очень древнего известия[181]. В. Б. Вилинбахов, обращая внимание на тот факт, что арабские источники называли Балтийское море то «варяжским», то «славянским», заключает: «можно полагать, что эти два понятия были синонимичными»[182]. Й. Херрман также констатировал, что «Варяжским, Славянским и Русским морем именуют Балтику арабские историки»[183].

Но если южнобалтийскую теорию никто не создавал и она самым естественным образом вытекает из предшествующей историографии, опирающейся на реальные события (вот почему в ее пользу говорят независимые друг от друга традиции — русская, германская, восточная и иудейская), то совершенно иначе обстоит дело с норманской теорией, не имеющей основы, т. е. лишенной того, что превращает предположение в научную теорию — Источниковой базы, и искусственно вызванной к жизни великодержавными амбициями Швеции XVII века. Давно стало достоянием науки заключение М. В. Ломоносова, что «имени русь в Скандинавии и на северных берегах Варяжского моря нигде не слыхано», что позволило ему правомерно констатировать: «то явствует, что русь-варяги жили на полуденных берегах помянутого же моря к востоку или западу». С. Руссов дополнительно заметил, что «во всей Скандинавии, т. е. в Дании, Норвегии и Швеции ни по истории, ни по географии нигде не значится области под названием Руссии». Затем С. А. Гедеонов указывал, что «генетическое шведское русь не встречается, как народное или племенное, ни в одном из туземных шведских памятников, ни в одной из германо-латинских летописей, так много и так часто говорящих о шведах и о норманнах». В начале 70-х гг. Д. И. Иловайский вновь напомнил представителям противоположного лагеря, что «никакой Руси в Скандинавии того времени источники не упоминают»[184].

Этот важнейший факт, которого одного достаточно для признания всей несостоятельности утверждений о выходе руси из Скандинавии, в конечном итоге норманисты приняли. Так, Г. Ф. Миллер в 1773 г. соглашался, что имя россов не было в середине IX в. «известно в Швеции». В 1829 г. Н. А. Полевой, не скрывая своего удивления, говорил, что «не сомневаясь в скандинавском происхождении пришельцев по Балтийскому морю, мы затрудняемся странным недоумением: ни имени варягов, ни имени руси не находилось в Скандинавии. Мы не знаем во всей Скандинавии страны, где была бы область Варяжская или Русская». Наконец, в 1877 г. крупнейший норманист XIX в., датский лингвист В. Томсен, по его словам, «охотно признавая» данный факт, сказал, что скандинавского племени по имени русь никогда не существовало, и скандинавские племена «не называли себя русью»[185]. Вслед за своим кумиром отечественные и зарубежные норманисты последующего времени, в том числе современные «ультранорманисты», также признают, что никакой скандинавской руси история не знает совершенно (Ф. А. Браун, Г. В. Вернадский, И. П. Шаскольский, В. Я. Петрухин, Е. А. Мельникова, С. Франклин, Д. Шепард и многие другие)[186].

В 1934 г. прекрасный знаток скандинавских источников норманист Е. А. Рыдзевская указала, «что название Русь с норманнами эпохи викингов генетически не связано и что они у себя на родине так не назывались, достаточно убедительно доказывается отсутствием всяких следов этого термина, как своего, в др. — сев. сагах… и особенно в рунических надписях». И далее она справедливо заметила: «Что у финнов шведы — Ruotsi, и каково происхождение этого названия — вопрос другой; др. — сев. языку и письменности Русь, во всяком случае, совершенно чужд». В наши дни лингвист О. Н. Трубачев подытоживал, что «затрачено немало труда, но племени Ros, современного и сопоставимого преданию Нестора, в Скандинавии найти не удалось»[187]. А «найти не удалось» потому, что саги, заостряет внимание А. Г. Кузьмин, «не разу не помещают „русь“ в Швеции, вообще в Скандинавии. В отличие от норманистов, скальды и сказители знали, что там ее никогда не было»[188].

Вместе с тем на просторах Европы второй половины первого и начала второго тысячелетия многочисленные источники локализуют, помимо Киевской Руси, Русь Прикарпатскую, Приазовскую (Тмутаракань), Прикаспийскую, Подунайскую (Ругиланд-Русия), в целом, более десятка различных Русий. Но особенно много их предстает на южном и восточном берегах Балтийского моря: Любек с окрестностями, о. Рюген (Русия, Ругия, Рутения, Руйяна), район устья Немана, побережье Рижского залива (устье Западной Двины) и западная часть Эстонии (Роталия-Руссия) с островами Эзель и Даго. Часть сообщений арабских авторов о руси имеет отношение именно к ним. И именно с балтийскими Русиями, в пределах которых проживали славяне и ассимилированные ими народы, связан сам факт призвания варягов и варяжской руси.

* * *

Южнобалтийских славян принято разделять на три больших союза племен, не имевших прочных границ: самое западное, занимавшее земли от Южной Ютландии до р. Рокитницы, — бодричи (у немецких хронистов — ободриты), куда входили вагры, полабы (собирательное имя для ряда мелких племен), древане, глиняне, смоляне, рароги-рериги (собственно бодричи), Варны; на востоке и к юго-востоку от них до р. Одры лютичи (велеты, вильцы-волки) — хижане, руяне (жители о. Рюген, именуемые западноевропейскими источниками ругами, русскими), черезпеняне, доленчане, ратаре, укране, моричане, речане, брижане, стодоряне (гаволяне), глиняне, любушане, шпреяне, плоне и другие; затем, между Одрой, Вислой, Вартой и Нотецею, поморяне, из которых особо выделяют кашубов и словинцев. Южнее лютичей проживало еще одно крупное объединение полабских славян — сербы-лужичане, включавшее в себя мильчан, гломачей и дечан. Германцы (прежде всего немцы, скандинавы, англо-саксы) именовали южнобалтийских славян вендами или виндами (Wenden, Winden), а их страну Винланд, Виндланд (Vinland, Vindland)[189].

Южная Балтика в последние века I и начале II тыс. была лидером в экономическом развитии всего Балтийского региона. «То обстоятельство, — заключает А. В. Фомин, — что в составе эльбо-одерской группы преобладают ранние клады, объясняется высоким экономическим развитием этого района по сравнению с остальными. Естественно, что сюда серебро должно было поступать в первую очередь»[190]. А. Г. Кузьмин отмечал, что исследования немецких археологов показывают, «что примерно с VIII века именно южный берег Балтики выходит на первый план в экономическом развитии. Не случайно, что через города южнобалтийского побережья с конца VIII в. поступает с востока (из Волжской Болгарии) арабское серебро — знаменитые дирхемы»[191]. Из свидетельств немецких археологов достаточно, думается, привести вывод Й. Херрмана, в 1967 и 1982 гг. говорившего о «беспрецедентном экономическом подъеме», развернувшемся у южнобалтийских славян в VII-ХІ вв., «в течение которого многократно возросли производительные силы и численность населения. Для некоторых областей рост сельскохозяйственного производства исчисляется четырех-шестикратным увеличением»[192].

Господствующим занятием славян Южной Балтики являлось земледелие, бывшее основой общественного производства. Практиковалось трехполье, использовалась соха с железным лемехом. Славяне возделывали пшеницу, рожь и ячмень («на многих городищах и открытых поселениях найдены жернова — свидетельство распространения мельниц»). Подчеркивая цветущее состояние земледелия у балтийских славян, ведшееся не на плодородных землях и являвшееся плодом их рационального труда, П. С. Савельев отмечает, что германские государи часто выписывали на берега Рейна «вендских» земледельцев, чтобы научить своих подданных искусству возделывать песчаную почву. А «вендская борозда» служила, добавляет H. Н. Ильина, «образцом для оседлого населения Германии» (еще в середине XIX в. в Средней и Южной Германии глубокие и узкие борозды назывались «вендскими»).

Затем по значимости шло скотоводство, также находившееся в цветущем состоянии (разводили крупный рогатый скот, лошадей, свиней, овец, коз). Были развиты птицеводство, пчеловодство, огородничество, садоводство, рыболовство, охота на диких животных. Занимались славяне солеварением (лидерами в этом деле были жители Колобрега, производившие соль, по оценке А. А. Котляревского, «в огромных размерах», снабжая ею не только весь Север, но и Польшу, и Русь), высокого уровня достигли у них плотническое дело, храмовое деревянное зодчество, приводившее чужеземцев в восхищение, судостроение (речные и морские суда), сооружение важнейших узлов коммуникаций, бывших частями торговых путей, — мостов (простых и сложных, через болота и озера «глубиной до 18 м, а иногда и большей глубины», длиной, подчеркивает Херрман, «более 2 км»), гончарное производство, выделка кож, ткачество, ювелирное дело, производство оружия, домашней утвари, предметов роскоши, шитье золотом, скульптурные и живописные работы, металлообработка, литье или ковка из благородных металлов[193].

Уровень развития названных отраслей хозяйства южнобалтийских славян вызвал такой уровень их жизни, что он неимоверно поражал воображение соседей-германцев. По свидетельству Адама Бременского (ум. после 1080) и магдебургского епископа Адельгота (ум. ок. 1110), славянские земли густо заселены и чрезвычайно обильны продуктами питания. В житиях Оттона Бамбергского говорится о Поморье, которое предстало перед проповедником в 20-х гг. XII в. в состоянии невиданного им доселе довольства и богатства, бывших причиной до предела изумившей его и его спутников дешевизны жизни поморян по сравнению с остальными европейцами: «Нет страны обильнее медом и плодоноснее пастбищами и лугами», что «изобилие рыбы в море, реках, озерах и прудах настолько велико, что кажется прямо невероятным. На один денарий[194] можно купить целый воз свежих сельдей, которые настолько хороши, что если бы я стал рассказывать все, что знаю о их запахе и толщине, то рисковал бы быть обвиненным в чревоугодии. По всей стране множество оленей и ланей, диких лошадей, медведей, свиней и кабанов и разной другой дичи. В избытке имеется коровье масло, овечье молоко, баранье и козье сало, мед, пшеница, конопля, мак, всякого рода овощи и фруктовые деревья, и будь там еще виноградные лозы, оливковые деревья и смоковницы, можно было бы принять эту страну за обетованную, до того в ней много плодовых деревьев». По приведенной цитате можно судить не только о некоторых сферах занятий южнобалтийских славян, но и о их высочайшем уровне развития, который авторы житий выражают словами «обильный», «невероятный», «множество», «избыток».

По словам И. Е. Забелина, для европейцев славянская земля действительно была «землей обетованной», в которой всего было вдоволь. Славяне, свидетельствуют современники, почти не знали бедности. О Поморье шла слава, что там не было нищих, а бедняки вообще презирались. Когда епископ Бернгард явился в 1122 г. для проповеди в Волин, то жители, лицезря его разутым и в одежде бедняка, не поверили, что он есть посланник истинного бога, «полного славы и богатства», и приняли его за обманщика. Успех проповеди Оттона Бамбергского во многом заключался именно в том, что поморяне увидели в нем богатого человека. В данном случае показательно сопоставление уровня жизни датчан и южнобалтийских славян, сделанное спутниками Оттона. Во время его второй проповеди (1127) на Южной Балтике, когда он посетил главным образом города лютичей и Штеттин, один из его приближенных побывал в Дании, у датского архиепископа. И сразу же яркие краски, присущие в описании жизни и экономического быта южнобалтийских славян, исчезают из жития святого: у датчан церкви и дома знатных людей очень бедны и убоги на вид, жители занимаются в основном скотоводством, а также рыболовством и охотой. Земледелие развито слабо, в образе и одежде у датчан, заостряется внимание, не было ни роскоши, ни изящества[195].

Уровень благосостояния южнобалтийских славян вместе с тем во многом определяла их торговля, далеко выходившая за границы Балтийского региона. Как в свое время точно заметил М. В. Ломоносов, они «издревле к купечеству прилежали. В доказательство великого торгу служит разоренный великий город славенский Виннета, от венетов созданный и проименованный»[196]. Какое место торговля занимала в их жизни говорит тот факт, что крупнейшим святилищем южнобалтийского Поморья был храм бога торговли Радегаста в Ретре, который, поясняют германские хронисты XI в. Титмар Мерзебургский и Адам Бременский, «пользовался чрезвычайным уважением и почестями со стороны всех славян», которые видели в нем, говорит А. Н. Саливон, «оракула, своего защитника, в знак победы приносили ему жертвы» (его имя сохранилось в многочисленных названиях местностей). Причем идол Радегаста «сделан из золота, ложе из пурпура»[197].

Торговая деятельность славян и ее небывалый для всей остальной Европы размах диктовался, справедливо говорил А. А. Котляревский, «срединным географическим положением страны, соединявшей север и восток с западом и югом, богатой морскими и речными судоходными путями сообщения», что открывало им свободный доступ ко многим европейским рынкам. Но только Европой их активные и масштабные торговые связи не ограничивалась. По А. Ф. Гильфердингу, они торговали напрямую с Азией. А. Г. Кузьмин начало последней относит к концу VIII века. На рубеже VIII-ІХ в. торговля славян с западными соседями была настолько значительна, что Карл Великий счел необходимым ее упорядочить (в 805 г. император «запретил немецким купцам ездить в Славянскую землю и назначил только три пограничных города, куда могли приходить славянские купцы для сделок с немцами». Особенно строго запрещалось продавать славянам «оружие и брони»: «у того, кто вез оружие к славянам, весь товар отбирался и половина разделялась поровну между сыщиком и смотрителем торгового пункта; только другая половина поступала в казну»). Уже тогда бодричи имели на берегу Висмарского залива особый торговый порт — Рарог (Рерик). Еще большего размаха торговля славян достигла после IX в. близ устья Одры, где существовало несколько торговых городов: Штеттин (Щецин), Волин и другие, и в этом деле им не уступали жители о. Рюген (Руяна) — руги-русь.

Волин (немцы именовали его Winetha, Julin, Jumne, Jumneta) источники представляют величайшим городом Европы. Адам Бременский (XI в.) и Гельмольд (XII в.) называют его «знаменитейшим» и констатируют, что «это, действительно, крупнейший из всех расположенных в пределах Европы городов, который населяют славяне вместе с другими народами, греками (т. е. представителями Византийской церкви, под которыми понимались торговцы из Руси. — В. Ф.) и варварами», и что он «богат товарами всех северных народов, нет ни одной диковинки, которой там не было бы»[198]. Уже в IX в. этот город занимал площадь в 50 гектаров, и его население в X в. состояло порядка из 5–10 тысяч человек. В XI в. балтийская торговля, достигшая цветущего состояния, была сосредоточена именно в Волине (около него обнаружена почти треть всех кладов Поморья[199]), и он, в чем были твердо убеждены на Западе, уступал только одному Константинополю.

Для сравнения, Бирка, значение которой в жизни Балтийского региона норманисты неимоверно раздувают (она «становится к середине IX в. крупнейшим торговым центром Швеции, а затем и всех стран Балтийского моря»[200]), была расположена, как отмечал в 2009 г. шведский ученый Д. Харрисон, на территории всего лишь 7 га. По его словам, «Бирка была маленьким городком с незадачливой судьбой… Число жителей колебалось от 500 до 1000 чел.». А датский Хедебю в пору своего расцвета — X в. — занимал площадь 24 га, и число его жителей насчитывало несколько сотен человек, может быть, даже более тысячи. Причем сам его расцвет был обеспечен именно южнобалтийскими славянами. Тот же Харрисон подчеркивает, что «датский король Годфред в принудительном порядке переселил в начале IX в. ремесленников и торговцев из западнославянского города Рерика в его город Хедебю, что стало удачной акцией, поскольку через несколько десятилетий этот город стал процветающим королевским торговым городом»[201].

Развита была у южнобалтийских славян внутренняя торговля: города и важнейшие селения имели рынки, племена, даже самые отдаленные, торговали друг с другом (об интенсивности местной торговли говорит тот факт, в Штеттине, например, на торг народ из округи собирался два раза в неделю). И торговлей южнобалтийские славяне занимались не только повсеместно, но и чуть ли не целыми городами. Так, Оттон Бамбергский (ум. 1139) во время своего первого пребывания в Поморье (1124–1125) крестил жителей ряда городов в два приема, т. к. многие из них были купцами и во время первого крещения находились в чужих землях и возвратились домой уже после ухода миссионера. А когда он явился первый раз в Колобрег (Колобжег), то город оказался практически пуст, т. к. его жители отправились торговать в море, на острова. Именно благодаря южнобалтийским славянам франкские и саксонские изделия оказывались на Севере и Востоке, а пушной товар, шедший из Руси, на Западе. Из своих товаров они продавали полотно, рыбу, соль, хлеб, лес и, может быть, янтарь. Но особенно была развита торговля рабами[202].

На то, что торговля являлась одним из приоритетных занятий южнобалтийских славян, указывает топография кладов в их землях[203]. Поэтому естественно, что предшественниками Ганзы и ее ядром стали именно южнобалтийские торговые города Старград, Росток, Штеттин, Волин, Колобрег, а никакие другие побережные города. И. Е. Забелин справедливо говорил в 1876 г., что Ганзейский союз есть «продолжение старого и по преимуществу славянского торгового движения по Балтийскому морю». В. В. Похлебкин констатировал в наше время, что в VIII–XII вв. балтийской торговлей владели и задавали в ней тон южнобалтийские славяне[204]. Характерной особенностью экономики славянского Поморья было раннее и интенсивное развитие городов (по В. Б. Вилинбахову, с VIII в.), что объяснялось их расположением на торговых путях.

И эти торговые города — Старград у вагров, Рарог у бодричей, Дымин, Узноим, Велегощ, Гостьков у лютичей, Волин, Штеттин, Камина, Клодно, Колобрег, Белград у поморян — были весьма обширны, многолюдны и хорошо устроены как в хозяйственном, так и в военном отношении. Они имели улицы, деревянные мостовые, площади, большие дома (в два и, может быть, несколько этажей), были защищены высоким земляным валом, укрепленным частоколом и другими деревянными сооружениями. Исходя из того, что главный город ободритов Рарог немцы именовали Микилинбургом (Magnopolis, Michelburd, Великй город, Велигард), а Волин, по их же признанию, был «крупнейший из всех расположенных в пределах Европы городов», напрашивается только один вывод, что подобных им городов они ранее не видели. Когда датчане захватили в 1168 г. на Руяне Кореницу, то они были поражены видом трехэтажных зданий[205].

Южнобалтийские славяне являли собой одновременно и тип торговца и тип пирата, т. е. викинга (викингами их, например, называет Снорри Стурлусон[206]), причем в том и другом качестве добившись больших успехов. Так, Гельмольд констатирует, что славяне промышляют разбоем, беспокоят, «с одной стороны, данов, с другой — саксов», что «славянскому народу свойственна ненасытная жестокость, почему они не переносят мира и тревожат и с суши и с моря примыкающие к ним страны». Из их числа особо выделяют вагров и руян-ругов-русов (по свидетельству Адама Бременского, именующего последних «могучим славянским племенем», южнобалтийские острова Фембре и Рюген, принадлежавшие, соответственно, ваграм и руянам, «переполнены пиратами и безжалостными разбойниками, которые не щадят никого из приезжих», про ругов Гельмольд дополнительно пишет, что они — «кровожадное племя… занимают первое место среди всех славянских народов, имеют короля…» и что «нападения данов они ни во что не ставят, напротив, даже считают удовольствием для себя вступать с ними в рукопашный бой», «всех сопротивлявшихся» убивали, забирали «в плен много народа» и что, например, после их набега на Данию в 1169 г. «в Микилинбурге в рыночные дни насчитывалось пленных данов до 700 душ и все они были выставлены на продажу, лишь бы только хватило покупателей»). Южнобалтийские пираты гнездились по всему юго-западному берегу, датскому и славянскому, находили себе убежище и в Швеции, их флотилии, состоявшие из сотен судов, каждый из которых мог нести по 44 воина, немилосердно грабили берега скандинавских народов. Лютичи, пишет А. Ф. Гильфердинг, любили дальние плавания и не раз ходили в Англию уже в VIII в., плавали они туда и три столетия спустя, и где их тогда знали, констатирует Забелин, как народ самый воинственный «на суше и на море».

Говорят исследователи и о поселениях южнобалтийских славян в Нидерландах и Англии, что в первой с VII–VIII вв. существовала колония лютичей-велетов. И. Н. Сугорский, пересказывая основные положения труда английского археолога Т. Шора «Происхождение англо-саксонского народа» (1906) и отмечая, что он именует южнобалтийских славян «черными викингами», подчеркнул: «На разных обычаях в Англии, названиях мест, фамильных именах до сих пор сказывается отпечаток южнобалтийского Поморья…. Даже наименование королевского Уиндзора, видимо, произошло от поселения вендов (сербской ветви славянства), тесно соприкасавшихся с целым германским миром той кипучей эпохи. Эти отважные мореходы, занимавшие, между прочим, правый берег Эльбы, когда саксы сидели на левом, принимали несомненно участие в снаряжении кораблей для вторжения в Англию и эмиграции туда массы народа с материка» и что, например, в IX в. они, «будучи в Ирландии, даже защитили Дублин от разбоя датчан» (в комментарии Су-горский поясняет: «Встарь Windsor назывался Wendlesore. В том же районе — Wendlesbury, Wendover (Wendofra — англо-саксонского периода)».

Столь активные и масштабные действия на морских просторах в качестве пиратов и в качестве торговцев славяне могли вести только, конечно, при наличии мощного флота, призванного также защищать побережье. Этот многочисленный флот состоял из больших и малых кораблей, легких на ходу, вмещавших значительное количество товаров, пеших и конных людей. Немецкий археолог Й. Херрман рисует, на основе раскопок в Ральсвике на Рюгене, впечатляющую картину торгово-военного флота руян-ругов-русов (разумеется, его части): «На западной окраине поселения, обращенной к небольшому внутреннему озеру, соединенному с заливом двумя протоками, были устроены многочисленные пристани для судов, состоявшие из чередующихся молов и проходов для кораблей. Эти пристани принадлежали отдельным усадьбам: у каждой был свой причал для корабля. Другие пристани, по-видимому, находились на восточном берегу залива, к юго-востоку и востоку от поселения…».

Славяне были самым мореходным народом на Балтике, «властвовали, — подчеркивает И. А. Лебедев, — на море безраздельно и были передовым народом в мореплавании. Они отличались искусством в построении судов. Первые большие корабли, которые могли вмещать лошадей, были построены ими». Отсюда и важное новшество, введенное славянами в военно-морских операциях: погружая на корабли коней и посредством их совершая быстрые вторжения в глубь территории противника (этот способ был затем перенят у них датчанами)[207]. Именно по самому известному центру южнобалтийских славян, точнее, наверное, все же по имени его жителей, «Балтийское море, — констатировал С. Герберштейн, — и получило название от этой Вагрии», что прямо указывает на тот народ, которому принадлежало Варяжское море. Й. Херрман отмечал, что для западной части Балтийского моря «у немцев со временем установилось название Mare Rugianorum, что значит „море руян“, рюгенских славян»[208], т. е. море именно русских (а не кого-то других). В морском искусстве южнобалтийские славяне превосходили скандинавов, свидетельством чему служит заимствование последними у славян Южной Балтики, как указывал в 1912 г. известный зарубежный исследователь Г. Фальк, ряда морских терминов (например, от славянского «пором» произошли норвежское «ргаш» и немецкое «Prahm»)[209].

В 1845 г. Т. Н. Грановский заключил, что Скандинавию в торговлю с Востоком втянули «поморяне и преимущественно волинцы…»[210]. Во времена господства «ультранорманизма» подобный вывод звучал нелепым вызовом, для больпіинства ученых он вызывающе звучит и ныне. Но справедливость слов Грановского подтверждают многочисленные факты. Так, шведский и другие скандинавские языки содержат славянские заимствования, например, «lodhia» — лодья (грузовое судно), «torg» — торг, рынок, торговая площадь, «besman» («bisman») — безмен, «tolk» — объяснение, перевод, переводчик, толковин, «pitschaft» — печать и др.[211] (в 1837 г. П. И. Шафарик акцентировал внимание в «Славянских древностях», вместе с тем в целом отмечая очень большую зависимость скандинавского мира от «виндов», что в скандинавских преданиях венеды «обыкновенно называются людьми просвещенными. По свидетельству мифологов, норманны отправляют в Ванагейм, т. е. землю виндов, своих богов и знаменитых мужей для приобретения мудрости», от них же «заняли они некоторые божества, обряды и отдельные выражения, относящиеся к предметам гражданственной образованности, как то: torg (трг, торг), serkr (сорочка, indusium), pfluok (плуг), tramba (труба), crosna, krusna (крзно) и др.». Эти слова повторил в 1846 г. во втором томе своих «Исследований» М. П. Погодин, показывая ими высокий уровень развития славянских народов[212]).

Археологи А. Н. Кирпичников, И. В. Дубов, Г. С. Лебедев, всемерно утверждая норманизм в науке, вместе с тем признают, что славянские слова в скандинавском охватывают «наиболее полно и представительно — торговую (включая и транспортную) сферу культуры»[213]. Но это означает только одно: именно посредством славянских купцов скандинавы были приобщены к торговле, от них же получив безмен, без которого ее активное ведение просто немыслимо (т. е. они также у славян учились ведению торговли, как параллельно с тем учились у них же морскому искусству). Исходя хотя бы из того, что слово «torg» распространилось по всему скандинавскому северу, до Дании и Норвегии, то «мы должны признать, — резонно заключал С. Н. Сыромятников в 1912 г., — что люди, приходившие торговать в скандинавские страны и приносившие с собою арабские монеты, были славянами»[214].

О том, что торговые пути на Балтике и в Восточной Европе прокладывали славяне, говорят, наряду с лингвистическими, и нумизматические данные. Согласно им, самые древние клады восточных монет обнаруживаются на южнобалтийском Поморье (VIII в.), заселенном славянскими и славяноязычными народами. Позже подобные клады появляются на о. Готланде (начало IX в.) и лишь только в середине IX в. в самой Швеции[215]. Надо заметить, что западная граница массового распространения восточных монет проходит по р. Лабе, т. е. совпадает с границей расселения славян и резко обрывается на рубеже с Саксонией и Тюрингией. «Это обстоятельство, — подчеркивает Б. А. Рыбаков, — естественнее всего связывать с действиями купцов-славян, для которых область славянского языка была областью их деятельности»[216].О приоритете славянских купцов в балтийской торговле и вместе с тем о том, что они предлагали своим покупателям в первую очередь, дополнительно свидетельствуют слова «сопа» («монета») в старофризском, заимствованное из древнерусского, где «куна» означала «куница, куний мех, деньги», «соболь», которое через средневерхненемецкое «sabel» перешло в немецкое «Zobel», и также было заимствовано скандинавскими языками. А старославянское «kozuch» в значении «мех», видимо, полагают специалисты, преобразовалось в средневековое латинское «crusna», «crusina», древневерхненемецкое и древнесаксонское «kursinna», старофризское «kersua»[217]. В целом, как заключал Й. Херрман, базой для осуществления связей по Балтике стало возникновение в VIII-ІХ вв. морских торговых путей, проложенных южнобалтийскими славянами[218].

И прежде всего, конечно, они вели торговлю со своими восточноевропейскими сородичами, о чем опять же свидетельствует нумизматика, «наука, — по верной характеристике С. А. Гедеонова, — действующая с математической определенностью»[219]. В 1968 г. В. М. Потин констатировал, что «огромное скопление кладов» восточных монет «в районе Приладожья и их состав указывают на теснейшие связи этой части Руси с южным берегом Балтийского моря». Специалистами давно установлено «безусловное родство» древнерусских и южнобалтийских кладов и вместе с тем их довольно «резкое» отличие от скандинавских, в том числе и от готландских кладов. Так, если в скандинавских кладах очень высокий процент английских денариев, то в южнобалтийских и русских они составляют «незначительное количество», и в них преобладают монеты германского чекана. По мнению Потина, это свидетельство того, что контрагентами восточных славян в балтийской торговле могли быть только южнобалтийские славяне. Он акцентирует внимание и на том факте, что крупнейшие клады западноевропейских монет Х-ХІ вв. найдены лишь на Южной Балтике и на территории Руси. «Именно через портовые западнославянские города, — подытоживает исследователь, — шел основной поток германских денариев на Русь»[220]. В 1993 г. Е. А. Рыбина отмечала, что в Данию арабское серебро попадало именно через Южную Балтику[221]. В 1968 г. О. И. Давидан, говоря о посещении Ладоги фризскими и скандинавскими купцами, вместе с тем не исключала и «прямых контактов» ладожан «с областями балтийских славян». Через десять лет Й. Херрман, опираясь на один и тот же тип керамики, известный в южнобалтийском Ральсвике и русской Ладоге, пришел к выводу, что в первой половине и середине IX в. между ними существовали непосредственные регулярные морские связи. Вероятность ранних прямых контактов ладожан с жителями Волина и о. Рюген признает сегодня А. Н. Кирпичников[222].

Торговые связи Новгородской земли с Южной Балтикой фиксируются не только весьма ранним временем, но и характеризуются своей масштабностью. Специалисты подчеркивают, что до первой трети IX в. включительно «основная и при том сравнительно более ранняя группа западноевропейских кладов обнаружена не на скандинавских землях, а на землях балтийских славян»[223]. Известный американский ученый T. С. Нунан в 1986 г. вынужден был признать факт, вытекающий из нумизматических свидетельств, что «русские отношения с Южной Прибалтикой были даже несколько более активными или интенсивными, чем отношения со Скандинавией». В 1998 г. Кирпичников на основе самых последних данных уточнил, что «до середины IX в. не устанавливается» сколько-нибудь значительного проникновения арабских монет «на о. Готланд и в материковую Швецию (больше их обнаруживается в областях западных славян)»[224]. И это притом, что начало дирхемной торговли нумизматический материал позволяет сейчас отнести к 50-м — 60-м гг. VIII в.[225]

Из чего следует, что долгое время — сто лет или около того — эта торговля по существу не затрагивала шведов. Но вопреки фактам норманисты, например, филолог Е. А. Мельникова, историк Р. Г. Скрынников, археологи И. Измайлов и В. В. Мурашева, продолжают приписывать открытие Балтийско-Волжского пути и установление «торговых контактов с арабским миром» скандинавским купцам и воинам, утверждать, что «ранний этап восточноевропейской торговли следует рассматривать как норманско-арабский», «что подвижные гребцы-скандинавы сыграли существенную роль в освоении речных путей Восточной Европы»[226]. Насколько действительная история расходится с подобными мнениями, понимали норманисты прошлого. Так, в 1903 г. В. И. Ламанский говорил, что начало функционирования знаменитых восточноевропейских торговых путей, по его классификации, греческого и хазарского (до Багдада) абсолютно не связано с викингами. Они, заключал ученый, давно уже были проложены словенами и кривичами, и именно «по их указанию и следам стали ходить затем и скандинавские торговцы». В советское время А. В. Арциховский отмечал, что «первые транзитные торговые пути через Восточную Европу были проложены не скандинавами…». В. Т. Пашуто соглашался с очевидным, «что не норманны создали торговлю Древней Руси…»[227].

В 1956 г. В. Л. Янин пришел выводу, что торговые связи между восточными и южнобалтийскими славянами осуществлялись непосредственно и являлись «по существу внутриславянскими связями, развивавшимися без заметного участия скандинавов». В 1998–1999 гг. археолог А. Н. Кирпичников, заметив, что много «писалось о лидерстве викингов в освоении и использовании торговых путей» в Восточной Европе в ІХ-Х вв., пришел, исходя из распределения восточного серебра на южном и северном берегах Балтийского моря до 833 г., к выводу, что «доминирующая, посредническая миссия викингов, здесь, думается, не очевидна. Остается предположить, что торговая активность славян была в тот период не меньшей, если не превосходила северогерманскую»[228]. Но все дело заключается как раз именно в том, что к балтийской торговле скандинавы имели либо опосредованное, либо самое незначительное отношение. Возникнув как чисто славянское явление, объединяющее балтийских и восточных сородичей, она лишь со временем втянула в свою орбиту какую-то часть скандинавов, преимущественно жителей островов Борнхольма и Готланда. В. М. Потин, ссылаясь на нумизматические свидетельства, отмечает, что путь из Южной Балтики на Русь пролегал именно через эти острова, «минуя, — упор делает ученый, — Скандинавский полуостров…». И клады на данных островах, добавляет он, «носят следы западнославянского влияния…»[229].

Именно этим морским путем шел на Южную Балтику из Руси Олав Трюггвасон, будущий норвежский король. В одноименной саге ее герой, простившись с «конунгом» Гардарики Владимиром и княгиней, «взошел на корабль, и держал путь от берега в море, в Эйстрасальт (Балтийское море. — В.Ф.). И когда он плыл с востока, то подошел он к Боргундархольму (Борнхольму. — В.Ф.) и высадился там на берег, и грабил… и захватил много добра. Олав стоял у Боргундархольма, и поднялся сильный ветер, и началась буря на море, и не могли они там больше оставаться, и поплыли оттуда на юг к берегам Виндланда („Земля виндов“, южнобалтийских славян. — В.Ф.)»[230]. По этому пути, давно «наезженному» ими, еще в середине XII в., до завоевания южнобалтийских славян немцами и датчанами интенсивно ходили новгородские купцы. Так, НПЛ под 1130 г. сообщает, что «в се же лето, идуце и-замория с гот (Готланда. — В. Ф.), потопи лодии 7, и сами истопоша и товар, а друзии вылезоша, н нази; а из Дони (Дании. — В. Ф.) придоша сторови». Затем под 1134 г. в ней сказано, что «рубоша новгородць за моремь в Дони»[231]. Если сага об Олаве Трюггва-соне в качестве промежуточного этапа пути называет только Борнхольм, то летописец, словно ее дополняя, упомянул и Готланд. На эти же острова, через которые пролегал путь, связывающий Русь с Южной Балтикой, указывают и нумизматические данные. Об этом же пути, несомненно, говорит, называя только его конечные пункты, и Адам Бременский: от Юмны (Волина) до Новгорода доходят за 14 дней под парусами, сказав, вместе с тем, о присутствии русских купцов в Волине[232]. Как справедливо заключает А. Г. Кузьмин, «это было время не зарождения, а угасания пути, наиболее интенсивно функционировавшего в ІХ-Х вв.». Само же его сложение историк относит к концу VIII в., когда «города южной Балтики начинают торговать с Востоком через Булгар»[233].

Какую роль играла торговля русских на Балтийском море и каков был ее объем даже в XII–XIII вв., когда она уже клонилась к закату, а ее место занимала торговля немцев, видно из следующих факта. В 1157 г. датчане пограбили в Шлезвиге русский флот, в связи с чем русские купцы перестали приходить в этот город. И Шлезвиг сразу же пришел в упадок[234]. В XII в. немцы предоставляли русским льготы, чтобы они не обходили стороной Любек. Сообщение НПЛ под 1165 г. о построении в Новгороде церкви «святыя Троиця Щетициници» ученые рассматривают как свидетельство существования организации купцов, торговавших с Штеттином[235] (либо ставят в прямую связь с ним[236]). О том, кто в действительности вел торговлю на Балтике, говорят исландские саги. Так, «Сага об Олаве Трюггвасоне» информирует, что в Англии ее герой выдавал себя за иностранного купца «Али Богатого», вместе с товарищами пришедшего «из Гардарики», т. е. Руси. В другом случае, когда речь идет о трехлетием пребывании Олава в землях южнобалтийских славян, сага сообщает, что «с тех пор, как он уехал из Гардарики, не пользовался он более своим именем, а называл себя Оли и говорил, что он гардский», т. е. русский. Т. Н. Джаксон эти факты интерпретирует в привычном для норманизма духе: «Прозвище Гардский (gerzkr), образованное от наименования Руси Garpar-„Тарды“, носят в сагах купцы, плавающие на Русь»[237]. Исходя из действий Олава, именовавшего себя в пределах славянского Поморья «русским», М. Н. Бережков в 1879 г. заключал, что «новгородский купец не был редким явлением в Вендской земле»[238].

Совершенно очевидно, что поведение Олава в Англии и Южной Балтике объясняются лишь тем, что на Западе имя гардских-русских было настолько известно и вместе с тем настолько авторитетно, что, назвавшись им, можно было получить так важную в торговых делах защиту и неприкосновенность и, к тому же, спокойно затеряться среди многочисленных русских купцов. В «Саге о людях из Лаксдаля» рассказывается, как Хаскульд на островах Бреннейяр встретил Гилли из Гардов (или Гилли Гардского), т. е. Русского, имя которого все хорошо знали и которого «называли самым богатым из торговых людей». Сам Хаскульд характеризует его как «Гилли Богач»[239]. Материал обеих саг показывает, что торговля на Балтике и далеко за ее пределами в X в. была сосредоточена в руках русских купцов, которые слыли самыми богатыми из торговых людей и которые носили поэтому в качестве почетных титулов прозвания «Богатый» или «Богач». У скандинавов, как хорошо известно, был иной профиль занятий, в связи с чем, если процитировать слова норманиста О. И. Сенковского, «презрительно относились к купеческому званию»[240].

Теснейшие связи южнобалтийских и восточноевропейских славян не замыкались, конечно, торговлей. Так, Титмар Мерзебургский сообщает со слов участников взятия польским королем Болеславом Храбрым в 1018 г. Киева о нахождении там «стремительных данов»[241]. Присутствие в Киеве последних объясняется традиционными и широкими связями Руси с Южной Балтикой, откуда они могли прибыть совместно с давними торговыми и политическими партнерами восточных славян — с их южнобалтийскими сородичами. Прибыть по просьбе Ярослава Мудрого, когда он неоднократно обращался за помощью к варягам для борьбы вначале со своим отцом, а затем с двоюродным братом Святополком Окаянным (1015–1018). В Пегауских анналах читается известие о пребывании на Руси в первой четверти XI в. Германа, сына обосновавшегося в Дании поморского князя и датской королевы. По предположению М. Б. Свердлова, Герман явился в русские пределы «не один, а со спутниками датчанами», о которых, вероятно, и говорил Титмар Мерзебургский. В рассматриваемом случае можно упомянуть идею А. В. Назаренко о заключении Ярославом Мудрым в 1018–1019 гг. антипольской коалиции с Данией и Швецией[242].

Столкновение Болеслава с Ярославом объясняется не только родственными связями первого со Святополком Окаянным. В конце X в. Польша на некоторое время присоединяет земли южнобалтийских славян-поморян между Вислою и Одером и южной группы полабских славян — лужичан и мильчан, угрожает их соседям. Ратаре и лютичи, заключив в 1003 г. с немцами союз против Польши, вынуждают последнюю через год покинуть лужицкую территорию (вскоре она вновь их захватывает). Около 1010 г. отпало от Польши и Поморье. В 1017 г. против Болеслава выступили немцы, лютичи, чехи[243]. Тогда же Болеслав принимает активное участие в предприятии Святополка, не только тем самым поддерживая своего зятя, но и пытаясь избавиться от Ярослава Мудрого, союзника балтийских славян.

Последующая история также дает примеры подобной связи Руси с Южной Балтикой. Герборд, оставивший одно из жизнеописание Оттона Бамбергского, рассказывает, как польский король Болеслав Кривоустый (1102–1139), долго воюя с русскими, которых поддерживали половцы и поморяне, захватил в плен перемышльского князя Володаря Ростиславича (в источнике, «короля русского»). И с ним был заключен мир, по которому русские брали обязательство не оказывать помощь поморянам[244]. Контакты русских земель с Поморьем, несмотря на потерю им самостоятельности во второй половине XII в., сохраняются в дальнейшем, что говорит о их давнем и устойчивом характере. По сообщению В. Н. Татищева и H. М. Карамзина, в 1217 г. полоцкий князь Борис Давидович женился «вторым браком на Святохне, дочери померанского князя Казимира…»[245]. В Ермолаевском списке Ипатьевской летописи речь идет о первой жене польского короля Пшемысла II Лукерии, которая «бо бе рода князей сербских, с кашуб, от помория Варязкаго от Стараго града за Кгданском» (эту приписку к событиям начала XIV в. А. Г. Кузьмин датирует тем же временем[246]). И своим содержанием эта информация свидетельствует, что русские в XIIІ-ХІV вв. посещали Поморье, что позволяло им быть не только в курсе событий его истории, но и хорошо ориентироваться на его местности.

Балтийских славян и датчан связывало многое (причем эти связи уходят в глубокую старину, как можно судить по преданиям, зафиксированным датским хронистом XIII в. Саксоном Грамматиком): и соседство проживания, и соперничество (в том числе боевое), и дружба, и что-то еще, близкое обоим народам. Датчане, например, не чурались обращаться за помощью к славянским богам. Так, Саксон Грамматик, говоря о боге Святовите, который пользовался особенным почетом у славянского населения Балтики (его храм находился в Арконе, на о. Руяне-Рюгене), подчеркивает, что «даже соседние государи посылали ему подарки с благоговением: между прочими, король датский Свенон, для умилостивления его, принес в дар чашу искуснейшей отделки…»[247]. «Северо-западная часть Ютландии, — указывал А. Ф. Гильфердинг, — называлась в старину Wendlesysel, теперь Wendsysel, т. е. селение вендов, и заключала в себе волости Wendlefolkheret и Winebiergheret; жители назывались Wendelboer, у латинских писателей Vandali; до сих пор там существуют города Wester- Wandel, Oster-Wandel, Winabiorg (т. е. виндский город)». Датский археолог Н.-К. Либготт отмечал, что «такие названия, как Крамнице, Корзелице, Тиллице и Виннице (датское — itze, слав, — іce), позволяют рассматривать южно-датские острова как область славянского расселения. Не всегда ясно, когда именно оно происходило. Предполагается, что оно началось в IX в.»[248].

Часто славяне и датчане выступали против своих врагов совместно. Уже в знаменитой битве при Бравалле (786) датчане и южнобалтийские славяне плечом к плечу сражались со шведами и норвежцами, многократно объединялись они против агрессии немцев в ІХ-Х в. и их политики окатоличивания (кстати заметить, в литературе допускается, «что имя князя Бравлина из „Жития Стефана Сурожского“ воспроизводит топоним Бравалла», а в «Sogubrot af nokkrum fomkonungum i Dana ok Svia veldi» (XIII в.) упоминается «Регнальд русский», внук Радбарда, сражавшийся в этой битве на стороне шведов и имевший отношение к какой-то балтийской Руси[249]). Издавна датчане и славяне вместе ходили в морские набеги. Так, около 940 г. они напали на Норвегию, причинив ей столько вреда, что норвежская флотилия, преследуя неприятеля, вслед за ним вошла в Балтийское море[250]. Датско-английский король Канут Великий (ум. 1035) был потомком ободритских князей по материнской линии. В Дании нашел себе приют будущий князь (с 1043) ободритов Готшалк, ставший затем родственником короля. С его именем связано возникновение славянского государства на Южной Балтике, опиравшегося на поддержку Дании[251].

Общей и славной историей двух народов является Йомсборг. Датский король Гаральд (936–986), захватив Волин в землях поморских славян, выстроил здесь крепость, названную по скандинавскому имени Волина Юмна или Йомсборг (разрушена датским королем Магнусом в 1042 г.). Вскоре она перешла на сторону славян, сделалась убежищем всех «приверженцев язычества», и в ней пребывали как датчане, так и славяне. Именно Йомсборг, утверждает А. Ф. Гильфердинг, стал центром сбора сил, восстановивших в Поморье язычество[252]. Возможно, что датчане, пребывание которых засвидетельствовал в 1018 г. в Киеве информатор Титмара, а им был саксонец, имели самое непосредственное отношение к «йомским витязям», воевавшим и против датчан, и против норвежцев и, выходит, на стороне Ярослава Мудрого против Святополка Окаянного, за которым стояла Польша, стремившаяся покорить поморских славян, следовательно, и Волин и Йомсборг. То, что варяги явились на призыв русского князя именно с южных берегов Балтийского моря, говорит присутствие среди них колбягов. Колбяги не названы в качестве составной силы войска Ярослава, но упомянуты в Краткой Русской Правде (статьи 10 и 11), появление которой обычно связывают с новгородскими событиями 1015 г., и которая была призвана регулировать отношения между новгородцами и варягами. В. Н. Татищев в колбягах видел поморян, жителей г. Колобрега: «мню, что сии от града Колберг померанского колбяги названы», таковыми их считает и А. Г. Кузьмин. По заключению В. М. Потина, объяснение колбяги от Колобрега «в свете оживленных поморско-русских связей может оказаться наиболее убедительным»[253].

Связь южнобалтийского Поморья с Русью прослеживается в наших источниках прежде всего в момент активного наступления на балтийских славян их врагов. Выше были приведены известия НПЛ под 30-ми гг. XII в., свидетельствующие о противостоянии новгородцев и датчан, достигшем своего апогея в 1134 г.: «Том же лете рубоша новгородць за моремь в Дони». Подмечено, что этот конфликт совпадает по времени с вторжением датчан в земли южнобалтийских славян. Причем исследователи констатирует, что по мере обострения отношений между Данией и южнобалтийскими славянами ухудшались отношения датчан и новгородцев[254]. Летописание Южной Руси донесло сообщение, также указывающее на контакты восточных славян с их южнобалтийскими сородичами в опасный для тех момент. В Ипатьевском, Хлебниковском и Ермолаевском списках под 1148 г. (в рамках т. н. Киевского свода конца XII в., обнимающего собой статьи с 1117 по 1198 г.) сказано, что киевский великий князь Изяслав Мстиславич, идя на владимиро-суздальского великого князя Юрия Долгорукого, остановился в Смоленске у брата Ростислава. Братья встретились и «Изяслав да дары Ростиславоу что от Роускыи земле и от всих царьских земль, а Ростислав да дары Изяславоу что от верьхних земль и от варяг…»[255].

В. Н. Татищев, обратившись к летописному известию под 1148 г., дал ему следующую трактовку: «Ростиславли дары состояли из весчей верховых земель и варяжских, а Изяслав — от греческих и венгерских»[256], т. е. воспринял указание «от варяг» в смысле территория, земля, по аналогии с впереди стоящей фразой «от верьхних земль». По М. П. Погодину, «верхняя земля» — это Швеция и Готланд, откуда в Смоленск могли явиться варяги, т. е. понял летописное «от варяг» как этнос. Для А. А. Куника варяги 1148 г. — это «шведские готландцы»[257]. С. М. Соловьев, Д. И. Иловайский и А. А. Шахматов полагали, что под «верхними землями» понимаются либо Северо-Западная Русь вообще, либо Новгород, в частности. Сегодня Е. А. Мельникова и В. Я. Петрухин в варягах статьи 1148 г. видят традиционное наименование скандинавов, не уточняя при этом, кого именно из них все же имел в виду ее автор[258]. Сама летопись, надо сразу же заметить, не оставляет никаких сомнений в отношении того, что понимали в Южной Руси под «верьхними» землями. В статье 1147 г. Изяслав, обращаясь к Ростиславу, говорит: «Брате, тобе Бог дал верхнюю землю… а тамо оу тебе смолняне и новгородци»[259]. Но в ней отсутствует подобная определенность по поводу варягов. Специалисты в области летописания связывают статьи летописи с 1146 по 1154 г. (и даже конкретно статью под 1148 г.) с соратником Изяслава Мстиславича, с его «личным княжеским летописцем»[260]. С учетом же отсутствия к тому времени в термине «варяги» этнического содержания, под варягами, от имени которых Ростислав одаривал брата, конечно, можно разуметь многих из западноевропейцев.

Вместе с тем под ними очевидец встречи братьев не мог понимать кого-либо из германцев. Немцев потому, что они, не имея до этого времени выхода к Балтийскому морю, только в 1140-х гг. пробились к юго-западному углу побережья и основали там первый свой город на Балтике — Любек, после чего начали осваивать море и прокладывать дорогу в восточном направлении[261]. Причем Двинской путь, по которому можно было попасть в Днепр и в Смоленск, был обнаружен ими весьма очень поздно и совершенно случайно: в 1158 году. По свидетельству западноевропейских памятников, отразившихся в поздних списках «Хроники Ливонии» Генриха Латвийского, в этом году «ливонская гавань впервые найдена была бременскими купцами»[262]. Точнее последние, будучи занесенные бурей в устье Западной Двины, открыли, по словам В. В. Похлебкина, «для себя неизвестный край» и начали его планомерное завоевание[263]. И только с этого времени, говорил Н. Аристов, началось «особенное сношение русских с иностранцами». А готландские купцы, заключал М. Бережков, лишь с конца XII в. стали посещать устье Двины[264].

Поэтому ошибался А. А. Шахматов, полагая, что скандинавы, преимущественно из Южной Швеции и Готланда, проникали на Русь в ІХ-ХІ вв. главным образом по Двине. Эту же ошибку повторяют и сегодняшние норманисты (Е. А. Мельникова, Т. Н. Джаксон)[265]. При раскопках в Смоленске была обнаружена ротонда — круглая в плане церковь второй половины XII в., необычная по своей форме для Руси. Историки смоленской архитектуры трактуют ее как латинскую церковь, т. е. храм иностранных купцов, посещавших Смоленск[266]. П. А. Раппопорт, обращая внимание на тот факт, что круглые церкви были широко распространены в XII в. в Скандинавии и Северной Германии, не сомневается, что руководителем ее строительства «был, по-видимому, скандинавский зодчий», но возводили ее «смоленские мастера». Саму постройку он относит к 70-ми — 80-м гг. XII столетия[267]. Таким образом, археологические данные также датируют время появления в Смоленске скандинавских и немецких купцов лишь второй половиной XII в., что объясняется открытием ими Двинского пути лишь в 1158 году. Поэтому ни скандинавов, ни немцев не могло быть в Смоленске десятью годами ранее.

Варяги статьи 1148 г. — это представители южнобалтийского славянства, которых вынудили прибыть в Смоленск грозные события, разворачивавшиеся на их земле. В середине XII в. многовековое противостояние германцев и прибалтийских славян, по словам Видукинда Корвейского, первых — «ради славы, за великую и обширную державу», вторых — «за свободу, против угрозы величайшего рабства»[268], вступило в свою финальную и трагическую развязку, через несколько десятилетий завершившуюся окончательным покорением славян. Как повествует западноевропейский хронист Гельмольд, в 1147 г. крестоносцы предприняли поход против славянских народов[269]. Этот, по словам К. Лампрехта, «безумный крестовый поход», организованный по инициативе императора Конрада III, благодаря мореходам с о. Рюген (русским), нанесшим большой урон датским кораблям, стоявшим у ободритского побережья, постигла полная неудача. Но войска Альбрехта Медведя, основателя бранденбургско-прусского государства, и саксонского герцога Генриха Льва, вторгшись в Померанию и Пруссию, страшно опустошили эти территории[270].

Когда Запад предпринял в 1147 г. масштабное наступление на славян, посольство последних в 1148 г., используя давно им знакомый Двинской речной путь (по нему, кстати, в ІХ-Х вв. шло восточное серебро на Южную Балтику[271]), могло прибыть в Смоленск в поисках так весьма необходимой им помощи[272]. И в тот момент, когда боевые действия велись по всему южнобалтийскому побережью и на море, никто, кроме южнобалтийских славян, не имел свободного пути на восток, не мог оказаться в Смоленске. Шведы не могли там оказаться еще потому, что в эти годы они начали наступление на северорусские земли, надолго испортив свои отношения с Новгородом. Так, НПЛ под 1142 г. сообщает, что «приходи свьискеи князь с епископомь в 60 шнек на гость, иже и-заморья шли в 3 лодьях; и бишася, не успеша ничтоже, и отлучиша их 3 лодье, избиша их полутораста». Затем под 1164 г. она говорит о новом нападении шведов: «Приидоша свье под Ладогу, и пожьгоша ладожане хоромы своя, а сами затворишася в граде… а по князя послаша и по новгородце» (были также побеждены)[273].

Массовый археологический, антропологический и нумизматический материал свидетельствует не только о самых древних связях Северо-Западной Руси с Южной Балтикой (по сравнению с той же Скандинавией), но и о самом широком присутствии в ее пределах южнобалтийских славян. Особенно впечатляют как масштабы распространения керамики южнобалтийского облика (фельдбергской и фрезендорфской[274]), охватывающей собой обширную территорию Восточной Европы (она доходила до Верхней Волги и Гнездова на Днепре, т. е. бытовала в тех областях, обращает внимание А. Г. Кузьмин, где киевский летописец помещал варягов; в Киеве ее не обнаружено), так и удельный вес ее среди других керамических типов и прежде всего «в древнейших горизонтах культурного слоя» многих памятников Северо-Западной Руси (Старой Ладоги, Изборска, Рюрикова городища, Новгорода, Луки, Городка на Ловати, Городка под Лугой, неукрепленных поселений — селища Золотое Колено, Новые Дубовики, сопки на Средней Мсте, Белоозера и других).

Так, на посаде Пскова она составляет более 81 %[275], в Городке на Ловати около 30 %[276], в Городке под Лугой ее выявлено 50 % из всей достоверно славянской[277] (причем эта посуда не является привозной, а производилась на месте, о чем говорит как объем ее присутствия, так и характер сырья, шедшего на ее изготовление[278]). В целом для времени Х-ХІ вв. в Пскове, Изборске, Новгороде, Старой Ладоге, Великих Луках отложения, насыщенные южнобалтийскими формами, представлены, по оценке С. В. Белецкого, «мощным слоем»[279](своей массовостью керамический материал, как отмечают археологи, служит «надежнейшим этническим признаком», причем лепная является одним из наиболее ярких этнических индикаторов[280]).

Генетическая близость населения Северо-Западной Руси и Балтийского Поморья находит дополнительное подтверждение в характере металлических, деревянных и костяных изделий (сплавы новгородских изделий из цветных металлов Х-ХІ вв., обращают внимание специалисты, «тождественны сплавам подобных изделий, происходящих с южно-балтийского побережья»), в особенностях домостроительства[281] и оборонительного вала (решетчатая деревянная конструкция: Старая Ладога, Новгород, Псков, Городец под Лугой)[282], распространенных в конце I тысячелетия н. э. только в указанных регионах. На юге Восточной Европы аналогичные типы домостроительства и фортификационных сооружений появляются позже[283]. Объединяют названные территории и конструктивные особенности музыкальных инструментов. «В частности, гусли, — подчеркивал В. И. Поветкин, — найденные в Новгороде, Гданьске и Ополе, имеют одинаковое устройство и восходят к общим корням»[284].

Кожаная обувь нижнего слоя Ладоги, Новгорода, Пскова, Белоозера находит себе прямые аналоги также в землях южнобалтийских славян (например, Волина, Гнезна, Колобрега)[285]. В ходе палеоботанических исследований установлено, подчеркивала в 1997 г. Е. А. Рыбина, «что набор злаковых культур, распространенных в Новгородской земле в ІХ-Х вв. был аналогичен ассортименту злаков, культивировавшихся в славянских памятниках южной Балтики (Ольденбург) и существенно отличался от набора злаков, наиболее употребительных в то же время в расположенном по соседству скандинавском Хедебю»[286]. На Рюриковом городище и в Ладоге открыты хлебные печи, сходные с печами городов польского Поморья. С этим же районом связаны и втульчатые двушипные наконечники стрел, обнаруженных на городище[287]. «Кончанская система Новгорода — добавляет А. Г. Кузьмин, — близка аналогичному территориальному делению Штеттина. Даже необычайно важную роль архиепископа Новгорода мы поймем лишь в сравнении с той ролью, которую играли жрецы в жизни балтийских славян, по крайней мере, некоторых из них»[288].

Выводы археологов с поразительной точностью подтверждают заключения антропологов. В 1969 г. В. П. Алексеев установил факт наличия среди населения Северо-Западной Руси выходцев с южнобалтийского Поморья. В 1974 г. Т. Н. Алексеева констатировала, что краниологические серии с территории Северо-Запада «тяготеют к балтийскому ареалу форм в славянском населении…». Чуть позже В. В. Седов конкретизировал это положение: «Ближайшие аналогии раннесредневековым черепам новгородцев обнаруживаются среди краниологических серий, происходящих из славянских могильников Нижней Вислы и Одера. Таковы, в частности, славянские черепа из могильников Мекленбурга, принадлежащих ободритам». К тому же типу, добавляет ученый, относятся и черепа из курганов Ярославского и Костромского Поволжья, активно осваиваемого новгородцами. Вместе с тем он, давая оценку популярной в науке гипотезе о заселении Приильменья славянами из Поднепровья, отмечает, что «каких-либо исторических и археологических данных, свидетельствующих о такой миграции, в нашем распоряжении нет». Более того, подчеркивает Седов, по краниологическим материалам связь славян новгородских и славян поднепровских «невероятна»[289].

Антропологические исследования, проведенные в 1977 г. Ю. Д. Беневоленской и Г. М. Давыдовой среди населения Псковского обозерья, отличающегося стабильностью (малое число уезжающих из деревень) и достаточно большой обособленностью, показали, что оно относится к западнобалтийскому типу, который «наиболее распространен у населения южного побережья Балтийского моря и островов Шлезвиг-Гольштейн до Советской Прибалтики…». В 1995 г. антрополог Н. Н. Гончарова специальным исследованием доказала генетические связи новгородских словен с балтийскими славянами, а ее учитель Т. И. Алексеева в 1999 г. увидела в них исключительно «переселенцев с южного побережья Балтийского моря, в последствии смешавшиеся уже на новой территории их обитания с финно-угорским населением Приильменья». В пользу этой же мысли все больше склонялся в последнее время Седов[290].

С выводами археологов и антропологов о теснейшей связи Южной Балтики и Северо-Западной Руси и о переселении на территорию последней какой-то части южнобалтийского населения полностью состыковываются заключения лингвистов. Н. М. Петровский, проанализировав новгородские памятники, указал на наличие в них бесспорно западнославянских особенностей. Д. К. Зеленин, в свою очередь, обратил внимание на балтославянские элементы в говорах и этнографии новгородцев. Исходя из этих фактов, оба исследователя пришли к выводу, что близость в языке и чертах народного быта новгородцев и балтийских славян можно объяснить лишь фактом переселения последних на озеро Ильмень. И это переселение, по мнению Зеленина, произошло так рано, что до летописца XI в. «дошли лишь глухие предания об этом». Он также напомнил весьма важный факт, на который было указано еще в 1900 г. и который был совершенно забыт в историографии, что эстонскофинское название Rootsi-Ruotsi распространялось не только на шведов, но и на Ливонию. Отсюда, подытоживал ученый, «так как Лифляндия много ближе и более знакома эстам, нежели заморская Швеция, то есть все основания полагать, что более древним значением народного эстонского имени Roots была именно Ливония, а Швеция — уже более поздним значением. Эстонское имя Roots-Ruotsi можно связывать с именем древнего прибалтийского народа Руги. Этим именем называлось славянское население острова Рюгена или Руяны»[291]. К сказанному Зелениным надо лишь добавить, что в папских буллах ХІІ-XIII вв. Ливония называется «Руссией». Так, Климент III в 1188 г. утверждал епископство Икскюль «in Ruthenia»; Гонорий IV в 1224 г. именовал ливонских епископов с их сотрудниками «fildeles per Russiam constituti»; Урбан IV в 1264 г. считал восточную Летгалию лежащей «in regno Russiae»[292].

С. П. Обнорский отметил западнославянское воздействие на язык Русской Правды, объясняя это тем, что в Новгороде были живы традиции былых связей со своими сородичами. В середине 1980-х гг. лингвист А. А. Зализняк, основываясь на данных берестяных грамот, запечатлевших разговорный язык новгородцев XI–XV вв., установил, что древненовгородский диалект во многом отличен от юго-западнорусских диалектов, но близок по ряду признаков в фонетике, морфологии, синтаксису, лексике к западнославянскому, преимущественно севернолехитскому (причем особенно заметные отличия наблюдаются в самых ранних грамотах). В 2003 г. археолог и историк В. Л. Янин особо подчеркнул, что «поиски аналогов особенностям древнего новгородского диалекта привели к пониманию того, что импульс передвижения основной массы славян на земли русского Северо-Запада исходил с южного побережья Балтики, откуда славяне были потеснены немецкой экспансией». Эти наблюдения, обращает внимание ученый, «совпали с выводами, полученными разными исследователями на материале курганных древностей, антропологии, истории древнерусских денежно-весовых систем и т. д.».

В 2013–2014 гг. А. А. Романчук, принимая вывод Зализняка о происхождении древненовгородского диалекта в результате миграции из пределов прежде всего Висло-Одерского междуречья, заключил, что «в свете синтеза данных археологии, лингвистики и физической антропологии формирование» этого диалекта «предстает как результат неоднократных миграции из западной части Славии в позднеславянское время (и, видимо, и ранее — в процессе формирования самой Славии) именно через Прибалтику»[293]. Важно также сказать, что многие из топо- и гидронимов южнобалтийских славян, акцентировал в 1894 г. внимание В. М. Флоринский, «буквально повторяются в России. Особенно в этом отношении характерны р. Ильменава, по сходству с озером Ильменем, и город Ругодив по сходству с нашим летописным Ругодивом (нынешнею Нарвою, или точнее Иван-Городом). Эти два имени могут непосредственно указывать на переселение балтийских славян в древние новгородские области. Такое же сходство мы видим и в личных именах»[294].

Проникновение южнобалтийских славян в пределы Северо-Западной Руси относится к весьма раннему времени. В торговых целях, очень быстро освоив Балтийское море, они появляются на его восточных берегах и начинают постепенную прокладку вначале Балто-Волжского, а затем Балто-Днепровского торговых путей. Продвигаясь по речным системам вглубь Восточной Европы и знакомясь с ее богатствами, они начинают активно осваивать новые земли, готовя тем самым почву для прибытия будущих переселенцев с Южной Балтики на Русь. Как заметил в 1962 г. В. Б. Вилинбахов, «колонизационная деятельность балтийских славян в северо-западной Руси, скорее всего, была довольно тесно связана с их торговыми предприятиями по Балтийско-Волжскому пути…»[295].

В 1922 г. археолог А. А. Спицын, беря в расчет специфические особенности славянских древностей нашего Северо-Запада, заключил: «Не без колебаний мы уже давно примкнули к старой, но авторитетной гипотезе, что славяне пришли на Двину, в сравнительно позднее время, из Германии. В VIII-ІХ вв. на западных славян наседали немцы, норманны и авары, и пришлось поневоле уходить из насиженных мест тем из них, которые не хотели идти на ассимиляцию с немцами». Прорисовывая путь движения этих славян на восток, он далее подчеркнул, что «колонизация направилась в район меж литовскими озерами и Полесьем, остановилась на время на Двине перед финнами, а затем двинулась далее по р. Великой, особенно же по Ловати», и что «движение могло идти очень длительный срок, пополняя состав славянского племени на Двине, уходящего далее на север и восток. До некоторой степени возможно его направление и морем. Простая логика заставляет предполагать и более ранее движение славян на Двину, до VIII в.».

В 1962 г. В. Б. Вилинбахов поделился принципиально важным наблюдением по поводу расположения новгородских сопок: «В Новгородской земле сопки, в основном, группируются в двух районах. В северо-западных землях Новгорода они наиболее густо располагаются в районе верхнего течения р. Луги. Вторая группа сопок находится в южном Приладожье. Между этими районами сопок нет. Подобное, изолированное друг от друга, расположение сопок, возможно, указывает на то, что соорудившее их население появилось на Новгородской земле со стороны Балтийского моря, продвигаясь вглубь материка по рекам Луга и Волхов». На следующий год ученый, развивая высказанную мысль, отметил, во-первых, что южнобалтийские славяне могли продвигаться «вдоль южного побережья Балтийского моря или прямо по самому морю, оседая в устьях рек и на берегах Ладожского озера». Во-вторых, подчеркнув, что сопки славян «волховского типа группируются вдоль водных систем, непосредственно связанных с Балтийским морем», сказал, что в VI–VII вв. они «появились в Приладожье со стороны Балтийского моря, непосредственно из западнославянских земель». В 2001 г. норманист Г. С. Лебедев уже допускал, учитывая последние археологические данные, «начальное появление славян именно в низовьях Волхова, что заставляет вспомнить гипотезу В. Б. Вилинбахова о „морском“ пути расселения славян из юго-западной Балтики»[296].

Проникновение южнобалтийских славян в пределы Северо-Западной Руси шло разными путями, но в основном через Ладожское озеро. В 1997–2001 гг. в Нижнем Поволховье была обследована уникальная каменно-земляная крепость в устье Любши, в 2 км севернее Старой Ладоги, возведение которой связывают с появлением здесь в последней четверти VII — первой половине VIII в. славянского населения. Как констатировали в 2002 г. археологи Е. А. Рябинин и А. В. Дубашинский, несколько лет изучавшие Любшанское городище, что изначально на нем «осела популяция, связанная по происхождению с западными славянами. На последнее указывает как центральноевропейская техника строительства крепостных сооружений, известная на древних западнославянских территориях, так и в определенной мере специфика археологического материала» (имеется в виду прежде всего ведущая группа лепной посуды «ладожского типа», т. е. южнобалтийская керамика).

Рябинин и Дубашинский, заострив внимание на активном занятии древних любшанцев «ремеслами по изготовлению украшений из цветного металла» и отметив наличие у любшанцев развитого железоделательного и железообрабатывающего производства, констатировали: «не вызывает сомнения, что техника использования стали при изготовлении железных изделий — в частности, трехслойных клинков ножей, появившихся в Ладоге со времени ее возникновения в середине VIII в. — была хорошо знакома раннесредневековым обитателям Любши уже в этот период». Также они особо указали, что «представляет интерес занятие древних любшанцев обслуживанием судоходного пути, который в это время только начал свое функционирование на Великом Волжском пути из Балтики в Восточноевропейскую равнину и далее на Кавказ, Закавказье и Арабский Восток. При раскопках найдена многочисленная серия (около 50 экз.) железных корабельных заклепок и их заготовок. Значимость их обнаружения заключается в том, что такие детали в корабельной технике использовались при соединении деталей крупных морских судов. Далее выходцы из Балтики должны были оставлять свои корабли в удобной гавани и плыть затем на мелких речных судах»[297].

Ныне появился дополнительный материал, позволяющий в еще большей степени видеть в тех, кто в Любше мог «оставлять свои корабли в удобной гавани и плыть затем на мелких речных судах», выходцев именно из пределов Южной Балтики. В 2009 г. А. В. Лукошков, опираясь на результаты проведенного в 2006–2008 гг. поисково-разведочного картирования дна рек Волхов, Нева, Лиелупе, Буллипе, Вента, нижнего течения Даугавы, Ладожского озера и Рижского залива, в ходе которого были обнаружены многочисленные останки деревянных судов, подытоживал, что, во-первых, «все найденные на территории и России и Латвии суда построены по южнобалтийской конструктивной схеме». Во-вторых, «уже сегодня можно говорить о господствующем влиянии именно южнобалтийской судостроительной традиции на создание новгородских судов. Более того — можно предполагать, что именно из западнославянских земель побережья Южной Балтики был привнесен на новгородские земли опыт строительства судов для речного и прибрежного плавания» (вместе с тем Лукошков подчеркнул, что «не подтверждают распространения в новгородских землях скандинавкой судостроительной технологии и материалы сухопутных раскопок», что «практически полное отсутствие деталей скандинавских судов особенно наглядно на фоне гигантского объема находок фрагментов плоскодонных судов, построенных по южнобалтийской технологии»)[298].

Потому абсолютно верным является заключение С. В. Цветкова, высказанное в 2008 и 2010 гг., что, во-первых, «сенсационное по своей сути» открытие городища Любша «значительно изменило представление о развитии региона и судостроения в частности. Основанное выходцами из западнославянских земель, это городище служило своеобразным перевалочным пунктом морских путей, которые дальше шли по русским судоходным рекам», «выполняло важнейшую функцию промежуточного морского и речного порта, где товар перегружали, говоря современным языком, с судов морского типа на речные». Во-вторых, он справедливо заострил внимание как на торговоремесленном характере этого поселения, так и на развитой на то время торговле, «да еще с применением столь высоких технологий», которую вели славяне. По его словам, тот факт, «что товар в городке на Любше, а впоследствии и в Ладоге, перегружался из морских судов в речные, говорит прежде всего не только об особой стратегической важности этих городов для всей международной торговли, а в первую очередь о монополизации этой торговли славянами и русами». Цветков также заметил, что «древние люб-шанцы не только обслуживали прибывающих западнославянских купцов (на территории этого городища совсем нет скандинавских находок), но и активно занимались торговлей сами, возможно, используя для этого собственные ювелирные изделия, о чем свидетельствуют находки „литейно-ювелирного характера“, причем в очень большом количестве»[299].

Но Любшанское городище не является самым первым и самым древним поселением южнобалтийских славян в Северо-Западной Руси (возможно, его первонасельников следует связывать с племенем любушан, жившим по р. Одре[300]). В сотнях километров южнее его в Юго-Восточном Приильменье (Парфинский район Новгородской области) расположен Городок на Маяте (река, впадающая в Ильмень), интенсивно изучаемый в последнее время. Вал этого городища, датируемый VI–VII вв., был «сооружен в так называемой „перекладной“ технике. Основу вала составляют накаты из бревен, уложенные попеременно вдоль и поперек его продольной оси». Причем, как подчеркивает исследователь памятника И. И. Еремеев, в «культурах 2-й — 3-й четв. I тыс. н. э. в бассейне Ильменя и на соседних землях перекладная техника в фортификации не использовалась. В раннем средневековье она широко известна на славянских городищах Польши и Восточной Германии».

Отмечая, что «на фоне других приильменских городищ укрепления Городка на Маяте выглядят очень мощными», археолог констатировал, что вал был «своеобразной пристройкой к пологому склону, придававшей последнему крутизну. Как недавно выяснилось, сходный прием был применен при строительстве древнейшей крепости Рюрикова Городища», и что «в Новгородской земле единственным памятником, который может быть поставлен в один ряд с Городком на Маяте, является Городец под Лугой, исследованный Г. С. Лебедевым и датированный им сер. X в. Наши раскопки позволяют отнести начало бытования „западнославянской“ техники крепостного строительства на северо-западе России в более отдаленное время». В 2006 г. Еремеев констатировал наличие в жилой зоне Городка лепной керамики «ладожского типа» ІХ-Х вв., а в 2007 г. уточнил, что, «ориентируясь на радиоуглеродные даты и на приведенные аналогии, ранние укрепления Городка на Маяте следует датировать V–VІ вв.»[301].

Южнобалтийские славяне, проникнув в Поволховье и Приильменье, начинают там капитально обустраиваться, прекрасно понимая всю выгоду расположения этих земель на пересечении Балто-Волжского и Балто-Днепровского торговых путей. Так, в середине VIII в., т. е. спустя 50–70 лет после возведения ими городища Любши, они основывают Старую Ладогу, о чем говорит ранний керамический материал (еще в 1950 г. Я. В. Станкевич отмечала, что «широко распространенные в древнейших жилых комплексах» Старой Ладоги, а именно сюда, по ПВЛ, первоначально и пришел Рюрик, сосуды имеют многочисленные аналогии в керамике южнобалтийских славян междуречья Вислы, Одера и Эльбы. В 1970 г. В. В. Седов, основываясь на сосудах нижнего горизонта Ладоги, пришел к выводу «о происхождении новгородских славян с запада, из Венедской земли». В 2002 г. он же подчеркнул, что «древнейшие ребристые сосуды на Северо-Западе происходят из Ладоги, где они есть уже в самых нижних слоях, относящихся к моментам возникновения поселения, то есть к середине VIII в.»[302]). О том же говорит и общая для этих поселений техника использования стали при изготовлении железных изделий, на что указали Е. А. Рябинин и А. В. Дубашинский, и, возможно, как ее характеризует А. Н. Кирпичников, «сенсационная находка» в нижнем слое Старой Ладоги — «остатки кузнечно-ювелирной мастерской с беспрецедентным по разнообразию и редчайшим для своего времени (750-е гг.) набором не менее, чем 28 инструментов ремесленника-универсала»[303] (выше шла речь о высокоразвитом литейно-ювелирном производстве Любши).

В пользу основания Старой Ладоги выходцами из Южной Балтики говорит и одна из ранних староладожских «больших построек» (по словам изумленного норманиста И. В. Дубова, «уникальная находка»), которую ученые сближают со святилищами южнобалтийских славян в Гросс-Радене (под Шверином, VІІ-VІII вв.) и в Арконе (о. Рюген, конец VІII-ІХ в.)[304] (в свою очередь общий вид храма славян под Шверином и его детали находят очень близкие, подчеркивали В. В. Седов и А. Г. Кузьмин, «аналогии в соответствующих сооружениях кельтов». Немецкий археолог Й. Херрман констатировал, что, вероятно, это культовое сооружение восходит к древним временам и связано с храмовым строительством кельтов[305]). В захоронениях Плакуна, расположенного напротив Старой Ладоги, и носящего славянское название, соответствующее характеру этого памятника — место погребения и плача по покойникам, представлены сосуды южнобалтийского типа[306]. В 1994 г. скандинавский археолог Я. Билль заключил, что заклепки из Плакуна ближе к балтийским и славянским[307].

Связь упокоившихся в Плакуне с Южной Балтикой демонстрирует и погребение в камере с гробовищем, имеющее, подчеркивает К. А. Михайлов, «прямые и многочисленные» аналогии в памятниках Дании и Шлезвиг-Голштейн (конец IX — конец X в.), которые, в свою очередь, близки по своей конструкции к захоронениям германцев VІ-VII веков. Вполне естественен и вывод ученого, что погребенный прибыл из Южной Ютландии. Разумеется, как и те, кто провожал его в последний путь (О. И. Давидан, основываясь на находках в ранних слоях Ладоги фризских гребенок или, как она их еще квалифицирует, западнославянских, вела речь о присутствии среди ее жителей фризских купцов и ремесленников. Ныне А. А. Романчук, показывая отсутствие скандинавского материала в Ладоге, в том числе керамики, связывает могильник Плакун с фризами). Михайлов также отметил, что в Плакуне, при наличии женских погребений, по сути нет скандинавских украшений: «Скандинавские украшения — индикатор присутствия скандинавов в это время в Ладоге — практически отсутствуют»[308]. Шведская исследовательница А.-С. Грэслунд, сопоставив камерные погребения Бирки и Гнёздова (в погребении в камере кургана Ц-171 наблюдается сочетание гроба, сбитого гвоздями), «особо обращает внимание на отсутствие гробов в камерах Бирки, указывая на типичность данного обряда для Дании и Сев. Германии»[309], т. е. Южной Балтики (немцы захватят ее земли в середине и второй половине XII в.) (большинство погребений в Плакуне археологи-норманисты связывают со шведами, якобы появившимися в Ладоге около 860 г.[310], т. е. они пытаются наполнить соответствующим содержанием известия ПВЛ под 859 и 862 гг.).

На генетическую связь Любши, где строили крупные морские суда, и Старой Ладоги, где затем также будут строить суда подобного типа, перегружать товары на плоскодонные суда и обеспечивать судоходство, указывает также то обстоятельство, что первая возникла как крепость, тогда как во второй крепость, причем сразу же каменная, появилась лишь в последней четверти IX в.[311], т. е. Ладога была ничем не защищенным торгово-ремесленным поселением более 125 лет! Хотя при этом Е. А. Рябинин и А. В. Дубашинский отмечают беспокойную военную обстановку, связанную с Любшей — «с самым северным укреплением на окраине Восточной Европы», о чем свидетельствуют «десятки наконечников стрел, часть которых оказалась воткнутой в вал или в каменную обкладку укреплений. Этот археологический факт полностью корреспондирует со следами пожара, выявленными при исследовании городища. Типы стрел датируются в широком хронологическом диапазоне, но верхняя граница некоторых из них не выходит за пределы IX (или, возможно, X) в.»[312].

Но эта «беспокойная военная обстановка» более 125 лет не сказывалась на Старой Ладоге потому, что ее надежно прикрывала каменно-земляная крепость на Любше. И лишь когда последняя была уничтожена, как это показал радиоуглеродный анализ, во второй половине IX в.[313], то ладожане синхронно со временем ее гибели возводят каменную крепость, способную обеспечить их безопасность. В том же IX в. в 9 км вверх по течению от Старой Ладоги появляется, как его характеризует Е. Н. Носов, «значительное укрепленное поселение» Новые Дубовики (в 1961 г. Н. Н. Гурина, беря во внимание керамику поселения, в качестве начальной даты его существования назвала VII в.), в котором многочисленной группой представлена все та же лепная керамика южнобалтийского типа, аналогичная керамике Старой Ладоги[314]. Таким образом, Любша, Старая Ладога и Новые Дубовики накрепко запирали вход в трансъевропейскую магистраль. Причем как этот вход, так и сами пути к Каспийскому и Черному морям полностью контролировали славяне, и где лишь только с их разрешения могли появиться чужаки. Но эти чужаки, приходившие со стороны моря, пробовали нарушить их монополию, о чем говорит уничтожение Любши, появление укрепленных Новых Дубовиков и каменной крепости в Старой Ладоге.

По мере закрепления за собой низовьев Волхова южнобалтийские славяне активно осваивают его верховья. В 1971 г. В. Л. Янин и М. Х. Алешковский отметили среди новгородского населения наличие «балто-славянского контингента», пришедшего с запада. В 1974 и 1976 гг. Г. П. Смирнова, фиксируя наличие в ранних археологических слоях Новгорода, которые она датировала концом IX в., заметного компонента керамики, характерной только для поморских славян, поддержала мнение о заселении Новгородской земли выходцами из северных районов Висло-Эльбского междуречья. В 1982–1986 гг. Й. Херрман высказался в пользу того, что южнобалтийские славяне могли «прибывать и в Новгород, и в Старую Ладогу, поселяясь в этих торгово-ремесленных центрах». В 1993 г. Е. А. Рыбина говорила о тесной генетической связи Новгорода с Южной Балтикой, способствовавшей, по ее мнению, установлению контактов этого города с Данией. В 1997 г. В. М. Горюнова констатировала, что «в материалах предматериковой части культурных отложений Новгорода можно выделить достаточно значительное число керамики с западнославянскими чертами» (фрезендорфской, менкендорфской, гросс-раденской; Троицкий X раскоп). В 2000 г. в Новгороде в слое, относящемся к первой трети XI в., была найдена береста с изображением св. Варвары. Как подытоживали академики А. А. Зализняк и В. Л. Янин, «св. Варвара особенно почиталась на славянском побережье южной Балтики, а именно оттуда в Новгород пришли первые славянские поселенцы, потомки которых и в дальнейшем не теряли связей со своей прародиной» (Новгородский монастырь св. Варвары впервые упомянут в летописи под 1138 г.)[315].

В 2001 г. П. Д. Малыгин, П. Г. Гайдуков, А. М. Степанов, обобщая итоги работ 1998–2000 гг. на Троицком XI раскопе, подчеркнули, что гончарная посуда I–IV типов, бытующая с 930-х гг., находит аналогии в южнобалтийской керамике типа Фрезендорф-Тетеров, Гросс-Раден, чисто морфологические аналогии III типу «происходят с острова Рюген», Менкендорф и Фельдберг. В 2002 г. Т. Б. Сениченкова, сопоставляя раннегончарную керамику из Старой Ладоги, появившуюся там во второй четверти X в., с подобной керамикой Новгорода (в слоях Х-ХІ вв.), Пскова и Изборска (вторая половина X в.), привела ей прямые параллели «в материалах памятников южного побережья Балтийского моря»[316], что прямо свидетельствует о притоке на Северо-Запад Восточной Европы новой партии переселенцев, принесших новую технику изготовления посуды.

В 1988 г. Е. Н. Носов, констатируя прибытие в VIII в. в центральное Приильменье новой группы славян с развитым земледельческим укладом хозяйства, значительно стимулировавшей социально-экономическую жизнь региона, предположил, что переселенцы могли прийти с территории современного Польского Поморья. В 1990 г. он указал на наличие на Рюриковом городище (в 2 км к югу от Новгорода) хлебных печей конца IX–X вв., сходных с печами Старой Ладоги и городов Южной Балтики, втульчатых двушипных наконечников стрел (более трети из всего числа найденных), связанных с тем же районом, южнобалтийской лепной (ІХ-Х вв.) и гончарной (первая половина X в., «находит аналогии среди керамики севера Польши и менкендорфской группы…») керамики, в целом, на наличие «культурных связей поморских славян и населения истока р. Волхова». В 1997 г. археолог подчеркнул, что «в комплексе раннегончарной керамики Рюрикова городища все отчетливее выступают черты западнославянской керамической традиции» и что «по общему облику материальной культуры и, прежде всего, по характеру лепной керамики поселения верховьев Волхова и Поозерья едины и аналогичны нижним слоям Новгорода, Ладоги и поселков всего Поволховья (Новые Дубовики, Любша, Горчаковщины и др.)»[317].

В 1995 и 2005 гг. В. М. Горюнова поясняла, что в раннегончарной керамике Рюрикова городища конца ІХ-Х в. выделяется фельдбергская посуда, торновская, торновско-фрезендорфская, менкендорфская, гросс-раденская. В 2011 г. ею в соавторстве с А. В. Плоховым в целом было подчеркнуто, что «только западнославянским мастерам удалось оказать существенное влияние на гончарное производство Новгородской земли» и что распространение раннегончарной керамики на Северо-Западе Руси связано с переселением с Южной Балтики, из «больших городищ в районах Мекленбурга и Бранденбурга», начиная с середины IX века. В 2009 г. В. В. Мурашева, категорически отрицая причастность южнобалтийских славян к решению варяго-русского вопроса и отстаивая, в традициях «ультранорманизма», идею «об особой роли выходцев из Скандинавии в ранней русской истории» (ибо «в етом, — если вспомнить слова А. Л. Шлецера, — никто не сомневается»), вместе с тем признала, «что западнославянские гончарные традиции оказали влияние… на Новгородскую землю…». А. А. Романчук особо подчеркнул в 2013–2014 гг., что «две из гончарных традиций Юго-Запада Балтики дали на новгородской почве местные производные», причем первая — это фрезендорфская, основным регионом распространения которой был остров Рюген[318], где, как уже говорилось, жили руги-русь.

Выше приведены слова И. И. Еремеева по поводу сходства приема строительства вала Городка на Маяте, возведенного южнобалтийскими славянами, и древнейшей крепости Рюрикова городища (IX в.). В 2009 г. К. А. Михайлов, сближая укрепления Рюрикова и Старокиевского городищ, резюмировал: «На Городище первые строители применили сложное сочетание дерево-земляной платформы, подрезку склонов холма, сооружение рва и деревянных стен-городней, которые были поставлены на склоне небольшого холма в пойме Волхова. Топография, выбранная первопоселенцами для крепости, чрезвычайно напоминает расположение славянских городищ на южном берегу Балтийского моря и славянские бурги в междуречье Эльбы и Одера. Там также использовали низкие, затопляемые участки речных пойм и острова на озерах». Причем ученый полагает, что «обе крепости строил один и тот же коллектив», но укрепления Рюрикова городища предшествовали киевским. В 1997 и 1999 гг. шведский археолог И. Янссон сказал, что поселения типа Рюрикова городища в Скандинавии неизвестны[319].

В 1990 г. Е. Н. Носов заметил, что Сергов городок (конец I тыс. н. э.), расположенный к юго-западу от Рюрикова Городища, «не имеет аналогий на территории Новгородской земли. Городище, окруженное земляным валом, сохранившимся на длину около 100 м и высоту до 3 м, находится на низменном острове посреди р. Веряжи, неподалеку от ее устья, и как бы закрывает вход в Веряжу из Ильменя». В 2002 г. он уточнил, что «по своему топографическому расположению на низменном острове среди поймы Сергов городок поразительно напоминает укрепленные поселения западных славян в землях древних ободритов на территории современной северной Германии у Балтийского моря»[320]. Археологи также отмечают, говоря о поселениях Приильменья, например, селищах Васильевское и Прость, городище Георгий, а также Холопий городок, наличие в их материалах южнобалтийских находок — железных ножей с волютообразными завершениями рукояти, втульчатый двухшинный наконечник стрелы и лепной посуды, тождественной керамике нижних горизонтов (VIII — начала X в.) Ладоги, Рюрикового городища, Новгорода и ряда поселений Поволховья и Ильменского Поозерья, и что «подобные сосуды найдены во многих погребениях в сопках»[321].

С южнобалтийскими славянами связано и появление в VIII в. новгородских сопок, основной район распространения которых — это бассейн Ильменя, где, отмечает В. В. Седов, «сконцентрировано более 70 % могильников, в которых имеются эти памятники. Остальная часть сопок расположена в верховьях рек Луг и Плюссы, а также в бассейне Мологи, то есть в землях, непосредственно примыкающих к Ильменскому региону. Вне этой территории немногочисленные сопки известны в отдельных пунктах бассейнов рек Западной Двины и Великой». По мнению ученого, «создателями культуры сопок в Ильменском регионе могло быть только новое население, расселившееся здесь когда-то ранее VIII в.», а именно славяне. И этих славян он вначале выводил из Среднего Повисленья (хотя и признавал при этом, что «археологические материалы Среднего Повисленья, Неманского бассейна и других балтских территорий не фиксируют каких-либо следов крупной миграции населения в восточном или северо-восточном направлении в VII в. или на рубеже VII и VIII вв.»), а затем уже допускал, что они появились в северо-западных землях Восточной Европы «в более раннее время, мигрируя в общем большом переселенческом потоке самого конца IV или начала V в…»[322].

Но вместе с тем Седов констатировал в 1978, 1982 и 2002 гг., что сосуды «ладожского типа», найденные в новгородских сопках, являют собой характерную особенность славянской культуры междуречья нижней Вислы и Эльбы[323]. Вместе с тем следует отметить и тот факт, что если сопки густо расположились в Южном Приильменье, то псковские длинные курганы, заняв обширную территорию (бассейны р. Великой, Псковского озера, рек Ловати, Меты, Мологи и частично Чагадоши), по какой-то причине и, что явственно видно, на весьма приличном расстоянии обошли этот район, буквально взяв его в «мешок», оставив выход из него на севере (по Волхову к Ладожскому озеру), между верховьями Луги и Волхова. Как заключал по поводу культуры псковских длинных курганов Седов, относя время их появления «к V в., возможно к его первой половине», обычай сооружать курганы «не был привнесен переселенцами, а зародился уже тогда, когда они осели в Новгородско-Псковской земле». И в носителях этой культуры он видел славян, а также, вероятно, «более или менее многочисленные группы западнобалтийского населения» и местных прибалтийских финнов, которые затем все были славянизированы[324]. В науке начало псковских длинных курганов датируют также серединой V — началом VI в.[325], в целом VI в.[326]

Ряд археологов (например, Г. С. Лебедев) факт полнейшего отсутствия в Южном Приильменье псковских длинных курганов объясняет «ландшафтнохозяйственным фактором»[327]. Но вряд ли такое объяснение может быть принято, если учесть, что носители культуры длинных псковских курганов не заняли бассейн Ловати и Шелони, стратегическим центром которого является тот район, где ныне расположена Старая Русса и где встречаются мощные соляные источники, в изобилии дающие соль, без которой невозможна сама жизнь. И эту незаменимую ничем роль соли, разумеется, прекрасно знали создатели культуры длинных псковских курганов, в связи с чем не могли, да еще чуть ли не добровольно, в силу какого-то «ландшафтно-хозяйственного фактора», отказаться от доступа к столь жизненно необходимому продукту Поэтому причина их отчуждения от соли заключается в том, что их к ней просто не допустили. Не допустили те, кто контролировал этот район добычи соли, единственный, как известно, на всю Северо-Западную Русь. Следовательно, во многом контролировавшие, в силу обладания стратегическим сырьем, или, как еще называют соль, «золотом раннего средневековья»[328], и ситуацию на этих огромных просторах.

И этот жесткий контроль осуществляли славяне. В пользу давнего пребывания последних в Южном Приильменье говорит лингвистический материал. Как отмечала Р. А. Агеева в 1973 и 2004 гг., «финно-угорские водные названия рассеяны по всей территории; их заметно мало в бассейне левых притоков Ловати и в правобережье Шелони, где преобладают славянские названия даже для больших рек». Она же, подчеркивая, что «области к югу и западу оз. Ильменя, а также район между Чудским оз. и средним течением Луги, часть бас. Великой были заселены славянами с глубокой древности», название р. Полнеть, где при впадении в нее р. Порусьи находится древнейшая часть Старой Руссы, возводит к индоевропейскому «болото, топь, трясина». В 1984 г. А. М. Микляев говорил, что названиями на — гост/гощ-, которые указывают на древнейшие места расселения славян в Восточной Европе, исключительно обильна местность к западу, а в особенности к юго-западу и западу от оз. Ильмень: на его побережье и в истоках Луги, Плюссы и левых притоков Шелони сосредоточено 27 топо- и гидронимов. Такая концентрация, констатировал исследователь, нигде больше не повторяется в Европе. В 2005 г. В. Л. Васильев сказал, что топонимы с основами на — гощ-/-гост-, мощно представленные в центральном районе Новгородской земли, «отчасти по течению Шелони и в Южном Приильменье», являются одними из самых архаических в древнеславянском антропонимиконе и маркируют «главные пути продвижения славян по крупным рекам»[329].

Бассейн Ловати и Шелони («Солоны», т. е. «Соленой», видимо, так названной и потому, что по ней соль шла в земли носителей культуры псковских длинных курганов и, возможно, далее на запад) был занят именно южнобалтийскими славянами, которые в VI–VII вв. основали Городок на Маяте. Затем в течении самого короткого времени они преодолевают совсем уж небольшое расстояние, отделявшее их от Южного Приильменья, от Ловати. В ходе освоения бассейна этой реки и прилегающих к ней территорий, также снабженных крупными водными артериями, южнобалтийские славяне выходят на соляные источники Старой Руссы (р. Полнеть впадает в один из левых рукавов Ловати), которые давно были известны в округе, и следы пребывания людей в районе Старой Русы относятся к незапамятным временам (то, что славяне здесь не являлись первопришельцами и что им приходилось кому-то доказывать свое право на пребывание в Приильменье, говорит факт, который отметил И. И. Еремеев, что «на фоне других приильменских городищ укрепления Городка на Маяте выглядят очень мощными»).

Становление Старой Русы как центра пребывания какой-то Руси связан с переселенческими потоками, прежде всего идущими с Южной и Восточной Балтики. Причем эта русь обосновалась в Южном Приильменье так давно и ее имя оказалось спаянным с ним настолько крепко, что оно дошло до наших дней в большом числе названий местностей. Как констатировал в 1920 г. академик С. Ф. Платонов, говоря о поисках древнейшей Руси «между Ильменем и Волжскими верховьями», имя Руса «мелькает на всех важнейших водных путях от Ильменя: на Шелони (Новая Руса на Мшаге); на Ловати и Полисти (Старая Руса, р. Порусья и озеро Русское, которое надобно считать за исток р. Порусьи); на р. Поле (Новая Руса близ волоков к оз. Селигеру и Стержу; также село Русино или Росино у р. Рытой ниже Демьянска); на Мете (дер. Руска близ Ям-Бронниц и там же р. Русская, приток или рукав р. Рог). Нет поводов сомневаться в древности приведенных названий и в том, что они намечают пути, которыми пользовалась русь».

Вместе с тем ученый отметил, что «вся местность к югу от оз. Ильменя слыла, еще в XV веке, под именем Русы», что тогда же Русой «назывались не только отдельные поселки, но иногда и целые районы», например, «весь район между рр. Полистью и Полою…», и что в том же столетии «употребление имени Руса как будто колебалось: древнейшее значение слова (Руса=страна) сменялось новейшим (Руса=Старая Руса=тород)». А. А. Шахматов, годом ранее подчеркивая, что «местность вокруг города носила название Около-русья, как видно из писцовых книг 1498 года. Это может указывать на древность названия Русы», сказал, что «в Итиле, как видно из сообщения ал-Бекри, знали, что Волга течет в страну хазар из страны русов; это может служить лишним указанием на то, где искать древнейшую Русь». Следует добавить, что в Софийской первой летописи в статье под 1471 г. Ильменское озеро названо «морем Русьским»[330]. Память о стародавности Старой Руссы очень долго жила в русских людях. Так, С. Герберштейн записал, что «Руса, некогда называвшаяся Старой Руссией, древний городок под владычеством Новгорода…»[331]. Эти слова, произнесенные еще тогда, когда нынешняя Старая Русса называлась просто Русой, отмечают факт восприятия Русы именно в качестве Старой, т. е. древней Руссии.

Параллельно с заселением Поволховья и Приильменья южнобалтийские славяне активно осваивали земли Псковского региона. В 1964 и 1968 гг. В. Д. Белецкий присутствие южнобалтийского керамического материала в раскопах Пскова объяснял переселением в эти места славян «из северных областей Германии». В 1978 и 1993 г. С. В. Белецкий резюмировал, что в резиденции брата Рюрика, Трувора, Изборске (Труворовом городище) основу керамического набора лепных сосудов VIIІ-ІХ вв. (более 60 %) составляют «сосуды, находящие себе соответствие в славянских древностях южного побережья Балтийского моря». В 1979–1980 гг. он же связал появление керамики южнобалтийского типа в Изборске с его основанием (рубеж VIIІ-ІХ вв.), а в конце IX в. в Пскове — со временем кратковременного затухания Изборска. В новой группы населения в Пскове (вторая половина X в.) С. В. Белецкий также увидел южнобалтийских славян, при этом указав, что его территория увеличилась в 6 раз и что на поселении появились профессиональные ремесла и торговля (весы, разновес, монетные находки). В 1990 г. Белецкий подчеркнуто сказал, что на Труворовом городище «в VIIІ-ІХ вв. находился ремесленно-торговый протогородской центр, основанный славянскими переселенцами с территории междуречья нижней Эльбы и Одера…». В 1980 и 1982 гг. К. М. Плоткин отмечал, что «в генезисе древнерусского населения Псковщины участвовали западнославянские этнические элементы»[332].

Продвижение южнобалтийских славян из Северо-Западной Руси на юг в направлении Балто-Днепровскому пути также хорошо прослеживается по археологическому материалу. В 1977 г. В. М. Горюнова появление раннегончарной керамики южнобалтийского типа X — начала XI в. в Городке на Ловати под Великими Луками связала с переселением с территории Западного Поморья (нижнее течение Одера после впадения в него Варты) водным торговым путем определенной части «ремесленного люда», подтверждением чему служат аналогии в синхронных слоях Старой Ладоги. В 1982 г. она же, характеризуя западнославянские формы раннекруговой керамики Новгорода и Городка на Ловати, вновь указала, что «керамика этих форм… скорее всего, принесена сюда выходцами с южного побережья Балтики». В 1994 г. исследовательница отметила, что западнославянская посуда в раннегончарном комплексе Городка на Ловати составляет свыше 30 % и что под натиском немцев после 929 г. начался отток южнобалтийского населения из земель ободритов и вильцев, «организация воинских дружин, развитие морского пиратства», уход «князьков со своей челядью не только на море, но и за море». В связи с чем славянская керамика широко распространяется в Дании, Швеции и Северной Руси[333].

Затем следы южнобалтийских славян обнаруживаются на другом участке летописного пути «из варяг в греки», на Днепре в Гнёздове, в связи с чем еще в 1902 г. археолог В. И. Сизов предположил, «что среди жителей этого поселения имелись выходцы с балтийского Поморья»[334]. В 1925 г. Е. Н. Клетнова заключила, что исходные корни погребального обряда гнёздовских курганов, «а также аналогии некоторым чертам ритуала, в частности — урнам, следует искать скорее в землях „балтийских славян, нежели в Скандинавии“»[335]. В 1977 г. Е. В. Каменецкая, справедливо подчеркивая, что «роль керамики в погребальном обряде очень велика», на основе анализа гнёздовской керамики пришла к выводу, что приток населения в Гнёздово с территории западных славян (Центральная и Северная Польша) «прослеживается на всем протяжении X в.», а в конце этого столетия наблюдается появление «небольшого количества керамики славян с южных берегов Балтийского моря».

В 1998 г. норвежская исследовательница А. Стальсберг определила, что ладейные заклепки из Гнёздова «ближе к балтийской и славянской, нежели скандинавской традиции», объединив при этом гнёздовские заклепки с заклепками из Плакуна. В 2007 г. В. В. Рогудеев говорил о находках ранней западнославянской керамики ІХ-Х вв. в Подонье, в том числе южнобалтийской: керамики менкендорфского (из земель ободритов) и фельдбергского типов[336]. Следы южнобалтийских переселенцев фиксируются и в глубине Балто-Волжского пути: в раннегончарной керамике поселения Гнездилово-2 под Суздалем (Х-ХІ вв.) обнаружена южнобалтийская посуда фельдбергского и менкендорфского типов. Как заметили по этому поводу в 2004 г. В. М. Горюнова и В. А. Лапшин, «после гибели больших высоких городищ в ядре ареала фельдбергской керамики (конец IX в.)» часть населения Южной Балтики «была вынуждена переселиться в достаточно удаленные центры, расположенные по торговым магистралям, идущим далеко на Восток»[337].

А. Г. Кузьмин, говоря, что часть населения южнобалтийского побережья (включая часть фризов) могла начать в конце VIII в. под давлением Франкского государства движение на восток, указывает, что этот колонизационный поток захватил Скандинавию, «где долго сохранялись славянские поселения». Саму причину вытеснения в Швеции местного термина «fal» славянским «torg» он как раз видит в наличии на полуострове большого числа славян. В городах Скандинавии, обращает внимание ученый, даже в ХІV–XV вв. была весьма заметна традиция славянских имен. В переселенческий поток, добавляет Кузьмин, «неизбежно вовлекались и собственно скандинавы, не говоря уже о вооружении и предметах быта, которые можно было и купить, и выменять, и отнять силой на любом берегу Балтийского моря»[338].

Правоту слов историка подтверждают археология и «Гута-сага». Так, в Южной Швеции выявлен значительный комплекс западнославянских древностей ІХ-ХІ веков. Южнобалтийская керамика известна в большом количестве вплоть до Средней Швеции, а в X в. она преобладала в Бирке (по мнению Й. Херрмана, «возможно, именно славянские гончары в Бирке и других местах Швеции изготовляли гончарную посуду, по своим качествам превосходившую местную скандинавскую и соответствующую традициям славянского гончарства». В 2009 г. В. В. Мурашева констатировала, что «керамические коллекции шведской Бирки (ІХ-Х вв.) и Сигтуны (конец X — начало XI в.) обнаруживают существенные западнославянские влияния». Вместе с тем она отметила, что в Дании славянская керамика «с конца X в. распространяется повсеместно»). Разнообразие могильных обрядов Бирки привело Херрмана к выводу, что здесь оседали фризы, финны и «славяне с низовьев Одера»[339] (по свидетельству хрониста XI в. Адама Бременского, в Бирку «имеют обыкновение регулярно съезжаться по различным торговым надобностям все суда данов или норманнов, а также славян и сембов; бывают там и другие народы Скифии»[340]).

В 1980 г. шведский археолог А.-С. Грэслунд отмечала, что погребальные камеры Бирки «не имеют местных прототипов, и появление их, очевидно, связано» с ее интернациональным характером «и особенно с купеческим слоем»[341]. Сегодня шведские исследователи Х. Гларке и Б. Амбросиани считают Бирку исключением, появившимся в VIII в. и исчезнувшем в конце X, и констатируют, что в ее захоронениях в обилии найдено оружие, украшения и предметы импорта, что их долгое время выдавали за захоронения шведских викингов, но в действительности в них были погребены иноземные купцы. Д. Харрисон видит в Бирке «эксперимент, которому не суждена была долгая жизнь. Город возник где-то в конце VIII в. и просуществовал около 200 лет…. Пока не удалось выяснить, почему город стал стагнировать и постепенно исчез. Предполагается, что торговые пути пошли другим маршрутом, и число торговых гостей в Бирке стало падать» (шведские ученые X. Пиренн, С. Болин, А. Шюк, Х. Арбман видели в скандинавских городах чужеродное явление)[342]. Время существования Бирки абсолютно точно совпадает со временем интенсивного движения части населения Южной Балтики в Восточную Европу, и своим возникновением она обязана, вероятнее всего, фризским и южно-балтийским купцам (города в Швеции, подчеркивают ведущие шведские медиевисты X. Андерссон, Т. Линдквист, М. Шёберг, отсутствовали до конца XIII в., и их появление способствовали именно славяне Южной Балтики[343]). На о. Эланде, отмечает Херрман, «нередко были поселения славянских военных дружин», а шведский археолог М. Стенбергер, опираясь на археологический материал, утверждал в 1973 г., что во второй половине X в. данный остров был занят южнобалтийскими славянами, «о чем сообщают Саксон Грамматик и датская „Сага о Кнютлингах“»[344]. Южнобалтийские славяне, говорит А. Ф. Гильфердинг, в X в. имели постоянные крепости для убежища на берегу Скони, южной оконечности Швеции[345]. Подобное возможно только при поддержке местного населения, несомненно, тех же славян.

Согласно «Гута-саге», в VIII в. южнобалтийские славяне переселились на о. Готланд и основали там г. Висби. В следующем столетии начались усобицы, как полагает С. В. Арсеньев, между коренным населением и потомками славян, в результате чего часть последних покинула остров, ибо, подчеркивает он, победила именно та сторона, которой помогали шведы из Скандинавии. Переселенцы вначале направились на о. Даго (А. Г. Кузьмин из прибалтийских Русий особо выделяет западную часть нынешней Эстонии — провинцию Роталию-Вик (Рутения и Русия) с островами Сааремаа (Эзель) и Даго), а затем по Западной Двине в Грецию (т. е. описывается морской путь следования). Под Грецией в данном случае надлежит понимать именно Русь: в Северо-Западной Европе Русь и русских очень часто называли Грецией и греками, на что было обращено внимание еще Г. 3. Байером, отметившим, опираясь на показания западноевропейских хронистов ХІ-XII вв. Адама Бременского и Гельмольда, что «Руссия в тогдашних временах и Грециею прозвана».

Показания «Гута-саги» требуют к себе особого внимания, ибо она, созданная в 20-х гг. XIII в. на Готланде, отразила реальные события из его истории, сохранившиеся в памяти потомков южнобалтийских переселенцев: пребывание на острове носителей славянских фамилий зафиксировано, о чем уже речь шла, источниками ХІІІ-XVІІ веков (в синодике монастыря миноритов в Висби, в котором записи идут с 1279 по 1549 г., встречаются славянские фамилии: Лютов, Мальхов, Бескин, Белин, Божеполь и др.). В свете этих данных особый смысл приобретает вспыхнувший около 1288 г. конфликт между жителями Висби и сельским населением Готланда, причину которого Арсеньев видит в племенной розни. Причем, отмечает он, горожан поддержали южнобалтийские города, еще славянские в своей основе, а шведский король принял сторону крестьян и усмирил жителей Висби[346]. Возможно, что в этом же плане следует рассматривать и тот факт, что жители о. Сааремаа и лежащего рядом с ним о. Муху, судя по археологическому материалу, были наиболее тесно связаны с Готландом, тогда как связи с собственно Скандинавией, подчеркивает А. Э. Кустин, носили более случайный характер[347].

Переселение на Русь славянских и славяноязычных народов Южной Балтики, частью пройдя через Скандинавию, действительно вовлекло в свою орбиту некоторое число скандинавов, что подтверждается данными антропологии. Причем Т. И. Алексеева выделяет лишь один пункт на территории Руси, где отмечается некоторое пребывание норманнов, — Старую Ладогу. Она же констатирует, что антропологические особенности краниологического материала из Шестовиц «указывают на связь с норманнами» и что во всем облике этого населения «наблюдается смешение славянских и германских черт». Вместе с тем в Черниговском некрополе подобные особенности отсутствуют. В данном случае весьма важно отметить, что Алексеева особо подчеркнула, говоря о киевских погребениях с трупоположением X в., что «ни одна из славянских групп не отличается в такой мере от германских, как городское население Киева», добавив затем, что «оценка суммарной краниологической серии из Киева… показала разительное (курсив мой. — В.Ф.) отличие древних киевлян от германцев». Как заметил по поводу такого заключения А. Г. Кузьмин, «„поразительность“ этих результатов, отмечаемая автором, проистекает из ожидания найти в социальных верхах киевского общества значительный германский элемент, а его не оказывается вовсе»[348].

Переселенческий поток захватил не только скандинавов, но и норманские древности. Переселенцы, соприкасаясь со скандинавской культурой в самой Скандинавии, несомненно, заимствовали и переработали какие-то ее элементы, создав на подступах к Руси своеобразную культуру, отличавшейся эклектичностью и гибридизацией различных по происхождению элементов (южнобалтийских и скандинавских), привнеся ее затем в русские пределы. Тому, несомненно, способствовали и смешанные браки (хотя и редкие), о чем говорит антропологический тип населения в Шестовицах, не встречающийся в других местах Руси. Нельзя забывать и общие моменты, присущие жителям Южной Балтики (славянам и ассимилированным ими народам) и населению Скандинавии, что проявлялось в общих чертах, например, погребального обряда. Подобное не удивительно, ибо «племена германское и славянское, — говорил С. М. Соловьев, — чем ближе к языческой древности, тем сходнее между собою в понятиях религиозных, нравах, обычаях»[349]. Так, в середине XI в. в земле лютичей жило племя, свидетельствуют западноевропейские источники, поклонявшееся Водану, Тору и Фрейе[350]. В науке подчеркивается, что факт заимствования германцами образа Водана-Одина и Донара-Тора из кельтского пантеона «является общепризнанным»[351].

В силу названных фактов довольно сомнительно, во-первых, толковать погребения, где наличествуют железные гривны с так называемыми «молоточками Тора», исключительно как скандинавские[352]. Правоту этих слов подтверждает С. И. Кочкуркина, констатировавшая в 1970 г., что такие ритуальные вещи как железные гривны с «молоточками Тора» «должны сопровождать скандинавские погребения, но железные гривны в приладожских курганах за исключением двух экземпляров, найденных в мужских захоронениях, принадлежали местному населению»[353]. К тому же, подчеркивал Д. А. Авдусин, эти гривны встречаются «не на всей территории Скандинавии». Шведский археолог И. Янссон уточняет, что железные гривны с «молоточками Тора» найдены только в Центральной и Восточной Швеции и на Аландских островах. И полностью они отсутствуют на остальной территории Швеции, в Норвегии и Дании[354].

Во-вторых, «молоточки Тора», предъявляемые археологами в качестве «неопровержимого» свидетельства пребывания скандинавов на Руси, видимо, не имеют к ним никакого отношения. Ибо они связаны либо с Радегастом, оснащенным молотом: в руке его «молот, на голове птица», либо с Перуном, оружием которого были молнии-топорики и культ которого был весьма распространен у южнобалтийских славян. Именно у этих южнобалтийских богов и «заимствовал» Тор, сын Одина и бог грома, свой громовой молот, на что указывает его славянское название: Миольнир (Мьёлльнир) — Молния (по-шведски молния «blixt»)[355]. Отсюда понятно, почему железная гривна с «молоточками Тора» найдена при раскопе одной из ранних староладожских «больших построек», которую, как уже говорилось, сближают со святилищами южнобалтийских славян в Гросс-Радене и в Арконе. В той же Ладоге была обнаружена и отливка для «молоточков Тора», и это тогда, когда в Скандинавии их не найдено ни одной[356]. «Молоточек Тора», сделанный из кости, найден, что случайностью также не назовешь, на славянском святилище резиденции князя вагров в южнобалтийском Старграде-Ольденбурге[357] (а «молоточки Тора» фиксируются именно в тех районах, через которые шли в Восточную Европу южнобалтийские переселенцы, и исчезают они с прекращением этого потока).

Следует также сказать, что преднамеренная порча оружия (оно поломано или согнуто) в погребениях Южной Балтики и Восточной Европы, приписываемых норманнам (Л. С. Клейн: «Хороня своих воинов, норманны ломали их оружие и клали в таком виде в могилу — сломанные мечи обнаружены и в Гнездовских погребениях». В. В. Мурашева: в порче оружия «очень четко прослеживается скандинавское влияние»)[358], была характерна для племен пшеворской культуры бассейна Вислы и междуречья ее и Одера (конец II в. до н. э. — начало V в. н. э.), представлявших собой, как считает В. В. Седов, смешанное славяно-германское население, испытавшее значительное кельтское влияние и активно взаимодействующее друг с другом. Как подчеркивал ученый, «порча оружия и заостренных предметов — типичная особенность пшеворских погребений. Ломались наконечники копий, кинжалы, ножницы, умбоны, ручки щитов, мечи. Этот обычай был распространен среди кельтов, отражая их религиозные представления, согласно которым со смертью воина требовалось символически „умертвить“ и его оружие, предназначенное служить ему в загробном мире. От кельтов этот ритуал распространился на соседние племена»[359].

Захоронения в ладье также не являются исключительно скандинавскими. Так, Д. А. Авдусин отмечал, что подобные погребения встречаются не только в Скандинавии и что части ладьи знаменовали карельские погребения даже в XX веке. На Руси, констатирует С. В. Перевезенцев, еще долго, согласно языческой традиции, «умершего везли либо в ладье, либо в санях». О захоронении в ладье, как обряде, характерном для днепровских славян, говорит ПВЛ своим рассказом под 945 г. о первой мести Ольги за смерть мужа Игоря. Древлянские послы, прибывшие к ней со сватовством, были сброшены «в яму и с лодьею. Принкъши Ольга и рече им: „добра ли вы честь?“ Они же реша: „пуще вы Игореви смерти“. И повеле засыпати я живы, и посыпаша я». Стоит привести и заключение Г. С. Лебедева, что в шведских захоронениях ІХ-ХІ вв. одновременно существовало несколько различных погребальных обрядов, что обряд захоронения в ладье не был преобладающим и что сожжения в ладье, которое так красочно описал Ибн Фадлан, до эпохи викингов «в Швеции неизвестны»[360] (в рассуждения на данную тему норманисты особенно упирают на то, что скандинавы были морским народом. Но морским народом, причем обогатившим морским искусством скандинавов, были именно южнобалтийские славяне. И если захоронения в ладье полагать норманскими, то тогда надо объяснить, почему в древнерусской морской терминологии, которая должна была бы возникнуть у восточных славян, как народа сухопутного, под влиянием скандинавов, полностью отсутствуют слова норманского происхождения[361], в то время, как они, например, имеются в ряде диалектов эстонского языка[362]).

Итогом интенсивных и многовековых связей южнобалтийских и восточноевропейских сородичей стало призвание варягов (варяжской руси) из какой-то балтийской Руси. Как совершенно правомерно резюмировал в 2007 г. академик В. Л. Янин, прекрасный знаток варяго-русских древностей, «наши пращуры» призвали Рюрика из пределов Южной Балтики, «откуда многие из них и сами были родом. Можно сказать, они обратились за помощью к дальним родственникам»[363]. В 2013–2014 гг. археолог А. А. Романчук подытоживал, что, «судя по археологическим данным, приоритетность взаимодействия Юго-Запада Балтики и Северо-Запада будущей Руси возникает еще, по крайней мере, в V–VІ вв., и устойчиво продолжается вплоть до ІХ-ХІ вв. включительно. И эта картина, вытекающая из археологических данных, безусловно, четко коррелирует с основными постулатами и выводами южнобалтийской гипотезы происхождения варягов и руси»[364]. К этим словам археологов, стоящих выше так мешающих науке пристрастий, прибавить остается данные ДНК-генетики, приводимые крупнейшим специалистом в этой области А. А. Клесовым, которые также связывают Рюриковичей со славянской Южной Балтикой[365].

Выше было сказано, что появление варягов не означало ни начало русской истории, ни начало русской государственности. Они органически включились и в саму историю восточных славян, и в процесс создания у них государственности. В самом же процессе вызревания государственности у восточных славян принимали участие, как справедливо заключал А. Г. Кузьмин, разные этносы, имевшие свои традиции, но главным образом славяне и русы, которым были свойственны разные формы организации: у славян община была территориальной, у русов — кровнородственная. А разные типы общины предопределяют разные пути образования государств. Так, у народов с кровнородственной общиной государство возникало как результат установления господства одного рода (племени) над другим и выстраивается лестницей соподчинения сверху вниз. У народов с территориальной общиной государство возникало иным путем, ибо такая община держится принципа равенства как внутри себя, так и в отношении к другим племенам и народам. Ей совершенно чужд культ рода и племени, ей не свойственны аристократические притязания, и в ее состав легко принимаются чужеземцы.

Письменная история застает восточных славян с четко действующей организацией управления, связанной с хозяйственно-экономическими задачами и выстроенной снизу вверх, путем делегирования, вплоть до высшей власти. Согласно летописи, древляне на народном собрании (вече) выбирают князей и «лучших» людей, управляющих Древлянской землей. Но при этом все главные вопросы князья решают только в совете с вече. Сведения о Киеве конца X в. уточняют типичную для восточных славян картину. Жители города и, видимо, сельской округи делились на десятки, сотни и т. д., и такую администрацию венчал тысяцкий. Параллельно с тем существовал совет старейшин, руководивший вечем и следивший за выполнением принятых решений. Так выстраивалась земская власть или, иначе сказать, естественная государственность, которая была наиболее экономически целесообразной формой организации для восточных славян и при которой высший слой еще не отделился от низших звеньев. И вершиной земской власти явились племенные союзы IX в. (летопись называет их «племенами», «землями», «княжениями»), которые отличались внушительными размерами, превышающими площадь большинства европейских стран. Однако эта естественная государственность не могла объединить восточнославянские земли, т. к. для этого не было экономических потребностей.

Окончательно соединить восточных славян перед лицом нарастающей внешнеполитической угрозы смогла внешняя сила. И этой силой стали русы или «род русский», включавший в себя разные этнические группы руси, выходцев прежде всего из Поднепровья, Подонья, Прибалтики и Подунавья (в Раффельштеттенском уставе начала X в., представляющем собой таможенный документ, в числе купцов, торгующих в Восточной Баварии, названы «славяне же, отправляющиеся для торговли от ругов или богемов…». А. В. Назаренко выводит основную денежную единицу устава «скот» из славянского языка[366], что указывает на весьма давнее знакомство немцев со славяно-русскими купцами, начало которому было положено в IX, а может быть, в VIII веке. В отношении того, о каких русах идет речь в уставе, нет сомнений: по мнению ряда зарубежных и отечественных ученых, имеются в виду подунайские руги, давние переселенцы из Прибалтики. В пользу такого вывода говорит и послание папы Иоанна XIII 967 г. Болеславу Чешскому, в котором запрещается привлекать на епископскую кафедру «человека, принадлежащего к обряду или секте болгарского или русского народа, или славянского языка». Под русским народом понимаются подунайские русы[367]).

В связи с тем, что разные группы руси вышли из разных районо, то «род русский» был полон противоречий и между его представителями часто проливалась кровь. Русы, будучи изначально неславянскими племенами, слились в названных районах со славянами, сохранив при этом многие бытовые и психологические особенности. Полагая себя аристократическим славянским родом, они на этом основании претендуют на власть над мирными землепашцами. Как можно судить по русско-византийским договорам 911 и 945 гг., главным занятием «рода русского» были война и торговля. Объединение, созданное русами, оказалось достаточно прочным по причине взаимной заинтересованности: русы, довольствуясь в основном лишь номинальной данью с подвластных славянских племен и не вмешиваясь в их внутреннюю жизнь, взяли на себя обязанность их защиты. По летописи потребность во внешней власти возникла потому, что в пределах Северо-Западной Руси племена восточнославянские (ильменские словене, кривичи) и племена угро-финские (весь, чудь), освободившись от варяжской дани, утонули в усобицах. По причине чего они договорились пригласить в качестве третейского судьи князя извне, «иже бы володел нами и судил по праву», т. е. регламентировал межплеменные отношения и решал внешнеполитические задачи[368].

В конечном итоге в 862 г., согласно ПВЛ, состоялось призвание варяжских князей Рюрика, Синеуса и Трувора, вместе с которыми к приглашавшим прибыла, как особо подчеркнул летописец, «русь». Старший из братьев Рюрик сел в Ладоге, Синеус в Белоозере, а Трувор в Изборске. Через два года Синеус и Трувор умерли, и «прия Рюрик власть всю один, и пришед к Ильмерю, и сруби город над Волховом, и прозваша и Новъгород, и седе ту княжя, и раздал мужем своим волости и городы рубити, овому Полътеск, овому Ростов, другому Белоозеро. И по тем городом суть находници варязи, а перьвии насельници в Новегороде словене, в Полотьсте кривичи, в Ростове меря, в Беле-озере весь, в Муроме мурома; и теми всеми обладаніе Рюрик». Так под началом Рюрика стало складываться государство со столицей в Новгороде, которое включало в себя огромные территории Северо-Западной и Северо-Восточной Руси, населенные славянскими и неславянскими народами.

Далее летописец говорит, что у Рюрика были «2 мужа, не племени его, но боярина», Аскольд и Дир, которые, отпросясь у него, двинулись на юг и, сев со многими варягами в Киеве и освободив местное население от хазарской дани, «начаста владети Польскою землею. Рюрик же княжащу в Новегороде». Под 879 г. ПВЛ сообщает, что «умершю Рюрикови предастъ княженье свое Олгови, от рода ему суща, въдав ему сын свой на руце, Игорь, бе бо детеск вельми». В 882 г. Олег, двинувшись из Новгорода «с воя многи, варяги, чюдь, словени, мерю, весь, кривичи», подошел к Киеву. И, обвинив Аскольда и Дира в том, что они «еста князя, ни рода княжа, но аз есмь роду княжа»; и вынесоша Игоря: «а се есть сын Рюриков», убил их, после чего стал княжить в Киеве, сказав знаменитое: «се буди мати градом русьским»[369].

Так состоялось объединение двух русских государств — Новгородского и Киевского — в крупнейшее государство Европы Русь, просуществовавшее 250 лет (а оно распалось в 1132 г., т. е. тогда, когда шведы, которым норманисты приписывают создание в середине IX столетия Русского государства, еще только строили свое государство. Шведские медиевисты, отмечает Л. П. Грот, Х-XII вв. «относят к догосударственному периоду в шведской истории, определяя его как стадию вождества». Согласно их же мнению, «создание шведской государственности… носило затяжной, длительный характер, признаки раннего государства можно выявить не ранее второй половины XIII — начала XIV вв.». Причем, заключает историк Т. Линдквист, «шведское государство, возникшее в позднем средневековье, было, конечно, вторичным. Оно возникло позднее многих государств в Европе и даже в Скандинавии. Целый ряд явлений и представлений носили экзогенный характер: они „вводились“ со стороны. Представления о значении и функциях королевской власти, установления и ритуалы для носителей новой государственной власти были привнесены со стороны»[370], в том числе, надлежит уточнить, и со стороны южнобалтийских славян).

Геррман Й

История и культура северо-западных славян[371]

Северо-западные славянские племена, заселявшие в древности современную территорию ГДР, занимали важное место в европейской истории. Они принадлежали к тем племенам, которые жили в пограничной зоне между крупнейшими этноязыковыми группами раннего средневековья — славянами и германцами.

Северо-западные славянские племена были тесно связаны с другими славянскими группами, в первую очередь с племенами, проживавшими по соседству, на территории современной Польши и Чехословакии. Кроме того, они имели связи с восточными и южными славянами, а также с различными германскими племенами. Известно, что северо-западные славянские племена приняли существенное участие в генезисе немецкой народности как в историко-культурном, так и в собственно антропологическом отношении. Непосредственными потомками северо-западных славянских племен являются лужицкие сорбы, проживающие ныне на территории ГДР в Нижней и Верхней Лужицах. После столетий угнетения и притеснений немецкими феодалами и националистическими правительствами в настоящее время они получили все возможности для свободного развития и являются полноправной составной частью социалистического общества ГДР.

В социалистическом государстве имеются все условия для глубокого исследования истории северо-западных славянских племен. Германский империализм и особенно фашизм в идеологических целях, не считаясь с фактами, искажали историю и культуру не только северо-западных славянских племен, но и славян вообще. Гуманистические традиции немецкой исторической науки, для которой изучение западнославянской культуры было научным долгом и в среде которой работали Иоганн Гердер (I. Herder) и всемирно известный медик Рудольф Вирхов (R. Virchow), впервые выделивший славянскую материальную культуру среди археологических культур других племен и народностей, были нарушены. Поэтому после победы над фашизмом исследование истории и культуры северо-западных славянских племен, покоящееся на фактологической основе, стало не только важной задачей науки, но и жизненной необходимостью для развития прогрессивного общественно-исторического сознания населения ГДР.

Изучение истории и культуры славянских племен, проживавших и проживающих на территории ГДР, можно подразделить на три этапа. Первый охватывает период с 1949–1950 гг., когда начались раскопки славянского городища Тетерова под Нейбранденбургом, до начала 60-х годов. Он характеризуется как успешным выявлением новых памятников археологии, так и научной обработкой старых археологических коллекций. К этому времени относятся исследования славянских мостов и дорог в Тетерове и славянского замкового строительства в Берен-Любхине. Они имели значение для познания раннесредневековой славянской культуры далеко за пределами ГДР. На этом же этапе начаты были серьезные работы по классификации славянской керамики, инвентаризации и систематизации городищ и погребальных памятников.

Второй период начался в середине 60-х годов и характеризовался прежде всего синтезом накопленных к этому времени археологических материалов, а также проведением целенаправленных раскопок для проверки и подтверждения результатов, полученных путем синтеза. Были опубликованы исследования, охватывающие важнейшие проблемы истории северо-западных славянских племен в целом. В разработке этих проблем установилось тесное сотрудничество с учеными Польши, Чехословакии, а также других стран. Кульминацией этого периода стал 1970 г. — благодаря активности в изучении истории и культуры славян. Международная уния славянской археологии проводит в ГДР Второй Международный конгресс славянской археологии.

В 70-х годах, относящихся уже к третьему периоду, много внимания уделяется прежде всего изучению взаимосвязей славянских племен и плановым раскопкам с целью детальной разработки вопросов экономики. Начинается работа по созданию «Корпуса археологических источников по ранней истории ГДР» (первый том вышел в 1973 г.), в связи с чем проводится учет и систематизация всех германских и славянских археологических материалов. Наряду с этим продолжаются раскопочные исследования, которые дают интересные новые материалы. В частности, был открыт храм-святилище, первый в области расселения северо-западных славян. В это время возрастает интерес к истории и культуре северо-западных славянских племен и изучению их связей со славянскими и другими племенами Восточной Европы в исследованиях советских археологов. Наряду с публикациями, в которых обобщаются исследовательские работы по славянам сравнительно небольшого региона — территории ГДР, создается монография, в которой участвуют ученые многих стран, в том числе выдающийся советский археолог академик Б. А. Рыбаков, и в которой всеобъемлюще обобщаются наши знания о славянах и викингах в истории Балтики. Этот коллективный труд освещает в новом аспекте взаимоотношения между восточнославянскими, скандинавскими, западнославянскими и прибалтийскими племенами.

Характерной особенностью исследований с начала 60-х годов стало тесное сотрудничество со специалистами в области естественных наук, что позволило разрешить сложные проблемы экономического базиса раннесредневековых обществ, в частности подробно изучить развитие сельскохозяйственной деятельности. В кооперации с польскими исследователями, прежде всего с руководством Центра по изучению стали в Новой Гуте, а также с учеными Чехословацкой Академии наук удалось обстоятельно разработать проблему развития черной металлургии в раннем средневековье.

Важное место северо-западных славянских племен в истории раннесредневековой Европы обусловлено их внутренним социально-экономическим развитием. С конца VI в. они оказывали усиливающееся влияние на исторические процессы Центральной Европы. Уже в это время племена, которые жили «на самом краю Западного океана», т. е. на юго-западном побережье Балтийского моря, имели связи с Подунавьем. Одно из их посольств к аварскому кагану было случайно перехвачено византийским дозорным отрядом и доставлено к византийскому императору. Это произошло около 594 г.

Примерно в то же время сорбские племена вступили в контакт с государством меровингов. Сорбам всецело принадлежали земли Тюрингии по Эльбе и Зале, и часть их поселилась в тюрингской области, принадлежащей меровингскому государству. Отдельные группы сорбов проникли в более западные земли вплоть до среднего течения Майна. Это расселение, по-видимому, происходило с согласия правителей франкского государства. Князь сорбского племенного союза входил в меровингскую иерархию, а сам племенной союз сорбов считался самым восточным племенем этого государства. Такая ситуация сохранялась до 631 г., когда племенной вождь Дерван вышел из состава меровингского государства и присоединился к племенному объединению славян, возникшему в Чехии и Моравии в связи с оборонительной борьбой с аварами. Однако связи с германскими племенами франков и тюрингов, которые в значительной степени были прерваны, все же долго сохранялись. В Тюрингии западнее Зале и на земле франков свободные сорбские племенные группы существовали в условиях немецкого феодального общества вплоть до развитого средневековья.

Другой племенной группой славян, которая находилась в более тесных отношениях с Франкской империей, были ободриты (бодричи), жившие в западном Мекленбурге и в восточном Гольштейне. В последней четверти VIII в. они оказались надежными союзниками короля франков Карла — будущего императора Карла Великого — в процессе покорения саксов и включения их земель в состав франкского государства. Вместе с тем ободрити боролись с датчанами и вильцами. Вильцы — следующий большой славянский племенной союз, как говорится в одном из письменных источников — франкских анналах под 808 г., находились в «давнишней вражде с ободритами». Несколько столетий в их борьбе сохранялось равновесие до тех пор, пока во второй половине XI в. вильцы не стали постепенно втягиваться в формирующееся феодальное государство ободритов.

На юге центральной части территории ГДР расселились хевельцы, или стодоране, как они назывались славянами. В конце IX — начале X в. стодоране создали крупное племенное образование, во главе которого стояла княжеская династия. В 929 г. они оказались в числе первых жертв восточной экспансии немецкого феодального государства. Борьба за политическое господство в этой области продолжалась более двух столетий. Только около 1150 г. немецким феодалам с помощью местной славянской знати удалось окончательно включить этот регион в состав немецкого государства.

С историей вильцев и стодоран связано одно из самых значительных народных восстаний раннего средневековья в Средней Европе — лютичское восстание. После временного установления господства светского и духовного немецкого феодального дворянства (929–983 гг.) вильцы и стодоране летом 983 г., объединившись в союз лютичей, подняли восстание. В течение нескольких недель они освободили свою территорию и вместо господства феодалов установили строй военной демократии. В Ретре (Редегощ) близ Нейбранденбурга собралось народное собрание участников освободительной крестьянской борьбы и рассмотрело вопросы о войне и мире, а также некоторые другие дела. Культ языческих богов получил высокое развитие в Ретре и других местах. Роскошные святилища возникли, как сообщают многие хронисты, в различных племенных центрах, в том числе в Ретре, Гютцкове, Волгасте и на Рюгене.

Однако собственная феодальная верхушка в среде вильцев-лютичей не смогла сформироваться. Толпы участников крестьянских войн, находящиеся в постоянном движении в связи с борьбой против господства немецкого, польского, датского и чешского феодальных государств, препятствовали развитию экономических предпосылок для феодализации общества. Хотя лютичский союз в течение длительного времени сохранял свою политическую и военную целостность, внутри него какого-либо общественного развития не происходило.

Во второй половине XII в. рухнула политическая независимость союза лютичей, объединения ободритов и славян острова Рюгена, а также самостоятельных княжеств, которые сложились в Бранденбурге и Кёпенике. Они оказались под господством немецкого, датского и польского феодальных государств.

В чем же заключается вклад археологии в изучение основ и отдельных конкретных аспектов политической и военной истории северо-западных славянских племен?

Прежде всего археологии принадлежит решение вопросов размещения славянских племен, их происхождения и условий миграции в областях западнее Одры. Письменные источники почти не дают об этом информации. Относительно происхождения северо-западных славянских племен имеются различные точки зрения, поскольку археологических материалов, датированных VI–VII вв., пока очень мало. Старое мнение покоится на предположении об общем переселении славян с востока на запад. Исходя из этого соображения и полагая, что славянская прародина находилась восточнее Одры, исследователи пытались рассматривать появление и распространение на территории ГДР керамики пражского типа в качестве свидетельства ранней славянской миграции. Однако глиняная посуда пражского типа является нетипичной керамикой домашнего производства, которая встречается в такой же ситуации и в другие периоды истории Европы. Очевидно, что только из распространения керамики пражского типа нельзя делать серьезные выводы.

Возможности для археологических выводов изменяются, если в исследование включаются такие факторы, как формы жилых построек, погребальная обрядность, особенности застройки поселений и городищ и другие признаки, которые характеризуют ранние этапы истории славянских племен. В результате выявляются большие группировки славянства.

Первая из них характеризуется заглубленными в землю домами, кремацией умерших и помещением их пепла в грунтовых могильниках, большей частью в урнах, принадлежащих к пражскому типу.

Эта группа, как единодушно решено ныне всеми археологами, занимавшимися этой проблемой, расселилась в области Эльбы-Зале, продвинувшись на северо-запад из Чехии и Моравии. Она распространилась приблизительно до среднего течения Эльбы; местами следы славян этой группы обнаруживаются и в бассейне среднего Хавеля. Языковые исследования подтверждают эти выводы.

Обстоятельно познакомиться с жизнью и культурой этой группы славян позволили раскопки у Дессау-Мозигкау на Эльбе. На террасе, возвышающейся над долиной этой реки, располагались цепочкой пять поселений, состоящих из 6–11 углубленных жилищ площадью 4 м^2 каждое. Вероятно, это были многосемейные поселения. Их жители занимались сельским хозяйством и прежде всего скотоводством. Скромная домашняя утварь — глиняная посуда, предметы из дерева, кости и железа — изготавливалась на месте обитателями этих поселений.

Продолжительность существования селений свидетельствует о стабильности их экономического базиса. Жизнь славян не была изолированной, напротив, они поддерживали связи как с Чехией и Моравией, так и с областями Тюрингии, о чем говорят многие находки. Поселения у Дессау-Мозигкау существовали с конца VI до середины VIII в.

Вероятно, некоторые группы славянских переселенцев уже в конце V в. из области Вислы и Варты двигались на запад, пересекли Одру и местами в районе Берлина или в Нижней Лужице встретились с остатками германских племен.

Детали этой встречи пока не исследованы, поскольку археологические раскопки выявили по этому вопросу лишь весьма фрагментарные материалы. Более определенные результаты о взаимодействии славянского и германского населения дают многочисленные пыльцевые анализы. В археологических напластованиях каждое растение соразмерно его роли в жизни человека находит отражение в пыльцевых остатках. Качественный и количественный анализ пыльцы, как правило, дают надежную информацию о развитии природной и культурной растительности. В пыльцевых анализах отчетливо фиксируется каждое вмешательство человека, в том числе каждое опустошение или полное разорение обрабатываемых полей.

Пыльцевые анализы, выполненные на материалах из многих пунктов, где имеются германские и славянские находки, свидетельствуют о непрерывности использования пахотных полей и поселений от германского до славянского периодов.

С другой стороны, результаты пыльцевых анализов, произведенных на материалах других не менее многочисленных пунктов, которые расположены в низменности восточнее Эльбы, показывают, что значительная часть территории между Эльбой и Одрой в V–VІ вв. после ухода германских племен заросла лесами, и славянам пришлось расчищать от леса площадки для пашни. Группы славян, расселившиеся с востока, были, по-видимому, небольшими и малочисленными.

Большое значение имели славянские племена или племенные группы, которые переселялись из юго-восточных регионов — из Силезии и Прикарпатья, с верхней Вислы и из бассейнов средней и верхней Одры. Вероятно, таким путем расселялись лужичане, мильцы и вильцы. Их жилища, материальная культура и погребальный ритуал были связаны с традициями первой половины I тыс. н. э. названных высокоразвитых областей. Это переселение происходило организованно и сопровождалось значительными расчистками площадей от леса для пашни, закладкой крупных укрепленных поселений, строительством городищ. Эти группы славян характеризуются фельдбергской и торновской керамикой. Первая принадлежала вильцам, вторая — лужичанам и некоторым другим племенам.

Фельдбергская группа славян поселилась в больших поселках, насчитывающих сотни и тысячи жителей, и укрепила их. Однако уровень производительных сил не допускал длительного бытования таких поселений. В лесной зоне с многочисленными озерами невозможно было концентрировать пахотные поля на небольших участках. Поэтому большие поселения стали многократно дробиться на все более и более мелкие.

Торновская группа славян избрала иной тип поселений. Были основаны многочисленные малые круглые городища, где постоянно проживала лишь правящая верхушка, а при приближении военной угрозы они использовались окрестными жителями как убежища. В Верхней и Нижней Лужицах и в центральных областях между Эльбой и Одрой известны десятки таких городищ. Вокруг них относительно свободно располагались неукрепленные поселения.

Подобные городища и поселения были полностью раскопаны в Торнове и Форберге, в Визенау, а в других местах исследовались частичными, но обширными раскопками.

Характерными постройками этих поселений, в отличие от селищ с керамикой пражского типа в области Эльбы-Зале, были дома со столбовой, бревенчатой конструкцией стен, которые первоначально имели большие размеры. Оборонительные стены в области торновской группы сооружались из бревен в виде «решетчатых конструкций».

По вопросу о происхождении ободритов, расселившихся в западной части Мекленбурга, фактических материалов пока нет. На основе косвенных данных было высказано предположение, что первоначально они жили совместно с дунайскими ободритами около Белграда и во второй половине VI в. под натиском аваров переселились на север. Однако подтверждающих материалов в пользу этой или какой-либо иной концепции археология пока не дает.

Славянские переселенцы VI–VII вв., откуда бы они ни пришли, вынуждены были основывать новые поселения и, как уже говорилось, во многих местах освобождать от леса площади для пахотных полей. Славяне в основном осваивали заброшенные земли. Их расселение шло прежде всего по рекам, быстро осваивались и берега озер. Около водоемов наблюдаются скопления поселений, а от них в радиусе 10–50 км и более располагались другие поселения, образуя поселенческое гнездо, соответствующее племенной структуре славян.

В центре таких скоплений поселений обычно строилось городище, как это наблюдалось в Торнове или в Фельдберге. Подобные гнезда поселений, именуемые в польском языке ороіе (открытое пространство, ополье), в немецком — gefilde, латинскими хронистами назывались civitates. Они составляли основу племенных регионов. Вплоть до первой половины IX в. западнее Одры имелись сотни таких участков. Так, племенной союз ободритов включал 53 civitates, вильцы имели 95, стодоране — 3, лужичане и мильцы — около 30 civitates. Сорбы на Эльбе и Зале состояли из многих отдельных племен с 50 civitates. Гнезда поселений разделялись между собой пограничными лесами, которые начиная с IX в. многократно вырубались, в результате чего первоначальные гнезда сливались в крупные поселенческие области, идентичные племенным регионам. Известно, что ободриты, как и вильцы, состояли из четырех племен. Сорбский племенной союз насчитывал значительно большее количество племен.

Структура поселений племени и динамика их в настоящее время исследованы в результате археологического изучения более чем тысячи пунктов. Более сложный вопрос об экономическом развитии в этих гнездах поселений и в племенных регионах. Очевидно, эволюция в различных местностях протекала по-разному. Все славянские племена занимались земледелием, и оно являлось основой их экономики, однако эффективность хозяйственной деятельности была весьма различной. Это замечание в равной степени относится и к скотоводству. Последнее обеспечивало мясом население большинства областей междуречья Одры и Эльбы, в то время как в отдельных местах этой территории доминирующая роль принадлежала охоте.

Важным новшеством в развитии славянского земледелия является возделывание ржи. Выращивание ее требовало, правда, более тщательной обработки земли, но оно вознаграждало этот труд более высокими и устойчивыми урожаями. Кроме того, рожь давала возможности для регулирования севооборота.

При раскопках в Торнове было сделано интересное открытие. На городище Б, погибшем в результате пожара в начале IX в., выявлены остатки 19 амбаров, в которых хранилось зерно, сгоревшее вместе с поселением. В результате изучения этого зернового материала удалось выявить 73 разнохарактерных комплекса, вероятно, принадлежащих к урожаю одного года, но к различным полям или усадьбам. Качественные и количественные анализы, выполненные специалистами-ботаниками, показали, что ведущая роль принадлежала ржи, но обнаружены и другие виды зерна. В каждом исследуемом комплексе преобладали зерна того или иного определенного вида, но всегда присутствовала примесь и другого зерна. Как показала статистика, примеси эти имели не случайный характер, а обнаруживали определенные закономерности. Так, в комплексах, содержащих преимущественно рожь, обычно присутствовали зерна пшеницы, пшеница же содержала примесь проса, а среди последнего встречались зерна ржи. Эти наблюдения, а также анализ сорняков, встречаемых в исследуемых зерновых материалах, позволили сделать вывод о том, что на возделываемых полях имела место определенная смена сельскохозяйственных культур, выработалась конкретная схема севооборота.

До сих пор не удавалось ни в ГДР, ни в какой-либо другой области Европы обнаружить раскопками и проанализировать столь обширный зерновой материал, относящийся к единому периоду и сравнительно небольшому региону. Конечно, на основе этого бесспорного свидетельства наличия севооборота в окрестностях Торнова еще нельзя говорить о том, что подобные севообороты были характерны для земледелия всех северо-западных славянских племен, но в области лужичан они, по-видимому, имели большое распространение.

На примере исследования материалов раскопок в Торнове показателен и другой путь совместной работы с ботаниками и зоологами: удалось определить относительную роль земледелия и скотоводства в определенные периоды истории поселения. Основой при этом являются данные пыльцевых анализов. При сравнении последних установлено, что каждому вегетационному периоду соответствует вполне определенное количественное соотношение пыльцы естественной и культурной растительности. Так, например, для пастбищных участков прежде всего характерна пыльца подорожника, типичного растения земель, оставленных для выпаса скота. Вполне очевидно, что чем шире на окультуренных землях были распространены пастбища, тем меньшая площадь оставалась пашне, где возделывались зерновые культуры, и наоборот. Исходя из этого разработана формула, характеризующая соотношение пахотных и пастбищных участков. Согласно этой формуле, если количество пыльцы злаковых культур разделить на количество пыльцы растений, характерных для пастбищных земель, и полученное число будет меньше трех, то, значит, преобладало скотоводство, больше трех — земледелие.

Пыльцовые анализы позволяют не только выяснять роль земледелия и скотоводства в сельскохозяйственном производстве, но и говорить о расширении пастбищных и посевных площадей, при этом обращается внимание на соотношение пыльцы природной и культурной растительности. Очевидно, что в дальнейшем ученым, представляющим различные науки, нужно было бы приступить к методическим изысканиям по истории сельского хозяйства, которые велись бы независимо от случайных археологических находок.

Необходимо подчеркнуть, что славянское сельское хозяйство в исследованном регионе непрерывно развивалось и по своей результативности до XI–XII вв. не отставало от уровня такой же деятельности в других сельскохозяйственных областях Центральной Европы. Динамичность развития сельского хозяйства — основы общественного производства — обеспечивала эволюцию других жизненно важных отраслей. На городищах, известных в сотнях мест, из домашнего производства выделяется в самостоятельную отрасль экономики ремесло, развивается торговля, формируются княжеская и племенная верхушки с их военными дружинами. Все эти вопросы были исследованы и многократно освещены в научных статьях.

Для раннего средневековья характерны мастерские по выработке ремесленной продукции, открытые под городищем Каймцеллен, и раннегородские центры типа Бранденбурга или Кёпеника (Берлин). У ремесленных центров в VIII–IX вв. налаживаются торговые отношения. На многих городищах и открытых поселениях найдены жернова — свидетельство распространения мельниц. На городище Торнов в слоях IX в. обнаружено было свыше 100 жерновов. Анализ последних, а также находок из городища Форберг позволил специалистам-минералогам установить, что жернова, вероятнее всего, были привезены из Рохлитц-Мюгельнского региона, где имеются залежи порфира и который удален от исследованных поселений более чем на 100 км. Каменоломня находится под Ластау.

Независимо от них топонимисты выявили в этой области несомненно относящееся к славянскому периоду название местности — Жерносеки. Очевидно, что в славянское время здесь изготавливали (секли, т. е. тесали) жернова. Археологи обследовали остатки древней каменоломни, а в 1978 г. под Рохлитц-Мюгельном было открыто славянское поселение с жилищами, в которых, судя по находкам жерновов, проживали ремесленники-камнетесы, изготавливавшие их.

Подобным же образом было установлено, что жернова вывозились и на большие расстояния, в том числе из Рейнской области на среднюю Одру или из Тюрингии в среднюю часть бассейна Зале. Этот пример позволяет понять большое значение для археологии многих естественнонаучных методов и подключения к исследованиям специалистов по самым различным наукам, без чего многое в истории древних племен не может быть выяснено.

Все это как бы связывает многочисленные мозаичные камушки, и в итоге из разрозненных исторических фактов складывается новая картина жизни и быта северо-западных славянских племен. Сами факты были собраны главным образом в результате больших раскопок и экспедиционных изысканий. На важнейших из них необходимо остановиться.

В 1950–1953 гг. Академией наук ГДР совместно с Музеем предыстории и ранней истории в Шверине были произведены раскопки в Тетерове. Это были первые исследования на современном уровне одного из славянских городищ на территории ГДР Детальнейшим образом здесь были изучены остатки древних мостов, перекинутых через болота и озера. Дополнительные данные по изучению мостов, этих важнейших узлов коммуникаций, получены в 1963–1965 гг. в Обер-Юкерзее под Пренцлау. При систематических подводных археологических работах здесь выявлены два конструктивных типа мостов. Первый из них соответствует простым конструкциям, зафиксированным при раскопках в Тетерове. Мост этого типа в Обер-Юкерзее имел длину около 2 км и, как и в Тетерове, проходил по неглубоким местам. Большой сложностью отличался мост второго типа. Деревянные конструкции здесь наращивались, что позволяло перекидывать подобные мосты через водоемы глубиной до 18 м, а иногда и большей глубины. Этот мост имел длину более 2 км.

Система мостов, изученная в Обер-Юкерзее, в целом имела длину 2300 м и являлась важной частью торгового пути от Магдебурга к устью Одры. Начиналась эта система у выстроенного на острове в Юкерзее городища, которое, по-видимому, контролировало движение на этом участке торгового пути, собирая пошлины и налоги с проезжавших торговцев. Исследования в Обер-Юкерзее были самыми обширными и результативными в научном отношении археологическими подводными работами не только в ГДР, но и, вероятно, во всех удаленных от моря центральноевропейских областях.

Вслед за исследованиями в Тетереве Академией наук ГДР в сотрудничестве со Шверинским музеем были проведены раскопки в Берен-Любхине в округе Нейбранденбург. Здесь в силу исключительно благоприятных условий сохранились деревянные конструкции оборонительных сооружений XI и XII вв. двух славянских городищ. Сложная конструкция, включающая мост, околомостную караульную постройку, воротную башню и защитные стены, продумана во всех деталях. На основе древесных остатков, зафиксированных при раскопках, была реконструирована часть крепостной стены. Открытий, так ярко раскрывающих облик славянских укреплений, с тех пор не было сделано ни в ГДР, ни в других областях славянского расселения. Однако были получены ценные дополнительные данные по истории оборонительных сооружений славян. Городища являются важными археологическими источниками по истории Ободритского государства, а их изучение способствует более глубокому познанию этой истории.

В последние годы Шверинский музей и Академия наук ГДР вели раскопки храма святилища в Гросс-Радене (Шверинский округ). Городище и расположенное рядом селище относятся к VIII–X вв. Храм, от которого сохранилась западная часть его деревянных стен, существовал, по всей вероятности, в ранний период жизни городища. Длина храма 12,5 м, ширина 7 м. Стены храма состояли из вертикально поставленных бревен, которые с наружной стороны были закрыты орнаментальными уплощенными брусьями. Сверху последние завершались схематически вырезанными изображениями голов. Над входом висел череп зубра — символ силы и благополучия. Таким образом, получены совершенно новые материалы для изучения происхождения и выявления функций языческих святилищ северо-западных славян.

В письменных источниках и хрониках, написанных представителями христианской верхушки и священниками, с XI в. постоянно упоминаются славянские храмы-святилища, сооруженные из дерева и часто великолепно оформленные. Подобные храмы имелись только у северо-западных славян, в число которых нужно включить и жителей Волина и Щецина в устье Одры. Исследователи их склонялись к мысли, что возникновение языческих культовых построек в среде северо-западных славянских племен связано со скандинавским влиянием или христианским воздействием, шедшим из германских областей. Раскопки в Гросс-Радене показали, что храмовые сооружения славян значительно древнее скандинавского и христианского влияний. Еще в 1968 г. при раскопках в Фельдберге под Нейштрелитцем были сделаны наблюдения, позволившие предполагать, что храм здесь был основан в VII–VIII вв. Детали конструкции его остались непонятными. И теперь после открытий в Гросс-Радене эти находки получили осмысление.

Весьма вероятно, что эти культовые постройки северо-западных славян восходят к древним временам и связаны с храмовым строительством кельтов, заселявших юго-восточные области Средней Европы, или даже точнее кельтов, расселившихся в современных южнопольских землях. Однако в этой области пока не раскопаны кельтские поселения, в которых имелись бы конкретные прототипы культового строительства северо-западных славян и которые придали бы уверенность высказанному выше предположению. Пока последнее покоится на том, что внешний облик храма в Гросс-Радене сходен с кельтскими культовыми строениями.

Подобный храм находился также в Арконе на острове Рюген. Он располагался в срединной части культового городища и, судя по раскопкам 1968–1971 гг., существовал в конце VIII или в IX в. Само святилище и большая часть городищенской площадки уничтожены морским прибоем. Сохранились укрепления, относящиеся к VIII-ІХ и более поздним столетиям. Исследования костных остатков, обнаруженных при раскопках сохранившейся площадки городища, которая в период функционирования святилища была свободна от построек и предназначалась для народа, а позднее была застроена домами, показали, что в Арконе осенью совершались праздничные жертвы. В жертву приносились прежде всего молодые животные — крупный рогатый скот, овцы, козы и свиньи. Во время этих жертвоприношений и культовых празднеств (по свидетельству датского хрониста Саксона Грамматика, это были праздники урожая, отмечаемые в конце августа или в начале сентября) около городища и внутри него устраивались базары и совершались торговые операции. Об этом свидетельствует и небольшое число находок — предметов, вывезенных из Скандинавии, Северо-Западной Европы и других областей.

Святилище было разрушено в ІХ-Х веках. К этому периоду относится находка ларца с большим ассортиментом изделий. Он принадлежал, очевидно, торговцу, привезшему товар на Арконскую ярмарку и оказавшемуся на городище во время его осады. Нападающими, вероятно, были датчане, которые неоднократно нападали на Рюген в последующем столетии. Торговец, по-видимому, погиб во время осады или был пойман захватчиками.

Такова историческая судьба Арконы, самого замечательного и широко известного славянского укрепленного поселения в регионе Балтийского моря в Х-ХII вв., детальная история которого прояснилась, насколько это было возможно, благодаря археологическим раскопкам последних лет. Теперь все усилия направлены на то, чтобы защитить от дальнейших разрушений морскими волнами остатки этого городища-святилища, гордо возвышающегося на самой северной оконечности ГДР. Если этого сделать не удастся, то последние остатки памятника в течение нескольких десятилетий будут поглощены морем.

Помимо остатков храмов и святилищ, при раскопках были найдены деревянные идолы.

Раскопки в микрорегионе Торнова дали важные материалы по таким вопросам, как экономика и социальные отношения славян, культурные связи Нижней Лужицы с другими землями, взаимоотношения славянского населения с предшествующими ему германскими племенами, вероятно, с бургундами и фламандско-немецкими крестьянами XII–XIII вв. Раскопки в Торнове были обусловлены открытыми разработками бурого угля, проводились в относительно благоприятных условиях, но довольно быстрыми темпами.

Удалось установить следующие периоды истории этого микрорегиона:

1. Германские поселения IIІ-V вв.;

2. Ранние славянские селища V–VІ вв., основанные, скорее всего, переселенцами из Повисленья;

3. Возникновение городища и селища фазы А, датируемых VII в.;

4. Гибель городища и селища А и восстановление их в VIII в. (городище и селище В);

5. Гибель городища и селища В и основание поселения С (IX в.), а затем и поселения D (Х-ХІ вв.);

6. Возникновение сельского поселения фламандских крестьян по соседству со славянским (XII–XIII вв.). Новая деревня была укреплена таким же способом, какой характерен для фламандских поселений. В XIII в. славянское поселение сливается с фламандским. Вероятно, в этом можно видеть процесс ассимиляции пришлых фламандцев, воспринявших славянский, точнее лужицко-сорбский, язык. В средние века Торнов считался сорбской деревней. Однако в результате слияния славянского и фламандского поселений здесь получает развитие материальная культура, тождественная средневековым культурам собственно немецких областей.

Раскопками прослежена история Торнова на протяжении более чем 1000 лет. Благодаря сотрудничеству археологов с геологами, географами, минералогами, металлургами, зоологами, специалистами в области изучения пыльцы, химиками и представителями иных наук удалось более или менее отчетливо исследовать все подробности социально-экономической и исторической ситуации для каждого отдельного периода. Были получены значительные материалы, определенно свидетельствующие о высокоразвитом земледелии в период функционирования славянских городищ А и В. По-видимому, в периоде В наблюдается переход к феодальному ведению хозяйства.

Последующие исследования показали, что Торнов является своеобразным эталоном целого археологического культурного ареала, характеризуемого одинаковыми тенденциями социально-экономического развития. Он охватывал прежние племенные области дедошан в Нижней Силезии (территория Польши), мильцев в Верхней Лужице, лужичан в Нижней Лужице, сельполей в устье Нисы и некоторых других мелких групп. Не имея возможности остановиться на других факторах, характеризующих этот ареал, нужно заметить, что относительно высокий уровень социально-экономического развития его был существенной причиной этнической стабильности и препятствием в распространении здесь немецких поселений и ассимиляции славян, к чему, как известно, стремились немецкие феодалы.

Северо-западные славянские племена с VII–VIII вв. были вовлечены в европейские торговые связи. Роль их в этой торговле росла в зависимости от успехов славянской экономики. Сеть торговых путей расширяется и охватывает почти всю территорию северо-западных славян. Важнейшие торговые дороги устанавливаются на основе письменных и археологических источников. На этих путях обнаруживаются крупные и мелкие клады монет и разнообразные предметы торговли, вывезенные из арабских стран, Киевской Руси, Польши, Чехии и Моравии, немецких феодальных государств, Северо-Западной Европы и Скандинавии.

В VIII в. огромное значение приобрели торговые перевозки через Балтийское море. В различных племенных областях славян возникают настоящие торжища — торговые пункты, которые посещались иноземными купцами, а на некоторых они и селились. Из франкских анналов в земле ободритов известен такой пункт под названием Рерик. В 808 г. он был захвачен, разгромлен и сожжен датчанами. Купцы были арестованы и перевезены в Хайтхабу-Шлезвиг — на территорию, подвластную датскому королю. Однако Рерик не исчез окончательно. Через год там обосновался князь ободритов. Имеются основания искать этот пункт в пределах нынешнего округа Мекленбург под Висмаром. В Мекленбурге (центре одноименной земли) находилась резиденция ободритских князей. Мекленбургское городище хорошо известно и обследовалось археологами. Мекленбург сохранял свое крупное значение как княжеская резиденция и торговый центр вплоть до XIII в. Славянское название его, если мы правильно интерпретируем различные письменные источники, в том числе арабские, — Велиград. В одной латинской хронике этот пункт назван Magnopolis (т. е. «большой город»), а в старосаксонском документе 995 г. — Michelburd (опять-таки «большой город»). И в самом деле Мекленбургское городище является крупнейшим раннесредневековым поселением.

Другой пункт, связанный с морской торговлей, находился под Менцлином и Анкламом при впадении Пене в ответвление Одранского залива. Археологические раскопки показали, что здесь наряду со славянским населением проживали торговцы — выходцы из Скандинавии. Последние хоронили умерших, согласно скандинавскому ритуалу, в сложенных из камня ладьевидных могилах. Менцлин находился в торговых связях с прибрежными областями Балтики, Скандинавией и Фрисландией. В ІХ-Х вв. поселение теряет свое важное торговое значение.

В последние годы археологические раскопки велись в раннесредневековом морском порте Ральсвике на острове Рюген. Этот торговый центр, топография которого в главных чертах выяснена при раскопках, был международным, поскольку в нем проживали представители различных племен и лица различного происхождения, а торговые связи были весьма обширными. В первую очередь торговля осуществлялась со странами Балтийского региона. Балтийским путем, вероятно, из Старой Ладоги поступали монеты арабского происхождения. В Ральсвике найден клад, состоящий из 2270 таких монет и зарытый около 850 г. Анализ монет, выполненный чешским нумизматом, сотрудником Национального музея в Праге Я. Штепковой (Stepkova), показал, что они были чеканены преимущественно в Средней Азии и Двуречье и поступили в Ральсвик кратчайшим путем. Кроме монет, в составе клада имелся фрагмент шейной гривны пермского типа, что дает основание полагать, что клад поступил в Ральсвик из Средней Азии по Волге через Старую Ладогу и Балтийское море.

В Ральсвике раскопками обнаружены следы портовой деятельности. Каждая усадьба имела, по-видимому, собственную пристань с крытым участком, где стояли и могли ремонтироваться ладьи. В настоящее время зафиксировано 17 пристаней.

Исследованы и сами суда, на которых совершались все торговые перевозки. Судя по трем обнаруженным ладьям, они имели длину до 14 м, ширину 3,4 м и осадку около 1 м. Грузоподъемность их составляла примерно 9 т. Движение осуществлялось с помощью паруса, весла имели вспомогательное назначение.

Как уже отмечалось, Ральсвик был торговым центром раннего средневековья. Позднее его роль в балтийской торговле заметно уменьшилась, но пункт сохранялся, имея подсобное значение.

Политический центр, которому был подчинен Ральсвик, располагался в 7 км от него в Ругарде (Берген). Городище Ругард, основанное, вероятно, в VIII-ІХ вв., по-видимому, было одновременно главным центром всех рюгенских славян. Раскопками 1977 г. история этого важного пункта выяснена лишь в общих чертах, поскольку городище теперь активно застраивается.

Для изучения взаимоотношений северо-западных славян и немцев большое значение имеют исследования городских центров. За последние десятилетия в более чем 50 городах ГДР преимущественно в связи с их реконструкциями были произведены археологические раскопки. На основе раскопок выяснена роль славянских поселений в возникновении и развитии важнейших городов.

В таких местах, как Бранденбург, Шверин, Хавельберг, Баутцен, Котбус, Лейпциг, Берлин-Кёпеник, наблюдается непрерывность в развитии. Эти города основаны задолго до немецкой феодальной экспансии и были поселениями, где проживали феодалы и их слуги, ремесленники, торговцы и прочие люди, оторванные от сельскохозяйственной деятельности. Первоначально они были раннегородскими центрами северо-западных славян.

Такие пункты, как Дрезден, Росток, Висмар, Анклам, Пренцлау, Потсдам, начинались из славянской деревни или строились по соседству с сельскими поселениями в качестве ремесленных поселков людьми из окрестностей.

Города третьей группы — Берлин, Франкфурт-на-Одре, Мейсен, Карл-Маркс-Штадт (ныне г. Хемниц. — Отв. ред.) — расположены в местностях, которые в раннем средневековье были заняты лесными массивами или пограничными полосами, разделявшими славянские племена. Эти города начали свое развитие с XII в., и население их пополнялось за счет фламандского, саксонского, франкского и славянского крестьянства.

И наконец, в городах, расположенных некогда на территории франкского государства (Магдебург, Галле, Тилледа на Кыффхёйзере, Веймар, Эрфурт), как показали раскопки, в раннее время (VIII в.) большая роль принадлежала славянским поселенцам. Это были ремесленники или зависимое от феодальной верхушки население. Археология дополняет письменные свидетельства и данные топонимики, говорящие о значительном славянском проникновении в земли немецкого феодального государства.

Нужно иметь в виду, что начиная с VIII в., во-первых, славянская племенная знать вступала в тесные контакты с немецкой феодальной верхушкой, иногда заключались союзы против собственных племен; во-вторых, трудовое население, проживавшее на одних поселениях, состояло из лиц различного этнического происхождения.

Вместе с тем славяноязычные сельские поселения вплоть до развитого и позднего средневековья существовали не только в областях, принадлежавших в раннесредневековый период северо-западным славянским племенам, но и западнее, в землях немецких феодальных государств.

Пауль А. (Любек, Германия)

«Старцы славянские, хранящие в памяти все деяния язычников…»

Несмотря на то что сравнительно с другими славянами, населявшими в древности территорию современной Германии, ободрити являются одним из наиболее хорошо известных по источникам племён, их история всё ещё содержит немало малоизученных моментов. В силу того, что они оставались язычниками и не имели своей письменности, их ранняя история известна исключительно по сообщениям иностранных памятников, прежде всего франкских, позже саксонских. Являясь ближайшими соседями Франкской империи и сменивших её немецких государств, ободритские правители зачастую поддерживали с ними либо дружественные, союзнические, либо вассальные отношения. Исключение составляют лишь периоды языческих восстаний, в ходе которых велись беспрерывные, порой растягивающиеся на многие десятилетия войны, а с христианским духовенством прекращались всякие связи. В силу же того, что франкское летописание велось христианскими служителями, происходившее в ободритских землях в эти периоды оказалось практически полностью выпавшим из поля зрения хронистов. Наиболее долгий из таких «тёмных» периодов в ободритской истории составил более века: с первой четверти IX до середины X столетия. Так как история юга Балтики того времени имеет огромное значение для изучения, в том числе и русской истории в контексте «призвания варягов», ниже будет приведена попытка реконструкции одного из самых значительных её эпизодов — разорения Гамбурга и борьбы за Нордальбингию в середине IX в. — на основании доступных западноевропейских источников.

Впервые ободриты упоминаются в Анналах королевства франков в 789 г. в качестве союзников Карла Великого во время его похода на славян-велетов. Этот удачный поход имел огромное значение для франков, и сообщения о нём находятся во многих франкских источниках. В VIII в. значительные силы Франкской империи были направлены на подчинение соседних саксов. Не в малой степени окончательно переломить ситуацию в пользу франков удалось именно благодаря заключению стратегического союза с ободритами и разгрому союзного саксам мощного союза вильцев. Следующее упоминание ободритов относится к 795 г., когда Карл Великий предпринял очередной поход, направленный на подчинение саксов. Прибыв к нижней Эльбе, он остановился где-то в районе исторической области Барденгау в ожидании подкрепления со стороны ободритов. Однако направлявшийся к Карлу ободритский король Витцан при переходе через Эльбу попал в западню и был убит саксами. В 798 г. против франков восстали населявшие Трансальбингию[372] саксы, а франки в ответ разорили «всё, что было между Везером и Эльбой», т. е. саксонскую область Вигмодию и, возможно, Барденгау. Не исключено, что помощь франкам в подчинении северосаксонских областей оказали ободриты.

В этом же году саксы-нордальбинги выступили против союзных франкам ободритов, но ободритский князь Дражко, или Траско, выйдя им навстречу, разбил их войско на реке Свентана в Вагрии. Согласно Анналам королевства франков, в том сражении было убито 4000 нордальбингских саксов, остальные были обращены в бегство. Эта битва окончательно решила историческую судьбу заэльбских саксов. В 804 г. Карл Великий прибыл для встречи с ободритскими князьями в город Холленштедт, где в благодарность за военную помощь франкам он короновал Дражко и пожаловал ему значительные территории по обеим сторонам от Эльбы, ранее принадлежавшие саксам-нордальбингам. Как сообщают франкские анналы, «приведя войско в Саксонию, он [Карл Великий] переселил во Франкию всех саксов, которые жили за Эльбой и в Вигмодии вместе с жёнами и детьми, и отдал ободритам земли в Трансальбингии»[373]. Биограф Карла Великого Эйнхард указал и число депортированных саксов, составлявшее с женщинами и детьми 10 000[374], что, учитывая небольшую плотность заселения этих мест, действительно могло подразумевать значительную часть населения. Таким образом, в конце VIII в. Нордальбингия впервые переходит во владение ободритов, что в немалой степени определило ход истории Юго-Западной Балтики на несколько столетий. С того времени этой самой северной из саксонских провинций предстояло быть точкой пересечения интересов трёх главных политических игроков региона, на границе которых она находилась, — империи франков, ободритского и датского королевств, стать причиной многочисленных войн и опорным пунктом для подчинения ободритов и данов немцами.

Несмотря на оказанные Дражко очень высокие для «варварского правителя» почести, в первой половине IX в. отношения ободритов и франков предстают в источниках достаточно противоречиво. С одной стороны, имеется множество прямых сообщений о близких союзнических отношениях, выгодных и тем, и другим и поддерживаемых обеими сторонами. В конце VIII — начале IX в. они постоянно оказывали друг другу военную помощь, их связывали общие политические и экономические интересы. Врагами и тех и других были достаточно мощные силы саксов, велетов и данов, в силу чего сохранение союзнических отношений кажется было вполне оправданным и, возможно, на каком-то этапе даже необходимым обеим сторонам. Раскопки торгового центра ободритов возле деревни Гросс Штрёмкендорф, отождествляемого в настоящее время с историческим эмпорием Рерик[375], показали, что и сама ободритская торговля в то время во многом была связана с франками или подконтрольными им землями фризов и саксов, из которых купцы привозили керамику[376], украшения[377] и стекло. Последнее использовалось в том числе и как сырьё для изготовления популярных у славян и скандинавов дорогостоящих стеклянных бусин[378].

Налоги от этой торговли, согласно сообщению франкских анналов, обогащали казну ободритских князей, так что сохранение хороших отношений с франками должно было быть выгодно обеим сторонам, как политически, так и экономически. Также и славянская знать в немалой степени стремилась подражать франкской придворной культуре, как это видно по особому типу старигардской роскошной керамики, связанному с татингской керамикой[379] и, возможно, даже и планировке старигардского дворца, архитектурно очень схожего с современной ему резиденцией Карла Великого в Падеборне[380]. Однако ряд фактов указывает и на то, что предпосылки к разрыву этих отношений начали возникать уже в начале IX века. Уже в следующем после передачи ободритам Вигмодии и Нордальбингии 805 году в Диденхоффском капитулярии провозглашается запрет на продажу оружия в торгующих со славянами городах Франкской империи. Возможно, эти законы не были направлены конкретно против союзных тогда франкам ободритов, но они отражают общее направление франкской внешней политики, в которой славяне однозначно рассматривались либо как ненадёжные и временные союзники, либо как прямые враги. Два первых города из этого диденхоффского списка приграничных со славянами торговых городов — Шезла и Бардовик — находились в то время на границе с ободритами.

В 808 г. королевство ободритов подвергается одновременному нападению сразу с трёх сторон. С севера их атакуют даны во главе с королём Готтфридом, с востока — вильцы, а на Эльбе поднимают мятеж два зависимых от ободритов славянских племени смельдингов и линонов. По всей видимости, потерпевший поражение ободритский князь Дражко был плохо подготовлен к такому ходу событий. Даны завоёвывают ряд ободритских городов и доходят до Эльбы. Однако, несмотря на одновременное нападение противников, ободритам всё же удалось нанести данам большие потери, что сделало невозможным продолжение ими войны. Как сообщают франские анналы, король данов Готтфрид, «потеряв своих лучших и храбрейших воинов и с ними сына своего брата… возвратился с большим уроном для своих войск»[381] обратно в Данию. Франки двинулись к Эльбе со своей стороны, однако не вступали в сражение с данами, а лишь помогали ободритам в подавлении мятежа смельдингов и линонов. Возвращаясь в 808 г. обратно в Данию, Готтфрид разрушил Рерик и переселил из него купцов в датский торговый центр Хаитабу (Хедебю). Также он убил и одного из ободритских князей — Готлеиба, а Дражко был вынужден выплатить ему дань и отдать в заложники своего сына. Впрочем, эта неудачная для ободритов война не особенно отразилась на общем расположении сил в регионе.

Уже в следующем году Дражко, заручившись поддержкой саксонского войска, совершил ответный поход на вильцев и «опустошил их землю огнём и мечом и вернулся домой с бесчисленной добычей»[382], после чего снова подчинил смельдингов, взяв штурмом их столицу. Вернуть в состав своего королевства земли линонов после их отпадения в 808 г. ободритам, судя по всему, более не удалось. За это говорит не только отсутствие соответствующих упоминаний в источниках, но и сам факт строительства франками «для защиты от славянских нападений» крепости Хохбуки на Эльбе прямо напротив столицы линонов Ленцена уже в 808 г., после их отпадения от ободритов. Франкские анналы сообщают под этим годом о строительстве франками с той же целью и второй крепости на Эльбе, оставшейся ими неназванной. По всей видимости, напряжение в регионе должно было в это время сильно нарастать, т. к. и сам Готтфрид, вернувшись в Данию после удачной ободритской войны, первым делом принимается за строительство масштабных укрепительных сооружений, начинавшихся у стен Хаитабу и протянувшихся впоследствии по всей линии границы с ободритами и Нордальбингией, явно опасаясь угрозы ответного нападения со славянской стороны. Общая политическая ситуация в Нордальбингии в это время предстаёт как напряжённая и нестабильная: права на эти земли предъявляют одновременно франки, ободриты и даны.

Возможно, с этими опасениями Готтфрида связано и убийство им заманенного в Рерик ободритского князя Дражко в 809 г., сразу после его удачных походов на велетов и смельдингов. Тогда же для защиты, на этот раз от данов, франки основывают крепость Эссефельд (современное Итцехое) на реке Штёр в Нордальбингии, что также было связано с всеобщим ожиданием надвигавшейся масштабной войны с данами. Война эта, впрочем, была отложена на несколько лет по причине убийства Готтфрида. Едва ли сами ободриты воспринимали в то время франкские крепости как покушение на своё влияние в регионе: и в Хохбуки, и в Эссефельде найдено немало славянской керамики, что, учитывая отсутствие прямого сообщения этих крепостей с франкскими землями, возможно, указывает на ободритскую помощь франкским гарнизонам крепостей. Не менее вероятным кажется и возможность смешанных франко-славянских гарнизонов обеих крепостей. Для крепости Эссенфельде, однако, при этом был назначен саксонский начальник.

Союзнические отношения ободритов и франков сохранялись и в 815 г., когда под предводительством франкского посла ободритские и саксонские войска, оказывая помощь изгнанному из Дании и принявшему франкский вассалитет Гериольду, вторглись в Ютландию. Положение вещей меняется в 817 г., когда между ободритскими князьями начинается конфликт из-за власти. Ободритские правители, хотя земли их и не входили во Франкскую империю в прямом смысле слова, получали в то время подтверждение своего права на власть и титул от франских императоров, что делало их в конечном итоге зависимыми от франков. В 817 г. сын Дражко Чедраг обратился к франкам за поддержкой своего права на власть. Император, удовлетворив его просьбу, приказал правившему тогда князю Славомиру разделить с Чедрагом правление ободритскими землями, что привело Славомира в ярость. В конечном итоге Славомир отпал от франков, заключил союз с данами и напал на франкскую крепость-колонию Эссефельд в Нордальбингии. С помощью ободритов (по всей видимости, подчинённых Чедрагу) франкскому наместнику удалось отбить нападение, а Славомир вскоре был смещён и выдан франкам.

В 818 г. ободриты упоминаются в числе прочих послов при дворе франкского императора, прибывших туда с подарками для поддержания дружеских отношений. В 819 г. франко-саксонское войско, отправленное к ободритам за Славомиром, доставило мятежного славянского князя к императорскому двору в Аахен. Славомир был смещён с престола и отправлен в изгнание, а вся власть над ободритами передана Чедрагу. Однако по какой-то неясной причине Чедраг пошёл тем же путём, что и его предшественник, и также объединился с данами против франков в 821 году. В результате император отстранил от власти уже Чедрага, восстановив на ободритском престоле Славомира. Тот, впрочем, так и не успел второй раз стать королём, скончавшись от болезни по пути из франкского изгнания где-то в Саксонии, приняв перед смертью христианство и став, таким образом, первым из известных христианских правителей ободритов. Так как принятие Славомиром христианства было связано с восстановлением его у власти, а вся последующая история взаимоотношений ободритов с соседними немецкими государствами представляет собой периоды мира во время правления христианских ободритских князей и войны и восстания во времена правления языческих, можно предположить, что именно требование принятия новой веры и стало причиной или одной из причин разрыва франко-ободритских отношений. В связи с чем 817 г. можно признать условной датой изменения политической ситуации на юге Балтики. Франкские анналы не сообщают, остался ли в результате этого у власти Чедраг или же правление было передано другому князю. На фоне общего упадка отношений ободритов и франков с этого же времени отмечается сближение ободритов с данами, а отношения ободритов с велетами и дальше остаются враждебными. Незадолго до 823 г. сообщается об очередной войне ободритов с велетами, в которой был убит велетский король Люб.

Хотя ободритско-франкские отношения официально ещё остаются дружественными, по косвенным свидетельствам можно заключить о всё нарастающем напряжении. В 822 г. снова говорится о дружественном присутствии ободритских послов при императорском дворе, однако в этот же год, как извещают франкские анналы, «по приказу императора, саксы возводят некую крепость за Эльбой, вместе, которое называется Дельбенде. И когда оттуда были изгнаны славяне, которые занимали его до этого, против нападений [славян] в нём был размещён саксонский гарнизон»[383]. Дельбенде — это название небольшой реки в ободритских землях в нижнем течении Эльбы, а также большого леса, находящегося между этой рекой и современным Гамбургом. Основание крепости Дельбенде, по всей видимости, является первым шагом франков по установлению так называемой «саксонской границы» и попыткой установления полного контроля над Нордальбингией. Первое упоминание «границы» франков в землях к северу от Эльбы относится к 817 г., когда франкские анналы сообщают о том, что после отпадения Славомира император приказал франкскому гарнизону в Нордальбингии охранять «вверенные им границы».

Однако на деле крепость Эссефельд в Нордальбии была лишь единичной франкской военной колонией в контролируемых ободритами землях, «границы» же в прямом смысле этого слова ещё не существовало. Речь скорее может идти о начале создания франками «саксонской границы» по Эльбе, чем о разделительной линии между Нордальбингией и Вагрией, известной лишь позднее. Запрет на продажу оружия в Шезле (804) и Бардовике (804), как и обустройство крепостей Хохбуки (808), Эссефельде (809), Дельбенде (822) отражает постепенную реализацию этих планов и политику франков. Описание «саксонской границы» в установленном виде было оставлено Адамом Бременским в его «Истории Гамбургской церкви» уже намного позже — в XI в.: «Мы нашли также и границу Саксонии, лежащей по ту сторону Эльбы, как она была установлена Карлом и прочими императорами; она проходит следующим образом: от восточного берега Эльбы до небольшой речки, которую славяне называют Месценрейца. От неё граница идёт через Дельвундерский лес до реки Дельвунды. Оттуда она доходит до Горнбека и Билениспринга и далее к Лиудвинештейну, Вайзебиркену и Барницу. Затем она тянется до Хорбистенона и Травенского леса и вверх по нему вплоть до Булилункина. Оттуда граница идёт до Агримесхоу и постепенно подымается до брода, который зовётся Агримесвидил, где Бурвидо вступил в поединок со славянским воином и убил его. В память об этом в названном месте поставлен камень. От этого болота граница идёт к озеру Кользе и доходит на востоке до поля Цвентифельд вплоть до реки Цвентины, по которой граница Саксонии идёт до самого Скифского моря и того моря, которое зовётся Восточным»[384].

В этом описании Адам основывался на грамоте папы римского Льва III. Однако «установление границы» во времена Карла не подразумевало какого-то противостояния с ободритами, а было скорее описанием отошедших империи новых саксонских земель. С 804 г. и до смерти Карла всеми этими областями управлял ободритский король. В действительности же противостояние началось лишь в 817 г. и было следствием общего спада франкско-ободритских отношений, причину которого можно видеть в смене политики франкских императоров. В то время как Карл Великий не требовал от ободритов принятия христианства и вхождения в империю в качестве провинции, Людвиг Благочестивый, отличавшийся сильной приверженностью к христианскому вероучению и близостью к духовенству (прямыми интересами которого было создание новый епархий и крещение как можно большего числа язычников), судя по всему, изменил франкскую политику в отношении северных соседей, что и привело к последующему многовековому противостоянию. Исключительное место в этом противостоянии предстояло сыграть новому немецкому городу на Эльбе — Гамбургу. Кажется правдоподобным предположение археолога Фридриха Лаукса о том, что крепость Дельбенде — это и есть первая саксонская крепость Гаммабург, будущий Гамбург[385].

Название славянского поселения Дельбенде, из которого были изгнаны славяне и на месте которого саксы построили новую крепость, могло происходить не от названия реки, а от названия Дельбендского леса, что географически достаточно близко к гамбургской крепости. Аргументом в защиту такой версии можно привести как отсутствие сообщений об основании Гамбурга, который упоминается впервые в 831/834 гг. в контексте учреждения здесь епископства, т. е. уже как существующая и заселённая крепость, так и данные археологических исследований, установившие в наиболее древней части крепости Гаммабург выполненную славянской техникой деревянную мостовую, а также славянскую керамику, в следствие чего этот слой считают славянским поселением[386]. Кем именно была построена первая крепость — славянами или франками, остаётся не ясным. Ф. Лаук указывал на характерность таких типов крепостей франкам, основываясь при этом на старых данных. А. Шмидт-Хеклау в опубликованной в 2002 г. диссертации помещает крепость Гаммабург в каталоге славянских археологических находок с пометкой «славянская или франкская крепость». В связи с тем, что место древней крепости Гаммабург находится в самом центре Гамбурга, в районе плотной застройки, ожидать проведения здесь новых масштабных археологических раскопок, позволивших бы прояснить ситуацию, не приходится.

Начиная с IX в. находящаяся на саксонско-славянской границе крепость Гамбург становится главным форпостом немецких сил, из которого впоследствии будет осуществляться покорение и христианизация ободритских земель. С одной стороны, географическое положение в устье Эльбы с выходом в Северное море и на границе со славянами создавало здесь прекрасные условия для торговли и служило обогащению города, с другой — это же близкое соседство делало крепость крайне уязвимой в ходе многочисленных славянско-саксонских конфликтов, так что большинство из них, как правило, начиналось с разрушения Гамбурга славянами. Предполагается, что первое поселение на этом месте могло быть основано саксами ещё в конце VIII в. — славянский слой в ней был вторым по счёту и располагался на следах пожара. Если эти предположения верны, то концом VIII — началом IX в. можно датировать первое разрушение саксонского Гамбурга славянами. Переход же славянского Гамбурга к франкам мог произойти в 822 г. и быть запечатлён во франкских анналах как основание крепости Дельбенде. В 845 г. город снова был разорён, вероятно, совместно данами и славянами. Так как Гамбург находился на ободритско-саксонской границе, был резиденцией осуществлявшего христианизацию ободритских земель архиепископа, то почти каждое крупное восстание ободритов сопровождалось разрушением Гамбурга: в 915, 983, 1066 и 1139 гг.

По всей видимости, весь оставшийся IX в. и франки, и ободрити рассматривали Нордальбингию как свои законные владения, хотя в реальности контролировали, по крайней мере, большую её часть франки из крепостей Эссефельд и Гамбург. В первой трети IX в. примыкающая к ютландской Англии и выходившая на Северное море часть Нордальбингии на несколько лет была передана в лен датскому королю Гериольду, а в середине и второй половине этого же века — его родственнику Рорику, и также на непродолжительный период. Не совсем ясным остаётся состав населения Нордальбингии в IX в. — после депортации саксов 804 г. эти земли могли частично начать заселяться славянами, а с первой трети IX в., когда политика франков по контролю над этими землями приобрела уже четкий характер, окрестности франкских военных крепостей-колоний вновь должны были заселяться саксами. Нередкие сообщения об ободритских нападениях на Нордальбингию в ІХ-Х вв. позволяют предположить, что земли эти должны были быть в значительной мере снова заселены. В середине IX в. Нитхард сообщает о выделении новой социальной прослойки стеллингов из двух низших классов саксонского общества: фрилингов («свободных») и лаццов («слуг»). Эти стеллинги изгнали третий, правящий класс саксов эделингов («знать»), которых поддерживали франки, из своей земли и начали жить по своим старым языческим обычаям, в силу чего Людвиг II опасался, что стеллинги могут объединиться со своими соседями — данами и славянами — против империи[387].

Исходя из расположения стеллингов на границе с данами и славянами, как и держания ими языческих обычаев в IX в. (гамбургская епархия занималась христианизацией нордальбингов ещё всю вторую половину этого столетия), можно сказать, что речь шла как раз о нордальбингских саксах. Таким образом, часть саксов должна была остаться в Нордальбингии и выступала, несмотря на понесённое ранее поражение от Дражко и последующую депортацию, на стороне ободритов. Другую часть населения Нордальбингии в это время должны были составить занимавшиеся торговлей на североморских берегах Южной Ютландии фризы. В источнике IX в. «Перенесение мощей св. Александра» продолжатель фульдского летописца Рудольфа Мегинхарт приводит письмо наместника Саксонской провинции Франкской империи Вибрехта к папе римскому Льву, в котором тот, говоря о своём намерении начать христианизацию Саксонии и прося передать ему мощи св. Александра, подчеркивает: «Ведь области нашей империи населены народом, произошедшим от смешения саксов и фризов, живущим на границе с норманнами и ободритами, с давних пор слышавшем об учении Евангелия и принявшим его, но, в силу своего соседства с язычниками, лишь частично придерживающийся истинной религии, а частично от неё уже почти отпавшим»[388].

Географическое описание народа, живущего на границе одновременно и с норманнами, как франки называли данов, и с ободритами, не оставляет сомнений в том, что речь в рассматриваемом случае идет о нордальбингах. Этнографическую часть этого описания практически дословно повторил через три столетия Гельмольд, сообщая, что нордальбинги «соблюдают саксонское право и христианскую веру, хотя при этом, из-за соседства с язычниками, имеют обыкновение предаваться грабежам и разбоям»[389]. Лев IV был римским папой в период с 847 по 855 гг., потому известие Мегинхарта об активной деятельности саксонского наместника Вибрехта по христианизации Нордальбингии в тот период будет иметь для последующей реконструкции событий немалое значение. Церковные авторы гамбургской епархии — Римберт в «Житие св. Ансгария» и Адам Бременский «Истории Гамбургской церкви» — сообщают, что христианизация Нордальбингии началась и происходила из Гамбурга, специально для этой цели и построенного. Именно здесь и должны были пересечься, с одной стороны, экономические интересы «оказывавших влияние» на нордальбингов «язычников» и амбиции христианского немецкого духовенства и саксонской знати, с другой. Последняя в борьбе за Нордальбингию располагала значительными ресурсами в виде франкских гарнизонов в крепостях Эссефельд, на датской границе на реке Эдигоре и Гамбурге, т. е. в стратегически важных местах, позволявших контролировать южную и северную границы Нордальбингии и её центр.

Источники крайне скупы на сообщения о событиях IX в., происходивших на собственно славянских землях ободритов. После отпадения от франков ободриты упоминаются лишь в ходе столкновений и войн с саксами и франками. Вертинские анналы извещают, что в 838 г. для покорения «отложившихся от веры» ободритов были направлены саксонские графы Адальгарий и Эгило, поход которых закончился взятием у ободритов заложников. В следующем 839 г. тот же источник снова говорит об отпадении ободритов и линонов, против которых были направлены карательные походы. По всей видимости, этот конфликт был частью общеславянского восстания против христианизации и распространения власти франков на их земли, т. к. отпадение ободритов и линонов в 839 г. совпало с вторжением вильцев и сербов в Саксонию. Войны ободритов с франками и саксами носили в IX в. перманентный характер, однако, как правило, оканчивались без каких-либо изменений в политической ситуации на юге Балтики.

В 844 г. Фульдские анналы сообщают о походе Людвига II на ободритов, «замышлявших измену», в результате чего был убит ободритский король Гостомысл (Goztimuizlo). Саму страну ободритов после этого Людвиг передал в правление некому «герцогу». Ксантенские анналы также информируют об убийстве в этом году короля Гостомысла, называя его «одним из вендских королей», одновременно с которым существовали и другие «вендские короли», присягнувшие Людвигу, но тут же снова от него отпавшие. Также и Вертинские анналы говорят о многих «царьках» славян, на которых Людвиг совершил поход в 844 г. и которых он либо подчинил своей власти, либо убил. Можно ли воспринимать эти три свидетельства как указание на разделение ободритского государства на несколько областей, каждая из которых управлялась своим правителем, остаётся под вопросом. Точные выводы на основании слишком поверхностных и кратких сообщений, в которых под «королями вендов» могли подразумеваться не только региональные ободритские князья, но и правители самых разных славянских племенных союзов, в данном случае невозможны. Гостомысл мог быть верховным правителем, «королём» ободритов, которому подчинялись «царьки» или «герцоги», например, князья отдельных ободритских провинций или племён, таких как Вагрия и смельдинги.

В 840-е гг. сообщения о войнах со славянами появляются ежегодно, но из-за их неточности определить, понимались ли под последними ободриты, велеты, сербы, или же все они вместе, в большинстве случаев не представляется возможным. В это же время происходили и не менее частые набеги данов на Саксонию, Фризию и Францию. Войны франков и саксов и с теми и с другими представлялись франкским хронистам как войны с язычниками, «варварами», приходящими с севера, какими-то чужими и дикими народами, которых хронисты неособенно различали, да и не особенно стремились к этому различению. События середины IX в. описываются сразу в нескольких анналах и церковных источниках, которые хотя и передают общий ход событий в целом схоже, часто путают детали. Употребление общего термина «язычники» в некоторых случаях не позволяет определить, идёт ли речь о данах или славянах, не говоря уже о таких «мелочах», как разделение славян на племена и союзы. Не в малой степени всей этой путанице способствовало и то, что даны нередко нападали на Саксонию одновременно с ободритами, заключая с ними союзы и координируя совместные действия.

В 845 г. произошли несколько нападений норманнов на разные регионы франков и значительное сражение саксов под предводительством Людвига II со славянами и данами на Эльбе, закончившееся победой саксов. Вертинские анналы (БА) сообщают под этим годом: «Зима была очень суровой. Норманны прошли на 120 кораблях по Сене и разорили всё, что было по обоим берегам до Парижа, не встречая никакого сопротивления. Вооружившийся для войны с ними Карл, поняв, что его людям не возможно будет одержать победу, сдержал их от дальнейшего продвижения тем, что заключил с ними несколько договоров, даровал 7000 фунтов серебра и этим побудил их уйти… Король норманнов Орик отправил на Эльбу в Германию 600 кораблей против Хлудовика; саксы выступили им навстречу, и, когда дело дошло до сражения, наши, с помощью Иисуса Христа, одержали победу; на обратном пути они напали на какой-то город славян и завоевали его…

Норманны снова спустились по Секванне [Сене] к морю и разграбили, опустошили и предали огню все находившиеся на побережье места. Но, даже будучи сильно подорвана нашими грехами, божественная справедливость в таком виде снизошла на страны и государства христиан, так и язычники, чтобы они не смогли далее обвинить мудрейшего и всемогущего господа в отсутствии разумности или, по крайней мере — величия, возвращаясь после разграбления и сожжения одного монастыря с полно нагруженными кораблями, божьей карой они были поражены мраком слепоты и безумием так, что лишь немногим удалось спастись для того, чтобы рассказать остальным о величии господа. В силу этого, как было сказано, король Орик отправил послов для мира к Людвигу, королю германцев [немцев], готовый отпустить пленных и вернуть украденные сокровища при лучшей возможности»[390].

Само сражение, таким образом, должно было происходить где-то в нижнем течении Эльбы, на приграничных землях славян и саксов. Саксонское войско представлено победителем датского флота и отвоевавшим после этого у славян некий город. Также сообщается и о других нападениях норманнов на Францию в том же году. Фульдские анналы (ФА) описывают эти события несколько иначе: «Норманны разорили государство Карла, дошли по Секване [Сене] до Парижа и, после того как получили от жителей большую сумму денег, ушли с миром. Также и во Фризии с ними было три сражения и хотя в первом из них они были побеждены, то в двух других ими был одержан верх и ими было убито очень много людей. Они также разорили и крепость в Саксонии, называемую Гаммабург, после чего, не избежав возмездия, вернулись обратно…

Осенью он [Людвиг II] собрал рейхстаг в Саксонии у Падеборна, где принял послов своих братьев, норманнов, также и славян и булгаров, выслушав их и отправив обратно»[391].

О славянах здесь уже не упоминается, однако сообщение о разрушение Гамбурга норманнами напрямую перекликается с сообщением БА о разрушении саксами славянской крепости. Как известно, крепость Гамбург находилась как раз в нижнем течении Эльбы, на границе саксов и ободритов, и, абстрагируясь от вводящих в заблуждение деталей, несложно заметить, что оба сообщения явно передают одно и то же событие: в 845 г. произошло сражение данов, славян и саксов в нижнем течении Эльбы, в результате которого был разрушен какой-то город и в котором победили саксы. Разрушение Гамбурга приблизительно в названное время подтверждается анализом и сопоставлением с сообщениями других письменных источников. Римберт подробно описывает разрушение Гамбурга в 16 главе «Жития св. Ансгария», помещая этот рассказ хронологически ещё до смерти Людвига I, где-то в 839/840 годах. Город внезапно окружили прибывшие на кораблях морские разбойники, об этнической принадлежности которых Римберт не сообщает, называя их, подобно Ксантенеким анналам, просто «язычниками».

Город и церковь, как и ближайший посад, были разграблены, сами жители Гамбурга частично бежали из города, частично были пойманы и уведены в рабство, большая же их часть была убита. Нападение язычников произошло вечером, и они, согласно Римберту, провели в городе ночь и все следующие сутки, после чего подожгли город и отправились далее. Другой важный источник по истории Нордальбингии — Адам Бременский — также помещает разрушение Гамбурга в последний год правления Людвига I, приписывая этот набег норманнам. Впрочем, это сообщение теряет свою ценность ввиду указания Адамом своих источников: «Жития св. Ансгария», «римских грамот» и «франкской истории». Под «франкской историей» должны были подразумеваться ФА, т. к. они единственные сообщают о разрушении Гамбурга норманнами, кроме того, о знакомстве Адама с трудами Рудольфа Фульдского говорят и другие его цитаты, к примеру, описание раннего выхода саксов из Британии в первой книге. Римские же грамоты, т. е. утверждающие права и владения гамбургского епископства грамоты Людвига Благочестивого, использованные Адамом, в настоящее время признаются поддельными[392]. Подробности разрушения, как и датировка, были почёрпнуты Адамом из рассказа Римберта.

По причине того, что «Житие св. Ансгария» было написано только в конце IX в. и рассказ о разрушении Гамбурга в нём не содержит точной датировки, в связи с чем кажется возможной некоторая путаница или помещение Римбертом этого описания ранее положенного, датировка ФА разрушения Гамбурга 845 г. выглядит более достоверной. Однако все противоречия в показаниях на этом не снимаются. Например, Римберт ничего не сообщает о походе Людвига и разгроме им покинувшего Гамбург датского флота, равно как и о взятии Людвигом славянского города и вообще о роли славян и данов во всей этой истории. Нападавших он называет морскими разбойниками и врагами. Разумеется, архиепископа Римберта, писавшего о религиозном подвижничестве своего предшественника Ансгария, в первую очередь волновали дела религиозные, а не политические или военные, так что из какого там племени происходили разрушившие Гамбург язычники, их дальнейшая судьба или походы Людвига его интересовали куда меньше, чем судьба гамбургской церкви, убитых христиан или утраченных в ходе нападения реликвий.

Ксантенские анналы (КА) передают ещё одну — третью — версию событий 845 г.: «В том же году во многих местах язычники наступали на христиан, но из них было сражено фризами более 12 тысяч. Другая частъ их устремилась в Галлию, и там погибло из них более 600 человек. Однако Карл, по причине своей [военной] праздности, отдал им многие тысячи фунтов золота и серебра, чтобы они ушли из Галлии; что они и сделали. Несмотря на это, были разрушены очень многие святые монастыри, и они увели в плен многих христиан. В то время, когда это произошло, король Людовик, собрав большое войско, отправился в поход против вендов. Когда язычники узнали об этом, они, со своей стороны, отправили в Саксонию послов и преподнесли ему дары, и передали ему заложников, и просили о мире. И тот предоставил мир и вернулся в Саксонию. После же этого на разбойников нашла чудовищная смерть, при этом также и вожак нечестивцев по имени Регинхери, который грабил христиан и святые места, умер, пораженный Господом. Тогда, посоветовавшись, они бросили жребии, которыми их боги должны были указать им средство к спасению, но жребии упали без пользы. Когда же некий пленный христианин посоветовал им бросить жребий перед христианским богом, они это сделали и их жребий упал удачно. Тогда их король по имени Рорик вместе со всем народом язычников в течение 40 дней воздерживался от мяса и медового напитка, и смерть отступила, и они отпустили в родные края всех пленных христиан, которых имели».

КА также сообщают о нескольких сражениях с язычниками, произошедших примерно в одно время. Несмотря на кажущиеся противоречия, общий ход событий и здесь остаётся тем же: в 845 г. происходит два или более нападений данов на Францию, подвергаются разграблению города и монастыри. В это же время Людвиг с саксонским войском ведёт войну со славянами где-то на саксонской границе и одерживает победу. Ни о данах, ни о разрушении Гамбурга или какой-то славянской крепости уже не сообщается, зато появляются новые имена и персонажи: некий предводитель язычников Регинхери и король язычников Рорик, точное определение которых как данов или славян во всей этой неразберихе представляется совсем непростым. Имя этого Рорика в 845 г. записано так же, как и хорошо известного впоследствии франкским источникам «Рорика, брата Гериольда», в историографии больше известного как Рорик Фрисландский. Последний принадлежал к знатному датскому роду и вместе со своим братом (или дядей) Гериольдом во времена Людвига I получил в лен город Дорестад.

После смерти Людвига I в 840 г. Франкская империя была разделена между внуками Карла Великого, так что Фризия перешла в управление Лотаря, а Саксония и Нордальбингия достались Людвигу II. Лотарь заключил Рорика и Гериольда в темницу, но после смерти брата Рорику удалось бежать в подконтрольную Людвигу II Нордальбингию, откуда он начал совершать набеги на побережье Фризии. Ему удалось захватить Дорестад, в связи с чем в 850 г. Лотарь официально восстановил его в правлении Дорестадом на правах лена. Начиная с этого года Рорик, брат Гериольда, часто упоминается франкскими анналами, однако сообщение КА 845 г. о «Рорике, короле язычников», сильно отличается от всех последующих упоминаний «Рорика, брата Гериольда».

Христианская притча о страшной смерти, постигшей язычников после их нападения на христиан и чудесном исцелении с помощью поста, главным героем которой предстал Рорик, помещена в КА в 845 г., сразу после рассказа о нападениях язычников на франкские земли и похода Людвига II на язычников-вендов, под которыми должны подразумеваться ободриты. Несмотря на то что франки в это время не контролировали ободритские земли в прямом смысле слова, они рассматривали их как свои зависимые владения, постоянно предъявляя на них права. О том, что франками при этом не допускалось и мысли о передаче ободритских земель в лен данам подобно Дорестаду, видно из БА, под 838 г. сообщающих о том, что король данов Хорик I обратился к императору с такой просьбой, но получил отказ: «Здесь же появились посланники Хорика, которые объявили, что в знак преданности императору он приказал разыскать и казнить предводителей пиратов, уже давно разорявших наши земли, и взамен требовал отдать ему страны фризов и ободритов. Его требование показалось императору настолько непристойным и неподобающим, что было встречено презрением и отклонено»[393].

Такое положение вещей сохраняется до самой смерти Людвига I: в 839 г. говорится о его походе на ободритов и линонов. В 844 г. сообщается о короле ободритов Гостомысле, убитом во время похода Людвига II на славян. Единственная возможность прихода к власти над ободритами Рорика, брата Гериольда, исходя из сообщений франкских анналов, имелась в короткий период между обоими походами Людвига II в 844 и 845 годах. После смерти Гостомысла и поражения ободритов в 844 г. Людвиг II утвердил во власти над ними некого «герцога», ни имя, ни происхождение которого неизвестны. В 845 г. этот «герцог» либо был смещён ободритами, либо же сам поднял восстание против франков, что и повлекло за собой очередной поход Людвига II. Для отождествления этого «герцога» с Рориком, братом Гериольда, оснований нет. Кроме того обращает на себя внимание тот факт, что «Рорик, король язычников», упомянутый КА в контексте похода на ободритов Людвига II, предстаёт под нехарактерным и несоответствующим реальности титулом «короля». «Королём» Рорик Ютландский никогда не был: ни данов (им был в это время Орик/ Хорик I, как об этом и сообщают БА), ни, как было показано выше, ободритов. Наименование Рорика, в случае, если под ним подразумевался Рорик, брат Гериольда, «королём» в КА вместе с тем крайне сложно списать на плохую информированность или вольное обращение с титулами франкских хронистов.

Рорик, брат Гериольда, назван в КА в 850 г. и 873 г., в ФА — в 850, 857, 873 и 882 г., в БА — в 850, дважды в 855, 863, 867, 870, трижды в 872 и в 881 годах. Также этот Рорик упоминается под 882 г. в Ведастинских анналах (ВА). В целом имеется не менее 17 достоверных упоминаний Рорика, брата Гериольда, во франкских анналах. Все они начинаются с 850 г., когда Лотарь передал Рорику в управление Дорестад, и все они именуют его норманном, реже — даном либо не употребляют к нему никакого титула и ни разу не называют его «королём» даже после получения в лен Дорестада с частью Фризии (БА под 855 г. сообщают, например, что Рорик из Фризии направился в Данию, в надежде получить там королевскую власть, но ему не сопутствовала удача). В то же время для настоящих датских королей анналы всегда употребляют этот титул. Исключением является «Хроникон о деяниях норманнов во Франкии»[394], источник, написанный предположительно в том же месте, что и БА, но более поздний. Уже в XIX в. Г. Пертц заметил в предисловии к изданию «Хроникона», что он является компиляцией БА и ВА. Конкретно сообщение «Хроникона» под 845 г. полностью восходит к БА и отличается от них лишь тем, что автор «Хроникона», переписывая БА, изменил имя Огіс на Roric, а также вставил пропущенное в БА название монастыря — Ситию.

Chronicon de Gestis Normannorum[395]

Annales Bertiniani

Northmannorum rex Roricus sexcentas naces per Albim fluvium in Germaniam adversus Ludovicum dirigit. Quibus Saxones occurrentes, commissio praelio, Domini nostri lesu Christi auxilio vic-tores efficiuntur. Unde digressi, Slavo-rum quandam impetunt et capiunt civi-tatem.

Nortmannorum rex Oricus sexcentas naves per Albim fluvium in Germaniam adversus Hludowicum dirigit, Quibus Saxones occurrentes, commisso praelio, domini nostri lesu Christi auxilio vic-tores efficiuntur. Unde digressi, Sclavo-rum quandam impetunt et capiunt civi-tatem…

Anno eodem

Northmanni alveo Sequanae remenso maria repetunt, cunta maris loca finitima diripiunt, vastant, atque incendiis concremant.

Nortmanni, alveo Sequanae remenso, maria repetunt, cuncta maris loca finitima diripiunt, vastant atque incendiis concremant. Sed licet peccatis nostris divinae bonitatis aequitas nimium offensa taliter christianorum terras et regna attriverit, ne tamen etiam pagani impro-videntiae aut certe impotentiae

Demum,

Dominum omnipotentissimum ac pro-videntissimum inpune diutius insimularent,

cum a quodam monasterio nomine Si-

cum a quodam monasterio

thiu direpto, incensoque, oneratis navibus repedarent, ita divino iudicio vel tenebris caecati, vel insania

direpto incensoque oneratis navibus repedarent, ita divino iudicio vel tenebris caecati vel insania

sunt perculsi, ut vix perpauci evaderent, qui Die omnipotentis iram caeteris

sunt perculsi, ut vix perpauci evaderent, qui Die omnipotentis

nunciarent. Unde commotus animo

rex eorum Roricus, ad Ludovicum regem legatos pacis gratia destinavit, captivi-tatem absolvere, thesaurosque paratus provinciae restituere.

rex eorum Oricus, a Hludowicum regem Germannorum legatos pacis gratia destinât, captivitatem absolvere thesaurosque paratus pri viribus restituere.

Являясь прямой цитатой, «Хроникой» не может рассматриваться в качестве источника в прямом смысле этого слова. Причины, почему его автор (видимо, Ламберт из Сент-Омера, из чьего, восходящего к концу XI в., сборника «Liber Floridus» и известен «Хроникой») изменил имена, могли быть разными. Сент-Омер, где был расположен Вертинский монастырь и где предположительно написан и «Хроникой», находится на самом северо-востоке современной Франции, географически близко к исторической Фризии, которой до 870-х гг. правил Рорик, брат Гериольда. Возможно, поэтому что имя Рорика Ютландского и было более известно Ламберту, чем собственно датский король Орик, или Хорик I, правивший чужой (Рорик был вассалом Ло-таря и, таким образом, находился в том же государстве, что и Сент-Омер) и намного более далёкой страной, к тому же и умерший на два десятка лет ранее Рорика. Следует обратить внимание на то, что Вертинскому аббатству вообще было больше других монастырей известно о Рорике Ютландском. В БА он упоминается 10 раз и ещё один раз в продолжавших их ВА (в ФА — 4 раза, а в КА и вовсе лишь 2). В последних двух случаях — 881 (БА) и 882 (ВА) гг. — Фризия называется бывшим ленным владением Рорика, брата Гериольда, что говорит о сохранении в Сент-Омере памяти об этом историческом персонаже и после его смерти. При такой хорошей осведомлённости здесь о Рорике Ютландском сообщение о нападении на Сену в 845 г. Орика, а не Рорика, крайне сложно объяснить путаницей. Путаницу внес лишь Ламберт в XI веке.

Другим возможным объяснением могла быть известность Ламберту устной версии легенды о чудесных знамениях и божественной каре, посланных на язычников после их нападения на Гамбург в 845 г., в которых значилось имя Рорик, а не Орик. Как будет показано ниже, эта легенда уже в IX в. распространилась из Гамбурга по церквям и монастырям Франкской империи. В более подробном виде, с указанием на ободритов и короля Рорика, она была записана в более близкой к Эльбе Ксантенской церкви. В Вертинском монастыре о месте действия знали намного меньше, как об этом красноречиво говорит уже сама фраза «какой-то город славян», подразумевающая Гамбург (впрочем, не исключено, что причиной такой формулировки стало указание источником БА славянского названия Гаммабурга — Дельбденде или какого-то другого). История о «чуде» была известна и Пруденцию, который связал её в БА с Хориком, совершившим в это же время нападение на Париж, а не с Гамбургом. Очевидно, путаница произошла из-за того, что история о «чуде» не менее хорошо подходила и для географически более близкого, потому лучше известного и более впечатлившего бертинских монахов французского похода норманнов. Сообщения о некой эпидемии, разразившейся у язычников, с большой долей вероятности имели историческую основу.

Кроме БА и КА очень схожую историю описывает и Римберт[396]. По его словам, после разрушения Гамбурга бежавшие из города монахи разбрелись по разным землям, но нигде не могли подолгу останавливаться, т. к. всюду встречали враждебное отношение язычников. В это же время шведские язычники начали гонения на епископа Гауцберта и его окружение. Его племянник Нит-хард был убит и стал мучеником, а множество христиан было ограблено, уведено в плен и содержалось в оковах. За эти злодеяния на язычников снизошла божественная кара. Римберт приводит историю о том, как мор напал на скот и дворовых рабочих, а после этого и на семью некого знатного язычника, сын которого участвовал в гонении на христиан. Мор отступил лишь тогда, когда этот знатный язычник вернул украденную у христиан книгу (сам же он после этого уверовал в христианскую веру и стал её ярым последователем). Схожая участь постигла в то время и других мучителей христиан: все они были наказаны либо потерей имущества (очевидно, как и в описанном выше случае, в результате мора скота), либо сами заразились некой болезнью. При том, что Римберт называет этих язычников шведами, нельзя не отметить, что речь, судя по всему, идёт о всё той же истории, что передают и франкские анналы: о мученичестве и ограблении христиан, за которым последовало поражение язычников некой заразной болезнью.

Нельзя не заметить, что вся история о принятии христианства и отдаче христианам назад их имущества знатным язычником находит прямые параллели в сообщении КА о Рорике, короле язычников. Как было отмечено выше, описания Римберта менее точны, чем франкских анналов. Ансгарий покинул Гамбург до его разорения и потому не мог сам видеть того, что произошло в городе и как развивались события в регионе сразу после этого. Скорее всего, сведения были получены от тех самых упоминаемых Римбертом разбредшихся по другим землям монахов гамбургского монастыря. Римберт ошибочно помещает эти события перед смертью Людвига I, однако они переданы им именно в связи с разрушением Гамбурга, как произошедшие непосредственно после этого. Судя по всему, некая эпидемия действительно разразилась на обширных территориях к северу от Эльбы и в Южной Ютландии. Распространилась ли она при этом действительно на Швецию — кажется очень сомнительным. Идентичность описаний Римберта с описаниями других источников позволяет предположить, что события в Южной Ютландии просто были перенесены им на Швецию из-за того, что там тоже вскоре случились гонения на христиан.

Об эпидемии к северу от Эльбы в то же время повествуют и другие источники. Согласно «Чуду св. Германа», о наличии некой болезни сообщал посланный Людвигом II к Хорику I в 845 г. граф Кобо. «Сказание о гамбургских мучениках» указывает на распространение страшного недуга в Гамбурге или Старигарде. КА не называют место, где болезнь поразила подчинённых «Рорика, короля язычников», однако сообщают, что этому же заболеванию подвергся и Регинхери. Саксон Грамматик также говорит о страшной смерти Рагнара Лодброка, также приписывая её наказанию, понесённому им за разорение христианских святынь, правда, не связывая её ни с эпидемией, ни с походом на франков. Сопоставляя все эти свидетельства, можно полагать, что некая эпидемия действительно разразилась в 845 г. на обширных территориях Южной Ютландии — от Нордальбингии и Вагрии до собственно Дании. «Божественная кара» представляла из себя какую-то заразную болезнь, поражавшую не только людей, но и скот. Повествование Римберта, описывавшего заражение сначала скота, а потом и членов семьи знатного язычника, позволяет даже предположить, что именно болезнь животных и стала причиной эпидемии, перекинувшейся на людей. В данном случае кажется любопытным замечание КА, что мор отступил от людей Рорика, короля язычников, после того, как они 40 дней воздерживались от мяса.

Посольство Людвига II к датскому королю Хорику I действительно имело место летом 845 г.[397] Целью его, очевидно, было, как это и передают БА, установление мира. После разгрома данов на Эльбе под Гамбургом и подчинения ободритов франки должны были напрямую выйти к границам Хорика и, имея в подчинении силы ободритов на датской границе, могли уже сами определять условия этого мира, требовать возвращения пленных христиан и части награбленного в Галлии (из Гамбурга награбленное они вывезти, судя по всему, не успели). Такая же политика проводилась Людвигом и по отношению к ободри-там, с которыми в это время, так же как и с данами, велись переговоры в Падеборне (ФА). И путаницы в сообщениях разных анналов в описаниях событий 845 г., по всей видимости, никакой и не было, а просто схожие или идентичные события происходили в это время во всех землях к северу от Эльбы, как датских, так и славянских. БА, связывающие легенду о божественной каре с Хориком I, на самом деле не противоречат КА (также указывающими, что кроме подчинённых короля Рорика эпидемия настигла и грабивших Францию датских пиратов), а лишь вполне естественно передают больше подробностей о географически более близком к Вертинскому монастырю походе Хорика или его посланника Рагнара на Париж. Живший двумя столетиями спустя автор «Хроникона», в отличии от Пруденция, очевидцем этих событий быть не мог, но, будучи явно каким-то церковным лицом, вполне мог знать широко распространённые в средневековье легенды о божественной каре в той же версии, в которой они были записаны в КА, и где фигурировал «король Рорик». Переписывая данный отрывок БА, он мог отождествить указанного там Орика с известным ему из другого источника Рориком и, приняв за описку, изменить его имя в «Хрониконе». Однако, ввиду позднего возникновения этого источника и полного заимствования текста из БА, он не представляет ценности для реконструкции событий 845 года.

Кроме нестыковок в титуле сообщение КА о «короле Рорике» выбивается из общего ряда и хронологически. Все прочие упоминания исторического Рорика, брата Гериольда, относятся ко времени, начиная с 850 года. В этом году о нём стало широко известно во франкских землях, потому что тогда он совершил поход на Фризию, занял Дорестад и стал вассалом Лотаря. Отсутствие же более ранних его упоминаний объясняется очень просто — до этого он был вассалом Людвига I и был, таким образом, лоялен франкам, не совершая на них нападений. После смерти Людовика I он находился в плену у Лотаря, освободившись из него уже после 845 г., скорее всего даже в 850 г. или незадолго до этого. На самом деле более чем естественно, что Рорика, брата Гериольда, никогда не называли «королём язычников»: титул «король» подразумевает вовсе не главаря группы пиратов и даже не просто знатное происхождение, а именно и только действующего правителя какой-то страны, «королевства». Рорик же, брат Гериольда, никогда не был правителем «языческого королевства». Хотя он и был знатного рода, правителем христианской провинции и города (до 843 г. и после 850 г.) и предводителем пиратского флота (850 г.), титул «король язычников» совершенно не вписывается в его биографию (в контексте сообщения КА «королём язычников в 845 г. мог быть только король данов или ободритов; упоминающийся в этом же сообщении предводитель датских пиратов Регинхери назван в КА, как и полагается, просто „вожаком“»).

При этом сам исторический Рорик, брат Гериольда, скорее всего, находился в 845 г. в темнице, будучи заключён туда после 840 г. (смерти Людвига I) и освободившись лишь через несколько лет после 843 г. (раздела Франкской империи). Наиболее вероятное время его бегства из плена — 850 г. или незадолго до этого. ФА сообщают под 850 г.: «Рорик из народа норманнов, во времена императора Хлудовика получивший вместе со своим братом Гериольдом в лен торговое поселение Дорестад, после смерти императора и брата, при императоре Хлотаре, наследовал правление своего отца и, по слухам, по ложному обвинению был схвачен и заключён под стражу. Сбежав отсюда, он присягнул Хлудовику, королю восточных франков. Оставаясь здесь несколько лет и живя среди саксов, в непосредственной близости норманнов, он собрал немалый отряд данов и начал заниматься с ними морским разбоем и разорять местности на берегу Северного моря в государстве Хлотаря. Через устье Рейна он добрался до Дорестада, занял и удерживал его. И потому, что император Хлотарь не мог изгнать его без опасности для своих подчиненных, то по совету сената и через посредничество посланников он снова принял его присягу, с условием выплаты налогов и прочим, касающимся королевской казны, будет служить верно и противостоять морским разбойническим нападениям данов»[398]

То есть Рорик, брат Гериольда, бежал из плена уже после раздела Франкской империи между сыновьями Людвига I, произошедшего в 843 году. За «несколько лет» до 850 г. он должен был перебраться в Нордальбингию, где был лоялен Людвигу II. Судя по тому, что в 844 и 845 гг. произошли два восстания ободритов и два похода на них Людвига II, после смены власти у франков ободриты воспользовались этим, чтобы освободиться от них. Оба восстания, как и разрушение Гамбурга в 845 г., говорят о том, что в действительности контроль над Нордальбингией Людвиг II вернул уже в 845 г., после победы над данами, освобождения Гамбурга и подчинении преемника Гостомысла, «короля язычников». Исходя из реальной ситуации в Нордальбингии этого периода, выделение Людвигом II Рорику там земель можно было бы ожидать после 845 г., ближе к 850-му. Если же следовать и дальше ФА, в 850 г. сообщающим, что Рорик бежал из плена после смерти своего брата Гериольда, а о смерти Гериольда говоря лишь в 852 г., то возможность отождествить Рорика, короля язычников из КА 845 г., с норманном Рориком, братом Гериольда из ФА, и вовсе исчезает.

Очевидно, что в одном из сообщений (850 или 852) хронист допустил ошибку: или Рорик бежал до смерти Гериольда, или расстояние между этими событиями — смертью Гериольда, бегством Рорика и передачей ему в лен Дорестада — должно было быть меньше «нескольких лет», и всё это могло произойти примерно в один период, что и привело к путанице (или же подобно тому, как в одно время могли быть два или даже три разных князя с фонетически схожим с Рориком именем, так в одни и те же годы могли быть и два Гериольда, один из которых умер между 843 и 850 гг., а другой — в 852). Однако связь ФА смерти Гериольда с побегом Рорика и помещение ими же этой смерти в 852 г. скорее можно рассматривать в качестве аргумента в пользу датировки побега Рорика как можно более близкой к 850 году. Так, сравнение сообщений БА и ФА позволяет датировать первое нападение Рорика, брата Гериольда, на франкские земли именно 850 г.: «Король норманнов Хорик начал войну с двумя напавшими на него племянниками. Примирившись с ними посредством раздела королевства, Рорик, брат Гериольда, ранее отложившийся от Лотаря, собрал войско норманнов и на многих кораблях разорил Фризию, остров Батавию, другие места на Рейне и Вахалю. После того, как Лотарь не смог этому воспрепятствовать, он обратил его в [христианскую] веру и пожаловал Дорестад и другие графства» (БА).

Нападение норманнов на Фризию в 847 г. БА ещё приписывают Орику (Хорику I), в то время как нападение норманнов на Фризию в 850 г. — уже Рорику, брату Гериольда. ФА под 850 г. также сообщают о том, что Рорик стал заниматься разбоем и нападать на Фризию после нескольких лет, прожитых им после бегства от Лотаря в Нордальбингии, т. е. через несколько лет после 843 года. Как и БА, ФА описывают и само это нападение Рорика на Фризию, в устье Рейна, в результате которого им был занят Дорестад, и Лотарь согласился подтвердить его вассальные права на занятые земли именно 850 годом. Само бегство Рорика из плена должно было в таком случае произойти не многим ранее 850 г. или даже в этом году, после чего он отправился в Нордальбингию, набрал там войско и попытался сначала захватить власть в Дании, но, потерпев поражение, смог вернуть себе власть над своими бывшими владениями в Дорестаде и окрестностях. Судьба его брата Гериольда остаётся более туманной — то ли он бежал в это время вместе с братом, но был снова пойман и казнён в 852 г., то ли хронист неверно отнёс его смерть к 852 г., в то время как она также пришлась на 850-й.

В данном случае важнее, что «Рорика, короля язычников» из сообщения КА 845 г., сложно отождествить с Рориком, братом Гериольда, не только по титулу, но и хронологически. Сам он в это время должен был находиться ещё в плену у Лотаря, а его бегство в подконтрольную Людвигу II Нордальбингию должно было произойти уже после 845 г. (до этого времени Людвиг II не контролировал Нордальбингию). Его же первое нападение на Фризию, имевшее целью вернуть свои владения в Дорестаде и окрестностях, как об этом и сообщают анналы трёх разных монастырей, произошло лишь в 850 году. По всей видимости, именно это обстоятельство — освобождение Рорика из плена лишь около 850 г. и начало им активной военной и политической деятельности — и стало причиной того, что во франкских анналах «Рорик, брат Гериольда», начинает упоминаться лишь с этой даты. Все эти три обстоятельства — хронологические проблемы в упоминании Рорика, брата Гериольда, в 845 г., приписывание ему титула «короля» и сообщение о принятии им христианства — не позволяют отождествить Рорика, брата Гериольда, и «Рорика, короля язычников».

При этом достоверность известия КА подтверждает и независимый от них источник: Саксон Грамматик. КА сообщают о том, что нападению разных войск язычников в одно время подверглось несколько франкских областей, в том числе и Галлия, где Карл, не в силах противостоять их натиску, вынужден был откупиться. И в это же время Людвиг II выступил в поход на славян. Далее описывается эпидемия, настигшая Регинхери и короля Рорика, вследствие чего Регинхери умер, а Рорик принял христианство. Саксон Грамматик также сообщает о походе Рагнара Лодброка по реке Сене и его победе там над войсками императора Карла[399], произошедшем после бегства Гериольда в Германию. Опиравшийся на устные предания Саксон явно несколько путает ход событий, перед этим сообщая, что Рагнар направился походом в Саксонию, а не Галлию, где находится река Сена. Однако упоминание Саксонии и тот факт, что именно в Саксонии, «на границе своей империи», император франков находился во время похода Рагнара, достаточно точно описывает ход событий. Ошибка заключалась лишь в том, что в Германии в то время был уже не один, а несколько императоров. Путаница у Саксона должна была произойти оттого, что он ошибочно отождествил императора Карла Лысого с Карлом Великим. Потому император Германии у него, несмотря на упоминание в единственном числе, оказался в двух местах одновременно (у Сены и на границе Саксонии), в то время как Людвиг II не назван вовсе. В общем же ход событий у Саксона соответствует таковому в КА: Рагнар/Регинхери совершил удачный поход в Галлию по Сене, после чего умер страшной смертью (Саксон, совмещая несколько преданий, также говорит о ней, но не связывает с походом против франков), оставшись язычником. В то время, как Карл Лысый понёс поражение, Людвиг II выдвинулся к границе империи, разбил там флот Хорика I и отвоевал Гамбург, заставив Рорика принять христианство.

Немецкий историк Хартмут Хартхаузен, составивший, по всей видимости, самое детальное исследование норманских походов на северную Саксонию в IX в. вообще и нападения 845 г. в частности, предполагал, что под «Рориком, королём язычников» из сообщения КА 845 г., скорее должен был скрываться настоящий король данов Хорик I[400], а наименование Гамбурга в БА «славянским городом», как и занятие его Людвигом II после разгрома флота Хорика I, есть ошибка хрониста[401]. Такая схема действительно позволяет убрать противоречия, однако требует принятия сразу трёх недоказуемых предположений, вследствие чего её нельзя рассматривать иначе, чем неподтверждённую гипотезу. Кроме того, в биографию исторического Хорика I никак не вписывается факт принятия им, пусть даже чисто формально, христианства в 845 году. Рим-берт, подробно описавший деятельность Ансгария при дворе Хорика I, ни словом не упоминает об этом, хотя говорит даже о таких незначительных успехах Ансгария, как крещение фризской и саксонской знати в Шлезвике, следование Хорика I его советам и рекомендательное письмо Хорика I к шведскому королю. В то же время сообщение о принятии христианства после божественной кары знатным язычником является одним из наиболее устойчивых сюжетов в источниках по событиям 845 г., так что оно должно было иметь исторические основания. Нам же кажется целесообразным привлечь для разъяснения запутанной ситуации 845 г. ещё один, независимый ни от франкских анналов, ни от Римберта, ни от поддельных грамот, источник — «Страдания святых мучеников, покоящихся в Эбсторфе»[402].

«Страдания» представляют собой популярное в позднем средневековье и много раз переписывавшееся в ХІV–XVІ вв. (в основном церковниками) предание о гибели большого числа знатных саксов во время нападения язычников в IX в. Существует две основных версии этой истории: эбсторфская и гамбургская традиции, локализующие место убийства христиан, соответственно, в Эбсторфе (небольшое монастырское поселение в нижнем течении Эльбы) и Гамбурге. Историческая основа «эбсторфской» части «Страданий» восходит к нападению норманнов на Саксонию в 880 г. Крупное поражение, понесённое тогда саксонским войском, упоминающееся уже в ФА и БА, известно также по средневековым некрологам и позднейшим немецким хронистам: Видукинду Корвейскому, Титмару Мерзебургскому, Адаму Бременскому, Гельмольду из Босау и др. (более поздние хронисты зачастую называют отличные от 880 г. даты, что, по всей видимости, и привело к путанице времён Людвига I и Людвига II в источниках позднего средневековья). ФА сообщают, что саксы потеряли в результате этого нападения своего герцога, 2 епископов, 11 графов и 18 более мелких правителей, что должно было быть действительно очень заметным событием в саксонкой истории и способствовало переписи его из хроники в хронику. Впоследствии, по всей видимости, в монастыре Эбсторф эти исторические события были связаны с хранимыми или найденными здесь перед постройкой монастыря мощами мучеников и приняли вид христианской притчи. Наиболее ранние из известных версий этой «эбсторфской» традиции «Страданий» содержатся в принадлежащей Германну фон Лербеку части «Хроники минденских епископов»[403] и восходят к XIV веку. Основное отличие «Страданий» от исторических сообщений более ранних хроник заключается в локализации места битвы в Гамбурге (до XV в.) или Эбсторфе (начиная с середины XV в.), увеличении числа погибшей в ней знати, описании христианского чуда и наименовании нападавших не норманнами, а славянами.

В нашем случае интерес представляет, как наиболее ранняя, именно гамбургская версия «Страданий». Частично основываясь на описанной выше эбсторфской традиции и переняв от неё имена погибшей саксонской знати, гамбургская традиция добавляет к ней и ещё другую, неизвестную эбсторфской традиции, часть. Местом действия она называет не Эбсторф, а занятый славянами-язычниками христианский Гамбург (Эбсторф в ней обозначен лишь в качестве места погребения мощей мучеников). Действия при этом датируются либо временем Людвига I, либо Людвига II. Наиболее ранние из известных текстов гамбургской версии содержатся в Вольфенбюттельской и Падеборнской рукописях. Эта версия «Страданий», в том виде, в котором она известна по обеим рукописям, должна была сложиться в Гамбурге не позднее рубежа ХІV–XV вв., т. к. Генрих фон Слоен, или Генрих Трибе, записавший её в своей хронике около 1450 г., сообщает, что познакомился с этим рассказом в Гамбурге[404]. Исследовавший и опубликовавший рукописи Х. Хартхаузен составил схему зависимости их друг от друга[405], по которой Вольфенбюттельская и Падеборнская рукописи датируются им около 1400 г. и должны восходить к одному не дошедшему или ещё не открытому списку XIV века. Рассказ Падеборнской рукописи состоит из четырех частей, отделённых друг от друга указанием инициалов, которые должны были быть переписаны по крайней мере из двух разных источников. Рассказ Вольфенбюттельской рукописи менее подробен и содержание его соответствует лишь первым двум частях Падеборнской рукописи.

Первая часть «Страданий» содержит небольшое вступление переписчика, восхваляющее память убитых в Гамбурге язычниками духовных лиц, без каких-либо исторических указаний. Вторая часть является самой большой по объёму и представляет собой собственно повествование о произошедших в Гамбурге событиях. Она начинается с описания завоевания Карлом Великим большей части современной Германии и установлении им на этих землях христианства[406]. После смерти Карла, во времена императора Людвига I, славяне, жившие по другую сторону Эльбы, отпали от христианской веры и восстановили своих языческих идолов Свентебука, Виттелюбе, Радегаста и других на прежнем месте поверженного Хамона, т. е. в Гамбурге[407]. Несмотря на предпринимавшиеся попытки, восстановить христианскую веру в славянских землях при жизни Людвига I не удалось. После его смерти на трон взошел Людвиг II. В Гамбурге, который раньше называли Букбури или Хохбургом, тогда были две крепости, которыми владел славянский князь Барух. Славянские города к северу от Эльбы, среди которых, кроме Гамбурга, были Лауэнбург, Ратцебург, Старигард и Щецин, объединились в военный союз, чтобы совместно противостоять врагам и оказывать друг другу помощь.

В это же время начались гонения на христиан в славянских землях. Жена князя Баруха Герина была язычницей и богохульно усомнилась в возможности непорочного зачатия св. Марии. В наказание за это она родила урода и сама умерла при родах. Барух приписал эти события козням подчинённым ему христиан и начал жестоко преследовать их, разрушая церкви, разграбляя имущество и убивая последователей христианской веры. Среди убитых христиан было 60 епископов, на головах которых были вырезаны кресты. Тела этих мучеников были захоронены в Гамбурге, а те из оставшихся в живых христиан, кто не потерял веры, бежали к папе римскому Бенедикту и попросили его о помощи. Последний обратился с просьбой к императору Людвику II пойти на совершивших такие злодеяния славян войной. Тот предоставил ему войско, которое Бенедикт возглавил лично. Придя к Эльбе, он остановился там на две недели для сборов, после чего пошёл на Гамбург с 7 епископами, 7 герцогами, 15 графами и бесчисленным войском. Осознавая превосходство христианского войска и не видя возможности противостоять ему в бою, славяне решили послать к Бенедикту послов с просьбой о мире, заявляя о своём раскаянии и соглашаясь принять христианство.

Папа римский принял это предложение и крестил их, после чего искоренил язычество в Гамбурге и окружающих селениях и снова отстроил церкви. Славяне же, раскаивание которых было лишь уловкой, тайно послали гонцов к своим союзникам в Старгард (Старигард) и Штеттин, попросив их явиться в Гамбург к празднику освобождения Петра и напасть на христиан, пока те, отмечая праздник, были бы безоружны. В это время папе римскому явился ангел и предсказал ему и его людям скорую гибель. В день праздника язычники явились в Гамбург, напали на христиан во время богослужения и убили Бенедикта вместе с его окружением. Та же судьба постигла и всех других христиан по эту сторону Эльбы: в живых остались лишь немногие, которых язычники пленили и забрали с собой в Старгард в качестве доказательства своей победы. Число убитых достигло почти 6000. Головы знатных христиан были выставлены на стенах Старгарда, а церкви разрушены. Другую часть христиан язычники заточили в темницу и стали морить голодом. Но тем удалось выжить, т. к. они получали помощь от ангелов.

После этого язычники увидели над Старгардом божественные знамения, суть которых они не смогли понять и вывели христиан из темницы, что бы те помогли им их истолковать. Истолкование знамений как христианского чуда, посланного для принятия язычниками христианства, однако, не было воспринято славянами. Приписав чудесные знамения вместе с сохранением пленниками, несмотря на голод, жизни в плену, христианской магии, они снова заточили их в темницу. Тогда христианский Бог послал на язычников 10 казней египетских. Правитель Старгардской страны воспринял обрушившиеся на язычников бедствия как следствие нахождения в своих землях христиан в нарушение древних обычаев и решил умертвить заточённых в темнице пленников. Тогда Господь послал ангела, открывшего ночью двери темницы и наказавшего христианам забрать с собой выставленные на стенах старгардской крепости головы мучеников. Вместе с этими головами освободившиеся в Старгарде христиане пришли в Гамбург. Увидевшие это чудесное освобождение христиан, жившие в Гамбурге славяне обратились в христианство. По прошествии некоторого времени христиане, оставшиеся с мощами мучеников в Гамбурге, выкопали третью часть мощей, чтобы забрать их с собой в Рим и другие области, из которых они происходили. Когда они пришли в Эбсторф, повозки с мощами стало невозможно сдвинуть с места. Движение стопорили капли крови, начавшие непрерывно бить из земли по колёсам. Потому мощи мучеников там и захоронили, и с того времени они окружены должным почтением.

Третья и четвёртая части представляют собой очень краткое изложение всей приведённой выше истории заново. Третья часть помещает эти события во времена Людовика I, который после прибытия послов отправил большое войско вместе с папой Бенедиктом, 7 епископами, 7 герцогами и 15 графами к границе со славянами. Видя численное превосходство, славяне послали просить о мире, но после заключения мира не сдержали слово и начали гонения на христиан в своих землях. Христиане собрали останки убитых мучеников и захоронили их в Эбсторфе. Часть христиан в то же время была пленена и уведена в Старгард, где на копьях было выставлено множество голов христиан, убитых в день св. Петра.

Четвёртая часть является продолжением третьей и начинается с рассказа о христианском чуде, произошедшем в Старгарде. Увидев это чудо, король славян-язычников вывел пленных христиан из темницы для того, чтобы те истолковали ему знамения. Однако объяснение знамений как знака христианского Бога не было им воспринято, и он вновь заточил христиан в темницу. После этого на язычников обрушилась кара христианского Бога, и король язычников принял решение отпустить пленных христиан, позволив им унести с собой головы мучеников. Выйдя из славянских земель, освобождённые христиане захоронили мощи мучеников в Эбсторфе, но место их захоронения по прошествии времени было забыто. Оно было открыто вновь посредством чуда, когда колёса проезжавшей над захоронениями повозки застряли в земле, а из самой земли начала струиться кровь. Далее приводятся рассказы и о других божественных знамениях: о чудесном свечении мощей, виденном местными жителями, молнии, постоянно разрушавшей соседний дом, мироточении мощей святых в Эбсторфе, о явлении епископа Дитриха одной из жительниц Миндена и покровительству его Миндейской церкви и чудесных излечениях многих тяжёлых болезней местных жителей, произошедших по воле эбсторфских мучеников.

Наиболее древняя Падеборнская рукопись, таким образом, уже содержит два варианта «Страданий», переписанных друг за другом из двух разных источников. Учитывая, что эта рукопись восходит к концу XIV или рубежу XIV–XV вв., «Страдания» должны были существовать в нескольких различных вариантах и списках уже в XIV столетии, время же сложения его следует датировать более ранним временем. В этом плане интерес представляет четвёртая часть Падеборнской рукописи, указывающая на источники своей информации. Рассказы о чудесах, случавшихся с местными жителями, скорее всего, восходили к местным эбсторфским легендам, уже в XIV в. широко известным в Северной и Центральной Германии. Увязка нескольких легенд с Минденской церковью и Минденом может говорить о получении части сведений из Миндена. Однако Генрих Триббе, записавший эту же легенду в середине XV в. в «Хронике минденских епископов», указывал на Гамбург, как на источник получения этой информации. В четвёртой части «Страданий» даётся ссылка на получение информации о мироточении мощей святых от бывшего очевидцем данного события в 1243 г. аббата города Ильцен, недалеко от Эбсторфа, оставившего письменное сообщение об этом в своей церкви. Можно полагать, что некоторые из составных частей эбсторфской традиции «Страданий», «религиозной» его составляющей, должны были восходить к середине XIII века. Другая же — «историческая» — часть «Страданий», судя по всему, имела гамбургское происхождение.

На первый взгляд «Страдания» могут показаться малодостоверным, а то и вовсе фантастическим источником, однако большинство из описываемых в нём событий действительно имели исторические прототипы. К примеру, история о захоронении в Гамбурге мощей святых, нападении язычников и последовавшем за этим перезахоронении мощей являются историческим фактом из ранней истории города. Римберт сообщает в «Житие св. Ансгария», что мощи святых хранились в Гамбурге и были увезены оттуда Ансгарием во время нападения на город язычников[408]. Рассказ о разорении Гамбурга он поместил перед упоминанием смерти Людвига I, что привело к дальнейшей путанице. Эту же неверную датировку разрушения Гамбурга в последний год жизни Людвига I из «Жития св. Ансгария» перенял Адам Бременский. Несмотря на сильное влияние Римберта на хронику Адама, относительно мощей святых у него должны были быть и другие источники. Так, Адам сообщает: «Говорят, что в это же время блаженный Анскарий доставил на ту сторону Эльбы тела святых, которые он получил в дар от архиепископа Эбо… тела Сикста и Синнеция вместе с мощами других мучеников поместил в городе Гамбурге»[409].

Имена святых, мощи которых хранились в Гамбурге, не называются Римбертом, в связи с чем надлежит думать, что Адам основывался на другом источнике. В остальных случаях Адам называет «Житие св. Ансгария» как источник своей информации, даже призывая читателя к личному ознакомлению с трудом Римберта и отсылая к нему за подробностями. В этом же случае Адам прямо указывает на устный источник своих знаний о перезахоронении мощей: скорее всего, память об этом ещё сохранялась в его время в церковной среде гамбургского епископства, историю которого и писал хронист. Адам упоминает эти вывезенные Ансгарием из Гамбурга мощи далее ещё два раза. Второе упоминание восходит к Римберту[410], а третье даётся им в контексте повествования об основании Ансгарием церкви в Рамесло и также независимо от Римберта: «Это место находится в Верденском епископстве, в трёх милях от Гамбурга. Построив в нём святую обитель Божью, он поместил там останки святых исповедников Сикста и Синнеция, а также другие мощи, которые вынес, бежав из Гамбурга»[411].

В «Страдания» эта информация попала, скорее всего, прямо из гамбургских церковных преданий, вместе с некоторыми другими «славянскими мотивами», о которых подробнее будет сказано ниже. Здесь же важно подчеркнуть, что этот мотив «Страданий» исторически достоверен, хотя и передан не совсем точно, и восходит к разорению Гамбурга язычниками в 845 г., а также предшествовавшим и последовавшим этому событиям. Также и римский папа Бенедикт действительно был послан немецким императором в Гамбург, находился там какое-то время и умер в городе, только произошло это не во времена Людвига, а в конце X века. В конце X в. произошло и очередное разрушение Гамбурга славянами в ходе языческого восстания, что, очевидно, и способствовало соединению всех этих событий в народной памяти воедино. Уже в средневековье в гамбургском соборе имелся посвящённый Бенедикту памятник, так что память о его жизни и смерти в Гамбурге не прекращалась к моменту записи «Страдания». Начало и конец легенды, сообщающие завышенное число погибшей саксонской знати и локализующие захоронения мощей в Эбсторфе, восходят к традиции и преданиям, сложившимся вокруг монастыря в Эбсторфе или в нём самом. Некоторые детали «Страданий» при этом восходят к гамбургским народным, или «учёным», представлениям XIII–XIV вв.: наименование Гамбурга «Хохбургом», происхождение названия «Гамбург» (Hammaburg) от египетского божества Аммона (Hammon), Бухбури как славянское название Гамбурга (возможно, восходящее к ошибке хрониста XIII в. Альберта фон Штаде, неверно переписавшего название возведённой в начале IX в. франкской крепости против славян в нижней Эльбе Hochbuki как Buchburi и отождествившего её с Гамбургом).

Отрывок «Страданий», повествующий о захвате в Гамбурге христианских пленников, отправке их в Старигард и последующей казни 60 из них, на головах которых были вырезаны кресты, практически дословно повторяет описания Адама Бременского и Гельмольда из Босау[412]. У Гельмольда это информация содержится в части I 16: «…Славяне, используя удобное время, собрали войско и „сначала опустошили мечом и огнем всю Нордальбингию, затем, пройдя остальную Славию, сожгли и разрушили все до одной церкви, священников же и других служителей церкви разными истязаниями замучили, не оставив по ту сторону Альбии и следа от христианства“, „в Гамбурге же в это время и позднее многих из священников и городских жителей в плен увели, многих из ненависти к христианству поубивали“. Старцы славянские, которые хранят в памяти все деяния язычников, рассказывают, „что больше всего христиан оказалось в Альденбурге. Перерезав всех их, как скот, 60 священников они оставили на поругание. Главный из них в этом городе носил имя Оддар. Вместе с остальными он был предан такой мученической смерти: разрезав железом кожу на голове в форме креста, вскрыли, таким образом, у каждого мозг, потом связали им руки за спиной и так водили исповедников божьих по всем славянским городам, пока они не умерли. Так, превращенные в зрелище для ангелов и людей, они испустили дух посреди своего [мученического] пути, как победители. О многом, подобном этому, совершавшемся в то время в разных славянских и нордальбингских землях, вспоминают старые [люди], но из-за отсутствия тогда хронистов [все это] принимается теперь за басни“» (здесь и далее жирный шрифт мой. — А.П.).

Весь этот отрывок, за исключением выделенной жирным шрифтом фразы, переписан Гельмольдом у Адама Бременского. В то же время аналогичный сюжет в «Страданиях» не мог быть прямой цитатой из этих хроник. И Адам, и Гельмольд называют город в соответствующих фрагментах немецкими формами «Ольденбург», «Альденбург», в то время как в «Страданиях» употребляется его славянский аналог «Старгард». Пояснения, что Ольденбург по-славянски назывался Старгардом (Старигардом), нет в хронике Адама, оно имеется только у Гельмольда и помещено им в другом месте и в другом контексте. Поэтому в качестве источника этого мотива «Страданий» можно предположить либо Гельмольда, и в таком случае автором должен быть хорошо знакомый с его текстом вдумчивый учёный, настоящий эрудит, либо же, что кажется более вероятным, сюжеты «Страданий» и Адама/Гельмольда просто восходят к одному источнику. Стоит обратить внимание на то, какие ссылки на получение информации о гамбургских/старигардских мучениках дают сами хронисты. Адам начинает своё повествование с сообщения о том, что историю о 60 убитых в Старигарде священниках ему поведал датский король: «Король данов, которого мы ещё долго будем поминать и который сохранил в памяти все деяния варваров, так, словно они были записаны, рассказал нам о том, что произошло с христианами в Ольденбурге…».

Однако из замечания, помещённого им в конце рассказа о мучениках, можно сделать вывод, что эту историю он знал и раньше, а датский король в разговоре лишь подтвердил ему эту информацию: «Рассказывают о многих событиях такого рода, которые случились тогда в разных славянских областях и за недостатком сказителей почитаются ныне сказками. Когда же я продолжал спрашивать о них короля, он сказал: „Сын мой! Перестань! У нас в Дании, да и в земле славян так много мучеников, что едва ли можно вписать их имена в одну книгу“». Таким образом, уже во времена Адама существовали и были широко известны устные предания о мученичестве христиан в славянских землях. Но уже в XI в. они подвергались сомнению, в связи с чем, когда Адаму выдался случай поговорить об этом с датским королём Свеном Эстридсеном, которому он доверял и которого считал знатоком старины, он расспросил его об этом. Скорее всего, ссылку на слова датского короля Адам и помещает в своём тексте только для того, чтобы доказать словами независимого и, на его взгляд, достоверного источника правдивость преданий о мучениках, рассказывавшихся в его время устно.

Не менее интересен в этом плане и Гельмольд из Босау. Значительная часть его хроники переписана из хроники Адама, но при этом переписка текста производилась им не бездумно, а подвергалась критической правке. Собственно, во многом его хроника является «улучшенной», «отредактированной» и дополненной хроникой Адама. Переписав данный отрывок Адама практически дословно, Гельмольд вполне естественно убрал оттуда ссылку на разговор и прямую речь Свена Эстридсена, видимо, не решившись приписать себе этот диалог. Он исправляет фразу, изменяя источник информации Адама: «Король данов, которого мы ещё долго будем поминать и который сохранил в памяти все деяния варваров», на свой источник информации: «Старцы славянские, которые хранят в памяти все деяния язычников, рассказывают».

Таким образом, имеется указание на существование устных преданий о христианских мучениках в Гамбурге/Старигарде и во времена Гельмольда (XII в.). Источник этот крайне ценен: если из сообщения Адама не ясно, кто именно передавал устные предания о гамбургских/старигардских мучениках и можно подумать на саксов-христиан или церковных служителей гамбургского диоцеза, то Гельмольд называет в качестве источника славянские предания. Далее стоит обратить внимание на наименование города языческого короля в «Страданиях» его славянской формой Старгард. Как уже было отмечено выше, такая форма известна только у Гельмольда, причём он также называет её лишь единожды и в другом месте: «Альденбург — это то же, что на славянском языке Старигард, то есть старый город. Расположенный, как говорят, в земле вагров, в западной части [побережья] Балтийского моря, он является пределом Славии. Этот город, или провинция, был некогда населен храбрейшими мужами, так как, находясь во главе Славии, имел соседями народы данов и саксов, и [всегда] все войны или сам первым начинал или принимал их на себя со стороны других, их начинавших. Говорят, в нем иногда бывали такие князья, которые простирали свое господство на [земли] ободритов, хижан и тех, которые живут еще дальше»[413].

Стоит задаться вопросом — для чего, собственно, Гельмольд, вставил сюда это замечание о славянском названии города? Уже во времена Адама немцами повсеместно употреблялась его немецкая форма. Она же должна была быть наиболее известной и повсеместно употребляемой и во времена Гельмольда. Единственное упоминание её в этом месте, возможно, объясняется тем, что такая форма была в использованном Гельмольдом для написания конкретно данного отрывка источника. В этом плане Гельмольд кажется даже несколько предсказуемым, т. к. подобная же ситуация прослеживается и в других его упоминаниях Старигарда/Альденбурга. В тех местах, где информация об этом городе переписана им из хроники Адама, в которой применялась его немецкая форма Альденбург, эту форму он и оставляет, не делая никаких комментариев или попыток её заменить. Так же и в тех случаях, где упоминания Старигарда принадлежат ему и восходят к его собственным наблюдениям и знаниям, он называет его привычной немецкой формой Альденбург. Но в рассказе Гельмольда о чудесных знамениях, явившихся незадолго до славянского нападения датскому священнику, после краткого упоминания об ответном походе на Вагрию Христофора, сына датского короля Вальдемара, он вставляет в рассказ любопытный комментарий: «Христофор с тысячью, как говорят, панцирников пришел в Альденбург, который по-дански называется Бранденхуз, и они поразили его приморскую часть»[414].

Так как упоминание о походе Христофора оставлено в контексте рассказа Гельмольда о невиденном им лично случившемся в Дании христианском чуде, а сам он ссылается на устный источник информации, можно предположить, что вся информация из этого отрывка должна быть получена от человека, прибывшего из Дании. Скорее всего, в рассказе о чудесных знамениях в Дании датский информатор употреблял и датскую форму названия столицы Вагрии. Гельмольд же, записывая этот рассказ в свою хронику, просто перевёл незнакомую и неупотребляемую в Германии датскую форму Бранденхуз на привычную немецкую Альденбург, чтобы читатель понял, о чём идет речь. Другими словами, хотя он и ставит датское название города на второе место, после немецкого, в исходной версии услышанного им рассказа оно должно было стоять на первом. Можно предположить, что то же самое имело место и в отрывке I 12, где Гельмольд точно так же ссылается на устный источник и по такой же схеме ставит малоизвестное и неупотребляемое немцами славянское название города на второе место, после привычной немецкой формы Альденбург. Сама передаваемая Гельмольдом вместе со славянской формой названия города информация при этом не менее специфична, чем и в случае чуда в датской церкви — речь идёт о былом величии старигардских князей, о пике их могущества в далёком прошлом. Историческая возможность для главенства старигардских князей над мекленбургскими имелась лишь во времена до середины X века.

Во второй половине X в. сообщается о традиционной вражде старигардских и мекленбургских князей, после чего с немецкой помощью Старигард был захвачен, а мекленбургские князья утвердились в качестве правителей всех ободритских земель. То есть у этих старигардских князей, правивших некогда всеми ободритскими землями и многими другими далее на восток, не могло быть очевидцев среди современников Гельмольда. Учитывая, что услышанный Гельмольдом устный рассказ о глубокой древности Вагрии возвеличивал при этом её славянских языческих правителей, источник информации, скорее всего, был славянским. Я бы предположил, что устные рассказы о величественном прошлом древних старгардских князей, из которых Гельмольд почерпнул и славянскую форму названия города, как раз и были теми самыми «рассказами славянских старцев, хранящих в своей памяти все деяния язычников», на которые ссылался Гельмольд в рассказе о гамбургских/старигардских мучениках.

Другими словами, оба сюжета, где Гельмольд ссылается на устный источник: о некогда могущественных старигардских князьях вместе со славянской формой названия города, как и рассказ о гамбургских/ольденбургских мучениках, могли быть известны ему из ещё сохранявшихся в его время эпических преданий самих ободритов, хотя в последнем случае он предпочёл попросту переписать рассказ о мучениках из хроники своего предшественника, а не пересказывать его заново своими словами. За независимость «Страданий» от хроники Гельмольда и восхождение обоих сюжетов к одному источнику может говорить и упоминание в «Страданиях», наряду со Старигардом, других славянских городов: Штетина или Данцига. Сообщение «Страданий» о военном союзе славянских городов от Гамбурга до Штеттина или Данцига также достаточно созвучно упоминанию из отрывка Гельмольда о том, что власть старигардских князей некогда простиралась на славянские земли восточнее Пены, но не восходит к нему напрямую. Также и имя языческого божества Свентебука неизвестно по другим источникам, но явно славянского происхождения и имеет прямые параллели в достоверных именах богов балтийских славян: Zuante-with, Zceme-boch[415], что также может указывать на славянские предания в качестве источника.

Сохранение и популярность в славянской среде подобных героических сказаний о былом могуществе их языческих правителей действительно было бы вполне понятно и естественно на фоне их бедственного положения во времена Гельмольда, когда земли их были завоёваны, а сами они были теснимы из своих поселений немцами и принуждаемы к насильственному принятию христианства и уплате церковных налогов. Эти рассказы были известны и в церковной среде гамбургского епископства, как это следует из замечания Адама. Причудливым образом такие сказания могли быть одновременно популярны у обеих противостоящих друг другу сторон: славян-язычников и саксов-христиан. Убийства христиан, пытавшихся захватить их земли и разрушить языческие святыни, должны были восприниматься славянами героическими и справедливыми деяниями их правителей. Но в силу диаметрально противоположного мировосприятия христиан и язычников, не менее героическим и достойным почтения казалось принятие мученической смерти от рук язычников их собратьями и самими христианами.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что сами северо-саксонские священники стали носителями той части этих историй, где упоминались страдания мучеников, и которая отвечала интересам и способствовала популярности их церкви. С упадком, а со временем и полным исчезновением славянского языка к ХІV–XVІ вв. северо-немецкие церкви и монастыри остались единственным местом сохранения этой информации. В связи с чем возникновению данного сюжета в «Сказании» могут быть два объяснения: либо автор рукописи XIV в. был человеком учёным, очень внимательным и дотошным, так что, переписывая рассказ Гельмольда, он заменил в нём название города на указанное Гельмольдом совсем в другом месте. Либо же эта информация попросту попала в «Сказание» из того же источника, из которого оно было известно Адаму и Гельмольду: из церковных преданий, гамбургского или нордальбингского происхождения или эпических преданий соседних с ними славян. Как показывает пример с КА, истории о христианских чудесах и мучениках быстро расходились по церквям Франкской империи и бережно хранились впоследствии в церковной среде на протяжении веков. Так, существовавшее во времена Адама в гамбургском диоцезе предание о 60 гамбургских/старигардских мучениках, и уже в XI в. воспринимавшееся учёными людьми как «байка», было известно в Гамбурге и ещё порядка три столетия, пока Генрих Триббе не записал его там в XV веке.

Основываясь изначально на славянском эпосе или церковных преданиях раннего средневековья в том виде, в котором «Страдания» были записаны на рубеже XIV–XV вв., они, конечно, уже впитали в себя множество самых разных сюжетов, популярных в Гамбурге и Саксонии в более поздние времена. Складывается впечатление, что переписчик попытался соединить все известные ему истории о бедах христиан в Гамбурге в одном рассказе. Но при этом можно выделить два сюжета, не восходящих ни к традиции Эбсторфского монастыря, ни к устному преданию о 60 мучениках, ни к известным саксонским хроникам того времени. Будучи независимыми от них, эти сюжеты должны были восходить к каким-то собственно гамбургским народным или церковным преданиям позднего средневековья. Это мотивы о занятом славянским князем-язычником уже христианского Гамбурга и христианском чуде, увиденном язычниками в Старигарде и способствовавшем освобождению христиан и установлению христианства в Гамбурге (но не в самом Старигарде). Время действия определяется либо временами Людвига I, в чём можно усмотреть влияние эбсторфской традиции, либо временами Людвига II.

Гамбургская традиция связывает правление в Гамбурге славянского князя с неким периодом притеснения славянами-язычниками христиан по всей Нордальбингии и заканчивается освобождением Гамбурга Людвигом I или Людвигом II и принятием славянским князем христианства. Переданные в этом сюжете имена Баруха и Херины неизвестны по другим источникам и, таким образом, также должны были восходить к тому же гамбургскому мотиву. При этом оба имени не характерны для немцев и, скорее всего, одно из них действительно было славянским. Например, исходной славянской формой имени жены гамбургского князя могло быть Ярина. Имя Баруха, скорее всего, стало результатом замены переписчиком «Сказания» незнакомого ему славянского имени по фонетическому сходству на более известное библейское имя Барух, хорошо подходящее для «нехристя». Судя по тому, что другие собранные в гамбургском «Сказании» мотивы не были придуманы записавшим его автором, а источники их можно установить в гамбургских церковных преданиях или из современных автору хроник, нет оснований подозревать «выдумку» им и выделенного выше гамбургского мотива, очевидно, также восходившего к одному из средневековых гамбургских городских или церковных преданий. Поэтому имеет все основания и попытка определения исторического события, ставшего его основой.

По причине того, что некоторые детали «Сказания» могли восходить к описаниям Адама и Гельмольда языческих восстаний и разрушений Гамбурга в 983 и 1066 гг., стоит обратить на это более пристальное внимание. Оба хрониста неоднократно называют имена славянских князей, стоявших во главе этих восстаний: Мечислав/Мстислав/Мечидраг и Мстивой (983) и Круто (1066). И если первый вариант можно сразу исключить из-за сильного различия в именах, то предположение о происхождении Baruth (X. Хартхаузен указывал на возможность такого прочтения в некоторых списках по причине схожести рукописных с и t в готическом шрифте) из Cruto, как и имени его жены Herіna из Slavina, хотя и сложно объяснить простой опиской, тем не менее имеет право на существование. Ещё более вероятным при этом кажется и другой вариант.

Исторически возможность для временного занятия христианского Гамбурга славянами во времена Людвига I или Людвига II представляется в период с 822 (возможной даты основания христианского Гамбурга на месте бывшего славянского поселения Дельбенде) до 876 г. (года смерти Людвига II), наиболее же вероятным периодом можно принять 845–858 годы. В грамоте папы римского Николая I, утверждающей в 858 г. Ансгария архиепископом соединённого в это время бременско-гамбургского диоцеза, Гамбург назван «почти превратившейся в пустыню митрополией»[416]. Адам Бременский сообщает о том, как Ансгарий запретил нордальбингам покупку рабов в Гамбурге в период между 858 и 861 гг. (скорее ближе к первой дате[417]), что гипотетически ещё подходит для периода правления в Гамбурге славянского князя, жестоко обращавшегося с христианами. Впрочем, отсутствие упоминаний о занятии Гамбурга славянским князем в житие Ансгария, бывшем гамбургским архиепископом в период 831–865 гг., позволяет ещё более сузить датировку события, возможно, ставшего основой «Страданий». Сопоставив возникший в Гамбурге сюжет о Барухе с сутью сообщений франкских анналов и других источников о событиях 845 г., не сложно заметить, что в целом все они не только не противоречат, но и прекрасно дополняют друг друга.

Фульдские анналы, 845:

Три нападения норманнов на франкские земли — на Фризию, по реке Сене и на Саксонию. Поражение Карла. Увод в плен и убийство норманнами большого числа христиан. Разорение Гамбурга норманнами и победа франков над норманнами под Гамбургом.

Бертинские анналы, 845:

Одновременное нападение норманнов на земли франков, в том числе на Галлию, по реке Сене. Флот норманнов вошёл в Эльбу, но был разгромлен саксами под предводительством Людвига II Завоевание «города славян» саксонским войском на обратном пути после этого сражения.

Ксантенские анналы, 845:

Нападение язычников на франкские земли, в том числе — Галлию. Уничтожение христианских монастырей и пленение большого числа христиан язычниками. Поход Людвига II на славян и заключение с ними мира. Эпидемия, покорившая язычников. Смерть, посланная Регинхери карой за разрушение христианских святынь. Принятие христианства королём язычников Рориком после страшной гибели большого числа язычников и чудесных знамений.

Римберт:

Незадолго до смерти Людвига I.

Нападение морских разбойников на Гамбург, разграбление ими Гамбурга, после чего язычники оставались в городе двое суток.

Саксон Грамматик:

Времена после бегства Гериольда в Германию.

Поход Рагнара Лодборка против франков на реку Сену. Поражение франкского императора Карла. Император франков находился в это время в Саксонии, на границе империи. За разрушение христианских святынь Рагнар был предан страшной смерти.

Страдания святых мучеников, захороненных в Эбсторфе:

Времена Людвига I или Людвига II.

Отпадение славян к северу от Эльбы при Людвиге I и преследование ими христиан. Военный поход войск Людвига II или I к границе саксов и славян и заключение им мира со славянами. Нарушение славянами договора о мире, убийство и пленение ими большого числа христиан, убийство и разграбление их имущества в подконтрольном славянскому правителю Баруху городе Гамбург. Увод части христианских пленников из Гамбурга в Старгард и неожиданное их освобождение королём язычников, после чудесных знамений и нашедших на язычников бедствий, после чего в Гамбурге вновь было восстановлено христианство.

Привлечение «Страданий» позволяет снять противоречия сообщений разных франкских анналов, а сам ход событий в этом случае можно попытаться восстановить следующим образом.

С 817 г. ободриты сохраняли союзнические отношения с данами против франков и, нередко поднимая восстания, старались действовать против превосходящих сил противника совместно с данами. Следующее после Славомира восстание поднял сын Дражко Чедраг, объединившись с данами. В 844 г. ФА сообщают, что причиной похода Людвига II на ободритов стало «замышление ими измены», в чём также можно усмотреть указание на попытку союза с данами (для сравнения — свержение франками Чедрага в 821 г. франкские анналы также объясняют задумкой им измены и заключением союза с данами). После убийства Гостомысла в 844 г. у власти над ободритами франками был утверждён некий «герцог» (ФА). Но уже в 845 г. ободриты снова восстали, разоряя Нордальбингию и, по всей видимости, подвергнув гонениям какое-то христианское население этих мест. Саксов-христиан в Нордальбингии в это время едва ли могло быть очень много, ведь только в 804 г. они были полностью депортированы отсюда самими франками.

Начало последующего заселения Нордальбингии христианами можно отнести к основанию франками крепости Эссефельд и помещению там гарнизона в 809 году. Следующими этапами стали изгнание славян из Дельбенде и основание немецкого Гамбурга. Скорее всего, в этих двух крепостях и сопутствовавших им открытых поселениях тогда и было сконцентрировано христианское немецкое население: оставшиеся нордальбинги, фризские купцы, франкские воины и миссионеры. Началом наиболее активного повторного заселения саксами Нордальбингии можно предположить время после создания в Гамбурге епископства в 832/834 гг. или незадолго до этого. Как это чётко подметил еще Адам, Гамбург был создан франками на южной окраине Нордальбингии, на границе со славянами, именно с целью последующей христианизации всех лежащих севернее Эльбы земель — Нордальбингии, ободритского королевства, Дании и даже Швеции, куда незадолго до этого состоялась миссия Ансгария: «Проведя со священниками генеральный собор, благочестивый цезарь [Людвиг I], желая исполнить волю родителя, сделал Гамбург, город трансальбианов, столицей всех варварских народов — данов, шведов, а также славян и прочих живущих окрест племён, и велел рукоположить первым архиепископом этой кафедры Анскария»[418].

Такое положение вещей едва ли могло устраивать ободритов, с 817 г. видевших в этих действиях франков покушение на свои законные (перешедшие им по праву войны 798 г.) земли и прямую угрозу для себя. Археология датирует славянский слой в древнейшей крепости Гаммабурга как раз первой половиной или началом IX в.[419], что вполне хорошо объясняет и очевидно тождественные упоминания «славянского города» и Гаммабурга в 845 г.: ещё в первой трети IX в. Гамбург должен был принадлежать славянам и быть заселён ими. Он был отнят у них саксами незадолго до описываемых событий, после чего был превращён в форпост христианизации областей к северу от Эльбы. Поэтому, вполне естественно, что Гамбург неизбежно должен был стать одной из первых целей агрессии славянских восстаний 844 и 845 гг. (он и становился такой целью и был разрушаем ободритами при каждом последующем их языческом восстании).

Судя по тому, что Гостомысл назван франкскими анналами королём ободритов, а поставленный франками на его место преемник — всего лишь герцогом, можно предположить, что последний не был его прямым наследником. Возможно, именно это обстоятельство — лишение франками власти законного наследника Гостомысла, короля ободритов, и привело к новому восстанию славян уже в следующем 845 г. и заключению ими в очередной раз союза с данами (для сравнения, в 817 г. союз Славомира с данами и восстание его против франков также было спровоцировано утверждением франками у власти своего ставленника — Чедрага). Гонения на христиан в Нордальбингии могли начаться в 845 г., немногим раньше разрушения Гамбурга. Для самого же захвата Гамбурга славяне, очевидно, не имея после прошлогоднего поражения от франков достаточно собственных сил, объединились с данами. Хорик I, которого в этом случае должна была прельщать добыча в богатом христианском городе, в том числе и драгоценные церковные реликвии, об утрате которых так сожалел впоследствии Римберт, прислал по Эльбе флот и захватил город.

Основываясь на БА и «Страданиях», можно предположить, что в Гамбурге в это же время должен был закрепиться славянский языческий правитель, однако сложно сказать, когда именно город должен был перейти к славянам. Это могло произойти как непосредственно после ухода датского флота, так и само разорение Гамбурга в 845 г. могло быть совершено совместными силами данов и славян. Возможно, после разорения Гамбурга и ухода датского флота для охраны захваченных пленников ободритами здесь был размещён небольшой гарнизон, да и сам предводитель восстания должен был оставаться здесь. Не совсем понятно, был ли поход Людвига II реакцией на разрушение Гамбурга или же этот поход был спланирован им ранее, после начала славянского восстания к северу от Эльбы, и потому его войска уже находились в готовности. Так или иначе, но защитить Гамбург Людвиг II не успел, опоздав, впрочем, совсем ненадолго, так что ещё застал уходящий из Гамбурга датский флот где-то чуть ниже по течению Эльбы, в самом её устье. Разъединение войск данов и ободритов должно было быть ему очень на руку, потому как, разбив данов, он без какой-либо долгой осады или значительной битвы на обратном пути отвоевал и оставшийся за славянами Гамбург, заставив подчиниться и, видимо, даже принять христианство мятежного ободритского короля.

Самими же немногими спасёнными при освобождении Гамбурга Людвигом II христианами, уже успевшими попасть в рабство и видевшими разорение города и смерть большинства других жителей, как и симптомы эпидемии у своих мучителей, это чудесное спасение могло быть воспринято как посланное христианским Богом чудо, в результате чего эта история, приняв религиозный контекст, распространилась по тогдашнему христианскому миру Франкской империи. Уже вскоре, возможно, передаваясь с разбредшимися из опустевшего Гамбурга христианами или священнослужителями, она должна была стать известна и в Ксантенской церкви, где и была записана как притча о жестокой каре, постигшей поработивших христиан язычников и чуде, сотворённом христианским Богом, в результате которого король язычников отпустил пленников. В таком случае король язычников Рорик из КА должен был быть тождественен языческому славянскому правителю Баруху, принявшему христианство и освободившему христиан из Гамбурга после похода на него Людвига II.

Наиболее долгое сохранение этого предания в Гамбурге было вполне естественным: как и в Эбсторфе, легенда о мучениках стала здесь гордостью местной христианской общины, наряду с пребыванием в городе папы Бенедикта. Поздняя её фиксация лишь на рубеже ХІV–XV вв., т. е. через целых пять-шесть столетий, способствовала наслоению на неё многих более поздних популярных в церковных кругах сюжетов. Долгое пребывание в устном виде, как и многочисленные переписи «Страданий» до XIV в., могли привести к замене и к фонетическим искажениям славянских слов. Этим может объясняться не соответствие имен Roric/Baruch (впрочем, не большее, чем в возможном Cruto/Baruth). Оба имени имеют по два слога и фонетически звучат достаточно схоже, что делает возможным восхождение их к третьей форме, бывшей настоящим именем захватившего Гамбург славянского правителя. Путаница могла возникнуть и в результате неточной записи. Описки в плохо выведенных рукописных латинских R и В вполне возможны, не менее известна и передача одного и того же звука в латинской транскрипции как через с, так и ch (например, в БА Рорик записывался и как Roric, и как Rorich). Если же «королю язычников Рорику» был тождественен не Барух, а неназванный «Страданиями» старигардский правитель, то это сняло бы и фонетические противоречия. Как уже было отмечено выше, в «Страданиях» прослеживается два или три сюжета славянского или гамбургского церковного происхождения:

1) сюжет о князе Барухе и походе войск Людвига II на Гамбург;

2) сюжет о 60 гамбургских мучениках с вырезанными на головах крестами;

3) сюжет о знамениях королю язычников в Старигарде и чудесном освобождении христианских пленников.

Второй сюжет восходит к концу X в., в то время как третий был записан уже в Ксантенских и Вертинских анналах под 845 годом. Первый сюжет при этом может восходить либо к событиям 1066 г. и разрушению Гамбурга князем Круто, либо изначально составлять с третьим сюжетом единое целое и восходить к походу Людвига II на славянскую границу в 845 году. В таком случае, до разделения его посредством вставки на две части, изначальный сюжет о событиях 845 г. должен был повествовать о двух походах Людвига к славянской границе. После первого похода, который исторически можно отнести к 844 г., им был заключен мир со славянами и в Гамбурге восстановлена христианская миссия, а у власти утверждён проявивший лояльность Барух. Вскоре после этого случилось новое языческое восстание, поддержанное данами и возглавленное пришедшим из Старигарда королём ободритов. Но тогда именно этот старигардский правитель и должен был быть Рориком, королём язычников из КА. Гамбург был разорён, а часть знатных пленников доставлена в столицу Вагрии. Подоспевшие вскоре войска Людвига II разбили оба войска язычников и снова заняли христианскую метрополию. Что стало с Барухом, неизвестно, но, по всей видимости, после этого похода признать верховную власть Людвига и, по крайней мере, символически принять христианство, освободив христианских пленников, должен был уже сам Рорик. Обе версии, подразумевающие как тождественность Рорика и Баруха, так и то, что они могли быть двумя разными историческими персонажами, не противоречили бы общему ходу событий. Какие-то более однозначные выводы при этом едва ли возможны без привлечения дополнительного материала.

Соответствие имени «Рорика, короля язычников», из КА «Рорику, брату Гериольда», упоминающемуся ими и другими франкскими анналами, впоследствии может объясняться изначальным фонетическим сходством обоих имён. Но, несмотря на сходство, как это было показано выше, речь явно идёт о двух разных исторических персонажах. «Рорик, король язычников», в контексте повествования КА являющийся королём ободритов, в поход на которых отправился Людвиг II, а не данов, скорее всего, и был именно королём ободритов. В случае если передача КА его имени как Рорика не была искажением или отождествлением с освободившимся позднее братом Гериольда, соответствие этого имени датским и франкским именам того времени может объясняться династическими связями ободритов с северными и западными германскими соседями. Германские имена начинают проникать в княжеский именослов ободритов очень рано. Так, ободритский князь с германским именем Готлаиб упоминается уже в 808 году. По всей видимости, северогерманское имя было и у ободритского князя Сед ерика в X веке. Германскими были имена ободритских князей: Биллунга, Удо, Готтшалька, Генриха, Кнуда (сына Генриха) и Кнуда (сына Прислава), возможно, также и Вольдемара (сына Генриха). Имена знатных ободритских женщин упоминаются крайне редко, однако два из них — Астрид и Тове/Тофе (дочь Мстивоя-Биллунга) — должны были быть или изначально северогерманскими, или быть сменены ими после их выхода замуж за данов. Неславянского, неясного происхождения было и имя Никло-та. Часть из этих имён (Биллунг, Удо, Готтшальк, Генрих) могли быть континентально-германского происхождения и связаны с принятием христианства ободритской знатью. При крещении правители брали себе второе христианское имя, нередко в честь немецких королей или герцогов, в подчинении которых они в тот момент находились, при этом иногда (у Биллунга и Удо) сохранялись и славянские имена.

Другая часть германских имён попадала в ободритский княжеский именослов в результате династических браков. Так, к примеру, известно, что у Готтшалька было два сына от двух разных жён. Первый сын получил имя Бутуе[420]. О происхождении его матери ничего неизвестно, но, исходя из славянского имени, можно предположить, что она была славянкой. Поэтому, в силу того что другой женой Готтшалька была Зигрид, дочь Свена Эстридсена, и родившемуся от неё сыну было дано германское имя Генрих, влияние происхождения матери кажется очень вероятным на выбор имён сыновей ободритских правителей. Известны и другие случаи, когда сыновья ободритских князей были названы в честь своих датских родственников. По всей видимости, в честь Кнуда Лаварда были названы сыновья Генриха (Кнуд Лавард был его родственником по матери) и сын Прислава, внук Никлота. Прислав был женат на дочери Кнуда Лаварда и связь имени его сына со знаменитым дедом выглядит в этом случае прозрачной. Не исключено, что выбор имени для наследника у ободритов вообще предоставлялся матерям, а те, в свою очередь, отдавали предпочтение именам из своих отеческих династий. Браки в кругах высшей знати, как известно, были делом политическим. Заключение их с другими знатными родами делало возможным последующее выставление претензий на соседние страны, как это было в случае Генриха Готтшальковича, претендовавшего на земли в Дании, или Кнуда Лаварда, получившего земли Генриха после вымирания его прямых потомков. Также династическими браками скрепляли и военные союзы. Собственно династический брак имел ту же цель, что и взятие родственников правителя в заложники после его поражения, но только заключался на добровольной основе. Обе эти практики были распространены в раннем средневековье повсеместно.

У ободритов исторические предпосылки для таких династических связей с данами складываются начиная с 817 г., когда сначала Славомир, а потом и Чедраг заключают со своими северными соседями военные союзы против франков. В последующем IX и начале X в. нередко упоминаются совместные нападения ободритов и данов на франков и саксов, поэтому неудивительно, что со времени Мстивоя-Биллунга во второй половине X в., когда ободритские правители приняли христианство и о них стала появляться подробная информация, ободритско-датские династические связи предстают уже в виде прочной традиции, непрерывно сохранявшейся до XII века. В событиях на Эльбе 845 г. и разорении Гамбурга славяне и даны также принимали участие совместно, из чего следует, что между ними тогда существовал военный союз. Возможное указание на скрепление союзнических отношений ободритов и данов династическим браком в первой половине IX в. имеется у Саксона Грамматика в описании жизни Рагнара Лодброка. Несмотря на то что этот рассказ, кроме исторических, содержит и откровенно фантастические сюжеты, один из эпизодов жизни Рагнара Лодборка кажется достаточно любопытным. В самом начале сообщается о женитьбе Рагнара в Норвегии на девушке-воительнице Ладгерд, которую вместе с другими знатными женщинами пытался отправить в «дом терпимости» шведский король Фрё. Согласно Саксону, Ладгерд происходила из знатного рода «народа варваров»[421].

Родившийся у них сын был назван Фридлевом. Скандинавские имена, передаваемые Саксоном для «варварских» народов, не должны удивлять, ибо в сагах, откуда единственно им и могли быть почёрпнуты эти сведения, замена изначально славянских имён на более привычные скандинавские была делом обычным. К примеру, в Саге о Кнютлингах один из сыновей Никлота также назван Фридлевом, в то время как близкий к Абсалону и знавший эту историю не по сагам Саксон передаёт и его настоящее славянское имя: Прислав. Под «варварским народом», из которого происходила жена Рагнара, скорее всего, можно понимать именно балтийских славян, бывших тогда язычниками, что может косвенно указывать на существование датско-ободритских династических связей уже в рассматриваемый период. Показательно, что этот Рагнар упоминается в КА наряду с Рориком, королём язычников, в контексте событий 845 года. Но ободритско-датские династические связи могли начаться и раньше.

Не исключено, что датская жена могла быть у сына Дражко, забранного Готтфридом в 808 г. в качестве заложника. Обмен заложниками в качестве гарантий ненападения и подчинения был в это время делом самым обычным, и статус таких знатных заложников (в основном детей или родственников подчинённых правителей) оставался достаточно высок и в изгнании. Так, согласно Саге о Кнютлингах, захваченный «в плен» данами сын Никлота При-слав/Фридлев в Дании женился на сестре датского короля Вальдемара Великого. Показательно, что его сын от этого брака был назван датским именем Кнуд. Сколько лет было сыну Дражко во время его отбытия в Данию, неизвестно, но в случае если он был уже подростком, то он вполне мог жениться в изгнании на знатной датчанке и вернуться обратно уже вместе с ней или даже вместе с ней и наследником. Вероятно, что забранным Готтфридом в 808 г. сыном Дражко был известный позднее Чедраг. Франкские анналы сообщают, что в 814 г. Гериольд и Регинфрид попросили помощи у императора франков, после чего в 815 г. в качестве оказания им помощи ободриты вместе с саксами совершили поход против сыновей Готтфрида, прошли с боями всю Ютландию до Силленде и вернулись, «взяв 40 заложников». В это время мог быть освобождён и сын Дражко.

Практически сразу же после этого у ободритов начинается междоусобица из-за того, что не упоминавшийся до этого сын Дражко Чедраг предъявил права на престол. Хронологически эти события совпадают с возвращением ободритов из датского похода: в 817 г. император уже удовлетворил просьбу Чедрага о разделе королевства, так что сами претензии на престол и последующий конфликт со Славомиром должны были начаться несколько раньше. Однако, придя к власти, Чедраг уже в 821 г. заключил союз с данами, создавая этим ещё одну историческую возможность для заключения династического брака, независимо от того, находился ли он до этого в датском изгнании или нет. Славомир умер в этом же году, так и не успев вернуться на родину, из чего можно предположить, что королями ободритов и после 821 г. оставался Чедраг и его потомки. Кем был убитый в 844 г. король ободритов Гостомысл, также неизвестно. Но, исходя из его титула короля, можно предположить, что он, как и сменивший его Рорик, должны были быть потомками, либо ближайшими родственниками Чедрага. В этом случае можно предположить, что «Рорик, король язычников», мог быть младшим сыном Чедрага от датской жены. Причём, судя по тому что он жил в одно время с Рориком, братом Гериольда, сам род Гериольда в 815–821 гг. был дружественен ободритам, и в их династии существовало имя Рорик, и не исключено, что идентичные имена брата Гериольда и потомка Чедрага могли быть обусловлены их родством. Другими словами, ободритский король Рорик, если его мать была датчанкой, мог быть назван так в честь того же исторического персонажа, что и Рорик Ютландский.

Разумеется, всё вышесказанное не может быть подтверждено письменными источниками и, являясь не более чем гипотезой, приводится здесь лишь в качестве примера того, что наличие подобного имени в княжеском именослове ободритов в середине IX в. не представляет никаких противоречий и может быть объяснено самыми разными обстоятельствами. При этом существования у ободритов таких слов, как Рерик (название города в том же IX в.) или ререги (название всего племени, возможно, также связанное с династией), делает не менее вероятным и собственно славянское происхождение подобного имени. Также следует обратить внимание и на то, что имя Рорик было популярно в IX в. не только у датской, но и у франкской знати. БА упоминают о смерти майнского графа Рорика в 866 г., написание имени которого (Rorig) неотличимо от написания в этом же источнике имени Рорика Ютландского (также Rorig), как и имя написание в КА имени «Рорика, короля язычников», от имени Рорика Ютландского в 845 и 850 годах. Достоверная известность существовавших одновременно двух несвязанных между собой знатных персон в середине — второй половине IX в. в одном регионе (Ютландия/Фризия и Нейстрия) наглядно показывает, что отождествлять всех упоминаемых в это время Рориков только на основании фонетического сходства недопустимо.

В то время как титул короля для «Рорика, брата Гериольда», франкскими анналами там, где речь достоверно шла о Рорике Ютландском, не применялся, обращает на себя внимание, что такой титул КА всего годом ранее называют для погибшего короля славян Гостомысла. Был ли преемником короля Госто-мысла правивший в Гамбурге Барух или же им был старигардский князь Рорик, остаётся неясным, т. к. под обоими могла подразумеваться и вовсе одна историческая личность. Однако общий ход истории можно восстановить таким образом, что после убийства Гостомысла и установлении франками у власти над ободритами какого-то, возможно, лояльного франкам непрямого его наследника уже в 850 г. привело к новому конфликту Восстание должен был поднять наследник Гостомысла. Заняв в союзе с данами Нордальбингию и Гамбург, он всё же вскоре был разбит Людвигом II и вынужден заключить мир на его условиях. Нордальбингия вновь перешла под управление франков, однако разгром Гамбурга данами и славянами надолго остановил продвижение христианизации на собственно ободритские земли.

Подобно тому, как это описывают «Страдания», Гамбург должен был вновь отойти христианам, а более северные земли, в том числе и Старигард, оставаться в это время ещё языческими, несмотря на номинальное принятие франкского подданства и, возможно, даже христианства ободритским королём. В 847 г. гамбургская епархия была упразднена, а в 848 г. присоединена к Бременской епархии, т. к. в Нордальбингии не было в это время подходящих для архиепископов условий. В 849 г. архиепископом объединённого бременско-гамбургского диоцеза стал Ансгарий, бывший до этого гамбургским епископом. «Житие св. Ансгария», написанное его преемником Римбертом, сообщает о христианизации им Дании и Швеции как и о постройках там церквей. Как папские грамоты IX в., так и «Житие св. Ансгария» называют славянские земли в это время частью бременско-гамбургского диоцеза. Однако отсутствие сообщений о предпринятых франками в это время реальных шагов для христианизации ободритских земель — ни об основании там церквей, ни даже об отсылках туда христианских миссий и проповедников, как всё это было известно для данов и шведов — указывает на то, что несмотря на формальное принятие христианства вместе с вассальной зависимостью Рориком/Барухом ободритские земли продолжали оставаться ещё полностью языческими. Принятие христианства в таком случае должно было быть чистой формальностью, знаком подчинения и лояльности императору франков. Скорее всего, до основания разорённому в 845 г. гамбургскому епископству, в связи с необходимостью восстановления христианства в первую очередь в самой метрополии и Нордальбингии, а также занятостью главных церковных деятелей скандинавской миссией, в это время было попросту не до ободритов.

В заключение можно отметить, что в случае верности реконструированного выше хода событий «король язычников», ставший героем средневекового эпоса ободритов и антигероем средневековых церковных немецких легенд, с большой долей вероятности мог быть тем же историческим персонажем, что известен и по восточноевропейским источникам. Согласно ранним русским летописям, варяжский князь Рюрик должен был придти на Русь из-за моря в 862 г. Более поздние летописи называют имя его предшественника в Новгороде и имя это — такое же, как и у предшественника известного по франкским анналам Рорика — Гостомысл.

Некоторые небольшие несоответствия, как указание на нахождение Гостомысла в Северной Руси до прихода Рюрика, в то время как согласно франкским анналам он был убит много ранее, в 845 г., как и того, что под «Новгородом» поздних русских летописей должно было подразумеваться предшествовавший ему город, на фоне сохранения самих имён и хронологии призвания кажутся совсем незначительными «погрешностями»[422].

Пауль А. (Любек, Германия)

К вопросу о названиях племен королевства ободритов

Ободриты — название одного из наиболее сильных славянских племён, обитавшее на крайнем юго-западе Балтики и известное по многочисленным западноевропейским источникам. В историографии нередко употребляется также выражение «племенной союз ободритов» и даже постулируется о делении «союза» на четыре племени: вагров, «ободритов в узком смысле», полабов и варнавов, однако ни одно из приведенных утверждений не подтверждается фактами. Уже в прошлом веке путаница относительно самоназвания и племенного деления ободритов, возникшая из-за отсутствия полноценных исследований истории этого народа, прочно укрепилась в науке и с тех пор, к сожалению, не подвергалась критике. Проводившиеся до сих пор попытки выяснения этимологии имени ободритов не учитывали ни изменений названия этнонима ни во времени, ни в пространстве, не стремились установить источник появления и специфику его употребления, взаимосвязь самих источников, данный этноним употреблявших, что завело ученых в тупик и способствовало появлению ничем не подтвержденной «кабинетной» схемы. Не считая, что нам полностью удалось решить настоящий вопрос, попытаемся провести анализ и реконструкцию возможного славянского самоназвания.

В средние века ободриты занимали самую северо-западную часть огромного славянского мира. Западной границей их расселения был полуостров Вагрия в Южной Ютландии, южной — река Эльба, на северо-востоке — р. Варнов в районе современного города Шван. О прохождении юго-восточной границы не сохранилось достоверных свидетельств, но ею могли быть или верхнее течение р. Варнов или Мюрицкое озеро. Основным источником, позволяющим очертить ареал расселения ободритов, является сообщение Адама Бременского: «Область славян, самая обширная провинция Германии, населена винулами, которых некогда называли вандалами; говорят, что она в 10 раз больше, чем наша Саксония; особенно, если считать частью славянской земли Чехию и живущих по ту сторону Одера поляков, ибо ни по наружности, ни по языку они ничем от них не отличаются. Эта страна, изобилующая оружием, воинами и плодами, со всех сторон окружена лесистыми горами и реками, которые [служат] её надёжными границами. В ширину она [простирается] с юга на север, то есть от реки Эльбы до Скифского моря. В длину же она, начинаясь, по-видимому, в Гамбургском приходе, тянется на восток, включая неисчислимые земли, вплоть до Баварии, Венгрии и Греции. Славянские племена весьма многочисленны; первые среди них — ваигры, граничащие на западе с трансальбианами; город их — приморский Ольденбург. За ними следуют ободриты, которые ныне зовутся ререгами, и их город Магнополь. Далее, также по направлению к нам — полабы, и их город Ратцебург. За ними [живут] линоны и варнабы. Ещё дальше обитают хижане и черезпеняне, которых от толензян и редариев отделяет река Пена, и их город Деммин. Здесь — граница Гамбургского прихода»[423].

Таким образом, ободриты граничили на северо-западе с ваграми, юго-восточная граница которых проходила по реке Траве и стоявшему на ней городе Любица, на юго-западе, «по направлению к саксам», — с полабами, населявшими области между Ратцебургом и Эльбой. На юго-востоке ободриты должны были граничить с линонами, местообитание которых определяется по нахождению их столицы Ленцена на Эльбе, к востоку от полабов. Беря во внимание тот факт, что хижане населяли нижнее течение реки Барнов, а племя варнабов названо между линонами и хижанами, то ободриты и варнабы должны были занимать территории между городами Любицей на северо-западе, Ратцебургом на юго-западе, Ленценом на юго-востоке и Кессином на северо-востоке. При этом провести границу между ободритами и варнабами, исходя из сообщения Адама, оказывается невозможно.

Впервые ободриты появляются в источниках под 789 г., в Анналах королевства франков, как давние и важные союзники последних и враги саксов и вильцев. С той поры во франкских источниках ободриты упоминаются часто, однако до IX в. никакие подробности о их племенном делении или точном месте обитания не приводятся. Местожительство ободритов в это время можно определить лишь очень расплывчато в качестве некой области к северу от Эльбы и Франкской империи. Самое раннее указание на территориальное деление народа ободритов относится к 808 г., под которым франкские анналы сообщают о занятии королём данов Готтфридом «двух областей ободритов». Относительно того, как понимать слова о занятых Готтфридом «Abodritorum duas partes», мнения историков расходятся, и одни предпочитают прочтение «обе области ободритов», а другие — «две области ободритов». Первое подразумевает деление ободритского королевства в начале IX в. только на две провинции, второе предполагает существование других («две [из] провинций ободритов»). Но единственное, что можно сказать наверняка, — это то, что контролируемые ободритами территории делились тогда как минимум на две части, т. к. основания для предположения о большем числе ободритских провинций отсутствуют. Причём другие источники IX столетия также сообщают о делении ободритов на две «группы» или «части».

Во второй половине IX в. Баварский географ сообщал, что у «северных ободритов» (Nortabtrezi), граничивших с данами, было 53 города и что их земля делилась на мелкие области, во главе которых стояли правители. Этот же источник упоминает и «восточных ободритов» (Osterabtrezi), называя у них 100 городов (причём они поставлены в «списке» в другом месте, отдельно от «северных ободритов»). Сложность интерпретации этой информации заключается в неоднозначном известии франкских анналов под 824 г., в котором речь идет о послах ободритов, населявших некие придунайские области по соседству с болгарами. В свете чего «восточные ободриты» Баварского географа отождествлялись с ободритами, жившими не на юге Балтики, а на Дунае. Однако противоречие такому предположению содержится в тех же франкских анналах, сообщающих в 823 г., т. е. за год до упоминания дунайских ободритов, о гибели короля вильцев Люба в войне с «восточными ободритами», из чего следует, что под «восточными ободритами» франки тогда подразумевали именно южнобалтийских ободритов. Учитывая, что под «северными ободритами» и под «восточными ободритами» Баварского географа должны подразумеваться южнобалтийские, а не дунайские ободриты, это сообщение можно рассматривать как хронологически второе указание на структуру ободритского королевства, представлявшего из себя две провинции, из которых одна, «северная», была почти вдвое меньше «восточной» (53 города к 100). Само же сообщение 824 г., скорее всего, есть ошибка переписчика, т. к. это единственное упоминание о проживании славянского племени ободритов на Дунае, не подтверждающееся другими источниками.

Стоит также отметить, что «северные ободриты» Баварского географа, по всей видимости, должны соответствовать населению полуострова Вагрия. В памятнике IX в., «Перенесение мощей св. Александра», продолжатель фульдского летописца Рудольфа Мегинхарт приводит письмо наместника Саксонской провинции Франкской империи Вибрехта к папе римскому Льву, в котором он, сообщая о своём намерении начать христианизацию Саксонии и прося передать ему мощи св. Александра, сообщает: «Ведъ области нашей империи населены народом, произошедшим от смешения саксов и фризов, живущим на границе с норманнами и ободритами, с давних пор слышавшем об учении Евангелия и принявшим его, но, в силу своего соседства с язычниками, лишь частично придерживающийся истинной религии, а частично от неё уже почти отпавшим»[424].

Географическое описание народа, живущего на границе одновременно и с норманнами, как франки называли данов, и с ободритами, не оставляет сомнений в том, что речь идет о нордальбингах. Этнографическую часть этого описания практически дословно повторил через три столетия Гельмольд, подчеркивая, что нордальбинги «соблюдают саксонское право и христианскую веру, хотя при этом из-за соседства с язычниками имеют обыкновение предаваться грабежам и разбоям»[425]. Таким образом, сообщение Мегинхарда указывает на то, что в IX в. «ободритами» франки называли и население Вагрии, жившее как раз к востоку от нордальбингов и к югу от данов, тех, кого Адам Бременский позже назовёт «ваиграми». Жители Вагрии в таком случае и должны были являться «северными ободритами», ибо они были самым северным славянским племенем. А «восточные ободриты» Баварского географа должны быть тождественны тем, кого Адам называл просто ободритами: они жили именно к востоку от «северных ободритов» и Вагрии. В свете чего до X в. жители Вагрии и жители более восточных областей, в историографии известные как «вагры» и «ободриты», предстают как две части одного народа, а не как два разных племени. Предположение о «племенном союзе» ободритов, насколько бы возможным оно не казалось в силу общеславянских параллелей, не находит прямых подтверждений в источниках. Именно с этой «западной» или «северной» провинции ободритов и следует начать анализ, продвигаясь от запада на восток, подобно тому, как это делал Адам Бременский.

I. Вагрия

Полуостров Вагрия, бывший северо-западной частью ободритских земель, расположен в восточной части современной федеративной земли Шлезвиг-Гольштейн и является южной границей Ютландии. На севере Вагрия граничит с датскими землями — исторической областью Англия, из которой германское племя англов переселилось, вместе с частью соседних саксов, на Британские острова. Славянами был заселён также и примыкающий к Вагрии и отделённый от неё узким проливом остров Фембре, в настоящее время называющийся Фемарн. По морю Вагрия граничит с датскими островами Лолланд, Лангеланд и рядом более мелких. Столицей этой земли был город Старигард, называвшийся немцами Альденбург (ныне Ольденбург в Гольштейне), что представляет собой немецкий перевод славянского названия (от нем. «альт» — старый и «бург» — город).

Как в русскоязычной, так и в немецкоязычной историографии для обозначения славянского племени, обитавшего на полуострове Вагрия, принято использовать форму «вагры», хотя она не является ни единственной, ни даже преобладающей в памятниках, на что уже обращалось внимание исследователями[426]. Напротив, наиболее ранние свидетельства знают «вагров» как «варов». Первым источником, сообщающим о жителях Вагрии, отличных от «ободритов», хотя и связанных с ними, но управляемых своим князем, упоминает в конце X в. Видукинд Корвейский в отрывке 3–68, называя их «варами». В разных рукописях (А, В) известны формы написания Waris и Waaris: «Selibur praeerat Waris, Mistav Abdritis» (A), «Selibur praeerat Waaris, Mistav Abdritis» (В) («Селибур правил варами, Мистав — абдритами»). Таким образом, Видукинд Корвейский сообщает о двойном делении «ободритских» земель и управлении ими в X в. князьями Селибуром, стоявшим во главе варов, и Ми-ставом. В начале XI в. то же самое говорит и Титмар Мерзебургский в отрывке 8–4: «et mens populi istius, qui Abodriti et Wari vocantur» («разум того народа, что зовётся абодриты и вары»). Сообщение Титмара не является цитатой из Видукинда, тем самым представляя собой второй источник, в котором форма названия западных соседей ободритов воспроизводится как «вары».

И лишь в конце XI в. в источниках для обозначения этого племени появляется форма «ваигры» (Waigri). Она известна по хронике Адама Бременского из отрывков 2–18, 3–18 и схолий 13, 16 и 29. Но форма «вагры» (Vagri) присутствует у него лишь в одной рукописи и только в одном из вышеперечисленных фрагментов, что должно рассматриваться скорее как описка (пропуск і в Va[i]gri). В остальных случаях форма названия племени передаётся Адамом как «ваигры» (Waigri). В XII в. хронику Адама использовали Саксонский Анналист и Гельмольд из Босау. Саксонский Анналист подходил к своему предшественнику некритически и просто переписывал из него целые пассажи без всякой их правки, при этом не сообщая новой информации о землях ободритов. Поэтому неудивительно, что он предсказуемо повторяет из Адама форму waigri. В связи с чем Саксонский Анналист не может рассматриваться как отдельный источник в вопросе о самоназвании обитавшего в Вагрии племени, представляя собой лишь цитату.

Источником совсем иного рода является хроника Гельмольда из Босау, долгие годы прожившего в Вагрии и хорошо знавшего местных славян. Вагры часто называются хронистом, и среди приводимых им форм преобладает «вагиры» (Wagiri), несколько реже встречается форма Wairi. Список упоминаний вагров у Гельмольда даётся по изданию Б. Шмайдлера[427] (цифрами указан отрывок, в случае различных форм написания в одном отрывке в разных списках рукописей такие формы даны с разделительным знаком /, а в тех случаях, когда упоминания вагров у Гельмольда являются цитатами из текста Адама, они указаны в скобках; форма Wairi выделена жирным шрифтом).

1–2. Wagirensem provinciam (Адам, 2–18)

1–2. Wains (Адам, 4–18)

1–6. Wagiri (Адам, 2–18)

1–12. Wagirorum (Адам, сх. 16,29)

1–12. Wagricae/ Wagrice

1–12. Wagirorum

1–12. Wagirorum

1–12. Wagirorum

1–14. terram Wagirorum

1–18. Wagiri

1–18. Wagirorum

1–18. Wagiri

1–20. Wagirorum provinciam (Адам, 3–19)

1–25. Wagirorum

1–36. Wagirensium

1–36. Wagiri

1–49. terram Wagirorum/terram Wairorum

1–49. terram Wagirorum

1–52. Wairensium provinciam

1–53. Wairensi provincia/Wagirensi provincia

1–56. Wairensum provinsium/Wairencium provinsium/Wagirensium provinsium

1–56. Wairensi terra/Wagirensi terra

1–56. Wairorum terra/wayrorum terra/Wagirorum tera

1–57. terrram Wairensium/terram wairencium/terram Wagirens.

1–57. deserta Wairensis provinciae

1–62. Wagirensium terram

1–63. Wagirensium provinciam/wairensium provinciam

1–63. Wagirensium terram/wairensium terram

1–64. Wagirensium terram/Wagirencium terram/wairensium terram

1–64. terra Wagirorum/terra wairorum

1–67. Wagirensi terrae

1–67. Wagirensem terram

1–67. Wagirensis provincia

1–71. terra Wagirorum

1–76. terrae Wagirensi/terrae wairensi

1–80. Wagirensem terram

1–80. Wagiram/wairam

1–83. Wagiram/wairam

1–83. Wagiram/wairam

1–84. Wagiram/waira

1–84. Wagira/waira

1–84. Wagirensi terra/wairensi terra

1–87. terrae Wagirensis/terrae wairensis

1–89. terra Wagiorum/terra wairorum

1–92. Wagirrensium/wairensium

1–92. Wagirensi/wairensi

1–92. Wagirensi/wairensi

1–94. Wagirensem/wairensem

2–108. Wagirensis/wairensis

Таким образом, форма Waigri, используемая Адамом Бременским, у Гельмольда превращается в Wagiri, в некоторых местах и списках встречается форма Wairi, что может объясняться как опиской (выпадением g), так и указанием на равноправность обеих форм написания. Для подтверждения первого предположения, однако, потребуется анализ текстов рукописей и подробный анализ всей «Славянской хроники» на предмет описок с выпадением g в других местах. Очевидно, что правка ваигров на вагиров или ваиров была осуществлена Гельмольдом намеренно. Можно предположить, что все три формы — Waigri, Wagiri, Wairi — были попытками передать в латинской транскрипции какой-то звук, отличный от «классического» а, отсутствующий в латыни и, очевидно, происходивший или из диалекта местных славян, или появившийся уже собственно в немецкоязычном окружении, возможно, в среде немецких монахов, занимавшихся активной христианизацией славянских земель.

В этой связи надлежит заметить, что латиноязычные средневековые источники зачастую называют племена балтийских славян не собственно славянскими формами их самоназваний, а немецкими, использовавшимися их саксонскими соседями, а в некоторых случаях, «учёными» и не соответствующими действительности формами, почёрпнутыми авторами из трудов ещё римских историков. Такое явление вполне естественно, т. к. сами хронисты в большинстве своём не владели славянским языком, а многие из них и вовсе не бывали в славянских землях. Свои сведения они получали из разных источников, среди которых были как написанные на латыни труды их предшественников, так и современные им немецкоязычные и датские информаторы: саксонские купцы, торговавшие со славянами, приближённые саксонских дворов, лично общавшиеся с христианскими представителями ободритской знати, немецкие монахи, проповедовавшие среди славян и т. д. Поэтому для мелких и незначительных племён, о которых было известно лишь от побывавших в их землях саксонцев и о которых мало говорилось в самой Саксонии, шансы на близкую к славянской передачу формы их самоназвания в немецких хрониках больше, чем у наиболее известных и значительных племён, какими были вагры и ободриты, имена которых веками были на слуху и славянские формы названий которых могли претерпевать фонетическое изменение в результате долгого употребления в чисто немецкоязычной среде.

Ободриты многократно совершали военные походы на Саксонию, нередко даже владели этими землями, а их христианские князья были частыми гостями в главных саксонских городах и центрах христианства того времени: Гамбурге, Люнебурге, Бардовике и пр. Ввиду того, что их хорошо знали в Саксонии, о них часто должны были говорить на немецком сами саксы (а не только записывать в свои хроники учёные, труды которых тогда могли прочесть единицы). Но так как славянская фонетика довольно трудна для произношения немцами (как, в свою очередь, и немецкая для славян), совершенно естественным было возникновение уже собственно немецких форм для названий наиболее известных славянских племён, более удобных для произношения немцами. Использование одновременно славянских, «учёных»-латинских и немецких (т. е. употреблявшихся в народе) форм названий славянских племён вполне характерно для хронистов Адама Бременского и Гельмольда из Босау.

Одной из таких «народных немецких» форм было впервые упоминаемое Адамом название рюгенских славян: раны. Более ранние источники называют их рутинами (Беда Достопочтенный, VII в.) или руянами (Видукинд Корвейский, X в.), а сам остров в королевских грамотах X в. должен был называться Ругианой, о чём говорит термин «Ругианское море», которым обозначали границу Гавельбергского епископства. Эта форма могла восходить к традиции отождествления рюгенских славян с древними ругами (на что указания имеются у Оттона Фрейзингейского) либо передавать самоназвание рюгенских славян. В любом случае Адам Бременский, приводя форму «раны», полагался на информацию немецкоязычных источников, называвших этих славян фонетически отличной от их самоназвания и «учёной» традиции, но в то же время более лёгкой для фонетического воспроизведения немцами формой «раны». Это подтверждается, в частности, и хроникой Гельмольда, знавшего и использовавшего уже обе формы: «учёную», или самоназвание (ругиане), и немецкую (раны). В одном месте он приводит форму раны, не восходящую к тексту Адама и указывающую на немецкое словообразование — название огромного кургана «Раниберг», возведённого Генрихом Любекским для погибших под Любеком рюгенских славян. Вторая часть слова — берг — немецкое слово, обозначающее «гору», из чего можно сделать вывод, что название кургана должно было возникнуть именно в немецкоязычном мире и что используемая немцами форма для названия рюгенских славян отличалась от их «учёной» латинской формы или самоназвания. Имея такие данные об использовании в тексте Адама немецких форм названий славянских племён, заведомо отличных фонетически от славянских, нельзя исключать такого же варианта и для появившихся у него «ваигров».

Как бы то ни было, форма «Wari» является по отношению к формам «Waigri», «Wagiri» и «Wairi» хронологически более древней и упоминается в современных событиях и независимых друг от друга источниках чаще, чем Waigri/Wagiri/Wairi. Является ли возникновение какого-то отличного от «а» звука в первом слоге названия варов следствием определенных особенностей диалекта славян, проживавших на полуострове Вагрия, или же оно возникло в силу каких-то причин в немецкоязычном мире, остаётся невыясненным. В пользу второго варианта может говорить отсутствие топонимики, указывающей на славянское словообразование, с основой «вагры», в то время как топонимика с корнем «вар», носящая черты славянского образования, известна на ободритских землях. В конце XII в. в стихотворном житии епископа Винцелина появляется более близкая к современной форма хоронима Вагер (pontificem Wagerorum)[428]. Сегодняшнее название полуострова «Вагрия» также восходит к латинской форме конца XII в. и впервые также появляется в немецких «церковных» источниках: письме Сидо[429] и «Видении Готтшалка»[430] (и с этого времени закрепившейся как название территории и соответствующего титула её правителя).

Возможно, изменение формы wari>*wairi>waigri>wagiri/wairi отображает те же процессы фонетического изменения форм в славянско-немецком мире, что и в случае с рюгенскими славянами, для которых приводятся формы runi (Адам), ruiani (Видукинд, Гельмольд), rugiani (Гельмольд). Десятки грамот рюгенских князей ХІІ-ХІV вв. показывают, что формы Ruia/Ruya/Ruga/Rua были синонимами. Само чередование g-y(i) известно в то время у немцев, предполагается оно и для балтийских славян. Поэтому не исключено, что ваиры и вагры в латиноязычных хрониках немецких авторов вполне могли быть синонимами и без всяких описок. О языке собственно вагров и отличии особенностей их диалекта от прочих славян, к сожалению, нет почти никаких данных, но такие отличия вполне могли быть. С другой стороны, звук «й» мог возникнуть и в собственно немцкоязычном мире, что можно видеть на примере старого немецкого названия русских — reussen (ройсен), хотя никакого «й» в «славянском оригинале» не было.

Сама этимология имени варов или вагров при этом остаётся неясной. Различные попытки объяснить происхождение названия как народа, так и полуострова предпринимались уже в XIX веке. Тогда как П. Шафарик затруднялся с ответом, то немецкий исследователь Р. Узингер в 1872 г. пришёл к выводу, что наиболее ранние формы Wari/Waari тождественны названию жившего здесь племени варинов[431], но его исследование осталось без внимания. В 1929 г. лингвист М. Фасмер предложил, что название Wagria происходило от древнескандинавского обозначения бухты vāgr и в таком виде было, вместе с окончанием — r, заимствовано славянами, подобно тому, как вместе с окончанием было заимствовано в русский греческое «уксус»[432]. Однако в 1934 г., видя недостатки такой этимологии, он подкорректировал её, предложив в качестве исходной формы не северогерманский топоним, а северогерманское название жителей полуострова *vāgwarioz, происходившее от древнегерманского *vāgverjar и означавшее: «живущие у моря, у бухты» (др. — сканд. vāgr — «море, бухта», др. — сакс. wāg — «волна, потоп»). В качестве аргумента Фасмер приводил одну из форм записи названия баварцев Peigiri (из древнегерманского Baiawarjos)[433].Схожего мнения придерживался в 1953 г. и германист В. Штайнхауэр[434].

Другие занимавшиеся этим вопросом лингвисты, не принявшие или не учитывавшие этимологию Фасмера, сами не смогли предложить удовлетворительных версий. Так, в 1950 г. известный исследователь западнославянской топонимики Р. Траутманн затруднился объяснить происхождение названия племени и полуострова, констатируя, что «исходная форма едва ли подлежит установлению (нормальная форма Wagri, Wagria может быть искусственного происхождения) и, по всей видимости, дославянская, т. е. германская»[435] (чем вызвал «удивление» Фасмера в 1955 г.[436]). Три десятилетия спустя немецкие лингвисты Э. Айхлер и Т. Витковски признали, что «объяснение этого имени ещё полностью открыто» для исследований[437].

Предложенное Фасмером в качестве основы северогерманское название залива vagr восходит к индоевропейскому корню *ueĝh-, означавшему движение[438], и семантически действительно неплохо подходит для названия полуострова. Однако принятию такой этимологии мешает целый ряд требующих объяснения обстоятельств.

1. Отсутствие доказательной базы. Никакого племени *Wāgwarioz, которое могли бы ассимилировать славяне, переняв при этом его имя, источникам неизвестно (но при этом они говорят о проживании здесь племён с другими названиями).

2. В случае если *Wāgwarioz было неассимилированным славянами германским племенем, а германским обозначением славянских жителей Вагрии, т. е. экзоэтнонимом, требуется объяснить появление данной формы в немецких хрониках XI–XII веков. Отсутствие суффиксов принадлежности — ani или — іnі в имени вагров не позволяет предположить, что германское название местности было перенято славянами и что их самоназвание происходило от этого топонима (ожидаемые славянские формы тогда *Wā-апе/ Wāg-ini, если даже считать принятие окончания — *Wāgr-ane/*Wāgr-ini, но не Wagri). В таком случае «вагры» должно было быть исключительно германским обозначением своих славянских соседей, экзоэтнонимом, неизвестным славянам. Словообразование, позволяющее вывести *Wāgwarioz, в средневековье не было характерно для саксов и должно быть датским. Косвенно это обстоятельство подтверждает и полное отсутствие попыток перевода или объяснения названия Вагрии немецкими хронистами, в отличие от действительно древнесаксонских и понятных им названий вроде Альденбург=Старигард, Михеленбург=Великий город и т. д., как непосредственно в славянский период, так и позднее[439].

Такое положение вещей указывает на то, что самим саксам название Вагрии ни о чём не говорило и не было понятно. Нет и фактов, чтобы какие-то области ободритов имели саксонские названия, отличные от славянских. Даже в случае «земли ободритов в узком смысле» речь идёт не о топониме, а о чисто книжном обозначении земель, напрямую зависящих от крепости Мекленбург. Современное немецкое название Вагрии Wagrien образовано от латинского Wagria, тогда как, если бы это название было саксонским и развивалось в живой саксонской речи из основы *Wāg, можно было бы ожидать нижненемецкую форму *Wāg-en либо другие схожие формы без — г-. Сохранение — г- в нижненемецкой форме указывает на то, что основой было Wagr, происходящее или от латинской формы, или от северогерманской, но не немецкой. Если же название жителей Вагрии *Wāgwarioz происходило не из древнесаксонского, то оно могло происходить из диалектов соседних данов. Но именно у данов наличествует собственное, не схожее с «Вагрией», название этой области Brammensis provіncіа и её жителей Bramnesii, переданные Саксоном Грамматиком. «Вагрия» же была известна только немецким соседям славян.

3. Принимая в качестве изначальной основы германское *Wāgwarioz, невозможно объяснить хронологически хорошо прослеживающееся развитие формы Wagria из Wari/Waari (X — начало XI вв.) > Wagiri/Waigri/Wairi (вторая половина XI — вторая половина XII вв.) > Wagria (конец XII в.). То есть для этимологии из множества известных была взята самая поздняя форма конца XII в., а наиболее ранние проигнорированы.

Полная неизвестность славянских или германских суффиксов принадлежности и соответствующих окончаний ни в одной из известных многочисленных форм записи вагров указывает, видимо, на то, что скорее именно название полуострова вторично по отношению к этнониму, а не наоборот. Если всё же искать объяснение этнонима в названии местности, то, учитывая хорошо прослеживаемое в источниках развитие формы wagri из wari, более подходящей в этом случае кажется этимология из индоевропейского корень «вар» (*ṷor-, *ṷer-, *ṷr-), означавшего воду и также семантически хорошо подходящего для названия приморской области.

Само латинское Wari в то же время могло соответствовать славянскому «варь», а не «вары». И такие формы этнонимов хорошо известны в употреблении у восточных славян: русь, чудь, жмудь, сумь, водь, емь, и др., в основном использовавшиеся для финских и балтских племён, но также и для некоторых славянских. Ближайшей параллелью здесь может быть этноним русь, также изначально неславянского происхождения, но достоверно использовавшийся славянами в тот же период, что и Wari, также имевший одинаковые формы этнонима и хоронима, и в западноевропейских латинских текстах также записывавшийся с — і на конце. Возможно, произошедшее из древнего и.-е. обозначения воды название ранее имела вся приморская область, занимаемая в средние века ободритами. Принятие или сохранение древнеиндоевропейской топо- и гидронимики славянами-ободтритами, как и соседними с ними германцами-саксами, хорошо прослеживается в регионе.

II. Полабы

К югу от Вагрии и ободритских земель проживало племя полабов, именовавшееся так по месту проживания, реке Эльбе, по-славянски называвшейся Лабой. В историографии это племя нередко определяют «входившим в племенной союз ободритов», что также не находит никаких подтверждений в источниках. В действительности же в них речь идёт о вхождении племени или провинции полабов в королевство ободритов начиная с конца XI века.

Возможно, само название «полабы» было собирательным для нескольких более мелких славянских племён. В источниках они появляются очень поздно: впервые земля Полабов (pago Palobi, очевидно, бывшее опиской от Polabe) упоминается в грамоте короля Генриха 1062 г.[440], а в 1070-х гг. о «провинции Полабингов», как и о самих полабингах, сообщает Адам Бременский. Суффикс — ing, употребляемый хронистом, означал в германских языках принадлежность к чему-либо и часто употреблялся в этнонимах, так что polabingi Адама означает «жителей [области] Полабе». Таким образом, оба свидетельства XI в. указывают на прямую связь названия «народа» с названием населяемой им провинции. При этом предположению о том, что «полабами», «полабингами» саксы могли называть юго-восточную часть ободритов, мешает сообщение Гельмольда из Босау (конец XII в.), который употребляет форму polabi, а не оттонимическую polabingi. В свою очередь, некоторое разногласие памятников может объясняться их хронологией, так что разные источники могли просто запечатлеть разные стадии «этногенеза» полабов, постепенного «превращения» нескольких мелких славянских племён, изначально разного происхождения, в единый «народ полабов» за несколько веков пребывания под властью ободритских князей и вхождения в их королевство в качестве провинции.

В источниках до XI в. полабы неизвестны, но на протяжении IX столетия к югу от ободритов на Эльбе неоднократно называется племя смельдингов, по всей видимости, населявших местность в районе современного городка Дёмиц и бывших начиная с конца VIII в. составной частью ободритского государства. Первое их упоминание сообщает об их отложении от ободритов во время датско-велетского нападения 808 года. В том же году, оказывая союзническую помощь ободритскому князю Дражко, с ними воюет сын Карла Великого. В 809 г. Дражко с помощью саксонского войска удаётся снова подчинить себе смельдингов, осадив их столицу. Название этой столицы анналы Муассака передают как «Конобург» (smeldinc-conoburg/Smeldingonoburg). Последняя часть слова — бург немецкого происхождения и обозначает «город». Оставшаяся часть «Коно» позволяет предположить, что славянским названием столицы смельдингов могло быть «Конов», или же речь идёт и вовсе не о славянском названии города, а в латинский текст попросту было вставлено немецкое слово, обозначающее «город смельдинконов». Именно в такой форме «смельдингон» смельдинги последний раз фиксируются во второй половине того же IX века. Баварский географ называет их вместе с другими мелкими племенами, жившими на юге современного Мекленбурга: «Linaa — народ, имеющий 7 городов. Рядом с ними находятся те, которые называются Bethenici, Smeldingo и Morizani, имеющие 11 городов».

В случае если анналам Муассака была известна та же форма названия смельдингов, что и Баварскому географу, то название Smeldingono-burg должно быть немецким обозначением «города смельдингов». Все перечисленные Баварским географом племена жили к юго-востоку от ободритов. Линоны жили в районе современного города Ленцен на Эльбе, в средневековье бывшего их столицей. Моричане — на озере Мюриц, возможно, бывшем юго-восточной границей ободритов (или же имелось в виду племя Mortsani, обитавшее к югу от бенетичей и стодорян, выше по Эльбе, где-то в районе Магдебурга). Бетеничи населяли историческую область Прингиц на Эльбе, в районе современного города Гавельберг, и известны впоследствии как prissani. Область расселения смельдингов, ранее упоминавшихся на Эльбе в одном ряду с линонами, таким образом, можно определить, как нижнее течение Эльбы к западу от линонов (ибо земли к востоку от них были заняты бетеничами и моричанами), от современного города Дёмиц на востоке и до Гамбурга на западе. На севере их граница могла достигать Шверинского и Ратцебургского озёр.

При этом жившие в IX в. на Эльбе смельдинги отличались от ободритов происхождением: все источники называют их отдельно от ободритов, как «северных», так и «восточных». Можно указать и на то, что в двух из трех упоминаний смельдингов сообщается об их войнах с ободритами и насильственном их подчинении последними. С другой стороны, из франкских источников выходит, что смельдинги в IX в. населяли примерно те же территории, что впоследствии были известны как земли племени полабов, бывших частью ободритов, где-то (не совсем определённо) к югу от Ратцебургского и Шверинского озёр, на юге до Эльбы, между Гамбургом и Дёмитцем. Смельдинги фиксируются в этих землях к северу от Эльбы до конца IX в., а полабы — начиная со второй половины XI в., причём в ареал расселения полабов XI в. (на восток до линонов) должна была входить и территория смельдингов XI столетия. Сопоставляя все свидетельства, наиболее вероятным кажется тот факт, что области к северу от нижнего течения Эльбы не были изначально населены ободритами, но были завоёваны ими и окончательно включены в своё королевство к концу IX века. В X — первой половине XI в. несколько областей на нижней Эльбе, в том числе и земли смельдингов, должны были быть объединены в единую провинцию Полабье, управляемую ободритским князем из крепости Ратцебург, что способствовало утрате ими к ХІ-XII вв. изначальных различий и слиянии нескольких славянских племён в новое большое племя «полабов» со своими традициями, столицей, князьями и прочим.

III. Ободриты

«Ободриты в узком смысле», франкскими источниками IX в. называе-мые «восточными ободритами», а более поздними начиная с X в. просто «ободритами», населяли западную часть современной федеративной земли Мекленбург-Передняя Померания. Гельмольд из Босау называл реку Траву западной границей ободритов, отделяющей их от вагров. На юго-западе их границы должны были доходить до Ратцебурга, где они соседили с полабами, а на юге — до Шверинского озера и города Пархим. В другом месте Гельмольд сообщает, что северо-восточной границей ободритов была крепость Вурле на реке Барнов, за которой начинались земли хижан-лютичей. О точном прохождении их юго-восточной границы упоминаний не сохранилось, однако она не могла проходить восточнее нижнего течения Варнова, где находился город Кицун, бывший столицей уже другого племени — хижан.

Вопреки тому, что форма «ободриты» в качестве названия славян, населявших вышеназванные территории, прочно вошла в историографию и стала в ней общепринятой, существуют серьёзные сомнения в том, что именно она и была их славянским самоназванием. Дело в том, что форма эта встречается только в континентально-германских или зависимых от них источниках. В то же время она неизвестна их ближайшим соседям: в Польше, Дании или Скандинавии, а также на Руси, хотя в этих землях ободритов должны были хорошо знать. Подозрение вызывает уже сам факт, что употребляемая немецкими источниками форма «ободриты» не имеет убедительной славянской этимологии, в чём видится указание на вероятный экзоэтноним. И можно думать, что название «ободриты» было перенесено франками на мекленбургских славян с какого-то племени, обитавшего в IX в. на Дунае.

Как отмечалось выше, Анналы королевства франков сообщают, что немецкий император в 824 г. принимал в Баварии послов «абодритов, которые повсюду называются преденеценты и живут по соседству с болгарами на Дунае в Дакии»[441]. Можно предположить, что изначальная прародина этого славянского племени находилась в придунайских землях, откуда их часть прибыла в Северную Германию, а другая часть осталась на месте, однако этому сложно найти подтверждения в археологии и лингвистике. В действительности же с пришельцами из придунайских земель если кого и можно связать из славянских племён Германии, то более южные племена, известные под собирательным названием лужицких сербов. Славяне, жившие в Мекленбурге, оказываются как в культурном (суково-дзедзицкая керамика), так и в языковом (северно-лехитские диалекты) отношении ближайшими родственниками славян из Северной Польши.

О. Н. Трубачёв полагал, что «Praedencenti» в процитированном отрывке франкских анналов нужно читать как латинское «грабители», т. е. эти «Praedencenti» были латинским переводом славянского глагола *ob(b)drati «ободрать, ограбить»[442]. Таким образом, «ободриты» должно было быть славянским словообразованием, «устрашающим этнонимом-эпитетом», данным ободритам их славянскими соседями и заимствованным от них франками. Однако такую версию нельзя назвать бесспорной, т. к. ситуация могла быть с точностью до наоборот: «Praedencenti» могло быть латинской транскрипцией или немецкой передачей исходно славянского «придунечане», а ободриты в таком случае должно было быть немецким аналогом этого славянского названия. Общий смысл фразы был бы в таком случае: «абодриты, которые повсюду [т. е. в окружающих славянских землях] называются преденеценты [придунечане] и живут по соседству с болгарами на Дунае в Дакии».

Впрочем, ещё более вероятной причиной этого странного и единичного отождествления преденецентов и ободритов кажется обычная путаница. Согласно франкским анналам, в 824 г. император Людвиг принял в Аахене послов славянских племён — болгар и преденецентов. Преденеценты пожаловались Людвигу на притеснявших их болгар и попросили помощи, после чего хронист пояснил, что преденеценты живут на Дунае по соседству с болгарами и всюду зовутся ободритами. Усомниться в верности переданной информации можно уже на основании того, что славянское племя с названием ободриты неизвестно на Дунае ни одному другому источнику: ни византийскому, ни славянскому, ни латинскому. Ни до этого мимолётного упоминания, ни после о дунайских ободритах нигде более не говорится. Причём эта информация входит в противоречие с более ранними известиями самих франкских анналов. Так, под 822 г. тот же источник сообщает о схожем одновременном посольстве сразу нескольких славянских племён к императору Людвигу: ободритов, сорабов, вильцев, богемов, моравов и преденецентов. В этом случае ободриты и преденеценты упоминаются как два разных племени. Очевидно, что одно из этих известий должно быть ошибкой. Так как сообщение об ободритах на Дунае не подтверждается другими памятниками, то велика вероятность ошибки именно в сообщении 824 года.

Путаница могла возникнуть из-за одновременных посольств преденецентов и ободритов. Источник хрониста при дворе Людвига, наблюдая одновременное посольство сразу нескольких не слишком хорошо знакомых ему народов, вполне мог принять послов малоизвестных преденецентов за находившихся здесь же более известных ободритов. Тем более что те и другие тогда говорили практически на одном языке. Могло сказаться и то, что у живших на Дунае преденецентов действительно существовало и другое, фонетически схожее, с ободритами название. В этом плане интерес представляет список Баварского географа живущих за пределами Франкской империи славянских племён. Как ни странно, но так хорошо известные франкам в IX в. и не раз бывавшие при дворе императора преденеценты в нём не упоминаются, но вместе с тем указываются некие племена Attorozi и Eptaradici (ободриты в том же источнике названы Abtrezi), помещённые сразу за племенем Neriuani. В случае если под последними понимались неретвяне, т. е. жившие по реке Неретве славяне, то локализация Attorozi и Eptaradici приходится на Балканский полуостров, т. е. примерно на тот регион, где могли жить «пропущенные» преденеценты. В сообщении франкских анналов 822 г. все славянские послы, включая ободритов и преденецентов, были названы обобщающим термином «все восточные славяне» (omnium orientalium Sclavorum). Схожий термин «восточные ободриты» (orientalibus Abodritis) франкский хронист употребляет под 823 г. для южнобалтийских ободритов. И выделение южнобалтийских ободритов как «восточных» не может не показаться странным в том случае, если бы в это время существовали и ободриты на Дунае, для которых «восточное» название подходило бы куда лучше.

Схожую путаницу показывает и Баварский географ, помещая «северных ободритов» по соседству с данами, а «восточных» упоминая лишь через значительный промежуток, так что по логике повествования они должны были бы жить где-то в другом месте. Однако если под «восточными ободритами» франкских анналов 823 г. могла пониматься только восточная часть ободритских племён или «ободриты в узком смысле», населявшие междуречье Травы и Варнова, то можно думать, что и посольство к императору прибывало именно от этой «восточной» ветви, столицей которой был Мекленбург. Это ли их «восточное» название послужило причиной путаницы, в результате чего плохо знакомые с реалиями юга Балтики придворные императорского двора интерпретировали его как «восточные, по отношению к франкам», и отождествили со схоже звучащими именами балканских славян, или что-то другое, выяснить на основании скупых свидетельств не представляется возможным. Однако некоторая путаница относительно деления ободритов и их локализации во франкских источниках в это время, конечно, имела место, а единичное упоминание ободритов на Дунае, входящее в противоречие с другими сообщениями Баварского географа, слишком ненадёжно для принятия его как источника происхождения названия ободритов.

Попытки объяснить этноним ободритов из самых разных языков неоднократно принимались в прошлом. Кроме уже приведённой выше попытки этимологии от славянского «обдирать»-«грабить», известна версия происхождения этого названия из греческого «apatrdes»-«безродные»[443], вполне справедливо раскритикованная О. Н. Трубачевым. В. Крогманн пытался объяснить его из древнего индоевропейского обозначения воды «водор»[444], совершенно не замечая, что в славянском языке «вода» так «водой» и называется, а вовсе не «водором». Это мнение было с исчерпывающей критикой отвергнуто М. Фасмером[445]. Не находит никаких подтверждений и предположение о связи этнонима ободритов с названием реки Одры, появившееся в XIX в.[446] и наиболее подробно разобранное польским лингвистом Т. Лер-Сплавинским[447]. Иногда оно упоминалось и в более позднее время, причём спорность такой трактовки признавалась самими исследователями[448]. Подобный разброс мнений очень наглядно показывает, насколько сложно объяснить данное название из славянского, насколько оно нехарактерно для славянских племён региона и насколько мало известно о происхождении ободритов как лингвистам, так и историкам. Нам кажется, что в тупик учёных в данном случае завела неверная методология. Большинство попыток разъяснения этимологии ободритов брало во внимание лишь известные их формы записи на латыни, практически не анализируя при этом историю самого народа, а также особенности текстов и авторов хроник, упоминавших «ободритов». Не менее важным для исследования вопроса является и объяснение не только форм упоминаний, но и географическая локализация источников, а также «обратная методика» — попытка осмысления не только упоминаний, но и неизвестности (или намеренных неупоминаний) формы «ободриты» источникам, достоверно знавшим этих славян.

III. 1. «Франкская традиция» и англо-саксонские источники

Форма ободриты впервые начинает употребляться во Франкской империи в конце VIII в. (первое упоминание в Анналах королевства франков в 789 г.). Для этой ранней франкской традиции характерна запись её через А — Abotriti (ранние Лоршские анналы), Abodriti (Анналы королевства франков), Abodriti (Фульдские анналы), Abodriti (Вертинские анналы), Abodriti (Эйнхард), Abodriti (анналы Муассака), Abodriti (Метцские анналы). Единственным её упоминанием, которое не восходит к этой традиции напрямую и которое мне удалось обнаружить, является древнеанглийский перевод Орозиуса, выполненный для английского короля Альфреда в конце IX века. В описании населяющих Балтику народов южными соседями данов в нем названы Afredi, что фонетически очень близко к современным формам записи ободритов во франкских источниках и действительно географически соответствует проживанию ободритов в Южной Ютландии и по морскому побережью к югу от датских островов. Фрагмент с описанием Балтики в переводе Орозиуса был составлен на основании нескольких источников. Часть информации могла быть получена непосредственно от купцов и путешественников, как это видно из описаний путешествия Вульфстана в Трусо и путешествия в Бьярмию.

Другая часть, где собственно и упоминаются Afredi, очевидно имела другое происхождение: она отличается и по стилистике повествования, представляя собой «сухой» список-описание племён Германии, так и по отличию наименования славян на юге Балтики от таковых в описаниях путешествий Вульфстана и Оттара. Ряд особенностей текста позволяет предположить, что его известия поступили к придворному английскому переводчику списка из германоязычного, скорее всего, немецкого источника. Так, в переводе Орозиуса указываются следующие славянские племена: ободриты (Afrede), вильцы (Wilte), гаволяне (Haefeldan), сюсилицы (Sysyle), моравы (Мароара), богемцы (Behemas), каринтийцы (Carendran), булгары (Pulgara), далеминцы (Dalamentsan), хоригти (Horigti), сербы (Surpe), серменды (Sermende)[449]. Для ряда этих племён характерно одновременное существование двух форм их названия: славянского самоназвания и немецкого экзоэтнонима.

К примеру, немецким экзоэтнонимом была форма вильцы. Славянским самоназванием этого союза племён, как о том сообщает несколькими десятилетиями ранее Эйнхард, было велатаби. Также и гаволяне носили другое название — стодоряне. Последняя форма имеет черты славянского образования от названия области Стодор при помощи суффикса — яне. Показательно, что если немецким источникам были известны обе формы названия — гаволяне и стодоряне, то славянским памятникам (Козьма Пражский) — лишь славянская (Стодор). На странность формы хабелдун (наименование области по реке Havel в грамотах Оттона первой половины X в.) или хефелди давно обращено внимание лингвистов, и в ней подозревается германский экзоэтноним, происходящий от дославянского гидронима реки Хафель. Такая же картина наблюдается и для далеминцев: Титмар Мерзебургский указывает, что такая форма была немецким названием, тогда как сами эти славяне именовали себя гломачами, по области Гломач, в которой жили. Более того, и форма винеды, используемая в переводе Орозия для обобщающего названия славян, достоверно была германским экзоэтнонимом, а не славянским самоназванием. Таким образом, из германских и славянских форм в «списке племён» во всех случаях был выбран германский экзоэтноним, что можно считать указанием на германоязычный источник информации переводчика.

Не менее показательна и география описания, которое начинается «выделением» территории к востоку от Рейна и северу от Дуная. Народы описываются с юго-запада на северо-восток. Сначала указываются восточные франки, далее свебы, баварцы, богемцы, тюринги, саксы, фризы и даны, т. е. германоязычные племена, населявшие территорию современной Германии. За ними следует приведенный выше список славянских племён. Выделение области к востоку от Рейна и северу от Дуная хорошо известно по более ранним текстам. Эта традиция, называющая земли между реками Рейном, Дунаем и Вислой «Великой Германией», была начата ещё римскими авторами (наиболее ярким примером можно назвать Тацита) и продолжена в раннем средневековье писателями Франкской империи. В IX в. можно указать на использование этой традиции Эйнхардом и анонимным «Описанием городов и земель к северу от Дуная» («Descriptio civitatum et regionum ad septentrionalem plagam Danubii»[450]). Последний источник, в историографии более известный как Баварский географ, был создан во франкских землях Южной Германии во второй половине или конце IX в., т. е. приблизительно в то же время, что и древнеанглийский перевод Орозиуса.

На возможную связь обоих источников указывает не только сходство форм записи славянских племён (Орозиус: afrede, haefeldan, surfe; Баварский географ: abtrezi (Nord-, Ost-), Hehfeldi, Surbi), но и локализация перечисленных в них племён. Едва ли случайным является то обстоятельство, что большинство названных в переводе Орозиуса славянских племён непосредственно граничило с Баварией: племена далеминцев, сюсильцев, сербов и зеримунтов жили к северу от Баварии, моравы и богемцы — у её восточных границ, карентийцы — у южных. Но чем дальше на север от Баварии и Дуная, то тем меньше информации о славянских племенах можно встретить в списке. Так, из более чем десяти существовавших тогда вильцских племён в переводе названо лишь самое южное из них — гаволяне, и в нём нет никаких подробностей относительно проживавших на южном побережье славянских племён — вагров, хижан, руян, поморян и пр.

Всё это позволяет заключить, что информация для перевода Орозиуса была получена не только из немецкоязычного источника, но и, вероятно, не от путешественников или купцов, совершавших плавания по южнобалтийскому торговому пути (в противном случае можно было бы ожидать детальные описания именно южнобалтийских племён, а не мелких и незначительных в международном плане племён, соседствовавших с Баварией, вроде зеримунтов, далеминцев и сюсиле). При этом сам составитель, пользуясь полученной из Франкской империи информацией, явно крайне плохо представлял себе, где именно находились перечисляемые им племена. В переводе не только неверно указаны стороны света (ободриты помещены севернее данов, вильцы — северо-восточнее ободритов и т. д.), но и наблюдается путаница в локализации окружавших Баварию мелких славянских племён далеминцев, сербов, серментов с восточноевропейскими и балканскими племенами, носившими сходные названия, что опять же свидетельствует в пользу того, что для «списка» использовался письменный источник, а не рассказы побывавших в тех местах очевидцев.

Стоит отметить и наблюдение издательницы древнеанглийского перевода Орозиуса Дж. Батели, что в «списке славянских племён» были использованы две разные формы записи этнонима богемцев. Одна из которых, Baeme, восходила к латинской традиции записи Boemі, а вторая — Behemas — к древневерхнемецкому (т. е. к баварскому) названию Богемии Beheima, Behemi. Всё это говорит если не об использовании для перевода Орозиуса современного ему баварского «Описания городов и земель к северу от Дуная», то, по крайней мере, указывает на получение информации о славянских племенах Германии из баварских учёных кругов IX в., в которых и был создан Баварский географ.

В то же время можно с уверенностью сказать, что в Баварском географе форма «ободриты» также является немецким экзоэтнонимом. Она приводится в нем в двух вариантах: Nord-abtrezi и Ost-abtrezi, которые имеют черты германского словообразования (германские приставки «норд» — северные и «ост» — восточные). Таким образом, в отношении Баварского географа следует заметить, что те формы названия, которые он приводит для «ободритов», не употреблялись славянами, а возникли в германоязычном мире и существовали только там. Иными словами, единственный неконтинентально-германский источник упоминания ободритов испытал сильное влияние баварской традиции Франкской империи IX в., для которой была характерна замена славянских самоназваний немецкими экзоэтнонимами. Вместе с тем показательно, что в двух других отрывках перевода Орозиуса — рассказах скандинавских путешественников Оттара и Вульфстана, лично проплывавших мимо ободритских берегов рядом с Хаитабу, — термин «ободриты» отсутствует. Соседние с Хаитабу «северные ободриты», прямо граничившие с нордальбингскими саксами и данами, т. е. те, кого в IX в. франкский источник Мегинхарт именует «ободритами», в рассказах Вульфстана и Оттара названы «винедами», а земли их — «Веонодоландом» (страной вендов).

III. 2. Скандинавские источники и «саксонская» традиция.

Форма «ободриты» осталась неизвестна скандинавским источникам. Уже указывалось, что в переводе Орозиуса, в тех местах, где речь идёт о рассказах очевидцев — скандинавских путешественников, форма «ободриты» не используется и ободриты названы «вендами». Норвежский путешественник Оттар именовал соседних с городом Хаитабу славян, т. е. подчинявшуюся ободритам Вагрию (или «северных ободритов» современных франкских источников), словом Winedas. Так и другой путешественник Вульфстан рассказывал, что если плыть из Хаитабу в Пруссию, то по правую сторону будет Weonodland — страна вендов, протянувшаяся от Хаитабу до устья Вислы. Как видно из этого описания, северные германцы в большинстве случаев не различали славянские племена юга Балтики, называя их всех общим германским названием «венды» или «винеды». Также и в скандинавских сагах, там, где повествуется об ободритах, они названы «вендами». В силу этого понять, о каком славянском племени Южной Балтики идёт речь в сагах, зачастую невозможно. В качестве примеров, где достоверно сообщается об ободритах, но они названы «вендами», можно привести описания датских походов против Никлота 1147 и 1160 гг. в «Саге о Кнютлингах» и «Круге земном». В последнем источнике в известии о свадьбе шведского короля Олафа сообщается, что он женился на дочери ярла из Виндланда («dottir jarls af Vindland»), a Адам Бременский говорит, что его жена была из ободритского знатного рода («Olaph rex Sueonum christianissimus erat filiamque Sclavorum Estred nomine de Obodritis accepit uxorem»)[451].

Но если неизвестность «ободритов» скандинавским сагам можно объяснить использованием скандинавами общего термина «венды» для всех балтийских славян, то неизвестность «ободритов» «Деяниям данов» Саксона Грамматика — одному из наиболее подробных и важных источников по истории средневековой Балтики — сильно настораживает, т. к. это обстоятельство крайне сложно объяснить незначительностью «ободритов» для хроники, плохим знакомством ее автора с их землями или использованием общих терминов. Самих славян, которых франки и за ними саксонские летописцы называли ободритами, Саксон знал прекрасно, что вполне понятно. Ободриты были прямыми и ближайшими соседями ютов и принимали самое непосредственное участие в истории средневековой Дании. В «Деяниях данов» неоднократно упоминаются основные князья ободритов начиная с середины XI в.:

— Прибигнев

— Готтшальк, сын Прибигнева

— Ратибор

— Генрих, сын Готтшалька

— Никлот

— Прибислав, сын Никлота

— Прислав, сын Никлота

— Кнут, сын Прислава.

По крайней мере со второй половины X в., со времён дочери ободритского князя Мстивоя Товы, выданной замуж за Гаральда Синезубого, династические связи ободритов и данов были очень близки и прочны. Удо-Прибигнев, Готтшальк, Генрих, Прислав и Кнут определённые периоды жизни, в иных случаях — до десятилетий, провели в Дании, породнились с датским королевским домом, а некоторые, как Прислав и Кнут, имели там ленные земли и острова. Поэтому, вполне естественно, что все они были в своё время хорошо известны в Дании. Саксон знал и наиболее значительные ободритские города и географические объекты: Зверин, Добин, Илов, Любек, Ратцебург, Росток, река Гудакра (Варнов), остров Пёль, Ольденбург и Лютьенбург. Вагрию он именует как «область Брамнес». Не совсем понятно, была ли эта «область Брамнес» Саксона тождественна только «Ольденбургской земле» из хроники Гельмольда или же была названием всего полуострова, однако связь этого датского названия с названием столицы Вагрии не вызывает сомнения. Гельмольд указывал, что датским названием Старигарда/Ольденбурга было Бранденхуз. Последняя компонента — хуз, по всей видимости, тождественна континентально-германской компоненте — хаузен, хорошо известной в немецкой топонимике обозначением городов и поселений (от герм, «хаус» — дом). В таком случае Бранден-хуз — это «город [области] Бранден», что сходится с упоминанием Саксона об Ольденбурге как единственном городе области Брамнес.

Несмотря на то что Саксон не приводит названий ни одного из ободритских племён, страна ободритов представляется им вполне конкретным государством — «страной славян». Прислав был изгнан из «страны славян», в поход на ободритов даны идут в «страну славян», города Илов, Зверин и Ратцебург находятся там же, как и всё, чем владел Никлот. Саксон часто использует общее обозначение «славяне», но вместе с тем ему известны имена большинства из наиболее значительных славянских народов, таких как русские и поляки. Он называет более мелкие племена юга Балтики: ругиан, чрезпенян, поморян, имена их князей и основные города. Кессинов-хижан Саксон не упоминает, видимо, потому, что они в его время находились в составе ободритского государства: хижанский город Росток им описан именно в контексте датского похода на «страну славян» Никлота в 1160 году. Кажется, ему было известно и общее название восточных соседей ободритов — вильцев. В VI книге «легендарной части», в рассказе о богатыре Старкатере, наделённом Тором мощью и телом великанов, он упоминает немецкую форму их имени, как эпоним противника легендарного богатыря: Старкатер после путешествия на Русь и в Византию отправляется в Польшу и побеждает там знатного воина Васце, «которого немцы по-другому записывают как Wilcze». Возможно, Саксон связал здесь две известные ему по эпическим преданиям истории: о короле Вилькине и великане Вади, хотя приведённая им со ссылкой на немцев форма Wilcze может говорить о его знакомстве с тогда употреблявшимися немецкими формами названий славянских племён.

Саксон знает названия большинства племён по всему берегу Балтики, начиная от реки Пены и далее на восток: чрезпенян, ругиан, поморян, самбов, куров, эстов, земгалов, русских, финнов, свеев, готов, сконцев, зееландцев и прочие северогерманские племена Скандинавии в мельчайших подробностях, вплоть до ютов и соседних с ними саксов, гользатов, дитмаршей и фризов. Белым пятном в «Деяниях данов» в географии Балтики остаются лишь подконтрольные ободритам земли, сами по себе известные Саксону не хуже, чем все остальные. Рассказы о «стране славян», т. е. ободритов, занимают у него достаточно много места (например, повествование об отношениях Генриха Готтшальковича и Кнуда Лаварда, описание крестового похода на Добин или похода 1160 г.), так что в одних и тех же отрывках ободриты называются «славянами» по нескольку раз. Учитывая тот факт, что часть сведений об ободри-тах (о походе Ратибора, биография Готтшалька и др.), по всей видимости, была почёрпнута Саксоном из Адама Бременского или Гельмольда из Босау, использовавших термин «ободриты», не упоминание Саксоном имени ни одного из ободритских племён, как и самого их имени, должно быть намеренным и иметь какие-то причины. Лишь в одном месте можно подозревать отход Саксона от этой «славянской» традиции, а именно, в двух упоминаниях вандалов:

1. «Igitur Wandali, solam sibi in armis libertatem restare credentes, fugae eiusperinde ac victores insultare coeperunt»[452].

2. «lisdem temporibus, effusis piraticae habenis, a Wandalicis finibus Eidoram usque omnes per Orientem vici incolis viduri ruraque culturae expertia iacuere»[453].

P. Штайнахер в своей диссертации, посвящённой анализу употребления этнонима вандалов как названия славян, полагал, что в обеих цитатах речь идёт о славянах[454]. Но скорее можно принять мнение Альфреда Хольдера, подготовившего в XIX в. издание Саксона Грамматика и указывавшего, что под вандалами в первой цитате имелись в виду вендильцы, жители одной из северных областей Ютландии[455]. Первое упоминание вандалов Саксоном помещено им в контексте рассказа о восстании жителей Северной Ютландии против Кнуда Святого, так что принятие этой цитаты в качестве известия о славянах было бы спорным. Во второй же цитате повествуется о славянском вторжении в Ютландию и её разорении. Под «вандальским концом Эйдоры», начиная от которого пришли в запустение все земли Восточной Ютландии, в таком случае должна подразумеваться граница данов и ободритов. Река Эйдор, или Эдигора, в Южной Ютландии действительно всё средневековье считалась южной границей Дании. Западный отрезок Эйдора отделял ютов от саксов-нордальбингов, в то время как в восточной части к нему примыкали славянские земли ободритов. Выражение «Partibus Slavorum, que sunt a flumine Pene usque ad fluuium Edigore» («части Славии между реками Пене и Эдигоре») тогда было устойчивым юридическим обозначением границ Гамбургского диоцеза. Такая формулировка употребляется в папских грамотах Анастасия I (912–913), Иоанна X (914–920), Иоанна XV (989), Клемента II (1047), Льва IX (1053), Виктора II (1055)[456]. Схожее наименование всех земель Гамбургского диоцеза, включая Гользатию (т. е. по всей границе с данами по реке Эйдоре), как славянские, встречается и у Арнольда Любекского в предисловии к его хронике, современной Саксону[457].

Как известно, Гамбургский диоцез был создан для христианизации Нордальбингии, Дании и ободритского королевства и начиная с IX в. предъявлял права на все подконтрольные некогда ободритам территории, включавшие в себя, кроме собственно ободритских племён, ещё и лютичское племя кессинов. Таким образом, этот диоцез был другим, церковным, обозначением ободритского королевства, правители которого нередко владели и всей Нордальбингией, обозначением тех самых территорий, которые Саксон Грамматик называл «страной славян». «Вандальский конец Эйдоры» надлежит, следовательно, понимать как указание на отождествление Саксоном ободритского королевства, «страны славян» с «землями вандалов». Само по себе отождествление славян и вандалов было с VIII в. делом достаточно обычным и особенно часто встречается в хрониках, титулах и грамотах германских народов. Однако общее отождествление всех славян с вандалами можно назвать скорее именно нехарактерным для Саксона. Из двух упоминаний вандалов в «Деяниях данов» после анализа остаётся лишь одно, но и оно представлено прилагательным, в контексте упоминания ободритской границы. Другими словами, есть основания подозревать отождествление здесь с вандалами не всех славян, а конкретно ободритов.

Известно, что датский хронист активно применял в качестве источников северогерманские эпические предания, и потому следует обратить внимание на известность народа варинов северогерманским сказаниям. Упоминание варинов с их правителем Биллунгом в Видсиде привлекает внимание тем, что Биллунгом звали и одного из наиболее известных правителей ободритов, связанного с датским королевским домом династическими связями. Также и упоминание Старшей Эддой варинов в нескольких топонимах на юге Балтики любопытно в контексте того, что и у Саксона «вандальский конец Эйдоры» предстаёт именно топонимом. В качестве объяснения этого обстоятельства можно предположить использование им римской традиции отождествления, но не славян и вандалов, а вандалов и варинов. Уже Плиний Старший указывал на тождественность названий варинов и вандалов, сообщая, что варины были одним из вандальских племён, живших на территории «Великой Германии». Этот же римский термин Germania активно использует и Саксон, применяя его для немцев даже чаще, чем Teutonia и teutoni.

Можно полагать, что осознанное наименование всех подчинявшихся ободритскому правителю племён «славянами» в этом источнике связано с характерным для «саксонской традиции» названием ободритского королевства — «Славия». Авторы Франкской империи использовали для описания соседних славянских земель римскую традицию «Великой Германии», и для этой «франкской традиции» было характерно наименование всех объединённых в ободритском королевстве славянских племён «ободритами». Франкским источникам до X в. было известно о территориальном делении ободритского королевства на несколько провинций (видимо, две), управлявшихся подчинёнными королю ободритов князьями более мелкого ранга, что, по всей видимости, соответствовало известному в дальнейшем племенному делению. Но при этом ни в одном из франкских текстов данного периода не передано ни одного из племенных названий. Вместо чего используются термины «провинции» или «области ободритов», а также — «северные» и «восточные ободриты». Такое положение вещей недвусмысленно говорит о том, что франки воспринимали ободритов как политический субъект, как подданных ободритского королевства и не разделяли их по этническому происхождению.

Ситуация меняется в середине X в. в силу изменения политической обстановки. В первой трети столетия королём Восточного Франкского королевства становится саксонский герцог Генрих Птицелов, которому после нескольких лет войн и череды крупных побед удалось подчинить себе большинство славянских племён современной Германии, в том числе и ободритов в 931 году Ободритские правители вынуждены были принять христианство и признать верховную власть немецкого короля. После нескольких неудачных попыток восстания силы ободритов были окончательно сломлены после их поражения на реке Раксе в 955 году. С этого времени в земли ободритов с христианской миссией начинают проникать саксонские проповедники, а в их племенных столицах создаются монастыри и епископства.

Со второй половины X в. начинается и новая традиция немецкого летописания, которую для отличия со старой, «франкской», можно условно назвать «саксонской». В описании славянских земель эта традиция опиралась на данные побывавших здесь саксонских купцов и церковников и передаёт намного более детальную информацию об именах славянских правителей и о территориальном и племенном делении.

Наиболее важными источниками «саксонской традиции» по истории ободритов надлежит назвать хронистов Видукинда Корвейского, Титмара Мерзебургского, Адама Бременского, Саксонского Анналиста и Гельмольда из Босау. В то время как Видукинд и Титмар применяют ещё характерную для «франкской традиции» форму написания Abdriti через А (у Титмара также Apodriti, Abotriti), Адам и Гельмольд переходят на написание её через О — Obodriti, Obotriti. Вместо старых «франкских» терминов «северные» и «восточные ободриты» эта традиция называет уже конкретные имена племён ободритского королевства: вары, полабы и ободриты. Термин «ободриты» использовался «саксонской традицией» уже в ином смысле — для обозначения не всех славян ободритского королевства, а одного племени, жившего между реками Траве, Эльбой и Варнов, столицей которого был город Мекленбург. Вместо «франкского» термина «ободритов в широком смысле», т. е. совокупности земель «северных» и «восточных ободритов», «саксонская традиция» использовала новый: королевство «Славия» или «Славания». Он известен уже по первым подробным описаниям Адамом Бременским южнобалтийских земель: «Sclavania igitur, amplissima Germaniae provintia, a Winulis incolitur, qui olim dicti sunt Wandali»[458] («Итак, Склавания — самая большая провинция Германии, населена винулами, которых ранее называли вандалами»).

Так как это сообщение следовало прямо за цитатой с описанием «Германии» Эйнхарда, становится очевидно, что Адам попытался дополнить «римскую традицию» Эйнхарда своими собственными данными. И термин «Славания» употребляется им в разных смыслах. В узком смысле он использовал его как обозначение королевства ободритов. Например, в отрывке II 40 речь идёт об «уничтожении всех церквей в Славании». Учитывая, что к этому времени были крещены только входившие в ободритское королевство земли, именно его и должен был подразумевать Адам. В отрывке II 70 в Славанию гамбургским архиепископом назначается епископ Абхелин, что является уже прямым отождествлением Славании с Ольденбургским епископством, в юрисдикцию которого также входили все подчинённые ободритскому правителю племена, включая линонов и хижан. В отрывке II 79 Адам сообщает, как Готтшальк возвращается в Славанию (своё королевство) и завоёвывает её, а в отрывке III 18 речь идёт об успешной христианизации Славании при этом князе и постройке в ней церквей: в Ольденбурге, Мекленбурге, Ратцебурге, Любеке и Ленцене — «племенных» столицах ободритского королевства. То же относится и к наименованию им Мстивоя «князем Славании». Во всех этих случаях «Славания» употребляется Адамом как название ободритского королевства.

Вместе с тем Адам использует термин «Славания» в более широком смысле и обозначает им все славянские земли на восток до реки Одры. В отрывке II 18 он отождествляет Славанию с описанными Эйнхардом завоеванными Карлом Великим славянских земель. Адам использует термин sclavi в этническом смысле, понимая под ним носителей славянского языка и культуры. По всей видимости, он осознавал, что название королевства ободритов Sclavania связано со словом «славяне» и означает «страну славян», из-за чего и развилась дальнейшая путаница в узком и широком смысле. Действительно, если sclavi было общим латинским обозначением любых славян, то под характеристику «страны славян» не меньше, чем ободритские земли, подходили и любые другие, например, велетские, завоёванные Карлом Великим. Высказанные Адамом в отрывке II 18 сомнения — относить ли к Славании поляков и чехов — лишь подтверждают это предположение.

Живший в ободритских землях Гельмольд оставил гораздо более подробные описания. Он уже чётко не выделяет из прочих славянских земель «германской провинции Славании между Эльбой и Одрой». Хотя им и переписан этот фрагмент из хроники Адама, ему скорее была чужда «римская традиция» выделения «Германии» или завоёванных Карлом Великим областей. И то и другое окончательно перестало быть актуальным в его время, к тому же что такое «страна славян» он знал по личному опыту, а не только по старым текстам. Для обозначения королевства ободритов Гельмольд употребляет термин «королевство славян» (regnum Slavorum). В его хронике этот термин равнозначен понятию «королевство ободритов» (regnum Obotritorum), более того, оба термина он отождествляет со Славией (Slavia)[459].

Очевидно, что речь в обоих источниках шла об одной и той же Славии. «Славия» изначально должна была быть названием земель между Северным морем на западе, рекой Эйдер на севере, рекой Эльбой на юге и рекой Пеной на востоке, подчинённых Гамбургскому приходу. Сам же этот приход был основан в начале IX в. для христианизации ободритского королевства на границе с Саксонией, и в таком случае его границы отражают и границы ободритского королевства на начало того же столетия. Таким образом, становится понятной равноправность терминов «ободриты» франкской традиции и «Славания», «Славия», «королевство ободритов» и «королевство славян» традиции саксонской. Все эти термины обозначали территории, подчиненные ободритскому королю. Жителями «Славии» при этом нередко выступали не только собственно ободритские племена, но и лютичское племя хижан и даже саксонское население Нордальбингии, как о том говорит церковная юридическая формулировка, приведённая выше: «partibus Slavorum, que sunt a flumine Pene usque ad fluuium Edigore». Так как «славянами» здесь названо и саксонское население Нордальбингии, очевидно, что «Славия» употреблялась не в этническом, а в политическом смысле и была тождественна Гамбургскому приходу. Часть упомянутых выше грамот с такой формулировкой признаётся фальшивой, но в нашем случае это скорее плюс, чем минус (эти грамоты были подделаны давно, и на них ссылался уже Адам Бременский). Причины подделки могли быть разными. Это могла быть как просто замена потерявшихся или повреждённых оригиналов, так и просто попытки доказать права церкви на территории, когда на них и другие предъявляли права. То обстоятельство, что часть грамот с такой формулировкой являются подлинными (начиная с X в.), говорит о том, что сама по себе эта формулировка границ Гамбургского епископства не была выдумана и признавалась императорами и римскими папами. А тот факт, что подделки принадлежали рукам гамбургских клириков, указывает на то, что Гамбургский диоцез и был с большой долей вероятности тем источником, из которого «Славания» в качестве обозначения ободритского государства стала широко известна в дальнейшем. Возникновение термина «Славия», как и формулировки «partibus Slavorum, que sunt a flumine Pene usque ad fluuium Edigore», должно было произойти в начале IX в., в момент создания Гамбургского епископства. Но происхождение его остаётся неясным. Термин мог основываться как на славянском самоназвании ободритов (в случае, если таковое звучало как «славяне», возможно, «словене», подобно племени «словинцев», живших в Польском Поморье, или племени «словен» в Поволховье) или же быть церковным «учёным» конструктом.

Возвращаясь к Саксону Грамматику, надлежит отметить, что для него характерно наименование балтских племён и народов по занимаемым ими областям или их государствам. Так он чётко различал жителей разных датских областей, называя жителей островов Фальстер фальстрийцами, Лолланда — лолландцами, Зееланда — зееландцами, Ютландии — ютландцами, Сконе — сконцами и т. д. Такое же «искусственное» происхождение имело, видимо, и наименование им рюгенских славян ругианами, от латинского названия острова Ругиа. Вместе с тем из датских грамот, хроник и исландских саг известно, что северогерманским и датским названием Рюгена тогда было Рё, жителей же острова северные германцы называли реингами. Едва ли датские обозначения рюгенских славян могли остаться неизвестными Саксону, т. к. Абсалон употреблял их в переписке с папой римским в 1169 г. после завоевания острова. Абсалон, как считается, и был источником Саксона в его описаниях этих событий, в связи с чем можно заключить, что «народная» форма Ro из рассказа Абсалона была намеренно заменена Саксоном на «учёную», искусственную латинскую форму Rugia. Принимая во внимание данные обстоятельства, кажется очевидным, что под «славянами» у Саксона подразумевалось население королевства «Славия», подобно тому, как и под ругианами — население острова Рюген (также отдельного государства).

III. 3. Славянские источники

Возможно, известность «Славии», как названия ободритского королевства, отразилась и в работах польских хронистов XIII в. Винцента Кадлубека и его продолжателя Богухвала. Для их текстов характерно обширное применение «учёных» терминов, но в то же время часть информации была получена ими и непосредственно от славянских жителей юга Балтики. Богухвал приводит крайне любопытные описания земель, ранее принадлежавших ободритам: «Est quedam gens Slavonica, que Cassubite dicuntur circa mare septemtrionale. Sunt et alii Slav i i[bi] dem, qui Drewnanye vocantur, hos Theutunici Halczste appellant. Horum castra capitalia fuerunt Buccowecz, quod nunc Lubicz dicitur, Ham, quod et Hamb[o]rg, ac Breme, quod caput et sedes fuit eorundem. Ibidem est etiam Slesuik, castrum ducale, et ciuitas Czesznyna. Hiis presunt comites, quos Henricus imperator, postquam easdem provincias Slaworum imperiali dicioni subiugasset, in comites asseritur creasse. Haec autem gens a densitate siluarum seu lignorum nomen accepit, nam Drewnanye a lignis nunccupantur. Nominantur etiam a quodam fluvio, qui Trawna dicitur, vnde Trawnanye sunt appellati».

«Gens Slavonica» в данном контексте следует понимать как «народы Славонии», чем собственно «народы славянские», т. к. далеко не все перечисленные далее народы были славянами. Гользаты, для имени которых Богухвал приводит славянский перевод «древняне», были саксонским племенем. Главными городами гользатов он называет Любек, Гамбург и Бремен. Богухвал упоминает о подчинении этих земель Генриху Льву, что соответствовало реалиям второй половины XII века. Его сообщение о том, что гользатский город Любица ранее назывался Буковец, выдаёт знакомство Богухвала с хроникой Гельмольда. Потому как именно в ней говорится, что гользатский граф Адольф основал новый Любек в 1143 г. на месте старой славянской крепости Буку. Более интересно его замечание о том, что живущих по реке Тране славян называли травнянами. Этих данных нет в немецких источниках. Река Трава была границей двух или даже всех трех ободритских племён, но сама по себе не была отдельной «провинцией» в королевстве. Поэтому под «травнянами» следует понимать локальное название небольшой группы славян, жившей по берегам реки. Далее в его хронике приводятся ещё более уникальные и неупоминавшиеся немецкими хронистами того времени, но известные позднее по дарительным грамотам небольшие города в Мекленбургском княжестве: Сван, Марлов, Тессин и т. д.

Это указывает на то, что информация Каблубека основывалась не только на учёных текстах, вроде хроники Гельмольда, но и на свидетельствах очевидцев, возможно, польских клириков или других лиц, лично побывавших в Мекленбургском княжестве XIII века. Таким образом, посетившим ободритское княжество полякам не было известно слово «ободриты», тогда как сами их земли и их правителей они знали достаточно хорошо (упоминается Прибислав и легендарный «король славян Миккель», от имени которого произошло название Мекленбурга, ободритской столицы). Термин «ободриты» должен был известен Богухвалу по хронике Гельмольда, но был умышленно выброшен им и заменён на «славян». Любопытен и приводимый польскими хронистами список славянских земель Восточной Германии и их правителей: «Terre autem predictorum principum fuerunt he(c): Boleslai Pomerania inferior, Kazimiri Cassubia, Wladislai pars Vngarie, que inter fluuios Cissam, Danubium et Morawam consistit, Jaxe Sorabia, Wrocislai Ran[i])a, Przibislai et Odonis Drewina, Przemislai Szgorzelcia, que nunc Brandenborg appellatur; et ceteri terras et districtus in Slavonia et Corinthia» (здесь и далее жирный шрифт в цитатах мой. — А. П.).

Все эти правители, среди которых был и правивший Древиной, т. е. Гользатией, под которой Богухвал понимал и Вагрию, сидели в землях, расположенных в Славонии и Коринтии, что также может указывать на известность «Славонии» в узком (королевство ободритов) или широком (земли, завоёванные Карлом Великим) смысле в Польше ещё в XIII веке. Кроме неизвестности формы «ободриты» польским современникам или даже умышленном неупотреблении её польскими авторами, можно отметить и неизвестность её на Руси. Русские летописи знают наиболее значительные балтийско-славянские племена, сложившиеся не ранее X, а то и в XI в.: лютичей и поморян, по землям которых проходил южнобалтийский торговый путь. Однако полная неизвестность ободритов, в случае если эта форма действительно была их славянским самоназванием, а не немецким экзоэтнонимом, не получает никакого вразумительного объяснения. Незнание ободритов русскими летописями сложно объяснить незначительностью ободритов в политическом или экономическом плане или отсутствием ободритско-русских связей, т. к. ряд источников говорит о существовании торгового сообщения между ободритами и русскими землями по крайней мере в Х-XII веках.

Форма «поморяне» была названием группы славянских племён, жившей по балтийскому побережью севернее будущих поляков. Впервые это название упоминается в XI в., а Баварский географ в IX в. говорит о более мелких поморских племенах волынян и пырычан раздельно. Скорее всего, «Поморье» изначально было понятием географическим, и по нему уже всех живших там славян их более южные соседи собирательно называли «поморянами». Такое название могло иметь смысл и появиться только у находившихся вдали от моря племён, ибо для соседних с поморянами и живших на острове рюгенских славян выделение «поморского» характера волынян, пырычан и прочих кажется довольно странным. С попытками польских князей подчинить Поморье этот термин из географического начинает приобретать несколько иное значение и обозначать владения. Одно из первых упоминаний формы «Поморье» 1046 г. сообщает о Земузиле, князе Померанском (dux Bomeraniorum), и представляет собой скорее титул «князь Поморья», а не «князь племени поморян». Сопротивление поморских славян стремлению поляков к включению Поморья в Польское княжество и его христианизации создало предпосылку к консолидации самосознания мелких поморских племён как изначально отличных от поляков и более близких друг другу (более всего по противопоставлению язычники-христиане). О том, что «поморяне» не было изначально самоназванием обитавших в Поморье славян, косвенно может свидетельствовать и тот факт, что такая форма не сохранилась у их потомков, вместо этого называвшихся или называемых кашубами и словинцами. Таким образом, форма «поморяне» имела место в истории, но появление её можно датировать временем не ранее X в., наиболее же актуальна она была в XI–XII вв., до принятия поморянами христианства и сохранения ими самосознания, противопоставляющего себя христианам-полякам.

Форма «лютичи» также неизвестна в источниках до X в., в то время как более ранние франкские памятники называют их вильцами, подчеркивая при этом, что их славянское самоназвание — велатабы. Вполне возможно, что и форма «лютичи» могла быть экзоэтнонимом, только данным им славянскими, а не германскими соседями. Такой вывод можно сделать из схолии 16(17) к тексту Адама Бременского, в которой сообщается, что четыре племени — хижан, чрезпенян, толленцев и редариев — «называют вильцами или лютичами за их храбрость». В VIII-ІХ вв. и, возможно, ещё в X в. племенной союз велетов включал в себя обширные земли от морского побережья на севере до реки Гаволы в районе современных городов Бранденбург и Берлин на юге. Точная дата распада союза велетов не запечатлелась в источниках. Однако по ряду фактов — проведению южновелетскими племенами независимой политики в начале X в., упоминанию гаволян как отдельного политического субъекта в рассмотренных выше источниках конца IX в. (переводе Орозиуса и Баварском географе) и исчезновением особой, характерной ранним велетам формы оборонительных сооружений, так называемых «больших фельдберских крепостей на высотах», в IX в. — можно принять середину или вторую половину IX в. как наиболее реальную дату распада их союза. Возникновение нового названия лютичи можно связать с появлением племенного союза уже упомянутых выше четырёх северных велетских племён. Впервые на союз этих племён указывается в XI в., в схолии к Адаму Бременскому, что с детальными дополнениями подтверждает и Гельмольд в XII веке. Таким образом, можно предположить появление формы «лютичи» в X столетии. Наибольшего же влияния этот новый племенной союз достигает к XI в., оставаясь значительным в регионе до середины XII века.

Другими словами, русский летописец называет наиболее известные племена балтийских славян в формах своего времени, что на самом деле и понятно: русские купцы должны были знать их по торговым контактам. Неизвестность существования ободритского королевства, по крайней мере, в период его наибольшего влияния при Генрихе Любекском, как раз во время создания Повести временных лет, объяснить крайне сложно. Речь может идти о неизвестности или неупотребляемости на Руси лишь самой формы «ободриты» для названия племени западно-мекленбургских славян. Торгуя с ними напрямую, новгородские словене, скорее всего, знали своих партнёров по их славянскому самоназванию, германский же «экзоэтноним» так и остался русским неизвестным.

Далее можно отметить, что слово «ободриты» не отобразилось и в топонимике, в то время как названия всех остальных племён «ободритского союза» находят такие параллели. Наименование полуострова Вагрия тождественно одной из поздних форм записи названия племени, имя полабов связано с названием реки Эльба/Лаба, а варины или варнабы находят отражение в обильной славянской топо- и гидронимике на «вар» (например, река Варнов). И несоответствие названия племени названию занимаемой им области представляется совершенно уникальным и нехарактерным случаем не только для племён ободритского союза, но и для других севернолехитских племён (все остальные названия племён балтийских славян между Ютландией и Одрой того времени находят отражение в топонимике: вагры, полабы, смельдинги, линоны, варины, хижане, чрезпеняне, руяне, поморяне, волыняне, пырычане, укряне, редарии, толленцы, моричане, «брежане» или «пригиняне», гаволяне, стодоряне, спреване, лебушане, речане).

Форма «ободриты» осталась неизвестной и единственному арабскому источнику — Ибн Якубу, лично посетившему южнобалтийские земли. Не сохранилась она и в немецком фольклоре, по крайней мере, в той его части, для которой нельзя подозревать «литературной обработки» народных сюжетов немецкими авторами, увлекавшимися историей и хорошо знавших название «ободриты». Повсеместное распространение топонимики с основой «венд» для славянских анклавов и поселений не только по всей Германии, но и в Скандинавии, как и употребление наряду с ней в юридических документах XII-ХІV вв. приставки «венд» и «склавус» для граждан немецких городов со славянским происхождением, отчётливо показывают, что в то время, пока на юго-западе Балтики сохранялось славянское население, немцами применялись только эти две формы, первая из которых была общегерманским названием славян, а вторая — латинской «учёной» формой, либо славянским самоназванием. Форма ободриты известна лишь по немецким «учёным» текстам: анналам, хроникам и титулам князей. Исходя из того, что форма ободриты была континентально-германским экзоэтнонимом, следует попытаться определить их славянское самоназвание.

III. 4. Племя варнаби

Для разрешения этого вопроса можно указать на ещё одну «ободритскую загадку»: племя варнабов, жившее по реке Варнов к востоку от племени собственно ободритов. При ближайшем рассмотрении нетрудно заметить, что описания этого племени коренным образом отличаются от описаний всех прочих ободритских племён. Обратимся к источникам.

Первым славянское племя варинов в перечне земель ободритов упоминал Адам Бременский в XI в.: «Populi Sclavorum multi, quorum primi sunt ab occidente confines Transalbianis Waigri, eorum civitas Aldinburg maritima. Deinde secuntur Obodriti, qui nunc Reregi vocantur, et civitas eorum Magnopolis. Item versus nos Polabingi, quorum civitas Razispurg. Ultra illos sunt Lingones et Warnabi. Mox habitant Chizzini et Circipani»[460] («Славянские племена многочисленны; первые среди них — вагры, граничащие на западе с трансальбианами; город их — приморский Ольденбург. За ними следуют ободриты, которые ныне зовутся ререгами, и их город Магнополь. Далее, также по направлению к нам — полабы, и их город Ратцебург. За ними [живут] линоны и варнабы. Ещё дальше обитают хижане и черезпеняне»[461]).

В разных списках хроники Адама встречаются формы записи варинов: Warnabi, Warnalii, Warnahi, Varnahi. Выражение «ободриты, которые ныне зовутся ререгами», говорит о том, что название «ободриты» для славян, проживавших восточнее вагров, казалось ему не соответствующим реальности анахронизмом уже в XI веке. Таким образом, формой их названия в XI в., по Адаму, было ререги. Можно предположить, что другая форма названия ререгов, «ободриты», была позаимствована им из Фульдских анналов или «Жизни Карла Великого» Эйнхарда. Например, отрывок с упоминанием ободритов из последнего источника Адам цитируют несколькими строками ранее («Вот что говорит Эйнхард…» Адам, II 17). Адам практически дословно повторяет свой «список племён» в ещё одном месте хроники, фрагменте III, 19, где также фигурируют варнабы и ререги, с той лишь разницей, что ререги тут приравнены к ободритам вместе с полабингами без указаний на то, какие из этих форм были более современными: «Igitur omnes populi Sclavorum… hoc est Waigri et Obodriti vel Reregi vel Polabingi, item Linoges, Warnabi, Chizzini et Circipani».

Далее варнабов упоминает Саксонский Анналист в середине XII в. под 952 и 983 гг.: «952. Uuaigiris, Abotritis vel Reregis, Polabingis, Linogibus, Uuanabis, Chizzinis, Circipanis… 983. Abotriti, qui nunc Reregi vocantur, et civitas eorum Magnopolis… Uuarnabi». Нетрудно заметить, что оба сообщения являются прямыми цитатами из Адама Бременского, которого автор нередко цитирует. Упоминание 983 г. представляет собой цитату отрывка Адама II 18(22), а информация 952 г. — цитату из отрывка III 19. Саксонский Анналист некритически подходил к тексту Адама, поэтому за самостоятельный источник его известия о варнабах и ререгах считать нельзя, ибо это цитаты.

Немногим позже Саксонского Анналиста, во второй половине XII в., варнавов упоминает Гельмольд из Босау в отрывке I, 2: «Deinde venitur ad Cyrcipanos et Kycinos, quos a Tholenzis et Rederis separat flumen Panis et civitas Dimine. Kycini et Circipani cis Panim, Tholenzi et Redari trans Panim habitant. Hii quatuor populi a fortitudine Wilzi sive Lutici appellantur. Ultra illos sunt Linguones et Warnavi. Hos secuntur Obotriti, civitas eorum Mikilinburg. Inde versus nos Polabi, civitas eorum Racisburg. Inde transitur fluvius Travena in nostram Wagirensem provinciam. Civitas huius provinciae quondam fuit Aldenburg maritima» («Дальше мы попадаем к черезпенянам и хижанам, которых от толенцев и редерей отделяют река Пена и город Димин. Хижане и черезпеняне живут по эту толенцы и редери по ту сторону Пены. Эти четыре племени за свою храбрость называются вильцами, или лютичами. Ниже них находятся линоны и варны. За ними следуют ободриты, город их — Микилинбург. Оттуда по направлению к нам живут полабы, их город — Рацисбург. Оттуда, перейдя реку Травну, мы попадаем в нашу землю вагров. Городом этой земли был некогда приморский город Альденбург»).

Как и у Саксона Анналиста, отрывок с упоминанием варнов в Мекленбурге у Гельмольда восходит к «списку племён» Адама Бременского II 18. Разница лишь в том, что Адам описывает славянские племена с запада на восток, от Вагрии до Одры, а Гельмольд же, наоборот, начинает от Одры и заканчивает Вагрией. Никакой новой информации по варнам Гельмольд в своей хронике в дальнейшем не сообщает. Однако принять за самостоятельный источник его информацию о варнавах всё-таки можно. Следует обратить внимание на принципиальную разницу в подходе к использованию текста Адама Гельмольдом и Саксоном Анналистом. В то время как последний просто цитировал Адама, Гельмольд сам жил и писал в ободритских землях. Он очень хорошо и детально разбирался в здешних славянах и его «Славянская хроника» по праву считается основным и одним из наиболее ценных источников по истории мекленбургских славян. Гельмольд часто и охотно переписывал целые абзацы из Адама, но при этом к информации подходил критически, исправлял и дополнял её исходя из своих знаний и актуальности тех или иных событий для своего времени.

Полный сравнительный анализ хроник Адама и Гельмольда занял бы слишком много места и лишь увёл бы нас в сторону от рассматриваемого вопроса. Поэтому укажем лишь на пару примеров критической правки Гельмольдом конкретно того отрывка Адама, который связан со «списком славянских племён» (II 18; II 19). Так, объяснение Адама о тождественности мекленбургских славян винулам и вандалам Гельмольд (I, 2) принимает, насыщая своими подробностями, в частности, тем, что племя гаволян — это племя герулов. Последующее описание Юмны (II 19 у Адама) Гельмольд также воспринимает, дополняя сообщением, что руины этого города сохраняются ещё в его время. Из чего можно сделать вывод, что Гельмольд не просто цитировал отрывки Адама II 18 и II 19, но и задумывался над соответствием этих описаний реалиям второй половины XII в. и исправлял или добавлял то, что считал нужным. Конкретно в «списке племён» Гельмольд оставляет «варнов» и «ободритов», дополняя его сообщением о реке Траве как о границе между ваграми и ободритами, но в то же время «исключает» из списка «ререгов». Со всей очевидностью, намеренно.

Помимо обширных цитат из Адама хроника Гельмольда содержит большое число уникальной и нигде более не встречающейся информации об ободритах и ваграх, что и понятно, ибо он долгие годы посвятил христианизации этих земель и должен был знать их лучше других. Не «вычеркнув» варнов как ререгов, он, таким образом, должен был согласиться с существованием такого наименования мекленбургских славян к северу от Эльбы, к востоку от крепости Мекленбург и к западу от устья реки Варнов. Но вместе с тем он сообщает новые, не восходящие к Адаму подробности истории всех мекленбургских племён «списка Адама» (вагров, полабов, ободритов, линонов, хижан, чрезпенян и др.), кроме варнавов. Очевидно, что у этого странного обстоятельства должны были быть свои причины. В то время как для вагров, ободритов и полабов в текстах Адама и Гельмольда упоминаются свои князья, столицы (для вагров — Старигард/Ольденбург, для ободритов — Мекленбург, для полабов — Ратцебург) и «племенные боги», точнее «боги земли племени» (для «альденбургской земли» вагров — Проне, для полабов — Жива, для ободритов — Радегаст), ничего подобного их хроники не сообщают о варнабах. Более того, во время активной христианизации ободритских земель князем Готтшальком в них создаётся два или три епископства: Ольденбургское, Ратцебургское и, очевидно, Мекленбургское: «Итак, при этом князе христианскую веру смиренно почитали все славянские племена, которые относились к Гамбургскому диоцезу, а именно, вагры, ободриты, ререги и полабы; а также линоны, варны, хижане и черезпеняне вплоть до реки Паны, которая в грамотах нашей церкви именуется Пеной… Тогда же во всех городах были основаны обители живущих согласно канонам святых мужей, а также монахов и святых дев, как то свидетельствуют те, которые видели их в Любеке, Ольденбурге, Ленцене, Ратцебурге и других городах. В Магнополе же, славном городе ободритов, как говорят, было три общины служивших Богу людей».

В уже знакомом нам отрывке III 19 Адам снова повторяет свой «список земель и славянских племён», вошедших в Гамбургский диоцез при Готт-шальке. Главные города, в которых тогда были основаны епископства, вполне соответствуют «племенным землям» списка следующим образом: Ольденбург был столицей вагров, Ленцен — линонов, Ратцебург — полабов, Магнополь — ободритов. Любица находилась на границе трёх ободритских провинций: Вагрии, «земли ободритов» и Полабья, но всё же на территории Вагрии. Во время написания Адамом этих слов Любица должна была быть одним из самых важных городов региона, через несколько десятилетий ставшая уже столицей всех ободритских земель. Стратегически выгодное расположение города позволяло не только наилучшим образом контролировать три ободритские провинции, но, имея удобную для создания приморского торгового центра бухту, представляло и очевидные экономические выгоды. И выбор этой крепости в дальнейшем в качестве столицы отражал происходившие в ободритском королевстве интеграционные процессы и политику ободритских князей по централизации власти, представляя собой отказ от главенства «племенных» столиц Старигарда и Мекленбурга в пользу новой «общей» столицы, расположенной на границе «северных» и «восточных ободритов» (также и на границе с третьей провинцией — Полабьем, исторически, впрочем, не игравшей значительной роли и, видимо, зависимой не только от великого князя ободритов напрямую, но подчинённую ещё и князьям Вагрии).

Интереснее же в этом случае другое. В землях варнавов опять не упоминается ровно ничего. Там не было ни князей, ни столицы, ни племенного бога, там не возводили церквей, не создавали епископств, т. е. «варнавы» в текстах Адама и Гельмольда не выступают как отдельная от племени ободритов политическая сила или культурная общность. Варнавы в хрониках Адама и Гельмольда есть лишь название славян, живших на территории, контролируемой племенем «ободритов», что становится отчётливо ясно при попытке сопоставления границ «земли ободритов» и места проживания варнавов. По описанию Адама, варнавы находились между крепостью Мекленбург, хижанами и линонами. Столицей хижан был город Кессин в устье реки Варнов. То есть нижнее течение Варнова, у впадения его в море, варнам уже не принадлежало. Столицей линонов был город Ленцен на Эльбе. Для варнов, таким образом, остаётся территория к востоку от Шверинского озера в бассейне реки Варнов до нижнего её течения, где была уже расположена земля ободритов.

Можно было бы предположить, что тут-то и были земли варнавов, однако противоречия этому обнаруживаются в самом тексте Гельмольда. Как уже отмечалось, отрывок с варнавами позаимствован им из текста Адама. Там же, где описания ободритских земель оставлены самим Гельмольдом и не восходят к Адаму, эти земли упоминаются просто как «ободритские». Так, сообщается, как после смерти Генриха Любекского между его сыновьями возникла междоусобица из-за наследства. Один из его сыновей, Святополк, «призвав графа Адольфа с гользатами и штурмарами, предпринял поход в землю ободритов и осадил город, который называется Вурле. Когда город перешел в его власть, Святополк отправился дальше, в город хижан, и осаждал его в течение пяти недель»[462].

Из чего выходит, что расположенная на Варнове крепость Вурле находилась не в варнских, а в ободритских землях, и ободритские земли прямо граничили с землями хижан. Это косвенно подтверждает и отрывок I 87, где Гельмольд упоминает Вурле в одном ряду с другими крепостями ободритов: Илово, Мекленбургом, Зверином, Добином, замечая, что Никлот из всех этих крепостей оставил себе одну лишь «Вурле, расположенную на реке Варне, возле земли хижан». Варнавы здесь не упоминаются. Несколькими строками ниже в числе ободритских земель назван и Миликов, очевидно, тождественный Мальхову и находящийся, таким образом, на крайнем восточном пределе подконтрольных ободритам земель. Та же ситуация наблюдается у Гельмольда и в отрывке I 52. После смерти Кнуда Лаварда ободритские князья «Прибислав и Никлот, разделив государство на две части и управляя: один землей ваирнов и полабов, другой землей ободритов». Под «ваирнами» имеются в виду вагры, т. к. во владение Прибиславу достался Старигард. Варнавы вновь отсутствуют, в то время как под «землёй ободритов» понимаются все земли к востоку от вагров и полабов.

Любопытно, что не называют варнавов в числе владений Никлота и его сына Прибислава и генеалогии Доберанского монастыря[463]. Вместо этого титул ободритских князей в них звучит как «король вагров, чрезпенян, полабов, ободритов, хижан и всех славян», что соответствует описаниям Гельмольда, не восходящим к Адаму, где земли ободритов на востоке доходили до крепости Вурле и Мальхова и граничили где-то в этой области с племенем хижан и лютичей.

Аналогичная ситуация прослеживается в отрывках Гельмольда I 6 и I 36, в которых за ободритами сразу следуют хижане, или кессины:

«I 6. Winithos, eos scilicet qui dicuntur Wagiri, Obotriti, Kycini, Circipani, et usque ad flumen Panim et urbem Dimin».

«I 36. Wagiri, Polabi, Obotriti, Kycini, Cyrcipani, Lutici, Pomerani et universae Slavorum naciones».

Первый отрывок (I 6) похож на компиляцию из двух отрывков Адама (III 19) «Chizzini et Circipani, usque ad Panem fluvium» + (II 18) «Chizzini et Circipani, quos a Tholosantibus et Retheris separat flumen Panis, et civitas Dimine».

Итак, анализ источников показывает, что, несмотря на упоминание вскользь неких варнабов Адамом Бременским и повторившим позже его слова Гельмольда, никаких варнавов в ХІ-XII вв. не существовало, а были только ободриты. Но тогда же само имя ободриты являлось учёным анахронизмом и не соответствовало реальному самоназванию племени уже в XI веке.

Привлечение топонимики в качестве дополнительного источника показывает, что если кто и оставил в ней следы, то именно варнавы, вары, или варны, а не ободриты. Топонимика на «вар» достаточно распространена на Южной Балтике. Показательно, что вся топонимика на «вар» выказывает черты славянского словообразования (за единственным исключением Hwerenofelda/ Werinofelde), т. е. передаёт несохранившийся в источниках живой язык мекленбургских славян, а не «учёные» немецкие термины. С одной стороны, столь широкое распространение «варнской» топонимики в славянских землях говорит скорее за то, что такие топонимы восходят к севернолехитскому «варна»-«ворона», т. к. эта топонимика известна в землях разных племён. Собственно, именно так и трактует большинство южнобалтийских «варновов» немецкая лингвистика[464]. Кроме возможно имеющего связь с названием племени варинов названия реки Барнов, протекавшей как раз через земли ободритов и частично бывшей их границей, можно указать и на топоним Варин, находящийся как раз в центре расселения племени ободритов в узком смысле. Этот топоним не может происходить от названия варны-вороны, ибо имеет основу Вар-, а не Варн-.

Занимавшаяся топонимикой Мекленбурга Корнелия Виллих предлагала для объяснение происхождение Варина (от основы «вар») возможную его связь со славянским глаголом «варить» или личным именем «Вар»[465]. Но чисто лингвистически не менее вероятна и связь его с названием племени «вар», «варь» или «вары». Можно обратить внимание на соответствие со словообразованием и латинской передачей этнонима Wari с этнонимом русских, известным по немецким латинским средневековым текстам в форме Rusi, славянским прототипом для которого было не «русы», а «русь». Схожим же образом можно предположить словообразование и латинскую транскрипцию в этнониме Wari (множественное число), которому соответствовало бы славянское «War-in», подобно Rusi>Rusin. Достаточно обильная «варинская», «варская» или «варнавская» топонимика в интересующем нас регионе, даже несмотря на возможное восхождение большинства из них к названию «вороны», крайне показательна на фоне полного отсутствия топонимики, указывающей на «ободритов» где бы то ни было.

Далее следует отметить, что не находит каких-либо подтверждений существование отдельного славянского племени, селившегося большей частью по реке Варнов (так, чтобы название его могло происходить от названия реки), и в археологии. Археологически более-менее плотная концентрация славянских находок фиксируется в западной области «земли ободритов в узком смысле»: в районе города Висмар и от него далее на север, к современному городу Рерик, и на юг, к Шверинскому озеру, на востоке не доходя до реки Варнов. В непосредственной близости от реки Варнов плотная концентрация славянских находок известна в бассейне реки Небель, восточного притока Варнова. Однако странно было считать, что жившая по реке Небель группа славян называлась по названию реки Варнов, а не по той, на которой жила, и была племенем варнавов. Можно предположить, что в славянские времена река Небель также могла называться Варновом, но выведение лингвистами названия реки Небель из дославянского языка[466] Южной Балтики полностью исключает этот вариант.

Гораздо менее значительная концентрация находок известна в самом верхнем течении реки Варнов, в районе его истока, и Штернбергского озера и представлена остатками валов трёх славянских крепостей разных периодов и несколькими связанными с ними открытыми поселениями. Наиболее хорошо изучена одна из этих крепостей возле деревни Гросс Раден[467], где в настоящее время располагается реконструированное древнеславянское поселение и музей. Несмотря на большое число и хорошую документацию находок из этой крепости, вместе с тем практически полное отсутствие в ней импорта и предметов роскоши, следов дальней межрегиональной торговли или богатых захоронений, как и прочих указаний на постоянное проживание богатых и знатных лиц, не дают оснований видеть здесь княжескую резиденцию, бывшую племенной столицей подобно Старигарду, Мекленбургу или Любеку Также и полное отсутствие письменных упоминаний этого места в непосредственно славянский период до второй половины XII в. указывает скорее на то, что крепость была малозначительной, возможно, приграничной, но никак не значительным культурным и политическим центром целого племени. Первые упоминания этого населённого пункта относятся ко второй половине XIII в., когда там была построена первая церковь. Крепость же не упоминается совершенно. Кроме того, река Варнов, берущая начало недалеко отсюда, в районе Штернбергского озера представляет собой очень мелкую и неглубокую речушку, перейти которую вброд можно во многих местах. Учитывая то, что «ободриты в узком смысле» жили в среднем в гораздо более широком и судоходном течении реки Варнов, в районе крепости Верле, а хижане в её нижнем течении, где Варнов и вовсе широко разливается, выделение маленькой группы славян, обитавших в районе едва ли даже судоходных верховьев Варнова, и связь с рекой именно их, в то время как жизнь ободритов и хижан должна быть связана с Варновом намного больше, казались бы не менее странным.

Не только археология, но и последующее административное деление контролируемых уже христианскими ободритскими князьями областей не позволяет предположить какой-то исторически отдельной области на Варнове. После принятия Прибиславом саксонского подданства ему удалось вернуть большую часть восточной половины ободритских земель, доставшихся ранее при разделе ободритского королевства его отцу Никлоту. В конце XII и далее эти земли были разделены на несколько областей, называемых «господствами» (нем. Herrschaft). Центрами новых господств стали старые, наиболее значительные славянские города, а сами области были представлены традиционной «зоной влияния» этих городов и крепостей, т. е. теми землями, с которых в давние, независимые времена собиралась дань сидевшими в городах князьями. Поэтому неудивительно, что границы новых господств христианских ободритских князей в целом совпали со старым племенным делением.

Так, границы господства Росток приблизительно соответствуют, как археологически, так и по письменным источникам, расселению племени хижан, с той лишь разницей, что их центром стал не пришедший в упадок город Кессин, а заново отстроенный недалеко от него город Росток. Господство Мекленбург включало в себя основную часть «земель ободритов в узком смысле»: области к востоку от реки Траве на северо-восток до современного города Рерик также совпадает с наибольшей концентрацией славянских находок. Исключение составляет лишь южная часть бывших земель «ободритов в узком смысле» в районе Шверинского озера. Эти земли оказались отделены от господства Мекленбурга, но лишь потому, что они были единственными, которые не удалось вернуть Прибиславу После крестового похода на славян 1147 г. они остались под контролем наместника Генриха Льва, и впоследствии здесь было создано не «господство», подобно другим ободритским областям, а немецкое графство Шверин. Этому же графству принадлежал и небольшой «островок» между ободритскими господствами Мекленбург и Верле, однако причины такого разделения земель «ободритов в узком смысле» лежали в последствиях крестового похода, а не собственно славянском делении на области и племена.

К западу от господства Мекленбург начиналось господство Верле, центром которого была одноимённая, известная с 1160 г., ободритская крепость на Варнове. На юго-востоке границы её доходили до города Мальхин, что в целом соответствовало границам племени ободритов середины XII века. В это господство вошла и область с большой концентрацией славянских находок в бассейне реки Небель. В начале XIII в. в этой густонаселённой славянами области внуком Прибислава ободритским князем Генрихом Борвиным II был основан город Гюстров, ставший затем резиденцией князей, управлявших господством Верле. Однако такое развитие региона указывает скорее на то, что область с плотной концентрацией славянских находок в бассейне реки Небель должна была подчиняться и платить дань ободритской крепости Верле и в языческие времена, т. е. должна была быть «ободритской землёй».

Область же верховьев Варнова в районе Штернбергского озера стала северной границей господства Пархим. Центром его был одноимённый город Пархим, где в славянские времена находилась крепость и значительное торгово-ремесленное поселение с многочисленными следами импорта и роскоши (как и в окружающих их открытых славянских поселениях). Подчинение земель в районе Штернбергского озера Пархиму указывает на то, что центр этой группы славян находился далеко от Варнова, так что невозможно себе представить ассоциацию Пархимской области с Варновом и бывшими землями племени варнавов. Сама река Варнов оказалась по большей части разделена между тремя областями: Ростоком, Шверином (отнятыми у Мекленбурга землями) и Верле, так что верховья его представляли собой границу господства Пархим и графства Шверин. Всё это прекрасно подтверждают сообщения современных событиям письменных источников о том, что река Варнов в XII в. находилась в пределах земли «ободритов в узком смысле» и там исторически не было отдельной славянской провинции, связанной исключительно с Варновом. Поэтому не было впоследствии и «варновских» титулов ободритских князей, тогда как титулы «князь ободритов», «князь полабов», «князь кессинов» и др. хорошо известны.

Анализ всех этих свидетельств наводит на мысль, что вары, варны, варины, варнавы или какая-то близкая форма была славянским самоназванием племени «ободритов» (как в узком, так и широком смысле). Хронисты, привыкшие к «учёному» названию, в то же время отмечали, что название это «уже» не соответствует действительности. Само представление Адама о том, что «ободриты» было самоназванием племени в более ранние времена, могло попросту являться его интерпретацией «ободритов» к примеру из цитируемого им текста Эйнхарда. Другими словами, прочитав Эйнхарда и Фульдские анналы, Адам, конечно, понял о ком идёт речь, и, возможно, удивившись незнакомой ему до этого форме названия, мог принять её за более древнее наименование ререгов и перенять в свою хронику. Вероятно зная, что тех славян, которые правят в Мекленбурге, ранние хроники называли ободритами, а в его время — ререгами, ему вместе с тем было известно и то, что по окраинам контролируемых мекленбургскими князьями земель славяне именуют себя иначе: ваиграми, полабами, линонами, варнабами. Возможно, ввиду плохого знания славянского языка, несколько локальных названий одного племени и «учёная» традиция старых хроник были приняты им за отдельные племена.

В действительности же до Адама в источниках не было упоминаний варнабов в западном Мекленбурге, хотя земли ободритов «в широком смысле» предстают как состоящие из нескольких областей с самых первых упоминаний. В 808 г. франкские анналы сообщают о подчинении датским королём Готтфридом двух ободритских областей. Кроме того, сообщается о двух зависимых от ободритов славянских племенах на Эльбе, поднявших мятеж и перешедших на сторону Готтфрида: смельдингах и линонах. О последних достоверно известно, что их столицей был город Ленцен на юге современного Мекленбурга. По всей видимости, это племя было изначально «вильцким», а не ободритским, т. к. Видукинд Корвейский описывает в X в. разрушение саксонцами столицы линонов Ленцена, как ответ на нападение редариев. То же можно заключить и из описанного Гельмольдом похода ободритского князя Генриха Любекского на брежан, в ходе которого он «случайно» узнал о проживавшем по соседству славянском племени линонов, не собиравшемся поднимать мятеж или выступать против него, однако разорил их земли и увёл много пленных.

Смельдинги должны были находиться к северу от Эльбы, в её нижнем течении, и к востоку от линонов, примерно в районе современного города Дёмиц, и, возможно, далее на запад. Упоминания о них прекращаются к концу IX в., а в XI в. примерно на этих же территориях между полуостровом Вагрия и Ленценом фиксируется племя полабов со столицей в Ратцебурге. Выше уже высказывались аргументы в пользу того, что изначально они отличались от ободритов, потому должны рассматриваться не в качестве собственно ободритского племени в VIIІ-ІХ вв., а лишь зависимым от них племенем. В связи с чем сообщение франкских анналов под 808 г. нельзя понимать как сообщение о делении ободритского королевства на четыре провинции: речь идёт о двойном разделении собственно ободритских земель и ещё о двух зависимых от них племенах иного происхождения. Появление в ободритских землях третьего «племени» или третьей провинции должно было произойти в более позднее время, после того как смельдинги были окончательно ассимилированы подчинившими их ободритами: не ранее X в. или даже ХІ-XII веков. В случае если известный в XI в. князь Ратибор действительно был князем племени полабов, то упоминание его Адамом как одного из трёх правивших одновременно ободритских князей может указывать опять же на деление ободритского государства лишь на три, но не на четыре области.

Баварский географ во второй половине IX в. также говорит о существовании двух групп ободритов, из которых первая — северные абодриты (Nortabtrezi), проживающие возле данов и граничащие с франкскими землями, и вторая — восточные абодриты (Osteratrezi), обитающие где-то в другом месте, за пределами Франкского государства. На первый взгляд может показаться, что под «восточными ободритами» имеются в виду «дунайские ободриты», известные франкам примерно в то же время. Однако в 823 г., т. е. за год до прибытия послов дунайских ободритов к императору, в Анналах королевства франков говорится о гибели короля вильцев Люба в сражении с восточными ободритами (orientalibus Abodritis). Ход событий тех лет не позволяет поместить этих восточных ободритов 823 г. нигде, кроме современного Мекленбурга.

Очевидно, что под «восточными ободритами» должна подразумеваться восточная часть южнобалтийских ободритов, действительно воевавших в начале VIII в. с вильцами, и, таким образом, данное сообщение также указывает на деление ободритского государства во второй половине IX в. на две области. В X столетии о двойном делении ободритов — на собственно ободритов и варов — вёл речь Видукинд Корвейский, то же подтверждает в начале XI в. и Титмар Мерзебургский, упоминая «ободритов и варов» как нечто единое. Гельмольд хотя и перенял у Адама «четверное деление» ободритов на вагров, полабов, ободритов и варнабов, в другом, не восходящем к нему, тексте констатирует разделение государства ободритов на три части: Вагрию, провинцию полабов и земли ободритов до Варнова. Отмечая при этом, что при разделе названных провинций между двумя ободритскими князьями Никло-том и Прибиславом, последнему достались две западные области: Вагрия и Полабье, а Никлоту восточная — «ободритская».

Таким образом, все источники во все времена сообщали о разделении государства ободритов на две (до X в.) или три области (ХІ-XII вв.), и никто из авторов, кроме Адама, не говорит о четвёртой — «варнабской» — составляющей ни до, ни после него. В результате закрадывается подозрение, что «список» Адама является следствием недостаточно детального знакомства его со славянскими землями. С одной стороны, он определённо знал ещё из старых франкских хроник, что славян, правящих землями от Вагрии до Варнова, называли ободритами, но был также в курсе современных ему названий проживавших на этих землях племён, причём некоторых в немецких (полабинги, раны и, возможно, вагры), а некоторые в славянских (варнабы и, возможно, ререги) формах. И всё это попало в один «список», вобравший в себя известную хронисту информацию о балтийских славянах, собранную из разноязычных и разновременных источников, но совсем не обязательно точно отражающий собственно славянские названия и деления на области. Такие компиляционные неточные «списки славянских племён» и перечисление разных форм названий одного племени как разных племён были характерны для Адама. То же самое он описывал и в более восточных землях в том же самом отрывке II 18, где им раздельно перечислены ободриты и варнабы: «Есть и другие славянские племена, которые проживают между Эльбой и Одером, как-то: гаволяне, живущие по реке Гавель, доксаны, любушане, вилины, стодоране и многие другие».

Гаволяне и стодоряне перечислены как два отдельных племени, причём разделённые при этом тремя славянскими племенами, хотя в действительности гаволяне и стодоряне — это два разных названия (немецкое и славянское) одного и того же племени. Поэтому нельзя исключать подобного и для неподтверждаемых другими источниками варнабов, вполне возможно бывших просто другим названием «ободритов в узком смысле». При этом локализация их между Ратцебургом (полабы), Ленценом (линоны) и Кессином (хижане) как раз и является описанием области, неоднократно называемой Гельмольдом просто «ободритской», и которая при разделе досталась Никлоту.

К тому же, учитывая, что более древняя форма названия «северных ободритов», населявших Вагрию ещё во время двойного разделения ободритского государства, до появления полабов, звучала как «вари», кажется вполне вероятным, что именно эта древняя (или какая-то близкая к ней форма) и была изначально славянским самоназванием всех славян от Южной Ютландии на западе до реки Варнов на востоке. Возможно, ввиду многовековой самостоятельности «северных» и «восточных» ободритов существовавшая до X в. форма «вари» претерпела некоторые фонетические изменения, на западе перейдя к ХІ-XII вв. в «ваиров/вагиров», а на востоке сначала в «варинов», а позже, в ХІ-XII вв. — в «варнавов». Приводимая Адамом форма вар-[и]н-ове (Warnabi) имеет ту же основу «вар», что и у «северных ободритов» в Х-ХІ вв., и которую можно подозревать в топониме Варин. Ближайшая параллель такому словообразованию обнаруживается в самоназвании другого славянского племени, восточных соседей ободритов — велетов, формы названия которых записана у Эйнхарда на латыни как Weletabi (в других списках: Uueletabi, Uuelletabi, Uelatabi, Uuelezabi), восходящей к славянскому велетове, или велеты[468], что говорит о равноправности форм славянских этнонимов как с окончанием — ове, так и без него.

Таким образом, по схеме Weleti>Weletabi стоит говорить и о равноправности форм Wami>Warnabi. Это «варни», в свою очередь, можно легко вывести из славянского, если видеть в нём типично славянское образование этнонимов при помощи суффикса — ин или — ян от известной для этого ободритов и хронологически более ранней основы «вар». Наиболее древней формой славянского самоназвания всех ободритов в таком случае должно было быть «вар-ы», которое у восточной их части позже перешло в «вар-ин-ы», а ещё позже — в «вар-ин-ове». У западной ветви в ХІ-XII вв. оно перешло в ваиры/ вагиры/ваигры или в результате развития собственного диалекта, или их название стало звучать так в немецкой передаче, тогда как сами славяне могли продолжать называть себя варами или варинами. На ту же модель словообразования и равноправность форм с и без окончания — ов указывает и тождественное названию племени имя реки Варнов, в одном из немецких топонимов сохранившееся в форме Варна или Варне (нем. Wame-munde — «устье [реки] Варне», также «река Варна» у Богухвала).

Территории ободритов или варинов с самых ранних времён имели деление на две или три провинции со своими князьями, традициями (храмы и святыни) и столицами, в результате чего и воспринимались немцами как изначально разные племена. Само название «ободриты» применялось в узком смысле к варинам или варам, управлявшим всеми этими землями из крепости Мекленбург, а в широком переносилось на всех славян, подчинённых их власти.

III. 5. Упоминания варинов на юге Балтики в VІ-XIII вв. и проблемы ранней истории ободритов

В то время как этноним «ободриты» был известен из всех знавших их соседей лишь немцам, название племени варинов находит отражение не только в топонимике, но и в средневековых хрониках и преданиях соседних народов. Племя с таким именем упоминается где-то в Северной Германии римскими авторами уже в I–II вв. н. э. и локализуется исследователями сочинений Тацита и Птолемея к юго-востоку от англов, на территориях, занятых в средние века ободритами. В VI в. земли племени варинов описываются Прокопием Кесарийским между данами и «землями славян». Какие именно славянские племена имелись при этом в виду, неизвестно. Однако описанное им продвижение герулов с Дуная на северо-запад сначала через земли славян, далее через земли варинов и сразу же после них — земли данов, позволяет локализовать земли варинов только к юго-востоку от Дании, т. е. в Вагрии или землях «ободритов в узком смысле». На каком языке говорили варины в первой половине I тысячелетия н. э., неизвестно. Нередко считается, что они были германоязычным племенем, но каких-либо подтверждений этому нет ни в письменных источниках, ни в топонимике (дославянская топонимика здесь широко известна, но выводится из других языков).

Степень преемственности славянского населения с более древними народами Северо-Восточной Германии в научных кругах остаётся спорной. Часть археологов настаивает на широкой преемственности обоих народов[469], в то время как другие придерживаются мнения, что варины и прочие перечисленные Тацитом племена покинули эти территории ещё до предполагаемого прихода сюда славян[470]. Неоспоримым остаются славянское заселение интересующих нас ободритских земель не позднее VI в. н. э. и факт перенятия славянами целого слоя дославянской топо- и гидронимики. Таким образом, независимо от данных археологии вполне вероятным было бы происхождение не имеющего славянской этимологии этнонима «вары» у славянского племени из дославянской топо- или гидронимики Южной Балтики не позднее VI века. Лингвист В. Лаур указывал на возможность происхождения названия реки Варнов от *War(i)ahwö («река [племени] варинов») — названия племени варинов на древнегерманском языке, так же как и из древнеиндоевропейского корня ṷ̭or-, *ṷer-, *ṷr-, имевшего значение «вода, дождь, река»[471].

Более подробно данный вопрос освещал Ханс Краэ, приводивший для этого корня древнеиндийские (var, vari — «вода»), авестийские (Var — «дождь»), тохарские (Vairi — «озеро») параллели, а также многие другие примеры гидронимов Германии и Европы, произошедших от этого корня: Vara (приток реки Ом, Германия), Varnau (*Varana/Varina, приток реки Бёме, Германия), Warniza (приток Дуная), Variza и Warica (Франция), Varіка (Австрия), всего около 40 гидронимов, в основном сконцентрированных в Центральной Европе, от Средиземного моря до Северного и Скандинавии и от Франции до Прибалтики[472]. Возможно, схожее древнеиндоевропейское обозначение применялось когда-то для всей приморской области Юго-Западной Балтики, что и послужило основой для этнонимов как упоминавшихся Тацитом, так и впоследствии уже достоверно славянских племён, эти земли населявших. Конкретно для реки Варнов в Мекленбурге, известной данам как Гудакра, в то же время кажется возможной и уже собственно славянская этимология от этнонима «Wari» или «warini».

Между тем обращает на себя внимание и ряд упоминаний племени варинов на территории Германии или прямо на территории ободритского королевства в период, когда, по данным археологии, здесь уже достоверно фиксируется славянская материальная культура. В поисках причин появления другой формы их этнонима, «ободриты», стоит обратиться к наиболее ранним упоминаниям ободритов и варинов во франкских хрониках. Как уже отмечалось, впервые «ободриты» появляются во франкских анналах в конце VIII в. в качестве союзников франков. В 789 г. франки совершили поход на велетов, о чём биограф Карла Великого Эйнхард даёт более подробные сведения: «После того как те волнения были улажены, была начата [другая] война со славянами, которых у нас принято называть вильцами, а на самом деле (то есть на своем наречии) они зовутся велатабами. В той войне среди прочих союзников королю служили саксы, которые последовали за знаменами короля согласно приказу, однако покорность их была притворной и далекой от преданности. Причина войны была в том, что ободритов, которые некогда были союзниками франков, вильцы беспокоили частыми набегами и их невозможно было сдержать приказами [короля]»[473].

Таким образом, несмотря на первое упоминание ободритов в 789 г., можно сказать, что контакты франков с ними должны были начаться раньше, т. к. в конце VIII в. франки уже оказывали им помощь как союзникам. Известий о более раннем заключении союза или подчинении ободритов франками мы не найдём во франкских анналах, однако такие упоминания имеются у Эйнхарда: «Он [Карл] так усмирил все варварские и дикие народы, что населяют Германию между реками Рейном, Висулой, а также океаном и Данубием (народы те почти схожи по языку, но сильно отличаются обычаями и внешностью), что сделал их данниками. Среди последних самые замечательные [народы]: велатабы, сорабы, ободриты, богемцы; с ними Карл сражался в войне, а остальных, число которых гораздо больше, он принял в подчинение [без боя]…».

Эйнхард преувеличил восточные границы завоёванных Карлом славянских земель, исходя из римской традиции выделения границ «Великой Германии» до реки Вислы. Знал ли Эйнхард действительно о войне Карла с ободритами или же это было его собственным предположением (основанным на отсутствии упоминаний франкско-ободритских отношений в хрониках), остаётся под вопросом. По какой-то причине отношения франков с обитавшими к северу и востоку от Эльбы славянами — ободритами и велетами — не запечатлелись на страницах хроник, хотя они должны были иметь место ещё до Карла. Так, осаждённый в своей крепости во время упомянутого похода 789 г. велетский князь Драговит сообщил Карлу Великому о том, что право на власть в этих землях он получил от майордома Карла Мартелла (до 741 г.). Во время же правления Карла Мартелла франкские источники странным образом о походе на вильцев не сообщают. Согласно продолжателю Фредегара, какие-то «короли вендов и фризов»[474] помогли Пипину в подавлении саксонского восстания в 747–748 годах. Ввиду упоминания этих вендов в одном списке с фризами и где-то рядом с Саксонией, в них можно предположить правителей ободритов или велетов или и тех и других.

Такая ситуация с неупоминанием начала дипломатических отношений с соседними славянами или вхождения их во Франкскую империю была отнюдь не уникальна для франкского летописания. То же самое можно встретить и в хронике Фредегара, сообщающей под 630 г. об отпадении сорбов от франков, долгое время подчинявшихся последним, и переходе их на сторону Само. Притом, что ни о каких войнах франков с сорбами и о подчинении франками сорбов или союзе с ними до той поры также ничего не сообщается. О наиболее раннем периоде отношений славянских и германских племён в Германии неизвестно практически ничего. Все восточные славянские соседи Франкской империи (сорбы, велеты, ободриты) предстают в первых упоминаниях как давно подчиняющиеся франкам, но поднявшими мятеж, или давними союзниками, о начале отношений с которыми ничего не говорится.

На первую половину VIII в., когда велеты должны были «получить власть от майордома» и когда можно предполагать союз франков с ободритами во время франкско-саксонских войн, франкские хроники описывают лишь подчинение франками Саксонии, области, находившейся как раз между франками, ободритами и велетами. Причём ряд фактов — заселение земель к югу от нижнего течения Эльбы предками полабских древан уже в VII–VIII вв. и существование славянской крепости в Холленштедте в 804 г. чуть ли не в центре Саксонии — подтверждают начало славянского присутствия в Саксонии до первого упоминания ободритов. До 630 г., когда произошло отпадение «долгое время подчинявшихся франкам» сорбов, описываются войны франков в Тюрингии, которая потом таким же странным образом оказывается населена славянами, хотя как славянская земля никогда и не упоминалась. Для нас важно, что в это же время констатируется война франков с варнами. Её Фредагар упоминает под 595 г., сообщая о том, как в ходе подавления мятежа варнов (Varni) армией Хильдеберта остались в живых лишь немногие из этого народа[475]. Локализация этих варнов возможна только очень обобщённо где-то на неподконтрольных Франкской империи землях. Учитывая, что в конце VI — начале VII в. должно было иметь место подчинение франками некоторых славянских племён, и эти события не отразились в хрониках, под войной франков и варнов 595 г. вполне могла подразумеваться война и подчинение франками южнобалтийских славян, впоследствии известных как ободриты. Однако более вероятным кажется, что речь могла идти об описанной Прокопием Кесарийским колонии варнов в устье Рейна, соседствовавшей с франками, но нарушившая, разорвав династический брак, союз с франками в начале VI в., что и могло стать причиной для войны, в ходе которой небольшая колония могла быть почти полностью уничтожена.

Согласно Фредегару, эти варны не были полностью истреблены франками в конце VI века. Существование племени «варинов» (werini) подтверждает и небезызвестный документ, как предполагается, созданный в начале IX в.: «Законы англов и веринов, что значит тюрингов» («Lex Angliorum et Werinorum, hoc est Thuringorum»). Очевидно, что появление юридического правового документа с таким названием должно подразумевать наличие самих англов и варинов в IX в. на зависимых от франков землях. В немецкой историографии в этих варинах и англах традиционно пытаются увидеть два германских племени, населявших некие «области Тюрингии». В качестве аргумента приводится топоним «Веринофельде», находившейся в IX в. где-то к западу от реки Заале[476]. Анналы Муассака сообщают о походе сына Карла Великого на богемцев в 805 г. Путь войска из Саксонии в Богемию проходил через области Werinofelda (в другом варианте, Hwerenofelda) и Demelcion. Последняя должна быть известной позднее областью далеминцев, одного из сербских племён. Месторасположение её можно определить на основании более поздних источников.

Титмар Мерзебургский отмечает, что славянским названием далеминцев было гломачи, а название это, как и всей области, в свою очередь происходило от названия родника Ломмач: «Ломмач — это источник, расположенный не далее, чем в 2-х милях от Эльбы, который, образуя собой стоячее озеро… И вся та область, протянувшаяся от Эльбы вплоть до реки Хемниц, берёт своё название от этого источника»[477]. После описанного Титмаром произошедшего в начале — первой трети X в. завоевания области далеминцев Генрихом Птицеловом, для охраны рубежей была основана крепость Майссен. Таким образом, историческая область далеминцев должна была располагаться в среднем течении Эльбы, к северо-западу от Дрездена, там, где сейчас находятся Майссен и Ломмач. Исходя из этого, область Werinofelde также должна была быть где-то в этих местах, в среднем течении Эльбы, в населённых сербскими племенами славянских землях между Саксонией, Тюрингией и Богемией. Эйнхард и франкские анналы в том же IX в. указывали о прохождении восточной границы Тюрингии с сербами по р. Заале, а Саксонии со славянами — по р. Эльбе.

С раннего средневековья и до XIII в. в восточной половине Тюрингии жили славяне. Центральная её часть, междуречье Унштрута и Заале, была черес-полосно населена славянами и немцами уже в VIII-ІХ вв., а восточная, между реками Герой и Заале, полностью славянами[478]. К востоку от рек Заале и Эльбы начинались уже неподконтрольные Франкской империи независимые славянские земли. И анналы Муассака говорят о славянском правителе Земеле, противостоявшем саксам в их походе в Богемию через области Werinofelda и Demelcion. Поэтому, учитывая, что во время первого упоминания топонима Hwerinafelde эти земли уже должны были быть полностью славянскими, использование его в качестве аргумента о находившейся здесь прародине «германских» варинов или о месте их проживании в VI в. не выдерживает критики. Топоним действительно обнаруживает германское словообразование, но его поздняя фиксация в период уже достоверного проживания там славян указывает лишь на то, что одну из населённых славянами областей германские соседи называли «полем веринов». При этом сам топоним Werinofelde может оказаться связанным вовсе не с «народом варинов», а с именем одного из полководцев, Веринария, принимавшего участие в названном походе, т. е. «полем Верина». Так, анналы Муассака сообщают: «…et alium exercitum cum Audulfo et Werinario, id est cum Baguarios; terium vero transmisit cum Saxonibus super Werinofelda et Demelcion»[479].

Указание же Эйнхардом и другими источниками на реку Заале как на границу между славянами и тюрингами в IX в.[480] и позже свидетельствует, в свою очередь, о том, что «тюрингами» обобщённо называли всех жителей Тюрингии, независимо от того славянами они были или немцами (так междуречье Заале и Унструта было населено славянами по крайней мере до XII в.). Это же обстоятельство снимает и аргумент с «обязательным» германоязычием жителей разных областей Тюрингии, именуемых в целом тюрингами в IX веке. Из сообщения Эйнхарда вполне недвусмысленно следует, что к его времени «тюрингами» называли всех жителей провинции Тюрингия, в том числе и славян, уже тогда населявших не менее половины ее территории. Вместе с тем археологически присутствие «ободритов» в IX в. прослеживается очень далеко на юг, доходя, по меньшей мере, до города Холленштедт в центральной части исторической Саксонии.

Впрочем, и сама интерпретация названия «Lex Angliorum et Werinorum, hoc est Thuringorum» как указания на тождественность племён англов, варинов и тюрингов представляет собой не более чем попытку связать упомянутых в нём англов и варинов с Тюрингией. В действительности же в названии документа слово Thuringorum, скорее всего, относится к Lex, т. е. именно представленные в документе законы английские и варинские являлись [законами] тюрингов («Lex Angliorum et Werinorum, hoc est [lex] Thuringorum»), а не сами народы англы и верины являлись тюрингами. Таким образом, совместное упоминание англов и варинов представляет собой давнюю и хорошо известную уже по Тациту и Прокопию Кесарийскому традицию, а отождествление этих народов с тюрингами, напротив, противоречит всем предыдущим и последующим данным, описывающим англов и варинов на юго-западе Балтики, а тюрингов — в центре Германии.

Сама гипотеза о жившем в Германии ещё в VI–IX вв. племени «германских» варинов, но вдруг неожиданно «исчезнувшем» сразу после установления для них законов в IX в., кажется странной. Для чего понадобилось создавать свод законов для такого малочисленного и незначительного племени, представители которого должны были находиться на грани исчезновения? Гораздо понятнее было создание свода законов для официально зависимых от Франкской империи «ободритов» и ютландской области Англия, ставшей в первой трети IX в. «датской маркой» Франкской империи, после того как правитель этой датской области Гериольд стал вассалом Людвига I.

Хорошо известно, что соседняя с Вагрией область Дании вплоть до конца X в. называет источниками землёй англов или Старой Англией. Кроме указания Тацита на проживание здесь племени англов в I в. н. э. говорит и ряд более поздних источников. Беда Достопочтенный указывал, например, что в середине V в. н. э. племя англов переправилось в Британию «из страны англов, находящейся между провинциями ютов и саксов и называемой Ангулус»[481]. Это сообщение является первым упоминанием континентальной Англии как топонима, т. е. он был известен в Британии в начале VII века. Описание же его как расположенного «между процинциями ютов и саксов» позволяет локализовать топоним только в Южной и Средней Ютландии, между саксонской Нордальбингией и северной частью полуострова Ютландия, называвшейся Готланд или Ютланд (Giotland — «страна ютов»).

О территориальном делении Ютландии в IX в. можно судить по описаниям очевидцев. Наиболее подробную информацию можно найти в выполненном в конце IX в. переводе Орозия на древнеанглийский язык. Кроме собственно перевода труда римского историка данный источник содержит и описание юга Балтики, которого нет в оригинале. Выполнявший перевод придворный учёный короля Альфреда использовал и несколько источников своего времени. Источником фрагмента с общим описанием земель и народов к востоку от Рейна и северу от Дуная должны были быть, о чем речь шла, составленные в Баварии описания земель Восточной Франкской империи и её соседей. В этой части, восходящей к «баварской» традиции, упоминаются «Силленде, Онгле и другие области Дании»[482]. За общим описанием племён и народов в переводе Орозиуса приводятся рассказы норвежского путешественника Оттара о его поездке в Бьярмию и ютландский город Хаитабу (Хедум). В нашем случае интерес вызывает последний рассказ, в котором имеются детальные описания датских провинций конца IX века. Различие источников обоих отрывков — описаний земель и народов Германии и поездки Оттара — видно, в частности, и по-разному написанию датской области Англия: в первом случае — Ongle, во втором — Angle.

Итак, Оттар сообщает, как он на корабле из Норвегии прибыл в «Haethum, se stent betuh Winedum, Seaxum, Angle, hyrd in on Dene»[483] («Хетум, который стоит между винедами, саксами, англами, [и] принадлежит данам»). Это географическое описание местоположения Хедтума/Хаитабу дано очень точно. Город действительно находился на границе и со славянами (Вагрией, древней землёй варинов), и с саксами-нордальбингами. Оба народа занимали «датскую границу» по реке Эдигоре, и областью англов должна была быть вся область к северу от Хаитабу, начинавшаяся непосредственно за ним. Так как Хедум/ Хаитабу в конце IX в. принадлежал Дании, из приведённого отрывка следует, что и сам этот город находился в области англов, хотя и был расположен на южной её границе. Далее передаются наблюдения Оттара по ходу плавания из норвежской Скирингисхелы в ютландский Хаитабу. Весь путь занимал 5 дней. Первые 3 дня пути он видел по левую сторону Данию, а по правую — только море, такое широкое, что не окинуть взглядом. Следующие два дня справа он видел Gotland, Sillende и много островов. Далее была земля, на которой жили англы (Engle) до того, как заняли свои нынешние земли, а затем Оттар прибыл в Хедум (Хаитабу).

Область Готланд тождественна Ютландии, древней стране ютов. Область Силленде располагалась между Ютландией и Англией, а южной границей Англии был город Хетум/Хаитабу. Этот город и был столицей ютландской Англии, как то следует из сообщения хроники Этельварда конца X в.: «Старая Англия расположена саксами и ютами и столица её на саксонском языке называется Шлезвиг, а на датском — Хаитабу»[484]. То, что Этельвард помещает Англию между ютами и саксами, а не между областями Силленде и саксами, имеет простое объяснение. Первая половина фразы, как и всё предыдущее описание переселения англов из Старой Англии в Британию, позаимствовано им из Беды Достопочтенного (возможно, через посредство англо-саксонских анналов). Вероятно, это объясняется тем, что название области Силленде появилось позже, а в VI в. она представляла с областью Ютландия единое целое.

Возвращаясь к «Законам англов и варинов», стоит отметить, что исторические предпосылки для создания франками совместного юридического документа для Старой Англии и королевства ободритов прослеживаются в первой трети IX века. В 810 г. датские короли Гериольд и Регинфрид были изгнаны из Дании и прибыли к императору франков, признав себя его вассалами. Регинфрид вскоре был убит, а Гериольд вынужден был в 814 г. просить помощи у императора. Анналы королевства франков сообщают, что эта просьба была удовлетворена и что для возвращения его власти в Дании были высланы войска ободритов и саксов под руководством франкского военачальника. Сообщается, что они перешли границу на реке Эдигоре и заняли датские земли вплоть до области Силенди (Sinlendi), т. е. средней области Ютландии. Дойдя до нее, саксы и ободриты пробыли там 6 дней, после чего проследовали в другое место. В силу того, что сыновья Годфрида не решили сразиться с ними, союзники взяли 40 заложников и вернулись обратно. Область «между Эдигорой и Силленде» представляет собой предельно точное географическое описание ютландской области Англия. То, что это слово не прозвучало в анналах, возможно, имеет очень простое объяснение. Именно в данном фрагменте в тексте было пропущено одно слово после «[вернувшись из Силленде, ободриты и саксы] остановились лагерем на берегу моря, в месте под названием…».

Из сообщения следует, что ободриты и саксы от датской границы сразу направились в область Силленде и там разбили лагерь. От Эдигоры до Сил-ленды они должны были добраться за один день, т. е. идти не останавливаясь и, следовательно, и не воюя. Так как весь этот поход описывается как помощь бежавшему к франкам Гериольду, напрашивается вывод, что войска союзников смогли беспрепятственно пройти за сутки всю ютландскую Англию (порядка 60 км от реки Эдигоры или порядка 35 км от Шлезвига/Хаитабу) потому, что она была в это время подвластна Гериольду. Данный отрывок франкских анналов даёт основания предполагать, что в период с 811 г. (изгнания Гериольда и обращения его за помощью к Карлу Великому) до 827 г., когда Гериольд был окончательно изгнан из Дании, франки считали ютландскую Англию зависимой от империи. Известно, что, бежав из Дании, Гериольд стал вассалом Людвига I. В этот период он нередко упоминается при дворе императора с просьбами и жалобами, а император «улаживает его дела». Более того, в 826 г. Гериольд был крещён в Майнце вместе со своими подчинёнными. Вместе с ним в том же году в Данию направился и св. Ансгарий для распространения христианства в стране Гериольда. Римберт подробно описывает эту миссию Ансгария: «После этого случилось так, что Гериольд, который правил как король одной частью данов, из-за ненависти и вражды подвергся нападению других королей страны и был изгнан из своей страны»[485].

Людвиг Благочестивый повелел Ансгарию отправиться вместе с ним к данам, и на корабле проследовали вниз по Рейну из Майнца в Кёльн и далее: «Отправившись из Кёльна, они прибыли в Дорстат и, после того как они пересекли соседнюю страну фризов, добрались они до расположенных возле датской границы областей. Но, так как королю Гериольду зачастую находиться в своей стране не было безопасно, император пожаловал ленное владение по другую сторону Эльбы, чтобы он мог находиться там во время опасности»[486].

Таким образом, из «Жития св. Ансгария» становится ясно, что до изгнания Гериольду была подвластна какая-то область Дании, а другие в то время управлялись иными королями. То обстоятельство, что Ансгарий и Гериольд высадились с корабля на датско-франкской границе, которой была река Эдигора, не оставляет сомнения, т. к. в первой трети IX в. Гериольд был правителем области Англия. Но были ли ему подчинены и какие-то другие области или острова? Судя по тому, что в Силленде ободритам и саксам пришлось воевать, после чего они встали лагерем на морском берегу, а войска противников Гериольда расположились на острове всего в 3 милях от берега, его власть ограничивалась только Старой Англией. Принятие франкского вассалитета было продиктовано его стремлением вернуть себе последнюю. Одним из таких жестов явилось принятие им христианства в Майнце. Передача Людвигом I Фризии в лен Гериольду уже совершенно недвусмысленно указывает на его вассальную зависимость от императора. Уже в следующем 827 г. Гериольд окончательно был изгнан из Старой Англии, но в период с 811 по 827 г. статус подвластных ему ютландских земель должен был рассматриваться франками именно как вассально зависимых от империи. Таким образом, у жителей Англии в первой трети IX в. был тот же статус, что и у ободритов: они сохраняли значительную независимость во всех внутренних делах, их правитель именовал себя королём, но должен был признавать верховную власть франкского императора и быть ему лоялен. Очевидно, что именно Старая Англия и была той самой зависимой от Франкской империи «датской маркой», упоминаемой франкскими анналами в 828 г.: «Гериольд, чрезмерно жаждущий ратных дел, спалив и разорив некоторые из именьев норманнов, [тем самым] нарушил оговоренный и подтверждённый через [предоставление] заложников мир. Услышав это, сыновья Годфрида, немедленно собрав войска, пришли в марку и, перейдя реку [и] напав из укреплений, отбросили наших [людей], стоящих на берегу реки Эгидоры и ни о чём подобном не подозревающих». Из этого сообщения следует, что, хотя войска императора и не контролировали прямо ютландскую Англию, они располагались на её границе. Также понятно, что «марка» находилась прямо за рекой Эдигорой, в связи с чем область Англия не могла в неё не входить. Создание юридического документа «Законы англов и варинов» в таком случае было частью того же самого процесса, что и образование Гамбургской епархии, предназначенной для христианизации ободритов и данов. Стоит обратить внимание на то, что и Римберт, и церковные грамоты, и позже Адам Бременский подчёркивали, что Гамбург был создан для христианизации Нордальбингии, данов и славян. Это отнюдь не было «иносказанием» в том смысле, что, находясь на северной границе тогдашнего христианского мира, Гамбург выступал как культурный просветительский центр. Его основание было вполне конкретным шагом по введению порядков империи (в данном случае христианизации) в трёх новых её провинциях: Нордальбингии, Славии (королевства ободритов) и Старой Англии, которую называли «датской маркой» или «норманнской маркой».

Частью той же политики франков по «интеграции» новых областей в империю, очевидно, и было создание общего свода законов для обоих народов, подобно тому, как в это же время для них было образовано и общее епископство. Обычно принимается, что ряд законодательных документов, куда наряду с «Правдой тюрингов» входили «Правда саксов» и «Правда фризов», т. е. законодательства соседних с данами и ободритами зависимых от франков племён, был принят на рейхстаге в Аахене в 804 году. В основу всех этих законов было положено законодательство рипуарских франков — так называемая «Рипуарская правда», в которую для других народов были внесены некоторые поправки и добавления. Насколько эти добавления соответствовали традиционному укладу зависимых от империи племён, также неизвестно. Кажется, в намного большей степени они отражали именно нововведения, реформы, проведённые франками на подчинённых ими землях. К примеру, Нитхард сообщает, что в первой половине IX в. политика франков в Саксонии вызвала значительное недовольство у местного населения.

Общество саксов в это время делилось на три сословия, из которых франки сделали ставку на высшее. Ответом низших сословий саксов было объединение их в новую социальную и политическую группу «стеллингов», поднявших мятеж против высшего сословия эделингов и выступавших за сохранение древних языческих укладов. Опасения императора франков по поводу возможного союза стеллингов с данами и славянами говорит о том, что схожие процессы и настроения должны были царить в тот период и в ютландской Англии, и в королевстве ободритов. Активизация стеллингов должна была проявиться больше в Нордальбингии, наименее контролировавшейся франками провинции, на которую традиционно оказывали большое влияние ободриты и даны. Под «славянами» же должны подразумеваться ободриты, как это следует не только из их локализации рядом с саксами и данами, но и из приведённого в «Перенесении мощей св. Александра» письма Лотаря 850 г. к папе римскому, сообщающему о Северной Саксонии: что «в провинции нашей империи есть народ, смешанный из саксов и фризов, находящийся на границе с норманнами и ободритами, с давних пор слышавший и принявший учение Евангелия, но, ввиду соседства с язычниками, лишь частично придерживающийся истинной религии и частично уже отпавший»[487].

Можно заключить, что именно эта политика франков — попытка законодательных и религиозных (создание Гамбургской епархии и христианизация) нововведений — и стала причиной резкого упадка в отношениях ободритов и данов с Франкской империей с первой трети до конца IX в., перешедшей в стадию непрерывного военного противостояния. В таком случае следует предположить, что подобно тому, как в 804 г. для «Правды тюрингов», «Правды саксов» и «Правды фризов» было использовано уже готовое франкское законодательство «Рипуарская правда», так и немногим позже для «Правды англов и варинов» в основу было положено уже готовое тюрингское законодательство. Название «Правда англов и веринов» тогда принимает вполне конкретный смысл и является типичным примером франкской политики и реформ в зависимых от империи землях, как и традицию использования для законодательства уже существовавших в империи сводов законов других племён. Так, что под «Lex Angliorum et Werinorum, hoc est Thuringorum» могли подразумеваться «Законы англов и веринов, являющиеся [законами] тюрингов», или «Законы англов и веринов, являющиеся тюрингскими». Сам же документ мог быть создан после 804 г., как раз во время первой датской марки в Старой Англии.

Кроме перечисленных выше средневековых немецких текстов VІ-ІХ вв.[488], известны и другие упоминания о варинах на территории Германии, однако слабо поддающиеся датировке и локализации в силу особенностей источников. Варины вместе с их правителем Биллунгом или Биллингом называются в англо-саксонской поэме Видсид. Возникновение сюжетов Видсида обычно относят к эпохе Великого переселения народов, однако древнейший её список восходит X веку. Ввиду этого надлежит указать на тот факт, что в X в. у ободритов был известен правитель по имени Биллунг. Судя по тому, что Гельмольд помещает его правление до первого языческого восстания 983 г.[489], которое пришлось на конец его владычества, а Адам подчеркивает, что в X в. славяне отпали от христианства при князе Мстивое[490], то Биллунг был христианским именем ободритского князя Мстивоя. Этот князь упоминается также Титмаром Мерзебургским и Видукиндом Корвейским. Последний сообщает о конфликте, произошедшем между Мстивоем, князем ободритов, и Желибором, князем варов, в 960-х годах. Конфликт этот закончился вмешательством саксонских войск на стороне Мстивоя и разгромом столицы Желибора, после чего было основано первое Ольденбургское епископство, а сам Мстивой должен был стать единовластным правителем всех ободритских земель, включая и земли варов. То есть после принятия христианства и имени Биллунг Мстивой вскоре стал и князем варов. При этом Мстивой-Биллунг вполне мог быть известен и в Скандинавии или Британии, т. к. его дочь Това стала женой датского короля Харальда Синезубого, известного своими завоеваниями. Его имя упоминается на одном из рунных камней Ютландии, изготовленном по повелению Товы[491]. Такое совпадение наводит на мысль, что поздний список Видсида мог включить в древние эпические предания и некоторые реалии X века.

Другие указания на обитавших на юге Балтики в славянские времена варинов можно найти в «песне о Хельги, убийце Хундинга» Старшей Эдды, где приводится ряд интересных топонимов. Два из них — Hedinsey и Orvasund — должны соответствовать острову Хиддензее на западе острова Рюген и проливу Стрелазунд, отделяющему Рюген от континента, и восходят к славянским временам. В этом же описании упоминаются топонимы Varinsey («остров варинов»), Varinsfjordr («фьёрд варинов»), Varinsvic («вик [торговое поселение] варинов») и Svarinshaugr («холм Сваринс/холм сваринов»). Исходя из лингвистического анализа и контекста рассказа, исследователи вполне обосновано подозревают нахождение этих мест на юго-западе Балтики, в землях ободритов[492]. И если три первых топонима указывают на населённое варинами побережье и остров и на занятие ими морской торговлей, то «холм Сварин» имеет параллель с одним из важнейших городов ободритов, Зверине, известном, например, Саксону Грамматику, во многом полагавшемуся на саги, и впервые упомянутом Титмаром Мерзебургским во время именно правления Мстивоя как его крепость.

Предположив форму «вари» или «варины» самоназванием ободритов, можно объяснить и неизвестность «ободритов» русским летописям, которых они именовали как вар-яг-и. Суффикс — яг в передаче этнонимов восточными славянами соответствовал германскому и балтскому суффиксу — ing. У балтских народов он присутствует в этнониме jatv-ing, в древнерусской передаче звучавшем как ятв-яг. Следует также констатировать наличие подобного словообразования и у севернолехитских племён. Кроме уже приводившихся форм двух входивших в ободритское королевство племён polab-ingi и smeld-ingi, можно отметить и некоторые особенности, выявленные для единственного сохранившегося языка северолехитской группы — кашубского. Выдающийся исследователь кашубского (поморского) языка Ф. Хинце обращал внимание на то, что в то время, когда общебалтославянское название птицы *koulinga в иных славянских языках перешло в kul-ik (ср. русс. «кулик»), в кашубском языке оно сохранилось как kul-ing[493]. Учитывая такие особенности северолехитских языков, возможно, связанные с дославянским субстратом Южной Балтики, кажется вполне вероятным, что и суффикс принадлежности — ing, использовавшийся в оттопонимических этнонимах для обозначения жителей каких-либо областей, мог сохраняться в диалекте ободритов раннего средневековья, тогда как в восточнославянских диалектах он звучал как — яг. Иными словами, если древнерусское «вар-яги» соответствовало самоназванию ободритов war-ingi, то последнее должно было обозначать жителей области *War или *Wari. Так как название Wari известно для населения Вагрии лишь до начала XI в., и неясно, был ли его последующий переход в waigri/ wagiri обоснован изменениями в немецких или славянских диалектах, заимствование этой формы можно предположить до указанного времени.

Таким образом, складывается достаточно чёткая картина, что по мере того, как никому из ближайших соседей ободритов, связанных с ними династическими или торговыми отношениями, не была знакома такая форма их названия, всем им вместе с тем был известен некий обитавший на Балтике народ «варинов» или «варягов». Исключение составляют лишь немцы, знавшие обе формы: варины и ободриты, но с конца VIII в. употреблявшие преимущественно последнюю. То обстоятельство, что форма «ободриты» совершенно не отразилась в топонимике, в отличие от достаточно заметного слоя как славянской, так и германской топонимики, восходящей к формам «вар» или «варин», указывает на то, что в разговорной речи форма «варины» продолжала употребляться и германцами, «ободриты» же стало более книжным, «учёным» термином.

III. 6. Ререги

Определённые сложности для интерпретации представляет оставленное Адамом Бременским в 1070-х гг. сообщение: «ободриты, ныне зовущиеся ререгами». Несмотря на большое сходство с названием ободритского города Рерик, оно не может быть от него производным по причине того, что появляется лишь в конце XI в., в то время как Рерик был разрушен в начале IX. Обратная связь — происхождение названия Рерика от самоназвания ободритов или общее происхождение названия города и народа из какого-то употреблявшегося в языке ободритов слова или корня — выглядит возможной. Франкские анналы сообщают, что Рерик звучал так «на языке данов», что, однако, отнюдь не означает, что это слово происходило из датского языка. В начале IX в., сразу после разрушения Рерика, франкско-датские связи осуществлялись через датских купцов. Сообщение франкского хрониста о «названии города на языке данов» показывает лишь то, что оно было получено от данов и что переданное ими название не было известно франкам. Но это не исключает возможности того, что даны могли именовать город ободритов его славянским названием, которое также не было известно франкам, но франкский хронист не мог знать таких подробностей, т. к. информация была получена от датчан. С другой стороны, город мог иметь и датский вариант названия, отличный от славянского: традиция скандинавов называть славянские города другими именами хорошо известна. В таком случае слово Рерик могло иметь как датскую этимологию, так и происходить от названия ободритов ререги. То есть Рерик — «город ререгов», что косвенно указывало бы на существование такой формы названия ободритов уже в IX веке.

Кроме того, существуют и другие сложности для принятия «ререгов» в качестве возможного датского названия ободритов. Эта форма самоназвания ободритов «ререги» достоверно известна только из одного источника — Адама Бременского, но незнакома собственно датским (Саксон Грамматик) или скандинавским источникам, основывавшимся на свидетельствах датских очевидцев (Сага о Кнютлингах). Адам указывал, что форма эта более соответствовала названию ободритов. В то же время намеренная критическая правка этого фрагмента Гельмольдом, убравшем из «списка» форму «ререги» и оставившем только «ободритов», говорит о том, что ко второй половине XII в. данная форма снова перестала соответствовать реалиям времени.

Так как это обстоятельство является, по сути, единственной зацепкой в вопросе о появлении ререгов в списке Адама, следует задаться вопросом: могла ли смена племенного названия (с «ободриты» на «ререги») на короткий период в конце XI в. быть обусловлена какими-то событиями в ободритском королевстве? Действительно, тогда в этом государстве произошли кардинальные изменения. В 1066 г. династия правящих в Мекленбурге князей в ходе языческого восстания была смещена, а новым ободритским правителем стал Круто из династии, происходящей извне и несвязанной с предыдущей. Гельмольд сообщает о вражде этих династий и представляет потомков Круто как рюгенских славян. Немецкие историки XVI в. Томас Кантцов и Николай Маршалк также говорили о происхождении династии Круто с Рюгена, однако их источники не совсем ясны. В этой связи стоит обратить внимание на два обстоятельства.

1. С одной стороны, форма «ободриты» тесно связана в источниках с князьями, правившими в крепости Мекленбург, «ободритами в узком смысле». «Ободриты» ранней франкской традиции тождественны «королевству ободритов», всему его населению, независимо от племенного происхождения. С другой стороны, топонимика и письменные источники указывают, что славяне к западу и востоку от крепости Мекленбург продолжали называть себя Wan и warinabi, сохраняя, таким образом, более древний этноним.

2. Исследователями неоднократно обращалось внимание на схожесть окончания латинской формы obodriti с патронимическими окончаниями на — ичи[494], известными в названиях славянских племён.

Поэтому, если форма «ободрит(ч)и» была патронимической, она не обязательно должна быть связана с «легендарным предком», но вполне могла восходить к основателю династии. Имя этого гипотетического «Ободра» не могло сохраниться в источниках, т. к. первые упоминания «ободритов» застают их уже в качестве «давних» союзников франков. Они же говорят о том, что подтверждение своей власти в Мекленбурге ободриты получали от франкских императоров, и эта власть переходила по наследству. Стоит обратить внимание на то, как ранние Метцские анналы описывают получение Дражко в 804 г. королевского титула от Карла Великого. Карл разбил лагерь в Саксонии в месте Холленштедт. Там же находились и «князья славян, называющиеся ободритами» («In quibus castris etiam Sclavorum qui vocantur Abodriti/Abodrici principes affuerunt»), одного из которых Карл назначил королём и, депортировав саксов, передал Дражко Нордальбингию и Вигмодию (Метцские анналы не сообщают о передаче, но это обстоятельство известно из Анналов королевства франков). Примечательно, что в одном из двух списков Метцских анналов «славянские, называющиеся ободритами, князья» записаны как obodrici, т. е. ободричи, или ободрици. Славянские правители действительно получали подтверждение своей власти у франкских императоров. Уже король вильцев Драговит напоминал Карлу Великому, возможно, попытавшемуся поставить после победы над вильцами в 789 г. другого правителя, что его власть законна и получена им от Карла Мартелла. Так и в 817 г. франки признали право на власть над ободритами сына Дражко — Чедрага, что привело к восстанию Славомира.

Королевство ободритов, как и вильцев, состояло из нескольких областей, в которых существовали свои местные князья, подчинявшиеся королю ободритов. Титул короля, дававший право на власть над всеми этими областями, ободриты могли получить только от франкского императора, после чего он переходил по наследству от отца к сыну. Такая ситуация была ещё до Дражко, в частности, убитый в Саксонии в 795 г. Витцан уже был королём ободритов (королевская инаугурация Дражко в 804 г. в таком случае должна указывать на его происхождение из того же рода, что и «король ободритов Витцан»). Другими словами, если родоначальником династии ободритов был некий Ободр, или Абодр, впервые получивший от франков королевский титул, то подчёркивание его потомками своего происхождения в названии Ободричи имело бы вполне понятный смысл: лишь это происхождение давало законное право на верховную власть князя не только над всеми составными частями ободритского королевства, но и над соседней саксонской областью Нордальбингией, за право владения которой веками боролись ободритские князья. Это же происхождение являлось бы и законным основанием для сохранения славянского королевства, подчинённого империи, его «суверенитета». В ином случае правитель ободритов мог бы назначаться императором из числа любых других своих подданных, например, саксов.

Назначать же в ободритских землях правителей низшего уровня, подчинённых королю ободритов, немецкие императоры имели право. Так, в 1062 г. император Генрих передал саксонскому герцогу Отто город Ратцебург в земле полабов[495], в то время как король ободритов Готтшальк ещё находился у власти и был в дружественных отношениях с империей и саксами. Ещё более наглядно эту картину подтверждают перемены, произошедшие в ободритском королевстве после вымирания прямых потомков последнего короля ободритов Генриха Готтшальковича: королевство ободритов получил сначала Кнуд Лавард, а после его смерти оно и вовсе было упразднено, разделено и передано во владение саксонскому графу Адольфу Гольштинскому и герцогу Генриху Льву. Поэтому, учитывая, что во франкских хрониках не отразился весь ранний период франкско-ободритских отношений, то отсутствие в них упоминания этого предполагаемого основателя династии ободритов вполне закономерно.

Если «ободриты» было названием династии, и ободритами в узком смысле немцы именовали ближайшее окружение мекленбургских князей, а в широком, всех подвластных им славян, то с приходом к власти новой династии Круто в 1066 г. название ободриты должно было перестать быть актуальным. Хроника Адама была написана в 1070-х гг., во время правления Круто, что придаёт его словам «ободриты, которых ныне называют ререгами», вполне конкретный смысл. «Ререги» в таком случае могло быть названием династии Круто. Хроника Гельмольда написана в 1160–1170-х гг., уже после того, как династия Круто снова сменилась династией «ободритов». В его время жили и правили представители как раз этой традиционной «ободритской» династии: Никлот, Прибислав и его сыновья, бывшие уже христианами. Гельмольд крайне негативно относился к династии Круто, язычника и ярого врага христианства, и называл его и его потомков исключительно нелестными словами. Поэтому редакция им «списка» Адама с «вырезкой» ререгов и сохранением ободритов выглядит также вполне понятной, ибо она соответствует реалиям его времени.

Также можно предположить, что славянское самоназвание ободритов — варины — могло сохраниться, по крайней мере, в одном из уже упоминавшихся «варинских» топонимов, названии реки Варнов. Топонимика могла обозначать не столько центр занимаемой племенем территории, сколько его границы: если все внутри племени называли себя одинаково, то выделять какое-то поселение как «варинское» смысла не имело. Однако такое выделение было бы естественно на приграничных землях варнов. И если к западу от ободритов в узком смысле, судя по всему, жило то же самое племя, упоминающееся в наиболее ранних источниках как вары, то к востоку от них жили уже другие славяне — лютичи. Гельмольд и Адам подчёркивают их отличие от ободритов. Адам локализует племя варнабов между полабами, линонами и хижанами. Гельмольд сообщает, что крепость Вурле на реке Варнов находилась в ободритских землях, недалеко от границы с хижанами. Так оно и было: главный город хижан Кессин находился также на Варнове, только чуть ниже по течению. Таким образом, Варнов был границей лютичей и ободритов в узком смысле по Гельмольду. Варнабы не могли не граничить с хижанами по Варнову и исходя из описаний Адама. Название реки Варнов, таким образом, могло означать собственно то, что и до сих пор так очевидно слышится в нём даже современному русскому человеку: «реку варнов», или разграничительную черту, за которой для лютичей начинались «земли варнов».

Границы племён чаще всего проходили по рекам или другим видным географическим ориентирам. Так, река Трава была границей между племенами вагров и ободритов в узком смысле по Гельмольду. Река Лаба/Эльба была политической границей Саксонии и славянских земель, река Пена — границей племён толленцев и чрезпенян, Одра — вильцев и поморян. По Гельмольду, река Варнов была границей ободритов и хижан (лютичей), так что для лютичей известность этой разграничительной реки как «варинской» границы выглядела вполне естественно. Но для самих ободритов-варинов такое выделение едва ли могло иметь смысл. Для них она должна была быть «лютичской» границей, а не варинской. Ободритское название реки в таком случае могло отличаться от «Варнова», и, возможно, оно сохранилось в скандинавских источниках. Скандинавские, или, скорее, датские источники — Саксон Грамматик и Сага о Кнютлингах — в XII в. знали Варнов под названием Гудакра или схожими формами (Gudagersaa, Gudakrsa, Gudacra).

Название Гудакра не имеет ни германской, ни славянской этимологии[496], и появление у данов такого «бессмысленного» для них и незаимствованного у славян, в случае, если все они называли Варнов Варновом, кажется очень странным. В то же время на северо-востоке Германии известно много гидронимики, не восходящей ни к германскому, ни к славянскому языкам, со всей очевидностью дошедшей с глубокой древности. И кажется маловероятным, чтобы даны сохранили название такого незначительного в межрегиональном плане гидронима на протяжении более чем полутысячи лет, в то время как у славян он и вовсе был неизвестен. С другой стороны, не вызвало бы удивление заимствование гидронима данами у славян в Х-XII вв.: времени наиболее активных датско-ободритских династических связей, присутствия знатных данов в ободритских городах, и частых войн XII века. В таком случае, они могли заимствовать дославянский гидроним у ободритов или у хижан, для которых выделение Варнова как границы земли варнов кажется менее актуальным, чем для соседних лютичей (хижане — тоже лютичи, но их столица стояла на Варнове, так что едва ли они могли отождествлять его с «варинской землёй»).

Сохранение дославянской топонимики славянами, жившими по Варнову, гораздо более вероятно, чем данами, никогда тут не жившими. Поэтому употребление двух форм названия реки может объясняться тем, что одна из них, Гудакра, была древней формой, употреблявшейся хижанами или варинами, другая — Варнов — более новой, «лютичской». В пользу чего говорит и сохранение этой формы названия реки (Гудакра) в названии священной рощи хижан — Годерак — на берегу Варнова, о которой сообщает Арнольд Любекский[497]. Такой же топоним подтверждают и папские грамоты[498]. В том случае, если данный топоним был бы датского происхождения и не был бы известен местным славянам, сложно было бы объяснить его возникновение в сугубо славянском языческом мире.

Несмотря на многие неясные и малоизученные эпизоды истории ободритов, приведённые данные позволяют всё же уверенно говорить о тождественности названий варинов и ободритов. Причём происхождение формы «ободриты» могло быть связано с перенесением франками этого названия на западную ветвь южнобалтийских славян с племени дунайских ободритов и закрепиться во франкском летописании как немецкий «учёный экзоэтноним». Либо же, что кажется более вероятным, могло быть связано с династией, правившей в крепости Мекленбург и получавшей подтверждение своей власти сначала от франкских императоров, а позже от саксонских герцогов, и поэтому выделявшей своё династическое происхождение, дававшее право на власть над землями варинов. Стоит отметить и то, что другим возможным вариантом славянского самоназвания ободритов могла быть форма «словене», перешедшая позже в церковное название ободритского королевства «Славия», хотя в пользу этого предположения говорит гораздо меньше фактов.

Пауль А. (Любек, Германия)

Норманизм на службе фашистской Германии

Первую половину прошлого столетия по праву можно назвать крайне сложным периодом для всего немецкоязычного мира. За поражением в Первой мировой войне последовали разительный упадок германской экономики и снижение уровня жизни, что вместе с осознанием утраты позиций на мировой арене привело к глубокому политическому и идейному кризису, затронувшему все слои немецкого общества. Время великой депрессии и поисков виновных в «несправедливом» ходе истории не обошло стороной и учёных. Теперь можно лишь недоумевать, как в одночасье лучшие в то время специалисты по лингвистике, археологии, антропологии, филологии и истории принялись исполнять политический заказ — работать над научным обоснованием неизбежности германского господства над славянскими народами. Их концепция заключалась в том, что основой всего исторического, политического, военного и культурного развития Северной, Центральной и Восточной Европы стала прослойка германцев. Германцам в истории всех варварских стран и народов к северу от границ Римской цивилизации предоставлялась роль некого «стрежня», опоры и основы любых сколько-нибудь важных свершений и инноваций на протяжении тысячелетий. Наибольшая роль в доказательной базе этой концепции отводилась периоду раннего средневековья и основывалась на обосновании германского происхождения основателей первых славянских государств и их правящей верхушки, что в целом соответствует известному в русскоязычной историографии термину «норманизм».

После Первой мировой войны в Северной Германии началось планомерное археологическое изучение славянских городищ и поселений. Однако уже вскоре археологи стали замечать, что находимые артефакты зачастую не соответствовали их ожиданиям и представлениям о культуре и истории балтийских славян. Находки схожих по виду, орнаментике и технологиям вещей в Скандинавии дали и без того ангажированным исследователям повод для интерпретации их как следов скандинавской экспансии. Германцам-скандинавам в это время приписывалось большинство находок ценных и изящно выполненных вещей. Из наиболее показательных работ такого плана в период Веймарской республики можно назвать «Викингов и верингов» Г. Коссины[499] и «Следы викингов у западных славян» М. Фасмера[500].

Статья Коссины представляла попытку археологического доказательства присутствия скандинавов в населённой в средневековье балтийскими славянами восточной части современной Германии и в Польше. При этом за германские следы присутствия выдавались не только вещи с характерной для германцев орнаментикой, но и находки практически любого оружия, гончарная керамика и даже клады арабских монет.

Во многом опираясь на эти «наработки» в области археологии, М. Фасмер пошёл дальше, предприняв попытку выявления возможных скандинавских топонимов в славянских землях. Найти ему, впрочем, даже при огромном желании, удалось не очень много — в основном названия небольших деревень в Польше, происхождение которых он объяснял от скандинавских личных имён: Ящёлтово от «Аскильда», Хомьяужа от «Хемингра», Гордово от «личного имени Горд», которое он связывал с древнескандинавским Gardr и пр. То, каким образом названия маленьких и малоизвестных поселений в глубине континента могли восходить к личным скандинавским именам, лингвист объяснял просто: по его мнению, значительная часть польской средневековой знати имела норманнское происхождение. Любопытно, что менее всего следов гипотетических скандинавов Фасмер смог найти там, где более всего настаивали на скандинавском присутствии археологи — на южном побережье Балтики. Так, для всей территории от Ютландии до Вислы он смог указать лишь на топонимы Вагрия, Ясмунд, Утин, Сюсель и Умманц. В настоящее время для трёх последних топонимов скандинавская этимология уже не рассматривается как возможная.

Однако наибольшая популярность норманизма в Германии пришлась на времена правления Национал-социалистической партии. В 1933 г. А. Бракманном была издана работа под названием «Германия и Польша»[501], в которой доказывалось норманнское происхождение Мешко и польской государственности. Альберт Бракманн был одним из самых высокопоставленных и влиятельных учёных Третьего Рейха и о его роли для развития и популяризации славянофобских идей в немецкоязычном исторической науке ещё будет сказано далее. В ответ на эту работу в 1934 г. польский историк О. Халецки опубликовал в австрийском журнале «Der christliche Ständestaat» свою рецензию и ещё одну статью с критикой подобной трактовки польской истории, чем вызвал настоящую бурю гнева с немецкой стороны.

К середине 1930-х гг. славянофобия, кажется, уже полностью захватила умы немецких историков. Начиная с этого времени исторические работы отличаются всё большими объёмами, формулировки же в них становятся всё менее и менее дипломатичными. Многие исследователи не гнушались использованием подтасовок и фальсификаций. В качестве показательного примера можно привести историю поисков Рерика — легендарного города ободритов, разрушенного датским королём Годфридом в 808 году. В 1934 г. известный немецкий историк Роберт Бельтц высказал своё предположение о том, что сохраняющиеся на окраине деревни Альт Гарц в северо-восточной Германии крепостные валы могут быть остатками Рерика. У ответственного за этот населённый пункт административного работника Ф. Хильдебрандта его предположение вызвало интерес, и в 1935 г. он распорядился о финансировании возглавленных самим Р. Бельтцем раскопок.

В результате длившихся менее месяца работ было найдено несколько фрагментов керамики и других не очень выразительных вещей, однако Бельтц поспешил заявить о находке древнего торгового центра. Будучи глубоко убеждённым в том, что торговать и создавать города на море могли только германцы, он считал Рерик колонией скандинавов, используя в качестве доказательства фразу из Франкских анналов о том, что Рериком город назывался на языке данов. Для подтверждения этой гипотезы на скудном археологическом материале ему пришлось прибегнуть уже к таким натяжкам, что скорее можно вести речь о фальсификации. Так, уже сама деревянная конструкция вала казалась ему указанием на германских строителей — то, что славяне сами были способны создавать оборонительные сооружения со сложной конструкцией, просто не принималось им как возможное. Скандинавские следы были обнаружены и в керамике, которую он определил «отчётливо принадлежащей двум разным культурам». Более примитивная, «лепная», была представлена им как славянская, в то время как в более качественной и красивой «гончарной» он увидел «следы изящной нордической культуры».

После Второй мировой войны все эти выводы горе-археолога были пересмотрены учёными из ГДР. Вся керамика на проверку оказалась славянской[502], разница же в так отчётливо увиденных Бельтцем «двух разных культур» объяснялась просто хронологией: ранне- и позднеславянскими её типами. Сходство гончарной керамики балтийских славян с керамикой Скандинавии в то же время имеет ещё более любопытное объяснение. Как выяснилось позже самими скандинавскими археологами, собственная керамика северных германцев отличалась крайней примитивностью и в средневековье не многим отличалась от керамики железного века. Поэтому уже в раннем средневековье скандинавы начали завозить славянскую керамику с юга Балтики, а позже, видимо, при посредстве славянских мастеров, освоили и заимствовали у славян и технологии её изготовления, так что к высокому средневековью на славянскую керамику перешла значительная часть южной Скандинавии, Дании и Швеции. Другими словами, действительность оказалась полностью противоположной тому, что так хотелось увидеть археологам Третьего Рейха.

Новую популярность идеи Бельтца нашли в 1938 г., когда две соседние деревни Альт Гаарц и Вустров, обе со славянскими названиями, было решено объединить в новый, единый административный пункт со статусом города. Новому городу решено было выбрать и новое имя, под стать эпохе. Рерик, считавшийся названием «знаменитого города викингов», подходил для этих целей как нельзя лучше. Переименование состоялось 1 апреля 1938 г. и было сопровождено вышедшей в этот же день в ростокской газете статьёй доктора В. Маттена «Рерик, город викингов»[503]. Кроме перечисления результатов раскопок, автор предложил и свою версию этимологии Рерика из скандинавского. По его мнению, «Рерик» было «происходившим из языка фризских моряков» искажением от «Рёрвик», древнескандинавского обозначения «порта в узком проливе». Основание города он приписывал германцам, аргументируя это тем, что «о вендских купцах в это время никто не слышал, также как и о вендских мореходах или вендских градостроителях».

Эта статья лишь подогрела общественный интерес и спровоцировала целую «дискуссию» в научных кругах. В следующем году Р. Бельтц ответил на неё статьёй «Рерик и Трасико. Два имени нашей древней истории»[504]. На этот раз он пошёл ещё дальше и поправил своего коллегу В. Маттена, считавшего, что жадный славянский князь Дражко притеснял купцов из германского города Рерик большими налогами, объяснив сбор налога тем, что Дражко и сам был германцем, а не славянином. Вдохновившись идеей поиска германской этимологии названия Рерик, Бельтц предложил и другие варианты, увидев связь топонима со всеми известными ему похоже звучащими словами и приводя такие параллели, как «правитель гепидов Берик», «фризский князь Рорик», «шведский викинг Рюрик, основавший Русское государство» и сам разрушивший Рерик датский король Гёттрик. Главное, чтобы название было германским, а какого именно народа и значения — было уже не так важно.

«Славяне — народ, не имеющий политической инициативы, — писал Бельтц. — Это было замечено давно. Никто иной, как так называемый Нестор Киевский в знаменитой Русской хронике, говорил, что славяне не созданы быть господами; всюду, где они появлялись на страницах истории, это происходило под чужеземным господством. В первую очередь это относится к уже упоминавшемуся выше основанию Русского государства викингом Рюриком, то же можно сказать и о политических образованиях славян Германии, что верно и для большого, доходившего уже очень рано, около 600 года, до средней Германии, славянского государства франка Само, и возникновения в X веке польского государства, основатель которого, Мешко, именовался также и нордическим именем Даго, и потому может также называться норманном. Повсюду одно явление — прослойка германских правителей над славянской массой, которое мы находим сейчас на пороге истории нашей страны».

Несмотря на то что идеи Бельтца отражали «последнее слово» науки тогдашней Германии, его неловкие лингвистические гипотезы не показались убедительными его коллегам профессиональным лингвистам. В 1939 г. лингвист Вилли Крогманн опубликовал ответ на эту статью Бельтца, в которой, не отрицая общей аргументации германского происхождения города, предложил более профессиональную версию этимологии Рерика от древнегерманского rauza, перешедшего в древнескандинавское геугг — «тростник»[505]. Разумеется, все эти попытки поисков германских корней были следствием политической ангажированности тогдашних учёных и не имели ничего общего с настоящим исследованием — в них не предпринимались попытки установить связи названия города с этнонимом ободритов, а хронология упоминаний и сама возможность славянской этимологии не рассматривались в принципе.

Более сдержанными в плане славянофобских формулировок и более обширными по анализировавшемуся материалу были работа Х. Енихена «Викинги в районах Вислы и Одера»[506] 1938 г. и работа Э. Петерсена «Восточно-эльбский регион как германское силовое поле»[507], вышедшая в следующем году. Оба исследования во многом были продолжением упомянутого выше труда Г. Коссины. Енихен активно использовал также и наработки М. Фасмера, но основное место при этом уделил доказательству скандинавского происхождения ободритских, поморских, польских и русских правящих династий. Э. Петерсен же полностью посвятил свою работу систематизации археологических находок, выдаваемых им за доказательство наличия у балтийских славян правящей верхушки, состоявшей из скандинавов и восточных германцев. В настоящее время его археологические изыскания, в том числе и по оружию, получили соответствующую оценку и не используются в научном обороте.

Куда более неприкрытая славянофобия обнаруживается в работах О. Кункеля, занимавшегося раскопками в Поморье. В вышедшем в 1941 г. и посвящённом окончанию археологических работ его совместному с К. А. Вильде изданию «Волин/Юмна/„Винета“/Йомсбург/Юлин. Пять лет раскопок на месте большого поселения викингского периода на реке Дивенов 1934–1939/ 1940»[508] этот исследователь написал краткое предисловие: «Земли к востоку от Эльбы, ослабленные уходом населения, стали во второй половине первого тысячелетия нашей эры лёгкой добычей славян, жадно заполнивших собой районы германской цивилизации. В это время северное германство пережило новый расцвет: варяги, викинги, норманны, даны!». «…Повсюду их путешествующие по морю купцы из знатных крестьян становились „основателями государств“ чужых народов», — писал Кункель, сообщая, что скандинавы выступали в роли цивилизаторов и покорителей лишь «примитивных» народов, вроде славян и балтов. Но отнюдь не немцев, о которых он замечал: «Сыновья новой империи, рыцари, горожане, крестьяне, которым становилось тесно на той земле, где они родились, видели свою страну безграничных возможностей на севере и востоке… Они выступали против организованных викингами и норманнами славян, нередко и вследствие культурного голода местных правителей, поощрявших немецкую колонизацию земель восточнее Эльбы мечом и плугом… Аграрный кризис на немецких восточно-эльбских землях повлёк за собой новое переселение народа в XIX веке: только теперь в города, индустриальные центры и за океан. Сейчас поляки угрожают переживающему отток населения региону своим сильнейшим оружием — низким уровнем жизни: версальцы! Но становление западного народа и культурное подключение востока уже не единожды шли бок о бок: фальско-нордические крестьяне в третьем и древние германцы во втором тысячелетиях до нашей эры; старонемецкие поселенцы и основатели городов 800 лет назад, а сегодня — мы, возродившийся заново великий немецкий народ!».

Этот шовинистический текст кажется достаточно показательным и без комментариев. Напомним лишь, что речь идёт не об агитационной листовке национал-социалистической партии, а о самом что ни на есть «академичном» археологическом исследовании. В это время немецкая археологическая литература по содержанию не всегда отчётливо отличалась от идеологической или политической и нередко содержала и прямые воззвания к действию: поляки, по представлению Кункеля, создавали угрозу великой германской цивилизации в районе проводимых им раскопок и мешали естественному многотысячелетнему ходу истории, «германскому господству».

Несогласных с подобной точкой зрения О. Кункель не стесняясь называл лжецами. «На рубеже эр по всей негерманской Балтике развитие цивилизации с удивительным, несравнимым с предшествовавшим, разнообразием украшений, приборов и оружия, своим близким родством с соответствующими предметами из устья Вислы и Скандинавии недвусмысленно указывает на влияние культурной мощи соседних германских племён, в первую очередь готских. Усилия, прилагаемые для лживого отрицания этого, являющиеся, к примеру, частью латвийских националистических исследований — тщетны», — писал Кункель в другой своей историко-археологической работе «Балтийское море» в том же 1941 г.[509]

Стоит отметить и то, что кроме подтасовок, фальсификаций и обвинений в необъективности своих оппонентов, немецкие историки Третьего Рейха прибегали и к более действенным методам. Так, тираж вышедшей в Праге в 1940 г. книги Ивана Борковского о раннеславянской керамике пражского типа был изъят из книжных магазинов и запрещён к продаже в виду несоответствия её содержания царившим в немецких научных кругах представлениям о раннеславянской истории[510].

В 1942 г. в Лейпциге был издан первый том большого сборника «Немецкое изучение востока. Результаты и задачи после Первой мировой войны»[511], содержавшего статьи 23 ведущих специалистов в разных областях науки, от антропологии и археологии до истории и филологии, и посвящённого Альберту Бракманну. Задача, поставленная перед «изучавшими восток» исследователями, заключалась в научном обосновании германского культурного влияния и политического подчинения находившихся восточнее Германии земель вплоть до Волги, а в иных случаях и Урала, как естественного хода истории на протяжении тысячелетий. Статьи различных авторов были расположены в соответствии с хронологическим порядком рассматриваемых ими тем: от бронзового века до позднего средневековья и очень понравились «адресату». Взяв эти исследования за основу, в следующем 1943 г. А. Бракманн выступил с новой работой «Викинги и начало Польши»[512]. Упомянув в ней о «безосновательных» нападках на него О. Халецкого и оставив без внимания мнения других польских учёных по причине «необъективности и политизированности учёных Версальской Польши», именитый историк представил значительно доработанную концепцию скандинавского происхождения польской государственности, целью которой было раз и навсегда расставить точки над «и» — германское господство над поляками представлялось естественным и единственно возможным историческим процессом.

Как можно убедиться из приведённых примеров, перед «немецкой наукой» в то время стояла чёткая задача — найти научное подтверждение и доказательство необходимости германского господства над славянами. И концепция «норманизма» оказалась прекрасным методом такого обоснования. За десять лет существования Третьего Рейха были написаны многие десятки монографий, научных работ и статей, направленных на разработку концепции германского господства.

Изменить вектор направления немецкой науки удалось лишь благодаря поражению немецких войск на восточном фронте в 1943 г. вместе с изменением вектора направления боевых действий. Едва ли что-то из написанного в то время немецкими историками представляет в наше время какой-либо интерес, кроме историографического. В современной немецкой археологии эти работы давно получили соответствующую оценку, однако знать и напоминать об ошибках прошлого кажется нам крайне важным для недопущения повторного проникновения подобных, откровенно антинаучных и обусловленных идеологией и политикой идей в науку нашего времени.

Грот Л.П

Имена летописных князей и корни древнерусского института княжеской власти[513]

Вводное слово

Норманизм о древнерусских именах

Норманизм, т. е. система исторических взглядов, покоящаяся на трёх постулатах: о скандинавском происхождении летописных варягов, о Рюрике как вожде скандинавских отрядов — не то завоевателе, не то контрактнике (за 200 лет норманисты так и не договорились, кем же он был на самом деле!), и о древнескандинавском происхождении имени Руси — есть создание шведского политического мифа XVІ-ХVIII вв., который распространился в России, начиная с XVIII в. как модная новинка западноевропейской общественной мысли[514].

Трактовка древнерусских летописных имен как «скандинавских» — часть этого мифа. Основу данной трактовки составило увлечение эпохи готицизма, начиная с XVI в. определять нужную этническую принадлежность любого исторического лица через подгонку его имени к именослову соответствующей страны или к определенной языковой системе. В шведской историографии мы видим, как основоположник шведского готицизма И. Магнус переделывал имя героя сказаний о Троянской войне Телефа в шведского Елеффа, что позволяло, согласно логике готицизма, историю Телефа автоматически причислить к шведской истории. Один из творцов шведской гипербореады, т. е. шведской фантазии о том, что гипербореи античных мифов были прямыми предками шведов, Г. Штэрнъельм развивал мысли о том, что имя гиперборейского мудреца Авариса было испорченным шведским именем Эверт или Иварт, из чего следовало, что и Гиперборея была создана предками шведов.

Традиция перевирать на якобы шведский лад имена из истории того народа, у которого приворовывали в свою пользу значительную часть исторического материала для укрепления кулис вымышленного древнего величия, есть неотъемлемая часть методики готицизма и рудбекианизма, с самого начала не имевшей научного характера и породившей историческое мифотворчество самых необъятных масштабов.

Именно в ряду готицистского мифотворчества — от Магну сова Телефа-Елеффа и до Абариса-Эверта у творцов шведской гипербореады — стоят и «доказательства» шведского родоначальника норманизма П. Петрея, учившего историю по И. Магнусу и из верноподданнических чувств к королю Карлу IX подбросившего в шведскую историографию мысль о варягах из Швеции. И естественно, в «подтверждение» этой мысли, в Магнусовых традициях, тут же сочинившего, что дескать летописный Рюрик — это одно из испорченных шведских имен: Erich, Frederich, Rodrich. Самое забавное, что все три имени есть заимствованные имена в шведском именослове! По этому же почину Синеуса Петрей переделал в Siman, а Трувора — в Ture.

Буйная фантазия Рудбека, писавшего через полстолетие после Петрея, подхватила Петреев зачин и выдала нам такие варианты имен летописных варяжских братьев как Roderick, Sinans и Trygo с Волчьего острова. Дальше — больше.

В этом же мифотворческом ряду стоят и заявления Г. 3. Байера о том, что «есче от Рюрика все имяна варягов, в руских летописях оставшияся, никакого иного языка, как шведского, норвежского и датского суть…». Байер был горячим поклонником всех абсурдных фантазий Рудбека. Каким же образом слова Байера о древнерусских именах как скандинавских должны вдруг наделяться научным статусом? Они также ненаучны, как и источник, из которого Байер почерпнул свои высказывания! Иными словами говоря, за заявлениями о «скандинавстве» древнерусских летописных имен стоят готицизм и рудбекианизм, рожденные политическим мифом, и никакой науки.

Но согласно А. Г. Кузьмину, «интерпретация имен недалеко продвинулась со времени Байера», поскольку уверенность в «скандинавском» происхождении Рюрика с братьями подкрепляется «скандинавской» этимологией его имени, а скандинавская этимология имени поддерживается уверенностью в скандинавском происхождении летописных варягов. «Скандинавское» происхождение летописных варягов никогда не было доказано норманистами, ибо миф о скандинавстве варягов восходит к Петрею и Рудбеку, а как можно «доказать» Рудбека?!

Норманистские исследования древнерусского ономастикона не выходят из круга упрощенных представлений XVIII в., и все имена древнерусских князей стремятся подвести как минимум под «германские» имена. Помимо этимологических рассуждений для доказательства скандинавства древнерусских имен используются параллели с именословами германских королевских династий.

Примером тому монография российских исследователей антропонимики А. Ф. Литвиной и Ф. Б. Успенского «Выбор имени у русских князей в XXVI вв.». Правда, они подошли к доказательству скандинавского происхождения древнерусских княжеских имен (а следовательно, и древнерусских князей: у норманистов ведь имя определяет этническое происхождение!) не с точки зрения ставшего привычным применительно к русской истории этимологического анализа, восходящего, как было показано выше, к готицистским традициям манипулирования различными разрядами имен, а предприняли попытку, как они поясняют сами, «определить те принципы, по которым выбирались имена Рюриковичей, выяснить меру гибкости и стабильности этой системы правил и продемонстрировать, каким образом она была связана с концепцией власти и родовой преемственности»[515].

Но начальный период династийной истории Рюриковичей они рассматривают как историю гомогенно скандинавского рода, принадлежащего такому же гомогенному германскому миру.

В силу этого Литвина и Успенский привлекают для сравнительного анализа с именами Рюриковичей династийные именословы вандалов, остготов, бургундов, англосаксов, к которым селективно подсоединяют некоторых правителей Швеции, рассматривая их также в рамках традиционного подхода к ним как к «германцам», как к «германским династиям», как к «германским племенам и народам». В результате чего конструируется некий замкнутый на себя «германский» культурный мир, как бы просуществовавший в своей оболочке много столетий. Возможно, для сугубо филологического анализа языкового материала подобный образ абстрактных «германцев» и имеет какой-то смысл, но в историческом анализе он совершенно неприемлем, поскольку предлагает видеть в историях этих субъектов части истории некоего целого «германского» народа, что есть плод умозрительности.

В своих предыдущих работах я писала о том, что известная ныне историографическая традиция соединять имена готов, германцев, скандинавов в некий этноисторический симбиоз имеет свою историю, и эта история не так уж стара. Впервые идея тождества готского и германского была провозглашена немецкими историками-готицистами XVI в. Ф. Иреником и В. Пиркхеймером, и было это не результатом особого филологического исследования, а родилось по причинам идеолого-политического характера в русле разгоравшегося спора с итальянскими гуманистами о том, предки каких европейских народов сыграли наиболее выдающуюся роль в европейской истории. По предложению Пиркхеймера, в это тождество были включены и шведы как один из народов «на германских островах», поскольку югу Швеции приписывалось тогда быть прародиной готов[516].

Рассматривая именословные традиции германоязычных народов, авторы отмечают такую специфику, как принцип варьирования родового имени. Предполагается, что в германских королевских династиях варьирование именных основ как средство имянаречения поначалу преобладало над принципом буквального повтора имени того или иного умершего предка. Имя отца могло воспроизводить лишь одну из частей имени отца, и имена сына и отца содержали как совпадающие, так и несовпадающие компоненты. При таком имянаречении имена отца и сына оказывались одновременно тождественны и нетождественны друг другу.

Литвина и Успенский привели значительное число примеров подобного варьирования, начиная с эпохи Великого переселения народов. Так, у вандалов король Гундегизель назвал своих сыновей Гундерих и Гензерих. В свою очередь, один из его сыновей Гензерих дает детям имена: Хунерих, Теодорих и Гензо. У Гензо был сын Геларих, который нарек своего сына Гелимер.

Аналогичный вариативный ряд прослеживается авторами в V в. и у восточных готов. Например, у короля Теодемира/Тиудемира были сыновья по имени Теодерих, Теодемунд и дочь Амалфреда. Теодерих назвал своих дочерей Теодегото/Тиудигото, Острогото и Амалсвинта, тогда как его сестра Амалафреда дала своим детям имена Амалаберга и Теодахада. Теодехад подбирает для своих сыновей имена Теодегзиль и Теоденантис.

Приводятся авторами примеры принципов имянаречения с использованием принципа варьирования у бургундских правителей Восточной Галлии V–VІ вв., у франков в династии Меровингов, у англосаксов с VI по XI вв., у исландцев, в династии Инглингов[517].

Приводимый ими материал вполне представителен по широте охвата, а также отражает в приведенном антропонимическом материале разнообразные способы конструирования династийных имен с использованием как составных частей отцовских имен, так и материнских. Кроме того, он охватывает значительный хронологический период — от времени Великого переселения народов до второй половины XI в. и даже более. Но меня как читателя не оставлял вопрос: какое отношение этот материал имеет к теме работы под названием «Выбор имени у русских князей в Х-XVІ вв»? Принцип варьирования был характерен и для славянских княжеских именословов дохристианского периода, поэтому при чем здесь бургундцы?

Нельзя не согласиться с авторами в том, что устойчивые традиции имянаречения были обусловлены родовыми традициями: «Наречение именем было одной из важнейших составляющих культа рода. Оно поддерживало его непрерывность. Чтобы войти в мир рода, ребенок должен был получить имя, связывающее его с предками, родовое имя… Одним из главных принципов, которым руководствовались, выбирая имя, было наречение в честь умершего предка, чаще всего предка по мужской линии… Иногда, впрочем, ребенок по тем или иным причинам мог получить имя из рода матери, а порой у князя могло быть два родовых имени — с отцовской и материнской стороны… прямое или полное воспроизводство имени предка исходно было связано с верой в „реинкарнацию“, с верой в то, что в новорожденном вновь оживает дух умершего родича… родственники стремятся предусмотреть ту ситуацию, когда ребенок после смерти своего отца станет главой рода, получит родовое имущество и власть. Именно тогда станет особенно важным, что он с рождения является членом рода, прямым преемником и „продолжением“ отца. Подобный подход к властным привилегиям в династической истории, по-видимому, надолго переживет буквальную веру в реинкарнацию»[518].

Данные теоретические суждения о значении имянаречения и о роли имени в правящих родах представляются верными. Мое знакомство с исследованиями потестарных традиций убедило в том, что передача власти в рамках правящего рода уходит корнями в седую древность. Соответственно, все практика поддержания преемственности власти, включая и ритуалы имянаречения, была вызвана спецификой духовной жизни первобытных обществ и порождалась, в частности, феноменом сакрализации природы. С божественной средой стремились поддерживать добрые отношения, поклонялись ей, старались умилостивлять, для чего постепенно складывалась система ритуальных правил, неотделимой частью которых становились устойчивые принципы имянаречения с определенным родовым именословом.

Как пишут составители сборника «Сакрализация власти в истории цивилизаций», сама семантика термина «сакральный» может быть передана как «требующий ритуальных запретов, окруженный ритуальными запретами». И далее поясняют, что такая семантика «определяется особым комплексом представлений, присущим людям с древнейших времен и занимающим исключительно важное место в их мировидении… человек делил все силы, с которыми сталкивался на (I) рутинные, достаточно хорошо известные силы, чье действие доступно наблюдению в своих основных звеньях, относительно предсказуемо и не оказывает особенно существенного влияния на окружающий мир, и (II) неизмеримо более таинственные и непредсказуемые „высшие“ силы, характеризующиеся одновременно невероятной мощью и масштабом воздействия на жизнь и само существование людей и мира.

Главными носителями таких сил считались особые личные сущности (божества/духи), наделенные разумом, волей и рядом уникальных характеристик, отличающих их от всех остальных объектов мира, как живых, так и неживых… Любое соприкосновение с силами (II), учитывая их непредсказуемость и мощь, было для людей необыкновенно рискованным, так что все ситуации, чреватые подобным соприкосновением, все объекты и сферы, в связи с которыми оно с большой долей вероятности могло произойти, необходимо было окружать множеством ритуальных запретов, которые и задают понятие „сакрального“… власть является сакрализованной постольку, поскольку ее носитель занимает ключевое место в системе жизненно важных взаимоотношений подвластных ему людей с их божествами/Богом»[519].

Здесь следует добавить, что важную функцию во взаимоотношениях людей с божествами играли духи предков рода, также обожествляемые. Считалось, что расставшись с земной юдолью, духи предков поднимались на небо, поближе к великим силам Космоса и выступали как небесные защитники интересов рода. Формой общения с духами предков были особые ритуалы в рамках культа предков, участвовать в которых могли только члены рода. Но каждая этнополитическая организация была сложносоставным коллективом, состоящим из множества родов и кровнородственных групп. Процесс развития этих многородовых организаций требовал упорядочивания многочисленных культов предков и создания гармонично функционирующей общесоциумной сакральной системы. В ходе данного процесса выделялся один род, логично предположить, самый мощный, культ предков которого становился ведущим, и духи предков которого воспринимались как обереги и гаранты благополучия всего социума. Выполнение обрядов родового культа, как уже было сказано выше, мог осуществлять только представитель рода, поскольку он был наилучшим медиатором между миром живых и божественными духами предков — защитниками социума.

Особенностью и института правящего рода, и родовой организации вообще, являлся учёт двух линий в традиции преемственности власти — отцовской линии и материнской линии — составлявших вкупе действенный механизм престолонаследия. Амбилинейность традиции наследования составляла как бы несущие опоры потестарно-политической системы, охватывая её кровнородственными связями как изнутри, так и вовне, образуя сложную систему межродовых связей, использовавшуюся для поддержания преемственности власти и накопившую для этого с течением тысячелетий обширный арсенал средств. Каждый член в системе этих связей обладал наследственными правами по линии рода своей матери и по линии отцовского рода, и соответственно, был представителем, как минимум, двух родов.

В обрисованной системе родовых традиций имена представителей правящего рода были, действительно, очень важным элементом, поскольку играли роль связующего звена между миром живых и миром предков, олицетворяли непрерывную связь времен и служили маркером законного места данной этнополитической организации в мире «высших» сил или «опознавательными» знаками родовичей, отличающих их от других родовых коллективов. Но анализируя именослов того или иного архаичного общества, надо принимать во внимание, что он отражал сложносоставную многородовую структуру этнополитических организаций, которая, в частности, с учетом амбилинейности традиции наследования, содержала имена из разных языковых систем.

И вот в этом вопросе монография Литвиной и Успенского обнаруживает взгляды, которые кроме как германоцентризмом самого устаревшего образца, не охарактеризуешь. Любопытно, что сам фактор межэтнических контактов, служивший проводником новых имен в династийные именословы, авторами отмечается: «Межэтнические и в особенности междинастические браки со всей очевидностью способствовали как усвоению новых имен, так и „трансляции“ определенных принципов имянаречения».

Но почти сразу вслед за этим авторы переходят к рассуждениям об имени Святослав в именослове Рюриковичей и высказывают следующие суждения: «Важнейшим событием в истории именослова Рюриковичей стал выбор славянского имени для наследника Игоря и Ольги — князя Святослава Игоревича, выбор, ознаменовавший собой новую точку отсчета в истории рода. Происхождение имени Святослав в роду Рюриковичей вызывало немало споров у исследователей. Ни во времена Святослава Игоревича, ни раньше мужская версия этого имени у представителей славянских правящих родов в источниках не зафиксирована. Впрочем, это никоим образом не может надежно свидетельствовать об отсутствии такого имени у знатных славян, так как наши сведения об антропонимиконе той эпохи крайне ограничены.

Обе основы, входящие в это имя, вне всякого сомнения, широко использовались у славян: достаточно упомянуть хотя бы имена моравских правителей IX в.: Ростислава и Святоплука (Святополка). Кроме того, сохранились сведения о хорватском князе Святославе, сыне Стефана-Держислава, который действовал в конце Х-ХІ в. и, вероятно, мог быть младшим современником Святослава Игоревича… Для скандинавского рода, каким были первые поколения Рюриковичей (здесь и далее выделено мной. — Л.Г.), адаптация славянских имен не могла не представлять немалых сложностей. Эти имена не были для них родовыми, и только насущная необходимость жить и править в новых условиях, сопровождающаяся неизбежной „славянизацией“ рода, могла привести к столь кардинальной смене типа родовых имен… На протяжении нескольких последующих десятилетий закладывается основа будущего династического антропонимикона Рюриковичей. Значительная часть имен (таких как Святослав, Ярополк, Володимир), появившихся в именослове именно в это время, впоследствии будет полностью или частично воспроизводиться из поколения в поколение. Однако мы не можем сказать ничего определенного о том, каким образом эти имена впервые попали в княжеский обиход»[520].

То есть всё толкование авторов о межэтнических и междинастийных браках выглядит на фоне приведенной цитаты либо недоразумением, либо демонстрацией германоцентристской схоластики, живущей мыслью о том, для «скандинавского» рода Рюриковичей приличествовали только междинастийные браки, не выходящие за пределы «германского» мира.

Так же путается в тенетах выдуманного «германства» и историк А. А. Горский, не зная, как приложить имя Святослава к именослову Рюриковичей: «Уже представитель третьего поколения князей — сын Игоря Святослав носил славянское имя: а ведь надо иметь в виду, что именословы правящих династий носили сакральный характер, и обычно в случаях, когда династия была пришлой, долгое время сопротивлялась ассимиляции. Например, в правившей с конца VII века в Болгарском царстве тюркской династии славянские имена появляются только в середине IX столетия»[521].

Горский явно не понимает, что в династийных именословах все имена носят сакральный характер, без различия языка и страны убытия, поскольку за каждым именем стоят родовые предки. Если имя нового члена правящего рода по каким-то причинам не соответствовало сакральным традициям рода, то его меняли на соответствующее, но это тема отдельного разговора.

Читаешь размышления Литвиной и Успенского о том, для Рюриковичей адаптация славянских имен не могла не представлять немалых сложностей, и просто жалость берет за честной германский род скандинавского завода, попавший в такой переплет, когда насущная необходимость заставляла адаптировать славянские имена и подвергать свой род неизбежной славянизации! Но тогда позвольте еще раз спросить: как же тогда понимать заявление авторов о том, что междинастийные браки способствовали усвоению новых имен? Почему продекларированное ими понимание роли межэтнических и междинастийных контактов в развитии родовых именословов никак не может использоваться для объяснения «попадания» имен Святослава или Ярополка в род Рюриковичей?

По всей видимости, потому, что, как я объяснила выше, эти авторы родовой и династийный принципы рассматривают через призму устаревшего подхода. Их мир в рассматриваемом контексте, проще говоря, делится на славян и германцев, которые, по их представлениям, являют из себя замкнутые системы и не могут смешиваться друг с другом, как вода с маслом. Соответственно, и рассуждения о культе рода, предках, реинкарнации, междинастийных браках вращаются внутри замкнутой германской системы, даже если она существует «за пределами собственно германского мира»[522], например, «переезжает» на Русь. Тем более, что и Рюрик у авторов-норманистов традиционно «безроден» и таким образом освобожден от проблемы конкретизации культа предков — умозрительное детище абстрактного «германского» мира и производное грамматических компонентов. Однако сами же авторы признают, что таким образом сложно объяснить, как в гомогенно «германский» именослов безродных Рюриковичей попали несколько позднее славянские имена Святославов, Ярополков и др.

По-моему, совершенно естественно предположить, что иноязычные имена попадают в династийные именословы через междинастийные браки, причем для заключения таких браков совершенно неважно, к какой языковой семье принадлежат невеста или жених. Соответственно, образ междинастийных браков, заключающихся внутри гомогенно «германского мира», — это фантом. Междинастийные браки заключаются, исходя из стремления приобрести сильных сторонников, поэтому имена наиболее именитых предков по линии матери принимаются в именослов как своеобразное приданое. Сами же авторы отмечают, что имя Святослав встречается в именослове хорватских князей, а именные основы Свят- и Слав- встречаются у моравских князей. Имя Святославова сына Владимира, возможно, протягивает нить к одному из этих княжеских домов. Самое естественное объяснение появления вышеназванных имен в именослове Рюриковичей — установление породненных связей между Рюриковичами и теми правящими династиями Европы, где встречаются эти имена.

Таким образом, например, имя Святослав пришло в династийный именослов королей данов. Женский вариант этого имени Святослава (Swie-toslava) был вторым именем княжны Гунхильды, дочери польского князя Мешко I от брака с Дубравкой Богемской, дочерью князя Чехии Болеслава I и княжны Драгомиры из полабских стодорян (гавелян). Княжна Гунхильда Святослава стала женой датского короля Свена Вилобородого, и их дочь была названа по имени матери Святославой. Это имя четко отмечено как имя сестры короля Англии (1016 г.), Дании (1018 г.) и Норвегии (1028 г.) Кнута Великого (995–1035) в монастырских актовых книгах «Liber vitae of the New Minster and Hyde Abbey Winchester» в форме Santslaue (Santslaue soror CNVTI regis nostri).

Но после принцессы Святославы это имя в датском королевском именослове не воспроизводилось. Возможно, потому что брак Гунхильды Святославы и Свена был недолговечным. Но вот имя другой славянской княжны Драгомиры сделалось одним из излюбленных имен в датском королевском именослове. Первой Драгомирой в датском именослове была Маргарита Драгомира Богемская, ставшая женой датского короля Вальдемара Сейра. Имя Драгомира было адаптировано в датском именослове как Дагмар, и в такой форме это имя разошлось по именословам скандинавских стран, как королевских, так и обычных, дожив и до наших дней. Именем Дагмар была названа дочь датского короля Фредрика VIII, которая стала супругой российского императора Александра III под именем Марии Федоровны. Таким образом имя Драгомиры вернулось в славяноязычную среду, но поскольку именословы составляются не на основе славянства или германства имен, а на совсем других принципах, то имя принцессы Дагмар/Драгомиры в России было заменено на Марию. К вопросу о династийном обычае менять имена членов правящего рода, если эти имена не согласовывались с традицией, я вернусь еще раз позднее.

Если бы история имени Дагмар в датском именослове как производного от Драгомиры не была так хорошо известна, то норманисты обязательно постарались бы доказать, что Дагмар была исходной формой, а Драгомира — производное от нее, и нашли бы тому «безупречные» лингвистические обоснования. С помощью такой «безупречной» лингвистики норманисты и пытаются все русские летописные имена объявить скандинавскими, включая имена Святослава, Владимира, Рюрика, Олега. Нелепость этих попыток и будет показана в представленных главах.

Глава 1

Об имени Святослав

Именной компонент свят- и древнерусское понятие света

Ещё Г. З. Байер пытался утверждать скандинавское происхождение имени Святослав: «Игоря, руского царя… сын Святослав, имя точно славенское есть, ежели так выговорить, как в руских книгах написано. Но Константин Порфирородный, Кедрин, Зонар, Иоанн Курополат Сфендославом, Свендсфлаум и Свендомлавум написали, почему оное, по-видимому, быть, кроме славенского… с началом нормандским и окончанием славенским. Свен в многих имянах норманны слагают. По сему образу имеем в Дании Свеноттона короля, у германцев Свендеболда и Свендеборда, лотарингского короля, Германии Корнер, стр. 509, 504, и Свенебилда, игумена герворденского, там же, стр. 449. Греки во время Константина Порфирородного и потом называли славян славонами, стлавами. Прочее остается Свен и Свендо с окончанием приличным к сложению речения. Я не спорю, что Святослав и Свендослав по-славенски, да есче очень прилично, называется муж святые славы. Но понеже святое имя неверному народу (сколько было известно) неведомое, уповательно, что от нормандского языка испорчено…»[523].

О том, что «святое имя неверному народу неведомое» уместно будет поговорить далее, особенно в связи с именем князя Олега Вещего, которое норманисты порядка двухсот лет толкуют как скандинавское helgi — святой. Здесь же, продолжая разговор об имени Святослав, прежде всего хочется напомнить возражение Татищева, который прокомментировал заявление Байера таким образом: «Дивно, что Беер мнил, якобы имя Святы язычником было неведомое и не употребляемое, но, взирая в древнейшие истории, видим, что оное задолго до христианства, а может, и прежде еврейства у всех народов весчам или людям в предпочтение давалось, которое у Геродота и других уже известно было, а не христианами вымышлено»[524].

Однако Геродот норманистам не указ, и неотвязная мысль о том, что все древнерусские княжеские имена, согласно Байеру, должны были быть «от нормандского языка испорчены», включая и имя Святослава, подвигала некоторых исследователей вплоть до наших дней доказывать это. Литвинова и Успенский приводят пример из работы А. М. Членова, который предположил, что имя Святослав представляет собой искусственный конструкт, объединяющий в себе перевод имени Рюрик (Hrörekr «могучий славой, прославленный») и Олег (Helgi «святой»)[525]. Согласна с комментарием авторов, указавших, что подобная «интерпретация появления имени Святослав представляется нам остроумной, но не вполне правдоподобной. В скандинавской родовой традиции имя потомка могло быть производным от имени предка, но, как кажется, ни у скандинавов, ни у их соседей не известны случаи подобного комбинирующего перевода двух родовых имен на чужой народно-разговорный язык»[526].

Как упоминалось выше, имена, содержащие основы слав- и свят- были распространены в княжеских именословах хорватских и моравских князей. Но распространенность таких имен была намного шире. Можно добавить, например, имена князя лучан Властислава/Влатислава (ок. 840–870) и его брата Внислава. Имя Внислав (830–835) носил также сын чешского князя Прже-мысла, известен правитель Сербии Первослав Мутимирович (правил 891–892), у князей Либицкого княжества встречаем имена Славника (Радислава) и Собеслава (981–995) и др.

Таким образом, попытки следовать Байеру в его убеждении, что все древнерусские княжеские имена являются «скандинавскими», позитивного результата не дают. И это естественно. Во времена Байера было сильно убеждение в том, что Скандинавский полуостров послужил в древности «лоном и кузницей народов» и соответственно, в том, что все «вышло» из Скандинавии. Этим и объясняется стремление Байера приписать все древнерусские имена к «скандинавским» языкам. Сейчас многое из готицизма начинает отходить к курьёзам прошлого, однако тянущаяся от наследия готицизма привычка объяснять многие, в том числе и древнерусские, имена, как «от скандинавского языка испорченные», действует, по-прежнему, и очень мешает в работе с древнерусским ономастиконом.

В следующих главах будет показано, что ни имя Рюрика, ни имя Олега, равно как и другие древнерусские имена не являются «скандинавскими» или «германскими», однако потребуется много времени и труда для того, чтобы показать их древнерусское происхождение. Ибо их непросто толковать из современного русского языка. Большинство из них восходит к древнему ономастикону ариев и древних русов. Поэтому и рассуждения о древнерусских княжеских и других летописных именах надо начинать из этой глубины времен.

Но в последние годы в исследовании древнейших периодов истории неоценимую помощь историкам оказывает такая отрасль науки, как ДНК-генеалогия. Объектом ее исследования является органическая молекула ДНК, носителем которой являются современные люди. ДНК-генеалогия, по определению ведущего специалиста этой отрасли А. А. Клёсова, есть записная книжка человечества, в которую «занесены» древние рода, в ДНК-генеалогии получившие название гаплогрупп. Гаплогруппа или род — это группа людей, имеющая одного родоначальника. В гаплогруппу выделяется группа людей, мужская линия в которой восходит к одному предку и у которого насчитывается минимум 100 миллионов потомков. Таких древних родов насчитывается сейчас 20 (число это будет увеличиваться с обнаружением новых гаплогрупп). Все гаплогруппы отмечены буквами алфавита. Гаплогруппы расходятся на ветви или гаплотипы.

Выводы ДНК-генеалогии строятся на картине мутаций в мужской половой Y-хромосоме, которая передается по мужской линии от отца к сыну, и даже через тысячелетия можно определить предка, узнать, из каких краев пришел, сравнив вид гаплотипа у современного носителя с доступными ископаемыми гаплотипами. Анализ картины мутаций позволяет выяснить время жизни родоначальника той или иной группы людей и соответственно, время жизни этой группы или рода.

Наш род или гаплогруппа — R1a. ДНК-генеалогия называет его праславянами, т. к. к нему принадлежит большинство современных славян. Его представители примерно 4600–4900 лет тому назад передвинулись на Среднерусскую равнину, шли как бы полосой и с Балкан, и с Южной Балтии, с территории современной Германии. Примерно 4500 лет назад представители этого рода стали расходится по разным направлениям: как легендарные арии — на юг, через Кавказ в Месопотамию, на Ближний Восток (митаннийские арии) и Аравийский полуостров; на юго-восток, в Среднюю Азию и далее, через 500 лет, т. е. примерно 3500 лет назад — на Иранское плато (авестийские арии).

После ухода ариев на восток примерно 4500 лет назад в Восточной Европе осталась ветвь R1а-Z280, к которой относится большинство современных этнических русских, соответственно, по моему предложению, с которым согласился Клёсов, эта ветвь представляла древних русов. Вот эти древние русы, а также та часть ариев, которая осталась на Русской равнине и влилась в состав русов стали наиболее древними предками русских, украинцев, белорусов. Иначе говоря, русские имеют с ариями одних и тех же предков, которые с распадом индоевропейской общности в течение III тыс. до н. э. разошлись, как расходятся сыновья одного отца. Поэтому, как подчеркивает А. А. Клёсов, «славяне», «арии», «скифы» это в своей основе — одни и те же люди, один род, но разных исторических эпох. Они связаны прямой наследственностью в рамках рода R1a[527].

Вот начальный рубеж нашей истории, от него мы должны идти, от него начинать рассматривать и древнерусские летописные имена.

И здесь, на мой взгляд, истинным прозорливцем оказывается Татищев, указавший, что имена с основами на свят- известны были в древнерусской традиции задолго до христианства.

Исследователи славянских древностей В. В. Иванов и В. Н. Топоров рассматривали древние истоки славянской мифологии и выделяли в ней систему двоичных противопоставлений, с помощью которых описывался мир. Одной из древнейших составляющих в этой системе было противопоставление священного и мирского, которыми различались сферы сакрального, наделенного особой силой, от сферы профанической, лишенной этой силы. В древнеславянских оиомастиконах, обращали внимание Иванов и Топоров, сакральные имена выделены корнем свят-, в частности, в мифологических именах типа Святовит/Свентовит, Святогор. Саксон Грамматик писал о Свято-вг/те/Свентовите, что он был «первый или высший из богов», «бог богов», связанный с войной и с победами, а также с гаданиями. Культовый центр Святовита/Свентовита — четырехстолпный храм — находился в балтийско-славянском городе Арконе[528]. Явно с этим теонимом связано название устья Одера как Свиноусча/Свиноусща.

Имя русского былинного богатыря Святогора также содержит основу свят-. Святогор привязан к одному локусу — Святые горы. Святые горы, как и их обитатель и хозяин, противопоставлены Святой Руси. Совпадение названия места и мифологического персонажа — Святая гора и Святогор есть свидетельство глубокой архаики мифа. Но эпитет «святой» в имени Святогор, согласно Иванову и Топорову, является результатом народно-этимологического «выпрямления» первоначального имени, близкого названиям Вострогор, Вострогот, принадлежавших мифологической птице, связанной с горами в Голубиной книге. Другие формы, типа русского «веретеник» (существо птицезмеиной природы, вампир) делают возможным предположение о связи этих имен и имени Святогора с божеством войны и победы из иранской мифологии Веретрагной, одной из инкарнаций которого был сокол. Здесь же для сравнения Иванов и Топоров называли также чудесную птицу из сказок общеславянского цикла Рарога. В этом контексте не только имя Святогора, но и отдельные черты его, согласно Иванову и Топорову, находят точные параллели в иранском мифе о каменном богатыре Снавидке[529].

Таким образом, приведенные результаты исследований Иванова и Топорова показывают, что основа свят- принадлежала имени древнерусского былинного героя Святогора. Это имя отличалось особой архаичностью и обнаруживало сходство с языческими образами космогонического мифа из Голубиной книги и связь с иранским божеством Веретрагной, а также параллели с иранским мифом о Снавидке. Следовательно, в древнерусской традиции именная основа свят- очевидно связана с язычеством, причем с его очень древними слоями.

Величайшим объектом поклонения и у древних русов Восточной Европы, и у населения Южной Балтии было Солнце, почитавшееся как источник жизни, тепла, света. О солнцепоклонстве древних русов я за последние годы опубликовала несколько небольших работ[530].

Поэтому вполне логичным представляется мысль о том, что языческие истоки основы свят- проистекают из родства с основой свет-, и обе они восходят к древнейшему понятию света. Свет в народной древнерусской традиции, подчеркивал этнограф А. Л. Топорков, являлся воплощением миропорядка (ср. белый свет), красоты, истинности, праведности. Светоносной, солнечной природой, по народно-христианским воззрениям, обладают Бог-Отец и Иисус Христос, ангелы и святые. Если рай располагался на востоке и именовался «пресолнечным», то ад локализовался на западе и был погружен во тьму. Солнце как источник света, освещая земную поверхность, передавало ее во власть божественных сил, а скрываясь на ночь, оставляло во власти зла.

Особым смыслом, добавляет Топорков, понятие света было наполнено в древнерусской традиции. В былинах и духовных стихах «святорусская» и «светлорусская» земля изображались как залитое светом открытое, бескрайнее пространство; о многом говорят древнерусские выражения «белый свет» или «вольный свет» о мире в целом. В духовных стихах эпитет «светлый» вообще сближался со словом «святой» или с более древней его формой — «священный»; светоносность рассматривалась как проявление истинности, праведности и святости. Народом было усвоено и развито библейское учение о божественном происхождении света и его отделения от тьмы. И подобные взгляды уже содержались в космогонической, т. е. дохристианской части «Голубиной книги»: «У нас белый вольный свет зачался от суда Божия, Солнце красное от лица Божьего»[531].

Интересные сведения о глубокой древности именного компонента свят-можно почерпнуть у А. Е. Федорова в рамках статей, написанных в соавторстве с А. В. Рачинским и посвященных сравнительному анализу русской и индийской традиционных архитектур, а также связанной с этим культурологической терминологией[532].

Так, согласно исследованиям А. Е. Федорова, со светом связаны санскритские слова, обозначающие свастику. Санскр. svastika [свастика] — 1) благоприятный объект; счастье, успех, 2) мистический крест, 3) петух [символ огня] (ср.: церк. — слав. «свешта», «свеща» — светильник, факел; русск. «звезда», «свеча»). Слова «свеща», «свешта» (церк. — слав. светильник, факел), «свеча», «звезда», относятся к фонетико-семантическому ряду слов, обозначающих «объекты испускающие свет, или само испускание света». Всем этим словам родственно слово «свет», которому фонетически и семантически соответствуют: литовск. šviesa [швиеса] — свет, санскр. çveta [швета] — белый, светлый, блестящий. Свечение — это испускание, «разбрасывание» света. Поэтому литовск. švaistyti [шваистыти, švaisto — шваисто, šaiste — шваисте] — «раскидывать», «разбрасывать» (ср. литовск. «šveisti» [швеисти] — чистить до блеска) также можно отнести к указанному фонетико-семантическому ряду. К этому же ряду относится и прусское слово «swaistiks» [сваистикс]. А. Е. Федоров напоминает, что согласно А. Брукнеру в своде прусских богов (1530 г.) упомянут Сваистикс (Swaistiks), который, по мнению А. Брукнера, не являлся богом, а означал просто слово «светящий». Но само слово «свет», подчеркивает Федоров, связано со словом «свят» (церк. — слав. «Святъ»=святой). Как отмечал прот. Георгий Дьяченко в «Полном церковно-славянском словаре», «слова светъ (светить) и святъ (святить) филологически тождественны; по древнейшему убеждению святой (серб, „свет“, иллир. „svet“…) есть светлый, белый».

Из славянских же языков разъясняется, согласно А. Е. Федорову, и такие вариации имени великого языческого бога как Святовит/Свентовит, в котором основа свент- варьирует с основой свят-/свет-. В польском языке, напоминает Федоров, звук «ę» — носовой, он может чётко произноситься как «ен», а может и не чётко, тогда это «е». Соответственно, согласная «н» не обязательна, это производная от носового звука, что подтверждается примерами: Świętoslaw (Швентослав), Święceslaw (Швенцеслав), Święcslaw (Швенцслав), Swiçslaw (Швенслав)=Святослав; Swiçtopelk (Швентопелк), Świętopalk (Швентопалк), Świętopelek (Швентопелек)=Святополк, Świętowit (Швентовит)= Святовит.

Кроме того, см.: Święty (Швенты) — святой, священный; Swiçto (Швен-то) — праздник; Swieca (Швеца) — свеча; Świecić (Швецичь) — светить, гореть; Świetlić (Шветличь) — тлеть; Świetlisty (Шветлисты) — светлый, светозарный; лучезарный, сверкающий, сияющий; Swietnie (Шветне) — великолепно, превосходно, прекрасно, отлично; 2) уст. великолепно, пышно; Świetny (Швет-ны) — великолепный, превосходный, прекрасный, отличный 2) уст. великолепный, пышный.

Влияние именного компонента свят-/свент- на западноевропейские именословы

Данная особенность славянских языков повлияла на оформление имени Святослав в византийских и латинских источниках именно с основой свент-. Известно, что в византийских источниках X в. (Лев Диакон) имя писалось как Сфендослав, к чему как раз апеллировал Байер и что до сих пор пережевывают норманисты, пытаясь доказать скандинавство именного компонента свен-/ свент-, который, якобы восходит к дат. Svend, исл./норв. Svenin, шв. Sven, хотя самое элементарное знакомство с европейскими именословами показывает всю нелепость таких попыток.

Имя князя Великой Моравии Святополка (правил 850–894) приводилось у Константина Багрянородного как Свантиплук. Киевский князь Святополк Владимирович у Титмара Мерзебургского назван как Suentepulcus. Пример у Байера с именем короля Лотарингии Свендоболда (Swentibold, Zwentibold) свидетельствует о том же. Король Свендоболд был назван в честь своего крестного отца князя Великой Моравии Святополка. Так что, как и в случае с Драгомирой — Дагмар, имя лотарингского Свендоболда произошло от моравского Святополка, а не наоборот.

В шведском именослове имя Святополк было заимствовано как Свантеполк. Первым носителем этого имени в среде шведской знати считается Свантеполк Кнутссон: точная дата рождения неизвестна, первое упоминание его имени относится к 1253 г. (ум. 1310). Он был сыном Кнута Вальдемарссона, герцога Ревельского, внебрачного сына датского короля Вальдемара Сейра. Относительно его матери точных сведений нет, но считается, что имя Сван-теполка/Святополка сын Кнута получил по линии своей матери, с большой долей вероятности, из именослова поморских герцогов. Свантеполк Кнутссон принадлежал к высшему слою шведской знати, носил титул гос. советника, был посвящен в рыцарское звание, являлся лагманом или высшим должностным лицом с судебными полномочиями в Восточной Гёталанд. От него имя Свантеполк (Swantepolk, Svatopluk, Swietopelk, Sviatopolk) вошло в шведский именослов в форме Сванте, т. е. как гипокористика (уменьшительное имя), образованная от двусоставного имени. Имя Сванте стало популярным в Швеции, многие известные и знатные лица в истории Швеции носили это имя. Оно стало календарным именем, именины отмечаются 10 июня вместе с другим заимствованным именем Борис.

Поэтому можно только удивляться умозаключению Литвиной и Успенского по поводу имени принцессы Святославы, дочери Свена Вилобородого и Гунхильды/Святославы: «Имя принцессы, чуждое по происхождению для скандинавов, тем не менее фонетически перекликается с именем ее отца Свейна и таким образом, при всей своей чужеродности, хотя бы отчасти встраивается в династическую традицию имянаречения»[533]. Как может быть чужеродным (?!) в династийном именослове имя принцессы, принявшей его по линии своей матери, датской королевы Гунхильды Святославы, когда по утверждению самих же авторов, «междинастические браки способствовали усвоению новых имен»? И при чем здесь фонетическая «перекличка»?! Имя Святославы было таким же «чужеродным» для датского именослова, как и имя Драгомиры — Дагмар.

Что же касается до фонетической «переклички» имени Святослава с именем Свен, то присмотримся к этой мысли повнимательнее. Выше была показана связь шведского имени Сванте и имени Святополк из славянских именословов, а также то, что у имени Святополк/Свантеполк был вариант Swentibold с основой свент-/swent-. Основа свят-/свент входит к имени великого бога Свентовита/Святовита, сакральное могущество которого простиралось по всему южнобалтийскому побережью и за его пределами. Начальный компонент имени Святовита совпадает с начальным компонентом в княжеских именах Святославов, Святополков и др. Поэтому несложно предположить, что именно компоненты данного теонима были исходным «материалом» для создания имен с основой свят- или свент- в его западнославянском варианте. Западнославянский вариант свент- мог послужить прототипом для создания имен с основой на свенд-/свен- в западноевропейских именословах, в том числе, и у скандинавских народов. Но посмотрим, что говорится о происхождении имени Свенд/Свен/Свейн у скандинавских лингвистов.

Согласно шведскому лингвисту Ассару Янцену, имя Свен получило большое распространение во всех скандинавских странах, в основном, с X в., хотя в Исландии его можно зафиксировать и ранее. На шведских и датских рунных камнях оно фиксируется в форме suain (напоминает Suentepulcus у Титмара Мерзебургского), в старошведском и стародатском оно пишется как Swen. Интересно, что Янцен упоминает и древневерхненемецкий, т. е. континентальный вариант Swein, по поводу которого он замечает, что этот вариант совершенно идентичен древнезападноскандинавскому (старонорвежскому и староисландскому) soeinn — «мальчик», «молодой человек»[534].

Вот от этого «мальчика» и стали производить всех Свенов, включая и имена датских королей. Но почему-то от старонорвежского и староисландского «мальчика» произошли имена только датских королей. Наиболее известными носителями этого имени были Свен I Вилобородый/Svend Tveskjeg (прим. 960–1014) и Свен II Эстридсен/Svend Estridson (1019–1076), хотя были и другие датские принцы с этим именем. Как видим, в датском королевском именослове имя Svend имеет ту же форму, что и первый компонент в имени лотарингского Свендоболда, которое было производным от Святополка.

Не углубляясь далее в рассуждения, позволю себе сделать предварительный вывод. Имена датских королей Свенов/Свендов явно родственны имени Святополка и потому более логично считать из производными от первого компонента в теониме Свентовит/Святовит, божественная энергетика которого больше приличествовала для имен датских королей Свенов/ Свендов, чем какие-то «мальчики». А из датского королевского именослова оно получило распространение и в именословах других скандинавских стран.

Что касается sveinn — «мальчик», то здесь может иметь место созвучие, как в случае со словом «karl», которое в шведском языке означает «мужчина», и созвучно имени Карл/Carolus, скандинавского происхождения не имеющего. Это созвучие было также использовано Байером для утверждения скандинавского происхождения имени Карл. Сейчас от этого курьеза отказались, хотя у некоторых российских норманистов он по-прежнему мелькает.

Следовательно, западноевропейские имена Свендоболд и Свантеполк со шведской гипокористикой Сванте произошли от Святополка. Но явно такой же гипокористикой выступает имя Свен от западнославянского варианта основы свен-/свент- (как в теониме Святовит/Свентовит), и эта гипокорис-тика должна была иметь хождение по всему южнобалтийскому побережью, т. е. и у южнобалтийских славян, откуда оно как и Сванте попало в шведский именослов. Но тогда с какой стати имя одного из мужей Игоря в договоре с византийскими императорами Свѣнь расценивается как имя залетного шведа? Это имя Свѣнь, также как и имя Свендоболд — производное от западнославянского компонента свен-/свент-, имевшего хождение на Южной Балтии. Сокращенная форма Свѣнь могла использоваться лицами некняжеского звания, так например, у новгородцев было в ходу уменьшительное имя Данша вместо полного имени Данислав.

Факт того, что имена божеств могут входить в именословы, хорошо известен. Ближайшим примером служит широкое распространение в современных антропонимиконах имен древнегреческих богов и героев древнегреческих мифов, например, Геракл/Ираклий и Дионис/Денис, а также имена, возникшие из эпитетов и эпиклесс/прозвищ, такие, как Маргарита — эпитет Афродиты маргарита — жемчужная. Эпитет этой греческой богини морская (по-гречески — pelagios) дал имя Пелагея, а в переводе на латинский — Марина[535].

Имена богинь часто образовывали и этнонимы. Такую традицию можно проследить в образовании имени римлян. Согласно легенде, основатель царской династии Рима и ее первый царь (rex) Ромул был вскормлен волчицей вместе с его братом Ремом. Возможно, в память основателей данной династии, материнские сосцы как сакральный атрибут стали основой самостоятельного культа, олицетворенного богиней материнских сосцов Руминой. Имена Ромула и Румины напоминают о существовании женского божества по имени Рома, почитавшегося как олицетворение Римского государства и возникшего, вероятно, изначально как местный культ матери-земли, как культ женского божества данной местности, имя которого и получил первый царь Рима и его основатель. Кстати, «Рим» по-итальянски сохранил свое исходное имя женского божества «Рома».

Восточноевропейская теонимия в основе германских антропонимов

Таким же образом очень древняя теонимия прослеживается, на мой взгляд, в этнониме народа данов. У истоков этого этнонима просматривается слово дану (санскр. danu-«влага») из ведийской мифологии, где оно изначально выступает воплощением первобытной влаги (в Авесте оно обозначает реку) и образует целый ряд гидронимов в Восточной Европе: Дон, Днепр, Дунай, Днестр. По гидронимам можно проследить путь этого имени из Восточной Европы до Британских островов, где в южном Йоркшире также протекает свой «тихий» Дон. В кельтской (ирландской) мифологии Дон/Дану/Дана (ирл. Danu, валл. Danu, брет. Annu, гэльск. Danu) считалась матерью-прародительницей основной группы богов ирландской мифологии, божественной прародительницей валлийцев или уэльсцев, а также — ирландцев, которые в мифах назывались народом богини Дану/Tuatha De Danann или… данами (?) и правили Ирландией до прихода так называемых милезианцев, у которых счет родства шел по отцовской, мужской линии, в силу чего стали меняться и этнонимы[536].

С именем богини Даны как раз, на мой взгляд, и перекликается имя Дана — легендарного правителя народа данов, давшего им свое имя, согласно Саксону Грамматику: «Датчане ведут свое происхождение от Дана и Ангеля, сыновей Хумбле. Они — родоначальники нашего народа и его первые правители. Дан и Ангел были наделены королевской властью в награду за их мужество. Но королями они не были. Этого названия наши предки тогда еще не знали. Англы помнили, что они — предки Ангела. Он управлял их страной и дал ей свое имя, думая таким простым способом обессмертить себя… Согласно древнейшим сказаниям, королевский род Дании от блистательных истоков и до наших дней ведет свое происхождение от Дана. Дан породил двух сыновей — Хумбле и Лотера от высокородной тевтонской женщины по имени Грюта…»[537].

Контакты между северо-западом Европы, включая Ютландский полуостров, и Британскими островами имеют древнее происхождение. Причем эти контакты носили, наверняка, самый разнородный характер, включая и брачный обмен, что означало и обмен именами прославленных предков, в том числе, и именами предков по женской линии. Прославленнее женского имени, чем имя матери — прародительницы Даны у древних британцев трудно себе представить. Поэтому вполне логично предположить, что имя родоначальника датчан Дана пришло в будущую Данию с Британских островов таким же образом, как имя родоначальника англичан Англа пришло в будущую Англию с запада Южной Балтии. Тем более что, никакой существенной «этимологии» по имени Дана германиститка до сих пор не предложила. Мужское имя Дан популярно во всех скандинавских странах. И хотя в скандинавских ономастических исследованиях много сделано для изучения более древних догерманских заимствований в ономастиконе скандинавских стран, имя Дан, очень популярное там мужское имя, выпадает из этих исследований и связывается либо с этимологией «датчанин» (ср. Halvdan «полудатчанин», т. е. лицо датского происхождения только по материнской или только по отцовской линии)[538], либо как уменьшительное имя от христианского Даниель/Daniel[539]..Женское имя Дана, насколько я знаю, не распространено на Скандинавском полуострове, но встречается на европейском континенте.

Следует добавить, что имена с основой на дан- встречаются и в древнерусском именослове. Специалисты в области ономастики А. В. Суслова и А. В. Суперанская как раз в связи с этим именем заметили, что в древнерусском именослове были имена, которые можно было рассматривать одновременно и как христианские, и как языческие. Имя Данша со специфическим новгородским суффиксом — ша могло быть сокращением и от христианского Даниил, и от древнерусского Данслав[540]. Подобное совпадение имеет свое логическое объяснение. Христианский именослов вобрал в себя именословы разных народов. Через культ митраизма христианством были восприняты также элементы индоевропейского именослова, включая и древнейшие. Эти древнейшие имена, адаптированные к именословам стран христианского Востока, уже в обновленной форме возвращались в европейские страны, но сохраняли свою древнюю исходную индоевропейскую основу. Таким образом древнерусское Донелле вполне объяснимо может коррелировать с христианским Даниил, а скандинавское Дан — с христианским Даниель, т. е. с тем же Даниилом. А через ведийское Дан/Дана древнерусское Данслав связано с именем Дан на Скандинавском полуострове, но как видно, не древнерусское Данслав произошло от скандинавского Дана, а скорее, наоборот, «скандинавский» Дан вышел из Восточной Европы.

Возвращаясь к родоначальнику Дану, следует напомнить, что он древнее «сына» Одина Скьёльда — основателя мифической династии Скьёльдунгов, поскольку отстоит от него на несколько поколений (согласно Саксону Грамматику, Скьёльд — сына Лотера), соответственно, родоначалие датчан относится к доодиновским временам, к тем временам, когда южнобалтийское население исповедовало более древние индоевропейские верования, и как предки датчан, так и предки будущих южнобалтийских славян могли находиться в рамках одной сакральной системы.

Полагаю, исходя из приведенного материала, можно заключить, что и древнерусское имя Святослав, как и другие имена с основой на свят-, восходили к древнейшим культам почитания светоносного божества Солнца. Эта же основа в форме свент- отразилась в имени «первого и высшего из богов» Южной Балтии Свентовита. Древность и могущество одного из солнцебогов, наверняка, обеспечивало распространенность и укорененность его имени у многих европейских народов, включая и народы Скандинавского полуострова. Полагаю, интересно проверить, известны ли другие антропонимы, образовавшиеся в лоне солнцепоклонства.

Символический цвет Свентовита — красный, что роднило это божество с Солнцем красным в древнерусском фольклоре, тем более, что по замечанию Иванова и Топорова, многие древние боги под разными именами могли быть локальными вариантами одного более древнего бога. Так, есть основания полагать, развивают свою мысль Иванов и Топоров, что некоторые славянские божества объединяются в одно групповое божество, разные ипостаси которого отражают различные степени производительной силы (например, Яровит, Руевит, Поревит, Поренут). Яровит у балтийских славян назывался Геровит (Herovit) и почитался как бог войны, но Яровиту был также посвящен и весенний праздник плодородия. В этой функции его принято сближать с древнерусским Ярилой, связанного с идеей весеннего плодородия и производительной мощи. Имя Ярило производится от корня яр-, с которым соотносятся представления о яри как высшем проявлении производительных сил, обеспечивающем максимум плодородия, прибытка, урожая.

В «Жизнеописании Тихона Задонского» есть упоминание о том, что «древний некакий был идол, называемый именем Ярило, который в сих странах за бога почитаем был». Ярилины дни отмечались непосредственно перед Ивановым днем, т. е. перед великим праздником летнего солнцестояния. Ярила сходен с другими божествами — подателями земного плодородия, в частности, с Германом, с которым связаны и обряды вызова дождя у сербов, болгар, румын, и обряды, символизирующие переход к весеннему циклу.

Имя Герман известно в именослове польских правителей: польский князь Владислав I Герман из династии Пястов (1043–1102). Оно было очень популярно среди деятелей христианской церкви. Это имя носили такие деятели западной церкви, как один из самых почитаемых святых Франции Св. Герман (Жермен) Осерский, происходивший из галло-римской семьи, фр. Germain d'Auxerre, лат. Germanus) (ок. 378–448); Св. Герман Парижский (496–576), епископ Парижа; монах — бенедектинец Герман из Рейхенау (1013–1054); в православии следует назвать одного из основателей Спасо-Преображенского Валаамского монастыря Германа Валаамского (X в.), преподобного Германа Соловецкого (ум. 1477); преподобномученика Германа Печенгского; архиепископа Казанского и Свияжского Германа (1505–1567).

Имя Герман было распространено и в именословах немецкой знати: маркграф Мейсенсский Герман (980–1038), представитель саксонской знати Герман Биллунг (ум. 973), Герман I Тюрингский (ум. 1217). Относительно этих имен германистика строго заявляет, что их нельзя путать с именем Герман, распространенном в русском именослове, поскольку вышеприведенные немецкие имена произошли от двусоставного германского Hermann, компон» ентами которого являются har- и man-, что вместе означает воитель. А русское Герман произошло от лат. germanus — единоутробный, единокровный, братский. Короче, все германское произошло само от себя, а древнерусское — от латыни.

Но вот в шведских или датских ономастических исследованиях имя Герман передается и как Herman, т. е. с одним n-, и как Hermann, т. е. с двумя nn-. При этом поясняется, что имя Hermann идет от средневекового немецкого Hermannus, происходящего от древненемецкого Hariman или Her(e)man, что означает heriman — воитель. Соответственно, имя Hermann в скандинавских странах — это позднее заимствование из немецкого. Хотя в древнескандинавском ономастиконе имелась своя основа her-, перед непалатальным гласным — herj, чередовавшаяся с har- = древнесканд. herr, «krigshar» — «войско», от прасканд. *harja (бесчинствовать). Обычный компонент для образования мужских имен: Herbjọrn, — brandr, — gautr, — geirr; Herjulfr, Haraldr (раннее заимствование из датского)[541]. Имя Harald в древней форме Harja-walduR «военный предводитель» отмечено у Тацита как Chariovalda[542].

Но как же тогда быть с именем римского полководца Германарикуса/ Germanaricus (15 г. до н. э. — 19 г. н. э.), которое никак не вяжется с древнегерманским Hatja-waldur и Тацитовым Chariovald?

Здесь важно обратить внимание и на то, что смысловое содержание как приведенных древнескандинавских, так и древнегерманских имен с основой herr-/her- составляет ряд, чужеродный по духу имени Герман, распространенному среди христианских святых и других отцов церкви. Поэтому небезосновательным будет предположение, что имя Герман/Herman/Hermann имеет совершенно иное происхождение, нежели древнескандинавские и древнегерманские имена с основой her-, варианты har- или her(j), имеющие значение «войско», «рать», «ватага», «воинство».

Объяснение можно найти, учтя такой вариант имени Herman/Hermann как Arman, Armin. Примером может послужить имя знаменитого предводителя герусков Арминуса/Arminus (16 г. до н. э. — 21 г. н. э.), разбившего римские войска, за что ему был воздвигнут памятник в Германии под названием Hermannsdenkmal (1841). Как видно, имя Армин/Arminus в этом мемореале воспроизводится в форме Hermann.

Все становится на свои места, если вспомнить о таком арийском теониме как Арьяман/Арияман (aryaman, букв, «близкий друг»), принадлежавшее ведийскому божеству дружелюбия и процветания, покровителю свадьбы, которое упоминалось вместе с Митрой и Варуной и имело связь с солнцем и огнем. Арьяман, по выводу Дюмензиля, был богом, имя которого отражало целостность и устойчивость этнического общества ариев[543]. Значение Арьямана/Аримана было велико в Иране и связывалось с Митрой, а митраизм очень повлиял на христианство и, следовательно, на христианские именословы и даже на лексику. От теонима Арьяман образовались антропонимы Армин/Armin, которые получили распространение в Индии и в Иране, а также вошли в латинский именослов, т. е. арийское Aryaman дало лат. Arminus. Имя Арьямана как держателя рода очевидно породило лат. germanus — единоутробный, единокровный.

Но ведийский Арьяман «единокровен» с древнерусским Ярилой и западнославянским Германом как божество, связанное с солнцем и процветанием, а также через взаимозаменяемые именные компоненты ярь-/ер- и арь-. Поэтому славянские яръ-/ер- и арийское аръ- породили круг личных имен от индийского и иранского Аримана до древнерусского Ярилы, Ярослава, западнославянских Германа и нем. Herman.

Сейчас, зная все, что мы знаем о древней истории Восточной Европы, начиная с III тыс. до н. э., со времени расселения там ариев и древних русов — носителей гаплогруппы R1a, и представителей их дочерних ветвей, расселившихся позднее по Западной Европе, мы можем эту связь определить. По словам А. А. Клёсова, «…носители гаплогруппы R1a, фактически, праславяне или, во всяком случае, их братья преобразовали не только восток во II тыс. до н. э., выступая как арии (Индия, Иран, Средняя Азия, Ближний Восток, Северный Китай), но и не менее (возможно, и более) кардинально преобразовали и запад, выступая как исходные кельты. Западная и Центральная Европа — культурный продукт праславянской Русской равнины»[544].

Применительно к исследованиям антропонимикона это означает, что корни архаичных имен следует искать в Восточной Европе, начиная от III тыс. до н. э., и конкретно, в древнерусской традиции, поскольку именно носители гаплотипа R1a-Z280, которые отождествляются с древними русами, дали отводки дочерних ветвей в Центральную и Западную Европу, о которых говорит А. А. Клёсов. Отсюда и мой вывод о том, что варианты имени Herman, Arman, Armin, Germain (Жермен), Germanaricus стоят в одном ряду с именем западнославянского божества плодородия Герман и имеют корень ер, где her- является просто вариацией этого корня по примеру Яровит — Геровит (Herovit).

Рюгенским аналогом западнопоморского Геровита был бог рюгенцев Руевит — обладатель семи ликов. Это качество находит свою параллель в авестийском мифе о «семи каршварах», согласно которому мир делится на семь областей — каршваров. Их представляли себе в виде кругов, самый большой из которых — Хванирата — населен людьми. В середине Хванираты поднимается вершина высокой горы Хары, с которой стекает Харахвати, а солнце вращается вокруг нее так, что одна половина мира всегда погружена в темноту, а другая освещена. По зороастрийским представлениям, самый большой круг расположен в центре, а остальные шесть окружают его и отделены друг от друга водами и густыми лесами. Известная иранистка М. Бойс заметила по этому поводу, что подобная картина зороастрийского мира была вполне правдоподобна для жителей юга Восточной Европы и территорий к востоку от Волги, где арии проживали в III–II тысячелетиях до н. э.[545]

Поскольку имя Герман стоит в одном ряду с древними божествами производительных сил, генетически связанными с культами Солнца, то первая основа этого имени, безусловно, яр-/ер- и связана с высшим проявлением производительных сил, которые в древнерусском языке выражены понятием ярь. Имя Герман, как было упомянуто выше, сближается с Ярилой и Яровитом/Геровитом. Поскольку Яровит являлся как богом плодородия, так и богом войны (аналогом Марса), то возможно, нельзя исключать, что первая основа его имени, которая на южнобалтийском побережье была озвучена как her-, повлияла на германоязычную лексику, в которой была заимствована только одна семантическая характеристика имени божества, а именно, связанная с войной, и с этим содержанием была там освоена.

Вторую часть имени ман- привычно толкуют из германских языков, хотя композит ман- совсем необязательно должен быть германоязычным, т. е. выступать в значении «man» как «человек», что было бы совсем нелогичным в имени божества. Но в русском языке есть множество слов, образованных от корня ман- со значениями манить, мана как наваждение или манья как призрак, привидение. В ст. — слав. есть манѣна (манна) как божий дар, а мановеніе как тайное, непостижимое действие. Подобные значения для конечного компонента больше согласуются с характером божеств Германа или Арьмана.

Те толкования имени Герман, которые получаются из санскрита или ст. — слав. языков, объясняют популярность этого имени среди деятелей церкви, людей, прославившихся святой и миссионерской деятельностью, или среди прославленных предводителей с сильными харизматическими качествами.

Таким образом, сторонникам рассуждений о первичности германских корней в ономастике не мешало бы подумать о том, что германские имена (как минимум, многие из них) могут оказаться исходно Германскими именами, а западнославянский теоним Герман (вариант древнерусского Ярилы), послуживший источником для западноевропейских Германов, Арманов, Жерменов, хорошее подтверждение идеи древнерусского происхождения имени Святослав, первый компонент которого свят- послужил для образования теонима Святовит/Свентовит, а также для такого антропонима как Святополк, распространившегося в западноевропейских именословах в формах Свендеболд, Свантеполк, Сванте, Свен.

Именно в силу этого, хотя анализ древнерусского имени Святослав в совокупности с именами Дан и Герман показывает, что все они связаны с восточноевропейской архаикой, хронологически синхронной со временем ариев в Восточной Европе, данные факты практически не учитываются в современных исследованиях именословов. Тем не менее, именослов, складывавшийся в Восточной Европе еще в бытность там представителей гаплогруппы R1a до начала ее распада и последовавших затем миграций на юг, на восток и на запад, повлиял на развитие антропонимики во многих странах, в частности, в странах Европы. В лоне обширных миграций мигрировали и наиболее важные имена, которые осваивались народами, отпочковавшимися от материнской общности Восточной Европы, но часть этого древнего именослова должна была остаться на месте вместе с частью его носителей и запечатлеться в фольклоре, в теонимии, в антропонимиконе потомков ариев и древних русов.

Некоторые из таких древних имен наилучшим образом сохранились в древнерусском былинном именослове (Святогор), некоторые стали частью общеславянского именослова (Святослав), некоторые — частью южнославянского (Герман), некоторые — западнославянского (Свентовит), откуда они уже, в свою очередь, получили новые путевки в жизнь и перешли в именословы других европейских стран и стран Востока. Например, родственные Ярила и Герман связаны как с арийским теонимом Арьяман или мужским личным именем Armin, встречающимся в Индии и в Иране, так и с лат. Armіnus, вошедшим в германоязычные именословы. Имена Дан/Дана распространились во многих европейских странах, включая и страны Скандинавского полуострова. Но у всех этих имен, если приглядеться внимательно, можно различить их древнейшее восточноевропейское происхождение.

Глава 2

Об имени Владимир

«Искусственного, кажется, ничего нет в этимологии Владимир…»

Норманистская традиция, восходящая к Байеру, норовит представлять все древнерусские имена как «никакого иного языка, как шведского, норвежского и датского суть». Эти слова Байера пустили в российской науке цепкие корни, что видно и на примере имени Владимир. Оброненные Байером слова относительно того, что «…ибо и имя Владимир, как теперь руссы выговаривают, хотя славенское Владимир есть, по-видимому, и прилично владетель мира толкуется, однако ж подобным сомнительством безвестного произвождения запутано… Как Владимир славенское имя есть, так Валдемар нормандское и немецкое…». В общем, два Владимира получилось у Байера: один — «славенское Владимир есть», а другое — «Валдемар нормандское и немецкое…». Эта мысль закрепилась и у Шлецера, который тоже был уверен в том, что имя Владимир — это славянское, а имя Валдемар — скандинавское. Ума в этих словах — палата! С позиций такой «высокой» учености можно из любого имени наплодить сколько угодно имен. Например, начать уверять, что Наталья — это русское имя, а Натали — французское. Или как выше было показано в связи с именем Герман: немецкий Герман — от древненем. воитель, а русский Герман — от лат. единоутробный, единокровный, т. е. два Германа, как два Владимира.

Цепкость байеровских корней при толковании имени Владимир скрепляется вариативностью в написании этого имени, на которую обратил внимание еще С. А. Гедеонов, указавший, что «…в древнерусской письменности преобладает форма Володимер вместо Володимир; между тем, остальные имена с окончанием на — мир (за исключением имени Ратмер, Лавр.) пишутся всегда: Творимир, Станимир, Судомир и т. д.»[546]

Для примера С. А. Гедеонов приводил отрывок из духовной Владимира Мономаха: «Азъ худый дѣдом своим Ярославомъ благовольнымъ славным нареченемъ въ крещении Василий, русьскимъ именемъ Володимиръ, отцемъ возлюбленнымъ и матерью своею Мономахы»[547]. Известно, что Г. Куник пытался доказывать, исходя из этого разночтения, что окончание на — мир/-мер заимствовано славянами из готских языков, ссылаясь, например, на merjan — verkundigen, и таким образом, хотя бы частично «германизировать» имя Владимир.

«Искусственного, кажется, ничего нет в этимологии Владимир, — недоумевает Гедеонов, — от владети и мир; окончание на мир (Friede), соответствует германским Siegfried, Meinfried и т. п. Форма Владимир, кроме болгар и сербов, известна у чехов: „Wladimir dux de Holomucz cumfratre suo Brecizlao“ (Boczek, I. 309 ad ann. 1183); о городе или местечке Wladimierz Моравии упоминается под 1204 г. (ibid, IL 23). Один из девяти аманатов, врученных польским Премыслом поморскому Святополку в 1256 г., именовался Владимиром: „Wladimirus, filius Prandothe“ (Archid. Gnezn. ap. Sommersb. II. 88). Владимиром (Woldemarus) назывался также один из сыновей оботритского герцога Прибыслава — Генриха (Helmold. I. Cap. XXIX)»[548].

До нас дошло замечание Титмара Мерзебургского относительно значения имени киевского князя Владимира — деда Мономаха, которое, казалось бы, совершенно не оставляет возможности для произвольных толкований. Известный хронист, неприязненно относившийся к князю Владимиру, так отозвался о нем в своем труде: «Продолжу рассказ и коснусь несправедливости, содеянной королем Руси Владимиром… Имя названного короля не по праву толкуют как власть мира, ибо не тот вечно непостоянный мир зовется истинным, который царит меж нечестивыми…»[549].

Итак, Титмар Мерзебургский даёт нам точную этимологию имени Владимир, вполне понятную ему и его современникам. Но современный норманизм, используя разночтение в написании второй основы имени — мир/-мер, пытается, ступая след в след за Байером, подвергать сомнению или просто отрицать сведения такого серьезного информатора, как Титмар Мерзебургский, если эти сведения мешают норманистской догме.

Вот, например, рассуждение из приводимой выше монографии Литвиной и Успенского: «Разницу между исторической этимологией и той „народной этимологией“ имени, которая актуальна для родичей ребенка в момент имянаречения, можно продемонстрировать на примере имени Володимъръ. Епископ Титмар Мерзебургский (ум. 1018) приводит этимологию нескольких славянских имен и, в частности, в качестве общераспространенной — трактовку имени Wlodimirus как „власть мира“ (Назаренко 1999. С. 319). При этом Титмар говорит о разделении власти сиюминутной и вечной, о мире (покое) истинном и ложном. Между тем, как уже неоднократно отмечалось исследователями, основа — тег, присутствующая в имени Володимъръ, вероятнее всего, восходит не к славянскому «мир, покой», а к древнегерманскому mer «слава» (см. Schmidt 1957. S. 77; Milewski 1969. S. 210; Hertel 1980. S. 114–115; Назаренко 1999. С. 319 и примеч. 22). Однако высказывание Титмара отнюдь не лишено для нас актуальности, так как демонстрирует, что современниками Владимира Святого конечная основа его имени воспринималась как семантически прозрачная и наделялась семантикой, связанной с собственно русской лексемой «мир, покой». Не исключено при этом, что mer в таких именах, как Володимер или Казимир, могло ассоциироваться и с русской лексемой „мера“, причем одна связь вовсе не исключала другую. Истинное же происхождение этой реликтовой основы, с большой вероятностью, было попросту неизвестно жителям Руси на рубеже Х-ХІ вв. Показательно, что в столь аутентичном источнике, как надписи на монетах Владимира Святого, мы обнаруживаем исключительно написание „Владимир“ (см. Сотникова, Спасский 1983. С. 115–180)»[550].

Хороший аргумент — «Владимир» на монетах Владимира Святого. Но и в ПВЛ, помимо «Поучения» Владимира Мономаха, имеется много примеров написания имени в обоих вариантах, как на это обращает внимание В. В. Фомин в книге «Голый конунг. Норманизм как диагноз»: «Приде Володимир с варяги Ноутороду…», и тут же несколько раз «Володимер» (980); «заратишася вятичи, и иде на нь Володимир…» (982); «Володимир заложи град Белъгород…» (991); «иде Володимир на хорваты» (затем только «Володимер», 992); «…придоша печенези к Василеву, и Володимир с малою дружиною изыде противу…» (дальше «Володимер», 996)[551].

Однако стремление норманистов доказать неславянское происхождение имени Владимир источниками не вразумить. Вот какие рассуждения встречаем у Клейна: «Известно, что личные имена, издавна живущие в русском народе, в большинстве заимствованы, как и имена остальных европейцев, из нескольких источников… Владимир тоже звучит по-русски, но, очевидно, это „народная этимология“, т. е. подлаживание к русским корням чуждого имени, видимо, германского (а по более глубокому происхождению — кельтского) Вольдемар. Ведь древнерусское звучание — „Володимер“, а не „Володимир“. Лишь очень немного имен исконно восточнославянского происхождения живут у нас по сей день»[552].

И на какие только ухищрения не пускается норманистская утопия для сохранения исходно рудбекианистской фантазии о скандинавском происхождении всех древнерусских летописных имен: пусть хоть вторая часть в имени Владимир будет «германской». На мой взгляд, совершенно очевидно, что Титмар говорит о мире земном — человеческой обители, и властью над этим миром отмечено имя Владимир. При этом хронист подчеркивает, что этот мир принадлежит нечестивым, т. е. язычникам. Таким образом, оба компонента имени Владимир легко истолковываются из русского языка.

Но норманистские исследования древнерусского именослова исходят из примата всего германского относительно всего славянского. Отсюда и непонимание того, как функционировал древнерусский княжеский именослов. Если германцы обменивались именами только с германцами, как можно понять из рассуждений Литвиной и Успенского, то логично и недоумение этих авторов: «Как же в древнерусский княжеский именослов могли попасть имена Святослава или Владимира?». Но логичен ли схоластический подход этих авторов к именословам и их разделение на гомогенно чистые германские и гомогенно чистые славянские? Впрочем, вопрос о славянских именословах совершенно праздный в системе норманистских рассуждений. Таковые вряд ли имеются, если вспомнить приведенное ранее высказывание Клейна: большинство древнерусских имен — германские, а если уж совсем глубоко копнуть, то кельтские.

Выше я приводила слова А. А. Клёсова, основанные на результатах его исследований в области ДНК-генеалогии, которые показывают, что «кельтское» и «германское» шло на запад с Русской равнины, освоенной древними русами (Z280) и ариями (ветвь R1a — Z93) в III–II тыс. до н. э. После ухода ариев на восток примерно 4500 лет назад древние русы продолжали осваивать Русскую равнину по всему ее ареалу. Одновременно шел процесс образования новых славянских ветвей от носителей гаплогруппы R1a. Так 4200 лет назад образовалась славянская ветвь R1a — М458, которая образует западно-славянскую и центрально-европейскую ветви. Она выделилась после ухода ариев, поэтому в миграциях на восток ее носители не участвовали, но распространились как в Восточной Европе, так и в западной Европе. Многие русские, украинцы и белорусы являются ее носителями. Большинство поляков входят в М458. Этот субклад доминирует у западных славян, а также является принципиальной минорной ветвью у этнических немцев, т. е. по всему южнобалтийскому побережью[553].

Эти данные ДНК-генеалогии хорошо согласуются и с динамикой распространения теонимов и антропонимов, которые рассматриваются в данной работе. Анализ имен с основой на свят-/свет-, предпринятый в предыдущей главе, показывает глубину корней древнерусского именослова. Имя былинного богатыря Святогора, наделенное особо глубокой архаикой, связано точными параллелями с древнеиранской мифологией. От этого древнерусского мифологического персонажа протягивается ниточка и к древнерусскому имени Святослав, и к южнобалтийским Святовиту/Свентовиту и Святополку/Свантеполку. О том же свидетельствует и имя Данслав, в котором сохранилась реликтовая основа дана/дан, распространившаяся по всему северу Западной Европы. Аналогичной динамикой распространения — с востока Европы в Азию и на запад Европы отмечена история теонима/антропонима Герман/Armin, родственного Яриле/Яровиту/Руевиту.

В этой главе будет показано, что такой же древностью отличается и имя Владимир, где и влад-, и мир- родились на несколько тысячелетий раньше готского именослова, поэтому если и говорить о заимствованиях, то они шли из древнерусского языка в готский, а не наоборот. На древних путях, которыми пришел к нам русский язык, возникали различные варианты чередований гласных, например, е/и, что видно из Ирина/Ерина или Иордань/Ердань.

Однако норманистам подобные рассуждения чужды, они живут догмой. Если Байер написал около 300 лет тому назад, что толкование «владетель мира… сомнительством безвестного происхождения запутано», то и до сегодняшнего дня норманисты со спокойной душой пытаются подмарать сведения Титмара Мерзебургского (между прочим, весьма ученого человека и носителя «германских» языков), понизив их до «народной этимологии», а самих носителей русского языка, к которому принадлежало имя Владимир, наделить забывчивостью относительно подлинного происхождения реликтовой (яснопонятно, древнегерманской) основы данного имени.

Из приведенного видно, что норманизм в целые триста лет ничего нового не выработал, а занимается неустанным перепевом на разные лады статьи Байера «О варягах», в свою очередь вобравшей в себя то, что за сто лет до Байера было придумано в Швеции в рамках мифологизированной историографии XVІ-XVІІ вв. Поэтому с одной стороны, норманисты констатируют, что такие имена, как Святослав, Ярополк, Владимир, зафиксированные в династийном именослове Рюриковичей с X в., впоследствии будут «полностью или частично воспроизводиться из поколение в поколение (это вместо Олофа, Эрика или Сверкера! — Л.Г.)», но не могут «сказать ничего определенного о том, каким образом эти имена впервые попали в княжеский обиход. Очевидно одно — это имена славянские, двусоставные, сходные как с теми, что носила славянская знать из окружения Рюриковичей во второй половине Х-ХІ вв., так и с теми именами, что использовались в правящих династиях других славянских стран»[554].

Оставим норманизм стоять в недоумении перед феноменом славянских имен в именослове Рюриковичей и обратимся сами к источникам, которые могут рассказать о распространении имени Владимир, а также — об именах известных лиц, состоящих из компонентов влад- и — мир/-мер. Рассмотрим прежде имена на влад-.

Имена правителей с компонентом влад-

Можно начать с именослова болгарских правителей в период Первого Болгарского царства. Старшего сына болгарского хана и князя Бориса (852–889) звали Владимир (889–893). Владимир, как известно, занял болгарский престол после ухода Бориса в монастырь в 889 г. Борис зарекомендовал себя как активный приверженец христианства. Он принял крещение в 864 г.

Сам византийский император Михаил III был его крёстным отцом, поэтому христианским именем Бориса стало имя Михаил. Владимир же стремился отстаивать языческие сакральные традиции, поэтому когда он получил ханскую власть, то стал активно выступать против христианства. По этой причине Борис на короткое время оставил монастырь, вернул себе трон с тем, чтобы передать его другому сыну Симеону, который и был провозглашён правителем Болгарии (893–927). Симеон прославил себя многими крупными деяниями и в частности, учреждением титула болгарского царя (919 г.). С этого времени болгарские правители стали называться царями, а прежде они титуловались ханами и князьями.

Обращает на себя внимание то, что имя Владимир в болгарском именослове не выступает в качестве этнической характеристики. Это имя существует в смешанной этнической среде — симбиозе тюркских протоболгар — потомков волжских булгар и балкано-славянских племён. В данном симбиозе политоним — Болгария — взят от пришельцев, а язык и другие феномены культуры — от местных славянских племён, что укладывается в рамки аналогичных процессов при образовании новых этнополитических организаций в истории других европейских стран.

Во многих работах я приводила мои наблюдения о том, как происходит рождение новой этнической общности: оно происходит от союза двух «родительских» организмов по определённой схеме, когда новая общность получает язык от одного «родителя» и имя — от другого, при этом один из «родителей» может быть «пришлым», тогда другой должен быть автохтоном, связанным с местной землёй. Это как бы формула этногенетического процесса, в рамках которого вопрос языка и вопрос имени — два наиважнейших вопроса, решаемые людьми при объединении в новую общность.

В качестве примеров по этому поводу я обычно привожу следующие общеизвестные факты. Италия согласно легенде, получила своё имя от царя пришлых сикулов (сицилийцев) Итала, а её латинский язык сохранил имя аборигенов — латинов; современная Франция получила имя от пришлых франков, но язык остался от автохтонной кельто-галльской традиции; в английской истории общий политоним объединённого королевства был унаследован от кельтской Британии, а язык — от пришлых германоязычных англосаксов и т. д. Кстати, помимо волжских булгар, на Балканы из Восточной Европы переселялись и индоевропейские народы. О. Н. Трубачев выделил на юге Восточной Европы прототип этнонима сербы, носители которого перенесли его на Балканы из Восточной Европы[555].

Таким образом, слияние двух разноплеменных систем в одну общность означает и слияние культурно-языковых ценностей, включая и ономастику, где все разряды имён, начиная от топонимов, связаны с прошлым каждой из общностей, именами древних божеств — оберегов, многими поколениями предков и прочими святынями, отражающими уровень общественного сознания и мировоззрение людей своего времени. В процессе рождения нового суперсоюза логично и создание объединённого династийного именослова. В древнем именослове болгарских ханов мы встречаем индоевропейские имена, такие, как Гостун (630–632), Телец (761/762–765), Маламир (831–836), и наконец, уже названное имя Владимир.

Материнские линии в болгарских династиях, особенно в ранние периоды, как правило, не указывались, но не будет большой смелостью предположить, что эти линии связывали правителей Болгарии с самыми разными этнополитическими образованиями. В бытность волжских болгар в Восточной Европе это были связи с носителями индоевропейских языков: древними русами и теми потомками ариев, которые не мигрировали в Азию. С переселением на Балканы — с балканскими славянскими политиями. В силу этого, новые «пришлые» династийные имена могли иметь самое различное происхождение, в связи с чем должно лишний раз напомнить, что имя правителя в первую очередь служит указателем на династийную принадлежность, сложившуюся под влиянием конкретной политической ситуации, или на конфессиональную традицию, к которой данная династия принадлежала. Менялась политическая или конфессиональная ситуация, Изменения в рамксоотвествующим изменениям подвергались и династийные именословы. Одним из решающих факторов для развития Болгарского царства являлись его отношения с Византией и утверждение христианства.

Известно, что в 893 г. при Симеоне Великом славянский язык был признан официальным языком болгарской церкви. Были образованы славянские школы для подготовки болгарских священников, осуществлён перевод на славянский язык наиболее важных церковных книг, что вызвало быстрый подъём и бурное развитие славянской письменности в Болгарии. Как отразился этот процесс на болгарском именослове? Естественно, он проявился в том, что болгарский именослов пополнился христианскими именами (тоже, кстати, вошедшими в христианский именослов из разных этнических систем), но сохранил и часть старых имён, как протоболгарских, так и балкано-славянских.

Какой вывод напрашивается уже на этой стадии рассуждений? Исследуя происхождение того или иного имени, следует рассматривать его не как абстрактную грамматическую конструкцию, а как часть сакральной или родовой систем, и анализировать присутствие того или иного имени в именослове как результат взаимодействия этих систем.

Не будет большой смелостью предположить, что имя Владимир вошло в болгарский именослов из балкано-славянских именословов, поскольку как первый компонент влад-, так и второй компонент мир- в составе этого двучленного имени проявили замечательную способность именно в славянских именословах образовывать близкие по смыслу имена либо при помощи соединения с другими именными компонентами, либо посредством варьирования первой основы — влад. Это видно, в частности, при взгляде на именословы других славянских династий.

Для примера можно назвать хорватского князя Владислава (ок. 821), великого жупана Сербии Властимира (825–860), князя лучан Властислава/ Влатислава (ок. 840–870), польского князя Владивоя (?.. 1003), сына Мешко I и многих других.

А какими сведениями мы располагаем об использовании имени Владимир в русской традиции? Оказывается, сохранились сведения о намного более раннем использовании имени Владимир в древнерусской истории, чем это было в западнославянских и болгарских династиях. Здесь я имею в виду упоминание княжеского имени Владимир в Новгородской Иоакимовской летописи (НИЛ). В ней рассказывается о князе Владимире как одном из сыновей князя славян Вандала, который правил в великом граде Славенске «полуночном», основанном его далёким предком князем Славеном, который «имея многие войны на востоце, идоша к западу, многи земли о Черном мори и Дунае себе покориша… иде к полуносчи и град великий созда, во свое имя Славенск нарече». Названный князь Владимир принял власть после смерти отца и братьев, но нигде не говорится, что его имя пришло со стороны. Летописный князь Гостомысл называется прямым потомком этого князя Владимира по прямой мужской линии. Согласно подсчётам В. Н. Татищева, от времени правления Вандала до правления Гостомысла прошло, примерно, 350 лет, т. е. князь Владимир из Иакимовской летописи мог жить где-то в конце V в.[556]

Рассказ о приходе князя Славена из низовьев Дуная на север перекликается со сведениями ПВЛ о расселении славян на севере Восточной Европы: «…славяне, которые сели около озера Ильменя, назвались своим именем — славянами, и построили город, и назвали его Новгородом». В. Н. Татищев также писал, что великий град Славенск назывался и Новгород: «Славенск град в Степенной новгородской разумеет Новград»[557]. Таким образом, НИЛ подтверждала связь имени Владимир со славянской языковой традицией, что позволяет предположить, что в этой традиции имя уже существовало примерно лет за триста до того, как оно было освоено пришлым на Балканы болгарским именословом.

Известный российский эпосовед С. Н. Азбелев, исследуя эпическую предысторию Новгородской земли и образ эпического князя Владимира, также ссылался на подсчеты Татищева и отмечал, что согласно Татищеву, от Владимирова отца до Гостомысла прошло «14 колен», т. е. было 14 сменявших друг друга представителей славянской династии, считая 25 лет на одного владетеля. Азбелев напоминает, что сходные данные приводил Иордан, по которым средняя продолжительность одного царствования у готских королей династии Амалов составляла около 24 лет. Следовательно, Владимир, о котором ведет речь НИЛ, мог править приблизительно в первой половине V в., что соответствовало времени владычества гуннского правителя Аттилы (ум. 453).

Азбелев исследовал вопрос о том, существовал ли князь Владимир в реальной древнерусской истории в данный период, напомнив, что этот вопрос уже поднимался учеными в середине прошлого века. Важными для исследования данной проблемы, по мнению Азбелева, были труды выдающегося исследователя древнерусского эпоса А. Н. Веселовского, в частности, его исследования произведений раннесредневекового германского эпоса — верхненемецкой поэмы «Ортнит» и Саги о Тидреке Бернском (Тидрексага), записанной в Норвегии около 1250 г., но составленной, как в ней сказано, по древним немецким прозаическим сказаниям и песням. Тидрексага передает эпическое наследие, восходящее к событиям V в. — войнам гуннов во главе с Аттилой и готов во главе с Теодорихом. Эта сага вызывала интерес российских исследователей тем, что в ней фигурировали русский витязь Илья и русский король Владимир[558].

Понять сведения Тидрексаги, пишет Азбелев, помогает именно материал НИЛ, поскольку в летописи и в саге совпадают и имя русского князя Владимира, и время его правления — исторический этап чрезвычайной значимости: князь Владимир был правителем Руси в период, когда она подверглась нашествиям гуннов: «Эта была, очевидно, эпоха максимального напряжения сил народа, „эпическое время“, которое должно было оставить глубокий след в народной памяти. Сага называет Владимира королем. Употребление этого термина здесь оправданно: территория, подвластная, если верить саге, эпическому Владимиру, включала земли от моря до моря, простираясь далеко на восток (в чем, кстати, согласуются данные саги и НИЛ) и превосходила, как видно, размеры позднейшего Киевского государства X в. Этим объясняется интерес к Владимиру и Руси в Тидрексаге, главная тема которой, казалось бы, позволяла о них не упоминать»[559].

Убедительной представляется критика Азбелева, направленная на утвердившееся в науке мнение о том, что историческим прототипом былинного князя Владимира и русского короля Владимира из Тидрексаги, также использовавшей былинные сведения, послужил киевский князь Владимир Святославич (980–1014). При этом Азбелев обращает внимание на то обстоятельство, что повествования Тидрексаги о деяниях Владимира не имеют соответствий в летописной биографии Владимира Святого. Кроме того, современные исследования основных собраний былин установили, что в качестве отчества былинного князя Владимира доминировало отчество «Всеславич». Веселовский проанализировал генеалогию русских персонажей саги и установил, что имени Владимирова отца в саге соответствовало также имя Всеслав. Таким образом, делает вывод Азбелев, былинному князю Руси Владимиру Всеславичу соответствует в Тидрексаге король Владимир Всеславич[560].

Азбелев напоминает, что Веселовский, определяя условия, наиболее благоприятные для возникновения народного эпоса, охарактеризовал их как «выход в историю» и называл среди них такие события, как Троянскую войну, переселение народов, борьбу с сарацинами, отобразившуюся в старофранцузском эпосе, борьбу с татаро-монгольским игом в русской истории. По убеждению Веселовского, борьба с татарами заслонила собой другую, более древнюю борьбу, лежавшую в основе древнейшего эпоса.

«Эта более древняя борьба, — по убеждению Азбелева, — по масштабам и напряжению своему сопоставимая с борьбой против Золотой Орды… „выход в историю“ древнерусского этноса следует, очевидно, соотносить не с призванием Рюрика, а с великим переселением народов. Это проявилось не только в том, что по своей типологии и ряду конкретных признаков некоторые сюжеты и персонажи былин тяготеют ещё к ІП-ІV столетиям. В русском эпосе видны отзвуки характерного для тех времен общественного устройства… и происходивших тогда действительно грандиозных межэтнических катаклизмов, судьбоносных для народов, которые выдержали эти исторические испытания. Существенно, что не одна Тидрексага отобразила крупные военные столкновения, в которых участвовали гунны и русские. Почти на полвека ранее этой саги о таких событиях писал Саксон Грамматик в своем труде „Деяния данов“, соответствующая часть которых основана передаче эпических сказаний древних датчан»[561].

Однако, по мнению Азбелева, историкам не стоит пренебрегать и поздними отображениями в русской устной традиции древнейших сведений. В этой связи он приводит произведенную в 1525 г. Павлом Иовием Новокомским (Паоло Джовио) запись ответа русского гонца в Риме Дмитрия Герасимова на вопрос, не осталось ли у русских «какого-нибудь передаваемого из уст в уста от предков известия о готах или не сохранилось ли какого-нибудь записанного воспоминания об этом народе, который за тысячу лет до нас низвергнул державу цезарей и город Рим, подвергнув его предварительно всевозможным оскорблениям». Согласно передаче Иовия, продолжает Азбелев, Герасимов «ответил, что имя готского народа и царя Тотилы славно у них и знаменито и что для этого похода собралось вместе множество народов и преимущественно перед другими московиты. Затем, по его словам, их войско возросло от притока ливонцев и приволжских татар, но готами названы были все потому, что готы, населявшие остров Исландии или Скандинавию (Scandauiam), явились зачинщиками этого похода»[562].

Интерес Павла Иовия к воспоминаниям о готах в русской исторической традиции был вполне объясним: ведь в это время в Италии и в странах Северной Европы расцвел пышным цветом готицизм, и препирательства между итальянскими гуманистами и немецкоязычными мыслителями и историками Священной Римской империи о роли готов в западноевропейской истории набрали силу. Упоминания в рассказе Герасимова московитов, татар и ливонцев применительно к V в. тоже не нарушают его правдоподобия, поскольку нередко в сообщениях о древних временах использовались названия народов и мест в том виде, как они были известны во время, в которому принадлежал рассказчик. Классическим примером такого переосмысления названий в духе современности является рассказ о боге Одине из Саги об Инглингах, открывающей свод исландских королевских саг «Круг земной» крупнейшего исландского историка и знатока скальдических стихов Снорри Стурлусона (1179–1241).

Согласно легенде, божественный «праотец» Один, по своему «этническому» происхождению был выходцем из Азии: «…K югу от этих гор недалеко от Тюркланда (Tyrklands). Там у Одина были большие владения. В те времена римские хёвдинги ходили [походами] по всей земле и подчиняли себе все народы, и многие хёвдинги бежали из-за этих войн из своих владений». Т. Н. Джаксон поясняет, что под топонимом «Тюркланд» следует понимать Малую Азию и близлежащие земли[563]. Сам же топоним «Турция» был употреблён впервые автором одной хроники крестоносцев в 1190 г. в применении к землям, захваченным тюркскими племенами в Малой Азии, где ими был создан целый ряд княжеств-эмиратов[564]. То есть сам топоним «Тюркланд» применительно к Малой Азии был достаточно новым во времена С. Стурлусона, но уже распространенным и понятным его современникам. Точно также под названиями «московиты, татары, ливонцы» в рассказе Дмитрия Герасимова, переданного в XVI в., скрывались исторические соответствия периода готских войн, судя по всему, русы, представители тюркоязычных народов в Восточной Европе, выходцы из Балтии.

Итак, ряд вышеназванных источников, проанализированных Азбелевым, дает основание предполагать, что имя Владимир было известно в древнерусской истории, по крайней мере, в V в. и принадлежало князю Владимиру Всеславичу, названному в НИЛ и в Тидрексаге. Именно этот Владимир, «как теперь выясняется, послужил, очевидно, первым прототипом былинного князя Владимира»[565]. Совершенно согласна с мнением С. Н. Азбелева. Былинный князь Владимир прозывался Владимиром Красное Солнышко, что означало не проявление ласкового отношения к нему народа (дескать, солнышко ты наше, рыбка золотая!), а маркировало его конфессиональную характеристику — солнцепоклонство, т. е. систему дохристианских верований. Князь Владимир Святославович вошел в историю как Святой, т. е. как Креститель Руси, как проводник христианства. Совершенно очевидно, это были две разные исторические личности, принадлежавшие к разным эпохам, и народная память их различала, а вот историческая наука, начиная с эпохи Просвещения, стала смешивать в одно. И причина тому понятна: по мнению западноевропейских утопий, впитанных российской исторической мыслью с XVIII в., не могло быть у русской истории периода древнее, чем с IX в.

Поэтому ставя вопрос о двух древнерусских Владимирах, первый из которых, предположительно, действовал в V в., мы наталкиваемся опять на проблему периодизации русской истории, начало которой связывается с расселением восточноевропейского славянства в VIII-ІХ вв., что не позволяет древнерусскому Владимиру находится в Приильменье в V в., а древним русам воевать с гуннами, как об этом рассказывает Тидрексага.

Имя Владимир и волоты/велеты

Исследуя глубину традиции имени Владимир в древнерусском именослове, нельзя пройти мимо такого источника как «Голубиная книга» — священного древнерусского сказания о происхождении мира, о Вселенной и человеке. В этом источнике собраны, говоря поэтическим языком самой «Голубиной книги», «все мудрости повселенные». Внимание российских исследователей фольклора к «Голубиной книге» было привлечено после появления её записи в одном из первых собраний русского фольклора (былин, исторических и лирических песен, духовных стихов), связанного с именем предполагаемого составителя сборника Кирши Данилова. Первое издание этого сборника было осуществлено в 1804 г.[566]

Сказание построено в виде символического диалога, который ведут Спрашивающий и Отвечающий. Имя Спрашивающего — царь Володимир, который в некоторых вариантах книги зовётся также царь Волот Волотович. Основы обоих имён одинаковые: Волот/Волод, что позволяет предположить, что это варианты одного имени. Как и космогоническме тексты других индоевропейских народов, «Голубиная книга» содержит архаичные пласты от глубокой первобытности. Поэтому простая логика подсказывает, что Волот может быть одним из антропонимических первокирпичиков, который лежит в основе имени Владимир.

Согласно «Словарю древнерусского языка», волот — это великан. В украинском и белорусском языках встречается в формах и ведет, и волот.

В словаре В. Даля волот, велетень в южных говорах — это гигант, великан; богатырь, человек необычайного роста, а иногда и силы; в волотах сказочных, в богатырях сила соединяется с ростом и дородством; в Сибири сохранились предания о том, что целый народ волотов заживо ушел в землю.

М. Л. Серяков приводит мнение А. Брюкнера, который связывает происхождение слова со ст. — слав. велий — «большой, великан», а также А. Преображенского, который относит к этому же кругу понятий веле — «очень, сильно» веле-мудр, велеть, повелевать[567]. Глубокая древность имени Волот/Велет подтверждается тем, что оно широко представлено в топонимике. Реку Воло-тию, впадающую в Ильмень-озеро, выделил в одном из летописных вариантов Ф. Гиляров[568]. А. Н. Веселовский отмечал скопление таких названий и для гидронимов, и для населенных пунктов: «…деревня Волотовка Струнской волости, там же деревня Волотовное, Волотовнев и река Волотовка, приток Оболи, по которой шел путь „из варяг в греки“…»[569].

М. Л. Серяковым собрано большое количество топонимики, связанной с волотами — велетами на территориях Белоруссии и России. В Белоруссии, в окрестностях Витебска упоминаются слобода Волотовка за Двиною и урочище Волотовка. России такие топонимы чаще всего встречаются в северной и центральной частях. Например, есть две реки Велетми, впадающие в Оку. В Верхнем Поднепровье есть река Велетовка и река Волотынь (Волотыня). Помимо гидронимов названия от слов волот/велет давались населенным пунктам и историческим местам. В Новгородской области есть село Волотово, где в 1352 г. была воздвигнута церковь Успения Богородицы. Помимо этого, отмечает Серяков, имеется ряд менее значительных населенных пунктов с названиями Волотово, Велетов, Волотя, Велетя[570].

Известно Волотово поле близ Волхова, где, по преданию, захоронены новгородские богатыри и правители, в том числе и легендарный Гостомысл, дед Рюрика. К этому можно добавить и Волотово городище, которое упоминается в «Росписи рекам поморским, морским берегам от усть реки Тенуя» по книге Большого Чертежа: «…от Таз реки морским берегом 20 верст, пала в море речка Денга да речка Воема… а промеж тех речек Волотово городище»[571]. Существуют топонимические названия, связанные с Болотом на Верхней Волге — озеро Волотовское под Костромой, поселок Волотово в Ивановской области, деревня Волотово Буйского района в Костромской области и др. В этом же Буйском уезде Костромской области в 1919 г. был записан рассказ о волотах: «Близ именья Г. Н. Глаголева „Ивановское“ есть Болотовы горы… они, по преданию, накопаны были жившими здесь великанами по имени Волоты. Они были так велики, что, занимаясь кузнечным делом, передавали друг другу топоры на другой берег реки».

Но мало этого. Бросается в глаза такое специфическое проявление топонима с волотами/велетами, как могилы.

Есть Болотова гора на севере Ивановской области, которая имеет правильную курганную форму и признана как памятник истории и культуры IX–XII веков. Сохранилось предание, что под курганом зарыт великан или богатырь Болот. Но эта Болотова гора далеко не единственный объект, связанный с именем легендарного Болота. Известны несколько случаев наречения Болотовыми могилами скоплений новгородских сопок. Во Владимирской области есть Болотовы горы близ Мурома и Болотовы могилы за Клязьминским городком. Известны Болотова могила у Переславля — Залесского и Болотова могила в устье реки Красивая Меча при впадении в Дон. Считается, что по названию этого кургана названо и село Волотово близ города Либедянь в Липецкой области. Это село — одно из древнейших селений в регионе. В писцовых и межевых книгах первое упоминание о нём встречается в 1627–28 гг. как слобода Болотова Могила.

Серяков отметил, что в Белоруссии «волотовками» называют погребальные курганы. Всего выявлено тридцать пунктов, где имеются могильники, называемые «волотовками». Наибольшая их концентрация отмечена в районе Витебска, многократно встречается в Полоцком Подвинье, к югу от Западной Двины, включая северные районы Минской области, иногда встречается в восточных районах Латвии, к северу от Западной Двины. Термин «волотовка» встречается в Смоленской области[572].

Сохранились сведения в русских источниках о том, что в старину на Русском Севере имя Болота использовалось и как племенное название, и как имя мифических первопредков, в честь которых отправлялись культы и жертвоприношения: «Волоты. Некоторые летописцы объявляют, что в древние времена около Вологды и Кубенского озера… прежде просвещения крещением обитали народы, сим именем называвшиеся по тому, что почитали за богов Болотов, великанов… коим и жертвы приносили»[573]. Известно и другое сказание, которое связывает волотов и основание Вологды: «…От баснословных каких-то Волотов, подобно греческим гигантам, якобы они перед… крещением тут жили и построили сей город, назвали оный так, как и реку по имени своему Волотой или Володовой».

Серяков привел еще одну легенду о том, что волоты выступали родоначальниками местного населения: «…до XIX века в часовне деревни Сидорок, находящейся на границе русской и белорусской территории, как священная реликвия хранилось гигантское топорище от топора волота Сидора, считавшегося предком крестьян этой деревни»[574].

Имя Волот/Велет в форме Валит/Валет известно и как личное имя исторических (или полулегендарных) лиц. В «Преданиях русской начальной летописи» Ф. Гилярова находим такую запись: «И посла (Рюрик) воеводу своего именем Валета и повоева Корелу и дань на них возложи. Умре Рюрик в войне в Кореле». Гиляров приводит и второй вариант этого известия: «Ходил князь великий с племянником своим Олгом воевати лопи и корелу. Воевода же у Рюрика Валит. И повоеваста и дань на них возложиша… лета 6387-го умре Рюрик в Кореле в войне; тамо и положен бысть в городе Кореле…»[575].

Есть предание о новгородском посаднике Валите/Варенте: «Был в Кореле и во всей Корельской земле большой владетель, именем Валит, Варент тож, и послушна была Корела Великому Новгороду с Двинскою землею, и посажен был тот Валит на Корельское владение от новгородских посадников»[576]. Об этом Валите сохранились предания в связи с его победой над «немцами» (т. е. норвежцами) у поселения Варенга в Мурманской земле. В честь победы Валит воздвиг огромный камень и около него «оклад в 12 стен», названный Вавилоном. Аналогичный оклад был сделан в Коле. К концу XVI в. эти сооружения в Коле были разрушены, а в Варенге еще оставались. Легендарный камень здесь продолжал называться Валитовым[577]. Место, где был воздвигнут Валитов камень, имело название Волитово городище, как следует из советского издания Книги большому чертежу[578]. Выше я приводила топоним Волотово городище на островке, образуемом речками Денгой и Ворьемой. Так оно приводится в издании Книги Большого чертежа второй половины XIX в. Эти два названия Волитово городище и Волотово городище обычно отождествляют друг с другом, для чего, наверняка, имеются основания. Для данного же исследования соединение Волита/Валита с Болотом интересно в двух отношениях. Во-первых, Валит/Волит и Волот/Велет вполне могут представлять различные формы одного и того же древнерусского имени с основой на вал-/вол-/вел-/вл-, которая является первым компонентом и в княжеском имени Владимир. Во-вторых, многочисленные Болотовы курганы или могилы, окаймлявшие центр и север и запад Руси, явно воздавали дань памяти объекту священного поклонения, что наделяет имя Волот сакральностью, а Волотово городище (равно как и другие Болотовы городища и могилы) у речки Ворьема выступает как древнерусское капище, на котором посадник Валент воздвиг камень в знак благодарения древнерусскому божеству.

Вот, представляется, мы и вышли на тот архаичный пласт древнерусской антропонимики в Восточной Европе, где мы можем проследить истоки зарождения первой основы имени Владимир. Имя Волот/Велет с вариантами содержит отчётливый сакральный смысл, каким всегда наделялась власть в эпоху мифопоэтического сознания. Оно связано с образами мифического обожествлённого первопредка, следы культа которого сохранились на Русском Севере до исторически верифицируемого периода. Устойчивость этого культа, а также широкие границы его распространения, фиксируемые топонимикой (от Русского Севера и Новгородчины до Верхнего Поднепровья на юге, охватывая Полоцкое Подвинье и северные районы Минской области на западе и т. д.) говорят о его значительной роли в жизни наших предков.

Следовательно, это божество известно нам, хотя, возможно, и под другим или изменённым именем, что для сакрально-мифологической традиции феномен известный. Полагаю, что по смысловому и лингвистическому единству таким божеством мог выступить Волос/Велес, одно из самых древних божеств русского пантеона, прочно связанного как раз с ареалом, очерченным вышеприведённой топонимикой.

Мы располагаем сведениями историка и археолога В. С. Передольского (1833–1907), около 60 лет своей жизни отдавшего изучению древностей Новгородского края, о том, что в окрестностях Новгорода в неолитических слоях часто встречались «пальцевые кости медвежьей лапы, зарытые в одну яму с костями человека». Культ медвежьей лапы под названием «скотьего бога» прослеживался у подмосковных крестьян еще в начале XX века. «Скотьим богом», согласно ПВЛ, князь Святослав величал Волоса («…да имъемъ клятву от бога, в его же въруемъ — в Перуна и в Волоса, скотья бога…»).

Следовательно, божество Волос является древнейшим объектом поклонения русов и непосредственным «наследником» медвежьих культов, который связал древних русов с прежними «хозяевами» земли, с духами людей, живших на земле Новгородчины в палеолитической древности.

У нас есть источник, который дает нам в помощь более конкретную хронологическую веху из истории древнерусской духовной жизни. «Сказание о Словене и Русе» (которое носит книжный характер, что однако не означает полной оторванности его создателей от исторических реалий древнерусской истории) донесло до нас сведения о том, что перерожденец Волоса чародей Волх в 3099 г. от сотворения мира (2405 г. до н. э.) переселялся от «Евксинопонта» на север. Есть косвенные данные, которые позволяют предположить, что культ Волоса охватывал в бронзовый век волго-окский регион и возможно был распространен вплоть до Урала. На протяжении всего русского средневековья культ Волоса прослеживался на значительной территории русских земель. Сказания этого периода связывают его с Русским Севером, Новгородчиной, Уралом. Герои древнерусских былин, наделенные чертами Волосова оборотничества, рождаются и в Киеве, и на Севере. Идолы Волоса известны от северорусских земель до Владимиро-Суздальской и Ростовской земель вплоть до Х-ХІ веков.

Само имя княжеского сына Волха/Волхва, по убеждению Иванова и Топорова, перекликается с именем Волоса: волохатый или волосатый. Образ Волхва имеет свои былинные аналоги в былинах о Волхе Всеславьевиче и о Вольге Буслаевиче/Святославьевиче. Таким образом, теоним Волос/Велес, безусловно, совпадает с именем легендарных предков Волота(ов)/Велет(ов) из древнерусских преданий.

Имена божеств, обожествлённых предков — тотемов и других мифологических героев — неотъемлемая часть всех именословов (Ираклий/Геракл, Венера, Диана, Гера и др.). Известно также, что зародившись где-то в глубине определённых родовых традиций, эти имена проникли в лона многочисленных языковых систем, где породили немалое количество новых дочерних вариантов имён, отличающихся произношением и написанием от исходных, материнских (ближайший пример, библейские имена Марии и Иоанна). Поэтому представляется логичным предположение о генезисе имени Владимир, связанном с восточноевропейским божеством Волоса/Велеса, трансформировавшегося в мифологического героя — первопредка Волота/Велета/Валита (есть и такой вариант). Основа этого имени вол-/вел-/вал-/вл- перешла посредством межродовых связей во многие именословы, став Володимерами, Валамирами, Володарями, Властимирами, Владимирами, Вальдемарами и т. д.

Правителям мигрировавших в Восточную Европу финно-угорских и тюркских народов также необходимо было принимать имена местных божеств и родовых предков-оберегов, имевших сакрально-охранительное значение. Так верховными правителями гуннского союза были приняты рассматриваемые имена с компонентами вал-/вел- и — мир/-мер (о чем скажем ниже), составленные из именных первооснов, пронизанных высоким экзистенациональным смыслом и энергетикой власти древнерусских правителей. Например, при вторжении гуннов в Крым ими предводительствовал Валамер[579]. У Д. И. Иловайского есть такой вариант этого имени как Велемир, и так оно, кстати, сохранилось в русской антропонимике — вспомним поэта Велемира Хлебникова. В основе имён Велемир/Валамир видна генетическая связь с понятием «власть» (например: повелевать, велеть и др.), поэтому они вполне могли быть предтечами вышеупомянутых имён Властимир, Владимир, «пришедшие» на Дунай и Балканы из Восточной Европы и перенесшие туда более древнюю именную индоевропейскую традицию.

В рамках межэтнических контактов носителей Y-хромосомной гаплогруппы R1a или потомков древних русов и ариев с финно-угорскими и тюркскими пришельцами у последних происходило формирование полиэтнических социально-политических общностей с именословами смешанного состава.

Но на примерах имен Святослав, Дан, Герман было показано, что имена носителей R1a получали распространение в западноевропейских именословах. Поэтому рассмотрим теперь, как шло продвижение на запад имен с основой вол-/вел-/вал-/вл-. Древнерусские волоты/велеты явно выступают как этническое образование, носители имени которого сохранились в преданиях и отчасти в летописании. Вполне возможно, что древнерусские волоты/велеты известны под другим именем.

А. Н. Веселовский сопоставлял древнерусских волотов/велетов с западнославянскими велетами и с обширной славянской страной вильтинов, правитель которой звался Вильтин, из «Саги о Тидреке Бернском». Упоминание о западнославянском народе велетов находим уже у Птолемея: «И снова побережье Океана вдоль Вендского залива последовательно занимают вельты, выше их осии…»[580]. В VIII в. велеты были известны как крупная этнополитическая общность (с X в. стали называться лютичи), занимавшая большую территорию между ободритскими землями и Польским Поморьем и дольше других политий на южнобалтийском побережье, вплоть до второй половины XI в., сохранявшая свою политическую независимость и сопротивлявшаяся христианизации[581].

Велеты/вильтины, которых немецкие источники называли вендами, в 560–600 гг. поселились во Фризии и возвели там крепость, названную по их имени Вильтабург (Wiltaburg), а местность вокруг крепости — Вильтения (Wiltenia). На галльском языке город назывался Утрехт[582].

Помимо Вильтабурга во Фризии был город Славенбург и другие славянские города. Об этом рассказывает Гильфердинг со ссылкой на латиноязычный голландский источник под названием Утрехтская хроника, составленная в XV в. и сообщающая о поселениях вильтинов между фризами и саксами. Хроника, в частности, рассказывает о том, что голландские славяне обитают там с самых древних времен, и хотя воинственны, но живут в ладу с окружающими фризами и саксами: эти три народа избирают себе общих вождей, и славянский город Вильтенбург является у них как бы столицей; о том, что король франкский Дагоберт (начало VII в.) покорил фризов и славян-вильтов и разрушил Вильтенбург; о том, что Пипин Геристальский, совершенно подчинив своей власти Славонию (т. е. Фризскую) и Голландию, превратил их в область, которая получила название восточной Франции. Гильфердинг, со ссылкой на Шафарика, помимо Вильтенбурга и Славенбурга называет во фризских землях такие славянские города, как Вильта, Видениц (т. е. Воде-нец), Свята (Sueta), Камень. Кроме вильцев/велетов Голландии были и велеты в Англии. Автор Утрехтской хроники рассказывает, что в стародавние времена славяне — вильцы, изгнанные из Англии, прибыли в Голландию и там обосновались. Гильфердинг полагает, что было, вероятно, наоборот, и добавляет, что согласно этому же автору, что вместе с саксами и англами легендарных Хенгиста и Хорсу сопровождали и славяне.

Вильцы имели поселения не только в Голландии, но и в Баварии. Там они построили еще один Вильтенбург (Вильцбург) к югу от истоков реки Раданицы (Rednitz), между Нюрнбергом и Донаувёртом. «Какова была предприимчивость маленького племени, — восклицал Гильфердинг, — которое, обитая вблизи Рюгена, основывало поселения и строило города в Англии, Голландии, Баварии!»[583]. Не знаю, такое ли оно было маленькое, как это представлялось Гильфердингу, но города велеты/вильцы возводили по всей Европе.

Вместе с расселением велетов/вильцев по Европе распространялись не только топонимы, рождаемые от их названия, но и антропонимы. Для лучшего понимания этого процесса интересно рассмотреть расселение велетов/вильцев на более широком историческом фоне, привлекая и английский материал. В этом нам поможет труд английского исследователя Томаса Шора «Происхождение англосаксонского народа». Стремясь выделить всех предков англичан, Шор большое внимание уделял славянским народам. Так, он отмечал, что древние народы Германии, жившие к востоку от Эльбы и упомянутые Тацитом, в период Карла Великого не обнаруживали ни единой «тевтонской черты». Поэтому, считал Шор, видеть в народах Германии Тацита представителей тевтонской расы (в современной науке говорят о германских племенах) ошибочно.

По его убеждению, самыми древними обитателями в Германии к востоку от Эльбы являлись славяне, ибо не дошло каких-либо преданий о более ранних жителях в этой области, а все древнейшие топонимы сплошь славянские. Шор не использовал понятие «индоевропейский субстрат», но напомнил, что эти народы были известны римским авторам под именем венедов или вендов. Венды интересовали Шора как один из народов, участвовавших в создании английской нации.

С миграциями венедов/вендов на Британские острова, по его предположению, были связаны такие поселения, оставшиеся еще от римского периода, как Виндогладия (Vindogladia) и Виндилия (Vindilia) в Дорсете, Виндомис (Vindomis) в Хэмпшире. В Англосаксонской хронике упоминаются Вендлесбири (Wendlesbiri) в Хертфордшире, Вендлесклифф (Wendlescliff) в Вустершире, Ваендлескумб (Waendlescumb) в Беркшире, Вендлесоре (Wendlesore) — нынешний Виндзор. Названия всех этих населенных пунктов, полагал Шор, были даны вендскими поселенцами по имени своего народа. При этом он подчеркивал, что вендские переселения на Британские острова происходили в римское время, т. е. в период, предшествовавший англосаксонскому периоду в английской истории[584].

Удивительного в этом мало, если вспомнить, что венеты/венеды в римское время были прославленными мореходами как на Атлантике, так и на Балтике. Писатель и историк С. В. Цветков напомнил, что еще Юлий Цезарь отмечал, какими прекрасными мореходами были венеты Арморики, и приводил его слова: «Это племя пользуется наибольшим влиянием по всему морскому побережью, так как венеты располагают самым большим числом кораблей, на которых они ходят в Британию, а также превосходят остальных галлов знанием морского дела и опытностью в нем. При сильном и не встречающем себе преград морском прибое и при малом количестве гаваней, которые вдобавок находятся в руках именно венетов, они сделали своими данниками всех плавающих по этому морю»[585]. С VI в. имя венедов слилось с именем славян.

В числе вендов Шор выделял вышеупомянутых вильтинов/вильцев. Они ему были интересны также, как один из народов, участвовавших в формировании английского народа. Вильтины/вильцы (Wilti) дали свое имя области Уилтшир (Wiltshire), а некоторые более ранние поселения, связанные с вильтинами, именовались Уилсэтен/Вилсэтен (Wilsaeten). Вильтины дали эти названия новым местам своего жительства таким же образом, как они назвали Вильтению и Вильтабург во Фризии. Уилтшир был заселен во второй половине VI столетия, и по мнению Шора, вильтины могли переселиться туда как из поселений вильцев во Фризии, так и непосредственно из Приэльбской области или из Балтии, как исконные вильтины/Wilsaetas. Так что автор Утрехтской хроники был, возможно, прав, описывая миграцию вильцев в Голландию из Англии, как одну из миграционных волн вильцев.

О достаточно широком расселении вильтинов/вильцев в Англии говорит распространение таких этнонимов как Wilte/Willa, зафиксированных в англосаксонских хрониках и официальных документах. Известны были как западные Вилла, так и восточные Вилла. Шор называет также такие топонимы как Willanesham и Wilburgeham в Кембриджшире; Wilburgewel в Кенте и др. Кроме топонимов Шор называет и антропонимы, образовавшиеся от этнонима вильтины. Это Уилт или Вилт/Wilte, Уиллеман или Виллеман/Willeman, Вилиа/Wilia[586].

Я полагаю, что могу добавить к названным антропонимам и такие как Св. Виллиброрд (657?-739), выходец из англосаксонской семьи в Нортумбрии, апостол фризов, проповедовал христианство королю фризов Радбоду. У Беды имя миссионера было написано как Wilbrord, и Шор передает его именно так. Кроме того можно назвать и отца апостола Св. Вильгиса. Помимо этого был Св. Вильфрид (639–709), епископ Йоркский, родом также из Нортумбрии. Правда, что касается толкования последнего из названных имен, то тут германисты стали твердою стопой и уже объяснили его происхождение от древнегерманских welja — воля и friduz — защита. Хотя очевидно, что первый компонент вил- в имени Вильфрид обнаруживает такую же связь с этнонимом вильцы, как и вышеприведенные имена Вилт и Виллеман. Двучленные антропонимы могли быть гибридного состава, когда именные компоненты принадлежали к разным языковым семьям (германо-латинские или латино-греческие и т. д.).

Исследования в области ДНК-генеалогии являются сейчас мощным ресурсом для историков, особенно, при изучении миграций тех или иных этнических групп, сопровождаемых «миграциями» элементов их культуры. Как вышеприведенный рассказ о расселении вильцев/велетов увязывается с данными ДНК-генеалогии? Носителями каких субкладов могли быть велеты — вильцы, восточные границы обитания которых начинались в Вологодской области, у Кубенского озера — в местах обитания волотов — велетов, а западные достигали Британских островов?

Выше, в связи с рассмотрением вопроса о том, как расходились с Русской равнины антропонимы и теонимы с корнем свят-/сеет-, я приводила сведения ДНК-генеалогии из работы А. А. Клёсова и И. Л. Рожанского, на основе которых возникает совершенно определенная картина динамики движения культурных импульсов: они шли на запад с Русской равнины, освоенной древними русами (Z280) и ариями (ветвь R1a — L) в III–II тыс. до н. э. Дополнительное подтверждение этой идеи находим в исследованиях А. А. Клёсова о кельтах как носителях гаплогруппы R1a, из чего следует закономерный вывод о том, что Западная и Центральная Европа — культурный продукт праславянской Русской равнины.

Напомню еще раз сказанное ранее. После ухода ариев на восток примерно 4500 лет назад в Восточной Европе осталась ветвь R1a — Z280, т. е. центральноевразийская ветвь R1a, к которой относится большинство современных этнических русских[587], а также — та часть ариев, которая осталась на Русской равнине и влилась в состав русов. Одновременно шел процесс образования новых славянских ветвей гаплогруппы R1a. В частности, 4200 лет назад образовалась славянская ветвь R1a — М458, так называемая европейская, образовавшая западно-славянскую и центрально-европейскую ветви. Ее носители распространились как в Восточной Европе, так и в Западной Европе. Среди них есть много русских, украинцев и белорусов. Этот субклад доминирует у западных славян, его носителями являются большинство поляков, как принципиальная минорная ветвь есть он и у немцев.

С носителями этого субклада можно было бы отождествить лужицкую археологическую культуру бронзового века и раннего железа (XII–VI вв. до н. э.). По мысли А. А. Клёсова, высказанной в частной беседе, лужицкая культура (3200–2400 лет назад, XII–IV вв до н. э.) — это определенно гаплогруппа R1a, основная территория которой простиралась от Восточной Германии до Польши, Белоруссии, Украины, России. Она берет свое начало в тшинецкой культуре (3900–3100 лет назад или ХІХ-ХІ вв до н. э., Польша, Украина, Белоруссия, Россия), та — в культуре шнуровой керамики, и обе эти культуры — определенно R1a, что уже показано и ископаемыми гаплотипами шнуровой керамики, с датировкой 4600 лет назад[588]. Территории тшинецкой и лужицкой культур, в значительной степени совпадают, за исключением того, что лужицкая культура занимает и Восточную Германию, где локализуют, предположительно венетов-венедов и кельтов-иллирийцев, которые определяются А. А. Клёсовым, согласно его последним исследованиям, как носители гаплогруппы R1a.

Лужицкая культура, по существующим оценкам, переходит в померанскую или поморскую (2600–2200 лет назад или VI–II вв. до н. э.). Прямых данных по субкладам для лужицкой культуры нет. Как уже отмечено, ее создателей можно было бы отнести к R1a-M458. Но такую картину, отмечает А. А. Клёсов, ломает то, что ее премник — померанская культура перекликается с названием «померанский субклад гаплогруппы R1a», который по убеждениям польских генетиков означает субклад R1a-L365. Это — так называемый «северо-европейский субклад Z280-L365», с датировкой примерно 2600 лет назад, что совпадает с «померанской». И это — не М458, a Z280, идентифицируемые мной как древние русы.

Возможно, поморская-померанская — не наследник лужицкой культуры, как в свое время предложили археологи, высказывает предположение А. А. Клёсов. Просто и лужицкая культура М458 с субкладами, и померанская культура Z280-L365 — преемники шнуровиков, живших более 4000 лет назад, когда субклад R1a-M458 образовался (примерно 4200 лет назад), и позже дал субклады с датировками 2700–2900 и 2600 лет назад. Так и получилось, что на одной территории жили и продолжают жить в настоящее время носители субкладов R1a-M458 и R1a-Z280, которые не являются преемниками друг друга, они скорее двоюродные братья. Первая, возможно, лужицкая культура и ее современные потомки, вторая — померанская и ее современные потомки. И тех и других сейчас много в Польше, Белоруссии, Украине, Чехии, Словакии. К первой (R1a-M458), кстати, относятся в основном и современные лужицкие сербы, которые живут на территории Германии уже почти тысячу лет.

Как можно соотнести приведенные здесь данные исследований ДНК-генеалогии с миграциями велетов — вильцев, в русле которых распространялись по Европе и их имена с основой вл-/вил- и их аналогами?

В первую очередь, здесь интересны венеды и кельты-иллирийцы лужицкой культуры, поскольку как говорилось выше, распространение культур носителей гаплогруппы R1a с Русской равнины в Центральную и Западную Европу А. А. Клёсов аргументировано связывает с теми народами, которые вошли в науку под общим именем кельтов. Начало продвижения их в Европу он относит к концу II тыс. до н. э. Исходные кельты были носителями индоевропейских языков (ИЕ), который от них восприняли неиндоевропейские популяции Западной Европы (носители R1b или эрбины). Интенсивное продвижение элементов материальной и духовной культуры, включая язык ИЕ кельтов (а под этим именем, как подчеркивает А. А. Клёсов, могли выступать венеты или венды, арии, скифы и прочие носители R1a) во Францию, на Пиренеи, на Британские острова отмечается в период VІ-ІII вв. до н. э.[589]

Во-вторых, не менее интересными представляются и носители североевропейского субклада Z280-L365 померанской/поморской культуры, поскольку волоты/велеты Русского Севера и вельтины/вильцы южнобалтийского побережья имели прямые связи с глубокой древности, что могло найти выражение и в специфике археологических культур и дать ответвления отдельных субкладов.

Продвижение с Русской равнины на запад народов, известных под именем кельтов, сопровождалось, естественно, и распространением их именословов. О раннем появлении у кельтов вариантов имени Владимир много писал в свое время А. Г. Кузьмин. Ссылаясь на А. А. Шахматова, он напоминал, что корень «влад» и по смыслу, и по написанию совпадал у кельтов и славян, подчеркивая при этом, что и здесь, и там производные от этого корня означают и правителя, и правление, и территорию (сл. «влат» — «великан», «владыка», «владарь», «властитель», «владение», «власть», «волость»). Со ссылкой на работу французской исследовательницы М. Морле «Личные имена на территории бывшей Галлии в VI–XII веках», Кузьмин обращал внимание, что имя Waldemarus зафиксировано в Галлии в VII и в VIII вв., тогда как у саксов аналогичное имя в написании Waldmar — Waltmar прослеживается только в ІХ-Х вв.[590]

В книге Морле, действительно, приведено 8 имен, полностью воспроизводящих имя Владимир, т. е. содержащих оба его именных компонента: Waldmarus (648 г.), Waldemarus (762 г.), Vualdemarus (949 г.), Uualtmarus (981 г.), Vualmarus (1050–1051 гг.), Walmarus, Gualdemarus (1030 г.), Galdemarus (1048 г.). Перечисленные имена Морле приводит в разделе имен с корнем wald-, т. е. влад-. Но так как ее работа была опубликована в 1968 г., когда идея первичности германского даже в кельтских именословах сильно довлела в лингвистике, то и компонент wald- Морле пытается производить от гот./древ-негерм. waldan, wealdan — владыка, властитель[591].

В этой «лингвистике» логика поставлена с ног на голову. Напомню известное замечание Иордана (VI в.) об именах: «Все знают и обращали внимание, насколько в обычае у племён перенимать имена: у римлян — македонские, у греков — римские, у сарматов — германские. Готы же преимущественно заимствуют имена гуннские»[592]. Готы заимствовали имена у гуннов, а гуннские правители, как я показывала выше, заимствовали своего Валамера/Велемира из именослова древних русов, от имен, происходивших от древнерусских волотов/велетов. Соответственно, и «древнегерманское» waldan — владыка произошло от древнерусского владетель с корнем влад-, который распространили носители разных ветвей гаплогруппы R1a по Западной Европы.

Это были, безусловно, представители южных ветвей R1a. При этом концепция А. А. Клёсова, показывающая, откуда взялись кельты, хорошо объясняет, почему имя Владимир/Вальдемарус появилось в Галлии раньше, чем в среде саксов: кельты R1a несли это имя с собой, а саксы его у них перенимали. Но носители имен с корнем влад- шли, наверняка, и с Русского Севера, сначала на южнобалтийское побережье, очень возможно, создав по пути субклад Z280-L365. А затем их путь продолжился либо сразу с Балтии на север и до Британских островов, либо далее по Европе до Атлантики. Распространяясь по южнобалтийскому побережью, древнерусский корень влад- оставил свой след в лексике литовского языка, что отмечал еще А. Г. Кузьмин. В литовском языке слово valdymieras означает «обладатель», «государь», что есть простая калька — перевод значения русского имени Владимир. Таким образом, древнерусские понятия с корнем волод-/влад-/вл- влияли не только на развитие ономастиконов у тех народов, которые оказывались в сфере их культурного влияния, но и на развитие языковой лексики этих народов.

Следует отметить также, что эта лексическая основа волод-/влад-/вл- была полна для ее носителей такого глубокого смысла и значения, что оказалась одним из самых продуктивных именных компонентов при образовании антропонимов на территории Галлии и ее преемницы Франции. В книге Морле приводится порядка двух сотен имен только с начальным компонентом влад-/wald-. Это такие имена, как Uualdoradus (696 г.), Waldrata (779 г.), Uualtrada (780 г.), Gualderadus (653 г.), Vualdramnus (693–94 гг.), Waldricus (775–783 гг.), Waltirih (833 г.), Uualdrid (764–792 гг.), Uualtchrogus (742 г.), Vualtrocus (847 г.), Waldaldus (801–814 гг.), Waltarnus (771 г.), Vualdebertus (739 г.), Waldbertus (776 г.), Waldofridus (IX в.) и многие другие. По составу эти имена носят гибридный характер: если первый компонент — кельтское наследие, пришедшее из Восточной Европы, то конечный — мог принадлежать уже к германским языкам.

Именной компонент — влад/-wald мог быть и конечным. Например, в именах Мировлад, Святовлад, Роговлад в славянских именословах. А в Галлии отмечены такие имена, как Radoaldus, Rodwaldus, Herualdus, Leuodovaldus, Meroaldus и др.[593] Для скандинавских имен компонент vald(i)/-valdr/-aldr/-aldi с тем же значением «владетель» отмечается исключительно как конечный именной компонент, например, в именах Geirvaldr, Avaldi и др.[594] Что же касается имени Valdemar, то датский лингвист Р. Хорнби говорит об этом имени как заимствованном в именослове датских королей из древнерусских княжеских именословов. Первый его носитель был Вальдемар I Великий, правнук Владимира Мономаха по линии его матери Ингеборги Мстиславовны, который был назван в его честь[595].

Так, собственно, имя Владимира Мономаха и было унаследовано сначала датским королевским родом, принесённое туда дочерью Мстислава Владимировича княжной Ингеборгой. Будучи выданной замуж за датского герцога и короля ободритов Кнута Лаварда, княжна Ингеборга обогатила датский династийный именослов именем «Владимир», назвав в честь своего деда по отцовской линии Владимира Мономаха первенца от брака с Кнутом. Принц Владимир вошел в историю скандинавских стран как датский король Вальдемар 1 Великий (1131–1182). Дочь Вальдемара I Рикисса стала супругой шведского короля Эрика Кнютссона и назвала дочь именем Ингеборг в честь матери своего отца. А эта принцесса Ингеборг, ставшая женой известного шведского политического деятеля Бирье-ярла, ввела имя Вальдемар в шведский именослов, назвав этим именем своего сына в честь деда по материнской линии. Так и в шведском именослове появилось имя Вальдемар. Как видим, и датском, и в шведском именословах имя Вальдемар произошло от древнерусского Владимира.

Имя Владимир и именной компонент — мир/-мер

Рассмотрим теперь второй компонент в имени Владимир, т. е. — мир/-мер. В начале этого раздела я приводила слова Гедеонова о том, что в летописях, например, преобладает такая форма написания как Володимер/Володимѣр вместо Володимир, что еще Куник пытался использовать для доказательства того, что окончание на — мир/-мер заимствовано славянами из готских языков, невзирая на Титмара Мерзебургского, который оставил нам совершенно однозначные сведения об этимологии этого имени как «власть мира», т. е. давал значение конечного именного компонента как «мир».

И в норманизме закрепилось и всячески удерживается мнение, что основа — мъръ восходит не к славянскому «мир, покой», а к древнегерманскому mer» слава». По уверениям норманистов, истинное происхождение этой реликтовой основы было неизвестно жителям Руси на рубеже Х-ХІ вв., поскольку для норманистов русские как славяне появились в Восточной Европе позднее готов, соответственно, все именные реликты у русских должны были быть древнегерманской природы[596]. Клейн настаивает на неисконно славянском происхождении имени Владимир как раз аргументируя тем, что древнерусское звучание — «Володимер», а не «Володимир»[597].

На самом деле в русских источниках встречаются оба варианта написания имени — примеры приводились в начале раздела, поэтому важно выявить истоки чередования — мир/-мер в древнерусской традиции, для чего следует привлечь возможно полное количество примеров использования имен с данным компонентом в восточноевропейских именословах.

В древнерусской традиции, как уже сообщалось выше, сохранилось имя Владимир от времени войн русов с гуннами. Это был князь Владимир, сын князя Вандала из НИЛ, который соотносится с русским королем Владимиром из Тидрексаги, а также — былинный князь Владимир Всеславич Красное Солнышко. Первый компонент имени Владимир влад- рассматривался достаточно подробно, и его связь с глубинными истоками древнерусского ономастикона не может вызывать сомнений. Исследуем теперь, насколько древнерусским может быть компонент — мир/-мер, поскольку личные имена могли быть и гибридными.

В качестве первого примера стоит привести имя легендарного короля Олимара из Русции/Rusland (Rusciam), действовавшего в «Деяниях данов» Саксона Грамматика[598]. События, в которых участвует Олимар, относятся к легендарной части труда Саксона Грамматика, но имя Олимара, по замечанию А. Г. Кузьмина, находят аналогию в объединенной генеалогии герулов, вандалов и венедов, согласно «Генеалогическим таблицам» Хюбнера. В числе первых королей герулов был назван Алимер[599]. Время жизни короля русов/рутенов Олимара относится к эпохе взаимоотношений королей данов с гуннами, т. е. к той же эпохе, что и русский король Владимир из Тидрексаги.

Известно, что имена с использованием основы — мир/-мер как конечного именного компонента часто встречались у гуннских правителей и военных предводителей. Такое имя носил основоположник гуннской империи на территории Восточной Европы Болемир (правил с 371 г.). Известно и имя уже упоминавшегося гуннского военного предводителя Валамера/Велемира, руководившего нападением гуннов на Крым.

И совершенно в русле сказанного Иорданом об именах, о том, что готы «преимущественно заимствуют имена гуннские», имена с конечным компонентом — мир/-мер в именослове готских правителей появляются немного позднее, чем в гуннском именослове. Под 376 г. известен король остготов Витимир. О правителе дакийских готов Аримире (383/392) сообщает австрийский медиевист X. Вольфрам, уточняя, что готы Аримира относились к тем тервингам, которые в 376 г. не покинули родину, а продолжали жить севернее Дуная[600]. В V в. были король остготов Валамир (440–469) — имя, которое повторяет имя гуннского предводителя Валамира, и его младшие братья Теодемир (469–474) и Видимир (ум. 474). Известен и его сын Видимир Младший, отправившийся после смерти отца в Галлию и обосновавшийся, предположительно, в Лимузене[601]. Вторым именем Теодориха Великого (451–526) было имя Валамир[602]. В именослове вестготских королей есть имя Ретемера/Рецимера (Rekimer), одного из сыновей вестготского короля Теодерида/Теодориха. Это имя, вероятно, идентично имени выходца из варварской знати свевов и вестготов, римского патриция и полководца Рецимера (Rekimer), умершего в 472 (470?) г.[603]

Имена Теодемира и Ариамира встречаются в именослове королей свевов периода Свевского королевства на Пиренейском полуострове, куда свевы переселились из области между Карпатами и Средним Дунаем и где в начале V в. основали свое королевство, просуществовавшее чуть более полутора сотен лет и уничтоженное вестготами. От этого периода известны свевский король Ариамир (559–565), преемником которого стал король Теодемир (565–570)[604]. Поскольку известно, что их предшественник, король свевов Рехиарий (правил 448–456) взял в супруги дочь вестготского короля Теодерида/Теодориха (418–451), то появление в свевском именослове королевских имен с компонентом — мир/-мер объяснимо как их перенос по междинастийным линиям, причем как видно, это были и линии, ведущие к остготскому Теодемиру, так и к правителю Аримиру на Дунае: свевские Теодемир и Ариамир повторяют эти имена. Но как показывает имя вышеупомянутого полководца Рецимера, компонент — мер мог встречаться у свевов и ранее, поскольку неизвестно, получил ли Рецимер свое имя из именослова отца — свева или матери из рода вестготов.

В период правления короля вестготов Вамбы (672–680) «толстобрюхого» можно отметить несколько антропонимов с компонентом — мер/-мир. В мятеже, вспыхнувшем против Вамбы в Нарбоннской Галлии в 672–673 гг. на стороне мятежников принимал участие аббат Ранимир. Командующего мятежными войсками звали Виттимир, а имя одного из полководцев короля Вамбы было Вандемир.

Но личные имена на — мер/-мир фиксируются на европейском континенте в именословах многих династий или благородных семей, не ограничиваясь остготскими и вестготскими королями. В частности, имена с конечным компонентом — мар/-мер/-мир носили и короли вандалов. Известен король вандалов Визимар (ок. 334 г.). Имя Гелимер/Geilamir (530–533) носил последний король вандалов[605].

В 377/378 гг. во главе римского войска, высланного против вестготов году стоял начальник доместиков римлянин по имени Рихимер. Легендарный вождь франков носил имя Маркомир (конец IV в.). Согласно Григорию Турскому, франки под руководством Маркомира и еще двух предводителей перешли в 388 г. границу Римской империи и прошли грабительским походом по территории римской Германии. Через столетие, с образованием династии Меровингов в королевском именослове появляется имя Хлодомира (511–524).

Имена с — мир/-мер/-мар известны в именословах на территории Галлии, где были отмечены такие имена как Рикомер/Ricomerus (573 г.), Рихмар/ Richmarus (783 г.), Ригомар/Rigomar или Ригомир/Rigomir от того же времени, а также многие другие[606].

В этот же период мы отмечаем у правителей как балкано-славянских, так и других славянских династий значительное количество имён с окончаниями на — мир. Например, мы видим его в имени посла антов к аварам Мезамира (VI в.), в именах правителей южной Сербии Звонимира (ок. 650) и Прелимира (ок. 750), в имени правителя фессалийских славян-велетичей Аксамира (уб. в 799), в имени посла Болгарии в Константинополе при хане Круме (803–814) Драгомира, в вышеупомянутом имени великого жупана Сербии Властимира и его сыновей Мутимира (ум. 891) и Строймира, у легендарного чешского предводителя Честимира (IX в.), у хорватских князей Будимира (ок. 750–780) и Бранимира (870-е гг.) и др.

Итак, перед нашим взором прошли гуннские правители, остготские и вестготские короли, предводители и короли франков, короли вандалов и свевов, римские полководцы и патриции, представители кельтской знати. Слишком пестрая картина, никак не умещающаяся в понятие германского именослова. Где искать истоки этого многообразия?

Что касается готских именословов, то у нас есть свидетельство Иордана: готы заимствовали гуннские имена. А «гуннские» имена готов, по замечанию А. Г. Кузьмина, это как раз многочисленные имена на — мар/-мер/-мир. Разумеется, замечает Кузьмин, в этих именах нет ничего тюркского. И далее он напоминает замечание византийского дипломата и историка V в. Приска Паннийского, принимавшего участие в посольстве к правителю гуннов Аттиле, о том, что «гуннский» язык отличался от собственно «варварского» языка гуннов, причем если в последнем языке можно предполагать тюркскую систему, то «гуннский» явно относился к индоевропейской группе. Судя по всему, делает вывод Кузьмин, это был язык общения разноплеменного коренного населения Восточной Европы, на территории которой сложилось гуннское государственное объединение[607].

А кем было разноплеменное коренное население на той территории, где с конца IV в. формировалась держава гуннов? Здесь неоднократно приводились результаты исследований по ДНК-генеалогии о расселении в Восточной Европе, начиная с III тыс. до н. э., носителей Y-хромосомной гаплогруппы R1a, или ариев (ветвь R1a — Z93) и древних русов (ветвь R1a-Z280), а позднее — представителей их дочерних ветвей, разошедшихся позднее как по просторам Азии, так и расселившихся по Западной Европе под именем кельтов. Процитирую еще раз слова А. А. Клёсова: «…носители гаплогруппы R1a, фактически, праславяне или, во всяком случае, их братья преобразовали не только восток во II тыс. до н. э., выступая как арии (Индия, Иран, Средняя Азия, Ближний Восток, Северный Китай), но и не менее (возможно, и более) кардинально преобразовали и запад, выступая как исходные кельты. Западная и Центральная Европа — культурный продукт праславянской Русской равнины»[608]. Продвижение с Русской равнины на запад народов — носителей гаплогруппы R1a сопровождалось, естественно, и распространением их имен или именных компонентов.

Показав ранее на примерах вариантов имен Herman, Arman, Armin, Germain (Жермен), Germanaricus, что они стоят в одном ряду с именем западнославянского божества плодородия Герман и имеют корень ер, где her- является просто вариацией этого корня по примеру Яровит — Геровит (Herovit), я сделала закономерный вывод о том, что вышеупомянутые «германские» имена являются, фактически, Германскими именами или именами, которые происходят от древнерусского корня ер-, лежащего в основе древнерусских и западнославянских теонимов, распространявшихся по Европе. Там же было показано, что аналогичным образом расходились с Русской равнины антропонимы и теонимы с именными компонентами свят-/свет-.

Поэтому для того, чтобы понять редкостную распространенность в европейских именословах имен с мар/-мер/-мир, надо также обратиться к самым истокам языка древних русов и ариев и поискать соответствия в сравнительном анализе древнерусской и санскритской лексики.

В церковно-славянском словаре Григория Дьяченко можно выделить следующие значения для слов міръ и миръ.

Міръ: 1. Весь земной шар, вселенная. 2. Род человеческий. 3. Иногда все то, что духовному царству Христову сопротивляется. 4. Также то, что «отводит нас от закона Божия». 5. Состояние земного жития. 6. Обитающие в мире. 7. Все те вещи, «кои даются нам к употреблению». От слова міръ образованы: мірный — земной, светский, здешний, временный; противополагается премірному, т. е. небесному, вечному; міробытие — то время, в которое міръ восприял своё начало, міротворение, міросоздание; міродержитель — иногда значит діаволъ; міролюбезный — вожделенный міру, роду человеческому;

Миръ: спокойствие, тишина. От этого корня: мировати — жить мирно, «в безмятежии быть». Но с этим словом связано и мереть (церк. — слав. мрѣти, санскр. мри, лат. mоri) — умирать; собственно — приходить в состояние покоя, успокаиваться, отсюда миръ — покой. Спокойствие, тишина[609].

Как видим, слово мир в древнерусском языке выступает понятием глубоко экзистенционального значения с настолько широким спектром значений, что изначально потребовались две формы его написания. Это свидетельствует о том, что слово мир имеет древнейшие корни в русском языке и прошло долгий путь в истории древнерусского мировоззрения и в образно-поэтической системе русского языка. О древности этого понятия говорит его связь с дохристианскими временами, которая в словаре определяется как то, «что духовному царству Христову сопротивляется». Мир в значении покой соотносится с глаголом мереть — успокаиваться, что родственно санскритскому мри. Эти примеры яснее ясного показывают, что в русском языке мир- чередуется с мер- в словах одного семантического ряда, и это явление имеет архаичную природу, учитывая сходство древнерусского мереть и санскритского мри, что и объясняет ту легкость, с которой мир-/мер- варьировались в имени Владимир.

Мара: обморок, исступление. В словаре Даля есть добавления:

Мар м. (см. мара) юго-вост. одинокий бугор, курган, насыпь или природная сопка; сложенная, для приметы из камней сахарная голова, пирамида; мары, как и бабы (из одного камня) ставились на сторожевых высотах.

Дополнительную информацию для размышления можно почерпнуть из того материала, которым поделился А. Е. Федоров, упоминавшийся выше в связи с его работами, посвященными анализу сходства древнерусской и арийской культур. Представляется, что этот материал важен для анализа вариантов имени Владиміръ/Владимеръ.

Санскр. mar (маар, формы: mriyate, marate и др.) — умирать, гибнуть Мага [мара] — убивающий кого-либо, 2) смерть, умирание, 3) Мир смерти, земной мир.

То есть «это именно міръ в дореволюционном правописании, — подчеркивает А. Е. Федоров, — соответственно, значение имени Владиміръ — „владеющий земным миром“». При этом вариант имени Вальдемар получается ближе к санскриту, но гласные легко меняются.

Mira [мира] — 1. море, океан, 2. край или подножье горы. Море, океан окружают гору Меру — они есть бесконечное пространство міра. С этим словом перекликается и maru — пустыня, дикая местность, просторы 2. гора, скала. Meru [меру] — Меру или название Золотой горы, по форме напоминающей цветок лотоса. На её вершине, в центре, расположен город Брахмы, а вокруг него расположены 8 городов Покапал, Хранителей сторон света. Таким образом, заключает Федоров, гора Меру стоит в центре Міра.

Кроме этих значений, дополняет А. Е. Федоров, словенский языковед Фр. Миклошич давал слову миръ значение славы, и в этом последнем смысле он считал слово миръ совершенно тождественным со словом слава, а потому также — однозначащими личные славянские имена в роде следующих: Болемиръ — Болеславъ, Бранимиръ — Браниславъ.

Итак, в санскрите есть основы слов mar-/mīr-/mer со значениями земной мир, бесконечное пространство или вселенная, священный центр вселенной, великая гора и т. д. Значения плавно переходят одно в другое и сопоставимы друг с другом, а гласные в корне чередуются. В русском языке также есть все три основы мир-/мар-/мер-, где значения в чем-то отождествимы с соответствующими санскритскими, но в чем-то проявляют самобытность. Древнерусский мир/мір как земной шар и человеческая обитель сопоставим с санскритским mara как земной мир, а древнерусский мир/мір как вселенная — с санскритским mira — бескрайнее пространство, т. е. тоже вселенная, древнерусский мир как покой с вариантом мѣреть — умереть, т. е. получить вечный покой перекликается с санскритским мага — мир смерти, санскритские meru и mira как гора соотносятся с русским мар как курган, сопка, сторожевая высота. Но сакральное значение образа золотой горы Meru как центра мира ближе соотносится с древнерусским мір как всеобъемлющим понятием для мира земного и духовного, породившего идею мірного как земного и идею премірного, т. е. небесного, вечного.

Поэтому санскритские таr-/тīr-/тer и древнерусские мир-/мар-/мер- были практически взаимозаменяемы как именные компоненты в антропонимах, что видно на примере летописного Владимир/Владимѣр или западноевропейских примеров, например, вышеприведенных из Галлии: Ricomerus, Richmarus, Rigomar или Rigomir. Но можно из этого же каталога Морле взять такие примеры как Arcemirus и Archimarus, Druggemirus и Drogmarus (явно галльские вариации Драгомира и датской Дагмар), Wadamirus/Wadimirus и Wadelmarus, Waimarus и Waimerus. Таким образом, мы видим, что в западноевропейских именословах имелись и варианты именных компонентов теr-/тіr- аналогично с древнерусским именословом, так и компонент таr-, что было ближе к санскритскому «мир земной».

Поэтому попытки германистов, как это следует из работы Н. А. Ганиной «Готские имена: проблемы и интерпретации», представить, готское Vаlamer/ Walamir как двучленное имя собственное германской этимологии (Vаlamer < о/r *wala- «павшие» + *mēriz «славный, знаменитый») или трактовать его как похвальный эпитет короля (также, само собой разумеется, из германской этимологии), известного своими войнами и победами: «Павшими славный»[610], выглядит устаревшим германоцентризмом. Соответственно, и утверждения норманистов о том, что именной компонент — мъръ в имени Владимьр восходит не к древнерусскому «мир, покой», а к древнегерманскому — тĕr «слава», также к науке отношения не имеет, поскольку «древнегерманское» — mĕr — это санскритское mera — священный центр мира, который идентичен древнерусскому мір — мир земной и санскритскому mira — бесконечное пространство мира, а также древнерусскому мир — слава, и это последнее золотит лучами славы три предыдущие понятия — знаменитую Меру и прославленные миры обитания рода человеческого, поэтому все они взаимозаменяемы как в древнерусских, так и в западноевропейских антропонимах. И это от них ведут свое происхождение германские эпитеты или «этимологии», которые на самом деле являются вторичными произведениями от санскрита и современного ему языка древних русов.

Здесь стоит привести слова Л. Рюбекейля, данные в рецензии на его книгу современным лингвистом Д. С. Николаевым: «…автор подвергает жесткой критике структуралистский подход в исследованиях архаичных культур, который разрабатывают последователи Ж. Дюмензиля. Л. Рюбекайль указывает на склонность представителей этой школы рассматривать культуры как замкнутые системы, развивающиеся исключительно в соответствии с внутренними закономерностями и не допускающие внешних влияний. Этот подход не может, с точки зрения, с точки зрения автора, объяснить всех наличных фактов и заставляет исследователей — пуристов (оказывающихся куда большими консерваторами, чем создатели структуралистской методологии — лингвисты) измысливать самые невероятные „структурные“ интерпретации для явлений, которые могут быть объяснены путем заимствований»[611].

Вот именно путем заимствований и из глубинных традиций древних русов и ариев — носителей древнерусского языка и санскрита перешли мир-/мар-/ мер-, также как и другие рассмотренные здесь именные компоненты в кельтские и германские языки. В ходе межэтнических контактов носителей Y-хромосомной гаплогруппы R1a или потомков древних русов и ариев происходило формирование полиэтнических социально-политических общностей с именословами смешанного состава.

Так, имена гуннских пришельцев Болемира и Валамера/Велемира явно транслируют имя русского короля Олимара, как оно передается Саксоном Грамматиком. Но и имя вышеупомянутого короля герулов Алимера явно сопоставимо с именем короля русов/рутенов Олимара у Саксона Грамматика, а в объединенной генеалогии герулов, вандалов и венедов мы видим и такие королевские имена как Визилаус и Витислаус (Всеслав и Вышеслав/Вячеслав), а также Мечеслав и неоднократно повторявшиеся имя Радегаста. Эти примеры говорят о том, что имена потомков древних русов распространялись и по югу, и по северу Европы.

Именословы гуннских правителей оказывали безусловное влияние на именословы остготских королей, возможно, и вестготских королей. Но короли вандалов (Визимар, Гелимар) с большей долей вероятности восприняли свои имена непосредственно из древнерусских именословов, если мы примем во внимание, например, непримиримую вражду вандалов и готов. В. И. Меркулов отмечал, что во время великого переселения народов вандалы вели кровопролитную борьбу с готами[612]. Король вандалов Визимар и пал в битве с готами, стремившимися вытеснить вандалов из Дакии.

Но такую же борьбу с готами вели и русы в вышеупомянутых эпических памятниках. Эпический князь Владимир назван сыном князя Вандала. За этими легендарными образами — символами просматривается сохранившаяся в памяти европейских народов бурная история первых веков нашей эпохи, история полиэтнических союзов и противостоявших им тоже полиэтнических объединений. За тысячелетия связи между правителями таких объединений развивались, усложнялись, что иллюстрируется и вышеприведенной картиной образования новых отводков от гаплогруппы R1a.

Когда разноплеменный мир взрывался вооруженными конфликтами, выплескивая на европейские просторы миграционные потоки и воинские объединения, напоминавшие будущих крестоносцев западноевропейского средневековья. Так, по крайней мере, выглядят готы в описании русского гонца в Риме Дмитрия Герасимова, который сообщил, что имя готского народа у них и знаменито и «что для этого похода собралось вместе множество народов и преимущественно перед другими московиты», а те, кто называли себя готами, выступили зачинщиками этого похода[613]. Вместе с людьми расходились и антропонимы, передаваясь из поколения в поколение. Поэтому и раннее появление у кельтов вариантов имени Владимир, на что обращал внимание А. Г. Кузьмин, имеет связь с древнерусским эпическим Владимиром, имя которого рождено в купели древнерусской лексики, связанной с волотами/велетами Русского Севера и вельтинами/вильцами южнобалтийского побережья.

Глава 3

Об имени Рюрик

Норманизм об имени Рюрик

Занесение имени Рюрика в число шведских имен произошло в рамках шведского политического мифа и произошло это, как было сказано выше, с легкой руки шведского сановника и историка П. Петрея. Он использовал «этимологическое» препарирование имен и названий в духе готицизма. По примеру того, как у Иоанна Магнуса троянец Телефф с легкостью превращался в «шведа» Елеффа, а имя гиперборейского мудреца Авариса у Штэрнъельма оказывалось испорченными шведскими именами Эварта или Иварта, так и Петрей взял имя Рюрика и заявил, что оно испорченное шведское имя Erich, Frederich или Rodrich.

Далее имя Рюрика появилось в сфальсифицированном официальном отчете шведской делегации после переговоров в Выборге 28 августа 1613 г. как Rurich («De Nougårdiske kunde bewijsa af sijne Historier, at the hafwe hafft ifrän Swerige en Storfurste benämndh Rurich»), в котором сфальсифицированная запись провозглашала, что сами новгородцы помнили о князе Рюрихе из Швеции. Но поскольку на переговорах велись и неофициальные записи, то из них мы знаем, что на самом деле новгородцы рассказали, что был у них князь Рюрик от рода из Римской империи, и в этих записях имя Рюрика было зафиксировано как Rodoricus («…udaf det Romerske Rikedt benemd Rodoricus»).

Через несколько десятилетий в Рудбековой «Атлантиде» мы встречаем короля от варягов-шведов (Waregis/Swenska) с Варгёна или Волчьего острова по имени Roderick или Rörick Varg (Рёрик Волк), которого Рудбек уже без всяких сомнений записал в шведы, поскольку своими первыми королями русские считали тех, кто пришёл с острова, Варгёна, а Варгён находился по другую сторону Балтийского моря, то по глубокомыслию Рудбека, это могла быть только Швеция.

«Атлантида» Рудбека запустила маховик «научных» обоснований древних корней шведского владычества в России через доказательство шведского происхождения варягов. Первыми были лундский профессор Арвид Моллер и профессор из Обо Альгот Скарин. Основным источником для их диссертаций являлась «Атлантида» Рудбека и весь ее фантомный гигантизм, который мыслился как реальная история древней Швеции.

«Этимологии» придавалось большое значение, что было естественным, поскольку фактов-то не было. И разумеется, с особой благородной вдумчивостью преподносились этимологии имен древнерусских князей. Для обоих авторов, как и для всех шведских последователей Рудбека было ясно априори, что летописные имена, конечно же, шведские. Сказал об этом Рудбек? Сказал! А Рудбека вся Европа знает! Подобрать только надо что-нибудь более или менее подходящее по созвучию. Моллеру представлялось, что шведский вариант Рюрика был Rörek или Roderik. У Скарина имя Рюрика выглядело как Rorecum. Диссертации Моллера и Скарина уже напрямую связывают шведскую традицию мифологизации своей истории с Байером, поскольку он статью «О варягах», в основе своей, скомпилировал из работ шведских авторов, в том числе из диссертаций Моллера и Скарина.

Уверенный в том, что имя Рюрик есть имя народа «скандинавского или датского», Байер перечислял такие варианты этого имени, как датский Рорик, как норвежский Грорекур или Рорекур, как Рорикр и Рурик «от гробовых камней», а также как Ругерик и Рогерик у немцев.

В XIX в. в работах А. А. Куника стала обозначаться и «этимология» для имени Рюрик. Рассуждая об имени Руси, Куник предложил возможную общую основу — готское слово Hroðs (от hrôth — слава), от которого в том числе возникло и имя Rorik. Филолог и славист А. С. Будилович развил догадку Куника о связи имени русь с древнегерманским словом *hrôþ- *hrōð — «слава». Блеск этой «славы» отразится впоследствии и на «этимологизировании» имени Рюрик, поскольку Будилович восстановил эту основу и в ряде личных имен, отметив, что в древнесеверном языке (проще говоря, в древнескандинавском) — hrōðr — слава сохранилась и в именах собственных Hróaldr от *Hróðvaldr, в англосаксонском именослове от hréð — слава, в таких именах, как Hróðgar, Hróðmund, Hróðulf, в древневерхненемецком — в личных именах Hrôdulf и Hrôdigêr[614].

Но в общем и целом, как справедливо отметил А. Г. Кузьмин в начале XXI в., «интерпретация имен недалеко продвинулась со времени З. Байера. Отыскание приблизительных параллелей обычно считается достаточным для доказательства норманского происхождения имени, хотя эти имена не имеют в германских языках, как заметил еще М. В. Ломоносов, „никакого знаменования“. При этом даже не ставится вопрос: а откуда эти непонятные имена попали к германцам? Между тем параллели, и подчас с ясным значением, отыскиваются в других языках»[615].

Ведущим специалистом по теме скандинавской этимологии древнерусских имен как доказательства скандинавского происхождения Рюрика с братьями является сегодня Е. А. Мельникова. Вот пример аргументации, приведенной в одной из ее статей, посвященных специально рассмотрению древнерусских княжеских имен: «…несомненным моментом является „варяжское“, т. е. скандинавское происхождение Рюрика. Об этнической принадлежности прямо не говорится ни в одном из вариантов сказания… Однако упоминание того, что Рюрик приходит по приглашению послов, отправившихся „за море к варягам“, достаточно убедительно свидетельствует об этом. На то же указывает и этимология имени Рюрик (Hrœrekr)…»[616].

Здесь видны основные «аргументы», обосновывающие «скандинавскую» принадлежность Рюрика, взятые прямо из Рудбека: географическая координата «за море к варягам» и этимология имени, при этом слово варяжское берется в кавычки (все-таки какое-то беспокойство это слово вызывает у норманистов), а слово скандинавское — без кавычек.

По поводу выражения «за море» Мельникова поясняет, что «летописные тексты не дают никаких оснований для определения места (региона), из которого Рюрик пришел в Приильменье. Не может быть твердой уверенности даже в том, что он был выходцем непосредственно из одной из Скандинавских стран, а не потомком скандинавов, преселившихся некогда, например, в Восточную Прибалтику или Юго-Западную Финляндию. Обычная ссылка на выражение „из-за моря“ как на свидетельство того, что он был шведом (или норвежцем, или датчанином), вряд ли справедлива. Выражение „варяги из-за моря“ в „Повести временных лет“ встречается более 10 раз и носит устойчивый, формульный характер. Варяг, т. е. попадающий на Русь житель Скандинавских стран, приходит „из-за моря“ по определению. Потому в каждом конкретном случае может не нести прямой смысловой нагрузки, а быть своего рода топосом»[617].

Несмотря на оговорку о том, что летописные тексты не дают оснований для определения места, откуда был призван Рюрик, Мельникова совершенно категорично определяет это место как Скандинавский полуостров, поскольку Рюрик — варяг, а варяг у неё — «попадающий на Русь житель Скандинавских стран». Мельникова совместно с Петрухиным являются сегодня ведущими теоретиками в обосновании скандинавского происхождения летописных варягов. Но при ближайшем рассмотрении оказывается, что никаких конкретных доказательств ими не приводится. Да, собственно говоря, и не может быть приведено, поскольку все постулаты норманизма проистекают из фантазийного ненаучного источника, одним из которых является «Атлантида» Рудбека (примеры приведены выше).

Аргументация норманистов относительно летописного выражения «за море к варягам» как якобы убедительного свидетельства о скандинавском происхождении Рюрика, не выдерживает критики. Обращение к источникам показывают, что летописное «из-за моря» означало и южнобалтийское побережье, как это было, в частности, в примере с приездом дочери Витовта княжны Софии в Москву «из-за моря, от немцев», что С. М. Соловьев комментирует как «т. е. из владений Ордена, где жил тогда Витовт». «Заморьем» мог быть Гданьск/Данциг относительно Пскова и Новгорода, т. е. практически любая территория, с которой было морское сообщение. А фраза «из-за моря от немцев» косвенно подтверждает тот факт, что Рюрик был призван с южнобалтийского побережья, поскольку летописное «от варяг» явно было заменено в более поздних летописях на другое формульное выражение «от немец», в связи с образованием Ордена.

Таким образом, если исходный постулат о том, что «варяжское» — это есть «скандинавское», ничем не доказан, невозможно идти дальше и начинать рассуждать о скандинавской этимологии имени Рюрик.

Однако в вышеупомянутой статье об именах древнерусских князей Е. А. Мельникова, убежденная в том, что летописное «за море» указывает все-таки на Скандинавский полуостров, сообщает, что на скандинавское происхождение летописного князя указывает и этимология самого имени Рюрикъ, исходная форма которого, по ее убеждению, Hrœrekr и является типичным древнескандинавским и древнегерманским именем: «Подавляющее большинство древнегерманских двухосновных личных имен… по своей семантике являются, а генетически и восходят к хвалебным эпитетам… Таковы, например, имена Hrœrekr (Hróđrekr) — „могучий славой“…»[618].

При этом Мельникова ссылается на статью Г. Шрамма «Die erste Generation der altrussischen Fürstendynastie»[619], в которой он, рассуждая об именах Рюрика, Синеуса и Трувора, определяет их как «три аутентичных скандинавских имени» или «три скандинавских оригинала», вошедших в ткань восточнославянского языкового развития. Пусть они звучат по-славянски — как Рюрик, Синеус, Трувор, но объясняться они должны, по убеждению Шрамма, исходя из фонетических особенностей северогерманского, вернее, древнешведского языка IX века. При этом же Шрамм сообщает, что «Рюрик — древнешведский эквивалент заимствованного общегерманского популярного имени Roderich. И это настолько ясно, с ликованием констатирует Шрамм, что антинорманисты до сих пор не могли предложить никакой альтернативы»[620].

Насколько я знаю, в современной российской науке имя Рюрик особо и не обсуждалось как древнешведский эквивалент заимствованного общегерманского Родерик/Roderich[621], хотя как явствует из вышеприведенных примеров, такая форма имени Рюрика использовалась. Помимо этого, в канву норманистской аргументации при рассуждениях об имени Рюрик вплеталось там и сям слово «древнегерманское», но без погружения в детали. Замечание Шрамма представляется наиболее интересным из всего, что содержится в его статье, поэтому полагаю рассмотреть «общегерманское Родерик/Roderich» во всех подробностях.

Но прежде хочу привести примеры из работ шведских языковедов, касающихся скандинавской антропонимики и конкретно анализа имени Рюрик.

Скандинавские лингвисты о скандинавских именословах и имени Рюрик

Относительно традиций имянаречения у народов скандинавских стран шведский исследователь скандинавского рунического наследия и именослова, сохраненного руническими надписями, Ассар Янцен сообщал, что уже в глубокой древности акты имянаречение именем были связаны с религиозными ритуалами. У германцев вообще, напоминал он, имянаречение сопровождалось поливанием водой, т. е. было чем-то вроде языческого крещения, а также — подношением ребенку подарков. Вместе с тем Янцeн подчеркивал, что многие личные имена, сохранившиеся от викингского периода, трудны для понимания и толкования. Антропонимическая часть лексики подвержена под влиянием времени сильному «износу», именные компоненты, составлявшие изначально имя, могли настолько сократиться и упроститься, что имя изрядно меняло внешний вид.

Но даже в тех случаях, когда нам известно, из каких составных частей было построено имя, продолжал Янцeн, мы не можем быть уверенными в том, что его компоненты заключали какое-то общий смысл. Уже в первых веках нашей эры двучленные имена составлялись чисто механически, с помощью принципа варьирования, без особых мыслей о наделении их в составе имени цельным содержанием. Поэтому при истолковании имен всегда есть риск произвольно наделить конкретным содержанием какое-либо имя, изначально, возможно, никакого логического содержания не имевшего, а просто отражавшего принцип повтора или варьирования отдельных именных компонентов. Особенно это касается старинных, вышедших из употребления имен. В этих случаях, обращает наше внимание Янцeн, даже если мы с определенной долей вероятности знаем, что компоненты, составившие имя, несли в себе определенное содержание, понять его некий общий смысл бывает сложно.

На эти слова Янцeна стоит обратить особое внимание, поскольку они наводят на мысль, что многие «истолкования» скандинавских имен у российских норманистов типа вышеприведенного «могучий славой», являются модернизированным фантазированием, не имеющим связи с раннесредневековой традицией имянаречения.

Но продолжу пересказ рассуждений Янцeна о специфике работы с раннесредневековыми скандинавскими именословами. Другая сложность, с которой сталкивается толкователь имен, писал Янцeн, состоит в том, что старейшие имена уходят своими корнями в древнейшие представления и мировоззренческие ценности. Личные имена отражают изменения в истории культуры народа, мир его представлений и т. д., а не являются простым фактом номинации. Мы думаем, что мы знаем достаточно хорошо духовный мир древних германцев, историю культуры и мифологию. Но многое в этой тематике дискутабельно и ненадежно. И в толковании имен, которые отражают старинные отношения, можно легко допустить ошибку. В наши дни толкование имен — часто результат дилетантских спекуляций. Толковать отдельные имена без обширного исследования других имен такого же типа и возраста, заранее обрекать себя на неудачу. Многие имена пришли в Скандинавию в период Великого переселения народов и, как правило, преобразовывались в соответствии с фонетическими особенностями скандинавских языков, приобретая облик местного скандинавского имени. Этому способствовало и сходство между различными ветвями германских языков. При определении того, скандинавское ли это имя или заимствованное, было допущено много ошибок. Если какое-либо имя найдено на древнескандинавском рунном камне, а в более позднее время не зафиксировано в Скандинавии, но встречается в других германских языках, то с большой долей уверенности можно сказать, что это имя для Скандинавии заимствованное. Оно может быть реликтом более древнего общегерманского антропонимикона, подчеркивает Янцен[622].

Краткие выводы из рассуждений Янцена, таковы: в двучленных скандинавских именах совсем не обязательно исходить из мысли, что обе его части объединены общим содержанием, имя могло быть скомпоновано, исходя из принципа наследования различных именных компонентов, при этом цель наполнить его общим содержанием не ставилась; имена уходят корнями в древнейшие верования и культовые традиции, в мифологию; имена могут быть заимствованными, и это касается, в том числе, имен, обнаруженных на рунных камнях, при этом очень сложно бывает определить только по внешнему виду, скандинавское это имя или заимствованное, поскольку иноземные именные компоненты, адаптируясь к скандинавским произносительным нормам, значительно меняли свой внешний вид. За примерами далеко ходить не надо. С распространением христианства в скандинавских именословах появилось множество библейских имен. Некоторые из них были преобразованы, согласно нормам скандинавских языков. Например, библейское Laurentius получило сокращенную форму Lars, а библейское Nicolaus укоренилось как Nils. Казалось бы, что может быть по внешнему виду более скандинавским, чем Ларс или Нильс? А вот и эти имена оказываются заимствованными, измененными на скандинавский манер библейскими именами.

Другой известный шведский лингвист Карл Ивар Модеер писал о том, что в германоязычных странах создавалась общая система именных элементов, которые в значительной степени относились к древнейшей сокровищнице антропонимического наследия. Такие элементы как — björn, — borgh, — ger, — gisl и др. имеют свои соответствия в древних английских и немецких именах. Поэтому древнешв. Ødhger содержит те же элементы, что и англо-саксонское Eadgar, древнешв. Asmund соответствует древненем. Ansemund и т. д. Какие-то из древнейших компонентов со временем исчезали, какие-то оставались. К началу исторически верифицируемого времени создалось ядро именных основ, унаследованных от древнегерманской традиции или даже из древнеиндоевропейского языка, а также сложился определенный способ их варьирования[623]. Архаичные двусоставные имена рассматриваются с учетом принципа варьирования, т. е. первая и вторая основы анализируется отдельно в составе того ряда имен, где они используются.

Интересующее нас имя Рюрик рассматривается в работах скандинавских лингвистов в форме Hrørekr/Hrørikr для древнеисландского и древненорвежского именословов, в форме Rørik — для датского и древнешведского именословов.

Вот как первый компонент в имени Hrørekr рассматривается Янцeном.

Hro (d)-, чередующееся с Hro- в Hrørekr, = древнесканд. hróđr, м. р., «хвала», англосак. hréđ «слава, победа» (сравн. с гот. hrōÞeigs «победный»).

Этот начальный компонент встречается в самых обычных именах. В мужских именах Hróaldr (в Норвегии пишется также Roaldr, Ruald(d), Roaldher т. д.), — arr (в Норвегии также Ruar, Roar и т. д.), Hróđgeirr, Hrómunder, Hrollaugr, — leifr, Hrōrikr, а также образованное в результате сильного стяжения имя Hrólfr и др.

В имени Hróaldr (rhoAltR на рунном камне Ватнстенен в Норвегии, VIII в., или древненем. Hrōdowald) можно наблюдать следующую динамику развития: *HrōÞi-walduR или *-waldaR > *Hrōđ-waldR > Hróaldr, и далее в норвежских диалектах Ruáder > Rálder, Hroaar (англосак. Hróđgár, древненем. Ruodger), прасканд. *HrōÞi-gaiRaR > *Hrōđ-gaRR > *Hrōwarr > Hróarr и далее в норвежских диалектах Ruár > Roar.

Янцен замечает, что ранее предполагали, что в приведенной цепочке имя Hróarr было первичным и явилось из Швеции или Дании, но впоследствии от этой мысли отказались. Сам Янцен думал, что в названных именах могли чередоваться два или три различных имени. По его мнению, кроме уже названных, к указанному ряду следует добавить и другие сходные имена в скандинавских и древненемецких именословах, например, древненемецкие Hruodwar (праскнд. *HrōÞiwarjaR) и Hrōdhari (прасканд. *HlrōÞi-harjaR).

Hrørikr, по мнению Янцeна, произошло от *HrōÞi-rikaR или — rīkiaR (срав. с древненем. Hroderich, англосак. Hréđric) в результате переогласовки и выпадения đ. Подобные примеры трансформации имен известны[624].

Прежде чем перейти к рассмотрению конечного компонента — rīkiaR, проанализируем кратко данные по первому именному компоненту, являющемся, согласно вышеприведенному, образующим для имени Hrørekr.

Первое, что обращает на себя внимание, это большой разброс в пространстве имяобразующей основы — от готского hrōÞeigs «победный» до англосак. hréđ «слава, победа» — и соответственно, заметная продуктивность этого компонента в создании имен у многих народов: от древненемецких Hrōdowald, Ruodger, Hruodwar, Hrōdhari, Hroderich до англосаксонских Hróđgár и Hréđric. Далее, мы видим, что основа hró (đ)-/hrø- выступает в реальных примерах как со знаком придыхания «h», так и без него в форме rua-/roa- /ruo-. Означают эти вариации только различное написание одного и того же имени или эти чередования отражают, по проницательному замечанию Янцена, наслоения двух или трёх различных имен? Вернусь к этому вопросу позднее, а сейчас, как минимум, можно констатировать одно: и первый именной компонент hró (đ)-, и образованное от него имя Hrørikr ранее обнаруживаются на европейском континенте, а не в скандинавских именословах, соответственно, происхождение этого имени сразу выводит его за рамки скандинавского имени.

Имя Hrørikr является вариантом англосаксонских имен Hróđgár и Hréđric, а также древненем. Hroderich[625]. Попытки скандинавских ученых довоенного периода (в частности, шведского археолога и литератора Б. Нермана) объяснить появление древненемецких и англосаксонских имен с композитом hrōđ- как заимствования из шведских или датских именословов были явной данью традициям донаучной шведской и датской историографии, еще доживавшим свой век в творчестве некоторых ученых, прежде всего, археологов. Как отмечал Янцeн, это было совершенно неверно, и опровергалось, в первую очередь, хронологией.

Например, имена Hróđgár и Hréđric известны из англосаксонской эпической поэмы «Беовульф», создание которой датируется началом VIII в., а события — периодом до переселения англов в Британию, в поэме описываются столкновения англов и ютов (у некоторых авторов, гётов с юга современной Швеции)[626]. Начало нашествия на Британские острова англов и их соседей ютов, а также саксов и фризов, относится к V в. Естественно предположить, что в лоне этих переселений происходил и перенос именословов названных народов, явно связанных с пестрыми по происхождению именословами европейского континента.

Откуда же у Шрамма, а вслед за ним — и у Мельниковой такая безапелляционная уверенность в том, что летописное имя Рюрика должно рассматриваться именно, «исходя из фонетических особенностей древнешведского языка IX в.», если компоненты, его образующие, обнаруживались на европейском континенте чуть не с V в. и по пути на Скандинавский полуостров обязательно миновали южнобалтийское побережье? Мы имеем полное право сказать «по пути», поскольку сам же Шрамм с неподражаемой безапелляционностью сообщает, что Рюрик — это «эквивалент заимствованного общегерманского имени Roderich».

Насколько Родерих является «общегерманским» именем, поговорим позднее, а что до самоуверенности названных авторов, то объяснение ей только одно — рудбекианизм, образчики которого были приведены в начале этой главы. Правда, рудбекианизм в статье Шрамма изрядно подвыветрился. У Рудбека ведь всё, включая имена богов и культурных героев, пришло на европейский континент из Швеции, а Шрамм уже отмечает, что многие имена в скандинавские страны пришли с европейского континента, т. е. являются там заимствованными, но разумеется, заимствованными в лоне «общегерманского» именослова. Однако их путь на Русь, по убеждению Шрамма и Мельниковой, мог идти только через Швецию — тут рудбекианизм у норманистов стоит нерушимо.

Но прежде чем двигаться далее неисповедимыми путями «общегерманского» именослова, рассмотрим второй компонент в имени Рюрик, а именно компонент — rekr, — rikr, Согласно материалам, приведенным в работе Янцена, конечный компонент — rekr, — rikr имеет значение «властелин, государь», для чего он приводит сравнение с готс. reiks. Этот конечный компонент, сообщает Янцен, является ранним германским заимствованием из кельтских языков. В подтверждение он приводит следующие примеры заимствования имен с этим окончанием: из английского Kynríkr (англосакс. Cyneric), нем. Meistríkr, Þjóđrekr (нижненем. Didrikr), в позднее средневековье стали популярными Friđrekr (древневерхненем. Frithuric, гот. FreiÞareiks), в основном, в нижненем. Heinrekr (обычно, Henrich, Hinrik)[627].

Таким образом, именной компонент — rekr/-rikr является заимствованным не только в скандинавских языках, но и шире — в германских языках вообще, усвоен этими языками из догерманской языковой традиции, что подтверждает уже высказывавшуюся мысль о том, что «чисто» скандинавские или даже «чисто» германские имена — это, в значительной степени, фантом, умозрительная конструкция. Основное большинство антропонимов возникали в результате взаимодействия различных языковых традиций, когда как минимум одна часть антропонима заимствовалась извне. Имена германского именослова, представляющие собой кельтско-германские гибриды, хорошо известны специалистам. Исследовательница готских имен И. А. Ганина подчеркивала, что, например, «остготские двучленные композиты с этимологически темным первым компонентом получают наиболее убедительное объяснение при сопоставлении с кельтскими данными. Такое положение вполне согласуется с наличием в готском ономастиконе одночленных имен кельтской этимологии…»[628].

Итак, имя Hróđrekr/Hrœrekr, которое по уверениям норманистов, является скандинавским оригиналом для летописного Рюрика, состоит из двух компонентов, первый из которых находит более ранее проявление в именословах англосаксов, следовательно, имеет связь и с ютландской прародиной англов. А англы были соседями и союзниками с южнобалтийскими варинами, и в этом союзе варины не должны исключаться как доноры в культурном и прочем обмене с англами, т. е. исходные прототипы для данного имени следовало бы начать разыскивать в более древних слоях индоевропейских языков, чем германские языки.

Второй компонент, согласно совершенно определенной оценке Янцена, является заимствованием в германских языках из кельтского. Следовательно, имя Hrœrekr/Hrørekr выступает как вариант кельтско-германского гибрида и уже на данной стадии нашего исследования теряет свою «общегерманскую» непорочность. Следовательно, заимствованный характер данного имени в скандинавских именословах уже не может вызывать сомнений, но теперь необходимо выяснить, как и когда это имя могло войти в «общегерманский» именослов.

Для этого вернемся снова к статье Шрамма и к его указанию на то, что имя Рюрик (Rjurik) являлось вариантом любимого общегерманского имени Родерик (Roderich). Этим аргументом Шрамм очень гордился, заявив, что антинорманисты ничего против данного факта, т. е. связи Рюрика с Родериком, выставить не могут[629]. А антинорманистам ничего и не надо выставлять, поскольку Шрамм, преподнеся эту связь, так блестяще выбил имя Рюрика из числа природно скандинавских имен, что антинорманистам остается только кланяться и благодарить Шрамма.

Имя Рюрик/Родерик в западноевропейских именословах

Посмотрим, где встречается имя Родерик (Roderich) и его варианты. Сразу же обнаруживается, что эта форма имени имеет очень большой разброс и встречается на пространствах от южных приделов Европы до Британских островов. Так, последний король визиготов, правивший короткий срок в 710–712 гг. носил имя Родерик. Его имя осталось на монетах, отчеканенных в Толедо, в форме Rudericus (Rvdericvs), в официальном перечне визиготских королей как Ruderigus, а в хрониках как Rudericus. Испанская форма этого имени — Родриго, и в этой форме оно стало одним из наиболее распространенных имен в латинских именословах. Немецкий вариант имени Roderich и английский вариант Roderick истолковываются как «прославленный властелин», что логично определяется вышеприведенным значением первого компонента (англосак. hréđ «слава, победа», гот. hrōÞeigs «победный»), и значением второго, заимствованного кельтского компонента — rekr, — rikr, готс. -reiks «властелин, государь».

Перевод этот перекликается с вышеприведенной трактовкой Мельниковой «древнескандинавского» значения имени Рюрик как Hrœrekr/Hróđrekr — «могучий славой», но язык ее перевода отличает более суконный характер, вероятно оттого, что ориентированный на «общегерманское» и учитывающий древнескандинавский компонент hróđr, «хвала», перевод оставляет без внимания кельтское заимствование — rekr — властелин.

Здесь стоит привести и статью из англоязычной «Википендии» относительно имени Родерик: «Roderick (из прагерманского *Hrōþirīk(i)az, „богатый славой“ (тоже, как видим, дубоватый перевод, закосневший в германском лоне. — Л.Г.), в древнегерманском как Hrodric, в древнеанглийском как Hrēðrīс и Hroðricus, в восточноскандинавском как Rørik и в западноскандинавском как Hrœrekr. В ПВЛ оно известно как русское Рюрик, т. е. Rurik. В испанском и португальском оно стало передаваться как Rodrigo или в краткой форме Ruy/Rui, а в Галисии произносилось как Roi. В арабском оно получило форму Ludhriq (قيرذل), так арабы называли последнего короля вестготов Родериха/ Родриго, погибшего в 711 г. Таким образом, Родерик — англицизм, производный от многих имен, напрямую несвязанных друг с другом. Как фамилия и как личное имя оно является адаптированной к английскому языку формой уэльсского Rhydderch. Поэтому личное имя Roderick — англицизм от гэльского (ирландского и шотландского) личного имени Ruaidhri/Ruairi/Ruairi/Ruairidh/Ruaraidh. Иногда это имя произносится как Roddy».

Как видим, круг вариантов имени Родерих/Родерик, эквивалентом которого, согласно Шрамму, является и Рюрик, становится все шире и охватывает теперь кельтский именослов, и этот именослов первичен относительно германских именословов.

А. Г. Кузьмин, как известно, глубоко изучал вопрос кельтского культурноязыкового наследия в Северной Европе. В рамках этих исследований он отметил и большое распространение имени Рюрик на европейском континенте, начиная с первых веков н. э. Опираясь на данные Альфреда Хольдера, Кузьмин привел связь между именем Рурик/Рюрик, во множестве встречавшемся в римско-галльских именословах, и этнонимом рурики/раурики/raurіс — названием одной из кельтских этнических групп на территории Галлии. Раурики/рурики покинули родные места в 58 г. н. э. под натиском римлян и отселились вместе с гельветами на запад. На их родных местах римлянами была образована колония Августа Раурика (неподалеку от Базеля). Данная территория отмечена и сходными гидронимами. Здесь можно отметить Рур — приток Мааса, протекающий по Бельгии, Германии и Нидерландам, а также то, что в средние века река Одер имела приток под названием Rurica, Rorece. За выходцами из этих мест, делает вывод Кузьмин, позднее и закрепилось имя «Рурик»[630].

Происхождение антропонима от этнонима или шире — от названия бывшей родовой территории, феномен известный. А учитывая, что в раннесредневековый период названные территории были вовлечены в процесс миграций и переселений людей по всей Европе вплоть до Британских островов и далее, то и имена из этих мест «переселялись» вслед за их носителями. Но полагаю, что этноним рурики/раурики может иметь еще более древнее происхождение и быть связанным с распространявшимися в Западной Европе сакральными системами, ономастиконы которых были рождены в лоне миграций древнейших носителей индоевропейских языков или представителей рода R1a и шли из освоенной ими с III тыс. до н. э. Восточной Европы на запад.

По словам А. А. Клёсова, «…носители гаплогруппы R1a, фактически, праславяне или, во всяком случае, их братья преобразовали не только восток во II тыс. до н. э., выступая как арии (Индия, Иран, Средняя Азия, Ближний Восток, Северный Китай), но и не менее (возможно, и более) кардинально преобразовали и запад, выступая как исходные кельты. Западная и Центральная Европа — культурный продукт праславянской Русской равнины»[631].

Но «путь» имени Рурик/Рорик в ирландские и шотландские именословы, о чем свидетельствуют многие материалы, шел, скорее всего, уже из областей Галлии. Так, в Уэльсе, в роду правителей королевства Гвинеда в конце VII в. появляется имя Rhodri, английским вариантом которого был Родерик со всеми вытекающими отсюда производными. Следует отметить, что имя Rhodri заняло почетное место в именослове этого королевского рода: им нарекается наследник престола Rhodri Molwynog ap Idwal (прим. 690–754 гг.). Латинской версией этого имени называется Rodericus, а английской — Roderick. Данное имя повторяется в династийном именослове правителей Уэльса вплоть до XIV в.

Самым знаменитым носителем этого имени являлся Родри Великий (820–878) или Rhodri ap Mawr/Roderick the great, сумевший объединить под своей властью земли Уэльса. Историк С. В. Цветков напоминал, что Родри Маура на континенте величали Рориком. Кроме имени, Родри Великого с летописным князем Рюриком роднит и то, что он начал процесс объединения своей страны с двух королевств, носивших названия Рос и Гвинедд. Во всяком случае, замечает Цветков, Родри/Рорик — наиболее исторически засвидетельствованный вариант западноевропейского правителя с именем Рорик[632].

Об истории Родри Великого известно следующее. В 856 г. упомянутый Родри Великий (Roderick the great) одержал крупную победу над войсками некоего Горма. О данной победе было рассказано в поэтических произведениях Седулия Скотта, придворного поэта франкского короля Карла Лысого. Этот ученый ирландский поэт в 848 г. появился при дворе короля франков Карла Лысого в составе посольства верховного короля Ирландии Маэля-Шехналя (846–862). Седулий Скотт оставался при дворе франкского короля несколько лет, проявил себя как активный деятель культуры, написал множество поэтических произведений, одно из которых называлось «О разгроме норманнов», где как раз и описывалась победа Родри Великого, причем имя Родри было написано как «Рорик», т. е. в форме, хорошо известной франкам с древних, римско-галльских времен.

При этом ни в произведении Седулия Скотта, ни вообще при дворе Карла Лысого не обнаруживалось никаких рефлексий относительно того, что имя Рорик было скандинавского происхождения, из чего должен был бы последовать вывод в норманистском духе, что вся объединительная деятельность Родри в Уэльсе проходила под благим влиянием скандинавов. Это тем более было бы уместно, что на время правления Карла Лысого (843–875) как раз, по версии норманистов, должны были приходится великие события в Восточной Европе, осуществляемые якобы выходцем из Скандинавии и тезкой Родри Великого. Но никто при дворе Карла Лысого данных «норманнских» подвигов не заметил и Родри Великого в скандинавы не произвел. Из чего можно заключить, что как Седулий Скотт, так и представители двора Карла Лысого находились в здравом уме и твердой памяти.

Кроме династии Уэльса, данное имя Родерик является одним из основных династийных имен для многих родов ирландских правителей, например, королей Лейнстера, Коннахта, а также шотландских правителей, которое записывалось в формах, адаптированных к ирландскому и шотландскому антропониконам: Ruaidhrí/ Ruairí/Ruaidri и др.

В числе носителей этого имени можно назвать короля Лейнстера Руайдри мак Фаэлайна (Ruaidri mac Fáeláin), умер в 785; короля субкоролевства Кенела Конайлла Руайдри уа Кананнайт/Ruaidri ua Canannain, умер в 950; короля Южного Конахта Руайдри/Ruaidri (991/992) сына Коскраха/Coscrach; короля Западного Конахта Руайдри Уа Флайтбертайга/Ruaidri Ua Flaithbertaig, ум. 1061; короля Конахта Руадри на Сайде Буиде/Ruaidri na Saide Buide (1087–1092); короля Конахта и последнего верховного короля Ирландии в 1166–1183 гг. Руайдри Уа Конхобайр/Ruaidhri Ua Conchobair, англ. Родерик О’Коннор (1156–1183); короля Конахта Руайдри мак Тайрделбах Уа Конхобайр/Ruaidri mac Tairdelbach Ua Conchobair, умер в 1384 г.[633]

У шотландских правителей мы видим имя правителя средневекового ярлства Морей (Moray) на севере Шотландии Финдлея мак Руайдри/Findlaech mac Ruaidri (ум. 1020). Этот правитель получил особую известность как отец Макбета благодаря трагедии Шекспира. Между прочим, королевство Морей (Kingdom of Moray) включало ярлство Рос (шот. Ros, переводится как «мыс», «пустошь»).

В вышеупомянутом ирландском Коннахте имеется графство Роскоммон или Ros Comáin — «Лес Святого Комана» (т. е. Ros в данном случае — это «лес») по имени аббата и епископа Комана (Comáin mac Faelchon), основателя монастыря, названного его именем (VI в.). Монастырь был основан в местности, бывшей родовым гнездом королевской династии Коннахта Уи Бриуин (Ui Briuin), ответвлением которой и стал клан Уа Конхобайр, где родовым именем было имя Руайдри/Родри/Рорик. В этом же графстве есть поселение под названием Роски/Руский (Roosky, Ruskey), название которого толкуется от ирландского Rúscaigh «болото, трясина». Добавлю ещё, что в вышеназванном королевстве Гвинед в Уэльсе, где одним из популярных династийных имен было также имя Родри/Рорик, находилось маленькое королевство Рос (Rhos), история которого уходит в V–VІ вв. Название этого королевства в переводе с уэльского объясняется как «вересковый торфяник».

Подумать только, какими энтузиастами родной природы и преданными натуралистами были средневековые правители Уэльса, Ирландии и Шотландии, не забыв включить в число названий местных владений такие, как «лес», «мыс»/«пустошь», «болото»/«трясина», «вересковый торфяник». Причем все это природоведческое многообразие касалось топонима или ойконима с одной и той же основой рос/рус.

Среди статей англоязычной Википедии отыскивается и другая статья об имени Родерик, в которой это имя рассматривается напрямую в гэльской традиции, т. е. сразу в его исходной форме Руайдри: «Ruaidhri (также Ruairi, Ruairidh, Rhuairidh, Ruaridh, Rhuaridh, Ruarídh, Ruari или Ruairí) — мужское имя кельтского происхождения (ирландское, шотландское). Переводится как „red-haired king“ rua[dh] red-coloured hair of foxes, etc., rí[gh] king. В ирландском произносится как /’ruərʲi:/, а в Munster Irish — /rəі’rʲi:/. Для английского типично произношение как Rory или Roo-ry. В классическом ирландском имя писалось как Ruaidhrigh, а в древне-гэлльском (Old Gaelic) как Ruaidrig/ruaðjrjʝ/. Его английским эквивалентом стало германское имя Родерик, в значении (red-haired leader) (например, Ruaidrí Ua Conchobair по-английски Roderic O'Connor). Уэльсский эквивалент (Welsh language) Rhodri, которое также означает рыжеволосый король (red-haired king)».

Итак, как видим, первый компонент рассматриваемого имени в германоязычных именословах принято связывать со значением «слава, победа» (англосак. hréđ «слава, победа», гот. hrōÞeigs «победный»), однако в кельтской языковой традиции, конкретно, в древнегэлльском языке первый именной компонент имени ruađj- связан с цветовой символикой, а именно — с красноватым/рыжим цветом волос. Но если англосакс. Hróđgár, древнеангл. Hroðricus, древненем. Hroderich являются германизмами от древнегэлльского Rhodri, то этимологией названных имен является не англосак. hréđʲ «слава, победа», а гэлльск. ruađ «красный», тогда получается, что значения «слава, победа» были ошибочно подобраны во времена расцвета германоцентризма XIX века?

Эту же мысль подкрепляет и тот факт, что второй компонент, заимствованный из кельтского — rekr, — rikr, но и в готс. -reiks означавший «властелин, государь», является общим как для германского именослова, так и для кельтского. Последнее обстоятельство подводит к выводу о том, что имена германского именослова, образованные от композитов hró(đ)-/hrø-/ruo(d), такие, как древненемецкие Hrōdowald, Ruodger, Hruodwar, Hrōdhari, Hroderich или англосаксонские Hróđgár и Hréđric, являются германизированным наследием более древней, кельтской языковой традиции, поскольку имя Rhodri выступает одним из вариантов названных имен с той же основой.

Но тогда возникает следующий вопрос: является ли кельтская языковая традиция исходным имяобразующим лоном имени Рюрик? Не происходит ли материал/идея этого имени из еще более древних языковых пластов? Этот вопрос навевает семантическая разность имени в германских и кельтских языках, а также понимание того, что оба значения: и «прославленный/победоносный государь», и «рыжевласый король» могут выражать разные эпитеты одного древнего сакрального прототипа. Древние сакральные имена становились истоком для многих современных имен, и ближайший пример из приведенных здесь — это имя божественной прародительницы уэльсцэв и ирландцев Дану, восходящее к ведийскому и авестийскому языкам, но послужившее изложницей для имени родоначальника датчан Дана и ставшее популярным личным именем вплоть до наших дней именем во всех скандинавских странах.

Поэтому в поисках истоков имени Рюрик/Рорик/Родрик следует рассмотреть все варианты значений для этого имени, которые сейчас известны науке.

Носители имени Рюрик в Западной Европе

Уяснение тех фактов, что имя Рюрика в ирландских и шотландских династийных именословах толкуется из гэлльского как «рыжевласый король», и что этому имени в ирландских королевствах сопутствовали топонимы Ros, Ruskey, Rhos, невольно направляет ход мыслей к галльскому племени рутенов и их связью с именем Русии. Поэтому начну исследование вопроса о носителях имени Рюрик в Западной Европе с юга бывшей Галлии.

А. Г. Кузьмин писал, что «…смысл многочисленных вариантов обозначения (тоже многочисленных) „Русий“ в Европе в значительной мере объясняется обычными латинскими характеристиками галльского племени Рутенов: „Russus Rutheni“ и „Flavi Rutheni“ — „Красные (или красноватые)“ и „Златокудрые“ (опять-таки с красноватым оттенком) Рутены… В славянских языках это тоже один из вариантов обозначения желто-красного цвета. Наименование ругов — ружане или руйаны имеет то же значение, что и месяца сентября „рюен“ — желто-красный…. „Красный“ цвет символизировал могущество, и выражалось это, как правило, в ритуальном раскрашивании… После завоевания Галлии римлянами ряд галльских племен ушли — венеты из Бретани полностью, погрузившись на суда, видимо, к своим дальним родственникам — балтийским, рутены (ранее пришедшие с севера), видимо, к местам прежнего обитания»[634].

В статье А. И. Дробинского, посвященной упоминаниям Руси в старофранцузском эпосе, сообщалось о том, что Русь и как народ, и как страна упоминалась в 28 поэмах средневековых французских произведениях и всего около 70 раз, что говорило об интересе к стране и о владении информацией о ее народе. Но здесь интересно отметить, что в поэме «Foulque de Candí» (вторая половина XII в.) русы переосмысливаются местами как «рыжие» — «roux», например, в выражении «roux et gris» — «рыжие и серые» или «русские и греки»[635]. Достаточно очевидно, что игра словами «русские» как «рыжие» была навеяна образом галльских рутенов как «russus rutheni» и сделалась традиционным синонимом для обозначения русских в старофранцузской литературе.

Рутения — Ругия — Русия. Гальское племя рутенов, упомянутое А. Г. Кузьминым, известно со времен Римской империи на юге современной Франции. Civitas Rutenorum с главным городом Родез/Родес, который фиксировался как минимум с V в. до н. э. и который в римское время носил также название Сегодунум. По поводу этимологии этого названия в разных справочниках, в том числе и на справочных сайтах интернета, обнаруживается разнобой. На франко- и англоязычных сайтах его объясняют из кельтского языка в значении «сильно укрепленный форт», ставя его в один ряд с Сегедунумом (Segedunum) в Англии — руинами одного из укрепленных поселений римского периода на севере Англии. Правда, при этом оговариваются, что подобное толкование небезупречно. Объяснение же названия галльского двойника Сегодунума — города Родеза достаточно определенно: Rodez=Ruth, т. е. происходит от этнонима «рутены». О родстве топонима Rodez и названия народа Ruteni упомянул и Назаренко[636].

Поскольку толкование названия Сегодунума как «хорошо укрепленного форта» не является убедительно обоснованным, то стоит привести и ту этимологию Сегодунума, которую можно найти на русскоязычных сайтах, и которая переводится «ржаной холм». Слово «рожь», согласно Фасмеру, восходит к праслав. *rъžь , которое возводят к диалектному праиндоевропейскому *rughis Secale cereale[637]. Может ли быть какая-либо связь между древним обозначением ржи и именем народа рутенов? Возможно, стоит подумать о цветовой символике: ржаной как красновато-коричневый, что перекликается с приведенным выше «russus ruteni» как «красноватые рутены». А может, здесь дело в символике культуры пищи, а именно, в возделывании ржи и выпечке ржаного хлеба, что получило особый статус у некоторых народов.

Неотделим ржаной хлеб от русской культуры пищи. Но ржаные лепешки к празднику зимнего солнцестояния (у христиан стало праздноваться как Рождество Христово) до сих пор выпекаются почитателями зороастризма, традиции которых восходят к древним иранцам. Все это — интересные вопросы для исследования, но пока можно воспользоваться тем, что уже лежит на поверхности. Rod- как основа для топонима, а также тождественная с ним ruth- как основа для этнонима рутены и сами галльские рутены соседствуют с russus, причем не только в плане цветовой символики, но и в топонимике. Южнее Родеза, ставшего с течением времени столицей графства Руэрг (comté de Rouergue), известно графство Лангедок — Руссильон (фр. Languedoc — Roussillon).

Не знаю, от какого «болота» выводят название Руссильон, но в этой же юго-западной части Франции обнаруживаются и весьма ранние использования имени Рюрик (но не самые ранние, о чем ниже), носителями которого были очень известные личности. Правда, известными они являются где угодно, но не в российской историографии, невзирая на работы А. Г. Кузьмина и С. В. Цветкова. Я имею в виду двух епископов Лиможских. О них есть сведения как в литературе, так и в источниках, размещенных даже в интернете. Начну с последних, поскольку доступ к ним проще, а сведения их, при сравнении с научными изданиями, оказываются верны.

Итак, о двух достойных деятелях Лиможской церкви, носивших имя Рюрик, в интернетских публикациях можно прочитать следующее: «Святой Рюрик I, епископ Лиможский (430?—507)… Святой Рюрик (Ruricius) или Рорик (Roricius) родился в галльской семье. Он был женат, его жену звали Иберия (Iberia). Оба супруга следовали Евангельскому слову во всех проявлениях благочестия и сострадания. В 484 г. Рюрик был избран епископом родного города. Он отошел с миром ко Господу в 507 г., когда собирался на собор в Агде. Праздник перед революцией всегда совершался 20 сентября, когда выставляли на поклонение его мощи в церкви св. Августина. Святой должен был торжественно открыть именно эту церковь и кладбище вокруг неё, а также поставить священника, который бы в ней служил.

В литургическом календаре Лиможа на 1832 г. указывается, что теперь праздник святого празднуется в этой епархии 20 июля. Во дворце недалеко от Лиможа почивает его святая глава. Из оставленных им записей, составивших две книги, видно, что благочестие, святость и любовь составляли основу его жизни и деятельности, и это получает многочисленные подтверждения. Его записки сначала появились у Канисия и впоследствии были много раз переизданы. Святой Рюрик II, епископ Лиможский (ум. 550) был вторым епископом Лиможским. Он присутствовал на нескольких синодах и умер ок. 550 г. Обретение его мощей произошло ок. 1102 г.»[638]

В вышеприведенных сведениях о житии святого Рюрика I Лиможского содержится ценное указание: «…родился в галльской семье», что должно наложить узду на норманистский рефлекс автоматически объявить и этих святых французской католической церкви выходцами из Скандинавии. Лиможские Рюрики, явно, происходили из местной галльской знати, из исторической области расселения народа рутенов.

В исследовании по истории сенаторских родов в Галлии позднеантичного периода, принадлежащего перу немецкого историка К. Ф. Строхекера, есть рассказ и о епископах Лиможских, носивших имя Рюрика (Ruricius). Первый епископ Лиможский по имени Рюрик, согласно Сторхекеру, родился в 440 г. и происходил из сенаторского рода в Аквитании, находившегося в родстве с римским сенаторским родом Аникии/Аниции (Anicii) — влиятельным родом времен заката Римской империи. По женской линии от этого рода происходили Меровинги. В 468 г. Рюрик женился на Иберии, дочери клариссима (vir clarissimus — славнейший муж) Омматия из Оверни, также представителя знатного рода. «Клариссим» был одним из высших сенаторских титулов в поздней Римской империи (IV–VI вв.), его носители — клариссимы составляли первый разряд знати. Омматий был другом Аполлинария Сидония (430–486 гг.), прославленного галло-римского писателя и поэта, дипломата, епископа Клермонта. Сидоний посвятил ему панегирик в связи с приглашением на празднование дня рождения. Сидоний написал также эпиталаму и по поводу свадьбы Рюрика и Иберии. Их дети: Аврелиан, Константин, Эпархий, Леонтий и дочь, замужем за Агриколой, сыном императора Запада/вестготского короля Эпархия Авита. На дочери же императора Эпархия Авита был женат Аполлинарий Сидоний и таким образом, он был связан узами свойства с родом Рюрика I Лиможского[639].

Рюрик I обладал литературным талантом. От него осталось два тома писем/записей в позднеримском эпистолярном стиле (Ruricii epistulae)[640]. Сохранилась его переписка со многими видными религиозными и светскими деятелями Южной Галлии. Рюрика I Лиможского упоминает австрийский медиевист X. Вольфрам в своей монографии о готах, заметив, что епископ Рюрик Лиможский переписывался с неким высокородным Виттамаром и послал ему и его супруге сотню груш[641].

В соответствии со сведениями, содержащимися в эпистолярных произведениях епископа Рюрика, резиденция семьи находилась в Гурдоне (Gourdon), в области Кагор (Cahors). При римлянах это был главный город Аквитании, сейчас — живописное старинное поселение, привлекающее туристов своими историческими достопримечательностями. В 477 г. Рюрик принял духовный сан и в 485 г., согласно такому источнику как эпистолярное наследие Святого Фауста, епископа Рьезского (461/470–493 гг.), стал епископом в Лиможе и занимал эту должность в течение двух десятилетий. Кафедра в Лиможе была основана еще в III в. первым епископом Лиможа Святым Марциалом — одним из семи епископов, отправленных из Рима папой Фавием (200–250) для проповеди христианства в Галлии. Святой Рюрик Лиможский, будучи ревностным христианином, возвел в Лиможе монастырь и церковь Святого Августина. Он участвовал в Агдском общегалльском церковном соборе в 506 году. На следующий год, как следует из письма епископа Седатуса из Нима, епископ Рюрик Лиможский скончался.

Рюрик II Лиможский был внуком Рюрика I от сына Омматия. Омматий, идя по стопам отца Рюрика I, также посвятил себя духовной карьере. В 522/ 523 гг. Омматий был утвержден в сане епископа Тура по приказу короля франков Хлодомира. Омматий был турским епископом до своей смерти в 525 г. Его сын, названный в честь деда Рюриком, получил сан епископа в Лиможе, как и дед Рюрик I. Рюрик II присутствовал на соборе в Клермонте в 535 г. и в 541 г. — на соборе в Орлеане. Рюрик II Лиможский возвел церковь Св. Петра в Каруа и базилику Св. Жуньяна в Лиможе. Преставился в Орлеане в 549 г. Известный поэт Венантий Фортунат (530–600/609) написал эпитафию на его кончину и на смерть его деда[642].

Помимо епископов Лиможских, имя Рюрика/Рорика носили многие лица, прославленные в житиях католических святых или прямо облеченные высоким священническим саном в лоне римско-католической церкви в раннесредневековой Галлии, а затем — в королевстве франков, причем еще за двести лет до времени Рюриков Лиможских.

Об одном лице по имени Руриций (Рурик) рассказывается в «Житии Святого Мартина», епископа Турского (316–397). Когда епископская кафедра в Туре в 371 г. сделалась свободной, то народ пожелал иметь своим святителем святого Мартина. Но в то же время все знали глубокое смирение Мартина, которое раньше побуждало его настойчиво отказываться от принятия пресвитерского или даже дьяконовского сана. Тогда решили прибегнуть к хитрости и силе. Один гражданин по имени Руриций пришел к святому в его монастырь и припав к его ногам, просил прийти и помолиться за его больную жену. Святой пошел, но тут его окружил народ и силою привел его в город, в храм и провозгласил его епископом[643].

Вышеупомянутые епископы Лиможские были не единственными высокопоставленными религиозными деятелями на территории бывшей Галлии — носителями имени Рурика.

Так, А. Хольдер указывает имя пресвитера Рюрика/Рорика (Ruricio/Roricius) — он был упомянут в связи с соборами в Автиссиодуре/Аутиссиодоре (г. Осер в современной Франции) в период 573–603 гг. Один из епископов Неверских (614–653) также носил имя Рурика (Rauri(a,e)cus)[644].

У франкского историка и хрониста каролингской эпохи Флодоарда (894 966) есть запись о Рорике, епископе Ланской церкви: «В этом же году (976. -Л.Г.) 20 декабря Рорико, епископ святой Ланской церкви, который был разбит параличом, после многих и должных изъявлений благодарности Богу по поводу своей болезни, ушел из жизни, а именно в канун святого апостола Фомы после утренних славословий богу»[645].

Лан или Лаон в современной Пикардии был еще в V в. назначен резиденцией епископов по инициативе Святого Ремигия, епископа Реймского и апостола франков. Будучи выходцем из римско-галльской знати и уроженцем этих мест, Ремигий сделал этот город важным духовным и политическим центром королевства франков. В Лаоне родилась Бертрада, мать Карла Великого. Здесь родились короли Людовик IV и его сын Лотарь III. Только с конца X в. резиденцией французских королей стал Париж. Поэтому сан епископа Лаона в жизни христианской церкви Франции был осиян особой славой, в силу чего хронист упоминает с особым пиететом и епископа Ланской церкви Рорика.

Имя Рюрика (Rorico) под 822 г. сохранилось в актах аббатства Святого Петра в Зальцбурге — старейшего монастыря, основанного в 690 году. Кроме того, имя Рюрика (фр. Rorigius) под 946 г. упоминается в уставных документах аббатства Клюни, основанного в X в. в Верхней Бургундии и пользовавшегося большим влиянием в среде местной знати. Под 939 г. — в уставных документах аббатства Святого Максентия в Пуатье, в документах монастыря Святого Киприана в Пуатье за период 954–986 и др. В каталоге имен М. Морле названо еще около десятка лиц — носителей имени Рюрик[646].

Прославились носители имени Рюрика в римской истории. Рурик Помпеян/Ruricius Pompeianus (ум. 312) был полководцем у римского императора Максенция (278–312). Руриций носил звание префекта претория, т. е. являлся одним из высших должностных лиц в Римской империи. В его подчинении находились преторианцы — гвардия и личные телохранители императора. Руриций Помпеян погиб в 312 г. в сражении при Вероне, когда войска Максенция были разбиты Константином Великим.

В «Римской истории» Аммиана Марцелина, в книге 28, посвященной периоду 368–370 гг. правления императора Валентиниана (321–375), рассказывается о Рурике, правителе римской провинции в Африке и о том, как он стал жертвой трагических событий, которые Марцелин описывает как бедствия провинции Триполиса, которые «оплакивала сама богиня Справедливости». Случилось так, что взбунтовались соседние варварские племена и начали опустошать и грабить окрестности города Лептиса. Жители послали за помощью к комиту Африки Роману. Роман потребовал несоразмерное возмещение провиантом и верблюдами, но не получив желаемого, удалился, не оказав помощи городу. Жители послали представителей к императору Валентиниану с описанием своих несчастий и с просьбой о помощи. В ожидании ответа от императора горожане для организации отпора варварам сами передали военную власть в городе правителю провинции Рурику (Рурицию). Но Роман сумел вернуть себе военную власть, однако ничего не сделал для защиты города, окрестности которого продолжали опустошаться восставшими племенами. Опасаясь суда императора, Роман и другие сановные посланцы императора, повинные в мздоимстве, затеяли адскую интригу и оговорили множество невинных людей, которых казнили по приказу императора Валентиниана. Среди приговоренных к казни оказался и вышеупомянутый правитель провинции Рурик (Руриций), которого обвинили в распространении ложных известий, а кроме того и в том, что в его докладе, как полагали, были дерзкие выражения. Руриций был казнен в Ситифисе[647].

На территории бывшей Галлии имя Рорика носили многие представители светской знати. В собрании актов периода Меровингов и Каролингов сохранился документ от 2 сентября 820 г., составленный в Кьерзи, в Пикардии, удостоверявший обмен земельными владениями между двумя монастырями и подписанный целым рядом влиятельных лиц округа. Среди них, в первом десятке видим мы имя графа Рорика[648].

К сливкам сливок франкского общества принадлежали Рорики, графы Мэна и Ренна в Бретани. Имя первого из них вошло в историю в офранцуженной форме Rorgon, но известно и в более привычных формах как Rorico(n) или Rorich. Личность Роргона/Рорикона I (ум. 840) достаточно хорошо известна в немалой степени благодаря своей любовной связи с дочерью Карла Великого от второго брака по имени Ротруда/Rotrude/Hruodrud (775/778–810). От этой связи родился сын Людовик, получивший аббатства Сен-Дени, Сен-Рикье и Сен-Вандриль. Ротруда в брак не вступала, но Роргон женился на знатной даме по имени Билешильда. Первенца в этом браке назвали в честь отца Роргоном. Роргон I был сыном графа Мэна Гозлена и Адельтруды. Имена родителей граф Роргон назвал в собственноручно составленном документе, но больше о них ничего неизвестно. Роргон I считается основателем в 824 г. аббатства Сен-Мор-де Гланфеиль. Графства Мэн и Ренна были богатыми и стратегически важными областями, поэтому графы Мэна и Ренна входили в число влиятельных людей в королевстве франков. Титул графа Мэна унаследовал старший сын Роргона I — Роргон II (849–865), младший брат которого Гозлин (834–886) имел сан епископа Парижа.

Таким образом, имя Рюрик в разных формах было известно в западноевропейских именословах как имя, которое, начиная от рубежа эпох, носили представители королевских родов Ирландии и Шотландии, римские политические деятели, католические священники самого высокого сана, представители галльско-римской и франкской знати. Поэтому неудивительно, что это имя появляется у одного из визиготских королей в начале VIII в. Только неправ был Шрамм, уверяя, что это имя германское. И франки, и визиготы восприняли это прославленное имя от римско-галльской знати, как светской, так и духовной и постепенно осваивали его в рамках своих именословов. Заимствование имени прежде всего происходило в зоне кельто-германских контактов, и уже оттуда заимствования шли в более северные европейские земли, в частности, в скандинавские страны. Но это был только один из путей. Рассмотрим и другие возможные пути заимствования имени Рюрик в скандинавских именословах.

Имя Рюрик и славянские именословы

В статье «О варягах» Байер заметил, что имя Рюрик «у германцев (немцов) было Ругерик и Рогерик»[649]. Очень ценное замечание, несмотря на то, что Байер не поясняет, где у «немцев» встретилось ему имя Рюрик в форме Ругерик. Но тут сведениям Байера можно доверять в любом случае, поскольку в какой форме встречались имена у его соплеменников, он должен был знать. Ценным же это замечание является потому, что показывает имя Рюрик в форме, адаптированной к этнониму руги/роги. Выше упоминалась связь этнонима раурики с именем Рурик. Помимо этого имеется, оказывается, вариант, который связывает имя Рюрик/Рурик через вариант Ругерик с этнонимом руги и соответственно, с островом Рюген. Проблема древнего народа ругов основательно запутана современной германистикой, поскольку руги стали относится к германским племенам в традициях готицизма XVI в., согласно которому все народы, названные Тацитом в рамках его «Германии» стали считать германскими племенами/народами, причем в современном понимании этого термина, как носителей германских языков.

А. Г. Кузьмин связывал остров Рюген с Балтийской Русью: «О том, что остров Рюген (Ругия) назывался „Русью“ (Рутенией), писали многие авторы, в том числе и в советское время…. Известно, что „Русь“ имеет в источниках разные обозначения. В латинской традиции, сохраняющейся и в средневековой литературе, преобладает написание Rutenia или Ruthenia. В собственно германских источниках это чаще всего Rugia со множеством вариантов, собранных и непонятых одним из наиболее активных современных норманистов А. В. Назаренко, недоумевающим по поводу постоянной взаимозамены написаний Rugia — Russia…»[650].

Для Кузьмина, как было упомянуто выше, связующим звеном между рутенами и ругами являлось имя народа русь, а разные написания этого этнонима складывались в процессе расселения его носителей. «Ругия — Руссия — Рутения, иногда также Руйя — Руйяна, — отмечал Кузьмин в другой работе, — так в западных источниках именуются и Ругия Балтийская, и Руги-ланд, и Киевская Русь. Примечательно, что город, основанный русскими участниками Первого крестового похода (на территории нынешней Сирии), назывался в разных записях Ругией, Руссией или Руйей. Показательно также имя одного из гуннских вождей, упоминаемого Иорданом в вариантах Ругила, Руа, Руас, Роас. Очевидно, звук, передаваемый латинским Г, произносился иначе, а в разных языках он и вовсе приобретал своеобразное звучание. Так, кельтское население Подунавья называло ругов „роками“ и „раками“, датчане „рёнами“ (или „рё“). У германского населения Подунавья преобладают формы „рузы“, „руцы“ и „руси“, но сохраняется и кельтическое „роки“, „раки“, а также „руты“ (имя „Рогер“ имеет и форму „Руткер“). Этноним часто различно писался в одном и том же документе»[651].

Говоря об имени гуннского вождя, Кузьмин имел в виду царя гуннов, военачальника, одержавшего ранние победы над Римской империей и брата Аттилы по имени Ругила (ум. 434/440). Его имя запечатлелось в источниках в разных формах: Руа или Ругила, Роас, Руас, Роил, Руга (Rua, греч. Poύγaς, Poϋγvaς, Pωiaλς). У грекоязычного Приска было Ройас. У Иордана, который пользовался сочинением Приска, переводилось на латинский язык как Роас. Имя Аттила, по предположению некоторых ученых, имело индоевропейское происхождение, тогда логично предположить, что и имя его брата Ругила/Руга/Роас родилось в Восточной Европе. Подтверждением моему предположению может служить такой этноним как Rogas Tadzans в перечне народов, входивших в состав державы готского царя Германариха, приведенном Иорданом.

Православный богослов епископ Феодорит Кирский (386/393–457) писал о нем: «Когда предводитель кочующих скифов Роил с многочисленным войском перешел Истр, опустошал и грабил Фракию с угрозой, что осадит царственный город и при первом же приступе возьмёт его и разрушит, Бог бросил с неба громы и молнии и ими истребил как его самого, так и все его войско»[652]. Анонимная «Галльская хроника» 452 года за 434 г. называет этого правителя королем гуннов Ругилой или Ругой — Rugila Rex Chunorum. На основе приведенного можно сделать вывод, что Ругила был предводителем полиэтнического населения, которое греческими авторами могло именоваться скифами и которое, как известно, часто соединялось с именем русов. А русы и гунны в Саге о Тидреке Бернском и в поэме «Ортнит» фигурируют как современники. В саге описаны походы гуннов при поддержке готов против короля Руси Владимира и его витязя Ильи Русского, в «Ортните» Илья Русский действует за пределами Руси, в Италии и других землях[653], поэтому имя «предводителя кочующих скифов» Ругилы/Руги/Роаса вполне могло быть заимствовано в именослове гуннских правителей от древних русов.

Чередование гласных у/о в первом компоненте имени гуннского правителя типичны для славянских языков, а варианты Ругорик/Рогорик, приведенные Байером, позволяют отыскивать примеры древнерусских имен с корнем руг-/рог-. Варианты имени с корнем рог- отыскиваются там без проблем.

Имя Рог встречается в новгородском именослове. Известен Гюрята Ро-гович — седьмой из девяти посадников времен Мстислава Владимировича (1088–1117): «…при раскопках в Людином конце в слое самого начала XII в. была найдена берестяная грамота № 907, адресованная Гюряте и содержавшая отчет некоего Тука о порученном ему расследовании двух краж, жертвой одной из которых оказался князь. Документ происходит из комплекса материалов, связанных с распределением государственных доходов. Контекст грамоты не оставляет сомнений в том, что ее адресат Гюрята был посадником. Вполне вероятно его тождество с Гюрятой Роговичем, который около 1092 г. был одним из информаторов составителя „Повести временных лет“»[654].

Гюрята Рогович из ПВЛ упоминается в статье за 1096 г.: «Се же хощю сказати, яже слышах преже сих 4 лѣт, яже сказа ми Гюрята Рогович, новгородец, глаголя сице…»[655].

Стоит обратить внимание на то, что названия с корнем рог- встречаются в топографии Великого Новгорода, в наименовании улиц. Например, «К собору Михаила на Прусской улице приписаны церкви, стоящие на Прусской, Добрыне, Роговке, Чудинцевой, Легощей улицах»[656]. Поскольку в наименовании улиц Великого Новгорода использовались имена собственные, такие как «Добрыня улица», то Роговка также вполне могла произойти от имени Рога, отца посадника или другого именитого новгородца. В берестяных грамотах встречается такой вариант имени как Рожнет от слова рожок, т. е. маленький рог.

Как варианты имени Рог могли выступать имя Рагул с берестяной грамоты и летописное имя Рагуил — так звали отца Добрыни Рагуиловича, воеводы князя Мстислава Владимировича — упомянут в ПВЛ под 1096 г.

Стоит вспомнить и богатыря Рогдая из «Руслана и Людмилы»: «Рогдай, воитель смелый, мечом раздвинувший пределы богатых киевских полей».

Именам с корнем рог- следует посвятить отдельную работу, а о заимствованиях древнерусских имен гуннскими правителями хорошо известно.

Итак, достаточно очевидно, что этноним русы/руги/рутены, получивший еще в раннем средневековье распространение в разных формах, отразился и в родственных ойконимах Руссия/Ругия/Рутения, а также — в соответствующих антропонимах Руас/Ругила/Рог/Рогер/Рутгер, к одному ряду с которыми, явно, можно отнести как Рурика из южногалльских рутенских земель, так и демонстрирующего родство с ругами Ругорика, упомянутого Байером.

Но очевидное представляется как раз невероятным тем представителям российской науки, которые живут под прессом норманистских утопий об исходной связи Руси со Скандинавским полуостровом. Например, А. В. Назаренко, собравший ценнейший материал об имени Руси в западноевропейских источниках, не смог, по замечанию Кузьмина, преодолеть существующие исторические постулаты, согласно которым Руси не полагалось быть там, куда ее помещали многочисленные источники. Поэтому рутены и руги относительно имени руси, согласно Назаренко, это — ученая «книжность», а не проявление живой истории: «…характерной приметой XII–XIII вв. стало широкое распространение новой формы этнонима „русь“ — Rut(h)eni, реже в качестве хоронима Rut(h)nia или эпизодически даже Rut(h)ia. Насколько удается установить, впервые такой вариант выступает в „Аугсбургских анналах“ начала XII в. („rex Rutenorum“: Ann. Aug. а. 1089, p. 133), после чего он получает хождение в латиноязычной письменности практически всей Европы… Едва ли подлежит сомнению… что термин Rut(h)eni/Rut(h)enia применительно к руси/Руси относится к тому обширному классу „ученой“ этно- и топонимии средневековья, которая заменяла реальные названия заимствованиями, как правило, из античной ономастической номенклатуры по принципу либо той же территориальной приуроченности, либо большей или меньшей созвучности… В античных текстах Rut(h)eni было названием одного их южногалльских племен в районе нынешней Тулузы и встречается, например, в „Записках о галльской войне“ Юлия Цезаря… Есть упоминания, которые прямо выдают античные корни этого этнонима как названия руси. В трактате „Императорские досуги“ первой четверти XIII в. полигистора Гервазия Тильберийского, работавшего в южнофранцузском Арле, в контексте географического обзора Европы, читаем: „Польша одной из своих оконечностей граничит с Русью, которая [зовется] также Рутенией…“

…Не без некоторых колебаний относим также к числу „ученой“ этнонимии менее популярный, но все же достаточно выраженный другой вариант имени „русь“ в латиноязычной литературе средневековья — Rugi. Первоначально это было название восточногерманского племени ругов, которые, обитая в начале н. э. на берегах Балтики, оказались затем захвачены миграцией готов на юг, в конце концов, к V в., на короткое время осели на Среднем Дунае, были побеждены римским полководцем Одоакром и депортированы им в Италию, где растворились среди местного населения…. По отношению к Руси этот этникон впервые употребляется в „Раффельштеттенском таможенном уставе“ 904/6 г… Автор „Истории норманнов“ Гийом Жюмьежский (начало 70-х гг. XI в.), говоря о женитьбе французского короля Генриха I на Анне Ярославне ок. 1050 г., называет Ярослава Мудрого „rex Rugorum“…. Аутентичность информации о Руси в перечисленных источниках не подлежит сомнению…»[657].

Таким образом, по убеждению Назаренко, ученый Гервазий Тильберийский, работавший в южнофранцузском Арле, просто из умозрительной выспренности указал на родство названия Русъ и Рутения, а не от точного знания предмета, которое ему легко было почерпнуть в Южной Франции. Также и Гийом Жюмьежский, считает Назаренко, поименовал Ярослава Мудрого rex Rugorum из соображений литературного изыска, а не потому, что этот автор просто знал о тождестве титула «rex Rugorum» и «русский князь». Но если утонуть в пучине догматизированного подхода о «восточногерманском» происхождении ругов только потому, что они локализованы Тацитом в восточной части его «Германии», то такой подход, понятное дело, не позволит увязать ругов с рутенами, упомянутыми Цезарем в районе нынешней Тулузы. А уж что касается русов, то этническая история носителей этого имени, по словам Назаренко, просто неясна современной науке. Или той части современной науки, дополним эту мысль, которая путается в тенетах норманистских догм.

Ближе всех к истине был А. Г. Кузьмин, когда настаивал на том, что «русский вопрос» на германском материале не решается и что надо расширить поиск до древнего индоевропейского уровня, предлагая обратиться к древностям Рюгена, названия которого известны также в формах Rugniatis, Run, Rhun, Rugnos, Ruan. В итальянских переделках Истории Павла Диакона вместо «Ругиланда» иногда стояло «Рудиланд»[658]. Кроме того были отмечены такие формы как Rugia, Ruia, Rana. А жители острова, согласно чешскому ориенталисту И. Грбеку, у разных анналистов могли носить такие названия, как Rugiani, Ruyani, Rojani, Ruani, Rani. Данная ссылка на Грбека приведена С. Н. Азбелевым, который также отметил, что Грбек указывал и на параллель с отнесением арабами жителей Рюгена к русам: Герборд и Эббон назвали остров Рутения, а его жителей — рутенами. Таким же образом в Магдебургских анналах за 969 г. жители Рюгена именовались Rusci[659].

Для того чтобы разобраться с Ругориком/Рогориком как вариантом имени Рюрика/Рурика, рассмотрим вкратце, что известно о ругах, которые согласно приведенным выше словам Кузьмина, кельтским населением Поду-навья назывались роками, а немецким — русами или по-кельтски, роками.

В античной традиции (Тацит, Птолемей) руги упоминаются как жители южнобалтийского побережья между Одером и Вислой, т. е. там, где в VI–VII вв. стал локализоваться союз поморян. Иордан (VI в.) упоминает на Балтии не только ругов, но и ульмеругов, т. е. островных ругов или рюгенцев. Прокопий Кесарийский (VI в.) говорит о ругах как одном из готских племен, бывших вместе с готами в Италии. Это служит для германистов дополнительным основанием причислять ругов к германским племенам, совершенно в традициях готицизма XVІ-XVII вв., хотя само имя Германия, заимствованное от галлов, было введено Цезарем в качестве общетерриториального названия земель между Рейном и Дунаем, населенной самыми разными народами. Его логичнее отождествить с таким современным понятием как Центральная и Северная Европа. Об объединениях варваров в раннесредневековой Европе специалист по истории варваров X. Вольфрам писал, что они не являлись «целыми» народами, а были объединением разнородных групп, составлявшим варварское войско[660].

В полной степени данная мысль приложима как к готам, так и к германцам, которых тот же Прокопий Кесарийский отнюдь не отождествлял с готами. Имя германцев, согласно ему, в VI в. растворилось в имени франков, а среди готских «племен» он называет и алан. Последнее очень логично увязывается с его представлением о готах, как савроматах и меланхленах: «В прежнее время, правда они назывались савроматами и меланхленами»[661]. Поэтому косные догмы современных германистов, породивших образ гомогенно чистых гото-германцев, совершенно не вписываются в полотно живой истории раннесредневековой Европы. Пёстрая история имени готов, отразившаяся, в частности, в многообразии форм этого имени: Gutones, Guten, Gothicus в титуле императора Клавдия II, Gutans, Gauthigoth, Gothia в дакийском топониме, говорит о том, что носители этого этнонима жили в симбиозе со многими народами, да и сами были достаточно сложного этнического состава. Стоит напомнить также, что у Иордана готы выступают преемниками фракийских гетов, а гетов византийский историк Феофилакт Симокатта (начало VII в.) отождествлял со склавинами. Итак, если готы и германцы — не тождества в раннесредневековой Европе, то руги как одно из готских «племен» такие же германцы, как и другое готское «племя» аланы.

Руги на южнобалтийском побережье выступают явно как индоевропейский субстрат, на что в свое время обратил внимание английский историк Томас Шор, исследовавший происхождение английского народа. В известной монографии, посвященной этой проблеме, он специальную главу отвел для ругов и вендов, в которых он также видел часть предков англичан. Ругов он относил к народу, родственному вендам и другим славянским народам, и считал важным подчеркнуть, что в генезисе англичан важную роль сыграли и славяне[662].

Шор напоминал, что среди народов, от которых произошли англичане, Беда Достопочтенный (672/673–735) называл и ругиев или ругов. Античные авторы локализовали и ругов, и венедов на берегу Балтики. Вполне вероятно, что на жителей побережья возле Штральзунда, которых называли ругини (Rugini/Rugians) распространялось и общее название — венеды. Шор напоминал, что остров Рюген являлся крупным религиозным центром венедов. На северной стороне острова, на мысе Аркона находился храм вендского бога Свентовита. Никаких следов «тевтонского» вероисповедания, подчеркивал Шор, на Рюгене не обнаружено, все следы — славянские. Поэтому, считал Шор, ругов, как и вендов, следует отнести к славянам, и напоминал, что многие народы, упомянутые Тацитом, были негерманского происхождения.

Шор указал на целый ряд топонимов, сохранившихся в старинных документах, которые явно указывают на поселения ругов в Англии в англосаксонский период — это Руанберг (Ruanbergh) и Руванбеорг (Ruwanbeorg) в Дорсете; Руганбеор (Ruganbeorh) и Руванбеорг (Ruwanbeorg) в Сомерсете; исчезнувшие Руванбеорг (Ruwanbeorg) и Руган (Rugan) в Уилтшире; Ругебеорге (Rugebeorge) в Кенте; Рувангоринга (Ruwangoringa) в Хэмпшире.

В так называемой «Книге страшного суда» Вильгельма Завоевателя (Domesday Book — свод материалов поземельной переписи в Англии 1086 г.) к топонимам, сохранившимся от ругов, Шор относил такие, как Руэнор (Ruenor) в Хэмпшире, Руэнхала (Ruenhala) и Руэнхале (Ruenhale) в Эссексе, Ругехала (Rugehala) и Ругелие (Rugelie) в Стаффордшире, Ругутун (Rugutune) в Норфолке, и Ругарторп (Rugarthorp) в Йоркшире. Рядом с Руэнор (Ruenore) в Хэмпшире находится Стуббингтон (Stubbington), название, которое возможно, было названием, перенесенным от Стубница (Stubnitz) на острове Рюген, полагал Шор.

Шор интересовался, в первую очередь, топонимикой, ведущей свое происхождение от этнонимов, и использовал топонимические данные в подтверждение мысли об очень пестром этногенезе англичан. Кроме вендов и ругов, напомнил Шор, свой след оставили говоляне, известные под именем Haefeldan и которых король Альфред Великий (849–899) упоминал как men of Havel, а также вильцы, которые в 560–600 гг. поселились во Фризии и возвели там крепость, названную по их имени Вильтабург (Wiltaburg), а местность вокруг крепости — Вильтения (Wiltenia)[663].

Но понятно, что этнонимы таким же образом влияли и на образование антропонимов. В частности, для приведенного выше топонима Рувангоринга (Ruwangoringa) образовывались такие соответствия в английской антропонимике как имена Руван (Ruwan) или Рован (Rowan), а также — Руген (Rugen). Таким образом, Руген как антропоним отыскивается в английском антропониконе и связывается как с этнонимом руги, так и с миграциями ругов на Британские острова.

Поэтому исследования Шора об этнониме ругов как имяобразующей основы для личных имен, вошедших в английский антропоникон, вкупе с сообщением Байера о том, что имя Рюрик у «немцев» (т. е. у потомков ругов) встречалось в форме Ругорик, вполне достоверно обосновывают вывод о том, что имя Ругорик как один из вариантов имени Рюрик существовало в антропониконе южнобалтийских ругов, обнаруживая явную связь этой именной формы с топонимом Рюген и этнонимом руги. На Рюгене или шире — на южнобалтийском побережье оно маркировало северную границу ареала распространения этого имени в Западной Европе, а его южной границей была область, где образовалось Лиможское епископство в Южной Франции. Этот обширный ареал имел еще с римского времени оживленные контакты с Британскими островами, в русле которых люди обменивались, в том числе, и именами. Следовательно, такой вариант имени как Ругорик стоит в одном ряду с вариантами Рорик/Родерик/Родри. Напомню замечание А. Г. Кузьмина о том, что в итальянских версиях Истории Павла Диакона Ругиланд и Рудиланд были взаимозаменяемы.

Поскольку руги, интересующие нас в связи с именной формой Ругорик как в Центральной и Южной Европе, так и на Британских островах выступали в пестрой этнической среде, то стоит рассмотреть и более широкое славянское окружение ругов на южнобалтийском побережье.

Выдающийся российский ученый — славист А. Ф. Гильфердинг (1831–1872) так описывал Южную Балтию: «Простирающаяся по южному берегу Балтийского моря между реками Эльбой и Вислой равнина, усеянная песками, болотами и озерами, но обильная также плодородными полями и богатыми пастбищами, — равнина, где теперь стоят Берлин и Бранденбург, Любек, Штральзунд и Шверин, Штетин, Франкфурт-на-Одере и Данциг и где сосредоточены самые деятельные силы немецкого народа, — в прежнее время населена была славянами. Славян, которые занимали эту страну, заключающую в себе нынешние области Лауенбург и часть Голштинии, Мекленбург-Шверин и Стрелиц, Бранденбургию и Померанию, принято обозначать общим именем славян балтийских.

…Имена и место жительства этих племен мы знаем определенно из исторических свидетельств VIII и последующих столетий. Главнейшие из них были:

вагры, на крайнем северо-западе, в восточной половине нынешней Голштинии и на острове Фембре или Фемерне;

полабцы, на юге от них по берегу Эльбы, в нынешнем Лауенбургском герцогстве;

глиняне и смольняне, южнее полабцев, близ Эльбы…

рароги, иначе бодричи, по берегу Балтийского моря, на востоке от исчисленных племен, от реки Травны (Trave) до Висмарского залива, в западной, приморской половине великого герцогства Мекленбург-Шверинского;

варны, тоже на берегу моря, у реки Варновы (Warnow), в восточной части Мекленбург-Шверинского в[еликого] герцогства.

Все эти племена составляли обыкновенно союз и являлись в истории под общим наименованием бодричей.

Другой союз племен, живший на востоке от бодричей, от р. Рокитницы (Reckenitz) до Одры, обозначался общим именем велетов или лютичей; к ним принадлежали:

…ратаре или радгощане, на юг от р. Пены за Доленицей, в нынешнем Мекленбург-Стрелицком в[еликом] герцогстве;

моричане, на юг от долечан и запад от ратарей, около озера Морьца (Müritz-see)…

На севере от земли лютичей лежал остров Руя (Рюген), населенный также славянами: они составляли особое племя, называвшееся руянами или ранами.

За Одрой примыкало к лютичам большое племя поморян (в нынешней Померании и части западной Пруссии). Они простирались по берегу Балтийского моря до низовьев Вислы; к югу они граничили, по черте реки Нотеци (Netze), с польскими славянами. К поморянам принадлежали также волынцы, жители острова Волыня (Wollin), лежащего насупротив устья р. Одры; восточная часть поморян, ближайшая к р. Висле, носила впоследствии особое имя кашубов»[664].

Из этого обзора мы видим, что в раннее средневековье руги/руяне составляли особый народ и не входили в союз с другими южнобалтийскими славянами, в частности, с соседними ободритами. Однако именно второе имя ободритов — рароги/ререги обсуждается до сих пор в связи с именем Рюрик. К обсуждению подключается и название центра ободритов Рерика, построенного около 700 г. и разрушенного в 808 г. королем данов Готфридом (Godfred, Gudfred, Gøtrik, Gudrød, ум. 810). Схожесть этнонима рароги/ререги, топонима Рерик и антропонима Рюрик слишком заметна, чтобы отмахнуться от нее восклицанием «Ах, это все случайные созвучия!». От нее и не отмахиваются. Вот уже порядка двухсот лет идет дискуссия о том, правильно ли видеть связь между рарогами/ререгами, Рериком и именем Рюрик или неправильно.

Известный чешский славист П. Й. Шафарик (1795–1861) был уверен, что второе название ободритов (он читал его как рарожане — rarožané) следует толковать от слова рарог (falco cyanopus), что в польском и чешском языке означало сокола. От слова сокол следовало, по его убеждению, производить и название крупного центра ободритов (известного в литературе как Рерик), которое Шафарик писал тоже как Рарог, напоминая в качестве аргументации, что многие славянские народы, в частности, сербы, русские, чехи и поляки использовали имена грозных хищных птиц в качестве названий населенных пунктов, и приводил такие топонимы как Рарог (у поляков), Сокол, Орел, Ястреб[665].

Сходное мнение высказывал и А. Ф. Гильфердинг, отмечая, что «…другое имя бодричей, рароги, объясняется польским и чешским словом рарог (сокол)… У Висмарского залива процветала торговля в Рароге (в Прим.: „У датчан назывался он Reric), главном городе бодричей, которые сами назывались рарогами…. Однако уже в IX в. война коснулась Рарога и пресекла его деятельность. Разрушенный датчанами, он опять отстроился, но никогда уже не получал прежнего торгового значения. Даже славянское имя его вскоре исчезло, по крайней мере, в летописях более не встречается, и заменилось немецким названием Микилинбурга (т. е. Большой город). Хотя нет на то прямых свидетельств, но можно, кажется, принять за верное, что Рарог и Микилинбург один и тот же город: ибо 1) и тот и другой именуются главным городом бодричей; 2) бодричи носят прозвище рарогов в то самое время, когда летописцы называют главный город их Микилинбургом… поэтому, если мы предположим, что Микилинбург имел свое славянское название (а это, кажется, несомненно), то едва ли найдем другое, как Рарог, которое именно совпадало бы с общим названием бодрицкого народа“»[666].

Таким образом, и Шафарик, и Гильфердинг полагали, что этноним ререги и топоним Рерик были связаны между собой, имели славянское происхождение и обозначали сокола. Это мнение оспаривается сторонниками идеи скандинавского происхождения топонима Рерик, что является частью доказательств скандинавского происхождения имени Рюрик. Примером может служить высказывание современного российского историка С. В. Алексеева, который заявлял, что скандинавы звали Велиград Рериком, и поскольку это название, действительно, перекликается с именем Рюрик, то лучшего доказательства неславянского происхождения этого имени трудно себе представить[667].

Поскольку сторонники противоположных взглядов на происхождение топонима Рерик (а следовательно, и на происхождение антропонима Рюрик) ссылаются на одни и те же западноевропейские источники, следует привести основные из них.

Адам Бременский писал об ободритах — ререгах (II, 21): «После них (вагров. — Л.Г.) идут ободриты, которые сейчас называются также ререги. Их главный город — Мекленбург (Magnopolis в латинском оригинале. — Л.Г.). От них в нашу сторону живут полабы, у которых главный город Ратцебург. За ними живут линяне и варнабы…. Есть и другие славянские народы, живущие между Эльбой и Одером, такие как говоляне по реке Гавел… Среди них по своему главенствующему положению и могуществу выделяются ре дари. Их прославленный город Ретра — центр идолопоклонства. Там сооружен большой храм в честь их богов, первейший из которых Радгост. Его статуя из чистого золота, а постамент убран пурпурным покрывалом. В город ведут девять ворот, а сам город окружен глубоким озером, до него можно добраться по деревянному мосту… Говорят, что этот храм расположен на расстоянии четырех дней пути от Гамбурга». О ререгах хронист упомянул и в другом месте: «Все славянские народы, подчиняющиеся Гамбургскому архиепископству, стали верными христианами в правление этого князя (Мстивоя. — Л.Г.), этими народами были вагры, ободриты, ререги и полабы…»[668].

Автор анонимной хроники XII в. «Саксонский анналист» в статье под 952 г. перечисляя славянские народы, также упомянул ободритов под двойным именем «ободриты или ререги».

Но со ссылкой на «Анналы королевства франков», в которых под 808 г. отмечалось, что город на языке данов назывался Рерик[669], целый ряд исследователей не перестают настаивать на том, что название Рерик следует толковать из датского языка. Однако непосредственно в датском языке подходящей этимологии в подтверждение данного тезиса обнаружено не было, поэтому как обычно, ухватились за первое, представлявшееся подходящим, а именно за др. — исл. reyrr — тростник, поскольку якобы город был расположен в озерной котловине, покрытой густыми зарослями тростника[670].

Объяснение достаточно нелепое, особенно с учетом того обстоятельства, что до сих пор нет полной уверенности в том, какой город считать историческим преемником Рерика, соответственно, невозможно знать, в озерных ли тростниках был размещен Рерик или в окружении иной растительности. Да, и вообще, причем здесь древнеисландский!

Название города Рерик совершенно очевидно связано с этнонимом ререги, а этот последний связан с ободритами. Однако у Адама Бременского название ререги употребляется как вкупе с названием ободриты, так и отдельно от него. Из этого следует закономерный вывод о том, что ререги было изначально названием отдельного народа. А поскольку имя этого народа совершенно определенно названо в числе имен славянских народов, таких как вагры, полабы и те же ободриты, то вполне логично и в нем видеть самоназвание одного из южнобалтийских славянских народов.

Но само название ререги является каким-то трудноуловимым. «Это имя темно, — замечает Гильфердинг. — Подлинность его подтверждается тем, что сами бодричи, по словам двух вернейших свидетелей касательно славянского Поморья, Адама Бременского и Гельмольда, назывались другим именем Reregi (тоже говорит и Annalista Saxo под 952 г.). Шафарик, читающий это имя как Рарог, рарожане, производит его от слова рарог, существующего до сих пор в польском языке в значении особой породы соколов…»[671].

Современный немецкий историк и археолог Андрей Пауль, который прекрасно доказал, что славянским самоназванием германоязычного экзоэтнонима ободритов было варины (вары, варны), дал интересное толкование связи между именами ободритов и ререгов. Он подчеркивает, что в XI в. название «ободриты» для славян, проживавших восточнее вагров, казалось хронисту Адаму Бременскому не соответствующим реальности анахронизмом: «ободриты, которые ныне зовутся ререгами», т. е. формой названия ободритов в XI в., по Адаму, было ререги. Историк также полагает, что версия происхождения названия города Рерик от самоназвания ободритов как ререгов, выглядит возможной, т. е. он продолжает, в принципе, линию Шафарика и Гильфердинга о славянском происхождении этнонима ререги и топонима Рерик.

Сходно с моими взглядами рассматривает А. Пауль и сообщение Франкских анналов о том, что Рерик назывался так «на языке данов». Он считает, что данное сообщение отнюдь не тождественно тому, что это слово происходило из датского языка. В начале IX в., сразу после разрушения Рерика, поясняет Пауль, франко-датские связи осуществлялись через датских купцов, поэтому сообщение франкского хрониста о «названии города на языке данов» в действительности показывает лишь то, что информация о городе и его названии была получена от данов и переданное ими название не было франкам известно. Но это отнюдь не исключает возможности того, что даны могли называть город ободритов его славянским названием, от названия ободритов — ререги. То есть Рерик — город ререгов, что косвенно указывало бы на существование такой формы названия ободритов уже в IX в.[672]

Идея ререгов как производного от рарог — сокол находит достаточно серьезную аргументацию. Хорошо известно, что сокол у многих народов был почитаемой птицей, выступавшей реинкарнацией различных божеств, часто связанной с солнцем или со стихией огня, с небесной молнией. Ререги как рарожане вполне допустимы и чисто лингвистически, по аналогии ратари и redari как их латинский вариант. Так что вполне можно заключить, что название ререги было производным от божества по названию Рарог. Но тогда название ререги выступало не столько как этноним, сколько как обозначение сторонников культа. И в этом случае возможно, что народ, известный по экзоэтнониму как ободриты, а по самоназвание как варины, возглавив союз нескольких южнобалтийских народов, принял на себя и культовое имя ререгов.

Высказывались предположения, что образ Рарога был генетически связан с древнерусским Сварогом и птицей из русских заговоров Рахом или Страхом, олицетворявшей огненный ветер — суховей, а также с иранским божеством Веретрагной, одна из инкарнаций которого — сокол[673].

Что касается древнерусского Сварога, то на южнобалтийском побережье его ближайшей «родней» было божество Радгост, капище которого находилось в земле велетов — лютичей, в Ретре/Радигоще. Правда, Гильфердинг был уверен, что под именем Радгоста скрывалась общая для балтийских славян святыня, выступавшая в других землях под разными именами. От Титмара Мерзебургского остались описания храма в Радигоще: «Внутри (великолепного храма Радигощского) стоят рукотворные боги; на каждом нарезано его имя; они свирепым образом облечены в шлемы и латы. Первый из них называется Сварожичем (Suarasici): все язычники чтут его и поклоняются ему более прочих богов». Гильфердинг обращал внимание на тот факт, что рассказ Титмара о Сварожиче очень схож с рассказом Гельмольда о Святовите. Отсюда и вывод Гильфердинга: в Ретре и в Арконе поклонялись одному божеству, скрытому под разными именами[674]. Адам Бременский, как было показано выше, именовал главного бога редариев (они же ратаре/радгощане у Гильфердинга и они же часть велетов/лютичей) Радгостом, а его культовый центр — Ретрой.

Радгост интересен в данном исследовании тем, что поскольку его другим именем являлось имя Сварожич, то именно это давало возможность связывать его с вышеупомянутым огненным духом Рарогом и соколом как зооморфной ипостасью Рарога, от чего перебрасывался мостик к ререгам, Ререку и соответственно, к имени Рюрика.

На связь имени Рюрика с образом сокола начали обращать внимание ученые еще в XIX в. В России об этом стал писать литератор и историк Е. И. Классен (1795–1862). Так он отмечал, что «у древан сокол назывался Руриком, у поморян — Рюриком, у верхних лужичан — Рурком…. У славян имена орла и сокола употреблялись искони как эпитеты молодечества; это мы видим из народных песен, сказок и поговорок… В доказательство того, что эпитетное имя Рюрик принадлежит славянам, мы видим, что Рюриком назывался брат владетельного князя Богемского»[675].

Здесь стоит напомнить, что и польский анналист Ян Длугош писал имя древнерусского князя именно как Рурек (в лат. оригинале Rurek. — Л. Г.) или как Рурко[676], а поскольку Длугош писал до того, как тьма норманистских утопий сгустилась над исторической мыслью, то его варианты имени Рюрик как Рурек и Рурко являются вполне достоверными и подтверждают подлинность вариантов, приведенных Классеном.

Идею о связи имени Рюрик с соколом развил С. А. Гедеонов (1816–1878) в своем прославленном труде «Варяги и Русь», где он указывал: «Коллар… отыскивал этимологию имени Рюрик в чешском raroh, польском rarog=falco cyanopus, сокол… в имени вендского племени рериков — reregi и города Reric (Мекленбург). При отсутствии указаний на историческую и лингвистическую связь между этими названиями и именем Рюрика предположения Яна Коллара, без сомнения, много теряют из настоящего своего значения. Г. Куник отвергает их по двум причинам: 1) в древнепольских и древнеславянских именах нет живых примеров имени Рюрик; 2) rarog имя не личное, а название города или птицы; сходство имени… Рюрика с названием города Reric и сокола raroh, явление случайное…

На первое из этих возражений я мог бы отвечать, что историк, не допускающий славянского происхождения Рюрика потому, что имя его не встречается у прочих славянских народов, должен вместе с ним, производить от норманнов и князей Sederich’a, Пяста, Крока, Tunglo, Щека, Хорива и т. п., коих имена не только неизвестны у прочих славян, но и в своих собственных историях являются только по одному разу. Но мы не имеем надобности прибегать к этому толкованию. Польская летопись упоминает о польском воеводе Ририке под 1536 г…. Имя Рюрика под его основной формой Рерик — Rerich встречается в числе имен древнечешских родов (die Ritter — Standes Familien), заседавших на богемских снемах… Оно сохранилось и в горлицком дипломатическом акте 1490 г.: „Peter Rerig der Stadschreiber“… Имя Рериков (Reregi) не есть собственно племенное, а прозвище… Как лутичи волками, так оботриты прозывались соколами вследствие особого уважения к религиозному и символическому значению этих животных у той или другой народности… Орел (или сокол) изображен у Маша на двух фигурках оботритских богов… Формы Рерики, Рерик принадлежат, стало быть, не германскому искажению, не неведению Эйнгарда, Адама Бременского и т. д., а грамматическим свойствам славянского племени, произносившего рерик (сокол) вместо raroh, rarog. На форму Reric указывает и постоянно одинаковое чтение имени города Reric, Rerich у Эйнгарда ad. ann. 808, 809; Reric в Ann. Fuldens. et Met. под теми же годами. Ту же форму находим и в названиях впадающей в Одер, под Кенигсбергом, реки Рерик die Rorike и принявшего от нее имя Рерик командорства иоганнитеров, около половины XIII столетия». Далее Гедеонов приводит убедительные примеры того, как племенные названия становились частью антропониконов. У славянских князей встречалось имя Волка, происходившее от племенного названия волков — лютичей. В чешских дворянских родах встречалось имя Сокол. Поэтому Рюрик как личное имя могло образоваться от рерик/сокол. Племенному названию драговитов соответствовало имя Драговита, племенному названию вильцев — личное княжеское имя Вильдана, поэтому логично, что племенному названию рерики/ререги соответствовало личное княжеское имя Рюрик/Рерик[677].

Историк Ю. И. Венелин (1802–1839), критикуя словопроизводство норма-нистов и будучи убежден в южнобалтийской родине варягов, язвительно писал, что «если уже надлежало бы полагаться на созвучие и производство имен и переход оных от народа к народу, то нужно бы искать их начала (как русских, так и шведских) у варягов. Следственно, шведы могли занять от варягов таким же образом своего Рерика, Ерика, Рорикра, как русские своего Рюрика и пр… имена, кончающиеся на — ик, совсем не свойственные ни немецкому, ни шведо-датскому. Они суть главная принадлежность славянских племен… у западных иностранных славян, как у чехов, моравов, словаков в северо-западной Венгрии… сии окончания общеупотребительные… Михалик, Юрик, Курик, Стойник, Рогачик, Ерик. (Юрик и Ерик уменьшительные русского Юрий. У поляков он называется Jerzey). Сие окончание было свойственно и варягам, что видно: 1-ое) из соседства их с сорбами и чехами. 2-е) из имен собственных их королей: Генирик, Гунерик… Аларик и проч. 3-е) из имени Рюрика, так называемого между варягами. 4-е) что Рюрик и Ерик находятся между самими варягами, от коих сие последнее перешло и к шведам…»[678].

Итак, имя Рюрик встречается у чехов как Rerich, как Ририк, Руреки Рурко — у поляков, как Ругорик на онемеченном Рюгене. А как обстояло с этим именем в Восточной Европе?

С. Н. Азбелев исследовал устные рассказы, записанные собирателями фольклора от народных исполнителей через тысячу и более лет и содержащие сведения о происхождении Рюрика. С. Н. Азбелев подчеркивал, что этот материал не принимался во внимание историками, несмотря на то, что содержит дополнительные интересные данные.

Например, пишет С. Н. Азбелев, довольно обстоятельное предание о призвании Рюрика записал в Олонецкой губернии известный фольклорист Е. В. Барсов (1836–1917) в XIX столетии. Оно повествует, что князь Юрик приехал «из северной стороны» и «распоселился жить в Ладоге». Но «тут ему место не по люби, и приезжает он в Новгород Великий, и не с голыми руками, и в союз вступает». Юрик понравился новгородцам, которые согласились сначала платить ему небольшую дань, а затем постепенно увеличили ее по просьбе князя Юрика, «и поныне помнят этого домового хозяина и в Северной украине, и в Олонецком крае, и в Новгороде»[679]. Следовательно, на Руси имя Рюрик принимало форму Юрик, похожую на уменьшительное от Юрий. Но общеизвестно, что Юрий — это производное от греч. Георгий, хотя вроде бы, внятного объяснения того, как Юрий «произвелось» от Георгий, нигде не дано. Поэтому думаю, что связь между Георгий — Гюрги — Егорий и Юрий есть, но искать ее истоки надо в именословах древних русов, тех русов, которых нет в современной исторической науке, но которые обнаруживаются как ДНК-генеалогией, так и моими историческими исследованиями. Так, выявляется, что имя Юрий/Юрик, т. е. одна из форм имени Рюрик встречается у иллирийцев и венедов в форме Юрикус, а также Йорико, т. е. как вариант Юрико или Юрик.

Специалист по иллирийским языкам Ханс Крае зафиксировал эти формы, введя в словарь древнеиллирийских личных имен, как Jorico или Іorісо. Имя Jorico зафиксировано на острове Керкира/Корфу (Jorico. Corcyra.) Иллирийцами этот остров был захвачен в 229 г. до н. э., соответственно, уже с этого периода принесенное иллирийцами имя Jorico могло стать известным на Корфу.

В форме Іогісо оно встречается в произведениях прославленного римского полководца и литератора, покровителя искусств Марка Валерия Корвина (64 г. до н. э. — 8 г. н. э.). М. В. Корвин принадлежал к знатному римскому роду, образование получил в Афинах вместе с Горацием и молодым Цицероном, стал известен как влиятельный политик и плодовитый литератор, хотя большинство его произведений было впоследствии утеряно. Его перу принадлежали воспоминания о гражданской войне, лирические произведения и переводы с греческого, история знатных римских родов и др.

Кроме того в словаре Х. Крае приводится имя Юрикус/Juricus, обнаруженное в Северной Италии (Juricus. Oberitalien. Juricus Triumonis libertus)[680]. Северная Италия — древнейшая область расселения венетов, которые переселились сюда, согласно античным авторам, в XII-ХІ вв. до н. э. В начале II в. до н. э. началась римская колонизация области расселения венетов, которая к 183 г. до н. э. вошла в состав римской провинции Цизальпийская Галлия.

Какой вывод можно сделать на основе приведенных данных? Юрий традиционно считается русской формой имени, образовавшейся от греческого Георгия, хоть и непонятно как. Но если такая форма фиксируется в иллирийском и возможно, венетском именословах, то тогда имя Юрий оказывается более архаичной именной формой и соответственно, как раз Юрий мог быть исходным для имени Георгий, поскольку иллирийцы принести его на греческий архипелаг и в Северную Италию в ходе своих миграций и завоеваний. А кто такие иллирийцы в данном контексте? Они с одной стороны, посредническая среда для переноса культурных импульсов из Восточной Европы, т. е. от древних русов, но с другой стороны, они зона праславянского населения — будущих чехов, моравов и других западных, а также южных славян. И если Юрик — древнерусская форма, то Рюрик или Рурик/Рерик/Рериг/ Рурко — это западнославянская форма того же самого имени. Обе эти именные формы могли уноситься волнами иллиро-венетских переселений и получать распространение во вновь заселенных землях.

Это объясняет появление имени Jorico и Juricus на Корфу и в Северной Италии как минимум в последние века до н. э., а также — последующее закрепление этого имени в благородных римских именословах (Рурик — правитель римской провинции в IV в.), а с римским завоеванием Галлии — в именословах римско-галльской знати и духовенства. Но интересно, что в именословах Галлии отыскивается и имя Jurius. В каталоге М. Морле «Личные имена на территории бывшей Галлии в VІ-XII веках» приводятся такие сведения об имени Jurio с вариантом Jorio — производных от Georiu, уменьшительной формы имени Georgius. Это имя отразилось в названии местности Saint — Jure (Moselle), т. e. Святой Юрий (Мозель), в XII в. была вилла (поместье) S. Georgii — святого Георгия. Но добавляется также, что Jurio/Jorio может также представлять производное от галльского имени Jurius, которое встречается в других названиях местности, например Juré (Loire) — Юpе на Луаре и Jury (Moselle) — Юрий на Мозеле[681].

Картина, на мой взгляд, получается очень любопытная. С одной стороны, имеется муниципалитет на северо-востоке Франции, который назван в честь Святого Георгия, но имя прославленного святого дано в типично русской форме: Святой Юрий/Saint Jure. С другой стороны, во Франции есть два других муниципалитета, названия которых «Юрe на Луаре» и «Юрий на Мозеле» (неподалеку от муниципалитета Святого Юрия) связывают с галльским именем Jurius.

Разобраться в том, о чем эта картина рассказывает, помогают сведения ДНК-генеалогии о миграциях праславян или представителей рода R1a из Восточной Европы на Запад также, как это было представлено при рассмотрении миграции волотов/велетов на запад.

Вот приблизительная хронология миграций интересующих нас носителей праславянской культуры: где-то на рубеже поздней бронзы — раннего железа (хронология очень приблизительна и может быть уточнена) на южнобалтийском побережье встретились и стали взаимодействовать две ветви R1a: представители R1a-M458 и R1a-Z280. В зоне взаимодействия этих волн праславянских миграций складывались и именословы, благодаря чему мы на вендо-иллирийских территориях видим, например, древнерусское имя Юрика/Юрикуса. В этой же области через определенное время данное имя проявилось в форме Рурик с различными вариациями, но уже в западнославянских именословах. В русле древних иллирийско-венетских миграций имена праславян переносились в Северную Италию, а оттуда — в Галлию. Так на территорию Галлии пришло имя Юрия/Юрика/Рурика.

И здесь пора обратить внимание на одну особенность бытования этого имени в истории: необыкновенно обширная территория его распространения и необычайное многообразие именных форм. Эта особенность вызывает сравнение с основными именами из известных религиозных именословов. Например, такие христианские имена как Иоанн и Мария распространились во всех европейских именословах и адаптируясь к местным языкам, приобрели бесчисленное множество вариантов и форм, часто далеко отошедших внешне и по произношению от исходной именной формы.

Всё, что мне удалось узнать об имени Рюрик, даёт основание предполагать, что с этим именем была связана какая-то сильная сакральная традиция, которая и делала его таким привлекательным для многих правящих династий и для представителей церкви. Общеизвестно, что проповедники христианства стремились популярным языческим божествам и их теонимам подобрать христианских заместителей с именами, по возможности созвучными языческому теониму. Общеизвестны, например, Волос и его христианский преемник Св. Власий. В Галлии мы видим, что имя Святого Георгия такой аналог как Saint Jure или Святой Юрий. Но кроме этого в Галлии зафиксировано и имя Jurius, которое местной традицией воспринимается как галльское. Причем это имя настолько прославленное, что им были названы поселения, в наше время ставшие муниципалитетами. Только ведь имя Юрий хорошо известно и в русской традиции, где оно считается русским эквивалентом Георгия.

Попробуем разобраться, что за сакральная традиция скрывается за именем Рюрик, которое в северорусской традиции произносилось как Юрик. И для этого следует вернуться к связи имени Рюрика с соколом.

Божество Рарог и его зооморфное воплощение сокол

Выше напоминалось, что о связи имени Рюрик с соколом писали многие видные историки и лингвисты. Литератор и историк Е. И. Классен отмечал, что сокол у многих западнославянских народов назывался рюриком: «…у древан сокол назывался Руриком, у поморян — Рюриком, у верхних лужичан — Рурком». Идея о связи имени Рюрика с соколом получила развитие у С. А. Гедеонова, который ссылался на словацкого лингвиста и литератора Яна Коллара (1793–1852), видевшего этимологию имени Рюрик в чешском raroh и польском rarog со значением сокол. А. Г. Кузьмин также обращал внимание на связь названия сокола у западнославянских народов в форме Рарог, Ререг, Рурк с именем Рюрик[682].

Гедеонов высказал важную мысль о том, что сокол у многих народов имел особое религиозное и символическое значение, в силу которого его имя могло использоваться и как этноним, и как личное имя. Полностью разделяю эту мысль, поскольку Рарог — более сложный мифический образ, чем просто название птицы. Рарог, Рарашек, Рариг — так именовался огненный дух, связанный с культом очага[683]. Согласно чешским поверьям, Рарог может появиться на свет из яйца, которое девять дней и ночей высиживает человек на печи[684].

Рарога представляли в образе птицы (обычно хищной — сравни чеш. raroh — сокол, словацк. járašek, járog, rárožica, хорв. rarov, лит. ràrogas) или дракона с искрящимся телом, пламенеющими волосами и сиянием, вырывающимся изо рта, а также в виде огненного вихря. Высказывались предположения, что образ Рарога был генетически связан с иранским божеством Веретрагной, одна из инкарнаций которого — сокол, с птицей из русских заговоров Рахом или Страхом, олицетворявшей огненный ветер — суховей, а также с древнерусским Сварогом[685].

Ближайшей «родней» древнерусского Сварога на южнобалтийском побережье было божество Радгост, капище которого находилось в земле велетов — лютичей, в Ретре/Радигоще. Правда, Гильфердинг был уверен, что под именем Радгоста скрывался общий для балтийских славян объект поклонения, выступавший в других землях под разными именами. От Титмара Мерзебургского остались описания храма в Радигоще: «Внутри (великолепного храма Радигощского) стоят рукотворные боги; на каждом нарезано его имя; они свирепым образом облечены в шлемы и латы. Первый из них называется Сварожичем (Suarasici): все язычники чтят его и поклоняются ему более прочих богов». Гильфердинг обращал внимание на тот факт, что рассказ Титмара о Сварожиче очень схож с рассказом Гельмольда о Святовите. Отсюда и вывод Гильфердинга: в Ретре и в Арконе поклонялись одному божеству, скрытому под разными именами[686]. Адам Бременский, как было показано выше, именовал главного бога редариев Радгостом, а его культовый центр — Ретрой. Радгост интересен в данном контексте тем, что поскольку его другим именем являлось имя Сварожич, то именно это давало возможность связывать его с вышеупомянутым огненным духом Рарогом, генетическим связанным и со Сварогом, и с соколом как зооморфной ипостасью Рарога, от чего перебрасывался мостик к имени Рюрика.

Интересные исследования по затронутой проблеме предложил в свое время известный лингвист и литературовед, автор трудов по общей теории языка, поэтике, семиотике, сравнительной мифологии Р. О. Якобсон. В статье, специально посвященной анализу имени Сварога в рамках сравнительной мифологии, Якобсон рассуждал о том, что мифологические показания древнерусской письменности называют в числе богов Сварога и его сына Сварожича, отождествленного с Солнцем и делящего свой патроним с главным идолом полабского храма в Ретре, согласно описанию очевидца. Исследователь обратил внимание на то, что в пограничных, частью онемеченных округах ляхитских и словенских корней, наблюдатели, по свидетельству чешского историка Яна Пейскера, обнаруживают «многочисленные» примеры возвышенностей с названиями, таящими имена Сварога и Сварожича, в единичных случаях с сохранением начального s, но чаще с табуированным t: таковы Swarożyno Siodło, Twarożna góra, Twaraschitzberg.

Якобссон считал, что оба эти мифологических имени связаны с древнеиранской мифологией, конкретно, «с экспансией индоиранского мифа» о боге войны и победы Веретрагны, имя которого соответствовало эпитету Индры в ведийской мифологии Вритрахан — «Убийца Вритры».

Якобсон поставил своей задачей расследовать, по его выражению, «иранославянскую диффузию» мифа о Свароге и пришел к выводу о том, что наиболее «вероятным источником славянского, явно заимствованного имени SVAROGЪ, надо считать иранское мифологическое имя VŖθRAGNA с его задним открытым гласным между вибрантом и велярным согласным… славянская форма наиболее тесно связана с диалектным среднеиранским обликом VARAGN, на который в 1950 году обратил внимание ученый иранист П. Тедеско. Начальный согласный славянской формы — либо новый пример беглого s, либо контаминация со славянским корнем svar-, означающим „отповедь, распрю“ и созвучным семантически с иранским VŖθRA, „сопротивление“, т. е. с первой частью составного имени VŖθRAGNA»[687].

«Нельзя исключить возможность того, — дополнил это рассуждение Якобсон, — что славянский корень, обычно возводимый этимологами к индоевропейскому *swer- говорить, скорее принадлежит к той же самой словесной семье как индоиранское *vārа- и *vŗtra- и т. д., проявляющегося в чередовании *swer- от корня *wer „закрывать, защищать, оказывать сопротивление“[688]. Имя Рарог/Ярог (Rarog/Jarog) анализировалось Якобсоном совокупно с теонимом Сварог и расценивалось как его фольклорное „эхо“.

Аналогом рарога в древнерусской мифологии был сокол. Например, словацкий и чешский славист П. Шафарик (1795–1861) указывал на то, что слово рарог существовало в его время в польском языке в значении особой породы соколов…»[689]. Сокол у многих народов был почитаемой птицей, выступавшей реинкарнацией различных божеств и часто связанной с солнцем или со стихией огня, с небесной молнией.

А. Н. Афанасьевым были собраны об этом следующие сведения: «Народные русские песни до сих пор величают сокола: свет ясён сокол, т. е. птица, быстрая как свет, как молния. Как слово ясный совмещает в себе понятия света и скорости, так сербское бистар (=быстрый) означает: светлый… По единогласному свидетельству преданий, сбереженных у всех народов арийского происхождения, птица принималась некогда за общепонятный поэтический образ, под которым представлялись ветры, облака, молнии и солнечный свет… фантазия создала своих баснословных птиц, олицетворяющих небесные грозы и бури… Агни превращался в голубя, а Индра, владыка громов и молний, принимал образ ястреба. Любимыми и главнейшими воплощениями богагромовика были орел и сокол… Индусы верили, что искры небесного пламени принесены на землю златокрылым соколом… в Ведах Агни называется быстрою, златокрылою, чистою и огненной птицей и сильномогучим соколом»[690].

Хищная быстрокрылая птица действует в «Ригведе», как похитительница сомы (Сомы) — напитка бессмертия богов с высшего неба для учредителя жертвоприношения Ману, который стал готовить его для Индры; Сома выступал также в ипостаси одного из основных богов «Ригведы», жениха Сурьи, дочери Солнца. Птица, похищающая сому, некоторыми переводчиками «Ригведы» переводится также как сокол (U. Schneider), а некоторыми — как орел (Т. Я. Елизаренкова).

Образ демонической птицы, наделенной божественной сущностью, под именем Рарога и его вариантов получил широкое распространение в древнерусской, западно-славянской мифологической и языковой традициях.

Возвращаясь к статье Якобсона, приведу те многочисленные примеры, которые были взяты им из перечней чешских поименных мифических существ, составленных чешскими языковедами Яном Коринеком (Ján Kořinek) и Вацлавом Махеком (Václav Machek): словенские JÁROG, JÁROŽICA, RÁROH, RÁROG; польские JAROG, RAROG; силезский JARÁŠEK; чешские RÁRACH, RARÁŠ, RARÁŠEK, RADÁŠEK (ю. чеш. формы c расподоблением внутренних согласных), RARAŠIK, RARÁŠČATA, RÁROŽ, RÁROHY, RAROH, RAROCH; словацкие RÁROH, RARÁŠIK[691].

Согласно наблюдениям Якобсона, славянский Рарог/Ярог в своих демонических характеристиках и функциях проявляет целый ряд ярких сходств с иранскими образцами, особенно с именем, данным в Авесте седьмому перевоплощению бога Веретрагны (VŖθRAGNA), которое занимает особенно значимое место в характеристике героя, превращая последнего в наивысшей породы сокола, Вэрагну/Варгана (VĀRAGNA).

Оба сложносоставных имени — Веретрагна (VŖθRAGNA) и Вэрагна (VARAGNA), — обосновывал свою мысль Якобсон, имеют один и тот же корень в начальном компоненте имени *wer; кроме того, совпадает их смысловое значение — «разбивающий препятствие, победитель над противником».

Поэтому, именно прозвание сокола Вэрагна/Варгана (VĀRAGNA), делает вывод Якобсон, послужило исторической формой для образования славянских имен Рарога/Ярога. Сравнивая эти формы имени с иранской формой varhraγn, Якобсон допускал потерю начального v и возможное образование промежуточных славянских форм *orrogъ, *arrogъ или *arog, которые могли дать jarogъ с пред вокальным j или же иранское сочетание начального а с долгим р дало ход метатезе: ар<ра и переходу в rarog. Оба перехода распространены во всех перечисленных языках, напоминал Якобсон. Усвоение иранской формы VĀRAGNA, обозначавшей воплощение бога VŖθRAGNA в высшую разновидность сокола, по убеждению Якобсона, и дало ход в славянском языковом мире целой череде имен для мифологической птицы, сохранившей идею демонического характера иранской мифологической птицы, но с существенно отличной языковой окраской (выделено мной. — Л. Г.)[692].

В контексте данного раздела важно обратить внимание на две вещи. Во-первых, очень важен вывод Якобсона о том, что западно-славянский Рарог/ Ярог, сопричастный мифу о древнерусском Свароге, имеет несомненное мифологическое сходство с героями ведийской и авестийской мифологии.

Во-вторых, сделав этот вывод, Якобсон задается, вопросом о том, как это сходство возникло в древнерусской традиции, т. е. откуда оно туда явилось? И тут мы видим, что мысль исследователя вращается в кругу сложившихся за XIX в. убеждений о позднем старте русской истории, начало которой привыкли связывать с периодом расселения восточноевропейского славянства не ранее VІІ-VIII веков. И это ярко иллюстрирует зависимость лингвистического анализа от исторического контекста. В публикациях о гносеологии норманизма как шведском политическом мифе я показала, что поздняя датировка начала древнерусской истории пришла в российскую историческую науку также из рудбекианизма.

Что касается бросающегося в глаза сходства древнерусских и арийских мифологических образов и сюжетов, то оно объясняется очень просто — они рождались в одной колыбели, в Восточной Европе, где арии и древние русы долгое время находились в границах одной культурно-языковой общности. Но если потерять целые тысячелетия от начал древнерусской истории (что собственно и произошло в силу влияния западноевропейских исторических утопий), то отмеченное сходство древнерусской и арийской мифологии подпадает под неверное объяснение сплошных заимствований, в данном случае — в арийской традиции. И проблема для исторической мысли стала видеться только в том, чтобы определить пути проникновения арийского влияния в славянскую среду (чаще всего посредничество на этом пути отводилось «германцам»).

На это и были до сих пор направлены усилия исследователей в области сравнительной мифологии, одним из наиболее известных примеров которых являются приведенные выше работы Р. Якобсона, убежденного в иранском заимствовании древнерусского имени Сварога и западно-славянских Ярога/Рарога, что как теперь становится понятно, неверно, поскольку и ведийский Индра Вритрахан, и авестийский Веретрагна, и древнерусский Сварог с рассматриваемыми здесь такими «отзвуками» имени божества как Ярог/Рарог относятся к общей эпохе рода R1a, представители которого появились в Восточной Европе одновременно.

Тогда и начал создаваться представителями обеих ветвей рода R1a ономастикон наиболее священных имен, близкий друг другу мифологически, иначе говоря, мировоззренчески. Но благодаря метафоризации как метода табуирования была создана великая множественность языковых форм и, соответственно, форм ономастикона. Эти формы со временем стали различаться у восточных и западных славян. Так, например, у русских наименование победоносной птицы, наделенной божественной сущностью, сохранилось как Сокол и в этой форме долго существовало в древнерусских именословах. У западных и южных славян этот мифологический персонаж в образе божественной птицы стали называть Ярог/Рарог, и совершенно очевидно, что от этого теонима также родились свои антропонимы, например, такие как Рурик/ Рюрик. Но на мой взгляд, теперь понятно, что имя древнерусского Юрика также послужило для образования личных имен Рурик/Рюрик, с переходом юр-/рюр- по типу яр-/рар в теонимах Ярог/Рарог.

Но для более полного понимая роли древнерусской традиции в рассматриваемых процессах важно иметь в виду не только установленное Якобсоном безусловное сходство имени западнославянского огненного духа Рарога/ Радашека/Ярашека с именем Варэгн (Varagn) — наивысшей породы сокола. Не менее, а может и более важным представляется отождествление Якобсоном имени древнерусского Сварога с именем самого авестийского бога победы Веретрагны. Из этого следует естественное предположение, что и Сварог, и его сын Сварожич/Радгост были древними божествами, связанными с огненной стихией.

В древнерусской традиции Сварог отождествлялся с древнегреческим Гефестом. В Ипатьевской летописи под 1114 г. включен перевод отрывка из «Хроники» Иоанна Малалы о Свароге и его сыне под именем Даждьбога: «бысть по потоп и по раздѣленьи языкъ, поча царствовати (в Египте) пѣрвое Местромъ отъ рода Хамова, по немъ Еремія, по немъ Феоста (`Hφαιοτοϛ иже Соварога нарекоша егуптяне… Тъи же Феоста законъ устави женамъ за единъ мужъ посягати и ходити говѣющи, а, иже прелюбы дѣющи, казнити повелѣваше, сего ради прозваша и богъ Сварогъ… Феость… встави единому мужу едину жену имѣти, а женѣ за единъ мужъ посягати: аще ли кто переступить, да ввергуть в въ пещь огнену. Сего ради прозваша и Сварогомъ и блажиша и егуптяне. И по семъ царствова сынъ его, именемъ Солнце (`Ηλιοϛ), его же наричютъ Даждьбогъ… Солнце царъ сынъ Свароговъ, еже есть Дажъбогъ… не хотя отца своего закона разсыпати Сварожа…».

Исходя из этих данных источника, Гильфердинг делал вывод о том, что «русский летописец, заменяя славянскими греческие названия первых, обоготворенных, царей египетских `Hφαιοτοϛ (Ифест, Вулкан) и `Ηλιοϛ (Солнце), явно называл Солнце, как под собственным именем, так и под мифологическим прозвищем Дажьбога, сыном Свароговым». Даждьбог как сын Сварогов, согласно Иванову и Топорову, может быть воспринят как западнославянский Сварожич[693].

В божестве, скрытом за именем Сварожич, Гильфердинг видел верховного бога южнобалтийских славян: «…ясно и непреложно свидетельство Титмара, что первый между богами радигощан, одетыми в воинские доспехи, был Сварожич, более прочих богов чтимый всеми язычниками (т. е. балтийскими славянами). Стало быть, и у лютичей, как на Поморье, мы находим бога по имени несходного, но по значению тождественного со Святовитом, как о первом всеобщем боге славянском, относится именно к Святовиту по достоверному свидетельству Гельмольда. А равно почитание священного коня и предугадывание будущего по тому, как этот конь перешагивает через сложенные копья, не доказательство ли, что и в Радигоще, как в Арконе и Щетине, поклонялись одинаково тому же богу наезднику и воителю? И здесь опять, как в Щетине, настоящее имя божества до нас не дошло… Сварожич выражает лишь то, что верховный бог ратарей был сын Сварога; но, очевидно, кроме отчества, он должен был иметь и свое собственное имя».

Далее Гильфердинг приводил еще один источник, а именно «Слово некоего христолюбца и ревнителя правой веры», где также был упомянут Сварожич как бог огня и вместе с ним древнерусский обряд поклонения огню: «и огневи молятся, зовут его Сварожіцемъ». Отцом солнца и огня, по убеждению Гильфердинга, могло бытъ только небо, тем более, что слово сварга имеется в санскрите и обозначает именно небо[694].

Чем интересно в данном контексте уподобление древнерусского Сварога древнегреческому Гефесту? Здесь уместно вспомнить, что о древнейшей хтонической природе Гефеста А. Ф. Лосев писал, что «гомеровский гимн объединяет Гефеста и Афину, обучивших людей ремеслам… Орфический гимн изображает Гефеста как некую космическую силу во всей ее фетишистской нетронутости. Он — мастер и художник, но он же свет, огонь, эфир. Он охраняет дома, города и племена, но он же — луна и все светила, сияющий, все пожирающий демон…»[695]. Это описание говорит о глубокой древности культа Гефеста и соответственно, об аналогичной древности культа древнерусского Сварога.

Слова Лосева о том, что Гефест обучил людей ремеслам, перекликаются с рассказом Диодора Сицилийского об Уране как первом царе атлантов, обучившем свой народ наукам и после смерти постепенно получившим статус верховного божества, олицетворявшего небо. Подобный подход, как известно, отражал идеи древнегреческого философа Эвгемера (340–260 гг. до н. э.) о том, что боги являлись великими людьми прошлого, обожествленными потомками. Упрощенный подход к мифологии и к происхождению религий древности, сложившийся на основе историко-религиозных взглядов Эвгемера — эвгемеризма, в разное время подвергался вполне обоснованной критике, в том числе, и со стороны Лосева[696]. Но определенные черты историзма в нем содержатся, если исходить из истории культа предков в архаических обществах или культа героев в античности, к которым причислялись души выдающихся предков и к которым только впоследствии стали причисляться олицетворенные силы природы или сказочные образы.

В контексте рассуждений о древнерусском Свароге эвгемеристические взгляды было уместно вспомнить, поскольку они хорошо накладываются на позицию русского летописца, рассказывавшего о Свароге и о как реально царствовавшем правителе, и о как об отце солнца и огня, «…русский летописец, — подчеркивал Гильфердинг, — заменяя славянскими греческие названия первых, обоготворенных, царей египетских… отождествляет Сварога с древнейшим из них, отцом Солнца… Что другое могло быть отцом солнца и огня, как небо?… Сварогом славяне называли боготворимое небо (бог Сварог, говорит Ипатьевская летопись), небо, которое они и признавали высшим божеством, творцом всего, прародителем всех богов»[697].

На основе вышеприведенного можно сделать некоторые предварительные выводы.

Достаточно очевидным является тот факт, что обозначения сокола у западных славян, например, такие как рурик у древан, рюрик у поморян, ярог у поляков или словенские ярог/рарог, вполне отождествимы с формами личного имени Рюрик/Рурек/Рурко. Соответственно, оправданной является проводимая многими исследователями параллель между летописным именем Рюрик и теонимом Рарог, мифологического носителя которого представляли в образе птицы или дракона с искрящимся телом и пламенеющими волосами. Установленная исследователями связь Рарога с древнерусским Сварогом позволяет ставить вопрос о связи имени летописного Рюрика с древнерусской теонимикой и архаичным именосовом древних русов.

Как было отмечено выше, необычайно широкое распространение имени Рюрик в разных формах даёт основание предполагать, что с этим именем была связана какая-то сильная сакральная традиция. Анализ божества Рарог позволяет выстроить логическую цепочку, с помощью которой можно выявить природу этого явления.

Первое звено в этой цепи — установленное родство образов западно-славянского соколоподобного Рарога — Ярога и авестийского наивысшей породы сокола Варгана. Сокол Варган — седьмое перевоплощение бога войны и победы Веретрагны, а имя Веретрагны является постоянным эпитетом ведийского Индры как «убийца Вритры» или победитель дракона Вритры. Таковы арийские «корни» этимологии антропонима Рюрик: победоносный Веретрагна, восходящий к самому Индре, и их перевоплощение — Рарог с пламенеющими волосами и искрящимся телом.

Второе звено — древнерусская составляющая, поскольку имя Веретрагны отождествляется и с древнерусским Сварогом, которого предание провозглашало отцом Даждьбога-Солнца, а имя южнобалтийского Сварожича-Радгоста объединяло эту теонимику в единую сакральную систему Восточной Европы и Южной Балтии. Гильфердинг полагал, и не без основания, что за различными именами славянских божеств скрывалось одно верховное божество, «с тем же значением победоносца и покровителя людей». Кроме того, надо добавить, божество, связанное с солнцем. А одним из зооморфных воплощений солнца в древнерусской традиции, конкретно, в народных обрядах, фольклоре, народном искусстве был сокол.

Таким образом мы видим, что как арийские корни имени Рюрика, так и древнерусские корни этого имени уводят к образу верховного божества древнейшего индоевропейского пантеона, к эпохе индоевропейской общности в Восточной Европе. Понятие верховного божества у ариев и древних русов менялось с течением тысячелетий. Триадностью был отмечен пантеон богов PB (Индра, Агни и Сома, согласно Т. Я. Елизаренковой), но змееборец Индра выделяется своим царственным могуществом (он — царь богов/дэвов). Центром религии ариев был культ солнца, и вокруг солнца как дара небесного пересекались функции многих богов PB, что наложило свой отпечаток и на теонимику будущих времен.

За царя небесного почиталось солнце и у древних русов, поскольку как сказано в «Голубиной книге», зачалось «солнце красное от лица Божья». Ведущими древнерусскими культами были культы Перуна и Волоса, на основе которых создался единый языческий пантеон и культ двуединого божества Перуна — Волоса по тому же типу, как создавались двуединые древнеиндийские культы Шивы — Рудры или Вишну — Шивы. Это позволяло создать единое сакральное пространство для его обитателей с общим пантеоном божеств — оберегов на всем пространстве от Приильменья и Поднепровья до западных пределов Южной Балтии.

Например, гусли были известны как один из атрибутов Волоса/Велеса (по типу того, как кифара была одним из атрибутов Аполлона): Велесовым внуком назван эпический гусляр вещий Боян из «Слова о полку Игореви». Но мы знаем и трех гусляров, живущих у оконечности западного Океана, о которых поведал византийский историк и писатель Ф. Симокатта. Поэтому есть основания предположить, что все известные боги балтийских славян — Триглав в Волыне и Щетине, Радигощ у лютичей, рюгенский Святовит, а также древнерусский Волос вкупе с Перуном были прозвищами или эпитетами к затабуированному имени верховного бога южнобалтийских славян и древних русов — владыки мира живой и плодоносящей природы, возглавлявшего культ солнца. Вообще, соколиная символика окружала многих солнцебогов. Например, сокол был и священной птицей Аполлона.

Следовательно, сакральная энергетика верховных богов ариев и древних русов и воплотилась в имени Рюрика, породив необычайное множество форм в именословах различных стран и народов. Множество это обеспечивалось и за счет усвоения различных эпитетов исходного сакрального носителя. Хорошо известно, что многие личные имена возникали из теонимов или из дополнительных наименований различных божеств. Из теонимов образовались в европейских именословах имена Аполлона и Гелия, Дианы, Венеры и др. Но самостоятельным именем стало такое прозвище или эпитет Аполлона как Феб — «блистающий». Одно из прозвищ Юпитера Виктор (Юпитер Виктор, т. е. Юпитер Победитель) сделалось также широко распространенным именем.

Из этих примеров видно, что разные эпитеты богов образовывали самостоятельные антропонимы, но исследование имени Рюрика показывает, что и различные свойства или функции древних божеств закреплялись в разных именословах за именными формами с одинаковой языковой окраской. Так, в германских именословах имя Рюрика и его варианты стали этимологизироваться как «слава, победа», т. е. фактически взяв за исток один из постоянных эпитетов Индры, воплотившегося в победоносного Веретрагну или далее перенесенного на Митру, провозглашенного как «непобедимое солнце».

В древнерусской же традиции славой могущества был осенен Солнцецарь, связанный с соколоподобным Рарогом, а также Даждьбогом, к которому «Слово о полку Игореве» возводит русских князей, называя их Даждьбога внуками. О. М. Рапов отмечал, что тот факт, что «князья из дома Рюриковичей называются былинами и „Словом о полку Игореви“ „соколами“, говорит за то, что сокол был эмблемой, гербом рода, возглавлявшего феодальную верхушку Киевской Руси. Возможно, что сокол в глубокой древности был тотемом рода, из которого происходила княжеская семья»[698]. Теперь к этому можно добавить, что данный тотем был исходно связан с зооморфной ипостасью могущественного божества древних русов.

В кельтской традиции имя Рюрик воспринималось как «рыжеволосый король», что также перекликается с цветовой символикой солнцепоклонства, в русской традиции — почитания солнца красного. «Рыжеволосый король» перекликается и с пламенеющими волосами Рарога, и с златовласыми солнцебогами, как бы осененными пламенеющим нимбом или золотой короной. Поэтому головы таких священных животных Велеса/Волоса как тур или олень венчались в сказаниях короной золотых рогов. Золото символизировало солнце, а наилучшим сортом золота считалось золото червоное, т. е. красное. Символический цвет Свентовита — красный: храм увенчан красной кровлей, в капище — пурпурный занавес, в сундуках — пурпурные одежды. А былинный князь Владимир именовался Красным Солнышком.

По всей видимости, за наиболее архаичный вариант рассматриваемого имени следует принять русское имя Юрик — так передается имя Рюрик в олонецком сказании о Рюрике, с вариантом Юрий, проявившегося в иллиро-венетских и галльском именословах. Здесь интересно отметить, что именной компонент юр- в русском языке легко переходит в именной компонент яр-, с которым соотносятся представления о яри как высшем проявлении производительных сил, обеспечивавшим максимум плодородия. В церковно-славянском словаре Г. Дьяченко относительно параллелей между основами яр- и юр — приводятся такие данные: юръ созвучно польск. jurnose — похоть, jurny — похотливый (=ярь, ярость, ярый), juzyc sie — гневаться (яриться), великорус, юрово — скоро, шибко (=яро), юръ — возвышенное место, открытое действию ветров и солнца («стоять на юру»; ср. яръ — крутая гора, обрывистый берег)[699].

Именной компонент яр- был очень продуктивен в русском именослове (да и в других славянских именословах), от него произошли такие прославленные княжеские имена как Ярослав, Ярополк, Яромир. И объяснение такой продуктивности очень простое: у истоков данного именословного процесса стоял теоним Ярилы — олицетворения весеннего плодородия и производительной мощи. Имя Ярилы было связано с ярым солнцем: Ярилины дни отмечались непосредственно перед Ивановым днем, т. е. перед праздником летнего солнцестояния.

Практическая взаимозаменяемость яр- и юр- говорит, что значение имени Юрик насыщено той же ярой силой великого Солнцебога, как и имена с основой яр-. Неслучайно эта основа отразилась в таких западнославянских обозначениях сокола как járašek, járog, rárožica наряду с rároh, rárog, а также с древанским руриком или рюриком у поморян.

Наблюдаемые чередования в компонентах юр-, яр-, рюр-, рур-, рар-, наверняка, несложно объяснить с точки зрения лингвистики. Но здесь хочется напомнить, что при исследовании архаичных именословных традиций требуется использование и иных методов, помимо привычных лингвистических. Одним из таких иных методов может быть обращение к традиции табуирования, которым в древности пользовались, по словам исследователя этого феномена М. М. Маковского, для того, чтобы скрыть «божественные первозначения». Работа Маковского представляет собой первый опыт исследования явления табу в языке, поскольку именно табу, по словам автора, оказало неизгладимое влияние как на формальную структуру языка, так и на его семантику. В работе Маковского показано, что строение корня в индоевропейских языках непосредственно связано с количественными и качественными запретами, налагаемыми табу: например, отсутствие, наличие и вариация преформантов, различие детерминативов в одном и том же корне, метатеза, анаграмма, тмезис, эллипсис — вот некоторые результаты действия табу на слова. В области значения в древнем слове преобладает синкретизм метафор, а цель метафоризации — скрыть «божественные» первозначения, связанные с основным мифом о создании Вселенной[700].

Не берусь судить, что повлияло на переход от юр- к рюр- и др. при образовании имени Рюрик/Рурик: некое закономерное развитие языковых форм или же потребности табуирования (как в отмеченном Якобсоном примере с табуированным t для топонима Swarożyno Siodł, когда табуирование дало новые формы Twarożna góra и Twaraschitzberg), но объективное исследование показало, что именной компонент рю-/ру- мог в процессе «миграций» с востока Европы на запад образовывать имена и с ру-/рю- (Рурик/Рюрик), и с руд- (Родорикус), и с руг- (Ругорик), т. е. давать великое множество вариантов. А вот в русской традиции «божественные первозначения» исходного имени сохранились, по-видимому, без табуирования. Вплоть до XVI в. широкое распространение в русских именословах имело личное имя Сокол[701]. А в современном именослове это древнее личное имя стало именем семейным: фамилия Соколов — одна из самых распространенных русских фамилий. Сохранились и порожденные теонимом древнерусские личные имена с именным компонентом юр-/яр-: вечную прописку в русских именословах получили Юрии и Ярославы. Но и имя Рюрик, отпочковавшись от «божественных первозначений» и совершивши грандиозное плавание по иллирийско-венетским, римским, кельтским, западнославянским и германским именословам, не было забыто на его древней родине и не сделалось чуждым древнерусскому княжескому дому. Поэтому когда ильменские словене приглашали на опустевший княжеский престол западнославянского княжича Рюрика, то они не потребовали от него менять имя на соответствовавшее местным именословным традициям.

Есть масса примеров (многие из них я приводила в своих работах), которые показывают, что имя правителя оценивалось не с точки зрения его этнической принадлежности или принадлежности к какой-либо языковой семье, а с точки зрения соответствия традициям династийно-родового именослова и сакральной системе.

Можно для иллюстрации привести пару примеров из истории скандинавских стран. В 1592 г. на шведский престол взошёл король Сигизмунд (1592–1599), сын скончавшегося Юхана (Иоанна) III Вазы и польской принцессы Катарины Ягеллонки. Своё имя он получил в честь деда по матери, польского короля Сигизмунда I. Ни Сигизмунд, ни его сын Владислав, провозглашавшийся на риксдаге шведским наследным принцем, польских имен не меняли.

А вот датским принцам, приглашенным на норвежский престол, пришлось свои «германские» имена менять. После роспуска унии между Швецией и Норвегией в 1905 г. норвежский Стортинг (парламент) принял решение о сохранении в Норвегии монархического строя и пригласил «со стороны» датского принца Карла «володеть и править» на норвежском престоле. Датский принц Карл был провозглашён норвежским монархом под именем Хо-кона (Hakon) VII, а его сын Александр — наследным принцем норвежского престола под именем Олава. Как видим, если бы дело было в «германстве» имён, то такое имя как Карл не должно было бы вызвать неприятия в норвежском обществе: «германистее» имени трудно себе представить. Однако Норвегию заботили тогда совершенно конкретные проблемы: воссоздать независимую норвежскую монархию, исконность которой подчёркивалась бы в том числе и символикой имён. Имя Хокона возрождало память о Хоконе Адальстейнсфостре — приёмном сыне Адальстейна — (ум. 960). Этот Хокан прославился своими победами против датских и шведских конунгов, поэтому его имя несло в себе соответствовавший потребностям момента настрой. А имя Карла было чужеродным для собственно норвежской традиции, поэтому его и поменяли.

Именословы правящих родов могли включать в себя имена прославленных предков из достаточно отдаленных времен, Например, когда княжна Евпраксия Всеволодовна (1070–1109), сестра Владимира Мономаха, стала невестой маркграфа Нордмарки Германской империи Генриха, то была наречена именем Адельгейды, которое после императрицы Германской империи Адельгейды (ум. 999) стало родовым именем многих правящих домов в пределах Германской империи. Поэтому имя Евпраксия заменили на Адельгейду, хотя оба имени были христианскими.

Именословы правящих домов составлялись на протяжении длительнейших периодов и сохраняли в себе следы взаимодействия и слияния различных сакральных традиций и языковых систем. Но связь с главенствующей сакральной традицией отслеживалась строго: имя правителя не могло быть выбрано бездумно, по случаю или попасть из чуждой сакральной системы.

Связь имени правителя с местной сакральной системой хорошо иллюстрируется примером из шведской истории, из жизни Анунда — Якоба, конунга свеев и гетов (правил 1022–1050), сына короля Олова Шетконунга и брата Ингигерды-Ирины, жены Ярослава Мудрого. Как известно, Олоф Шётконунг принял христианство и крестил своих детей, в силу чего его сын, рожденный в день Святого Якова, был назван в его честь. Это ни у кого не вызывало протеста до тех пор, пока не пришло время принцу принимать королевские полномочия. И тогда, как об этом сообщается у шведского историка XIX в. Андерса Фрюкселля, «поскольку им (свеям. — Л. Г.) не нравилось его христианское имя „Якоб“, был он назван „Анундом“, каковое имя он в дальнейшем и сохранил»[702].

Как видно из этого эпизода, выбор имени правителя подчинялся строгим требованиям: имя должно было соответствовать той сакральной традиции, которая занимала главенствующее положение в обществе. В XI в. шведское общество продолжало оставаться языческим и требовало от лица, провозглашаемого конунгом, полной идентичности с сакральной жизнью социума, включая и имя. До избрания конунгом принц Якоб рассматривался как частное лицо, и имя его никого не интересовало. Но при избрании конунгом он был обязан носить одно из имен прославленных предков, вошедших в именослов свейского правящего рода. Таким именем считалось имя легендарного Брёт — Анунда из Саги об Инглингах. Об этом Анунде рассказывалось, что во время его правления в земле свеев царило благополучие и процветание, земля родила, осваивались пустоши, население прибывало[703].

Но у многих возникает вопрос: если имя Рюрика соответствовало древнерусскому княжескому именослову, почему после его смерти оно не воспроизводилось у Рюриковичей в течении нескольких веков, вплоть до XI в.?

Ответ следовало бы искать также в традициях табуирования, которые применительно к древнерусской истории практически не изучались. Поэтому проиллюстрирую примером из истории Монгольской империи. Так, у Рашид ад-Дина рассказывается следующее: «Другой эмир был Чагатай-младший; так как в то время не стало Чагатая [сына Чингиз-хана], то его имя стало запретным, и после этого [Чагатая младшего] стали называть Сунитай, так как он [происходил] из племени сунит»[704]. Таким образом, на использование некоторых имен правителей после их смерти мог быть наложен запрет, по крайней мере, на какое-то время. Но вместо того, чтобы изучать, как функционировали сакральные традиции в династии Рюриковичей, историческая наука тратила все силы на то, чтобы доказать мифическое «скандинавское» происхождение Рюрика, исходя из якобы «скандинавского» происхождения имени Рюрик. Представленный материал показывает, что подобное утверждение не имеет ни малейшего научного содержания, поскольку имя Рюрик не стало частью именословов именно в скандинавских странах.

Имя Рюрик в скандинавских странах

Представленный в предыдущих разделах материал не оставляет ни малейшей возможности заявлять, что имя Рюрик является скандинавским именем, и соответственно, строить на этом заявлении далеко идущие заявления о деяниях скандинавов в деле создания древнерусского института княжеской власти, освоения Волжско-Балтийского пути и на этой основе — создания основ древнерусской государственности.

Имя Рюрик стало фиксироваться в скандинавских странах на несколько столетий позднее, чем на европейском континенте, что позволяет сделать логичный вывод о заимствованном характере этого имени у скандинавов. Но помимо того, что это имя было заимствовано, оно не проявилось в скандинавской традиции как важное, прославленное имя, поскольку оно не вошло ни в один из династийных именословов скандинавских королевских династий. Кроме того имя Рюрик не известно, например, среди шведских календарных имен, что означает, что это имя так никогда и не было признано обществом как важное, значительное имя, как «своё» имя. Следует четко понимать разницу между именем, которое было зафиксировано в обществе, и между календарным или официальным именем. Например, когда-то на лекции по языкознанию рассказывалось, что в СССР были зафиксированы случаи наречения девочек именем Травиата, явно родителями, большими поклонниками Верди. Но в официальный именослов имя Травиата не вошло и распространенным личным именем оно не стало.

Этот пример достаточно иллюстративен и для понимания имени Рюрика в культурной традиции скандинавских стран. Чужестранное имя, не связанное ни с местной сакральной традицией, ни ставшее популярным благодаря какому-нибудь выдающемуся скандинавскому историческому деятелю — носителю этого имени. Наибольшее использование это имя получило в литературных произведениях, но этого было недостаточно для того, чтобы завоевать себе официальное место в складывавшейся системе именования скандинавских обществ. Имена привлекательных художественных образов могут увлечь отдельных представителей общества (как это было в случае с Травиатой — случае почти анекдотичном), но для укоренения в национальных именословах требуется намного больше.

А как же Рёрик Ютландский? — наверняка, воскликнет какой-нибудь читатель. Вот с него стоит и начать осмотр тех немногих носителей имени Рюрика в скандинавских странах. Но поскольку основная задача раздела — анализ различных вариантов имени Рюрик, то биографическим данным так называемого Рёрика Ютландского будет уделено минимум внимания. Тем более что в последние годы жизнеописанию этого лица было посвящено немало публикаций[705]. Вот уж, совсем не по заслугам!

Родословие его точно неизвестно, хотя норманисты упорно приписывают его к так называемой династии Скьёльдунгов, что легко осуществимо, ибо династия — легендарная, т. е. в значительной степени плод литературного вымысла. Ее основателем считается «сын» божества Одина Скьёльд, так что тут, как видите, дело очень серьёзное. Об этом Рёрике известно, что его вместе с братом Харальдом изгнали из Ютландии, после чего братья стали пиратствовать и жить грабежами. Братьям удалось ввязаться в междинастийную борьбу Каролингов. Карл Лысый (823–855) заключил с Рюриком союз, поскольку он смог утвердиться во Фризии, включая и богатый город Дорестад. Рёрик продолжал разбойничать по Рейну, и уже Лотарь I (795–855) в 850 предложил Рёрику перейти под свою высокую руку, передав в дар Дорестад и другие уделы в земле фризов в обмен за несение вассальной службы. Но в 867 г. Рёрик был изгнан из Фрисландии, и по некоторым смутным данным, вновь пытался утвердиться в Дании, но явно безуспешно. Последний раз он упоминается в 873 г., после чего его след в истории теряется[706]. И вот сего заурядного грабителя регионального масштаба российские норманисты в последнее время вновь стали навязывать в качестве летописного князя Рюрика.

Но Рёрик ничем не выделялся в массе тех грабителей и вымогателей, которые одолевали в IX в. земли современных Германии, Голландии, Франции. Он поступал на службу то к одному королю франков, то к другому, получал за службу земельный надел, которым пользовался, пока служил, изгонялся оттуда, становился вассалом нового господина и т. д. Так, перебегая от одного господина к другому, в конце концов бесследно исчез из поля зрения хронистов. И вот этого неудачника и растяпу часть норманистов предлагает нам в качестве летописного Рюрика: в своих мелких краях он всё профуфыкал и потерял, а на гигантских просторах Новгородчины и Киевщины организовал великое европейское государство! Норманистские чудеса в решете!

При этом еще и «забывают», что для утверждения этого сумбурного налетчика на престоле в княженье словен необходимо ликвидировать двух братьев летописного Рюрика — Синеуса (Сивара) и Трувора (не имелось таких братьев у Рёрика). Но это бы сторонникам Рёрика нипочем: хамовато небрежное обращение с древнерусскими источниками давно вошло в обиход! Например, печально известны «лингвистические» манипуляции с именами Синеуса и Трувора, производившиеся некоторыми российскими историками, не владевшими ни одним из скандинавских языков, но тем не менее позволявшими себе толковать эти имена как якобы простые кальки с шведских выражений «sine hus», т. е. «с родом своим» и как «tru varing», т. е. «верная дружина», которые дескать были неправильно поняты летописцем в силу плохого знания шведского языка. Абсурдность этих манипуляций, которые ничем не отличаются от словопроизводства О. Рудбека и других творцов шведского политического мифа XVI–XVIII вв., заслуженно критиковалась в науке[707], но миф о Рёрике Ютландском, которого якобы следует отождествлять с летописным князем Рюриком, время от времени опять всплывает и начинает циркулировать в научных кругах.

Помимо прочего не принимается в расчет, что путь доморощенному норманистами Рёрику к древнерусскому княжескому престолу преграждает также целая чреда солидных западных хронистов, особое внимание уделявших истории правителей данов и внимательно выделявших тех из них, кто, действительно, отличился на политическом поприще. О «великой» карьере Рёрика Ютландского в княженье словен ничего неизвестно Адаму Бременскому и его информатору королю данов Свену Эстридсену. Ни сном, ни духом не заметил великие подвиги этого Рёрика в Восточной Европе датский летописец Саксон Грамматик, главной целью историографической деятельности которого было как раз выбрать и отметить всех, кто прославился в истории данов, т. е. создать версию «светлого прошлого» датской истории.

И как раз потому, что «версия» о великих деяниях Рёрика Ютландского в русских землях не находит для себя никакой поддержки в надежных источниках, она не принимается и датскими медиевистами. Ведущий специалист по истории Дании так называемого викингского периода Эльси Роэсдаль в своем ставшем классическим труде так прямо и заявила (видимо надоели ей с подобными вопросами): «Едва ли датский предводитель, которого также звали Rurik и который оперировал во Фрисландии в то же самое время, когда действовал летописный Рюрик, был одним и тем же лицом»[708], хотя она не отказывается от скандинавского происхождения летописных варягов, воспитанная на традициях готицизма и рудбекианизма.

А уж датчане с удовольствием бы «оприходовали» такого крупного политического деятеля в пользу датской истории, если бы был для этого хоть малейший шанс! Но датские медиевисты знают и язык, и исторический материал прошлого Дании в отличие от российских фантазеров на скандинавские темы, поэтому никто из этих историков не хочет компрометировать себя поддержкой теории явно лубочного характера. Да уж конечно, может кто-то возразить, что же они не отказываются от скандинавского происхождения варягов?! Нет, не отказываются.

Эльсе Роэсдаль пишет осторожно о том, что имена Рюрика, Олега, Игоря, Ольги были скандинавскими, значит и сами они были скандинавского происхождения. При этом ничего не утверждая определенно, она между прочим ненавязчиво указывает на Восточную Швецию[709]. И ее можно понять. Во-первых, это позиция классического норманизма, а значит она безопасна. Кроме того, возможно, вспоминается и то, что все о скандинавском Рюрике и пр. изначально пошло из Швеции, а раз так, то пусть шведы с источниками и разбираются.

А во-вторых, этот классический норманизм с балаганным образом викинга Рюрика из Средней Швеции находит сейчас мощную поддержку у международного туристского бизнеса, а в наши дни коммерческий подход ко всему, в том числе и к истории начинает играть самодовлеющую роль. Об этом высказался в одной статье датский историк Дж. Линд: «Перед лицом гигантских сил рынка, наводнивших мир своим образом викинга, историки, даже если они попытаются это сделать, не смогут повернуть время вспять, на те исходные позиции, когда викинги ещё не получили свой нынешний образ. Поэтому нам, вероятно, следует принять викинга во всем его нынешнем скандинавском облачении, вместе с рогами на шлемах и бородами лопатой. Мы даже можем порадоваться тому, что индустрия туризма, используя брэнд „Викинг“, гарантирует и нам лучшую продажу наших работ»[710].

Но я полагаю, что в контексте данного раздела необходимо «повернуть» к исходным позициям, т. е. привести отрывки из двух важных источников, где должны были бы быть сообщения о Рёрике, которого российские норманисты упрямо именуют Ютландским, хотя Ютландией ему так и не удалось овладеть, поэтому приличнее было бы назвать его Ютландским изгоем или летучим Ютландцем.

Посмотрим, как описывает Адам Бременский исторический фон событий в то время, когда действовал Рёрик: «Восемнадцать лет прошло с того дня, как святой Ансгар получил сан епископа в Бремене. А до этого он шестнадцать лет был епископом Гамбурга… Полный радости от такой щедрости со стороны императора, устремился он в Данию. Там он встретил короля данов Хорика и обратил его в христианство. Король немедленно возвел церковь в портовом городе Шлезвиге и дал позволение всем своим подданным принимать христианство, если кому-то так пожелается… Тем временем в королевстве франков вспыхнул конфликт относительно епископской кафедры в Бремене, вызванный завистью к Ансгару…. Ансгар вернулся в Данию, где на троне был уже Хорик Младший. Об этом периоде во франкской истории о данах рассказывается… что они разграбили Лотарингию и захватили Фризию и что их карающая рука не щадила даже свою плоть и кровь. Когда предводитель норманнов Гутторм вел борьбу против своего дяди, короля данов Хорика, то обе стороны отличала такая жестокость, что погибли все их воины, а из королевского рода спасся только один мальчик по имени Хорик. И когда он в свое время занял королевский трон данов, то его ярость обратилась против христиан. Он изгнал служителей божьих и сжег церкви… Святой Римберт занимал пост епископа в течение 23 лет… Кто были в то время королями данов, в его житии не указывается. Во франкской истории рассказывается, что Сиг-фрид правил со своим братом Хальвданом. С мольбой о мире они посылали дары императору Людовику… Но среди данов и норманнов были и другие короли, которые в это время разбойничали в Галлии и промышляли пиратством. Наиболее известными среди них были Хорик, Ордвиг, Готфрид, Рудольф и Ингвар. Самым жестоким был Ингвар, сын (Рагнара) Лодброка… На двенадцатый год служения господина Римберта скончался благочестивый Людовик, великий император…»[711].

В приведенном отрывке описаны события с 834 по 876 г., т. е. примерно то время, когда действовал Рёрик. Ну, и где сей «успешный конунг» (так его иногда величают норманисты) у Адама Бременского? Прославленный хронист его просто не заметил в толпе других грабителей.

Теперь посмотрим, что есть по интересующему нас вопросу у Саксона Грамматика (1140/1150–1150/1220). И сразу можно сказать, что практически ничего. Рассказ Саксона по интересующему нас периоду сосредоточен вокруг легендарной личности Рагнара Лодброка, о жизни и приключениях которого, помимо Саксона, рассказывается во многих исландских сагах. Саксон Грамматик рассказывает о Рагнаре как сыне зеландского короля Сиварда. Рагнар стал королем на Зеландии после смерти отца. Рагнар представлен как правитель с разветвленными контактами в скандинавском мире. Он ездил свататься к дочери короля свеев и получил ее в жены. Рагнар особенно прославился своей воинственностью. Одним из его военных походов был поход против короля Нортубрии Эллы II (863–867), где он одержал победу. После этого, рассказывает Саксон, Рагнар двинулся в поход на Шотландию и далее на острова, где посадил правителями сыновей Сиварда и Радбарта… Но в Дании у Рагнара было много врагов… они заключили союз с военным предводителем Гаральдом… Однако Рагнару удалось расправился с бунтарями, Гаральд же бежал в Германию… «Но Рагнару этого было недостаточно. Он решил напасть на саксов, поскольку Гаральд и его сподвижники скрывались у них. Сыновья Рагнара помогали ему в борьбе против императора Карла… Саксы потерпели поражение и стали платить дань королю данов… Рагнар прибыл в Курланд и Земланд, где был принят с большими почестями, поскольку он был прославлен своими победами… В Дании Гаральд вновь поднял мятеж… Рагнар поспешил домой и напал на мятежников. Гаральд проиграл, после чего многие его сторонники оставили его, а сам он бежал в Майнц и стал искать поддержки у императора Людовика…»[712].

Вот в самом кратком изложении те основные события IX в., на которых сосредоточено внимание Саксона Грамматика по истории деяний данов, и также как в хронике Адама Бременского, в «Деяниях данов» не нашлось места для так называемого Рёрика Ютландского. В истории своего народа Саксона Грамматика интересовали действительно выдающиеся личности, осуществившие в масштабе датской истории заметные мероприятия. Грабителям же и мародерам, сбивавшим на время стаи из таких же отщепенцев и негодяев и занимавшимся вымогательством до тех пор, пока удача шла в руки, места в исторических анналах данов не отводилось. Франкские анналисты на континенте могли знать поименно часть «оперативного» состава рыцарей большой дороги, бесчинствовавших в их краях, но на скрижали родной истории допускались только имена личностей, отличившихся в политической жизни, или имена правителей по рождению и родовой знати значительного калибра. Неудачники и худородная мелочь оставлялись за порогом, потому что образы жалких ничтожных индивидов не работали на идею «великого и светлого прошлого», составлявшую стержень историописания для консолидировавшегося общества.

И никогда бы вышеназванный маловажный Рёрик не выкарабкался из тины забвения и не всплыл бы на поверхность исторической жизни на рубеже XVІІІ-ХІХ вв., если бы не норманизм, одурманивший российскую историческую мысль к этому времени. Как тут не вспомнить городничего Антона Ивановича Сквозник-Дмухановского: «Сосульку, тряпку приняли за важного человека!»

Совершенно в традициях рудбекианизма сочинили Рёрику миражную биографию, придумав ему прозвище Ютландский и возведя его в королевское достоинство. Есть такая традиция нарекать исторических деятелей именем той местности, где они одержали победу. Но Рёрик-то получил пинка из Ютландии, после чего и сгинул где-то на проселочной дороге. Титуловать этого Рёрика датским конунгом (например, на сайте Википендии: «один из наиболее успешных датских конунгов на службе Карлингов» и др.) у норманистов также нет ни прав, ни оснований.

Подобное право бесспорно принадлежит датским историкам, которые названного Рёрика к датскому королевскому родословию не причисляют, что ясно видно из официальных датских королевских родословий. Исторически достоверная датская королевская династия традиционно начинается с Горма Старого, правившего в первой половине X века. О Горме говорится, что он — основоположник Датского королевства, объединивший под своей властью страну и ставший первым королем над всей восточной частью страны (Зеландия и Сконе), которую он унаследовал от своих предков. Здесь же приводятся и легендарные предки, причем оговаривается, что перечень их разнится у Саксона Грамматика и в исландских сагах, что понятно, поскольку все предки — полулитературные герои, имена и биографии которых отбираются писателями в соответствии с замыслом произведения, модными тенденциями (они всегда существовали) и запросами времени.

Так согласно исландским сагам, «древняя» родословная Горма может возводиться к легендарному Ивару Широкие Объятья (я для себя переводила прозвание как «Ивар Загребущий») и от него по нисходящей линии через вышеупомянутого Рагнара Лодброка к Горму[713]. Окружение Рагнара Лодброка было представлено выше — для рассматриваемого Рёрика там и близко места нет. Поэтому попытка отождествить так называемого Рёрика Ютландского с летописным князем Рюриком — такая же мыльная опера норманизма, как и прочие норманистские конструктивы. Но к Ивару Широкие Объятья я вернусь немного позднее, а здесь закончу разговор о Рёрике — нынешнем фаворите российских норманистов.

Единственной зацепкой, за которую Рёрика пытаются притянуть к русской истории, является его имя. Но этим именем, как было показано в вышеприведенном материале, просто пестрят западноевропейские именословы, начиная с древнейших времен. Причем именословы самого избранного сорта: королевские, отцов церкви, родовитых особ! Очень жаль, что в исторической науке, под влиянием норманизма, законсервировалось убеждение, что носителей имени Рюрик надо искать только в рамках именословов скандинавских стран, в крайнем случае, чуть расширяя эти рамки до некоей общегерманской среды. Грубая ошибка: даже самые древне- и общегерманские именословы в силу своей исторической молодости являются преемниками римско-галльских именословов, которые в свою очередь, восходят к именословам индоевропейского субстрата, где праславянские имена играли ведущую роль.

Прославленность имени Рюрик/Рурик/Родерик на европейском континенте и на Британских островах, наверняка, повлияла на датских и исландских писателей при отборе имен для своих легендарных правителей в процессе создании образа великой древней истории своих народов, ибо литературные именословы — это тоже продукт художественного творчества. Именно в литературной среде были созданы образы «успешных» конунгов данов — носителей имени Рюрик. Первым в чреде создателей этих образов следует, безусловно, опять назвать Саксона Грамматика, поскольку он был непосредственным продолжателем известных хронистов Адама Бременского, Гельмольда, Генриха Латвийского и предтечей создателей исландско-норвежской литературы.

Вот рассказ об одном правителе данов по имени Рёрик (Roricus), историю которого, как ни проблематично определять хронологические рамки для того или иного легендарного героя, принято относить к VII веку. Саксон повествует о короле Хотере (Höd или Hother), который, предчувствуя кончину, постарался закрепить право на королевский престол за своим сыном Рёриком, опасаясь, что иначе представители чужого рода захватят власть над данами. После смерти его сын Рёрик (Roricus) вынужден был подавить сопротивление куршей, свеев и вендов, которые перестали платить дань после смерти отца. Рёрик призвал данов силой оружия восстановить справедливость. Он напомнил о величии их предков и пламенной речью взывал к их мужеству. Между тем враг укрыл часть своих воинов, а другая часть выступила на открытом пространстве, но это не обмануло Рёрика. Он сумел преградить выход из гавани вражеским судам и таким образом избежать нападения.

Один из вендов, отличавшийся могучим сложением и имевший репутацию колдуна, вызвал данов на поединок на условиях, что если победа будет за вендами, то их страна освобождается от дани. А если венды проиграют, то они продолжат платить дань. В качестве залога венд предложил самого себя. Молодой, мужественный, но хрупкий телосложением король данов Рёрик принял вызов. У него был браслет из шести связанных друг с другом колец. Эту драгоценность Рёрик предложил в качестве своего залога. В качестве поединщика со стороны вендов вызвался крупный и сильный Уббе. В шутку он спросил о награде, и король обещал ему браслет. Но Уббе продолжал подшучивать и требовать передачи награды третьему лицу как гарантии, что король вдруг не откажется от поединка, нарушив обещание.

Рёрик не мог допустить того, чтобы его, короля, заподозрили в желании нарушить обещание. Поэтому он снял браслет и что было силы метнул его в сторону Уббе, через корабль. Но браслет из колец не долетел и упал в воду. И с этого времени Рёрик получил прозвище «Метатель колец». Но Уббе желал вступить в борьбу, пусть себе золото лежит на дне моря. Он хотел показать, он борется из чести, а не из корысти. Борцы схватились друг с другом. Удар сыпался за ударом до тех пор, пока оба не пали замертво. Возможно, так было предопределено судьбой, чтобы никто из них не возвысился над другим и не испытал радость при виде мертвого соперника. Но исход поединка привел к тому, что бунтовщики смирились и снова стали платит дань. А после Рёрика стали править братья Хардвендель (Hardvendel) и Фенге (Fenge), которых он еще раньше посадил на Зеландии в качестве подчиненных ему конунгов (underkonger)[714].

Здесь надо добавить, что нелепые попытки отождествлять летописного Рюрика с кем угодно, только чтобы имя было созвучно, а происхождение было бы «германским», разумеется, обычны и у западноевропейских авторов. Известная английская исследовательница германской и кельтской мифологии X. Э. Давидсон (1914–2006) в комментариях к английскому изданию «Деяний данов» упомянула, что одно время стали считать, что сын Хотера Рёрик или Рёрик Метатель Колец — это сын короля Хротгара (Hrothar) Хредрик (Hrethrik) из «Беовульфа», которого можно идентифицировать с Рёриком из Дорестада IX в. (то бишь с Рёриком Ютландским), и в свою очередь, с летописным князем Рюриком — основоположником Новгорода. Эту идею с энтузиазмом развивала М. А. Тэйлор в 1968 г., но так и не могла привести достаточно убедительных доказательств, отметила Давидсон[715].

Странно было бы, если бы М. А. Тэйлор нашла какие-то доказательства! Ведь это все равно, что пытаться подобрать конкретный исторический прототип Ивану Царевичу из русских сказок только потому, что его личное имя находит параллели в реальных русских и западноевропейских именословах, и на этой основе начать уверять, например, что русский Иван Царевич скрывается под именем шведского короля Юхана III.

Но порождения утопической мысли наделены завидной способностью, отступив на время в тень, опять появляться на арене. Недавно литовский исследователь Т. Баранаускас практически реанимировал курьезную версию, согласно которой, Рёрик Метатель Колец может быть отождествлен с Рёриком Ютландским и в свою очередь, с летописным Рюриком[716]. И это невзирая на то, что между Рёриком Метателем Колец и летописным князем Рюриком зияет временная лакуна в 200 лет. Не говоря уже о том, что этот Рёрик у Саксона принадлежит к легендарной части его «Деяний данов», т. е. он герой вымышленный, литературный, а не историческое лицо.

В легендарной части «Деяний данов» Саксона Грамматика упоминается еще один Рёрик, через несколько поколений после Рёрика Метателя колец. Тогда вымерла мужская линия королевского рода, единственным королевским отпрыском оставалась дочь Гюрита, поэтому от большой нужды решили даны передать власть конунгов представителям некоролевского происхождения. Вследствие такого решения правителем в Сконе стал Эстмар (Østmar), на Зеландии — Хундинг (Hunding), Хане (Hane) получил Фюн, а Рёрик (Rørik) и Хадер (Hader) — Ютландию. Других сведений об этом Рёрике в «Деяниях данов» не приводится. Он упоминается еще раз только в связи с нападением Харальда Боезуба (Harald Hildetand) на Рёрика и Хундинга, которых Харальд победил и постепенно объединил Данию под своей властью. Харальд, согласно Саксону, не принадлежал по рождению королевскому роду данов. Родителями Харальда Боезуба у Саксона были сподвижник короля данов по имени Боркар и дочь короля норвегов Дрот. Харальд силой принудил датскую принцессу Гюриту стать его женой и таким образом, сделался законным членом королевского рода данов[717].

Саксон Грамматик, как было упомянуто выше, открывает первую страницу в скандинавском историописании. Задачу своего произведения «Деяния данов», написанного на латыни, он так обозначил в первых строках: «В силу того, что другие народы (nationes) имеют обыкновение прославлять себя в героических картинах своей истории и радоваться, почитая память предков, то и духовный глава христиан в Дании Абсалон, который постоянно горел неутолимым желанием превозносить наше отечество, не мог вынести того, что наша страна все еще лишена исторической славы и своего монумента. Поэтому поручил он мне, ничтожнейшему из его служителей, после того, как многие другие отклонили его задание, написать историю Дании»[718].

Следовательно, «Деяния данов» — это официальный заказ духовных властей Дании, что подтверждается и посвящением произведения архиепископу в Лунде Андерсу Сюнессону Духовная власть со стабильной иерархией — лучший заместитель государственной власти в средневековый период в тех небольших западноевропейских странах, где складывание государственности носило замедленный характер. Официальный заказ всегда ставит конкретную цель — для «Деяний данов» цель была обозначена четко: создать историю данов от древнейших истоков и прославить в ней все значительное, героическое, выдающееся. И прежде всего воспеть наиболее видных представителей датской королевской власти и правителей другого ранга, которым удавалось хоть на короткий срок собирать земли данов под одной рукой или же стяжать воинскую славу в удачливых иноземных походах. И вот Саксон Грамматик составил перечень исторических личностей, составлявших славу и гордость датского народа. Но нет среди них ни одного Рёрика/Рюрика, который был бы известен Саксону как вершитель судеб древнерусской государственности. Его Рёрики циркулировали по Балтии между Ютландией и Курляндией с Земгалией и не далее того. Не добились Рёрики в «Деяниях данов» и каких-либо крупных успехов в объединении земель данов, также как, собственно, и другие правители данов IX века.

Стоит напомнить, что шведский историк Курт Вейбуль говорил о том, что с конца VIII в. даны играли немалую роль в франкских хрониках. Правитель саксов Видукинд бежал в 777 г. к королю данов Сигфриду. Но с 873 г. франкские анналы практически перестают давать сообщения о внутренней истории данов. Однако около X в. мы располагаем рассказами Оттара и Вульфстана, из которых следует, что будущая Дания не представляла объединенного королевства и состояла из разрозненных владений, управляемыми мелкими правителями[719]. Вот так, и к X в. среди правителей данов не отыскалось достаточно крупного политического деятеля, способного создать институт верховной власти в своих микроскопических владениях, если сравнивать их с русскими землями. Подобных правителей данов не знает не только Саксон Грамматик, но и хронисты Адам Бременский, Гельмольд, Генрих Латвийский. Равно как не знали их и западноевропейские писатели вплоть до расцвета готицизма, когда стала создаваться курьёзная историография выдуманных великих историй скандинавских стран в древности.

Как отметил шведский историк К. Юханнессон, Саксон Грамматик уже в средневековый период расценивался в образованных кругах Европы как первейший авторитет среди скандинавских историков, под влиянием которого развивалось датское историописание следующих веков. Зеландские хроники XIII в. и ютландские хроники XIV в. следовали, безусловно, Саксону. Когда шведский историк Эрик Олай в Упсале второй половины XV в. писал свою «Chronica regni Gothorum» или когда Альберт Кранц несколько десятилетий спустя в Гамбурге писал труды по истории саксов, вендов и скандинавских народов, то оба они черпали свои познания из Саксона Грамматика[720].

И никто из перечисленных столпов западноевропейской историографии вплоть до эпохи готцизма не пенял Саксону Грамматику за то, что у него нет описаний тех грандиозных походов скандинавов, выдуманных впоследствии шведскими представителями готицизма. Как отметил современный финский историк Латвакангас с некоторым разочарованием (он как раз, в отличие от Саксона, стремился выявить грандиозные походы скандинавов на восток Европы), у Саксона виден явный интерес к восточноевропейским землям, поскольку писатель нередко «отправлял» туда своих героев. Кроме того, Саксон придавал значение междинастийным связям с восточноевропейскими правителями (этим, явно, и определялся интерес Саксона), но никаких данных о викингских походах на восток у Саксона нет[721].

Герои по имени Рёрик встречаются, как известно, в различных произведениях норвежско-исландской литературы. В их числе можно назвать, например, легендарную исландскую генеалогию под названием «Langfeðgatal»[722], созданную в XIII в. по образцу легендарных англосаксонских генеалогий, но там дается простой перечень имен без каких-либо комментариев. Распространению сюжетов о Рёрике способствовали именно саги, такие, как «Сага о Хервёр» (Hervarasagan), «Сага о Скьёлдунгах» (Skjoldunga saga), «Фрагмент о некоторых древних конунгах во владениях данов и свеев» (Sögubrot af nokkrum fornkonungum i Dana- ok Sviaveldi) и др.

В этих сагах вымысел и приключенческие мотивы доминируют, историческое зерно выделить также сложно, как в любом литературном произведении, где за автором — неоспоримое право на художественную обработку создаваемых им образов. Но в русле готицизма вымышленные герои из различных версий мифических историй скандинавских конунгов в период с XVI–XVIII вв. получили сначала в скандинавских, а затем и в западноевропейских странах статус полноправных исторических личностей. Занимательные рассказы об этих «успешных» в легендарной истории скандинавских стран литературных конунгов, ласкавших национальное чувство скандинавов в гораздо большей степени, чем реальные руководители стран, стали обрабатываться в виде суммарного изложения и в обновленной форме разбредаться по учебникам и исторической литературе.

Вот как в концентрированном виде, извлеченный и скомпонованный из нескольких саг, излагался сюжет о конунге данов по имени Рёрик в шведской и датской исторической литературе XIX века. Там Рёрик, известный нам из Саксона, упоминался в рассказах о короле по имени Ивар Широкие Объятья. Об этом короле рассказывалось, что он где силой, где через брачные связи (женитьба на датской принцессе Гюрите), сделался правителем данов в Сконе и на Ютландии, а также — у свеев в Упсале. Но захотелось ему утвердиться и на Зеландии, где в маленьком королевстве Лейре на севере острова правили два брата Хельге Деятельный (Helge den raske) и Рёрек Метатель Колец (Rörek Slungering). Рёрек большей частью оставался дома и занимался делами управления. О нем шла слава, что он во всем уступал своему брату Хельги («ansågs han i allting vara mindre man för sig än brodern» — «в сравнении с братом считался он незавидным мужиком»). У короля Ивара была красавица дочь Од (Ауд), достигшая брачного возраста. Оба брата сватались за Од, но мужем ее стал Рёрик, от которого она родила сына Харальда, получившего прозвище Боезуб. Далее история развивалась по накатанному пути. Сначала король Ивар оговорил перед Рёриком его брата Хельги, якобы соблазнившего Од, и Рёрек убил Хельге, а затем Ивар заманил Рёрека в ловушку и убил его, а королевство присвоил себе. В датской литературе Рёрек также выступает как зять Ивара, но называется без прозвища, а просто как Рёрек из Лейре[723].

На примере этого сюжета о Рёрике очевидно, что в исландские саги перешли многие рассказы, составлявшие сюжетную основу «Деяний данов», а также других произведений датской литературы XII в. (например, «Chronicon Lethrense» или «Хроника конунгов из Лейре»), но перешли с изменением имен некоторых героев и с обрастанием событий новыми вариантами. Так, история о Рёрике Метателе Колец получает новый сюжет, повествующий о его незадачливой женитьбе на Од. У Саксона на датской принцессе Гюрите женится Харальд Боезуб, который и убивает мелкого правителя Рёрика, стоявшего на пути к объединению земель данов, а в исландских сагах супругом Гюриты становится король Ивар. Два Рёрика у Саксона сливаются в исландских сагах в один образ и т. д. В собраниях сказочных сюжетов подобные переходы и трансформации вполне в духе жанра. Какая разница, был ли король Ивар мужем принцессы Гюриты или нет, если никакого короля Ивара в истории скандинавских стран не было вообще?

Современные скандинавские историки не относят к достоверным историческим источникам ни легендарную историю королей данов у Саксона Грамматика, ни легендарные истории королей Дании, Швеции и Норвегии из норвежско-исландской литературы. «Труд Саксона — не историческое произведение. Это — мир увлекательных рассказов… Всего каких-нибудь лет сто тому назад Саксон рассматривался как важнейший источник по истории Дании древнего периода. Но у современной науки более критичный подход. Вся древняя или легендарная часть его труда не признается более датской историей. Доказано, что немалую часть материала он заимствовал из гуннской истории или из истории Англии для того, чтобы дать датскому королевству более древнюю историю», — пишет в предисловии в датскому изданию «Деяний данов» датский историк Д. Тамм[724].

Та же самая оценка относится и к англосаксонскому эпосу, и к норвежскоисландской литературе. По словам одного из ведущих шведских медиевистов Д. Харрисона, практически все исследователи сейчас сходятся во мнении о том, что «Беовульф» — художественное произведение, которое немыслимо использовать как исторический источник для изучения датской или шведской истории VI–VII веков. Таким же специфическим источником, подчеркивает Харрисон, являются скальдическая поэзия и саги, т. е. «Эдда», родовые саги, норвежско-исландские королевские саги. Граница между реальностью и фикцией в них трудноуловима. Исландские саги были записаны несколько веков спустя после описываемых в них событиях. Прежде всего это касается «Саги об Инглингах», которая была записана Снорри Стурлусоном около 1230 г. на основе древнескандинавского поэтического произведения «Перечень Инглингов» о древнешведском королевском роде в Упсале. Но мы не знаем, когда эта поэма была написана, и разные исследователи датировали ее в промежутке от X в. до XII века. Многое говорит за то, что весь перечень королей — книжный конструктив, не имеющий ценности исторического источника[725].

Но общеизвестно, что российские норманисты неизменно держатся за исландские саги как за исторический источник, что и понятно, потому что ничего другого у них нет. Но вот и мы тоже заглянули в исландские саги, нашли там правителя данов по имени Рёрик, и что это нам дало? Как можно из представленного выше бедолаги лепить могучий образ князя Рюрика, с деятельностью которого в русской истории связывается начало захватывающего созидательного процесса политического и социального строительства гигантского масштаба?! Рёрек как злополучный зять короля Ивара еще более жалок, чем Рёрик Метатель Колец у Саксона Грамматика. Саксонов Рёрик хоть погиб геройской смертью, защищая наследие, оставленное ему отцом (сам-то он ничего не успел создать, погибнув в молодых годах). А Рёрик из исландских саг — правитель карликового владения того масштаба, которое точно характеризуется ироничным замечанием Г. X. Андерсена в сказке «Свинопас»: «Королевство было у него маленькое-премаленькое, но жениться все-таки было можно», однако Рёрик и его упустил, простовато подставившись коварному тестю.

И самое главное. В датских исследованиях в области датского средневекового именослова, относительно имени Рёрик (Rorik) сказано совершенно определенно, что это имя не имело распространения в датском обществе вплоть до XIII в. В XIII в. в Дальби (Dalby), предместье Лунда был известен священник и каноник Рориктус (Rohrictus). В 1286–1319 гг. известен буржуа Якоб Рёрикс (Jacobi Røryks) в Роске (Rosk). 1423 г. — Джессе Рорик (Jesse Rorik) как прозвище. 1475 г. — Гертруда, урожденная Родеричи (Gertrud, f. Roderici), монахиня в Роске. Упомянут за 1603 г. Рёррик (Rørrick) в налоговых документах Лахольма (Laholm) — сейчас это муниципалитет в Швеции, в Халланде[726].

Таким образом, Рёрик, занимавшийся грабежами во Фризии в IX в., оказывается единственным даном, носившим это имя в IX в., и затем в последующие четыреста оно не зафиксировано ни у одного датчанина. Поскольку в окружении названного Рёрика больше никто этого имени не носил, т. е. основание полагать, что это имя было у него прозвищем (см. пример выше) или взятым как дополнительное имя, поскольку имя Рёрик было весьма звучным в королевстве франков, как явствует из материала предыдущих глав.

Помимо этого имя Рёрик вплоть до XIII в. в датской среде функционировало только как литературный антропоним, а литературные именословы — явление совершенно особое. Они составляются творцами литературных произведений под влиянием многообразных импульсов идеологического, эстетического, воспитательного и пр. характера, для чего заимствуются прославленные имена исторических или литературных героев других народов. Поэтому литературный именослов часто предшествует именослову, принятому в обществе, хотя для того, чтобы личное имя сделалось общераспространенным, требуется, чтобы носителем имени литературного героя оказалась личность, прославившая свой народ действительными свершениями. Таких конкретно исторических Рёриков в датской истории не случилось.

Посмотрим теперь на норвежско-исландские именословы. Э. Линд также подчеркивал, что имя Рёрик относилось к редким именам в норвежско-исландской традиции имянаречения. Тем не менее их явно больше, чем в датском именослове, что позволяет сказать, что в реальных датских средневековых именословах имя Рёрик было суперредким. Возможно, на западноскандинавскую традицию распространялось сильное влияние с Британских островов. На эту мысль наводят такие формы имени, зафиксированные в исландском источнике «Книге о Заселении Земли» (XIII в.) как Rodrekr, Rodreks, Rodik(s), которые свидетельствуют о том, что эти имена пришли в западноскандинавские именословы с Британских островов, придя туда либо из римско-гальской традиции, либо в ходе миграций ругов и вильцев. Поскольку в этом же источнике имя Hrorekr зафиксировано в таких формах как Hrerek Hrerøks, Rærekr, Hræreks, что очень созвучно западнославянской форме имени Рерик (от рерик/сокол) и появилось, наверняка, из южнобалтийских именословов. Хронологически эти имена в норвежско-исландской традиции — очень позднего происхождения. Кроме вышеназванных имен, Линд приводит такие формы, как Rodikr (1311–1312), Roreker (1424), Rerics (1426). И в этих поздних формах также видно влияние различных именословов с европейского континента, т. е. это имена заимствованные[727].

В норвежском королевском именослове встречается имя Hrorekr как имя одного из двадцати сыновей Харальда Прекрасноволосого. Он родился, предположительно, в конце IX в. и ничем себя не отметил. Известно только, что он большей частью находился при дворе своего отца[728]. Поскольку данное имя больше не повторялось в династийном именослове Норвегии, логично предположить, что этого — надцатого сына короля Харальда нарекли именем, имевшим значение в династиях правителей на южнобалтийском побережье или на Британских островах, имея в виду держать его в некоем династийном резерве с уже готовым подходящим именем на случай междинастийного брака. Но поскольку о нем нет других известий, кроме имени, то вероятно из громадья планов ничего не получилось.

Теперь о Рюрике/Рёрике/Рурике в шведских именословах. Правда, вопрос о шведских кандидатах в основоположники древнерусской государственности окончательно закрылся после показа краха образа Рослагена как шведской прародины Руси в силу отсутствия этой береговой полосы в IX в. как феномена физической географии, возникавшего постепенно в результате подъема дна Балтийского моря[729]. К этому хочется добавить слова профессионального геолога В. В. Юрковца о том, что в наше время не учитывать в исторических реконструкциях изостатическое восстановление Фенноскандии — это ничем не прикрытый срам невежества в основополагающем вопросе палеографии Северной Европы, имеющем первостепенное значение для ее археологии. Первостепенное потому, что скорость этого восстановления по геологическим меркам столь велика, что является своего рода «палеографическими часами» исторических событий на данной территории[730].

Однако норманисты так долго изнуряли науку рассуждениями о некоем шведском кандидате по имени Рюрик, что для порядка необходимо рассмотреть всех наиболее ранних шведских носителей этого имени. Сведения о них собраны в каталоге рунных личных имен[731].

Ниже перечисляются все носители имени Рюрик, зафиксированные на рунных камнях в Швеции. Это нетрудно, поскольку их очень немного, и все не ранее XI века.

Ög 153 Восточная Гётланд (Östergötland), датировка XI в.

hruRikR risþi stain þansa aftiR fruþa auk asbaun suau sina

Современный шведский: «Rörik (Rurik) reste denna sten efter Frode och Asbjörn, sina söner»[732].

Перевод: «Рурик воздвиг этот камень в память Фроде и Асбьёрна, своих сыновей».

Sö 159 Сёдерманланд (Södermanland), датировка 1010–1040 гг.

: ikialtr: ak: aluiR: raisþu: stain: þansi: at: þurbium: faþur: sin: han uaistr hafR uf uaRit leki rorikR kumytr biu kunlaifR hiuku runaR

Современный шведский: «Ingjald och Alver reste denna sten efter Torbjörn, sin fader. Han har länge varit västerut. Rörik, Gudmund, Boe, Gunnlev höggo runorna»[733].

Перевод: «Ингияльд и Альвер установили этот камень в память своего отца Турбьёрна. Он долгое время пробыл на западе. Рорик, Гюдмунд, Бу и Гюннлев высекали руны».

Sö 47, Сёдерманланд (Södermanland), датировка — христианский период.

[ry]…R: kіarþі: kuml: þat: si: eftiR: osmunt: sun: sin + han: is: krafin: о * ku… rauR uart: at: ryR: iks: sim

Современный шведский: «Rørik gjorde dette mindesmærke efter sin søn Asmund. Han er begravet på Gotland»[734].

Перевод: «Рурик установил этот памятник своему сыну Асмунду. Он похоронен на Готланде».

Рунная надпись на этом камне комментировалась в статье Матса Бустрёма, где в частности, отмечалось, что текстовая сторона камня не имела украшений, а на оборотной стороне был высечен крест. У Бустрёма приводился иной вариант перевода: «Рёрек воздвиг этот памятный знак по своему сыну Асмунду. Он похоронен в церкви»[735]. В данном контексте неважно, каков вариант перевода более точен: «в церкви» или «на Готланде». Но разные варианты перевода демонстрируют, что толкование рунной надписи — это реконструкция полустёртых знаков, когда догадки составляют большую часть перевода.

Предполагается, что в данной рунной надписи имя Рурик встречается дважды. Но для первого имени сохранились только две начальные и одна конечная буквы ry…r. Поэтому первое имя Рурик угадано по второму, написанному в родительном падеже. Но дважды повторенное имя Рурик придает фразе несколько странный характер. Поэтому вполне возможно, что первое имя было не Рурик, а например, Руар (это имя также встречается на рунных камнях), и тогда фраза получается следующая: «Руар воздвиг этот памятный знак по Асмунду, сыну Рурика. Он похоронен…»

Как было показано в предыдущих разделах, Рурик и Руар — это в сущности, имена, образованные от одного именного компонента, или вернее, разные формы одного и тоже древнего имени, образованного от основы ру-, разошедшейся по разным именословам во множестве вариантов (как в случае с библейскими именами Иоанн и Мария). Обе формы имени — заимствованные в скандинавских странах. Руар встречается в Норвегии раньше, чем в Швеции, соответственно, можно предположить, что эта форма имени распространялась в скандинавских странах с запада. Рурик — типично западнославянская форма, которая могла появиться в Швеции непосредственно с южнобалтийского побережья, поскольку как показывают датские и норвежско-исландские антропонимические исследования, у них имя Rorik фиксируется не ранее XIII в., т. е. оттуда это имя прийти не могло. Хочется еще обратить внимание на начертание имени Рурик в рунах как Ryrikr, т. е. Рурик, а здесь можно читать и Ририк (вариант, известный в польско-чешских формах). В современных скандинавских текстах его постоянно пытаются писать как Rørik/Rörik. Это явная попытка «адаптировать» многообразие вариантов имени в рунных надписях к имени Рёрика из латиноязычных хроник, т. е. подтянуть желаемое к действительному.

U 413 Упланд, церковь в Норрсунде (Norrsunda kyrka). Датировка: камень, представляющий собой могильную плиту, положен в церкви, наиболее старинная часть здания которой относится к XII в. Предполагают, что на этом месте была более старая деревянная церковь, дат. концом XI в. Поэтому датировка — не ранее конца XI в.

ulfr + lit kiara * merki * eftiR * iarut * sun * sin * en: biarn: ok * ruRikr * eftiR * broÞur * sin *

Современная реконструкция: «Ulv lod gøre mærke efter sin søn Jorund, og Bjørn og Rørik efter deres broder»[736].

Перевод: «Ульв велел поставить этот памятник своему сыну Йорунду, а Бьёрн и Рурик — своему брату».

Камень с рунной надписью представляет собой надгробие, положенное в притворе церкви в Норрсунде. Впервые эта могильная плита была описана в 1727 г. О. Сельсиусом. Согласно его рассказу, в церкви в Норрсунде на полу в центральном проходе лежала могильная плита, на которой был выбит большой крест и ничего более. Потом ее перенесли и положили на полу перед ризницей.

При реставрации в 1902 г. камень был снова перенесен на новое место и положен в притворе церкви. При этом его замуровали в стену так, что надпись на нижней части сделалась невидна. Но в 1942 г. плиту положили на пол для того, чтобы надпись рунами предстала на всеобщее обозрение. На широкой части надгробия изображен крест, оформленный как орден Святого Георгия, стоящий на удлиненной опоре, утвержденной на сферической поверхности, долженствовавшей представлять могильный холм.

U 934 Упсала, Домский собор, датировка: приблизительно, XI в.

þoriR * auk * ryþikr * auk * karl * þaiR *

Современный шведский: Tore och Rörik (?) och Karl, de bröderna…[737]

Перевод: Tope и Рёрик(?) и Карл, эти братья…

Здесь следует обратить внимание на то, что имени Рурик в надписи нет, а есть Ryþrikr. Шведские исследователи, естественно, размышляли, чтобы это значило. Высказывались, предположения, что за таким написанием могло скрываться имя Ryðingr или RøðingR, но выяснилось, что эти имена не встречались в шведских рунных надписях. Только в документах от 1293 г. несколько раз упоминалось имя Røthingr. Поэтому «большинством голосов» решили читать имя в надписи как Rörik, но с вопросительным знаком. Аргументация явно слабоватая, поскольку камень с фрагментом надписи был найден, вделанным в каменную церковную ограду, соответственно, надпись могли сделать и довольно поздно, поэтому необязательно сверять имя в этой надписи с другими рунными именами. Но тем, кто дешифровывал эту надпись (а эта часть рунного наследия издавалась в 40-е гг. прошлого столетия), очень хотелось зафиксировать как можно больше шведских Руриков, пусть хоть и позднего периода.

Итак, если исключить имя Ryþikr из надписи в Домском соборе Упсалы, ибо его приписали к списку Руриков явно для подкрепления хлипких рядов носителей этого имени в шведской истории, то получается всего четыре штуки, разбросанных там и сям на протяжении ХІ-XII веков. Конечно, это как минимум на столетие раньше, чем у датчан и норвежцев (если считать реальных людей, а не литературных героев), но в любом случае оно непреодолимо далеко от середины IX в., т. е. того времени, когда жил и действовал русский князь Рюрик. Кроме того, имя Рурик из рунных надписей, мелькнув в нескольких отдельных случаях, так и не закрепилось в шведских именословах. Неизвестно имя Рюрик в шведских именословах и до сего дня. О чем это говорит? Это говорит о том, что Рурик/Рёрик было случайным для шведского общества именем, носители которого не имели связи с историей шведского народа, и потому это имя воспринималось всегда как чужеродное в исторической шведской именословной традиции.

Иными словами говоря, это заморское имя заимствовалось отдельными представителями шведского общества в силу каких-то особых обстоятельств и не получало распространения за пределами семьи, поскольку ни один из его носителей не совершал ничего, что могло бы послужить предметом общенациональной гордости. Например, Рурик с надгробного камня в Норрсундской церкви, украшенного орденом Святого Георгия, явно, принадлежал к семье, имевшей заслуги перед местной церковью. Поэтому естественного предположить, что его отец Ульв был преданным христианином и потому вполне мог выбрать для одного из своих сыновей редкое для шведа имя Ruricus, которое еще с римских времен было известно и в житийной литературе (Житие Святого Мартина), и среди представителей римско-галльской духовной знати, а затем и у духовных пастырей в королевстве франков. Имя-то ruRikr начертано как раз в традициях кельтского или римского написания Ruricus, а не как «древнегерманский» Хрюрик.

То же самое и с сомнительным «Руриком» из Упсалы. Наверняка, ryþikr в этой частично утраченной надписи соответствовал имени Ryðingr/Røthingr, которое в Швеции отмечено только с 1293 г., но зато в Дании оно зафиксировано как Rothinger/Rotingaro, лат. Rothingerus уже в 1177 году. При этом обращают внимание варианты, в которых имя Rothinger проявило себя у датчан. Так, вариантом этого имени является Rogincer (1186 г.) и Rosengar из датского песенного фольклора[738]. Совершенно очевидно, что здесь имеет место чередование именных основ roth-(ruth-)/rog-/ros-, знакомое нам по Рюгенской именной традиции (не беря уж более широкие рамки). Поэтому с большой долей уверенности можно предположить, что такие имена как Rothinger/Rogincer расходились по скандинавским именословам с Рюгена, причем это могло иметь место и задолго до того, как эти имена в латинизированной форме были зафиксированы в письменных документах. И оснований для такого предположения достаточно.

Заимствование имен и именных компонентов в скандинавские именословы было вообще необходимой частью историко-культурного развития стран Скандинавского полуострова. Уже в наиболее ранних шведских рунных надписях можно отметить имена, которые «пришли» в Швецию с южнобалтийского побережья. Например, на знаменитом рунном камне «Рёкстенен» (Rökstenen, Ög 136) из Восточной Гёталанд, который датируют первой половиной IX в., есть имя Варин (Varin/uarin). Варин — отец Вэмуда (Væmodh/uamuþ), в память которого он воздвиг камень с рунами. Шведский лингвист Модеер отмечал, что если имя сына Вэмуда в течение нескольких столетий прослеживалось в Восточной Гёталанд, то имя Варина встречается только раз и в этой надписи[739].

Но зато это имя хорошо известно на континенте и связано с этнонимом варинов в их миграциях. А. Г. Кузьмин писал о распространении этого имени в Европе: «Примечательно, что во всех германских языках зафиксировано собственное имя Вэринг — Веринг (Waring, Waringa, Warenga, Wiering, Wiering, Wierenga). У саксов это имя зафиксировано с IX в. (830, 860, 900 гг.) Встречается оно там и позднее, причем чаще всего в округе Корвейского монастыря. Примерно в то же время у них получает распространение имя Werin или Warin, а также Werinza. Большое количество аналогичных имен известно у фризов, позднее в Нидерландах, встречается оно и в Англии»[740].

На рунном камне «Рёкстенен» есть еще два имени, на которые также стоит обратить внимание. Одно из них Rugulfr — совершенно определенно своим первым компонентом связано с этнонимом ругов. О миграциях ругов на Британские острова и о следах, оставленных этими миграциями, в том числе и в английском антропонимиконе, говорилось выше. В том числе упоминались такое личное имя, как Руген (Rugen).

В принципе, имя собственное, образованное от этнонима руги, могло прийти в шведский именослов как с южнобалтийского побережья, так и с Британских островов, поскольку второй компонент — ulfr — olfr был широко распространен во всех скандинавских именословах, но еще раньше был зафиксирован и в англосаксонской традиции, например, в названии эпоса «Бео-вульф». Однако с этим же вторым компонентом есть и такие имена, также образованные от этнонимов, например, Gautulfr от gautar, мн.ч. götar, т. е. от одного из этнонимов в Швеции гёты, или Sǫxulfr/Saxulfr, где первая часть — этноним сакс[741].

Без сомнения, имя Ругульф с рунного камня «Рёкстенен», установленного в центре шведской Гёталанд, имело распространение на южнобалтийском побережье и было гибридным по своему составу: первый компонент — от этнонима руги, второй — от германоязычного компонента — ulfr — olfr(wolf) со значением древнеевропейского тотема волка. Это предположение тем более оправданно, что Ругульф упоминается как отец конунгов, «сидевших» на Зеландии. Гибридность сложносоставных имен в средневековье было распространенным явлением: известны кельто-германские гибриды и т. д.[742]

Вторым именем с рунного камня «Рёкстенен», о котором интересно порассуждать, это имя Радульф (Raþulfr), упоминаемое в схожем контексте: как отец сыновей — конунгов, «сидевших» на Зеландии[743].

О первом компоненте в этом имени шведский языковед Янцен дает следующие сведения. Ráđ- = древнесканд. ráđ (совр. råd), cp.p. «совет, решение, ум, помощь, выступать советником». По наблюдениям Янцена, именной элемент Ráđ- и многие имена, содержащие его, расходились по другим скандинавским странам из Швеции, но большого распространения не получили. Янцен отметил, что этот компонент был зафиксирован только в нескольких норвежских, довольно редких именах, таких как мужские имена Ráđgeirr, — ormr, — varđr, помимо них было заимствованное из Швеции имя Rámundr. Но в Норвегии и Исландии эти имена встретились пару раз и быстро исчезли из именословов.

На европейском же континенте, подчеркивал Янцен, соответствия к имени Rádulfr имели большое распространение, что давало повод некоторым шведским исследователям ономастики начала прошлого века, видеть в них также шведские заимствования. Но такие крупные шведские языковеды конца XIX — начала XX вв. как Отто фон Фриезен и Отто фон Фейлитцен показали, что эти имена, наоборот, пришли в Швецию с континента и полагали, что именной компонент rad- можно рассматривать как общегерманский[744].

Таков был постепенный путь научной мысли от утопии рудбекианизма к более объективным научным взглядам. Для начала выяснили, что личные имена не шли со Скандинавского континента в Европу, а наоборот, с европейского континента — в скандинавские страны. Но на этом процесс приостановился, поскольку для ученых, воспитанных на традициях готицизма, Европа ограничивалась древнегерманским миром.

А интересного в этом именном компоненте то, что он является намного более древним, чем весь германский мир, поскольку его корень восходит к древнейшему индоевропейскому корню rt-, образовавшему одно из ключевых понятий, известных из ведийской модели мира, rta/rita — основной закон мироздания. Этот изначальный термин, трансформируясь и переосмысли-ваясь в процессе разделения на новые этнические ветви того, что до сих пор принято именовать древней индоевропейской общностью, а сейчас можно уточнить, — рода R1a, стал лоном для целого рода понятийных систем в различных индоевропейских языках, породил за тысячелетия как целый спектр важнейших понятий.

Основополагающая важность этих понятий выразилась и в том, что их лексическое выражение стало лоном для рождения множества теонимов, антропонимов, носителями которых очень часто бывали царственные особы, топонимов, обозначавших важные населенные пункты — культовые центры, места пребывания правителей. На южнобалтийском побережье это, прежде всего теоним Радигост в культовом центре Ретре, а также многочисленные Радегасты как главы вандало-вендских правящих родов: король вандалов в Италии Радегаст I (погиб в 405 г.), основатель династии королей вендов и ободритов Радегаст II, Радегаст — князь вендов и ободритов на острове Рюген[745].

Другими вариантами антропонимов с основой Рад- могут служить такие имена, как имя Ратибор в княжеских династиях ободритов и поморян с соответствующими городами (или замками) — резиденциями как, например, Ратибор (Ратцебург) в земле Шлезвиг — Гольштейн, как имя представителя поморской знати Радослав, как имя королей фризов Радбода I (погиб в 719 г.) и Радбода II (вторая половина VIII в.), как имя правителя Паннонской Хорватии Ратимира (первая половина IX в.). Древняя лексема rt-/rta- отразилась в имени Ротари (606–652), короля лангобардов, самоназванием которых было винулы.

В древнерусских именословах известны Ратмир/Ратша — дружинник Александра Невского, Ратиборы как тысяцкие и воеводы в русских городах, хазарский хан Ратмир из «Руслана и Людмилы», имя которого — поэтическое свидетельство того, что хазарские именословы пополнялись индоевропейскими именами таким же образом, как это было с именословами гуннских правителей. Таких примеров — великое множество, в них можно утонуть. Немалое их количество зафиксировано и в зоне кельто-германских контактов, которую Л. Рюбекайль определяет как зону смешанной культуры, где донорами выступали представители кельтской общности[746]. В галло-германском антропониконе периода IV–XII вв. имеются различные варианты личных имен с основой Rad-, в частности такие, как Ratbolda, Radboldus, Ratbald, Rabold, Radobertus, Ratgoz, Ratgozzus, Raagoz, Radefridus, Ratmar, Ratmarus, Radmund, Radoaldus и др. Все эти имена сохраняют общую древнюю семантику «совет, договор», восходящий к идее глобального закона упорядочивания мира от Вселенной до общины и семьи. Но вся вышеупомянутая ключевая терминология для выражения вселенского закона рита/арта/рота, послужившая источником для множества антропонимов с основой рад/рат/рот, была создана в Восточной Европе, откуда, соответственно, эти антропонимы и стали распространяться на Запад.

Таким образом, имена Varin, Rugulfr, Ra?ulfr c рунного камня «Рёкстенен», показывают, что интенсивное заимствование антропонимов с южнобалтийского побережья на территорию современной Швеции может документироваться уже в первой половине IX века. Этот процесс продолжался и в позднее средневековье, о чем говорят имена Rothinger/вар. Rogincer и Рурик/Рёрик. Для лучшей иллюстрации приведу историю некоторых шведских родов, где имя Рёрик появляется в еще более позднее время, но так и законсервировалось как семейная реликвия.

С конца XIII в. в некоторых именитых родах Швеции появляется имя Rorik, которым нарекаются некоторые представители данного рода в течение нескольких поколений. Так, в многодетной семье лагмана[747] Альгота III Брюнъюлфссона (1228–1298/1302) из Западной Гёталанд одного из старших сыновей нарекли именем Rörik Algotsson. Поскольку имянаречение детей связано, чаще всего, с воспроизведением имен предков, то интересно посмотреть, какую предковую связь отражает имя Рёрика Альготссона. Имена членов этой семьи, происходившие по мужской линии, можно проследить на более, чем на двести лет назад вплоть до легендарного основателя рода Фольке Фильбютера (кстати, имя Фольке, достаточно распространенное в Швеции и в наше время, согласно датскому исследователю Рикарду Хорнби, является заимствованием из немецкого[748]). Мужской именослов рода был представлен такими именами как Ингевальд, Бенгт, Магнус, Биргер, Эскиль, Элоф, Петер, Карл, Густав и др. Ничего похожего на имя Рёрик среди родовых мужских имен не встречается.

Однако интересные для антропонимического анализа сведения содержатся в родословии матери Альгота III, которой являлась Ингегерд Сванте-полксдоттер, дочь лагмана Свантеполка Кнутссона и его супруги из Восточной Померании (Pommerellen — «Klein Pommeren»). Свантеполк Кнутссон (Swantepolk, Svatopluk, Святополк) был сыном Кнута Вальдемарссона, герцога Ревельского, внебрачного сына датского короля Вальдемара Сейра и знатной шведской женщины. Таким образом, матрилатеральным родством Рёрик Альготссон был накрепко связан с южнобалтийским именословом, от которого шли родословные узы во многие правящие дома Европы. Если матерью Ингегерд Свантеполксдоттер и прабабкой Рёрика Альготссона была дочь Святополка II Померанского, князя Восточной Померании (так по некоторым предположениям), то это родословие ведёт в древнерусские княжеские роды. Если же матерью Ингегерд была дочь графа Святополка I Померанского от брака с Ефросиньей Великопольской (так по другим предположениям), то эта родословная линия переплетена с западной частью южнобалтийского побережья, в том числе с Мекленбургским герцогским домом[749]. Как бы то ни было, имя Рёрик пришло в род лагмана Альгота III вслед за именем Свантеполка/Святополка и должно было отражать именословные традиции по линии Ингегерд Свантеполксдоттер. Есть правда, еще одно предположение.

Лагман Альгот III пользовался расположением короля Магнуса Биргерссона (1275–1290), по крайней мере, в первые годы его правления. Он представлял интересы Магнуса в тяжбе короля с его старшим братом Вальдемаром. Второй сын Альгота был наречен именем Магнуса. И хотя имя Магнус встречалось и в роду Альгота, но вполне вероятно, что и имя шведского короля могло повлиять на выбор имени второго сына.

По крайней мере, по мнению Янцена, имена популярных правителей становились нераздельной частью родовых именословов скандинавских стран. Янцен приводит пример с именем Олафа/Олова (Óláfr) и поясняет, что необыкновенная популярность этого имени в Норвегии объяснялась, в большой степени тем, что носитель этого имени норвежский король Олав, погибший в 1030 г., получил статус общенорвежского святого, чье имя регулярно поминалось в церковной службе[750], т. е. прославился носитель имени Олафа, и имя Олаф с быстротой лесного пожара охватило все слои норвежского общества, чего не произошло с именем Рюрик — факт сам по себе достаточно красноречивый.

Таким образом, наречение сына в честь своего короля могло быть вполне естественным делом для преданного королевского слуги. Но тогда вполне возможно, что и наречение старшего сына лагмана Альгота именем Рёрика было вызвано желанием почтить супругу короля Магнуса, который был женат на Хедвиге, дочери графа Герхарда I Гольштейнского от его брака с Елизаветой Мекленбургской[751]. Как известно, в мекленбургских генеалогиях такое имя как Рёрик/Рюрик встречалось еще в раннее средневековье. То есть в реальной жизни датского, норвежско-исландского и шведского обществ имя Рурика/ Рёрика появляется очень поздно, с ХІ-XII вв. или с XIII в. и является скорее исключением, чем правилом в имянаречении, что свидетельствует о том, с этим именем не связывался какой-то прославленный в истории скандинавских стран исторический деятель, имя которого могло бы приобрести общескандинавскую популярность. Не помог здесь и незадачливый грабитель Рёрик, которого норманисты величают Ютландским.

То же самое можно сказать о Рёриках, которые встречаются в скандинавской литературе средневекового периода. Ни один из них даже отдаленно не может служить прототипом для летописного князя Рюрика. Эти «прототипы» навязываются замешанной на рудбекианизме историографической традицией, которая готова предлагать любые нелепости, лишь бы убрать из исторического процесса исконные русские источники, согласно которым в 862 г. произошло призвание на княженье к ильменским словенам князя Рюрика и его братьев. Русская историческая мысль придерживалась вековой летописной традиции, согласно которой Рюрик и его братья приглашались как князья в княженье Словен в силу своих наследных прав, по причине отсутствия там прямых наследников мужского пола, а междинастийные связи шли по всему южнобалтийскому побережью.

В ПВЛ Лаврентьевской редакции, рассказывается, что власть придержащие в княженье Словен, в котором институт надлокальной верховной власти на какое-то время перестал существовать («почаша сами в собе володети…»), приняли решение о призвании кандидата на княжеский престол («…реша сами в себе поищем собе князя…»), и согласно Никоновской летописи, долго обсуждали, приглашение какого из возможных кандидатов явилось бы оптимальным решение: «…поищем и уставим такового или от нас, или от казар, или от полян, или от дунайчев, или от варяг… таже совъщавшася послаша в варяги». Почему выбор пал на кандидата из варягов, разъясняет Воскресенская летопись, где читаем: «И в то время в Новегороде некой бе старейшина, именем Гостомысль, скончиваеть житие, и созва владалца сущая с ним Новаграда и рече: „Совет даю вам, да послете в Прускую землю мудрые мужи и призовёте князя от тамо сущих родов“».

Каким образом «тамо сущие роды» были связаны с княженьем Словен, мы узнаём из НИЛ, в которой рассказывается о том, что «Гостомысл бе муж елико храбр… имел четыре сына и три дочере. Сынове его ово на войнах избиени, ово в дому измроша, и не остася ни единому им сына, а дочери выданы быша суседним князем в жены…». Вещуны предсказали, что «имать наследовати от своих ему… Единою спясчу ему о полудни виде сон, яко из чрева средние дсчере его Умилы произрасте древо велико плодовито и покры весь град Великий… Востав же от сна, призва весчуны, да изложат ему сон сей. Они же реша: „От сынов ея имать наследити ему…“. ПВЛ опускает детали обсуждения, приводя только его конечный результат: „…идаша за море к варягам к руси… реша русь, чудь [и] словени и кривичи вся земля наша велика и обильна, а наряда в ней нет, да поидете княжить и володети нами“»[752].

Если освободить эту фразу от утвердившегося смыслового искажения (отождествления «наряд» со словом «порядок» вместо «власть»), привнесённого А. Л. Шлёцером, то она логически завершает всю картину: представители княженья Словен отправляются в страну, где находятся намеченные кандидаты на их княжеский престол, и обращаются к ним с приглашением занять этот престол в силу отсутствия у них власти-наряда (или представителя власти — «нарядника») и в соответствии с правом и местом в ряду княжеского родословия на основе матрилатеральной традиции наследования власти: приглашался внук своего деда по материнской линии.

Естественно, что русское историографическое богатство не могло остаться незамеченным средневековыми скандинавскими писателями и составителями генеалогий легендарных скандинавских правителей. Уже Саксон Грамматик писал много о междинастийных связях правителей данов с южнобалтийскими и древнерусскими князьями. Поэтому и имена прославленных вагрских, ободритских, русских князей вовлекались в сферу историко-литературного творчества средневековых скандинавских писателей, становясь именами героев саг и других литературных произведений.

Глава 4

Об имени Олег и Ольга

Об имени Хельги

Одним из постулатов норманизма является утверждение о тождестве древнерусского имени Олег со скандинавским Хельги/Helgi. При этом как и все норманисткие постулаты, подобное утверждение выдается за давно доказанную и общепризнанную истину. Однако при ближайшем рассмотрении выясняется, как обычно, что за категорическими утверждениями никаких реальных аргументов нет.

Но по какой причине норманистам так важно настаивать на мысли о скандинавском происхождении имени Олег? Причина проста и хорошо выявляется из статьи Е. А. Мельниковой, специально посвященной этому вопросу: «Имя древнерусского князя, жившего в конце IX — начале X в… соотносится, с одной стороны, с антропониконом древнескандинавского (причем именно древнескандинавского, а не общегерманского) героического эпоса, а с другой — с именами современных ему (квази-) исторических персонажей — представителей датских и норвежских локальных династий… Не исключено, что выходцем из этой среды был и тот Хельги, который оказался в Восточной Европе, во главе смешанного войска захватил Киев и стал великим русским князем»[753].

Вот и объяснение: докажи, что имя Олега происходит от скандинавского Хельги, то это якобы автоматически доказывает захват скандинавами Киева и образование ими в Восточной Европе гигантского государственного объединения от Балтийского моря до Поднепровья.

В этом заявлении что ни фраза, то абсурд, поскольку за норманизмом нет фактов. По имеющимся сейчас достоверным научным данным, полученным благодаря исследованиям подводной археологии, ни в Дании, ни в Норвегии не имелось даже судов такого типа, которые могли бы плавать по восточноевропейским рекам. Традиционные скандинавские килевые суда с клинкерной обшивкой, приспособленные для морских плаваний, не годились для плавания по русским рекам с порогами и волоками. Поэтому выходцам из датско-норвежских «локальных» династий, как минимум, не на чем было бы добираться до Киева[754].

Стоит еще раз напомнить и результаты исследований в области ДНК-генеалогии, которые обнаружили, что скандинавский субклад Z284 не обнаружен ни в Белоруссии (Полоцкое княжество), ни на Украине (Киев — мати городов русских). А. А. Клёсов дополнил эти сведения тем, что в списке из более, чем 4000 гаплотипов R1a, из которых 1025 гаплотипов составляют скандинавский субклад Z284, есть всего три гаплотипа из России, и их обладатели — одно лицо из Перми и двое — из Казани, ни сном, ни духом не ведают о том, что их предки были из Скандинавии. Самые далекие предки по мужской линии, известные данным участникам тестирования, родились, соответственно, в 1828, 1874 и 1800 годах. Полагать, что их предки относились к скандинавской знати, нет никаких оснований. Поэтому скандинавский вождь на Руси, который якобы стал великим русским князем — это ни что иное, как миф, «облако в штанах».

Да, и сам подход определять этническую принадлежность исторической личности по имени — абсурд. Откуда это в российской исторической науке? Выше уже упоминалось, что исследование проблематики западноевропейских исторических утопий, уже с XV–XVІ вв. использовавшихся в Западной Европе для создания политических мифов как информационных технологий для управления обществом, показала, что все «доводы» норманизма, включая и попытку трактовать древнерусские летописные имена как «скандинавские», пришли из шведского политического мифа XVI–XVIII вв.[755]

Провозгласил в XVI в. шведский Иоанн Магнус, что имена различных героев древности имели готское, т. е. шведское происхождение, например, имя Телефа из троянских мифов было испорченным шведским именем Елефф, и пожалуйста — все деяния этого героя автоматически становились частью шведской истории!

Пустились шведские придворные писатели XVII в. провозглашать, что имя гиперборейского мудреца Абариса — это испорченное шведское имя Эверт, и пожалуйста, после этого можно было начать утверждать, что вся Гиперборея, а значит и основы древнегреческой культуры были созданы предками шведов!

Стал на рубеже XVII–XVIIІ вв. шведский придворный историограф Олаф Рудбек утверждать, что имя летописного князя Рюрика — шведского происхождения, и пожалуйста, все древнерусское государство под его пером мгновенно превращалось в деяние, созданное предками шведов!

Абсурдные фантазии Рудбека и других шведских мифотворцев о выдуманном величии шведской истории в древности были в XVIII в. перевезены в Петербург немецкими академиками — горячими поклонниками Рудбека. И с тех пор российская историческая наука с истовостью алхимиков занимается вытягиванием всех древнерусских имен из скандинавских. Дело это невозможное, поскольку научно доказать то, что пришло из ненаучного источника, нельзя. Но стереотипы норманистских мифов пока цепко сидят в сознании людей, и потому скрупулезный антропонимический анализ летописных имен необходим, хоть уже изначально должно быть ясно, что все древнерусские летописные имена такие же скандинавские имена, как Телеф из троянских мифов или гиперборейский Абарис.

Надо сказать, что если имя Рюрика в силу его необычности было с легкостью провозглашено как шведское имя с соответствующим набором «вариантов», то для имени Олега очень долго не могли подобрать ничего путного из шведских «аналогов». Байер, правда, сразу же задекларировал, что Олег также принадлежал к скандинавским именам, и «на камнях скандинавских находится Алак (я мню, Олав в Олег превращено)»[756]. Вслед за Байером и Шлецер постулировал, что древнерусское Олег — это шведское Олоф[757].

Как видим, подбор скандинавских, изначально шведских «аналогий» для древнерусского Олега шел в лучших традициях И. Магнуса и О. Рудбека: никаких доказательств, поскольку эти доказательства для верующих в руд-бекианизм не требовались, их взгляды основывались на догме, что все в европейской истории от гиперборейцев и готов до древнерусских варягов вышло из Швеции, включая имена героев, богов, стран. Но даже для самых убежденных норманистов предлагаемые скандинавские тождества для имени Олег выглядели слишком гадательными. Пока, наконец, Куник не выступил с заявлением о том, что у Константина Багрянородного имя Ольга передается как Elga (Ελγα), которое соответствует скандинавскому Helga, и что это и есть тот оригинал, от которого произошли имена Ольги и Олега[758]. Предложение Куника было встречено норманистами с энтузиазмом, при этом даже и вопроса не возникло: а может, наоборот, скандинавская Helga есть производное от русской Ольги, может, русское имя Ольга возникло раньше, чем скандинавская Хельга? Никто и выяснять не стал.

Впервые об этом заговорил С. А. Гедеонов в своем прославленном труде «Варяги и Русь», опубликованном позднее работы Куника. Гедеонов обратил внимание на то, что переход русского имени Ольга в греческое Ελγα естественнее объясняется «из природной греческому и славянским языкам равнозначимости звуков о и е… сербский город Ольгун… у Плиния Olchinium… у Тита Ливия и Птолемея Olcinium… переходит именно у Константина Багрянородного в форму Ελϰύνιον, относящуюся к Olcinium, Olchinium, как греческое Ελγα к русскому Ольга…. Да и на каком основании будем мы допускать переход скандинавского Hölga в русское Ольга, когда тоже начальное Нö в форме Höskuldr превращается, по мнению норманистов, в начальное а в форме Аскольд… Все эти созвучия простая случайность, которой можно найти десятки примеров и в других языках»[759].

К интересным примерам о сербском городе Ольгуне и его греческом соответствии Ελϰύνιον, которые привел Гедеонов, стоит вернуться позднее, поскольку прежде надо разобраться с якобы скандинавской Ельгой/Хельгой и якобы производным от нее древнескандинавским мужским именем Хельги, от которого, по мудрому заключению норманистов, произошло русское имя Олег. Версия, предложенная Куником, зацементировалась в исторической науке. Ее подкрепил датский норманист В. Томсен, уже безапелляционно записав, что имена, которые встречаются на первых страницах летописи, хранят следы скандинавского языка, и в числе этих имен у него, само собой, присутствует имя Олега: «Oleg (Olˊg)=Helgi; Olˊga (grek. Elga)=Helga»[760].

У современных норманистов данное утверждение преподносится, как истина в последней инстанции: «Этимология имени первого (? — Л. Г.) русского князя никогда не вызывала сомнений: др. — рус. Ольгъ> Олегъ восходит к древнескандинавскому антропониму Helgi. Это имя соответствует прилагательному helgi (стяженная и слабая форма прилаг. heilagr <*hailagaz, др. — англ. hālig и др.), которое получило широчайшее распространение в Скандинавии в христианскую эпоху в связи с тем, что за ним закрепилось значение „святой“»[761]. Как видно из вышеприведенного, скандинавская «этимология» имени Олег вызывала самую серьезную критику и у Гедеонова, и у Кузьмина, и у ряда других ученых. Но такова методика норманистов: если факты против них, то тем хуже… для науки.

Сейчас даже в работах серьезных исследователей эта версия не подвергается сомнению: «…в природной скандинавской, а не в славянской огласовке звучало в Константинополе в середине X в. имя княгини Ольги — Ελγα…»[762]. С какой стати греческая форма Ελγα должна безоговорочно квалифицироваться как «природная скандинавская огласовка», никому не только не приходит в голову разъяснить, но даже задаться вопросом: а правильно ли это? Определяют просто так, по физиономии наружности, как говорил один из героев А. И. Куприна.

И допускают этим толкованием грубую ошибку. Скандинавское имя Helgi не могло стать предметом заимствования в древнерусский антропонимикой, поскольку Helgi не полное имя, а гипокористика, т. е. уменьшительное имя, как Коля от Николая, как Ваня от Ивана и т. д. Об этом сообщил выдающийся шведский языковед и исследователь скандинавской антропонимики Карл Ивар Модеер (1904–1960) в своей работе, изданной посмертно и представлявшей его последний труд[763].

Кроме того, помимо гипокористики, имя Хельги зафиксировано как прозвище или дополнительное имя, никогда не трансформировавшееся в личные имена реальных членов скандинавских королевских династий. О том, что например, в шведском именослове Hœlge, как в рунических надписях, так и в более поздних источниках обнаруживалось в качестве прозвища или дополнительного имени (binamn), писал шведский языковед Ассар Янцен[764].

Здесь необходимо рассмотреть оба варианта использования Хельги в скандинавской ономастике: и как гипокористики, и как прозвища/дополнительного имени. Это тем более важно, что норманисты либо полностью пропустили оба эти обстоятельства, либо закрыли на них глаза также, как закрывали глаза на отсутствие Рослагена в IX в. и двести с лишним лет навязывали его в качестве прародины Руси.

Сначала рассмотрим имя Хельги как типичную скандинавскую форму гипокористики, и в связи с этим — несколько общих слов об уменьшительных именах в скандинавских именословах. Скандинавские мужские уменьшительные имена образуются от одноосновных или двуосновных имен с помощью окончаний — е или — i, а женские — с помощью окончания — а. Например, уменьшительное от Карл — Калле, от Ларс — Лассе, от Олаф — Олле, от Харальд — Халле, от Germund — Gemi, от Gerlak — Geri и т. д. Иногда одна и та же гипокористика может встречаться с обоими вариантами окончаний, например, гипокористика от Asbiorn могла быть и Ase, и Asi.

Примеры образования гипокористик от женских имен могли быть следующие: от Gunhild — Gunna, от Asrun — Asa, от Hildegærd — Hilla, от Ragnborgh — Ragna и т. д. И вот здесь — внимание! На наших глазах улетучивается «природная скандинавская огласовка имени». Как показывает конкретное обращение к грамматике скандинавских языков, женские скандинавские имена, оканчивающиеся на — а, являются уменьшительными формами, которые в официальных случаях, как это было в Константинополе, не употреблялись. Но женские имена с окончанием на — а в скандинавских именословах могут также быть заимствованиями из иностранных именословов, например, из христианских или славянских: Anna, Vera, Tanja, Lisa.

Причем спецификой заимствований в женских скандинавских именословах является сложившаяся традиция заимствовать иностранные полные имена и гипокористики от них как разные, самостоятельные имена, например, Лена, Елена и Елин — это три самостоятельных имени в скандинавских именословах. Факт того, что средневековые полные скандинавские женские имена не оканчивались на — а, относится к разряду элементарных знаний, поэтому по какому праву норманисты, среди которых много скандинавистов, уверяют науку полторы сотни лет, что Ελγα имеет скандинавскую огласовку, в рамках простой логики не понять. Поэтому пойдем дальше.

Очевидно, что за каждой гипокористикой должно стоять полное имя. Какое полное имя стоит за гипокористикой Хельги? В работе Модeера приводятся по этому поводу ясные сведения: имя Hœlghe в шведском именослове является гипокористикой или уменьшительным именем от древнешведского Hœlmger, Hiœlmger, где первая основа имени hœlm-/hiœlm- или древнешведское hiœhnber< *helma, соврем, «hjälm» т. е. «шлем», а вторая основа — ger от древнескандинавского geir «spjut» т. е. «копье». Таким образом, общее значение для полного имени получается что-то типа «Шлемоносец», т. е. имя, насыщенное воинской символикой, что было очень характерно для раннесредневековых скандинавских имен. И только в новошведском (т. е. с XIII в., с переходом на латиницу), отмечал Модеер, эта основа начинает выступать как форма слабого склонения прилагательного helig в значении «святой»[765].

Поясню более подробно, что согласно существующей периодизации, появление так называемого новошведского (nysvenska) языка относят ко времени 1225–1526 годов. Начало этого периода связано с более широким распространением христианства и вытеснением рунного письма латинскими буквами. Благодаря этому отпадала необходимость высекать надписи на каменных стелах, в качестве письменного материала стал использоваться пергамент. С помощью нового латинского алфавита можно было с большей точностью, чем это позволял рунный алфавит, передавать разговорную речь[766].

Вышеприведенное наблюдение Модеера уникально по своей тонкости, поскольку показывает, как в шведской антропонимике шел процесс переосмысления архаичных именных форм и наполнения их новым содержанием под влиянием христианства. Ниже я поясню, что имеется в виду, но сначала еще раз задам вопрос: приводятся у российских норманистов данные сведения? Нет. Ни одного слова об этом нет. Не берусь судить, почему: в результате сознательного замалчивания или в силу ущербности знаний. Поэтому продолжу разговор о гипокористиках в скандинавских именословах.

Во-первых, следует заметить, что скандинавские гипокористики от наиболее архаичных двусоставных имен при одном и том же окончании — е или — і образуются, по-разному используя первый и конечный именные компоненты. Так, мог использоваться только один из них — либо первый, либо второй, а могли использоваться части обоих компонентов, как и было в случае с вышеприведенным Hœlge, когда в уменьшительном имени использовалась часть первого компонента hœl- и часть второго компонента — g от — ger, оформленные окончанием — е/-і. Эти варианты окончаний были часто взаимозаменяемы в одной и той же гипокористике. Примеры мужских гипокористик: Ase, (вариант Asi) от имени Asbiom, Geme (вариант Gemi) от имени Germund, Fritte от Fridlev, Guile (вариант Guli) от Gudhlev, Sibbe от Sighbiørn, Vibbe от Vibiørn и др.[767]

Во-вторых, в скандинавских именословах, как и в именословах других народов, одна и та же гипокористика могла образовываться от разных полных имен. В частности, древнейшая гипокористика Arі (встречается в рунных надписях) могла быть образована от многих имен, начинавшихся на Arn- или Ar-. Например, уменьшительное Arі могло быть и от имени Arnolf, и от имени Arvidh. Кроме того, эта гипокористика могла образовываться и от имен, оканчивающихся на — ar, например, Joar, т. е. в этом случае уменьшительное имя образуется от конечного именного компонента.

Вот еще несколько примеров: Aste от Asfast и от Asgot; Gere/Geri как уменьшительное и от Gerlak, и от Thorger, Asle от Aslak, где используется только первый компонент, и от Asulf, где используются части обоих компонентов; Tole, варианты Tolі или Tulі от Thorlef, Thorlak или Thorlogh, где в уменьшительном имени используются части обоих основ, и только по гипокористике невозможно определить, от какого конкретно имени произошло названное уменьшительное имя. Вариаций может быть много больше, например: Guti как уменьшительное от Algut, где второй компонент означает «гот», т. е. происходит от этнонима[768]. Но эта же гипокористика выступает и как производная от имен Gudhvast, Guttorn и др., где первый элемент означает «guđ», «gođ», т. е. «бог». Янцен отмечал, что этот компонент являлся очень распространенным в скандинавских именословах, например, в таких именах как Guðbjǫrn, Guðfastr, Gudhlef, Guðmundr. Последнее из названных имен зафиксировано и в форме Gunnmundr, a gunnr или guðr в древнескандинавском означало «сражение, бой». Когда-то даже считали, что все имена с guð- имели изначально форму gunn-, что оказалось неверным. К этому надо прибавить, что часть имен с первым компонентом guð- была заимствованиями из английского именослова, например, такое исландское имя Guðini, Godene (с XI в.) или его древнескандинавский вариант Goden — заимствования от англосаксонского Godwine[769].

Приведенные примеры — хорошее подтверждение того, как древнескандинавские имена, рожденные в глубине язычества, осваивались и преображались в условиях распространения христианства и под влиянием культурных импульсов извне. Древнее значение имен с основами gunnr/guðr как «сражение, бой» под влиянием имен, приходивших с Британских островов и с европейского континента, получало значение guð как «бог», родственное английскому god или немецкому gott.

Чем вышеприведенные рассуждения интересны в связи с анализом гипокористики Hœlghe/Hœlghi? Они напоминают о том, что эта гипокористика несколько столетий бытовала в устной традиции, которая как было сказано, отличалась вариативностью произносительных и этимологических норм. Как отмечал Модeер, в обиходной речи при образовании гипокористик могли не слишком строго придерживаться исходных правил[770].

На стыке языческой и христианской эпох одна и та же гипокористика могла быть связана как с языческим именем, так и с именем христианской семантики. Например, вышеприведенное имя Guti могло образоваться от архаичного Algut/Algot или Algautr, где первый компонент от alfr, т. е. от слова альвы или эльфы (волшебные существа из кельтской и германской мифологии), а второй — от гот. Но могло быть связано со словом guđ, в процессе переосмысления от gautr/gut до guđ, т. е. от архаичного именного компонента языческих времен до оформления его уже на христианский лад.

Подобную трансформацию должно было пережить и имя Hœlghe/Hœlghi, пройдя путь от языческой традиции к христианской, когда созвучность именных компонентов играла существенную роль. Вспомним, что наиболее ранние упоминания носителей этого имени фиксируются в героико-эпических сказаниях древнескандинавского эпоса, которые стали записываться не ранее XIII в., т. е. в тот период, когда христианские традиции, включая и именослов, более основательно утверждались в скандинавских обществах, когда латынь вытесняла рунную письменность и определяла, фактически, новый этап в развитии языка (например, «nysvenska» — «новошведский», основанный на латыни). Вот тогда-то, как следует из пояснения Модеера, воинский смысл гипокористики Hœlge как «Шлемоносца» стал переосмысливаться, наполняясь христианским содержанием и сливаясь по форме с прилагательным helig. Иначе говоря, Hœlge и helig шли навстречу друг другу не одно столетие, и на этом пути Hœlge должно было иметь более пеструю историю, чем это пытаются представить норманисты. Вследствие этого уверять, что за именем Helghi в разных источниках и в разные исторические периоды стоит только прилагательное helig, совершенно безосновательно.

Гипокористики представляли, наверняка, удобный ономастический материал для постепенного вытеснения старых именословов, благодаря вышеупомянутой особенности уменьшительных имен связываться с различными полными именами, что было общим свойством гипокористик, а не только особенностью скандинавских именословов. Например, в русском языке Глаша может быть уменьшительным и от Аглаи, и от Глафиры. Одна гипокористика может происходить от полных имен, принадлежащих к разным языкам: Тима — от Тимофея, но и от Тимура. Но гипокористики могут восходить и к различным сакральным традициям: имя Мирон могло быть христианским, а могло быть сокращенным от древнерусского Миронег; старинное новгородское Данша (современное Даня) могло быть от древнерусского Данслава/Данислава и от библейского Даниила[771].

Данислав восходит к древнейшему индоевропейскому именослову, где первый компонент Дан- от реликтового ведийского дану- «река, водный поток». Но с распространением христианства под языческую гипокористику Данша стал подводиться созвучный этому привычному имени христианский Даниил в значении «бог — мой судья». Так шел процесс замещения языческих имен христианскими, и гипокористики были очень удобным материалом. Аналогичный процесс, безусловно, переживал и скандинавский именослов: брались привычные гипокористики и наполнялись христианским содержанием.

В широких кругах скандинавских обществ гипокористика Hœlghe/Hœlghi стала достаточно популярным именем, была принята как календарное имя. В именословах для простого населения оно встречалось иногда даже с весьма уничижительными добавлениями. Так, например, зафиксировано имя Helgi Ingialdsfifl, т. е. Хельги-Ингиялдов идиот, что надо понимать так, что носитель имени Хельги был сыном Ингиялда и идиотом[772]. Но это имя не закрепилась в качестве династийного имени для скандинавских королей. Объяснение лежит на поверхности: Хельги — это не «настоящее» имя, это — полуимя, а правители государственных образований полуименем не назывались. Странно было бы встречать такие наречения правителей как Олле Шётконунг или Слава Мудрый.

Приведенные данные позволяют сделать следующие предварительные выводы относительно Hœlghe/Hœlghi как гипокористики:

— Уменьшительное имя Hœlghe образовалось от Hœlmger, двуосновного имени, которое отнюдь не соответствовало прилагательному «helgi», как уверяет Мельникова, поскольку его первая основа — существительное hœlm-, т. е. «шлем», а второе — существительное — geirv. е. «копье». Таким образом, полное имя Hœlmger и его гипокористика Hœlghe были исходно связаны с воинской атрибутикой, с понятием «защита», как и многие наиболее архаичные скандинавские имена. Соответственно, первоначальное значение этого имени может, примерно, пониматься как «Шлемоносец», т. е. очень далеко отстоять от «святости».

— И только в новошведском, т. е. с XIII в. и следовательно, как минимум через несколько веков после появления на исторической арене князя Олега, можно говорить о слиянии гипокористики Hœlghe с прилагательным helig/святой.

Теперь следует рассмотреть Хельги как прозвище или дополнительное имя.

Согласно вышеприведенным результатам исследований Ассара Янцена, антропоним Hœlge в шведском именослове как в рунических надписях, так и в более поздних источниках мог выступать в качестве прозвища или дополнительного имени (binamn)[773]. Напомню, что в европейских именословах трансформация эпитетов в личные имена имеет давнюю традицию. Например, многие эпитеты, относившиеся, к древнегреческим богам, становились личными именами. В частности, относившийся к Афродите эпитет маргарито-жемчужная превратился в личное имя Маргарита, а другой ее эпитет морская (по-гречески — pelagios) дал два имени: Пелагея и в переводе его латинского варианта — Марина[774].

Прозвища как аналоги личных имен в скандинавских именословах образовывались часто от титулов, по профессиональной принадлежности, от названия местности или от прилагательных, характеризующих особенности личности или интересных по другим причинам. Грамматически прозвища образовывались часто сходным с гипокористиками образом, с помощью окончания — е или — і для мужских имен. Например, Pedher Danske — Петер Датчанин или Berier Werme — Бирье из Вэрмланд и т. д. От прилагательных часто образовывались прозвища, характеризовавшие личностные качества, например, Gaine «безумный», Godhe «добрый» и пр.[775] Среди ряда прозвищ в средневековом шведском именослове, таких как Frodhe «мудрый», Glĭpe/Glĭpi «алчный» Янцён называет и Hœlge как дополнительное имя при антропонимах, связанных с названием местности[776].

Логично предположить, что традиция широкого использования прозвищ или дополнительных имен в скандинавских именословах способствовала слиянию архаичной языческой гипокористики Hœlghe с прилагательным helig/святой и трансформации ее в прозвище (binamn) Hœlge с новым христианизированным содержанием, которое постепенно закрепилось как самостоятельное личное имя. На эту мысль наводят, в том числе рассуждения шведского языковеда Свена Экбу. Он также подчеркивал ту особую роль, которую играли прозвища в развитии скандинавской антропонимики. Среди приведенных им примеров прозвища или дополнительные имена встречаются как безартиклевые, например, Haraldr ungi (Харальд молодой), Þórarіnn spaki (Торарин умный), а также как артиклевые, например, Eilifr hinn ungi или Eilifr den unge (Эйлиф молодой), Runulf hin raþsþraki или Runulf den rådkloke (Рунульф рассудительный), Eriker hin hœlghi или Erik den helige (Эрик святой) и др.[777]

Последний пример касался шведского короля Эрика Святого (1156–1160), причисленного католической церковью к лику святых. Другими скандинавскими королями, причисленными к лику святых были норвежский Олаф Святой (995–1030) и датский Кнут Святой (1040–1086). Совершенно очевидно, что особо развитая традиция использования прозвищ в скандинавских именословах способствовала восприятию массовым сознанием таких прозваний hin hœlghi, совр. den helige «святой», данных церковью вышеназванным скандинавским королям, в качестве аналогов личных имен.

Помимо этого в христианскую эпоху прозвание den helige «святой» сделалось неотделимым приложением к именам христианских мучеников, входивших вместе с распространением христианства в скандинавские именословы. Например, большое распространение получило имя католического святого Стефана — den helige Staffan (Sankt Stephanius). Этим именем — den helige Staffan — прозывался также шведский святой и проповедник христианства в Хельсингланд у саамов в начале XI в., о нем упоминает и Адам Бременский. Правда, у Адама Бременского имя проповедника зафиксировано как Stenfi, что соответствовало скандинавскому имени Stenfin. Но в шведской истории он стал почитаться под именем, созвучным имени католического святого, как den helige Staffan или Святой Стефан. И это тоже феномен известный — имена христианских святых старались «накладывать» на местные имена. Другим популярным в скандинавских странах католическим святым стал Святой Лаврентиус. Его памяти был посвящен домский собор в Лунде, возведенный в XI в. (перестроенный в XII в.) и получивший название собора Святого Ларса (Sankt Lars?).

Таким образом мы видим, что слово helig «святой» входит в скандинавскую лексику с распространением и утверждением христианства. Причем, входит оно, как часть общегерманской лексики, как вариант общего для германских языков прилагательного: нем. heilig, древнесакс. helag и др., став основой для образования прозвища hin hœlghi/den helige «святой». Совершенно очевидно, что созвучность этого общегерманского прилагательного старинной гипокористике Hœlghe и поспособствовала тому, что старинное уменьшительное имя стало приобретать христианизированный образ. Но даже и в форме прозвища с содержанием «святой» Hœlghe/Hœlghi не было принято как королевское имя, так и оставшись лишь прозвищем или дополнительным именем для простолюдинов.

В чем здесь дело? Для осмысления этого факта следует обратиться к другому примеру образования антропонима из прозвища, пришлого в скандинавские королевские именословы со стороны. Речь идет об имени Магнус. В именослов скандинавских королей оно вошло, заимствованное с европейского континента, от прозвания короля франков Carolus Magnus, т. е. Карл Великий[778]. Вот это прилагательное magnus «великий, сильный» скандинавы приняли как антропоним, и в первую очередь как королевское личное имя. Интересно, что в западноевропейских именословах существовало и личное имя Магнус. Его носили многие прославленные католические святые (например, был мученик Святой Магнус в III в.), а также итальянские и британские христианские мученики.

Но в скандинавских именословах, как обращал внимание Янцен, имя Магнус носило профанный характер, при этом хорошо прослеживается его связь именно с прозванием короля Карла Великого, которое от лат. Magnus как раз и трансформировалось в скандинавских странах в антропоним. Этому, наверняка, помогали и имевшие широкое хождение предания о Карле Великом. Они сделались ядром французского эпоса, оформившегося в период IX–XI веков. Песни о героических деяниях Карла расходились кругами по европейским странам, создавая вокруг его имени героический ореол, что и делало его привлекательным для заимствования в королевский именослов.

Первым носителем имени Магнус был сын норвежского короля Олафа Святого — король Норвегии и Дании Магнус Добрый (1024–1047), после чего это имя стало очень популярно как в скандинавских династийных именословах, так и среди обычных людей. В процессе адаптации к скандинавским языкам прилагательное magnus получало в именословах простолюдинов такие именные формы как Mognus, Mogens, Mons и др.[779]

В этом случае мы видим яркий пример того, как прилагательное magnus, функционировавшее в качестве дополнительного имени или эпитета, могло трансформироваться в личное имя и стать королевским именем, будучи прославлено его носителем — крупным удачливым политиком. Но кроме реальных исторических деятелей к этому имени проявили деятели культуры скандинавских стран, к его носителям прибавились и герои литературных произведений исландских писателей.

В «Младшей Эдде» Снорри Стурлусона (написана около 1220 г.) действует сын божества Тора и великанши Яарнсаксы по имени Магне[780]. Магне — литературный антропоним (скорее, теоним), образованный в той же форме слабого склонения прилагательного, как и Hœlghe, иначе говоря, в форме прозвища, образованного от определения к существительному: den magne «сильный». Поскольку относительно происхождения личного имени Магнус от почетного прозвания короля Карла Великого мы располагаем самыми бесспорными данными, приведенными выше, то ясна и динамика его усвоения скандинавской ономастиконом. До того, как быть воспроизведенным Снорри Стурлусоном в качестве имени литературно-мифического персонажа в XIII в., оно вошло в скандинавский королевский именослов еще в XI в. под влиянием культурных импульсов с европейского континента.

Нетрудно предположить, что подобный же путь в скандинавские именословы проделало и прозвище Helghi «святой» как дополнительное имя, трансформировавшееся в имена литературно-эпических героев (ведь это в эпических произведениях ранее всего появляется имя Helgi/Heglœ). Его укоренению в скандинавских именословах, как вымышленных, так и реальных, способствовали пришедшие с континента традиции христианства. Известно, что творчество литературных деятелей Исландии периода письменной эпохи, т. е. с XIII в. олицетворяло излом эпох — языческой и христианской. Отчетливо прослеживается это, например, у Снорри Стурлусона. Его Тор преследует тех, кто принял христианскую веру, является во сне обращенному в христианство мореплавателю и пугает его штормовой погодой, если он не вернется к его почитанию[781]. Но сын и помощник Тора носит у Снорри уже «новомодное» латиноязычное имя Магне, явно моложе той дописьменной эпохи, к которой стремятся относить начало появления исландских преданий.

Подтверждением того, что имя Hœlghe/Hœlge в шведских именословах в христианскую эпоху стало пониматься в значении «святой» служит отмеченный Янценом факт перевода на латынь имени Hœlghe как Sankte в одном средневековом шведском источнике[782]. Тот факт, что имена новых именословов, входивших в духовную жизнь общества вместе с новой сакральной системой, дублировались в форме переводов на родной язык, хорошо известен. Например, для русских именословов отмечено, что греч. Агафон (в переводе «добрый») соответствует русскому имени Добрыня, лат. Павел (в переводе «малый») соответствует русским Мал, Малой, Малыш, греч. Агапий и др. — евр. Давид — русскому Любим, греч. Петр и сирийск. Кифа — русскому Камень. И такое имя было в составе древнерусского именослова, от него пошла фамилия Каменевы[783]. Поэтому зафиксированное Янценом дублирование Hœlghe как латинского Sankte показывает, каким длительным и непростым был процесс укоренения в скандинавских именословах имен с христианским содержанием. Кроме того это подкрепляет также тот факт, что Hœlghe как прозвище в значении «святой» было в скандинавской ономастике пришлым с континента.

Таким образом, распространение христианизированных имен в скандинавских странах обогащало скандинавские языки христианской лексикой и христианскими ценностями. Одной из составляющих этого процесса как раз и было создание новых имен, что является известным феноменом: новые идеологические ценности создают моду и на новые имена. Видную роль в популяризации новых ценностей в общеевропейском масштабе призваны были играть деятели культуры, писатели. Так на европейском континенте от прилагательного «святой», общего для германских языков (древнеангл. hālig, древнесакс. helag, нем. heilig и др., тождественные saint), было образовано литературное имя англосаксонских поэм Hālga/Halga. Понятно, что эти новые континентальные культурные искания не оставались безвестными для образованных слоев скандинавских стран. Выше было упомянуто, что именно из общегерманского лексикона вошло в скандинавские языки прилагательное helig в значении «святой»: дат. heilig, норв. heilig, шв. helig. А вместе с новой христианской лексикой с европейского континента пришла и «мода» при помощи этой лексики христианизировать прежние имена, в частности, имя Helghe по типу Hālga/Halga от древнеангл. hālig.

То, что скандинавские писатели были внимательны к новинкам с европейского континента, говорит имя Магне, выбранное Снорри Стурлусоном для своего мифического героя. Возможно, именно под влиянием литературных веяний с европейского континента имя Helghe/Helgi было введено в литературные именословы героев исландско-норвежской литературы, а также привлекло внимание датского писателя Саксона Грамматика и было им использовано в рассказах о легендарных, т. е. вымышленных правителях данов. Означает ли это, что людей, к личному имени которых добавлялось прозвание Hœlghe, воспринимались как святые? Думаю, что обыденное сознание скандинавского общества глубоко не вникало в новый «святой» смысл старинного привычного имени Hœlghe, для того, наверняка, и требовалась к нему иногда латинская пара Sankte для лучшего усвоения новых ценностей. В книге Модеера приводится имя одного шведского крестьянина как Pedher biskop, т. е. Петер епископ. Понятно, что епископ было не должностью крестьянина, а его дополнительным именем, возможно, данным ему еще отцом: слово хорошее, и важные люди им прозывались, пусть это дополнительное имя, подумалось отцу, проторит сыну дорогу благополучной судьбы. Так было, похоже, и с Hœlghe как с прозвищем: слово хорошее, достойные люди им величались, вот и стали приписывать его как дополнительное имя к основному личному имени.

Но между статусом личного имени Магнус и статусом личного имени Хельги в скандинавских именословах видна большая разница. Имя Магнус вошло в скандинавские именословы с главного входа: его приняли один за другим скандинавские короли, вследствие чего оно быстро сделалось наиболее популярным именем и среди обычных людей. Другое дело с именем Хельги. В широких кругах скандинавских обществ оно стало достаточно популярным именем, было принято как календарное имя, но оно не закрепилось в качестве династийного имени для скандинавских королей, как это получилось с заимствованным эпитетом магнус. Повторю еще раз: Хельги — это не «настоящее» имя.

Имя Хельги бытовало как гипокористика, что рассмотрено выше, а правители устанавливавшихся государственных образований полуименем не назывались. Уменьшительное имя годилось для простого люда, поэтому и уменьшительная форма имени Хельги заняла свое законное место в именословах для более широких слоев населения, иногда с весьма уничижительными прозваниями. Так, например, зафиксировано имя Helgi Ingialdsfifl, т. е. Ингиялдов идиот, что надо понимать так, что носитель имени Хельги был сыном Ингиялда и идиотом[784]. Имя Хельги возникло и как прозвище или дополнительное имя, пришедшее вместе с христианством с континента, но за ним, как за именем Carolus Magnus, личного имени прославленного правителя не имелось. Будучи овеянным символикой христианства, оно вызвало интерес скандинавских литераторов, но литературные именословы отнюдь не всегда проецируются на реальную жизнь.

Итак, обобщим, что мы имеем в качестве результата исследования имени Хельги как гипокористики и как прозвища: скандинавское имя Hœlge не образовалось исходно от прилагательного helig, имя Hœlge и прилагательное helig имели каждый свое происхождение, но в христианскую эпоху они сблизились и стали восприниматься как сходные по смыслу. Соответственно, полное имя Хэльмгер со значением «шлем — копье» и его уменьшительное Хельге/ Хельги никакого отношения к имени Олег иметь не могут. Имя Хэльмгер за пределы скандинавских именословов не выходило, но и внутри скандинавских именословов его носители ничем особенным себя не отметили. Это имя не вошло ни в один из династийных именословов скандинавских стран ни как полное имя, ни тем более как его уменьшительная форма, да и странно было бы встречать такие имянаречения правителей, как Олле Шётконунг, поскольку имена правителей всегда приводятся в полной величественной форме. Не заимствовались уменьшительные имена и в древнерусский княжеский именослов, а заимствовались только полные именные формы. Невозможно себе представить такое великокняжеское имя как Слава Мудрый или царское имя Ваня Грозный. Думаю, это касалось и заимствований в обычные именослововы, не только княжеские. Уменьшительные формы от полных имен образовывались уже в среде русского языка, с адаптацией к его нормам.

Любые попытки лингвистического препарирования имени Хэльмгер на предмет сближения его с русским именем Олег ничего дать не могут. А четкое разъяснение Ивара Модеера о том, что прилагательное helig в значении «святой» связано с христианской эпохой и следовательно, только тогда могло начать влиять на созвучную ему дохристианскую гипокористику Hœlge роизводное от «Шлемоносца», делает совершенно бессмысленные какие-либо отождествления русского имени Олег со скандинавскими антропонимическими прототипами.

А что же норманисты? Как они конкретно доказывают продекларированное тождество древнерусского имени Олег со скандинавским Хельги/Helgi? Для этого им следовало бы, во-первых, увязать явно христианскую сущность прилагательного helig — святой с именем князя-язычника Олега, а во-вторых, показать, что от прилагательного helig в скандинавских именословах образовывались и другие имена, как это и должно было бы происходить на основе архаичного принципа варьирования, когда каждый именной компонент мог соединяться с целым рядом других компонентов и образовывать новые имена. И сразу можно сказать, что ни того, ни другого обосновать норманистам не удается, поскольку невозможно доказать то, что пришло из политического мифа рудбекианизма.

Итак, как пытаются убрать первый неудобный момент и вытащить из христианского слова helig более древний языческий смысл? В статье Мельниковой читаем: «…имя Helgi-Олегъ также имело значение „святой, священный“, а в языческую эпоху отражало представления о сакральности верховной власти»[785]. Весьма напыщенно, но напрочь лишено научного содержания. А какое имя предводителя в архаичную эпоху не отражало представлений о сакральности власти? В древнескандинавском Hœlmger, от которого образовалось Hœlghe, с воинской семантикой «шлем» и «копье» также можно, при желании, обнаружить представления о сакральности.

Но эта языческая часть истории имени Хельги у норманистов блистает своим отсутствием, поэтому вместо стройной цепи доказательств предлагается чистейшее сочинительство, притом самого неуклюжего толка, что статья Мельниковой и демонстрирует: «…прямолинейная экстраполяция христианского значения опасна, поскольку не учитывает возможные трансформации семантики слова. Поэтому для выяснения истоков и путей образования имени и прозвища князя Олегъ Вещий на древнерусской почве представляется необходимым обратиться, с одной стороны, к употреблению прилагательного helgi и установить комплекс связанных с ним дохристианских представлений, а с другой стороны, — к распространению образованного от него антропонима в Скандинавии также в дохристианское время… Слово heilagr многократно встречается в эддических мифологических и героических песнях… архаичное значение слова просматривается в юридических терминах frið-helgi „безопасность благодаря установлению мира“, mann-helgi „сакральность личности“ ping-helgi „священные границы тинга“… Как кажется, прояснить дохристианское понимание слова heilagr/helgi оказывается возможным этимологически, при обращении к производным от корня *hail- в древнеисландском языке. В одно с ним лексическое гнездо входят такие слова, как heill, прил. „целый, целостный, цельный, неповрежденный“ и heila, гл., „делать целым, лечить“, откуда heilsa „здоровье; а также здоровый, исцеленный“ (от ран, болезни); heila, гл. „околдовывать, заговаривать“, а также heil, сущ. ср. или ж. р. „удача, везение“… Казалось бы, апеллятив с таким семантическим полем должен был бы быть широко употребителен в качестве личного имени уже в древнегерманское время (Sic! — Л. Г.)… Однако основа *hail- в древнегерманских, а затем и древнескандинавских личных именах встречается редко… В древнескандинавском именослове корень *hail- дал только одно личное имя — Helgi (в женском роде Helga, др. — англ. Haiga)…»[786].

Короче говоря, имен-то с корнем *hail- в скандинавских именословах норманисты не нашли! Такой вывод проглядывает сквозь нагромождения лингвистической умозрительности, если восстановить его истинную сущность. Слова «здоровье» или «целостность» есть, а имен-то нет! И зачем обращаться именно к древнеисландскому? Совершенно также и в немецком: heil «целый, невредимый», Heil «благо, счастье, спасение», heilen «излечивать, лечить» — вся лексика является общегерманской! Зачем древнеисланскими «производными» тень на плетень наводить? А необходимо это для того, чтобы создать иллюзию длительного использования имени Хельги/Helgi именно в скандинавской традиции. Мельникова разъясняет, что имя Helgi соответствует прилагательному helgi — слабой формы от heilagr<*hailagaz. Данное прилагательное впервые встречается в рунической надписи на золотом кольце из Пьетроассы (совр. Pietroasele в Румынии), фотокопия которой выглядит как «gutaniowi hailag» и которую датируют чаще всего рубежом IV–V веков.

Нет никакой необходимости погружаться здесь в историографию вопроса о сложности толкования этой краткой надписи и останавливаться на предлагаемых вариантах. Здесь важно только то, что значение слова hailag однозначно связывается с понятием сакральности и переводится как «священный». Таким образом, то, что прилагательное hailag со значением «священный» существовало в Европе с IV в. — факт бесспорный! Но скандинавских имен, образованных от этого прилагательного как именной основы, не удается зафиксировать в источниках вплоть до эпохи распространения христианства в скандинавских странах! Следовательно, никакой ономастической изложницей для образования скандинавских имен прилагательное hailag не выступало.

Литературное имя англосаксонских поэм Halga здесь не в счет в силу своей литературности, тем более что и между ним и надписью из Пьетроассы пролегает путь в несколько столетий. Поэтому связь между прилагательным hailag и литературным антропонимом Halga должна быть иной, не такой, как это предлагается норманистами.

Мельникова показывает, что слово heilagr часто использовалось в эддических мифологических и героических песнях, а затем закрепилось в значении «святой» в христианскую эпоху. Ничего удивительного в этом нет, поскольку слово «священный» имеет самое широкое применение во всех языках. Священна родная земля, священны ее границы, священна ее природа. И вполне естественно использовать слово «священный» в поэтической лексике героико-эпических произведений.

Но лексика лексикой, а скандинавских антропонимов-то от heilagr как именного компонента для первого тысячелетия нет! Кроме тех, разумеется, которые норманисты придумали сами в качестве «оригинала» для имени Олега и Ольги. И это свидетельство того, что корень *hail- из слова heilagr, от которого образовалось прилагательное helig, не являлся именным компонентом в скандинавских именословах, где в дохристианскую эпоху действовал принцип варьирования, обеспечивавший использование именных компонентов для множества имен, особенно это касалось компонентов, наполненных возвышенным содержанием. Напомню, как этот принцип варьирования действовал для образования имен в раннее средневековье. Например, такая именная основа в скандинавских именословах как Ás-, от названия богов асов фигурировала во множестве имен, например, Ásbjǫrn, Ábrandr, Ásgautr, Ásgeirr, Ásgrimr, Ásleifr и т. д. Или основа Ger- от древнешв. *ger-, древнесканд. geirr-, выступавшая как второй компонент в имени Hœlmger, давшего уменьшительное Hœlge, могла выступать и как первая основа имени в таких мужских именах, как Ger(h)vat, Gerlak, Gerlej, Germund, Gerthom, Gervast, Gervidh, или в женск. именах как Gerhild, a также в женских именах из рунных надписей Geirun, Geirvi. Тот же принцип действовал и в славянских именословах. Компонент слав-, например, образовывал имена Святослав, Святополк, Святовит, но использовался и в качестве конечного компонента в именах Мирослав, Ярослав и др.

А в случае с такой замечательной основой как heilagr/helgi его участие в образовании скандинавских имен на основе принципа варьирования не наблюдается! И благодаря знакомству с исследованиями Модеера мы знаем теперь, что так оно и было. В образовании имени Hœlghe исходно участвовала совсем другая основа, а именно hiœlm- в значении «шлем», которая участвовала в образовании целого ряда имен, в том числе Hœlmger, от которого Hœlghe было уменьшительной формой. Только в ходе распространения христианства созвучное helig «святой» наполнило старинное Hœlghe — Шлемоносец новым христианским содержанием.

Так и только так происходила замена языческих имен на христианские: с использованием созвучий, а не благодаря какому-то слиянию семантических полей — союзу языческого с христианским, как сочиняют норманисты. Когда большая часть населения проживает в лоне устной традиции, то только созвучия могли помочь освоению новых духовных ценностей через имена. Так в древнерусском языке уменьшительная форма Даня от языческого имени Данслав стала частью библейского имени Даниил в значении «бог мой судья». Или древнескандинавские имена с корнем guðr как «сражение, бой» типа Guðbjǫrn под влиянием христианского именослова получало значение guð как «бог», как английское god в англосаксонском Godwine.

Можно ли утверждать, что все скандинавские Хельги, например, Хельги из Саксона Грамматика или из Снорри Стурлусона происходили от прилагательного helig? Здесь уже напоминалось о том, что одно и то же уменьшительное имя может быть от разных полных имен: Глаша от Глафиры и от Аглаи. У Янцена я нашла замечание о том, что основа hjalm- встречалась в именах Исландии как часть имени Hjalmar/Hjalmr в значении «шлем», в переносном смысле «защита», или в имени Hjalmulfr. Следовательно, в Исландии она сочеталась с другими конечными компонентами, не как в древнешведском Hœlmger с конечным — ger. В форме Hjalmar/Hjalmr это имя встречалось и в Норвегии, хотя намного реже[787]. Вывод из этих рассуждений очевиден: уменьшительная форма Hœlghe, в древнешведском именослове образовавшаяся от полного имени Hœlmger, в других скандинавских именословах, конкретно, в Исландии, Норвегии или Дании могла быть образована от других полных имен дохристианского именослова, выветрившихся под влиянием христианской лексики ранее чем в шведском именослове.

Шведский исследователь Янцен подчеркивал, что многие личные скандинавские имена дохристианского периода очень трудны для понимания и толкования. Антропонимическая часть лексики со временем оказывалась подверженной сильному «износу», именные компоненты, составившие имя, могли претерпевать значительные изменения. Возможны случаи, когда начальный компонент мог иметь несколько источников происхождения, могли смешиваться в использовании[788]. Это замечание вполне может быть отнесено и к гипокористике Hœlge и к прозвищу Hœlge/Helgi. Модеер отмечал, что далеко не все имена из довикингского периода дожили до исторически верифицируемых времен. Имена могли потерять популярность, исходная материнская основа имени могла претерпеть значительные изменения — все это вещи известные. В какой-то период в силу фонетического развития и закономерных изменений имя могло принять форму, сближающуюся со словами, неподходящими для личных имен. Поэтому в данной форме имя не могло сохранить популярность и видоизменялось[789]. Вывод: строить на одной гипокористике типа Helgi какую-либо концепцию — это даже не строить что-либо на песке, это скорее занимать науку иллюзией строительства.

Особое влияние на изменение в скандинавских именословах стало оказывать все более полное распространение латинского алфавита с XIII в. или с того периода, когда стали записываться исландские саги. И прежде всего это влияние сказалось на датских и норвежско-исландских именословах. Датский исследователь в области ономастики Рикард Хорнби распространение латиницы в датской культуре назвал «властью латыни». С постепенным утверждением латинского алфавита произошла сильная латинизация многих собственных имен. Перед гласными в именах стали писать знак придыхания «h», например, Herikus вместо Erikus, Homerus вместо Omer или Orm. Женское имя Elena, которое в народной традиции было известно как Ellind или Elin, получило форму Helena. Elias (Илья) стало Helias. Так писатель периода реформации Poul Helgesen стал величать себя Paulus Helie вместо Elie. Уменьшительные имена от имени Elias/Helias стали принимать форму, идентичную с Helghi, и наоборот. Имя Helghi в иностранных источниках передавалось на немецкий лад как Heiligé[790], что естественно, поскольку на немецком heilg — святой, Heiland — спаситель и т. д. Например, в словаре датских личных имен под именем Helghi встречаются такие варианты наряду с Helghi и его латинским вариантом Helgo как: Heiligen, Eiligen, Helgonj, Hæliess (Paulo Hæliess 1341), Hælgonis (Petri Hælgonis 1350), Helyo, Heli[791] и т. д.

A это обстоятельство важно для анализа имени Helghi. Следует иметь в виду, что сюжеты, где носители этого имени фигурируют, могли относиться писателем к периоду ІХ-Х вв., но известные нам по воспроизведениям в исландских рукописях XIII–XV вв.[792], имена героев в данных произведениях с большой долей вероятности либо прошли христианскую «модернизацию» (от Hœlghe «Шлемоносеца» к Helghe «святому»), либо были прямым порождением христианской эпохи — прозвищем Helghe, переводом Sankte. Поэтому мы не знаем точно, как произносились созвучные прилагательному helig более архаичные гипокористики скандинавских именословов, например, имя одного из легендарных первопоселенцев в Исландии Helgi hinn magri — Хельги Худого в X в. (к этому периоду относят время его жизни). О Хельги Худом известно, что он был обращен в христианство, но не хотел расставаться и с почитанием Тора[793]. Может, в написании его имени в явно христианизированной форме был заключен символический штрих, характеризовавший ту переходную эпоху?

И еще одно соображение. Согласно убеждению, высказанному в вышеприведенной статье Е. А. Мельниковой, «…личное имя Хельги/Хельга… отмечается прежде всего в именослове Скьёлдунгов — легендарной династии правителей о. Зеландия… а также в других циклах и сюжетах древнескандинавского эпоса, происхождение которых может быть связано с датскими и норвежским культурным ареалом»[794]. В статье называются и те произведения, в которых имя Хельги фигурирует как имя героев эпических произведений. Это английский героический эпос «Видсид» («Widsith»), сохранившийся в Эксетерской книге — самом большом сборнике англосаксонской поэзии X в., хранящемся в библиотеке Эксетерского собора, а также эпическая поэма «Беовульф», созданная в начале VIII в. и сохранившаяся в списке XI в. Кроме того, это легендарная часть истории данов у Саксона Грамматика, «Круг земной» Снорри Стурлусона и др.

Но дело в том, что именослов сказаний, героико-эпических произведений весьма специфичен. Многие их имена несут символическую нагрузку, концентрируют в себе идейный замысел произведения. Поэтому, например, в русских былинах мог действовать герой по имени Алеша Попович, но совершенно невозможно представить уменьшительную форму имени для княжеского или царского именослова: был царь Алексей Михайлович, но никому не приходило в голову именовать его царь Алеша Михайлович.

Древнерусские предания и их компиляция в саге об Одде Стреле

Но у норманистов есть еще один козырь — это отождествление князя Олега с одним из героев норвежских саг Оддом Стрелой. Вот дескать, антинорманисты утверждают, что у нас источников нет. А в «Саге об Одде Стреле» рассказ о смерти ее героя тютелька в тютельку совпадает с рассказом о смерти Олега от укуса змеи. Откуда бы такое знать исландскому составителю саги? Ясно-понятно, что Олег был оттуда, из Норвегии, там исландец и нашел сюжет для саги — примерно, в таком плане внушается мысль о том, что «Сага об Одде Стреле» подтверждает тот факт, что князь Олег — был выходцем из среды «датских и норвежских локальных династий». Конкретно, рассуждают таким образом: «Рассказ саги… о смерти Одда… был сопоставлен исследователями с летописным рассказом в Повести временных лет… о смерти князя Олега от укуса змеи… сказания об Одде и Олеге, сохранившиеся в этих двух памятниках, проявляют значительное сходство, что позволило исследователям поставить вопрос о едином источнике, лежащем в их основе…»[795].

Что это за «единый» источник, без обиняков разъясняется в работах Мельниковой: «Среди многочисленных сюжетов о деяниях первых русских князей… наиболее показательным является предание о смерти князя Олега, восходящее к тому же источнику, что и „Сага об Одде Стреле“… Возникшее в среде дружинников-варягов сказание об их вожде и киевском князе Хельги-Олеге, таким образом, изначально являлось историческим преданием о реально существовавшем человеке и отражало мифо-ритуальное сознание скандинавов, опираясь на языческие традиции севера. На Руси, видимо, еще в устной передаче сказание, с одной стороны, подверглось дальнейшей историозации, с другой — были устранены непонятные в XI в. скандинавские языческие реалии и коннотации. В Скандинавии, напротив, сказание деисторизировалось… но сохранило — на сюжетном, но не семантическом уровне — мотивы, восходящие к мифо-ритуальной практике эпохи язычества»[796].

Вот такой «источниковедческий» анализ: был один на всех источник, который по непонятной причине на Руси прошел историозацию, а в Скандинавии — наоборот, деисторизацию. Как можно подобные писания относить к области науки, с позиции чистого разума не объяснить!

Но все это — вещи известные, отражающие норманистское восприятие ПВЛ, которое по определению В. В. Фомина, трактует ПВЛ «как памятник, вобравший в себя многие скандинавские мотивы…»[797]. Это восприятие постоянно тиражируемую норманистами в форме общего постулата о том, что рассказ ПВЛ отражал «мировосприятие, менталитет и культурные традиции древних скандинавов… Отбор и форма репрезентации устной традиции… сопровождались существенной переработкой… Наиболее ярким примером подобных модификаций служит сказание о смерти Олега: в летописном преломлении мотивы, наиболее тесно связанные с древнескандинавской мифологией и культовой практикой… практически полностью элиминированы. Славянизация первоначально скандинавской дружины сделала эти мотивы непонятными, и установить их изначальное присутствие в сказании возможно только при сопоставлении со скандинавским вариантом того же сюжета (в „Саге об Одде Стреле“)»[798].

Что ж, давайте сопоставим рассказ ПВЛ о князе Олеге со «скандинавским вариантом». «Сага об Одде Стреле» принадлежит к так называемым сагам о древних временах — особому жанру саг, получившему развитие в XIII и XIV веках. Саги эти носят легендарно-фантастический характер, историческое ядро там выделить подчас невозможно.

Исследовательница исландских саг Г. В. Глазырина пишет, что саги о древних временах (Fomaldarsogur, от fom old — древнее, мифическое время) появились в конце XII в. и получили развитие в XIII и XIV веках. Принято считать, что «древнее время», описываемое в сагах, относится к периоду до заселения Исландии или к тому времени, когда появились достоверные рассказы. Глазырина полагает, что несмотря на легендарно-фантастический характер саг о древних временах, в основе сюжета некоторых из них выделяется историческое зерно, вокруг которого строится повествование, но отмечает, что легендарность сюжетов этих саг, создававшихся в XIII-ХІV вв., существенно снижает достоверность включенных в них сведений[799].

О чем повествует названная сага, появившаяся не ранее второй половины XIII в., и как ее герой Одд мог быть связан с князем Олегом? Согласно саге, Одд — выходец с хутора Беруръёдра в Норвегии. Пророчица предсказала ему смерть от головы его коня. Одд убивает коня, сбрасывает его тушу в яму и заваливает камнями, засыпает песком и грязью. Жизнь Одда проходит в путешествиях по разным странам, таким как Гардарики, где Одд становится правителем, женившись на дочери умершего короля. Через несколько лет Одд решает посетить родные места в Норвегии. Приехав, он увидел, что там все пришло в запустение, родной дом разрушен, развалины обильно поросли осокой. Бродя по пустырю, Одд спотыкается обо что-то, что оказывается черепом когда-то убитого им коня. Из черепа взвивается змея и жалит Одда в ногу «повыше лодыжки. Яд сразу подействовал, распухла вся нога и бедро. От этого укуса так ослабел Одд, что им пришлось помогать ему идти к берегу, и когда он пришел туда, сказал он: „Вам следует теперь поехать и вырубить мне каменный гроб… Не нужно ничего другого предпринимать, все, что случилось, уже предсказала вёльва, и потому сейчас я лягу в каменный гроб и там умру“… И тогда лёг он в каменный гроб»[800].

Рассказ о смерти Одда многими исследователями сопоставлялся с летописным рассказом о смерти князя Олега в ПВЛ, на основе чего констатировалось, что хотя «в фольклоре многих народов присутствует мотив пророчества о смерти от какого-либо животного, сказания об Одде и Олеге, сохранившиеся в этих двух памятниках, проявляют значительное сходство, что позволило исследователям поставить вопрос о едином источнике, лежащем в их основе»[801]. И не только «поставить вопрос», могу тут же добавить, но и дать на него единственно возможный для норманистов ответ: Одда Стрелу с норвежского хутора Беруръёдр можно идентифицировать с великим русским князем Олегом.

Сходство в описании эпизода смерти обоих героев от укуса змеи, действительно, заметное, но строить на этом литературном сходстве утверждение о тождестве великого русского князя и политика исполинского масштаба с норвежским хуторянином из провинциальной европейской окраины, значит все ставить с ног на голову и заставлять есть пятками.

Рассказу о смерти главного героя в «Саге об Одде Стреле», которому норманистами придается такое чрезвычайное значение для отождествления князя Олега с Оддом и через это отождествление — для доказательства того, что князь Олег был «скандинавским вождем Олегом (< Helgi)… захватившим Киев в 882 г., что положило начало „собиранию“ восточнославянских земель вокруг Киева»[802], совершенно очевидно представляет из себя компиляцию из двух древнерусских сюжетов. Первый — это смерть князя Олега от укуса змеи, выползшей из черепа коня, согласно преданию, рассказанному в ПВЛ. Второй — это смерть древнерусского богатыря Святогора в каменном гробу, на который натолкнулись Святогор и Илья Муромец, разъезжая по Святым горам[803].

Летописное предание о смерти князя Олега — это полный иносказаний рассказ о смерти сакрального вождя, жизнь которого была прервана волею высших сил, воплотившихся в образах двух священных животных — коня и змеи. Поэтому рассказ о смерти Олега Вещего нельзя воспринимать в буквальном смысле: как простенькое медицинское описание смерти, вызванной укусом змеи. Конь и змея наделялись у ариев и древних русов статусом, отмеченным особой сакральностью, иначе говоря, змея и конский череп в летописном предании — зооморфные воплощения языческого божества, которому служил князь Олег, а картина его смерти являет перед нами архаичнейший обычай ритуальной смерти, которой предавали стареющего сакрального правителя. Этот обычай имел очень древние истоки, зафиксирован в истории многих народов и в частности, прекрасно описан известным этнографом Д. Фрэзером[804].

В эпоху мифо-поэтического сознания люди видели прямую связь между физической силой и молодостью обожествляемого правителя и благополучием социума. Соответственно, считалось, что стареющий и дряхлеющий правитель терял способность приносить своему народу стабильность и процветание, поэтому требовалось заменить его новым правителем — молодым и сильным, старый же царь подлежал ритуальному умервщлению. Но такой жестокий обычай стал со временем заменяться ограничением срока правления царя на определенное количество лет, однако это уже вопрос из другой темы. Разновидностью ритуального умервщления было ритуальное самоубийство, ярким примером которого служит обычай, описанный в античных мифах о гипербореях. Согласно этим мифам, когда кто-либо из гипербореев чувствовал, что насытился жизнью, он украшал себя гирляндами и бросался в море с особой скалы. Такая смерть считалась очень почетной[805].

Обычай ритуального умервщления или ритуального самоубийства прослеживается в истории в течение тысячелетий, трансформируясь и принимая различные формы. Кардинальным изменением становился постепенно запрет на самовольный уход из жизни, поскольку в обществе крепло убеждение в том, что жизнь и смерть зависят от богов, представителями которых были жрецы или иные представители власти, связанные с ними. В Римской империи, например, личность императора приравнивалась к божествам, потому сложилось обыкновение, что приказ о самоубийстве посылался императором тому или иному высокопоставленному лицу. В литературе есть немало рассказов о ритуале такого самоубийства, осуществляемого прилюдно: самоубийца вскрывал себе вены во время празднества, в окружении друзей. Так описывают смерть Гая Петрония, римского писателя и придворного императора Нерона. Самоубийством согласно приказу, полученному от императора Нерона, покончил жизнь римский философ и государственный деятель Сенека.

Но можно с рассуждениями о традициях ритуального умервщления/ритуального самоубийства обратиться и к временам более архаичным, например, к афинской истории. Известно, что древнегреческого философа Сократа (469–399) афинское правительство приговорило к принятию яда. Рассуждения Сократа относительно жизни и смерти, записанные его учениками и друзьями в период, когда он ожидал присылки яда, показывают, как смешались идеи о ритуальном умервщлении и ритуальном самоубийстве с течением веков. Сократ ушел из жизни, окруженный друзьями, и один из них оставил для потомства следующее описание: «Я был свидетелем кончины близкого друга… он казался мне счастливым… в Аид он отходит не без божественного предопределения и там, в Аиде, будет блаженнее, чем кто-либо другой»[806].

В этом рассказе важны два момента: первое — человек покидает мир счастливым — эта мысль сохранилась с древних «гиперборейских» времен, второе — человек уходит из жизни с божественного определения — эта мысль появилась позднее, когда — трудно сказать, но в афинское время она была уже вполне устоявшейся. Смысл ее раскрывается самим Сократом, который убежден в том, что «мы, люди находимся как бы под стражей, и не следует ни избавляться от нее ни своими силами, ни бежать… о нас пекутся и заботятся боги, и потому мы, люди, — часть божественного достояния… совсем не бессмысленно, чтобы человек не лишал себя жизни, пока бог каким-нибудь образом его к этому не принудит… если бы я не думал, что отойду, во-первых, к иным богам, мудрым и добрым, а во-вторых, к умершим, которые лучше живых, тех, что на Земле… я полон радостной надежды, что умерших ждет некое будущее и что оно, как гласят старинные предания, неизмеримо лучше для добрых, чем для дурных»[807].

Христианство решительно осудило любую форму самоубийства. Но очень долго идеи ритуального умервщления продолжали жить и влиять на политико-этические нормы общества.

С мыслями Сократа о том, что покидая земную юдоль, человек уходит к умершим и что предвкушение этого наполняет человека радостной надеждой, хорошо перекликается рассказ арабского путешественника и писателя Ибн Фадлана, в 921–922 гг. побывавшего на Волге в качестве секретаря посольства аббасидского халифа и оставившего путевые заметки, в которые вошло и описание погребального обряда знатного руса. Частью этого обряда было умервщление одной из девушек покойного.

Ибн Фадлан описывает, как девушка вызывается сама и после этого в течение нескольких дней до дня, назначенного для жертвенного костра «…пьет и веселится, украшает свою голову и саму себя разного рода украшениями и платьями… девушка каждый день пила и пела, радуясь будущему… в пятницу привели девушку к чему-то, сделанному ими еще раньше наподобие обвязки ворот. Она поставила свои ноги на ладони мужей, поднялась над этой обвязкой [смотря поверх нее вниз] и произнесла [какие-то] слова на своем языке, после чего ее опустили. Потом подняли ее во второй раз, причем она совершила подобное же действие, [как] и в первый раз. Потом ее опустили и подняли в третий раз…» я спросил переводчика о ее действиях, и он сказал: «Она сказала в первый раз, когда ее подняли: „Вот я вижу своего отца и свою мать“, — и сказала во второй раз: „Вот все мои умершие родственники, сидящие“, — и сказала в третий раз: „Вот я вижу своего господина, сидящим в саду, а сад красив, зелен, и с ним мужи и отроки, и вот он зовет меня, — так ведите же меня к нему“»[808].

Кому-то может прийти в голову, что проводя параллель между мыслями Сократа и описанием ритуального умервщления/ритуального самоубийства (поскольку в данном древнерусском обряде виден как раз симбиоз этих двух традиций) у русов, я ищу источник, откуда русы заимствовали идеи для своего обряда. И вот, пожалуйста, источник найден: начитались русы Сократа и перенесли его идеи на родную почву! Это ведь основополагающий принцип современной исторической науки — в древнерусской истории все откуда-то заимствовано и надо только найти, откуда.

Но если начинать древнерусскую историю от ее истоков, т. е. от переселения рода R1a на Русскую равнину около 4600–4900 лет тому назад или в III тыс. до н. э., то для древнерусского обряда начала X в. найдутся другие соответствия, например, арийские Веды. Именно там есть царь мертвых Яма, сын бога восходящего солнца Вивасвата и брат божественных близнецов Ашвинов, объезжавших на быстроходной колеснице вселенную. Яма был первым смертным, указавшим людям путь смерти. Этот путь для вождей, воинов и жрецов вел на высшее небо, куда переселялись души умерших предков, в честь которых совершались поминальные обряды. Души предков или отцы, пировавшие на небе вместе с царем Ямой, наделялись мудростью древних риши — создателей гимнов Ригведы и посредников между богами и людьми[809]. Это и были, наверняка, те старинные предания, на которые опирался Сократ в своих рассуждениях.

Корни священного знания Вед уходят на Русскую равнину, где арии и древние русы в течение столетий жили в лоне общей культуры, поэтому сходство ведических представлений о высшем небе, где пируют души предков, с представлениями древних русов о небесах обетованных, о небесных кущах, где сидят умершие родители и родственники, объясняется общим древним происхождением этих представлений в Восточной Европе. Культовая традиция обладает способностью сохраняться в обществе в течение тысячелетий. Так, мы знаем, что первые упоминания о рукописи «Ригведы» в Индии относятся к XI в., а до этого со II тыс. до н. э. в течение трех тысяч лет гимны PB хранились в жреческой среде как устный канон[810]. Поэтому нет ничего удивительного в том, что и у древних русов, оставшихся в Восточной Европе после ухода ариев, представления, родственные ведическим, хранились в устной традиции такое же длительное время и могли фиксироваться как заезжими иноземными путешественниками в начале X в., так и древнерусскими летописцами в XII в. Картина смерти князя Олега при посредстве двух сакральных атрибутов — конского черепа и змеи — это также вариант ритуального умервщления состарившегося сакрального правителя с целью освободить место новому молодому правителю.

У ариев и древних русов и конь, и змея были священными животными, наделенными собственной божественной сущностью или выступавшим спутником/соратником божественных сил. В Ригведе (PB) действовали два бога-близнеца Ашвины, чье имя так и переводилось как «имеющий коней», «правящий конями». Ашвины утром и вечером объезжали вселенную на быстроходной колеснице, полной всяких благ. У Ашвинов был белый конь, который обожествлялся в PB. А бог солнца Сурья выступал в образе рыжего коня. Действует в PB и конь солнца Эташа («скакун»)[811].

Два буланых коня — верные спутники могущественного бога Индры:

Чью пару коней не удержать

Врагам при столкновении в битвах

Этому Индре пропойте (славу)! (PB I.5.4)

…

Это Индра связан с парой буланых коней

(Пусть) с(нарядит своих коней), запрягаемых словом

Индра-громовержец, золотистый (PB 1.7.2)

Кони, как и коровы — олицетворение богатства в PB. В молитве обращаются к Индре о наделении скотом:

Исполни ты это наше желание

Дай коров, коней, о стосильный! (PB I.16.9)

…

Дай же нам, о Индра, надежду

(В виде) коров, коней, тысячи прекрасных (благ)

О (ты,) очень богатый! (PB 1.29.4)

Конь являлся атрибутом или образным уподоблением одного из основных богов PB — бога огня и бога жертвенного костра Агни, «увозившего» жертву к богам, бога домашнего очага и хранителя его богатства и славы, победоносный блеск которого сравнивается с белым конем-скакуном. Языки же пламени жертвенного костра сравнивались с рыжими конями:

Как коня, приносящего награды,

Надо почитать тебя, Агни, поклонениями (PB I.27.1)

…

Прозорливые боги, о Агни!

Привези их (числом) тридцать три,

О ты, обладатель рыжих коней, о жаждущий славы! (PB I.45.2)

…

Тебя как такого хозяина богатств, о Агни,

Мы из рода Готамы славим в молитвах,

Украшая (тебя,) как скакуна, несущего награду. (PB I. 60.5)

….

Яркий, как богатство, видом как солнце,

…

Обласканный, как конь победитель, он наделяет силой.

…

Когда он, яркий, засверкал среди племен, как белый конь,

Блестящий как колесница, (он стал) ярым в сражениях. (PB I.66. 1–2, 345–6)

Основное ведийское солярное божество и глаз богов Сурья запрягал рыжих кобылиц или коней и объезжал мир:

Благодатные рыжие кобылицы Сурьи,

Яркие, пестрые, вызывающие восторг,

Достойные поклонения, поднялись на спину неба (PB I.115.3)

Конь — жертвенное животное, посвященное богам, для прославления которого создавались особые гимны:

Его, подаренного Ямой, запряг Трита

Индра впервые сел на него верхом

Гандхарва схватил его поводья

Из солнца вытесали Вы коня, о боги.

Ты — Яма, ты — Адитья, о скакун,

Ты — Трита по тайному обету.

Ты наполовину отделен от сомы,

Говорят, что у тебя три привязи на небе

…

Он стремителен, как мысль, — Индра остался позади него.

Сами боги пришли вкусить жертву у того,

Кто первым сел верхом на коня (PB I.163. 2,3,9).

Белый конь — это драгоценный дар стремительных колесничих Ашвинов-близнецов, как бы символизировавший светлую сторону жизни. Кроме того Ашвины несут свет и «переправляют» людей через ночь к следующему утру:

Белый конь — это длящееся счастье —

(Что вы) подарили тому, у кого плохой конь,

Да будет воспет этот ваш великий дар (PB I.116. 6).

Божество Митру везли по небу белые кони, подкованные серебром и золотом[812].

Прославлен был священный белый конь Святовита — главного бога славянского Поморья, бога-наездника и воителя, что засвидетельствовал А. Ф. Гильфердинг: «В Арконе содержался в удивительной чести и холе священный конь Святовитов, белый с длинными, никогда не стриженными, гривой и хвостом… Один только жрец Святовита имел право кормить коня и на него садиться… Также гадали этим конем. Вознамерившись предпринять войну, приказывали служителям воткнуть в землю перед храмом три пары копий в одинаковом расстоянии: к каждой паре привязывалось третье копье поперек. Перед самым началом похода жрец, произнося торжественную молитву, выводил коня за узду из сеней храма… и вел на скрещенные копья: если конь, перешагивая каждое поперечное копье, подымал сперва правую ногу, а потом левую, то видели в этом счастливое предзнаменование и были уверены в успехе войны; если же он хоть один раз выступал левой ногой, то отменялось задуманное предприятие… При этих гаданиях ране, без сомнения, верили, что сам Святовит объявляет волю свою через своего священного коня…»[813].

В русском фольклоре конь также занимал одно из центральных мест и отображал удивительно многослойную образную систему. В цикле сказок о Василисе Прекрасной и Бабе-яге образ всадника на коне и цветовая символика, родственная арийской, выражали собой великие феномены природы. Василисе явился белый всадник, одетый в белое, на белом коне, сбруя на коне белая — всадник принес рассвет и воплощал собой свет, день ясный. Явился также Василисе другой всадник, сам красный, одет в красном и на красном коне — стало всходить солнце, а всадник был солнышком красным. Еще одного всадника увидела Василиса: сам черный, одет во все черное и на черном коне — настала ночь, а всадник на черном коне олицетворял темную ночь, темноту небесную.

Близость арийской и древнерусской образных систем в данных примерах лишний раз демонстрирует, что их создатели древние русы и арии долгое время находились в границах одной культурно-языковой общности. Именно этим и объясняется сходство древнерусских и арийских мифологических образов — они рождались в одной колыбели, в Восточной Европе, где арии и русы, имея одних и тех же предков находились вместе до распада индоевропейской общности в течение III тыс. до н. э.

В Ведах поэтический образ коня — это олицетворенное движение: стремителен как мысль; быстроногие скакуны, мчащиеся по поднебесью и увлекающие за собой небесную колесницу. Этот же образ легко проецируются на русскую традицию. Тройка коней, летящая, как птица, стала настоящей «визитной карточкой» русской традиции, что прекрасно было выражено Н. В. Гоголем: «Не так ли и ты, Русь, что бойкая необгонимая тройка несешься?… не молния ли это, сброшенная с неба? что значит это наводящее ужас движение? И что за неведомая сила заключена в сих неведомых светом конях? Эх, кони, кони, что за кони! Вихри ли сидят в ваших гривах? Чуткое ухо горит во всякой Вашей жилке? Заслышали с вышины знакомую песню, дружно и разом напрягли медные груди и, почти не тронув копытами земли, превратились в одни вытянутые линии, летящие по воздуху, и мчится вся вдохновенная богом!..»[814].

Конь как посредник между земным и небесным миром, как посланец на землю от могущественных сакральных сил в помощь их избранникам, как неразлучный спутник и защитник эпического героя хорошо известен в русской эпической традиции.

— Сивка-Бурка, вещая Каурка, встань передо мной, как лист перед травой! — такими колдовскими заклинаниями вызывал герой русской сказки чудесного коня, отмеченного магической для индоевропейской традиции триадностью цветов: сивый, бурый и каурый или светлый, темный и рыжеватый — основные цветовые оттенки ведических божественных коней. И конь из русской сказки являлся, как воплощение неведомой тайной силы: «Сивко бежит, только земля дрожит, из очей пламя пышет, а из ноздрей дым столбом». Сивка-Бурка — вещий конь, как и конь-прорицатель Святовита.

Известный индолог Н. Р. Гусева обращала внимание на обычай, сохранившийся у потомков ариев в Индии считать фигурки коней сильными оберегами: «…в некоторых областях (например, в Бенгалии) человек, направляясь в лес за хворостом или ягодами, кладет у опушки глиняную фигурку лошади, прося не наносить ему вреда. А это совершенно очевидно говорит о том, что такой обычай был привнесен арьями. До их прихода местные жители лошадей не разводили — ни на одной таблице Хараппы нет изображения этого животного. Зато в среде предков славян и арьев был распространен обычай принесения лошадей в жертву богам. Конь вообще вошел во многие мифы и сказки в роли посредника в общении с богами: до сих пор на деревенских избах укрепляют на углу крыши резного коня, да и само несущее бревно крыши зовется коньком. Не так уж давно черепа лошадей можно было видеть на кольях забора — этим черепам приписывалась роль оберегов от всякого зла»[815]. Может, и черепа на заборе вокруг избушки Бабы-яги из сказки о Василисе Прекрасной были изначально конскими? Но в данном контексте это вопрос второстепенного значения. А здесь важнее разобраться с другим: если конский череп — оберег, то почему в древнерусском предании он послужил косвенной причиной смерти князя Олега? Для этого надо рассмотреть, как образы мифических коня и змеи взаимодействовали друг с другом в индоевропейской традиции.

Вторым сакральным атрибутом в древнерусском предании о смерти князя Олега выступала змея — зооморфное воплощение древних хтонических божеств, игравших важную роль в религиозно-мифологической традиции ариев и древних русов. Вообще, культ змеи или змея, по словам исследовательницы культа змеи в индуистской мифологии С. А. Маретиной, относится к числу древнейших и встречается почти во всех мифологиях мира. Змея является символом, связанным с землей и плодородием, отсюда — и с женской производительной силой. Змея — чудовищный прародитель. Змея связана, с одной стороны, с водной стихией, атмосферными и земными водами, а с другой — с огнем, с жертвенным и домашним очагом. Змея в индуистской мифологии выступает как воплощение многих ведущих богов или их символ. Существо хтонического мира, змея повсеместно взаимодействует и пересекается с обитателями высшего уровня Вселенной, змее присущи мудрость и обладание вещим знанием. Рядом со змеей в мифической традиции постоянно действует такой мифический персонаж как змей, часто приобретавший образ дракона[816].

Культ змей, характерный для Индии, был впервые засвидетельствован в «Атхарваведе» («веда заклинаний»), завершенной к середине I тысячелетия до н. э.[817] Древность традиции змеепочитания в Индии полно представлена во всех древнейших памятниках: змея связана с нижним миром, миром мертвых; есть змеи в водной стихии, в царстве Варуны; со временем змея, оставаясь существом хтоническим, передвигается в небесные сферы, приобретая черты небесного существа, солнечного и огненного. Поединок ведического божества Индры с демоном-змеем Вритрой — один из главных сюжетов, которому посвящены многие гимны PB. Центральной фигурой в них, героем-победителем выступает Индра, но змей Вритра, являясь соперником Индры, по замечанию Маретиной, занимает в Ведах место, мало чем уступающее могучему Индре. С течением времени мотив змееборства настолько трансформировался, что сам герой-змееборец подчас вынужден перевоплощаться в образ своего извечного врага змея[818].

Хтонические существа связаны древнейшими узами и с Восточной Европой. Это и дева-змея из легенды о происхождении скифов (Геродот), и дева-ящерица — Медной горы Хозяйка из русских уральских сказов, и различные змеевидные персонажи русских былин, сказаний и сказок, такие как владелец стад Змиулан, связанный с огнем и водой Змей Горынич со многими головами (Маретина отмечает, что в индийской мифологии самые знаменитые божественные кобры обычно бывают многоголовыми, что подчеркивает их сверхъестественную сущность), Огненный Змей, лютый змей — «виновник» рождения былинного героя Волха Всеславьевича (Вольги Буслаевича) и т. д.

Но помимо змеи, конь также наделялся хтонической природой, связанной с культом плодородия и с загробным миром. И это роднило его со змеей в мифологической традиции. Конь считался вещим животным, способным предвещать судьбу: у русских были распространены святочные гадания с участием коня. Связь коня с загробным миром находила выражение в сжигании маски конского черепа на Ивана Купалу, когда согласно поверьям все мифологические персонажи, связанные с загробным миром, покидали землю и возвращались на тот свет. Поэтому одной из функций волшебного коня было служить проводником хозяину на тот свет. Существовал даже обычай хоронить коня вместе с хозяином[819].

Обрисовав сакральную природу коня и змеи в арийской и древнерусской традициях, следует выявить, атрибутами какого божества следует считать конский череп и змею и соответственно, — жрецом какого божества был князь Олег?

В древнерусской традиции, как известно, центральными фигурами дохристианской религиозной системы выступали Перун и Волос: «…да имъемъ клятву от бога, в его же въруемъ — в Перуна и в Волоса, скотья бога…». Но есть основания полагать, что культ Волоса был связан с Восточной Европой особой нитью. Под названием «скотьего бога», которым князь Святослав величал Волоса, у русских выступала медвежья лапа, и ее культ прослеживался у подмосковных крестьян еще в начале XX века.

Традиции культа «медвежьей лапы» обнаруживают глубокую архаику и уводят к палеолитическим «медвежьим культам». Эти традиции сохранялись у многих земледельческих народов на протяжении тысячелетий и ярко проявляли себя даже в XIX в. Ранее уже приводились сведения историка и археолога В. С. Передольского (1833–1907), около 60 лет своей жизни отдавшего изучению древностей Новгородского края, о том, что в окрестностях Новгорода в неолитических слоях часто встречались «пальцевые кости медвежьей лапы, зарытые в одну яму с костями человека»[820].

Культ медвежьей лапы в русской традиции может восприниматься как логическое продолжение культа автохтонного характера в Восточной Европе, поскольку он естественно увязывается с захоронениями медвежьих лап неолитического населения Новгородчины, восприемниками которого, очевидно, стали древние русы. С точки зрения представителей первобытного социума, «ничейных» земель не существовало. Пришельцы могли столкнуться с реальным населением, с которым надо было вступать либо в военные действия, либо в договорные отношения. Но даже если земли были запустелыми и обезлюженными, то само собой подразумевалось, что у этой земли были прежние хозяева, духи которых продолжают обитать здесь. Это обусловливало для новопоселенцев необходимость стать «законными» правоприемниками прежних «хозяев» и унаследовать культы поклонения их предкам, чтобы обеспечить благополучное существование своего социума. Преемство осуществлялось в форме так называемых ритуалов сакрального освоения нового пространства, что являлось важнейшей частью процесса существования социума в эпоху мифопоэтического сознания. Именно данная особенность обеспечила практически вечную сохранность тех культовых традиций, которые представляли особую важность для людей.

Следовательно, божество Волос, который делил название «скотьего бога» с культом медвежьей лапы, являлся древнейшим объектом поклонения русов и непосредственным «наследником» прежних «хозяев» земли, связавший древних русов с духами людей, живших на земле нынешней Новгородчины в палеолитической древности. И этот факт — еще одно свидетельство того, что древние русы являлись насельниками в центре и на Севере Восточной Европе с тех времен, когда носители индоевропейских традиций стали локализоваться в восточноевропейских пределах, сменив здесь носителей палеолитических медвежьих культов. На протяжении всего русского средневековья культ Волоса прослеживался на значительной территории русских земель. Сказания связывают его с Русским Севером, Новгородчиной, Уралом. Герои былин, наделенные чертами Волосова оборотничества, рождаются в Киеве. Идолы Волоса известны от северорусских земель до Владимиро-Суздальской и Ростовской земель вплоть до Х-ХІ веков.

Есть основания полагать, что конский череп и змея были атрибутами Волоса. Известно, что это божество почиталось как покровитель скота. Волос выступал оберегом крестьянского двора, воспринимался как владыка аграрной магии и плодородия почвы, которого надо было умилостивлять («Волосу на бородку» оставляли несколько несжатых колосьев). «Бородка» Волоса — это его типическая черта. Бороду как обязательный атрибут сохранил и христианский «преемник» Волоса Св. Власий. В день этого святого его икону мазали коровьим маслом, что означало: у Св. Власия и борода в масле. Коровы и кони считались главным богатством в древние времена, что провозглашалось и в PB. И в этом смысле конь был животным, принадлежавшим Волосу. Но вышеупомянутые хтонические черты коня роднили его со змеей/змеем и другими хтоническими существами.

Известен и образ Волоса как змеевидного или иного «земноводного» противника Перуна. Такое описание Волоса в разных воплощениях отразилось во многих былинах и древнерусских сказаниях. Например, в «Сказании о Словене и Русе» так рассказывалось о княжеском сыне Волхве: «Больший же сын оного князя Словена Волхв бесоугодник и чародей и лют в людех тогда бысть, и бесовскими ухищреньми мечты творя многи, и преобразуйся во образ лютаго зверя коркодила, и залегше в той реце Волхове путь водный, и не поклоняющихся же ся ему овых пожираше, овых же испроверзая и утопляя. Сего же ради людие, тогда невегласи, сущим богом окаяннаго». В этом отрывке содержатся очень важные детали для понимания культа Волоса. Из рассказа мы узнаем, что объектом поклонения или «сущим богом» в Поволховье сделался княжеский сын Волхв. Он был чародей, и люди уверовали, что он мог принимать обличье «лютого зверя коркодила».

Какие основания отождествлять княжича Волхва из «Сказания о Словене и Русе» с Волосом? По убеждению Иванова и Топорова, само имя княжеского сына Волхва заключает родство с именем Волоса: волохатый или волосатый. Образ княжича Волхва имеет свои былинные аналоги в былинах о Волхе Всеславьевиче и о Вольге Буслаевиче/Святославьевиче. Эти былинные герои имели также княжеское происхождение. Матерью Волха Всеславьевича была «молода княжна Марфа Всеславьевна». Отцом богатыря был таинственный лютый змей, на которого княжна, гуляя по саду, «с камени скочила».

На мой взгляд, совершенно очевидно, что за сказочной канвой сюжета угадывается такая черта этого ряда мифологизированных персонажей или Волхва/Волха/Вольги как признанная за ними способность к перевоплощению или реинкарнации. Эта способность была хорошо известна и в древнеиндийской традиции: ею наделялись существа, отмеченные божественной или избраннической сущностью, согласно представлениям, свойственным части архаичных религиозно-философских систем. Например, мифы о Вишну повествуют о такой его отличительной черте, как способность перевоплощаться в разных земных существ, причем не только в животных (известны его перевоплощения в рыбу, в вепря, выходящего из воды и др.), но и в людей, приобретавших благодаря этому божественную сущность. Самыми знаменитыми воплощениями Вишну стали царевич Рама (герой поэмы «Рамаяна») и царевич Кришна (герой «Махабхараты»).

Эта же способность к перевоплощению отличает и древнерусских Волха/ Волхва и Вольгу. При этом многие их перевоплощения являются зооморфными образами солярного божества: рыба, ясный сокол, тур-золотые рога. Названные герои рождаются от хтонического змеевидного существа, которое несложно отождествить с Волосом, исходя как из указанного созвучия имен, так и из мифологического материала, который известен и может быть соотнесен с Волосом.

Кроме былин и сказаний, зафиксированных в летописях, божество Волоса воплотилось в народном литературном творчестве в ярких сказочных образах, легко узнаваемых благодаря характерной атрибутике. В древнерусских сказаниях, бытовавших на Урале и записанных П. П. Бажовым уже в XX в., запечатлелся образ хранителя золота — хтонического существа Великого Полоза, который имел двойное обличье: человека и гигантского змея.

Описание Великого Полоза перекликается с известными чертами Волоса: «Кафтан на ем, штаны — все желтое, из золотой, слыш-ко, поповской парчи, а поверх кафтана широкий пояс с узорами и кистями, тоже из парчи, только с зеленью. Шапка желтая, а справа и слева красные зазорины, и сапожки тоже красные. Лицо желтое, в окладистой бороде, а борода вся в тугие кольца завилась… И вот видят ребята — человека того уже нет. Которое место до пояса — все это голова стала, а от пояса шея. Голова точь-в-точь такая, как была, только большая, глаза ровно по гусиному яйцу стали, а шея змеиная. И вот из-под земли стало выкатываться тулово преогромного змея. Голова поднялась выше леса. Потом тулово выгнулось прямо на костер, вытянулось по земле, и поползло это чудо к Рябиновке, а из земли все кольца выходят да выходят. Ровно им и конца нет. И то диво, костер-то потух, а на полянке светло стало. Только свет не такой, как от солнышка, а какой-то другой, и холодом потянуло… Семеныч и объяснил ребятам: „Это есть Великий Полоз. Все золото в его власти. Где он пройдет — туда оно и подбежит. А ходить он может и по земле и под землей, как ему надо, и места может окружить сколько хочет…“»[821].

«Желтое лицо» Полоза созвучно рассказу ПВЛ о каре, которая постигнет преступившего клятву, данную именем Волоса. По выражению князя Святослава, «да будемъ золоти, яко золото…», что обычно переводится, как «да пожелтеем, как золото». Из приведенных источников выясняется, что какие функции/качества определяли могущество божества, известного под прозванием Волоса. Перечислю их ниже.

Культ «медвежьей лапы» раскрывает древнейшую «насельническую» связь Волоса с Восточной Европой. Как «скотий бог» Волос выступает владыкой аграрной магии и плодородия почвы, но кроме того богом — хранителем богатства. Такой смысл содержался в самом прозвании «скотий бог», поскольку слово скот имело в древнерусском языке значение имущество, деньги, отсюда скотница — казнохранилище, а скотолюбие — корыстолюбие[822]. Золото как менее архаичный эквивалент богатства связывало Волоса с солнцем, поскольку золото было одним из солярных символов. Волос в обличье его перерожденцев Волха, выступавшего как «лютый зверь коркодил» в реке Волхов, самим именем связанный с Волосом, и Вольга, рожденный от змея и принимавший облик «рыбы-щуки» (морда щуки, вообще говоря, очень схожа с мордой крокодила), были владыками подводного мира. Великий Полоз — хранитель золота — одного из известных символов солнца, который мог ходить и по земле, и под землей, был владыкой подземного, иначе загробного мира, в котором «свет не такой как от солнышка, а другой…».

Таким образом, Волос рассматривался в древнерусском мировоззрении как всемогущий владыка, объединивший под своей властью три сферы: подземно-подводный, т. е. потусторонний мир, мир живой и плодоносящей природы и небесный мир божественного солнца. Кроме того он считался особым покровителем производственной деятельности человека и хранителем богатства.

Но не менее могущественным божеством был и Перун. Кроме того, как бог-громовержец он мог выступать и в образе всадника на коне или управляющего колесницей, т. е. можно считать, что конь был и его спутником. Наделялся Перун и змеиной природой.

Соответственно, и хтонические образы змея — дракона Перуна, и змея — «коркодила» Волоса играли в духовной жизни древнерусского общества важную роль. При этом особенно на Новгородчине эти образы выступали как положительное, охранительное начало: змеиные головы украшали ручки ковшей и сосудов для воды (предметов, носивших ритуальный характер), кровли домов и ритуальные жезлы, т. е. символизировали изображение важного божества-оберега[823]. Ученым сложно бывает определить, кто из этих изображений кто, чаще всего змееобразные головы определяют как головы драконов и соотносят эти обереги только с Перуном. Хотя некоторые из них с большей вероятностью имеют отношение к Волосу.

Например, на новгородских гуслях, найденных при археологических раскопках, изображена морда животного, которую археологи тоже сочли похожей на морду дракона, кусающего свой хвост[824]. Однако именно Велесовым внуком назван эпический гусляр вещий Боян, соловей старого времени, который вещие персты на живые струны воскладаше — этот образ из «Слова о полку Игореве» естественно связывает изображение драконообразного существа на новгородских гуслях с древнейшим божеством русов Волосом/Велесом. А образ вещего Бояна, который вещими же перстами вызывает песнь о минувшем, сохраненную былинами своего времени, т. е. в устной традиции, вновь наводит на сравнение с ведийскими риши, по определению Елизаренковой, провидцами, бывшими носителями вещего знания, непосредственно открытого им богами, певцами и поэтами, создававшими гимны PB и хранившими их в своих семьях, передавая устно из поколения в поколение, мудрецами, воспринимавшимися как посредники между богами и людьми[825]. И это сравнение помогает окончательно определиться с тем, жрецом какого божества был князь Олег. Данное ему прозвание «Вещий» соединяет князя Олега с хранителем древнего знания вещим Бояном, «родословие» которого эпическая традиция совершенно определенно возводит к Волосу/Велесу. Параллель с ведийскими риши проясняет и название Бояна Велесовым внуком: вещее знание хранилось в родах жрецов, в русской традиции называвшимися волхвами, происхождением связывавшимися и с княжеским родом.

Совпадение названия волхвов как жреческого титула с именами перерожденцев Волоса/Волха и Вольги есть дополнительный аргумент в пользу того, что в рамках культа Волоса сложилось собственное жречество. Наличие собственного жречества у того или иного культа в древности — факт нередкий. Во многих вариантах «Сказания» написание имени сына князя Словена идет часто с маленькой буквы, как «волхв», т. е. не как имя собственное, а как указатель жреческого статуса. Но титулы нередко становились именами собственными или наоборот, имена собственные некоторых правителей закреплялись как титулы. «Сказание» сохранило, вероятно, тот момент, когда титул «волхв» как название жрецов Волоса стал в древнерусской традиции закрепляться как антропоним, который впоследствии в былинах для отличия от жреческого титула зазвучал как Волх. Фактором, содействовавшим формированию родов служителей культа волхвов, послужила приписываемая Волосу способность принимать и человеческий облик, и облик разных животных. Перерожденцы божества Волоса — боголюди.

Ничего подобного не просматривается в культе Перуна. Народная мифологическая традиция сохранила лишь фантастический, звериный облик божества. Хотя исследовательница культа Перуна Е. Б. Грузнова не исключает и антропоморфность Перуна, учитывая летописные сведения о его идолах (голова сребряна, ус злат)[826]. Но возможно, что установление идола Перуна было данью сравнительно поздней традиции. Неясно также, сложилось ли вокруг культа Перуна особое жречество.

На основе вышеизложенного вполне можно сделать вывод о том, что предел пребыванию князя Олега Вещего в земной юдоли положили посланцы его бога, скрытого под прозванием Волоса, «воля» которого была символически засвидетельствована такими сакральными атрибутами как конский череп и змея, воспринимавшимися проводники в потусторонний мир. Прозвание «Вещий» — это знак, который оставила нам народная традиция для понимания личности князя Олега, и этот знак не так сложно растолковать: князь Олег — правитель с жреческим статусом или князь и жрец в одном лице. Собственно, в ПВЛ так об этом и говорится: «И прозваша Олга — въщий: бяху бо людье погани и невъигласи» — «И прозвали Олега Вещим, так как были люди язычниками и непросвещенными».

Но был и другой знак, сохраненный летописцами как свидетельство о древнейшей сакральной традиции, служителем которой был князь Олег Вещий.

— «И бысть всѣх лѣт княжения его 33, — завершается летописный рассказ о жизни и правлении князя Олега». В этой завершающей фразе закамуфлирована важная информация, поскольку число «3» — самое сакральное в индоевропейской традиции, и его присутствие в архаичных текстах ариев и русов служило отметкой присутствия данной древнейшей сакральной традиции, намеком на то, что все изложение шло под знаком этой традиции, как крестное знамение символизировало охранительное присутствие христианской традиции.

Французский ученый Ж. Дюмензиль называл трехчастной идеологией или теологической доктриной трех функций всю европейскую систему взглядов, начиная от ее истоков. Ее основное зерно, согласно наблюдениям Дюмензиля, это — трехфункциональность группы богов, обнаруживаемая в представлениях европейцев от ведийских индийцев и иранцев до древних римлян. В триадную группу организовывалась группа верховных божеств, т. е. божеств, обладавших наивысшей сакральной властью (Митра-Варуна, Индра, двое Натьев-Ашвинов). Тип трехвалентного божества представлял собой Агни, объединявший три сферы вселенной или «трижды рожденный»: на небе (солнце), на земле и в воде[827]. Трезубец или тришула («три копья») являлся одним из атрибутов Шивы и означал его тройственную природу: творца, хранителя Вселенной и ее разрушителя.

Триада божеств составляет основу и авестийской традиции: это — три верховных божества Митра, Апам-Напат («Сын вод») и стоящее над ними божество Ахура-Мазда («Господь мудрости»). Три эти божества поддерживали в мире вселенский закон рта/рита в ведийских текстах или арта/аша в древнеиранских текстах и сами ему подчинялись[828].

Троичность как основа структуры мироздания вошла в зороастрийские представления о процессах исторического развития. Три эры составляли историю мира. Первая эра — это акт творения, который совершил Ахура-Мазда. Вторая эра — Смешение, т. е. нападение злых сил, когда мир перестал быть только хорошим. Третья эра — «Разделение», когда добро будет снова отделено от зла, а поскольку последнее будет окончательно уничтожено, то «Разделение» продлится вечно[829].

В древнерусской традиции, сохранившейся в «Голубиной книге», социальная структура была представлена тремя сословиями:

Отчего у нас в земле цари пошли,

Отчего зачались князья-бояры,

Отчего крестьяны православные?[830]

Сакральное число «3» как сильный оберег часто воспроизводится во многих гимнах Ригведы, а в одном из гимнов, обращенном к Ашвинам, это число в разных вариантах воспроизводилось 36 раз: «Трижды сегодня вы двое обратите взор на нас!.. Три обода у колесницы (вашей), везущей мед… Три опоры укреплены, чтобы (все) удерживать. Трижды ночью вы выезжаете, о Ашвины, и трижды днем. В один и тот же день трижды, о покрывающие (наши) ошибки, трижды сегодня жертву медом окропите! Трижды о Ашвины, сделайте вы набухшими для нас подкрепления, несущие награду, вечером и на заре! Трижды совершайте объезд, трижды — к человеку, верному обету, трижды, а также трояко будьте милостивы к усердному (в жертвоприношении), Трижды, о Ашвины, привезите вы радость!.. Трижды счастье и трижды славу нам (принесите)! На трехместную вашу колесницу поднимается дочь Солнца…. Благословение, счастье и благо моему сыну, тройную защиту привезите, о повелители красоты! Трижды, о Ашвины, достойные жертвы, день за днем добирайтесь до нас, (объезжая) вокруг трехчленного мира, (вокруг) земли. По трем далям, о Насатьи-колесничие, приезжайте, как дыхание-ветер — на пастбища!.. Три чана (с сомой). Трояко готовится жертвенное возлияние. Над тремя землями паря, дни и ночи охраняете вы установленный свод неба…. Сюда, о Насатьи, с трижды одиннадцатью богами приезжайте на питье меда, о Ашвины!..На повернутой к вам трехчастной колеснице привезите богатство — здоровых героев!» (PB I.34.1—12)[831].

Древнерусская устная традиция, отразившаяся в эпосе, также пронизана упоминаниями священного числа «три», как знак того, что в данном эпизоде произойдет судьбоносный поворот событий или произойдет встреча с божественной силой. Это во множестве встречается в знакомых с детства сказках, например, в «Сказке о царе Салтане»: «Три девицы под окном пряли поздно вечерком…» или в «Сказке о рыбаке и рыбке»: «Старик ловил неводом рыбу… Раз он в море закинул невод — пришел невод с одною тиной. Он в другой раз закинул невод — пришел невод с травой морскою. В третий раз закинул невод — пришел невод с одною рыбкой, с непростою рыбкой, — золотою».

В былинах, например, в былинах об Илье Муромце: «Доставай, Илья, коня собе богатырского, выходи в раздольице чисто поле, покупай первого жеребчика, станови его в срубу на три месяца, корми его пшеном белояровым. А пройдет поры-времени три месяца, ты по три ночи жеребчика в саду поваживай и в три росы жеребчика выкатывай…»; «Старому-де казаку да Илье Муромцу три пути пришло дорожки широкие…»[832]. В былинах о Садко: «Садка день не зовут на почестен пир, другой не зовут на почестей пир, и третий не зовут на почестей пир… Показался царь морской… сам говорил таковы слова:… дам три рыбины — золоты перья. Тогда ты Садко счастлив будешь… Три купца повыкинулись, заложили по три лавки товара красного… Как настоятели новгородские ударили о велик заклад, о бессчетной золотой казны, о денежках тридцати тысячах… На свою бессчетну золоту казну построил Садке тридцать кораблей, тридцать кораблей, тридцать черленыих…»[833].

Жизненный цикл человека, по представлениям индоевропейской традиции, также находился под влиянием троичной магии. Три декады в человеческой жизни рассматривались как важный этап, по достижении которого человеческая личность была готова к встрече с божественной силой. Согласно зороастрийским преданиям, Зороастр достиг тридцати лет, т. е. возраста зрелой мудрости, и тогда на него снизошло откровение: на берегу реки, на рассвете он узрел сияющее существо, которое привело Зороастра к Ахура-Мазде, от которого он получил откровение[834].

Илья Муромец «сиднем сидел цело тридцать лет», когда к нему пришли калики перехожие и вдохнули в него «силушку великую». В некоторых сказаниях магия троичности могла быть усилена, например, двумя тройками: тридцать лет и три года, как в «Сказке о рыбаке и рыбке», в которой старик со старухой жили «ровно тридцать лет и три года», после чего цикл обыденной жизни завершался и встреча с волшебной силой могла пересечь жизнь человека.

И естественно, троичность в полной мере касалась смерти человека.

Согласно наиболее архаичным представлениям о жизни человека, после смерти, расставшаяся с телом душа — урван — на три дня задерживалась на земле перед тем, как сойти в царство мертвых, где правил Яма (у авестийцев Йима). Души умерших зависели от своих потомков, оставшихся на земле. Потомки должны были кормить и одевать души усопших. Обязанность совершать приношения ложилась на наследников покойного, как правило, на старшего сына, который должен был совершать их в течение тридцати лет — три декады, т. е. примерно, на протяжении жизни одного поколения.

Время смерти князя Олега в 913 г. всего на десятилетие отстоит от описанного Ибн Фадланом в 921–922 гг. похоронного обряда руса на Волге с ритуальным умервщлением/самоубийством девушки. Поэтому ведические традиции и традиции древних русов должны были сохраняться и в окружении Олега в Киеве и на севере Руси, в Приильменье. Это была одна из форм деяния во благо общества, поэтому идеологически ритуал мыслился с участием сакральных сил, зооморфными воплощениями которых были определенные атрибуты.

Третьим знаком, подтверждающим статус князя Олега, как сакрального вождя, служат сведения о захоронении князя Олега не то в Киеве, на горе Шековица, не то в Ладоге, не то «за морем», поскольку «яко идущу ему за море, и у клюну змия в ногу, и с того умре».

Разноречивы эти сведения только с точки зрения профанного знания. А с точки зрения знания сакрального они точно соответствуют древнейшему представлению, сохраненному в PB и в русской «Голубиной книге», о происхождении Вселенной из разных частей тела Первобожества, расчлененного в ходе жертвенного ритуала для творения мира. Смерть сакрального вождя, согласно этим древнейшим представлениям, служила точкой отсчета для нового возрождения управлявшегося им мира — «воспроизведение в ритуале нового сотворения порядка из хаоса, повторение космогонического акта в ритуале…»[835]. Ритуал космогонического акта воспроизводил творение Вселенной из частей тела Первобожества, которое олицетворялось скончавшимся сакральным вождем — в летописном предании им был князь-жрец Олег, а летописные географические координаты Киев, Ладога и «заморье» маркировали границы той территории, гением-хранителем которой он воспринимался и где должно было состояться захоронение частей его праха, возможно, это было чисто символическое захоронение.

Что же касается Саги об Одде, то эта сага — неумелая компиляция древнерусского предания об Олеге, сделанная норвежскими или исландскими литераторами, для которых предание — просто занимательная история. Они совершенно непосвящены в его символический контекст. Отсюда забавно натуралистические подробности: змея укусила героя повыше лодыжки, яд сразу подействовал, распухла вся нога и бедро. А чего стоит и вся непривлекательная сцена убийства коня, с непривлекательными подробностями того, как несчастного конягу засыпали камнями и грязью! Все это говорит о том, что исландские компиляторы древнерусского предания не понимали сокровенного его смысла. Поэтому и «прицепили» в конце фрагмент былины о Святогоре, стремясь сделать рассказ поэффектнее.

Соответственно, попытки норманистов выдать «Сагу об Одде Стреле» за какое-либо доказательство существования скандинавского вождя Хельги-Олега также нелепы, как выглядела бы попытка доказать на основе норвежско-исландских компиляций из западноевропейских эпических и литературных произведений, что все они также восходят к неким устным скандинавским источникам, принесенным скандинавами в Западную Европу. В реальной исторической жизни все было наоборот — скандинавская литературная традиция питалась импульсами с европейского континента, как из восточноевропейской, так и западноевропейской культурных традиций.

Традиции заимствований в норвежско-исландской литературе

Чтобы понять, каким образом мотивы из древнерусских преданий, письменно зафиксированные русскими летописцами в начале XII в, попали в сагу об Одде Стреле, созданную в XIII-ХІV вв., надо представить себе особенности политической и культурной жизни Исландии и Норвегии, поскольку с 1258 г. Исландия стала ярлством под властью норвежского короля Хокона IV Хо-конссона/Håkon Håkonsson (1217–1263), хотя контакты самого разнообразного характера между Исландией и Норвегией существовали и в предыдущие периоды — живая связь общего исторического прошлого и интерес к нему питали эти контакты, как неиссякающий источник. Об этом свидетельствуют, в частности, сочинения прославленного составителя исландских саг Снорри Стурлусона (1179–1241), в частности, его «Круг земной», явившийся циклом саг о норвежских конунгах.

Период правления Хокона IV считается периодом экономического и культурного расцвета Норвежского королевства. Хокону удалось подавить сопротивление мятежных группировок знати и восстановить единство страны, укрепить авторитет королевской власти. В конце его правления под его властью, помимо собственно норвежской территории, находились три области нынешней западной Швеции: Емтланд, Хэрьедален и Бохуслен, а также Исландия, Гренландия и Шетландские острова. Хокон содействовал развитию торговли и поощрял проникновение культурного влияния с европейского континента, стремясь поставить свой двор вровень с ведущими центрами европейской культуры и книжной образованности.

Особый интерес короля вызывала европейская литература. При Хоконе начался интенсивный «импорт» европейских литературных произведений, а через них — заимствование нравов, порядков, этических идеалов. Традиция переводов на древненорвежский или древнеисландский не была чем-то новым для средневековой Норвегии. Но в первой половине XIII в. произошел жанровый «переворот». Если в XII в. были распространены переводы религиозных произведений, то в XIII в. стали активно переводиться на древненорвежский произведения европейской придворной и другой светской литературы. Активная переводческая деятельность имела простое объяснение: инициатором ее выступал сам король Хокон Хоконссон. По его указу приглашались к норвежскому двору образованные монахи из Англии, король лично заказывал переводы тех или иных популярных на континенте или на Британских островах произведений. Эта интенсивная переводческая деятельность, которой покровительствовал сам король, послужила сильным толчком для развития норвежско-исландской литературы подражательного и компиляционного характера разных видов. В культуре норвежского королевства получило развитие романтическое направление, создавшее в истории норвежско-исландской литературы такой новый жанр как рыцарские саги. Этот жанр стал складываться с XIII в., когда начались переводы французских героических поэм в стиле «жеста» или «песни о деяниях» (chanson de geste).

Российская исследовательница этого жанра саг И. Г. Матюшина определяет его, как переводы придворных романов, которые стали осуществляться в Норвегии и Исландии в XIII — начале XIV в. и которые дошли до нашего времени в исландских рукописях, подчас более ранних, чем рукописи родовых саг. Исландские рыцарские саги иногда именуют «лживыми» или «сказочными» сагами, подчеркивая ту роль, которую играет в них вымысел, неправдоподобие, фантастика[836]. При норвежском дворе переводились поэмы о падении Трои, мифы об Энее, сказания о короле Артуре, куртуазная французская литература, разнородные произведения о Карле Великом и др., которые адаптировались к сложившимся норвежско-исландским традициям и получали форму саги. Прославленные образы средневековой европейской прозы и поэзии заимствовались местными скальдами для собственных произведений. Старинные заморские предания переделывались под местные вкусы, их герои приобретали черты и нравы легендарных норвежских конунгов. Эти подражательные саги также сделались очень популярны в норвежско-исландском обществе.

Но несмотря на то, что список поэтических заимствований и подражаний в норвежско-исландской литературе рассматриваемого периода достаточно велик и что эти подражательные саги также рассказывались в течение столетий, они не привлекали большого внимания исследователей, поскольку считались менее ценным жанром в сравнении, например, с королевскими сагами[837]. Поэтому эта часть норвежско-исландского культурного наследия живет падчерицей в современной скандинавистике, поскольку как подчеркивают сами скандинависты, «…т. н. „романтические саги“, т. е. пересказы иноязычной куртуазной литературы, принимающие на скандинавской почве форму саги, отталкивают от себя уже тем, что они неоригинальны»[838].

Полагаю, что на подобное уничижительное отношение повлияла не столько «неоригинальность» названного жанра норвежско-исландской литературы, сколько традиция готицизма XVІ-XVIIІ вв., в лоне развития которого исландские саги как раз и получили всемирную известность, в силу интереса к ним датских и шведских политиков, выстраивавших, начиная с XVI в., национальную идеологию с использованием историко-политических мифов о выдуманном величии шведских и датских королей в древности. Для этой цели больше подходили так называемые королевские саги или саги о древних временах, в которых в опоэтизированной форме повествовалось о жизни и подвигах легендарных и реальных правителей Дании, Норвегии и Швеции. Довольно долго они воспринимались как достоверные исторические источники. Со временем в скандинавской медиевистике стал складываться более взвешенный подход к сагам как историческому источнику. Например, относительно сведений по шведской истории, содержащихся в исландских сагах, шведский историк Дик Харрисон заметил, что грань между реальностью и вымыслом в них трудноуловима. Например, поэма «Перечень Инглингов», явившаяся основным источником для Саги об Инглингах в «Круге земном» Снорри Стурлусона, характеризуется Харрисоном как плод ученого конструирования, не имеющего ценности исторического источника[839].

Но если историческая ценность королевских саг начинает редуцироваться, то это — повод вывести из тени рыцарские саги. Более внимательное рассмотрение этого полузабытого жанра поможет лучше понять природу так называемых саг о древних временах, в частности, интересующей нас саги об Одде Стреле.

Какие произведения средневековой европейской литературы и фольклора стали объектом особого интереса норвежского двора при короле Хоконе IV и начали переводиться на древненорвежский? В числе первых следует назвать переводы из цикла сказаний о Тристане и Изольде. Монахом Робертом было сделано переложение на древненорвежский легенды о Тристане и Изольде сочинения Томаса Британского, англо-нормандского поэта XII века. Этому поэту принадлежала наиболее ранняя из сохранившихся версий эпической поэмы по мотивам легенды о Тристане и Изольде. Монах Роберт сделал древненорвежскую версию «Tristams saga ok Isondar» в форме прозаической переработки поэмы, т. е. в стиле саги, традиционной для Исландии и Норвегии.

Имя монаха Роберта осталось в истории норвежской культуры как имя выдающегося переводчика или перелагателя английской и французской литературы на древненорвежский язык в середине XIII в., но о личности монаха Роберта ничего не известно. Полагают, что он был англо-нормандского происхождения и возможно, был связан с одним из цистерианских монастырей в Норвегии — в районе Бергена или в районе Осло. Поскольку для переводов монах Роберт избирал произведения, соответствовавшие пожеланиям короля Хокона, можно предположить, что он и работал по заказам королевского двора. Монаху Роберту приписывают перевод еще одного произведения, а именно переработку героической поэмы о деяниях Святого Эгилия (Elie de St. Gille).

Большое место среди переводных произведений занимали произведения по мотивам легенд о короле Артуре. Наиболее популярными среди них было несколько анонимных переложений, базировавшихся на сочинениях основоположника куртуазного стиля в северо-французской литературе Кретьена де Труа (1135–1183). Он писал по заказам графини Марии Шампанской и Филиппа Фландрского и прославился благодаря написанным в форме эпической поэзии романам на сюжеты легенд артуровского цикла о рыцарях Круглого стола, проводивших жизнь странствующих рыцарей в поисках Святого Грааля — чаши Христа на Тайной вечере. Это были романы о Ланселоте и Геньевре, «Персеваль или Святой Грааль», «Эрек и Энида», «Клижес», «Ивейн или рыцарь со львом». В романах воспевался идеал странствующего рыцаря, рыцарская доблесть, конфликт любви с рыцарским долгом, романтизировался двор короля Артура, т. е. Кретьен де Труа прославлял аристократический и придворный идеал жизни. Известно, что работа по переводам романов Кретьена де Круа на древненорвежский язык заказывалась королем Хоконом.

Работа по переводам и компиляции произведений средневековой европейской литературы продолжалась и при преемниках Хокона IV. Для норвежского короля Хокона V (1270–1319) была сделана прозаическая компиляция старофранцузских эпических сказаний о деяниях Карла Великого и его двенадцати палладинах/рыцарях, составившая свод в форме саги о Карле Великом (Karlamagnus saga). Одной из значительных героических поэм в этом цикле была «Песнь о Роланде», прославлявшая преданность королю, служение королю и защиту его чести как высшую рыцарскую доблесть. Значительное место среди переводных произведений занимали так называемые псевдоисторические саги. В их числе можно назвать переведенное с латыни жизнеописание Александра Великого «Сага об Александре» («Alexanderssaga») и перевод псевдоисторической «Истории королей Британии» (Historia Regum Brittannicae), написанной в 1136 г. хронистом и епископом Гальфридом Монмутским, у которого ранний период истории Британии (до VII в.) основан на кельтских легендах, в частности, на легендах о короле Артуре и рыцарях Круглого стола, в силу чего подлинные события переплетаются с легендами и вымыслом. Переложение сочинения Гальфрида Монмутского на древнеисландском языке получило название «Breta sögur».

По словам Матюшиной, в значительной мере, под влиянием Гальфрида Монмутского, в скандинавской литературе создается образ короля Артура как могущественного и удачливого короля, «моделирование этого образа по описаниям знаменитых скандинавских конунгов, идеализация, повлиявшая на трактовку образов других персонажей рыцарских саг, возможно объясняются желанием скандинавских правителей… идентифицировать себя с легендарным правителем Британии»[840].

Из приведенного совершенно очевидно, что интерес к героико-историческим произведениям в исландско-норвежской культурной жизни XII–XIII вв. проявился очень сильно, при этом норвежский двор не удовлетворялся произведениями, рожденными только от внутренних источников. Проводилась, как видно, при явной поддержке первых лиц государства целенаправленная работа по «прочесыванию» внешнего «рынка» литературы с фокусом на героические образы прославленных наследственных правителей других народов, воспетых в истории своих народов как удачливые завоеватели и собиратели земель под единой рукой. Интерес к подобным сюжетам был настолько велик, что литературные заимствования не ограничивались импортом опубликованных произведений народной традиции. В середине XIII в. также в период правления Хокона IV на древненорвежском языке была произведена первая письменная фиксация древненемецких сказаний о Тидреке Бернском, получившая известность как Тидрексага. Перевод этой саги, составленной, как в ней сказано, по древним немецким прозаическим сказаниям и песням, на древненорвежский был сделан около 1250 г., вероятно, в Бергене[841]. Тидрексага, как сообщалось в предыдущих главах, передает эпическое наследие, восходящее к событиям V в., — войнам гуннов во главе с Аттилой и готов во главе с Теодорихом. Но кроме гуннского и готского правителей в ней фигурировали Илья Русский и русский король Владимир[842].

Можно ли предположить, что при таком горячем интересе норвежского двора и норвежско-исландских деятелей литературы к произведениям европейской словесности о великих государях других народов они обошли вниманием творчество древнерусской летописной мысли и былевого эпоса? К XII в. относится создание ПВЛ, куда были занесены сказания о князе Олеге, а именно на этот период приходится начало взлета норвежско-исландской литературной и исторической деятельности. В середине XIII в. осуществляется перевод Тидрексаги с рассказом о русском короле Владимире, правившем в V в. и участвовавшем в бурных событиях того периода, потрясавших европейский континент. В саге много внимания уделяется также конунгу Вилькинусу в стране Вилькинии.

Выше уже говорилось о том, что русский эпосовед А. Н. Веселовский отождествлял вильтинов из этой саги с велетами/вильцами — народом, оставившим яркий след в истории средневековой Европы, создавшем свою область Вильтения (Wiltenia) во Фризии, возводившим города от Фризии и Баварии до Британских островов. С вильтинами во Фризии боролся франкский король Дагоберт (начало VII в.), который покорил их и фризов, разрушил Вильтенбург, а Пипин Геристальский совершенно подчинил Фризскую Славонию и Голландию, назвав эти области восточной Францией. Но оставался еще один Вильтенбург (Вильцбург), к югу от истоков реки Раданицы (Rednitz), между Нюрнбергом и Донаувёртом.

Вильцы/вильтины прославились упорным сопротивлением Карлу Великому, и потому их имя осталось не только в немецких средневековых сказаниях, собранных в Тидрексаге, но и во французских средневековых поэмах под именем lutis leutis, т. е. лютичи. Французский эпос своими преданиями, в основном, восходил ко временам Карла Великого, хотя оформился в более поздний период, в ІХ-ХІ веках. Его исследователь А. И. Дробинский писал, что в поэме «Песнь о Роланде» упоминается король лютичей Дапамор, воевавший с Карлом и убитый одним из его паладинов. И в образе Дапамора, полагал Дробинский, отразилось реальное историческое лицо — князь лютичей Драговит, в союзе с саксами боровшийся с Карлом. В имени Дапамор — Dapamort, по мнению Дробинского, слышится офранцуженная западнославянская фонема «добо», т. е. «добро», очень распространенная в западнославянских именах и названиях. Так, например, ободритский князь, восставший в 862 г. против Людовика Немецкого, о неудаче которого в походе против ободритов упоминают Вертинские анналы, назывался Добомысл; крепость, построенная и впоследствии сожженная в 1160 г. Никлотом в неравной борьбе с Генрихом Львом и датчанами, называлась Добин. «Добо» в модифицированной форме dapa, с частым во французском эпосе устрашающим окончанием «mort», могло, по предположению Дробинского, стать во французском эпосе обобщенным литературным именем для славянского князя, ожесточенно боровшегося с западным рыцарством.

Помимо лютичей, согласно Дробинскому, во французском средневековом эпосе были хорошо известны и Русь, и Восточная Европа. В «Renaut de Montauban» (конец XII — начало XIII в.) среди приближенных Карла Великого упоминается «русский граф». Дробинский полагал, что здесь могла отразится служба выходцев из Руси при дворе Генриха I и Анны Ярославны или Анны Русской (Anna Russa, а также Anna Rufa — Анна Рыжая). Но в большинстве своем, отмечал Дробинский, русские персонажи французского эпоса (или персонажи, имевшие отношение к Руси), оказываются во враждебном лагере, т. е. выступают противниками Карла Великого. В поэме «Fierabras» (вторая половина XII — начало XIII в.), написанной в типичном для того периода жанре «жеста» (chansons de geste), богатырь Фьерабрас, сын эмира Балана, царь Александрии и Вавилона, правитель Кельна и Руси, вторгается в Рим, убивает папу, берет Иерусалим и похищает мощи Христовы, но будучи взят в плен, становится верным паладином Карла Великого.

Самое сочетание Александрии, Вавилона, Рима, Иерусалима и Кельна с Русью, подчеркивает Дробинский, свидетельствует о том значении, какое придавалось Руси во французском средневековом эпосе. То, что правитель Руси и Кельна отождествляется с «сарацином», не должно удивлять, поскольку под именем «сарацинов» в средневековых французских сказаниях выводились все «язычники» и противники Карла Великого. В «Песне о Роланде» Роланд был убит в сражении с «сарацинами», хотя в исторической действительности отряд Карла Великого был разбит, скорее всего, отрядом басков.

В «Песне о саксах» («Les Saisnes»), написанной в конце XII в. французским поэтом Жаном Боделем, его герой также носит имя Фьерабрас и прозывается «великан Фьерабрас Русский». Он выступает в союзе с саксами против Карла и помогает королю саксов Гитеклену (историческому Видукинду Саксонскому). Дробинский полагал, что образ Фьерабраса Русского также мог быть навеян историей жизни князя лютичей Драговита. Лютичи, благодаря своей героической борьбе против Карла Великого, во французских преданиях приняли исполинские черты и превратились в обобщенный образ великана Фьерабраса Русского, как в «Песне о саксах». Хотя великаны — распространенный эпический образ, но по замечанию Дробинского, Фьерабрас Русский выделялся в их ряду большей жизненностью. Французские предания сохранили достаточно реалистические черты в описании внешности этого литературного героя: исполинского роста, с прекрасной гривой русых и курчавых волос, рыжеватой бородой и рубцеватым лицом.

Не исключено, высказывает другое предположение Дробинский, что в русском великане французского эпоса нашел известное отражение обобщенный образ былинного киевского богатырства, занесенный в это время в далекую Францию. Во всяком случае, этот образ «русского великана» весьма показателен для представлений западного общества о могуществе Руси. Возможно, что довольно частным французским рыцарским и эпическим прозванием Fierabras (собственно, Железная рука) передано древнерусское «хоробр»[843]. Литературное имя «Фьерабрас» вполне могло быть переводом славянского имени Хоробр (др. — рус. Храбр), поскольку «fier à bras» переводится и как «храбрая рука». М. Халанский вообще отмечал, что слово хоробр было более старинным синонимом слова богатырь[844].

Как напоминалось выше, перевод иностранного имени на родной язык для лучшей адаптации незнакомых имен было вполне распространенным явлением, например, в период обновления традиционных именословов, вызванном принятием нового религиозного учения (греч. Агафон и русский Добрыня и пр.). В этом смысле дальнейшее исследование такой темы как сведения о Руси в западноевропейском средневековом эпосе могли бы дать много нового материала для изучения древнерусской истории, но вместо этого даже связь такого героя французских chansons de geste как богатырь Фьерабрас Русский с русской историей отрицается в современной науке.

Все приведенные рассуждения о Руси, о древнерусских героях в западноевропейских эпических произведениях важны здесь для понимания того, что все эти известия не могли обойти стороной и скандинавские страны. Внимательное штудирование норвежским двором старофранцузского эпического наследия о Карле Великом и немецких сказаний о Тидреке Бернском, выразившееся в различных переложениях и компиляциях на древненорвежский язык произведений европейского средневекового эпоса, естественным образом знакомило исландско-норвежские образованные слои и со сведениями о Руси и древнерусских князьях и героях богатырского эпоса.

Помимо информации из переводных произведений у норвежской знати в XII–XIII вв. были и прямые связи как с южнобалтийскими славянскими землями, так и с Русью. К 1251 г. относится поездка норвежских послов в Новгород для урегулирования спорных вопросов по северной границе, согласно «Саге о Хоконе Старом», составленной сразу после смерти Хокона IV Стурлой Тордарсоном. Во время пребывания в Новгороде могли быть записаны и летописные предания, и фрагменты русских былин, поразившие воображение представителей норвежского двора[845].

Поэтому нет ничего удивительного или неожиданного в том, что вслед за Тидрексагой и примерно, в одно и то же время с созданием прозаической компиляции старофранцузских эпических сказаний о Карле Великом «Кагіamagnus saga» стали создаваться на древненорвежском языке компиляции из древнерусских сказаний в традиционной форме саг, герои которых принимали черты норвежских псевдоисторических конунгов и их сподвижников, примером которой, согласно моим выводам, и является «Сага об Одде Стреле».

«Сага об Одде Стреле» и рудбекианизм

Вопрос о том, кто первым отождествил князя Олега с Оддом из норвежской саги, очевидно, не занимал воображение норманистов, а зря, поскольку ответ на этот вопрос лишний раз красноречиво свидетельствует о происхождении норманизма, ибо ответ в который раз ведет нас опять к Олофу Рудбеку — автору пространной фантазии на темы древнешведской истории с обоснованием исторического права Швеции на восточноевропейские территории, начавшей публиковаться с 1679 г. «Атлантиды».

В «Атлантиде» в концентрированной форме получила развитие информационная технология, развиваемая шведской политикой с начала XVII в., а именно, политический миф о шведо-гипербореях, первыми цивилизовавших Восточную Европу, созданный шведскими придворными идеологами в разгар Смутного времени для обоснования исторического права шведских королей на восточноевропейские земли с древнейших «гиперборейских» времен, и аналогичный продукт о шведо-варягах для доказательства того, что шведские правители еще с летописных времен обладали в Восточной Европе верховной властью.

Исследуя рудбекианизм, я во многих работах писала о том, что у данного политического мифа было две составляющие. Одна из них сделалась хорошо известной: идея шведо-варягов, которая оформилась как норманизм и в этом качестве активно обсуждалась в исторической науке. Вторая — это рудбековская идея этнической карты Восточной Европы в древности, к которой восходят истоки наших представлений о том, что русские появились в Восточной Европе позднее других народов (эти взгляды прочно укоренились в науке без особых дискуссий, по крайней мере, — в советской науке). Фантазии Рудбека самым тяжелым образом сказались на жизни русскоязычного населения Ижорской земли и других русских земель, оккупированных шведской короной в начале XVII века.

Вначале представители шведских властей попытались на оккупированных территориях проводить политику лютеранизации, для обслуживания которой в Стокгольме было создано центральное переводческое бюро со штатом переводчиков — русистов, имевшего местные отделения в Выборге, Нарве, Ревеле, Дерпте и др. В 1625 г. для нужд лютеранизации православного населения оккупированных русских земель по приказу короля Густава II Адольфа была учреждена в Стокгольме типография с русскими литерами[846]. Но как отметил шведский историк Йонас Нордин, православное население Ижорской земли, как финноязычное, так и русскоязычное не обнаруживало никакой радости при виде открывшейся перспективы перейти в лютеранскую веру. Поэтому уже во время правления Карла XI шведские власти решили сменить курс и занять более жесткую позицию в вопросе политики на оккупированных землях. Завоеванные земли должны были дать верноподданное население, если не шведоязычное, то по крайней мере, это должны были быть «шведы» по лютеранской вере. Поэтому переводы на русский язык лютеранского символа веры и прочая мягкотелость были отставлены — от этого только расходы! Типографию с русскими литерами в Стокгольме закрыли, а оборудование продали в Амстердам.

Но явно несильное обращение в лютеранство запрещалось, согласно пунктам Столбовского договора (когда такие факты обнаруживались, из Москвы направлялись письма с протестами), поэтому религиозный вопрос в русских землях стали решать путем постепенного вытеснения православного населения и переселения на их место финских и немецких поселенцев. И здесь неоценимую помощь оказала «Атлантида» Рудбека — шведские исследователи Альвин Исберг и Йонас Нордин отмечали, что вся аргументация в оправдание такой политики черпалась непосредственно из «Атлантиды» Рудбека. Миражная история Швеции в древности стала идеологическим обоснованием для политики вытеснения русских из завоеванных земель. Рудбек ведь прокламировал, что финны и германцы-шведы были первыми поселенцами в этих землях. Следовательно, Ижорская земля, согласно убеждению шведских властей, почерпнутых от Рудбека, имела западное, германское происхождение, поэтому населявшие ее ижора, водь и другие финно-угорские народы должны считаться лютеранами априорно (ижора и водь исповедовали православие) и коренными народами в «германской» Ингерманландии[847].

Таким образом, шведские власти благодаря «Атлантиде» Рудбека получали возможность делать вид, что своей политикой в Ижорской земле они как бы восстанавливали историческую справедливость, возвращая «западногерманских» финнов к их корням. А для лучшего «инкорпорирования» завоеванных русских земель под власть шведской короны от русских пытались избавиться не только в форме политики этнической зачистки, но и методом «вытеснения» русского народа из его истории и присвоения начального периода русской истории в пользу шведской истории, как это практиковалось в методике готицизма. Одним из испытанных приемов было объявить предками шведов (или хотя бы скандинавов) всех крупных исторических деятелей, которые создавали историю другого народа. Для начального периода русской истории это были летописные князья Рюрик, Олег, Игорь и другие.

С Рюриком, как было отмечено выше, «проблем» не возникло: имя необычное, поэтому объявить его «неславянским», следовательно, «скандинавским» представилось проще пареной репы. Но сложнее оказалось с именем Олег. И здесь на помощь пришли исландские саги. Работа с текстами исландских саг осуществлялась в Швеции особенно интенсивно в период после Столбовского мира при активной поддержке официальных властей. И чудесным образом в процессе этой переводческой деятельности «обнаруживались» именно саги, которые работали на «подтверждение» основоположнической роли предков шведов в древнерусской истории. Нетрудно представить, сколько саг надо было проработать, чтобы в обширном рукописном наследии отобрать нужные произведения, которые работали бы на оформление шведского политического мифа, где в истории Восточной Европы с древнейших времен места русским не отводилось. Так в 1697 г. Рудбек, наконец, отобрал из множества саг «Сагу об Одде Стреле» и сделал ее первый перевод. Позднее последователь Рудбека и его горячий почитатель Элиас Бьёрнер (E. Björner) переиздал ее в 1737 г., включив в сборник избранных произведений, где уже и дал комментарий, в котором отождествил Одда с Олегом из ПВЛ. Так что, истоки вышеприведенных норманистских рассуждений об Одде Стреле и князе Олеге — тот же рудбекианизм!

Отсутствие скандинавских исторических прототипов для князя Олега

Вышеприведенный анализ норманистских попыток доказать, что имя князя Олега есть производное от скандинавского Хельги, выявляет полную несостоятельность этих попыток. Но имя — именем, а как было с возможными историческими кандидатами на роль князя Олега? Имеется кто-либо подходящий из скандинавских стран?

Вопрос о шведских кандидатах в основоположники древнерусской государственности окончательно закрылся после показа краха образа Рослагена как шведской прародины Руси в силу отсутствия этой береговой полосы в IX в. как феномена физической географии в результате подъема дна Балтийского моря[848]. Оснований искать таких «кандидатов» в датской или норвежской истории также нет хотя бы потому, что «версия» о Рорике Ютландском не принимается самими датскими медиевистами, как было сказано ранее. Однако суета норманистов вокруг якобы скандинавских имен у древнерусских князей продолжалась так долго и носила такой массированный характер, что не могла не оставить глубокий след в исторической науке.

Итак, Хельги из датских и норвежско-исландских именословов: скрывается ли за носителями этого имени историческое лицо, которое, как уверяет Мельникова, могло осуществить то, что оказалось под силу летописному князю Олегу.

Шведский историк Курт Вейбуль говорит о том, что с конца VIII в. даны играют немалую роль в франкских хрониках. Правитель саксов Видукинд бежал в 777 г. к королю данов Сигфриду. Но с 873 г. франкские анналы практически перестают давать сообщения о внутренней истории данов. Однако около X в. мы располагаем рассказами Оттара и Вульфстана, из которых следует, что будущая Дания не представляла объединенного королевства и состояла из разрозненных владений, управляемыми мелкими правителями. Таким образом, как раз в тот период, когда согласно Мельниковой, из среды представителей датских и норвежских правителей должен был появиться такой героический предводитель, как Олег Вещий, объединивший гигантские территории Восточной Европы под единой властью великого князя, среди тех же датских правителей не нашлось ни одного, который бы собрал под своей рукой микроскопические в сравнении с Восточной Европой территории, расположенные на Ютландском полуострове, на острове Зеландия и на других островах вблизи них.

Более того. У нас есть прекрасный источник — хроника немецкого анналиста Адама Бременского, созданная около 1060 г. и содержащая, в том числе, описания истории скандинавских стран, основательность которых усиливается тем, что многие из этих сведений Адам Бременский получил от короля данов Свена Эстридсена (1020–1074) во время личных встреч с королем. Времена Олега Вещего (879–912/913) были сравнительно недавним историческим прошлым для Свена Эстридсена, но он решительно ничего не помнил о своих великих предках или земляках, вершивших грандиозные дела в Восточной Европе.

Адам Бременский уделяет достаточно много внимания описанию истории правителей данов ІХ-Х веков. Харальд Клак, один из мелких правителей в Ютландии, был изгнан из своих владений и нашел поддержку у Людовика Благочестивого, принял христианство, получил лен в Рустрингии, скончался или погиб за границей, так и не сумев вернуть владения на родине. Рассказывая о жизни Святого Римберта (ум. 879) Адам Бремененский задается вопросом о том, кто были короли данов в его время? И припоминает, что Сигфрид правил с братом Хальвданом. Кроме них были правители помельче: Хориг, Ордвиг, Готфрид, Рудольф и Ингвар. Ингвар — сын Рагнара Лодброка запомнился своим жестоким преследованием христиан: нападения, грабежи, убийства.

Римберт умер за год до начала правления князя Олега, но среди правителей, названных Адамом Бременским, нет ни одного, который выделялся бы как крупная, значительная личность, как правитель, способный совершить политическую акцию заметного масштаба, например, объединить под своей рукой хотя бы мелкие владения полуострова Ютландии и острова Зеландии[849]. Та же самая пестрая картина о деятельности правителей данов конца IX — начала X вв. представлена и у Саксона Грамматика: мелкие правители проходят чередой, не совершая ничего значительного[850]. Значительного в нашем понимании, поскольку эти правители канули в вечность, не оставив после себя сколько-нибудь заметных плодов политической деятельности. И это притом, что как раз в воспоминаниях короля Свена об этом периоде, т. е. о конце IX в., мелькает имя одного из его предков, очень похожее на то, которое норманисты выдают за исходную форму для имена князя Олега, а именно имя Heiligo.

Адам Бременский упомянул короля данов Heiligo, правившего у данов в период после поражения, нанесенного норманнам и данам королем Арнульфом, который, по словам хрониста, практически истребил норманнов. Здесь имелась в виду битва при Лёвене (современная Бельгия) 891 г., в которой император Арнульф Каринтийский нанес поражение войску норманнов, так что, как пишет Адам Бременский, «сто тысяч язычников пали сраженные… и нападения норманнов были остановлены, и так Господь отомстил за кровь своих верных слуг, за кровь, которая лилась в течение семидесяти лет»[851]. И далее Адам Бременский пересказывает слова Свена Эстридсена (1047–1076), который по просьбе хрониста, перечислял своих предков: «После поражения, которое потерпели норманны, правил, насколько мне известно, Heiligo, которого его народ любил за справедливость и святость. Его сменил Олоф, который прибыл из страны свеонов и силой оружия подчинил себе королевство данов. У него было много сыновей, и двое из них — Гнула (Ghnob) и Гюрд (Gurd) завладели троном после смерти отца… что после смерти правителя свеонов Олофа, который правил со своими сыновьями, трон занял Сигтрюгг, он правил недолго, и его изгнал сын Свена Хардекнют из страны норманнов (шведские переводчики считают, что здесь речь идёт о выходце из герцогства Нормандия. — Л. Г.). Но об их правлении мало что можно сказать… все они были язычники, но несмотря на то, что короли часто менялись… христианская церковь не была совсем уничтожена…»[852].

Последние описания в рассказе относятся к 915 г., а время жизни Heiligo приходится на рубеж ІХ-Х вв., что совершенно очевидно из рассказа Адама Бременского. Тем не менее Мельникова, перечисляя всех носителей имени Хельги, отодвигает время правления Heiligo на целых сто лет ранее: «…конунг Heiligo конца VIII в., которого Адам Бременский называет „мужем, любимым народом за [его] справедливость и святость“, — видимо, согласуй с его именем характеристику, выдержанную в христианском духе»[853]. Исторически это — грубая ошибка. Но благодаря этому выполняется важная задача: правление короля данов по имени Heiligo отодвигается подальше от времени правления князя Олега и исключает, таким образом, неудобные вопросы: «Король данов по имени Heiligo — Хельге есть, а где его великие подвиги?»

Нет этих подвигов ни у датского современника Олега Вещего по имени Heiligo, ни у какого-то другого правителя данов этого периода.

— «Как сейчас помню, вроде был и такой правитель, — напрягает память Свен Эстридсон, — и даже хороший был человек, а больше и сказать о нем нечего. Потом пришли правители свеонов и все захватили. А потом пришли другие завоеватели. Но тоже ничем особенным себя не отметили». И вот из этой-то безликой череды мелких правителей, не способных у себя дома создать что-то существенное, норманисты пытаются выводить русского князя Олега Вещего!

«Не исключено, что выходцем из этой среды (т. е. из среды квазиисторичес-ких персонажей. — Л. Г.), — делает Мельникова ни на чем не основанное заключение, — был и тот Хельги, который оказался в Восточной Европе, во главе смешанного войска захватил Киев и стал великим русским князем»[854].

Так что, исторических персонажей нет, предлагаются только квазиисторические, то бишь вымышленные. Занавес падает, finita la comedia. Ничем иным, как комедией из театра абсурда не назовешь ту ущербную картину, которую норманисты пытается натянуть на великие исторические события из русской истории ІХ-ХІ веков.

Исконные древнерусские имена Вольг/Ольг/Олег и Вольга/Ольга

Олег и Ольга — древнерусские имена из самого архаичного именного слоя. Как всякие древние имена, они видоизменялись, принимали разную форму. Наиболее архаичные формы это — Вольг/Вольга для мужского рода и Вольга/ Волга для женского рода, но в летописях наряду с ними можно видеть Олег и Ольга, поскольку чередование с начальной в и без нее было типично для древнерусского языка. В летописях можно встретить эти имена в обоих вариантах, т. е. как с начальной в как Волга, так и без нее как Ольга/Олга. Вот несколько примеров из ПВЛ: «Вольга же бише в Киевѣ сѣ сыном своим дѣтьским Святославом…», но далее: «И послаша деревляне лучьшие мужи, числом 20, в лодьи к Ользе… Ольга же повелѣ ископати яму велику… И заутра Волга сѣдящи в теремѣ…» Или такие фразы: «Вольга же, раздая воем по голуби… И повеле Ольга…», «иде Вольга Ноугороду и устави по Месте повосты…»[855]. В Ипатьевской летописи под 1196 г. встречается написание Вольгович наряду с Олеговичи.

Древность мужского имени Вольга подтвержадается тем, что данное имя сохранилось в былинах. Это, например, известный Вольга Святославьевич, богатырь наших былин. Данный цикл былин принадлежит к наиболее архаичному слою в русском былинном эпосе. По какому праву норманисты начинают свой анализ с формы Олег, а не с формы Вольга? Потому что введение архаичной именной формы Вольга может нарушить стройность германофильской казуистики.

Чередование с начальной в и без нее было типично для древнерусского языка: возеро < озеро, востров < остров, вострый < острый и т. д. Соотвественно, типичным для русского языка является переход Вольга < Волы < Ольг. Однако для древнерусского языка был типичен и переход начального е в о и обратно, напр.: озеро — езеро, орел — ерел, елень — олень, един — один, Елена — Олена (например, в ПВЛ сказано: «речено ей во крещении Олена»), Омельян-Емельян. Соответственно, Вольга < Ольга < Ельга самые обычные для древнерусского именослова чередования. Поэтому византийские авторы имели полное право изобразить имя Ольга как Ελγα. Но исследователь прошлого века М. Халанский находил и написание Οϋλγα на миниатюре I. Куропалата, изображавшей прием русской княгини во дворе византийского императора[856].

Так что византийским соседям были известны обе формы имени: и Ольга, и Елга. Но в латыни и в германских языках перед гласной часто ставился знак придыхания h (haben, history), соответственно, в огласовке этих языков древнерусская Ельга стала Хельгой. Поэтому германская Хельга — от русской Ельги, а не наоборот.

Но как же могли лингвисты так запутаться? Ведь здесь речь идет о достаточно широких лингвистических кругах. И опять недобрым словом приходится вспомнить рудбекианизм и его вторую составляющую, т. е. созданную Рудбеком псевдоидею этнической карты Восточной Европы в древности, к которой, как это ни странно, восходят истоки наших представлений о том, что в Восточной Европе первыми поселенцами были финно-угорские народы, а славяне, то бишь русские появились в Восточной Европе позднее всех.

Ранее я уже объяснила, зачем Рудбеку надо было вдаваться в эти вопросы. Пусковой механизм для данных «исканий» сработал еще в начале XVII в. — это была неожиданная возможность для маленькой Швеции отхватить и присвоить куски большого Русского государства. Но всякое неправое дело нуждается в идеологическом обосновании. Шведским историкам и литераторам последовал заказ от первого лица, т. е. бишь от короля, создать новейшую концепцию истории Восточной Европы с древнейших времен, но без русских. В результате был разработан проект «Швеция, как древняя Гиперборея», где утверждалось, что гипербореи из античных источников были прямыми предками шведов, и соответственно, предки шведов или германцы, освоили Восточную Европу задолго до других народов. Эти фантазии развил духовный отец норманизма Рудбек, который дополнил картину: в постгиперборейские времена финны заселили восточноевропейские земли задолго до славян, а шведы уже под именем варягов владычествовали над ними и собирали с них дань, а русских на севере и в центре Европы и близко «не стояло».

Эта выдуманная история создавались как политический миф с сугубо прагматическими целями: в обоснование «исконного» исторического права Швеции на восточноевропейские территории, или как минимум, на завоеванные новгородские земли в период Смутного времени, на которых предки шведов владычествовали задолго до русских. Безумные фантазии «Атлантиды» Рудбека были провозглашены шведскими властями как непререкаемая историческая истина, преподавались в учебных заведениях, в том числе и в Финляндии, которая была частью шведского королевства. И когда в начале XIX в. Финляндия вошла как княжество в состав Российской империи, то вся эта рудбекианистская ученость хлынула в российские университеты и была там многими принята за научные открытия, поскольку общественное мнение российского общества к началу XIX в. под влиянием галломании уже прониклось верой: все, что с Запада — это все самое передовое и архинаучное.

В российской науке развитие рудбекианистских представлений об этнической карте Восточной Европы в древности получило прежде всего в трудах финских филологов и фольклористов, таких как М. А. Кастрен (1813–1853), Д. Европеус (1820–1884) и др. Эта плеяда финских деятелей культуры принадлежала поколению финской интеллигенции, сложившемуся на волне пробуждения национального самосознания в Финляндии в первой четверти XIX века.

Большую известность получили труды Кастрена по сравнительному языкознанию и исторической лингвистике финно-угорских языков, а также вклад Европеуса в собирание и систематизацию финского фольклора. В значительной степени под влиянием их работ сложилась та картина сплошного финно-угорского мира, существовавшего, по их убеждению, в древности от Саян до Балтики и населившего, в частности, север Восточной Европы первыми, в языковом отношении верифицируемыми насельниками. В своих поездках по Лапландии, Карелии, в Сибирь и на Урал Кастрен собрал обширный материал по уральским и алтайским языкам, который позволил ему создать гипотезу о родстве этих языков. Однако одновременно он проводил впитанные из рудбекианизма идеи, что носители финно-угорских являются первым, т. е. коренным населением в тех областях, где они проживали в его время. С его подачи и стали названия русских рек выводить из финноугорских языков, включая и название Волги, которое в свою очередь, связано с именем Олега и Ольги. Этимологию Волги стали связывать с финно-угорским корнем valg, т. е. «светлая», «белая»[857].

Но где-то со второй половины XIX в. со стороны ряда российских ученых стали высказываться возражения против идеи «финно-угорского субстрата», поскольку основные гидронимы Русской равнины не получали объяснения из финно-угорских, но находили соответствия в частях мира, населенных носителями индоевропейских языков. Однако русской истории и здесь не повезло, поскольку для исследования восточноевропейских гидронимов как индоевропейских придумали никогда не существовавший в Восточной Европе «народ» балтов, ибо для «нефинских» гидронимов стали находить подходящую этимологию в прусском и литовском языках. Хотя термин «балты» в Восточной Европе — не название исторически сложившегося там этноса, а сугубо книжный термин, вошедший в науку, согласно М. Гимбутас, с 1845 г. и искусственно образованный от гидронима Балтийское море для обозначения носителей «балтских» языков, поскольку славян, то бишь русских в Восточной Европе, под воздействием выдумок Рудбека и Бреннера, не мыслилось ранее второй половины первого тысячелетия.

А поскольку свято место пусто не бывает, то и сложилось убеждение, что именно предки литовцев заселяли в древности земли в районах Смоленска, Твери, Москвы и Чернигова. В немалой степени этому способствовали труды В. Н. Топорова и О. Н. Трубачева. В частности, в известном труде «Лингвистический анализ гидронимов Верхнего Поднепровья» авторами прямо заявлялось о том, что «интерес к изучению гидронимии верхнего Днепра определился стремлением исследователей очертить более древнюю территорию расселения балтийских племен (говоря конкретно, всякий раз имелись в виду древние литовцы)»[858]. Эту мысль подхватила и развила М. Гимбутас: «Балтийские названия рек и местностей, — писала она, — бытуют на всей территории, расположенной от Балтийского моря до Западной Великороссии…. В течение столетий русские воевали против балтов, пока наконец не покорили их. С этого времени упоминаний о воинственных галиндянах не было. Скорее всего, их сопротивление было сломлено, и, вытесненные увеличившимся славянским населением, они не смогли выжить… западные балты сражались против славянской колонизации на протяжении 600 лет…»[859].

Прямо картины, выхваченные из истории борьбы с монгольским завоеванием! И все это результат воздействия на историческую мысль рудбекианизма и стоявшей перед ним задачи исказить историю русских в истории Восточной Европы. Это семя, брошенное на историческую ниву, проросло и особенно укрепилось в советской науке, развившись в хорошо узнаваемые исторические образы, типа: «…славянская колонизация продвигалась в толщу балто-литовских и финно-угорских племен»[860], где колонизованные русскими финно-угры — из Рудбека, а балты — из лингвистической умозрительности и теоретической неподготовленности XIX в. объяснить динамику миграций носителей индоевропейских языков в Восточной Европе в III–II тыс. до н. э.

Под влиянием названных факторов создалась теория: в процессе распада индоевропейской общности в южном ареале Восточной Европы в III–II тыс. до н. э., результатом которого стали миграции индоарийских и ираноязычных народов в Азию, появилась новая культура протобалтов — новая индоевропейская общность Восточной Европы, якобы оформившаяся на развалинах древнего индоиранского мира, которую в силу сходства между литовским и санскритом соотносят обычно с предками литовцев.

По замечанию Марии Гимбутас, литовский язык и санскрит стали теми лингвистическими полюсами, между которыми располагаются все языки индоевропейского происхождения. Вот так воды исторических утопий сомкнулись над носителями гаплотипа Z280 или древними русами и погребли их, как затонувший корабль. После того, как арии ушли в Азию, в Восточной Европе остались, по мудрому заключению науки… литовцы, якобы выделившиеся из… индоиранцев.

А славяне, то бишь русские?! О, с ними все ясно: «В течение столетий русские воевали против балтов, пока, наконец, не покорили их… западные балты сражались против славянской колонизации на протяжении 600 лет» и пр. Вот так исторические утопии сделали русских — прямых потомков древних русов или носителей гаплотипа R1a-Z280 — колонизаторами и оккупантами на своей родной земле. Так что, исторические утопии и неверная трактовка топонимики — не такая уж безобидная вещь.

С балтами без ДНК-генеалогии разобраться было бы трудно. Я их считала исходно носителями ИЕ, думала, что они были частью индоевропейского субстрата, носители которого вышли на Балканы около 10 000 тысяч лет тому назад и около 5 тысяч лет тому назад пришли на Русскую равнину. Так всех убедил образ литовского языка как чистого санскрита. А оказывается, и финно-угры, и те, кто сегодня балты, пришли в Европу как носители уральских языков и представители одной гаплогруппы N1c1. Согласно А. А. Клёсову, носители родительского рода N1 шли из Южной Сибири по северной географической через Северный Урал и далее в Восточную Европу вплоть до Прибалтики. По этой миграционной траектории у них везде остались потомки, среди них, например, якуты, далее уральцы и так до Прибалтики: якут от прибалта заметно отличается, а род один. Как пишет Клёсов, южные балты разошлись с финно-уграми примерно 2000 лет назад, хотя у тех и у других род N1с1, но ветви рода разные.

В Восточную Европу шли представители гаплогруппы N1c1 как два разных потока и в разные времена. Первый поток N1c1 пришел в Восточную Европу около 2500–2000 лет тому назад, его представители восприняли ИЕ язык уже в Европе и стали предками нынешних балтских народов. А второй поток дошел до Финляндии 2000–500 лет тому назад и сохранил язык уральской языковой группы. Соответственно, оба миграционных потока представителей гаплогруппы N1c1 пришли в Восточную Европу много позднее переселения туда R1a, т. е. они пришли в Восточную Европу, уже освоенную ее насельниками ариями и древними русами, давшими свои названия гидронимам и другим географическим феноменам[861]. Такова была реальная картина того, как закладывались основы российской полиэтничности, которые функционировали на протяжении тысячелетий. Но исторически верные представления о генезисе российской полиэтничности также оказались искажены до неузнаваемости.

Приведенные данные пока никак не повлияли на этническую картину Восточной Европы в древности, и в науке по-прежнему мыслится так: где-то там на юге, ближе к Уралу были индоиранцы (еще не видевшие в глаза Индии и Ирана, поскольку стран с такими названиями еще не было), но они все до одного ушли, в центре же образовались балты, на севере оставались финно-угры, а славяне-русские пришли позже всех как колонизаторы.

Появление «балтов» в Восточной Европе отразилось и на толковании Волги: имя Волга из финской «зоны» перешло в «балтскую», и открылось тогда, что Волга — это балтская этимология, «валка» — небольшой ручей или ручей, текущий по болоту[862]. Как можно для величайшей реки Восточной Европы придумывать этимологию «небольшой ручей», с таким вопросом обращаться не к кому. Но видимо, повлияла привычка к финно-угорскому valg, хотелось чего-либо созвучного, нашли валку. Правда, у Гимбутас есть и другое предложение по этимологии, но тоже из балтских языков — этимологии подвластно все, что угодно.

Гимбутас полагала, что «название реки Волги восходит к балтийскому jilga — „длинная река“. Литовское jilgas, ilgas означает „длинный“, следовательно, Jilga — „длинная река“. Очевидно, что это название определяет Волгу как одну из самых длинных рек в Европе. В литовском и латвийском языке встречается множество рек с названием ilgoji — „самый длинный“ или ilgupe — „длинная река“»[863]. И «ручей на болоте», и «длинная река» — явная бессмыслица: первый вариант — своим полным несоответствием описываемому гидрониму, второй — наукообразной умозрительностью, вне связи с мифопоэтическим мышлением архаичных эпох. Не бродили предки литовцев, мигрировав в Восточную Европу из Зауралья, по восточноевропейским горам и долам, пытаясь измерить, какая река длинная, какая короткая. У носителей индоевропейских языков (ариев и древних русов) существовал культ поклонения рекам, поэтому принципы наречения гидронимов, особенно крупных основных гидронимов, были совершенно иными.

Нет смысла подробно останавливаться на тех гипотезах, которые циркулируют вокруг названия Волга, поскольку их множественность демонстрирует только явную беспомощность современной лингвистики, и так будет до тех пор, пока рудбекианистские утопии стоят на пути исследований. Тем более, что и рассматриваемая здесь проблема — это личные имена, т. е. иная часть ономастики. Однако спецификой древнерусской истории духовной культуры является тесная связь наиболее важных гидронимов и антропонимов. По моему убеждению, данный факт является дополнительным доказательством автохтонности древнерусской традиции на той территории, где эта связь обнаруживается, т. е. в Восточной Европе, что и иллюстрируется явным тождеством названия главной реки Восточной Европы Волги, имя которой размножено в Волгарицах, Воложках, Волошках и др. как в бассейне Волги, так и за ее пределами, с былинными, летописными и календарными именами Вольги, Волга, Олега и Ольги.

Соответственно, для рассматриваемой темы важно отметить, что в результате упомянутых историографических коллизий у лингвистов зацементировалось убеждение, что название Волга, следовательно, и имена Вольга, Вольг или Елга нельзя толковать из русского, потому что в праславянском, как его понимает современная лингвистика, сомнительно наличие корня волг-. А если для какого-либо русского имени лингвистика не в состоянии подобрать славянскую этимологию, то в девяти случаев из десяти такое имя провозглашается… скандинавским! Однако подгоняя под финно-угорские названия, решили, что корень волг- в древнерусском названии Волги, также как в древнерусском имени Волг/Олг корень или постоянно сохраняемая основа есть вол-/ол-, остальная же часть в этих словах подвержена изменениям.

Еще в XIX в. высказывались мысли о том, что Волга — двуосновное имя, где корень вол-, а га- есть второй компонент, в названиях рек обозначавший гидроним: Онега, Пинега, Синюга или озеро Синего в Московской области и пр., и также как и первый, никакого отношения к финно-угорским языкам не имевший. Изучая гидронимы Поволжья, Прикамья и Русского Севера и сравнивая их с данными названий на юге и в центре России, А. И. Соболевский пришел к выводу о том, что эти области были населены носителями индоевропейского языка — языка автохтонного населения Восточной Европы, которое Соболевский называет скифским, по его словам, «впредь до подыскания более подходящего термина»[864]. Я в своих работах для языка автохтонного населения Восточной Европы начала использовать такой «более подходящий термин» как язык древних русов, т. е. язык, лежащий у истоков древнерусской языковой традиции.

Все уточняющие лингвистические характеристики оставляю лингвистам, здесь же ограничусь примером из работы Соболевского: есть река Сеньга как приток Клязьмы и есть такой аналог этого гидронима как река Синьговка/Сеньговка в Калужской губернии (бассейн Днепра). Соболевский проводит параллель с названием Синега в двинской грамоте XV в., известное как Синюга, приток Вели, с отсылкой к работе Огородникова, у которого отмечены Сенеж или Синеж, Сенежское озеро на севере Московской губернии, которое в Степенной книге названо как Сенего или Сенег. В силу взаимозаменяемости именных компонентов — га/-г и — жа/-ж в русском языке Соболевский присоединяет к этим примерам Разнежскую заводь или Разнежский затон на Волге (несколько выше реки Суры). Другой пример: есть река Cora, приток Согожи, притока Шексны, но есть и Сага — две речки в Черниговской и одна в Курской губерниях (бассейн Днепра), вариантами названий которых выступают Сеготь, Сегозеро и Сига (=*Сега?) в Смоленской губернии (бассейн Днепра), а также название озера Сиг (с урезанным га-) в Тверской губернии[865]. Ну, какие здесь могут быть финно-угорские языки? Все чередования в конечном именном компоненте га- хорошо объяснимы из русского языка.

К приведенным примерам из Соболевского можно добавить результаты исследований В. П. Васильева по архаичной топонимике Новгородской земли. Согласно Васильеву, такие гидронимы как Онега, Онига являются историческими вариантами гидронима Онегость, т. е. данные сокращенные формы есть не что иное, как отражение на топонимическом уровне закономерности усечения соответствующего антропонима на — гость. К реальности такого рода имен на иных славянских землях, можно добавить, например, надпись «Доброга» на корчаге не позже XI в., обнаруженной при разборке руин Успенского собора в Киеве[866]. Данная работа Васильева представляет, на мой взгляд, ценнейшее исследование, но относительно трактовки именного компонента — гость хотелось бы внести некоторые корректировки. Совершенно согласна с мыслью о вторичности гидронима, но не относительно антропонима, а относительно теон-ма, поскольку по моему убеждению, такие имена с конечным компонентом — гость (Радогост, Велегост) и др. были изначально именами божеств или обожествленных предков. Без учета аспекта сакральности понять роль компонента — гость/гост- невозможно. Это иллюстрируется и высказыванием Васильева о том, что «элемент — гост, будучи в постпозиции, является семантически опустошенным и по сути дела, выполнял, прежде всего, строевую функцию, благодаря чему препозитивный элемент нес на себе основную смысловую нагрузку»[867].

Семантическая «опустошенность» могла развиться в ходе тысячелетий, но в архаичную древнерусскую эпоху имел совершенно определенную смысловую нагрузку, и надо только отойти от понимания компонента — гост как современное гость, т. е. посетитель, восходящего к примитивной трактовке Г. Миллером личного имени Гостомысла как «к чужестранным склонный».

Гость в древнерусской традиции — это покойник, предок, дух/душа умерших родственников. Поэтому гость в архаичной традиции — это посредник между миром мертвых и живых, носитель судьбы, могущий повлиять на все сферы жизни. Отсюда и погост — церковь с прилегающим к ней участком и кладбищем. Поскольку феномены природы были также сакрализованными объектами поклонения, ассоциировавшимися с «предками», то и их могли приглашать как «гостей» в Сочельник или в канун Крещения. Следовательно, гость — это табуированная иносказательная форма имени, под которой скрыто запретное имя божества или обожествленного предка. Поэтому этот элемент использовали в названиях топонимов как оберег для родной земли и как название — посредник между миром живых потомков и миром умерших предков для снискания заступничества последних перед высшими силами. Ближе всего к этому божеству древних русов стоит древнегреческий Гермес — обладатель тайного знания — хитроумия, проводник душ умерших. По этой древнейшей функции у него было и особое прозвище Психопомп, где psychē — душа сходно по значению с *ghostis: spirit, soul (spirit), genius, geist. Как известно, *ghostis возводится к эпохе индоевропейской древности, которую сейчас можно отождествить с эпохой ариев и древних русов в Восточной Европе.

Таким образом, круг замкнулся, и именной компонент — га есть один из сокращенных вариантов — гост/-гаст, выступавший как иносказательная форма древнерусского теонима, имевшего обережный смысл и оттого бывшего таким продуктивным и долговечным во всех областях ономастики, прежде всего в топонимике и антропонимике. В полной форме компонент — гост/-гаст полнее всего сохранился на южнобалтийском побережье, о чем будет сказано далее. В силу своей абсолютной значительности постпозитивный компонент — га сохранялся в названиях гидронимов и финно-угорскими народами, заселявшими Восточную Европу 2000–1500 лет тому назад. Следовательно, происхождение имени Волга связано исключительно с древнерусской духовной традицией, которая выступала культурным донором относительно всех народов, мигрировавших в Восточную Европу из Зауралья и Сибири. Остановиться на толковании конечного компонента га- в имени Волги было необходимо, невзирая на то, что основное внимание в этом разделе должно быть сосредоточено на основе вол-/ол-/л-.

Мысль о том, что корнем в гидроним Волга является и.-е. *el-/*ol-, подтверждается и исследованиями в области так называемой древнеевропейской гидронимики. По поводу самого данного понятия приведу разъяснение Н. В. Васильевой, согласно которому такие термины как древнеевропейские гидронимы, древнеевропейская гидронимия, принадлежат только одной теории, в рамках которой они определяются и существуют. «Отцом» этой теории является немецкий индоевропеист Ханс Краэ, дальнейшее развитие она получила в работах таких немецких лингвистов как В. Шмидт, Ю. Удольф и др. По мнению сторонников данной концепции, к древнеевропейским гидронимам следует относить название такого водного объекта, которое восходит к индоевропейскому корню и которое нельзя объяснить только из того языка, на котором говорят в историческое время на данной территории; значение такого названия должно относиться к семантическому полю воды, кроме того, данный гидроним должен иметь хотя бы одно соответствие на территории Европы в виде другого древнего названия со сходной структурой[868].

Приведенный комментарий можно дополнить словами немецкого исследователя А. Пауля, писавшего о том, что концепция, получившая название «древнеевропейской гидронимии», возводит топонимику, необъяснимую из языков народов, проживающих в этих областях, к наследию первых индоевропейских переселенцев в Европе, давших названия рекам ещё до расхождения индоевропейских языков на разные группы. В наше время она является «общепринятой» в немецком научном мире. Спецификой этой концепции, возникшей на немецкой почве, были, в сущности, поиски подтверждения идеи «германской прародины» в Северной Германии, в силу чего, к примеру, полагали, что дославянская гидронимика Германии принадлежала «западной ветви» индоевропейцев, возникшей до заселения ее славянами. Однако трудами немецких сторонников концепции «древнеевропейской гидронимии» удалось систематизировать множество названий крупных рек Европы, выяснив, что все они происходят от одного индоевропейского корня, а изменения их форм зависят от дополнения этих корней разными формантами и суффиксами[869].

Надо сказать, что в немалой степени благодаря трудам названных немецких ученых удалось обнаружить и сходные с Волгой древние названия рек, выходящие за пределы территорий, населенных носителями как финно-угорских, так и балтских языков. Это — река Влга в бассейне Лабы (Чехия) и река Вилга в бассейне Вислы (Польша). Однако как показывает ситуационный анализ, пока эти данные на вопрос о происхождении русской Волги, а вместе с этим и на вопрос происхождения русских имен Олег и Ольга кардинального влияния это не оказали, но тем не менее, введение их в научный оборот важно.

Теперь об и.-е. корнях *el-/*ol- в гидронимах Волхов и Волга. Об этом писал немецкий лингвист, славист и известный специалист по славяно-германской топонимике К. Хенгст, выявляя древнеевропейскую гидронимию у восточных славян и представляя, в частности, результаты исследований В. Шмидта и Ю. Удольфа. Для гидронима Волхов, согласно В. Шмидту в его работе «Linguiticae scientiae collectania. Ausgewaehlte Schriften. Hrsg. V. S. Berlin-New York, 1994», выстраивается такой ряд: др. — европ. *Ol-s- >, балт. *Alšava > зап. — фин. Olhava > в. — слав. Волхов. Как видим, в умозрительном лингвистическом мире В. Шмидта путь к восточнославянскому гидрониму Волхов все равно идет через балтские и западно-финские языки — именно носители этих языков должны, согласно лингвистике, зажатой стереотипами, восходящими к рудбекианизму, быть предшественниками русских в Восточной Европе. В названии Волга Хенгст выделяет др. — европ. корень * Ol-g- > дослав. * Algā с переходом а >о и с протетическим в славянское время. Такая новая интерпретация гидронима Волга на основе древнеевропейского корня, напомнил Хенгст, была дана еще Ю. Удольфом в статье «Die Stellung der Gewaessernamen Polens innerhalb der alteuropaeischen Hydronymie», опубликованной ещё в 1990 г.[870]

Проблемы сторонников концепции древнеевропейской гидронимии очевидны. Кто были те индоевропейские первопоселенцы в Европе? Сейчас мы знаем, что это были представители гаплогруппы R1a или арии и древние русы. Но для немецких ученых термин арии не желателен, а термин древние русы ассоциируется в науке только со временем первого упоминания славян в византийских источниках. Отсюда у немецких исследователей и такие обтекаемые термины как древнеевропейские дославянские корни и пр. В начале работы над моей концепцией о древних русах как насельниках в Восточной Европе я также использовала сходные термины за неимением лучшего: индоевропейский субстрат, связанный с русской историей и т. д.[871], но теперь многое прояснилось, поэтому в последних работах, как я уже сообщала, я стала писать арии и древние русы.

Соответственно, древнеевропейский корень *el-/*оl-, выделенный немецкими сторонниками концепции древнеевропейской гидронимии в восточноевропейских гидронимах и относимый ими к так называемому дославянскому периоду, хорошо укладывается в рамки моей концепции. Тем более что, по свидетельству Н. В. Васильевой, ни в кельтском, ни в древнегерманском нет корня *el-/*оl-[872]. Но зато этот корень очень хорошо представлен в русской топонимике и антропонимике, т. е. той топонимике и антропонимике, которая была создана древними русами до миграций в Восточную Европу представителей гаплогруппы N1c1, и является основой для имен Олег и Ольга. Вот какие примеры использования основы вол-/ол-/ел-/л- можно найти в источниках.

Пример из ПВЛ: «…и повеле Ольга воемъ своимъ имати… И възложиша на ня дань тяжьку… а третьяя Вышегороду к Ользѣ; бѣ бо Вышегород град Вользинъ. И иде Вольга по Дерьвьстѣй земли… и по Днѣпру перевѣсища и по Деснѣ, и есть село ее Ольжичи и доселе»[873]. Как видим, в имени княгини Ольги первый компонент сохраняется неизменно с чередованием ол-/вол-. Кроме того видно, как от этого антропонима образуются топонимы: Вользин град, село Ольжичи. Можно назвать и большее число таких топонимов.

В работе М. Халанского сообщается, что в городе Льгове Курской губернии существует предание об основании города Льгова княгиней Ольгой[874]. Город впервые упомянут в Ипатьевской летописи под 1152 г. под названием Ольгов. В паре Ольгов — Льгов сохраняется только корневое л-. Халанский приводит различные варианты названия небольшого монастыря-пустыни в Курской губернии, которые в подлинных актах архива курской консистории зафиксированы и как Волпиновская пустынь, и как Льпиновская пустынь, а также как Илпиновская пустынь. Такие корневые чередования как вол-/ль/ил- естественны для русского языка, что иллюстрируется Халанским на примере слова вольгота/льгота/ильгота[875]. Последний вариант чередования напоминает также о варианте Волга/Вилга.

Для имени Вольга/Ольга/Ельга есть соответствия не только в названиях городов и сел, поскольку, за исключением названия пустыни, эти названия явно вторичны относительно имени Ольги. Важно то, что для каждого варианта имени, т. е. для Вольги, Ольги, Ельги есть свои соответствия в русской гидронимике, что будет показано ниже. И это яркое свидетельство того, что все варианты этого имени родились на Русской равнине. Гидроним Волга, согласно немецким исследователям, образован от древнеевропейского корня *е/-/*о/-, а индоевропейскими насельниками Восточной Европы были арии и древние русы. Морфология данного имени, как было показано выше, принадлежит русскому языку, т. е. не может быть никаких сомнений в том, что это древнерусское имя.

Прежде чем перейти к показу примеров из гидронимики, следует посмотреть на те варианты, которые имеются в источниках для имени Олег.

Халанский собрал множество вариантов, которые разные древнерусские памятники сохранили для имени Олег. В летописании это: Ольгъ, Олегъ, Олгъ в Лаврентьевской и Ипатьевской летописях, но в падежных формах Олгомь и Олгови.

В хронографе XVII в. (сп. Московской Синодальной библиотеки № 135): (Рюрик) приказа… воеводе своему Олгъ. То есть здесь в именительном падеже форма имени Ольга. Но в именительном падеже могла быть и такая форма имени как Олгъ (Ольге): об Олеге Рязанском под 1381 г. сказано: пріиде князь резанский Олгъ Иванович.

Встречается в летописях и написание имени Олега с начальной в-. От именительного падежа имени Волгъ есть падежная форма по Волзѣ (ПСРЛ, IX, 18, прим, г) аналогично вариантам женского имени Вольга и Ольга. Но есть и с опущением начального о: Легъ, Лга (ПСРЛ, IX, 25, прим, н и 15, прим. 5); сравн. Лжичи при Олжичи, Ольжичи (Ип. л. 315)[876]. Надо добавить, что форма мужского имени на — е как Олгъ была, видимо, распространена в Новгородской земле, например, встречается в былине о Садко; «Ай же ты, Садке-купец богатый гость!», «Стал поживать Садке во Нове-граде» и пр. Таким образом, чередования в корне для имени Олег такое же, как и для имени Ольга: вол-/ол-/л-.

Данный вывод хорошо подтверждается русскими былинами. В онежских былинах для Вольги имеется вариант Волья: молодой Волья-то Всеславьевич/ Щеславьевич, молода Волью Всеславьевича[877]. О появлении на свет богатыря в былине повествуется так:

Да они слыша нарождене богатырское,

Сильного могучего богатыря

Да Вольву сына Щеславьевича

Да по той ли по Волги по реки

Взяли-де рыбоньку б?луженьку повыловили,

Окуня, сарожку повыдобыли,

Да лисицу куницу повыдавили

Да тут Вольвушенька раждается[878]

Очевидно, что в приведенных вариантах былинного имени Вольга и Волья корнем является вол-.

Рассуждая о закономерности перехода о в е, Халанский распространяет примеры такого перехода не только для женской формы имени Ольга/Ельга, но и на его мужской вариант Олег из формы Волья. Халанский приводит такие примеры, как Евпатій — Олпатій, Елиферій — Олухвїръ, Есипъ — Осипъ. Поэтому по его убеждению, для такого варианта женского имени Ольга как Ельга логично предположить мужской вариант для Олега как Ельг. Халанский упоминает Эриха Ляссоту, в 1594 г. посетившего Киев и оставившего сведения о некоторых лицах древнерусского эпоса, в частности, о матери Владимира Юлзѣ и о богатыре его Ельѣ Моровлин. Халанский обращает внимание, что народную южно-русскую форму имени Елья Ляссота передал как Elia. В фонетическом отношении, по его мнению, Елья (Elia) должно считаться вариантом Волья, и как при Волья имелся вариант Вольга, так и при Елья следует предположить форму Ельга.

Согласно Халанскому, имя богатыря Elia из записок Ляссоты есть старый народный южнорусский вариант имени Олег, восходящий к основной форме *Елъгъ или *Ельга. Подтверждение своей мысли Халанский видит в древненемецкой поэме «Ортнит», где действует герой Eligas или Eligus, и данное имя есть вариант от Ольгъ и Ольга в форме Ельгъ и Ельга. Имя русского короля или kunig von Reussen изображалось в разных формах. Помимо Eligas/Ilias в редакции поэмы, входящей в печатное издание Heldenbuoch 1477 г. и воспроизведенное А. Келлером в 1867 г. Но в прозаическом введении к Heldenbuoch тот же самый герой назван Elegast. Халанский напомнил, что предположение о существовании в древнерусском языке формы Елгъ как варианта Ольгъ высказывалось также Д. И. Иловайским[879].

Рассуждения Халанского об имени Eligas в древненемецких эпических произведениях как передачи русского Елъгъ/Олъгъ представляются логичными. Для архаичных антропонимов было обычным образование парных имен, т. е. таких имен, которые могут принадлежать как женщинам, так и мужчинам: Кир — Кира, Марин — Марина. Но традиция сохраняла парные имена неравномерно. Например, как отмечали Суслова и Суперанская, в официальных русских перечнях имен Августин числился, а Августина нет, не числились такие мужские имена как Дарий, Елен, Олимпиад, или не числились такие женские имена как Леонида, Модеста, Октавия и т. д.[880]

Выявление парности мужских Вольга/Елъгъ/Олъгъ и женских Вольга/ Ельга/Ольга имен, функционировавших в древнерусской традиции, важное свидетельство архаичной природы этих именных пар и их укорененности в русской антропонимической культуре. Эти имена получали распространение в общеевропейской устной традиции и становились этническими маркерами русских правителей. Eligas/Ilias как отражение Ельгъ/Ольгъ лишний раз свидетельствует о том, что христианизация языческого именослова происходила при помощи «наложения» новых библейских имен на созвучную языческую основу. Сейчас имя Eligas kunig von Reussen переводится в современных изданиях как Илья, хотя использованные Халанским ранние издания показывают, что путь к этому христианскому имени шел от древнерусских языческих Eligas и Elegast таким же образом, как от языческого Данслава/Данши — к библейскому Даниилу.

Особой разновидностью былинного имени Вольги/Волъи является имя такого мифологизированного древнерусского героя как Волх Всеславьевич. По определению В. В. Иванова и В. Н. Топорова, сюжет о Волхе Всеславьевиче (реже — Вольга Буславлевич или Святославьевич) принадлежит к наиболее архаичному слою в русском былинном эпосе[881].

Образ княгини Ольги занимает совершенно особое место в русском фольклоре. Во-первых, личность княгини Ольги отразилась в таком специфическом жанре как народные исторические песни или как их называет С. Н. Азбелев, исторические баллады. Историческим песням, пишет исследователь, принадлежит особое место в системе жанров русского фольклора. Основная масса этих песен относится к эпическому роду поэзии, но есть и принадлежащие к песенной лирике: в таких произведениях — не повествование об исторических событиях, а передача эмоционального отношения к ним; часть исторических песен могут быть определены как лиро-эпические. Самые древние русские исторические песни не сохранились. Что песни такого рода существовали во множестве задолго до образования древнерусского государства, можно догадываться по скупым упоминаниям византийских историков. Об исторических песнях Киевской и Новгородской Руси сведения более определенны, содержание некоторых из этих песен очень коротко сообщают иногда дошедшие до нас письменные источники. При всей своей конкретности, прямой, как правило, соотносимости с историческим событием историческая баллада не фактографична. Она в той или иной степени — всегда художественное обобщение народных впечатлений от исторического события[882].

Исторические песни, изображающие личность княгини Ольги, были записаны П. В. Киреевским и приведены в работе Халанского. Княгиня Ольга запечатлена в данной исторической песне как великая правительница и как яркая масштабная личность: с нею можно думу подумати и слово промолвити, она красавица, какой не видывали, она русскую умела больно грамоту и четью-п?тью горазда церковному, она «грозная», была поляницей, т. е. богатыршей, когда она умерла, плакали по ней богатыри, называли ее «матушкой»[883].

Во-вторых, два других имени княгини — ее девичье имя Прекраса и крестильное имя Елена стали источником вдохновения для создания главных женских образов русского сказочного фольклора. В НИЛ сообщается, что княгиня Ольга в девичестве носила имя Прекраса: «Егда Игорь возмужа, ожени его Олег, поят за него жену от Изборска, рода Гостомыслова, иже Прекраса нарицашеся, а Олег преименова ю и нарече во свое имя Ольга». В. Н. Татищев, опубликовавший НИЛ, заметил, что в источниках славянское имя Прекрасы было превращено в прилагательное прекрасная[884]. Это сообщение НИЛ имеет важное значение, поскольку оно свидетельствует о том, что имя Ольга принадлежало официальному именослову того княжества, за правителя которого выходила замуж Прекраса, и из именослова которого ей дали княжеское имя.

Невесты правителей, приходя из других правящих родов/династий, принимали сакральную традицию и принадлежащее этой традиции имя. Этот обычай, как известно, возник в глубокой древности, вырос из родовой организации и культов предков, и сопровождает человечество в той или иной форме всю его историю. Мы и сейчас меняем имя со вступлением в брак, как бы переходя в другой род. И совершенно обязательным условием принятие родового имени, адекватного сакральной традиции данного рода, было для правителей/правительниц.

Приняв христианство, княгиня Ольга получила и имя из христианского именослова Елена. Но в русской истории она осталась под своим княжеским именем Ольги, поскольку в ее время древнее языческое имя было ближе народному сознанию, чем крестильное имя, также как это было со шведским королем Анундом — Якобом, когда свеи отвергли его христианское имя Якоб. По моему предположению, все три имени княгини, т. е. Прекраса, Ольги и Елена содержат материал, который имеет глубокую связь с древнерусской историей. Вокруг этих имен была соткана значительная часть русской сказочной традиции, в которой они выступают как пары.

Одна из пар — Елена и Прекраса, которая в русском фольклоре превратилась в Елену Прекрасную. Я не думаю, что это переосмысление произошло по ошибке, как предполагал Татищев. Скорее всего здесь имела место сознательная метафоризация для иносказательной передачи сакрального имени.

Считается, что Елена в переводе с греческого означает прекрасная. Получается, Елена и Прекраса суть одно и то же имя, но передаваемое на разных языках. Но в русской фольклорной традиции Прекраса выступает в паре и с другим именем — Василиса, т. е. Василиса — Прекраса или Василиса Прекрасная. Значение имени Василиса также истолковывается через греческий со значением владычица, властительница. Возможно, литературное имя Василиса изначально не являлось собственным именем, а нарицательным обозначением правительницы, властительницы вообще для поколений и поколений обожествленных древнерусских правительниц и женских божеств Восточной Европы, следы культов которых прослеживаются по всему восточноевропейскому срезу от Черного моря до северных пределов.

Исключительную роль женского божества в истории народов Восточной Европы ещё в скифское и киммерийское время отмечал известный исследователь античности М. И. Ростовцев: «Предание об амазонках на берегах Азовского моря, об их связи с савроматами, несомненно, обусловлено тем, что ряд сидевших здесь в позднейшее время племён сохранил в своём строе исключительную роль женщин, выступающих не только как воительницы, но и как предводительницы и воинственные царицы целых племён… Культ великого женского божества столь же характерен для всего алародийского (хеттского. — Л. Г.) мира, сколь типичен он и для всего Приазовья и Тамани»[885].

Интересны в аналогичном же контексте заключения О. Н. Трубачёва. Трубачёв вычленял в племенных названиях меотов, савроматов или «женовладеемом племени» значение «материнский» или «женский, принадлежащий женщине», что он связывал с древним культом матерей в этом регионе[886]. Но история этих древних цариц и богинь Приазовья, Тамани, всего Причерноморья, воинственных или наделенных материнской властью, изучена весьма слабо.

И уж совсем не изучены образы русских «василис» на материале древнерусской истории. Хотя для изучения данной проблемы есть такой великолепный источник как северорусская вышивка, характеризуемая как «полотняный фольклор», где запечатлелся образ Великой Богини и Владычицы. Весь Русский Север — от Пскова на западе до обширных архангельских краёв на востоке — изобилует вышитыми трёхчленными композициями, включающими женскую фигуру в центре, часто несоразмерно крупную, ее голова оформлялась как солнечный диск с короткими лучами, расходящимися во все стороны, и две мужские фигуры по бокам или у ног её в роли «прибогов» — служителей богини.

В средневековых русских поучениях рассказывалось, что был древнерусский обычай поклонения женским идолам: «кланяются написавше жену в человеческ образ», т. е. обычай поклонения вышитым женским изображениям (вышивать как «писать шёлком»)[887]. Об одном из таких «идолах в женском обличье» сохранились сведения в некоторых древнерусских памятниках. Один из них — это легенда, записанная в 1858–1859 гг. этнографом и собирателем фольклора П. И. Якушкиным, о происхождении Перынского скита, в которой важная роль отводится сакрализованному образу Волховской коровницы, жившей в Ильмень озере[888].

Вышеупомянутая сакральная «триада» отмечена, преимущественно, на территории Восточной Европы, причем изображения Великой Богини и предстоящих ей жрецов доминируют как в северорусской вышивке ритуального характера, так и на восточноевропейском юге, известном в современной науке как скифо-сарматский мир, воплощая образ древних цариц и берегинь земли русской. Разумеется, такой мощный образ должен был получить и лексическое выражение, т. е. быть названными определенными именами. Можно предположить, что эти «идолы в женском обличье» или женские божества, запретное имя которых скрывалось за словом Хозяйка (например, в русских сказах о Хозяйке Медной горы), стали известны под именем Василиса, точно соответствовавшим русским словам Хозяйка или Владычица (например, Владычица морская в «Сказке о рыбаке и рыбке»). С появлением в русской истории правительницы с именем Прекраса уже ее женский образ стал выступать как фигура сосредоточения всей системы русского мифопоэтического мышления, поэтому за ней закрепилась именная пара Василиса — Прекраса.

Однако, как Елена, так и Василиса имеют в русской устной традиции еще одну постоянную характеристику Премудрая. Соответственно, в зафиксированной письменными источниками триаде Елена — Прекраса — Ольга на имя Ольга приходится значение Премудрая. Эпитеты премудрая, мудрая, обладающая мудростью действительно стоят подле имени княгини Ольги практически во всех ее жизнеописаниях. В НИЛ, например: «Име же Игорь потом ины жены, но Ольгу мудрости ея ради паче иных чтише», или в ПВЛ: «Аще бы лихъ законъ гречьский, то не бы баба твоя прияла, Ольга, яже бѣ мудрѣйши всѣх человѣкъ». Это совпадает и с характеристикой в исторических песнях: «с нею можно думу подумати и слово промолвити». Характеристика «хитрости-мудрости» неразрывно связана и с былинным Волхом или Вольгой Всеславьевичем — мужским соответствием в именной паре Вольга/Вольга. Мудрость в древнерусской традиции — это божественный дар, тайное знание, которое передается избранным «по памяти, будто по грамоты», это та «мудрость повселенная», которая заключена в священном сказании Голубиной книги.

Вот такая емкая сакральная символика сконцентрирована в династийных княжеских именах Вольга/Ольга и Вольга/Олег. Вся эта величественная символика «до самой магмы» — древнерусского происхождения. И какими убогими потугами предстают на фоне этой древней традиции усилия норманистов втиснуть и эти имена древнерусских правителей в мизерный масштаб, заданный рудбекианизмом.

Древнерусские летописные имена — своеобразные криптограммы, в которых закодирована определенная историческая информация. В паре имен Елена — Прекраса угадывается звено в цепи, соединявшей в древности Русский Север и «страны полуденные». Ведь Елена — дочь Леды, символа материнства — начала всех начал («от яиц Леды»), волшебной девы — лебеди, ставшей матерью — предком. Имя Леды перекликается с другими именами античных богинь — матерей, например, с именем Лето — Латы или Латоиы. А мифы многократно подчеркивали связь Лето — Латоны с Севером. Рыбаков показал родство культов Лето — Латоны и богини славянских и балтских культов Лады, в почитании которой также подчеркивался ее высокий материнский статус («Благослови, мати, ой, мати, Лада, мати, весну закликати!») и который Рыбаков датировал I тыс. до н. э. В песнях и заговорах, посвященных матери Ладе, ей сопутствует дочернее божество Лели — Ляли. Напомним, что Леля — Ляля в русском языке — уменьшительные формы имени от Елены.

Явное созвучие имен Лето — Леда — Лада позволяет предполагать в них вариации одного и того же женского теонима. Культ Лады — Лели, также как и аналогичные материнско-дочерние культы типа Латоны — Артемиды, генетически возводились Рыбаковым к архаичным культам двух небесных рожаниц или двух небесных хозяек[889]. Поэтому можно предположить, что культ Лады — Лели/Елены, распространенный с древности в Восточной Европе вплоть до Балтики, сделал имя Елены почитаемым в древнерусской традиции независимо от римско-византийского влияния, что наверняка учитывалось при выборе крестильного имени княгини Ольги. Но вот что примечательно в рассматриваемом сюжете об именах княгини Ольги.

Совершенно очевидно, что от имени Лады образовано название одного из крупнейших озер — Ладожского озера или Ладоги по тому же принципу, как образованы гидронимы Онега, Онига с усеченным постпозитивным компонентом — га от — гость. Образованы от имени Лада и другие топонимы, например, Старые Ладомири и Новые Ладомири в Луцкой волости на речке Ладомирке, озеро Ладомер в Казаринской волости Торопецкой земли (1540/41 гг.), озеро Ладымирово в Неворожской волости, селения в Словакии вблизи границы с Украиной: Ladomirova/Lademerova и Ladomirov/Ladomer и др. Есть и древнерусские личные имена: Лада, Ладень, Ладной, Ладенок и общеславянский антропоним Ладимир[890]. Имя Лады породило в русском языке богатую лексику. Как писал А. Ф. Афанасьев, в «Mater verborum Прия… Венера переводится именем Лады. В народных песнях ладо до сих пор означает нежно любимого друга, любовника, жениха, мужа, а в женской форме (лада) — любовницу, невесту и жену…. В областных говорах: ладить — жить с кем согласно, любовно, „в ладу“; лад — супружеское согласие, любовь, в музыке: гармония; ладковать — сватать и примирять, лады — помолвка, ладило — сват, ладинки — уговор о приданом, ладканя — (галиц.) — свадебная песня, ладный — хороший…»[891].

В связи с рассуждениями о культе Лады — Лели/Елены интересно также отметить, что с Ладогой связана небольшая река Ладожка, т. е. маленькая Ладога, другое наименование которой — Елена. Правда, согласно документам, Еленой речку назвали по имени царицы Евдокии Лопухиной, в монашестве Елены, поскольку она находилась в Староладожском Успенском монастыре. Но эта официальная версия представляется надуманной: с какой стати вдруг называть речку, уже имевшую название, именем царицы-монахини, если бы это овеянное преданиями название уже не существовало здесь когда-то и его просто постарались поднять со дна исторической памяти под благовидным предлогом.

Поэтому за топонимическим комплексом Ладоги и Волхова с притоком Ладожкой/Еленой угадывается облик сакрального культового центра древних русов, сходного с древнегреческими культовыми центрами, посвященными тому или иному божеству. Историческое исследование этого центра дало бы очень много для изучения истоков древнерусской государственности, и давно бы этот древнерусский центр был изучен, если бы и сюда не влез рудбекианизм со своим политическим мифом.

Я думаю, многим известно, сколько стараний приложили норманисты для того, чтобы вымучить название Ладоги сначала из финского языка, а потом доказать, что скандинавы восприняли его от финнов, а русские уже создали имя Ладога, услышав это исходно финское название в скандинавской интерпретации. Короче, очень похоже на манипуляции с именем Руси, но только наоборот: если название скандинавских гребцов-родсов славяне якобы услышали от финнов, от него и создав имя Русь, то в данном случае утверждается, что финское название реки Ладоги породило скандинавский топоним Aldeigja, а русские услышали это название от скандинавов и сумели переиначить его в Ладогу[892]. Узнаете тень Рудбека за этим нагромождением нелепостей: сначала на Северо-Западе были финны и скандинавы, а русские появились здесь позже всех?

Надо сказать, что в первых шведских переводах и публикациях текстов исландских саг, осуществлявшихся в XVІІ-XVІІІ вв., название Альдейгьюборг передавалось как Aldenoborg (например, в изданной в 1697 г. О. Верелием «Саге о Хервёр»). Следовательно, за весьма специфической передачей топонима на древнеисландском скрывался Стариград в Вагрии или современный Oldenburg (ранее Aldinborg/Aldinburg). И угадайте, кто первым отождествил Aldenoborg/Стариград со Старой Ладогой? Ну, кто же, как не Рудбек, работая по созданию новейшей версии восточноевропейской истории древнего периода, где русским не находилось места! Но Рудбек работал для своего короля, у него были конкретные задачи, далекие от науки. А вот для современной исторической науки необходимо вернуть Aldenoborg/Стариград на его законное место и пересмотреть события из саг в рамках реальных географических координат[893]. А до тех пор, пока это не будет сделано, все исследования по началам древнерусской государственности продолжат стагнировать.

Но вернемся к именам Олеги и Ольги и рассмотрим такой важный феномен, как их тесную связь с гидронимикой и в первую очередь, с гидронимикой Восточной Европы.

Прежде всего, личные имена Вольга и Вольга, соответствуют названию величайшей реке Восточной Европы Волге с массой ответвлений от этого названия. Есть небольшая речка Волга, несущая свои воды в Вятку как приток Медянки, есть река Волгарица с правым притоком Малая Волгарица, в один из левых притоков Вятки впадает Волошка. В документах XVI в. Каргапольского уезда упоминаются в бассейне озера Лача реки Волга и Воложка (совр. Волошка, приток Онеги), а также Усть-Воложская волость. Есть своя Волга и в южном Беломорье, есть река Вольга во Владимирской губернии; есть река Вельга — приток Нудоли в Московской области; есть река Вилга в Прионежье и еще одна Вилга в Пряжинском и Кондопожском районах Карелии, которая впадает в Нелгомозеро. Две названные Вилги пытаются, понятное дело, объяснять из финских языков. Хотя течет Вилга и в Польше, есть даже польский шляхетский род Вилга. Однако там где прошел рудбекианизм, там поле науки «усеяно костями» — обломками повергнутых научных знаний.

Из этого же гнезда выходит название Вологда — река и город на одноименной реке. В Вологодской области есть деревня Волшницы (а в Тверской губернии — Волшница). Волшница, согласно современным толковым словарям, это — место, где совершались предсказания жрецом-прорицателем. Судя по тому, что волшница — женского рода, то предсказания там совершались, скорее всего, жрицами — прорицательницами, т. е. теми сакральными властительницами, прекрасными и премудрыми, о которых шла речь выше.

Есть множество рек с названием Ольшанка с одноименными населенными пунктами в России, Белоруссии и на Украине. Но к гидронимам Ольшанка есть варианты Елшанка и Ильшанка (Московская область). Есть в России реки с названием Елга: Елга — приток Цильни, реки Верхневолжского бассейна; Елга — приток Вятки; Елга — приток Стерли (от Поволжья до Оренбургской области); Елга — приток Тора (Поволжье). Что же, все эти гидронимы тоже скандинавы принесли? Заканчивая рассмотрение одноименных гидронимов, следует еще назвать реку Олег, которая упоминается Ипатьевской летописью под 1251 г., в походе Даниила Романовича на ятвягов, а также, разумеется, — и реку Волхов.

Таким образом, в Восточной Европе, на земле древних русов есть гидронимы, которые соответствуют всем формам личных имен Олега и Ольги: гидроним Волга соответствует мужскому имени Вольга/Вольг и женскому имени Волга/Вольга. Совпадение названий рек и имен богатырей типично для русского эпоса: известен богатырь Дунай в русский былинах. Гидроним Олег соответствует мужскому имени Олег, а гидронимы Ельга соответствуют женскому имени Ельга — одной из форм имени Ольга. Представляется, что ситуация с происхождением имен Олега и Ольги яснее ясного: оба имени рождены на земле Русской равнины в лоне древнерусской традиции согласно архаичному мифо-поэтическому сознанию давать наиболее важным гидронимам имена родовых божеств или обожествленных предков и героев. Поэтому пора избавляться от рудбекианистского абсурда, под влиянием которого название русской реки Волги делят между финскими и балтскими языками, а происхождение личных имен Ольги и Олега выводят от «германских» корней.

Венцом этого абсурда является попытка норманизма представить эпические древнерусские имена Вольги и Волха как былинную трансформацию скандинавского имени Helgi в восточнославянской языковой среде. Тогда сам древнерусский эпос, примышлениями норманизма, предстает плодом нечестивого (т. е. вымышленного) союза мировоззрения скандинавских викингов (напоминаю еще раз, что слово викинг означает пират и не более того) — якобы носителей дружинного эпоса с некими аморфными местными верованиями и понятиями восточнославянского языческого мировоззрения[894]. Если бы еще эти декларации подкреплялись доказательствами, а то ведь их нет и близко, как было показано выше и как это вообще типично для норманизма.

С какими понятиями роднятся имена Олега/Вольги/Вольга и Ольги/Волги/Вольги, если рассматривать их не в традициях шведской гипербореады? Начнем опять с имени великой русской реки Волги. Волга занимает совершенно особое место в древнерусской традиции, именуясь как Волга — матушка и как Волга — русская река.

Выше было показано, что название Волга было рождено древнерусской традицией, т. е. традицией, идущей от древних русов, в силу чего имя Волга лучше и проще всего объясняется из русского языка. От древнерусского корня вол-/вл- рождаются как слова, связанные с водной стихией (влага, волглый), так и слова, связанные с материнским началом (влагалище, т. е. место истока, исхода жизни). В словаре Даля с Волгой связано выражение: «Волга всем рекам мати». Поэтому Волга для древних русов была такой же священной рекой, как для ариев была река Сарасвати: «обладательница вод», т. е. главная священная река и богиня, персонифицирующая эту реку.

Родство Волги и Волхова говорит о родстве имен Вольга/Вольг/Олег и Волга/Вольга/Ольга со словами от этого же корня, связанными с сакрально-мистическим содержанием: волхование, т. е. чародейство с помощью воды, волхвы и волховницы как древние жрецы и жрицы, Волхв — Вольга и Волховская коровница, Волхова. Былинные герои князья-чародеи и богатыри Волхв Всеславьевич и Вольга Святославьевич — перерожденцы великого древнерусского божества Волоса. Волос/Велис — величайшее божество древних русов, всемогущий владыка трех сфер: небесный мир божественного солнца, мир живой и плодоносящей природы (урожая и скота — богатства человека) и подземно-подводный, т. е. потусторонний мир, где божество выступало в образе грозного змея-крокодила[895].

Само слово власть родилось от этого же корня. Поэтому древнерусские волости явно перекликаются с волошками — местами, где священные ритуалы/ предсказания совершались древнерусскими жрецами и жрицами. Но тогда летописное «володеть и править» в тексте приглашения варяжских братьев следует понимать как «осуществлять сакральные и административные функции». Слова велий, т. е. великий тоже образовалось от этого корня. Гиганты древнерусских преданий великаны или волоты происходят от этого же корня. Корень этот поистине неисчерпаем, вот почему имена, от него образованные, обладали такой магической энергетикой и всегда были в числе любимых русских имен. Имя Олега, по наблюдениям Иловайского, встречалось до XIV в., а женское имя Ольга вошло и в христианские именословы.

Но эти имена были популярны не только у русских. Имена с корнем *el-/ *ol- и соответственно, родственные именам Олега и Ольги, получили распространение у многих народов. В гуннских именах VI в. встречается Ольдоганд — имя, явно заимствованное из древнерусского именослова, как и многие другие имена индоевропейского происхождения, упомянутые выше, принимавшиеся гуннскими предводителями.

В словаре древнеиллирийских имен Ханс Краэ зафиксировал имя Olcias, вар. Olciae (Olci), Holcias (Ολϰιαν, Ολϰια, Ολϰιαν) у двух носителей. Одним из них был полководец Македонии Olcias (Ολϰιαν) у писателя македонского происхождения Полиена (II в.). Аналогичное имя с вариантами Olciae/Olci (Ολϰιαϛ, Ολϰιν, Ολϰιa) носил свергнутый король Иллирии в подложном завещании Александра[896]. Здесь же надо вспомнить вышеприведенные сведения о сербском городе Ольгуне у Гедеонова, который напоминал, что у Плиния этот топоним пишется как Olchinium, а у Тита Ливия и Птолемея как Olcіnium, что у Константина Багрянородного переходит в форму Ελϰύνιον, т. е. наблюдается тот же переход, как Ольга и Ельга/Ελγα[897].

У Краэ этот топоним приводится как иллирийский Olcinium. В наши дни это город в Черногории, название которого известно как Ульцин/Ульцинь. Чередование ол-/ул- понятно и естественно для русского языка. Соответственно, и вышеназванные именные варианты легко узнаваемы и как имена из древнерусского именослова: в иллирийском и македонском Олькиас или Ольки виден древнерусский Олегъ/Олгъ (Ольге), см. выше пример: князь резанский Олгъ Иванович (по типу: Садке — купец). Вариант Holcias еще раз наглядно свидетельствует, что в иноязычных именословах имена Олега и Ольги могли получать знак придыхания h, но эти варианты были всегда вторичны относительно древнерусского оригинала.

Таким образом, древнерусское имя Олег/Вольга, связанное и с понятием власти, и с сакральной силой теонима Волоса/Велеса, обладало мощной притягательной силой для заимствования его в литературные произведения (возможно, существовавшие и в реальности) и произведения устной традиции соседних народов. Так появились и имя македонского полководца Олькиаса, и имя иллирийского короля Олькиаса/Ольки, от той же древнерусской именной основы было позаимствовано имя Eligas künig von Reussen в германских эпических сказаниях.

Поэтому сейчас представляется возможным скорректировать некоторые, выдвинутые ранее толкования антропонимов в связи с рассуждениями об иранских и прочих параллелях имени Олег. В области антропонимических исследований относительно древнерусских летописных имен у А. Г. Кузьмина есть немало гениальных открытий и выводов, основанных на этих открытиях. Так, в своей ставшей классической статье «Об этнической природе варягов», Кузьмин писал: «Примечательно, что древнерусскому имени Олег имеется иранская параллель — Халег со значением „творец“, „создатель“. Возможно, что происхождение этого имени связано с ирано-тюркскими контактами: в тюркских языках улуг означает „старший“, „высший“. Один из венгерских вождей эпохи переселения на Дунай носил имя Хулек… На болгарской почве тюркское улуг дало олг. Данные о переходе тюркского улуг в болгарское олг взяты из статьи Заимова, в которой автор привел надпись от 904 г. на греческом языке „…епи Феодору олгу тракану“, которая была переведена как „…при Феодоре олге тархане“ с пояснением, что олг значит „великий“»[898].

Имя древнерусского Вольга/Олъга было родственно Волосу — иносказательному прозвищу всемогущего божества русов, образ которого соединял небесный мир солнца, плодоносящую землю и потусторонний мир. Следовательно, оно вполне могло войти в ираноязычные именословы с семантикой «творец», «создатель». Поэтому более логично предположить, что родство значения имен Олег и Халег говорит не о ирано-тюркских контактах, а о контактах между древними русами и древними иранцами. Осталось данные контакты изучить, но для этого необходимо признать древние истоки русской истории, а не отодвигать их к тому времени, когда в византийских источниках стало упоминаться имя славян.

То же самое можно сказать и о улуг и Хулек. И тюрки, и угры с древнейших времен находились под влиянием сакрально-мифологической традиции индоевропейского солнцепоклонства, что оказывало большое влияние на развитие ономастики и ритуально-сакральной терминологии. Так, тюркский термин кун — солнце еще в древнетюркском языке явился заимствованием из тохарского[899]. Индоевропейского происхождения был и миф о небесной лебедице — прародительнице (лебедь — один из распространенных зооморфных символов солнца у носителей индоевропейских языков) в тюркской мифологии.

Влияние индоевропейской солярной религиозно-мифологической традиции сказалось и на этногенезе, и на культурогенезе народов Сибири и Центральной Азии. По убеждению, сложившемуся в науке, древнеиранские hvar («фарн») или khors, персидское hôr/horsed в значении «солнце» отразились в многочисленных этнонимах с хори/хор\ буряты — хоринцы, которые считаются субстратом в этногенезе бурят, монг — хоры (монгоры) Цинхая, хорпа Амдо и Тибета, хоро (хоролоры) в составе якутов, род хорилар и племенное объединение хори — тумат, упоминаемые в монгольской исторической хронике «Сокровенном сказании». К этой же основе хор- восходит и название древней арийской страны Хорезм — «страна/земля Солнца»[900]. Та же солярная основа отразилась в названии кругового танца западных бурят ехор, символизировавшего солнечный крут.

Но думается, что простого воздействия лексемы — «солнце» было бы недостаточно для такого широкого распространения солярной лексики. Солнце было божеством, а у божества имелось имя, часто иносказательное, но это не мешало его участию в развитии духовной жизни. Здесь наверняка сказалось влияние древнерусского солнцебога Хорса (Хѣрсъ/Гурсъ/Гуркъ). Полагаю, что именно этот теоним отразился и в вышеназванных этнонимах, топонимах, а также в ритуальных терминах типа ехор, а кроме него и в болгарском хоро — круговом танце, семантика которого заключалась в том, чтобы быть символом солнца, а также в русском хороводе. Все они, наверняка, несут имя древнерусского солнечного божества Хорса, но с одной разницей.

Бурятский ехор — результат влияния индоевропейских солнечных культов, принесенных в Сибирь миграциями ариев. Болгарское хоро, с большей вероятностью, пришло с Волги на Балканы вместе с тюркскими протоболгарами, как древнее индоевропейское наследие древних тюрков, принявших арийские традиции почитания Солнца еще на своей прародине в Сибири. Хоровод — символический танец на Руси в честь солнечного божества, одним из имён которого было древнерусское Хорс (за пределами Руси у других славянских народов как божество не был известен). Но в отличие от бурятского ехора и болгарского хоро русский хоровод не занесен в древнерусскую традицию откуда-то извне, а соединен внутренней связью с именем солнцебожества Хорса, рожденного в Восточной Европе в то далекое время, когда предки древних русов и древних ариев входили в единую общность носителей индоевропейских языков и сосуществовали в рамках культурно-сакральной общности, созданной ими на просторах от Восточной Европы до Сибири[901].

То, что именно древнерусские сакральные традиции выступали культурным донором для представителей урало-алтайской языковой семьи, хорошо засвидетельствовано в таком памятнике начала XV в., как «Сказание о Мамаевом побоище», где описано, как Мамай, видя поражение своих войск, «…нача призывати боги своя: Перуна, Савана, Тамокоша, Раклия, Гурса и великого своего помощника Ахмета»[902]. Таким образом, и древнерусский Перун, и древнерусский Хорс/Гурс составляли важную часть сакральных верований полиэтнического населения Поволжья и южнорусских степей на протяжении столетий и сохранили свое влияние даже после распространения ислама. Но тогда можно предположить, что это влияние древнерусских сакральных традиций на лексику тюркских, угрских и других народов включало также лексику, рожденную от важнейших древнерусских теонимов или имен былинных героев с основой вол-/ол-/юл- (Ольга как Juulza у Э. Ляссоты). Древнерусское велий в переводе на тюркский вполне могло дать тюркское улуг, а прототипом для угрского антропонима Хулек явилось то же древнерусское Олег/Ольг. И болгарское олг проще всего объяснить прямым воздействием древнерусского Олга, семантика которого заключала и значение великого, и значение власти. Если только данная надпись не содержала двух личных имен Феодора Олга.

Не надо забывать, что из Восточной Европы на Балканы переселялись не только тюркские протоболгары и венгры, но и индоевропейские народы. Этнонимы серб (*sъrb, *sъrbi) и хорват обнаруживаются в Восточной Европе еще в античное время[903]. Этноним хорваты говорит сам за себя — народ, поклонявшийся Хорсу. У сербов же известно личное имя Хрьсь. То, что антропонимы часто образуются от теонимов, факт общеизвестный. Поэтому нет ничего удивительного в том, что носители этнонимов серб и хорват в лоне своих миграций на Балканы уносили из Восточной Европы как теонимы, так и наиболее важные личные имена.

Перечисляя всех возможных носителей имени Олгъ/Олъгъ, нельзя не упомянуть и царя Русии, имя которого обозначено как Hlgw в так называемом Кембриджском документе — рукописи на древнееврейском языке, которая содержит фрагмент письма некоего еврея к неназванному лицу и в котором содержится рассказ о русском правителе или «царе Русии» по имени Хлгу (Hlgw)[904]. Опубликовавший этот документ семитолог П. К. Коковцев пояснял, что имя H-l-g-w может читаться как Halgu/Halgo или Helgu/Helgo. В этом имени стали усматривать максимально близкий вариант для имени Олег от якобы скандинавского оригинала Хельги. Мои исследования показывают, что в данной переписке скандинавская форма Хельги не могла участвовать, поскольку для «царя Русии» не могло быть использовано уменьшительное имя, каковым является скандинавская гипокористика Хельги. А вот древнерусская форма Елъгъ как вариант имени Олъгъ представляется вполне естественной в данной переписке. И не вижу никаких проблем в том, чтобы представить, что летописный князь Олег Вещий был не единственным носителем древнейшего имени русов Олъгъ/Елгъ/Волгъ.

Завершая обзор антропонимов, образованных от именного компонента ол-, следует указать, что он виден в династийном имени Ольдржихов (Удальрихов), князей Моравии и Брно, а также князей Моравии в Оломоуце), а в современных именословах чехов встречаются имена Olek/Alek, Oleg, Olha. От этого же именного компонента ол-/ел- с переходом в ал- образованы имена великого князя литовского Ольдгерда или Альгирдаса, а также — литовского князя Ольгимунта/Эльгимонта (XIV в.).

Южнобалтийское побережье пестрит названиями, родственными имени Волги, которые пронизывают с востока до запада и связаны с крупнейшими древними религиозными центрами балтийских славян. Несложно предположить, что названия религиозных центров должны восходить к соответствующим теонимам.

В первую очередь следует назвать крупнейший поморский торговый центр Волин, а вблизи него Щецин — мать городов поморских, где был храм бога Триглава. Далее за ним Вологощь (ныне Вольгаста или Wolgast). В Волгасте находился храм Яровита, грозного бога войны, а также весенней яри и плодородия. У немецких хронистов это название выступало в вариантах Волигост/Олигост/Hologost/Hologast. Вот вам и подтверждение: славянский Волигост или Олигост, а у немцев Хологаст, таким же образом и славянская Вольга/Ольга/Елга у немцев превращалась в Хелгу. Неподалеку от Вольгаста есть и небольшое озеро на острове Узедом (Узнам) под названием Вольгастзе (Wolgastsee) или Вологощское озеро. В Передней Померании рядом со Штральзундом есть поселок Velgast. В земле Саксония — Анхальт, рядом с г. Хавельберг есть деревня Vehlgast. В земле Шлезвиг — Гольштейн известен населенный пункт Walksfelde, что есть измененное славянское название Walegotsa, что зафиксировано на памятном камне.

Высказывались предположения, что все важнейшие божества южнобалтийских славян: Триглав, Яровит, Свентовит суть одно и тоже божество под разными именами. Возможно, это так и есть, и Русь с Южной Балтией были связаны одной древней верой. Ведь и имя Волоса — это не имя бога, а только иносказательное прозвище. Но это прозвище отразилось в перечисленных южнобалтийских святилищах.

Вот какой древностью и силой веет от древнерусских имен Олега и Ольги.

Южнобалтийской теоним Святовит и именной компонент helgi-

В предыдущих главах было показано, что декларируя происхождение древнерусского имени Олег от скандинавского Хельги, Е. А. Мельникова заявляет, «что это имя соответствует прилагательному helgi (стяженная и слабая форма прилаг. heilagr<*hailagaz, др. — англ. hālig и др.), которое получило широчайшее распространение в Скандинавии в христианскую эпоху в связи с тем, что за ним закрепилось значение „святой“»[905]. Но потом из ее аргументации выявляется, что имен с корнем *hail- в скандинавских именословах она не нашла! Причем не только в скандинавских, но и в древнегерманских именословах тоже: «Слово heilagr многократно встречается в эддических мифологических и героических песнях… Казалось бы, апеллятив с таким семантическим полем должен был бы быть широко употребителен в качестве личного имени уже в древнегерманское время… Однако основа *hail- в древнегерманских, а затем и древнескандинавских личных именах встречается редко… В древнескандинавском именослове корень *hail- дал только одно личное имя — Helgi (в женском роде Helga, др. — англ. Halga)…»[906].

То есть каким образом слово heilagr эддических и мифологических песен перешло из дохристианской эпохи в германские именословы христианской эпохи, как в литературные, так и в реальные, норманисты и сами не понимают. А понять это важно, поскольку любой дополнительный материал может помочь выбраться из той путаницы, которую норманизм создал из русской истории.

Если рассуждать логически, то несложно предположить, что, например, в датском именослове имя Helghi/Hœlghe проникалось значением «святой» под влиянием христианской лексики, шедшей с европейского континента, прежде всего, из немецкоязычной лексики. Поэтому и уменьшительное имя Helghi/Hœlghe в датском, а также в норвежско-исландском именословах могло быть заимствованием с европейского континента, как Lena от Helena или от Magdalena, Goske от нем. Godskalk, Mette от нем. Mechtild и др. Собственно, и англосаксонские поэмы, в которых впервые упоминается имя Helghi (Halga) — героя, связанного с датской историей, создавались в англосаксонской языковой среде. Следовательно, там и надо поискать имена с компонентом hailag- и возможные гипокористики от них.

И там они находятся без особых проблем. В уже цитированном выше каталоге М. Морле «Личные имена на территории древней Галлии VІ-XII вв.» зафиксировано несколько антропонимов с именным компонентом hailag-. Комментарий к этим именам предельно четок. Данные имена образованы от компонента hailag- со значениями: гот. hailags, древнеисл. heilagr, древнеангл. halig, древнесакс. helag, т. е. saint, sacre или святой.

Helehilehus (680) — архив департамента Ионн, сев. — вост. Франция.

Heligbertus (794) — документы по истории региона Нижний Рейн, хранятся в Лейдене.

Helegbrath (828) — в акте, подтверждавшем дарственное письмо храму Св. Мартина в Утрехте от 7 февраля 828 года.

Зафиксированы и гипокористики от компонента hailag-:

Helca (820) — в документах по истории региона Нижний Рейн, хранятся в Лейдене.

Неіеса (853) — архив монастыря Сен-Бертен, Сент-Омер, Северная Франция[907].

Почему перечисленные имена не привлекались до сих пор к анализу как антропонимы с компонентом hailag-, вариант древнеангл. hālig, т. е. как имена, обнаруживающие явную связь с англосаксонским литературным именем Halga — Хэльги, непонятно.

Стоит обратить внимание на то, в каком регионе зафиксированы эти имена: северо-восток и север Франции, Утрехт, Нижний Рейн в Германии. Эта область высокого исторического напряжения в западноевропейской истории с античного времени, соответственно, область интенсивной духовной жизни, откуда расходились волны культурного влияния далеко за пределы этого региона. С середины V столетия эти края стали частью тех земель, откуда потекли волны захватчиков и переселенцев на Британские острова, и саксы, фризы, англы, юты, смешиваясь постепенно в одну народность, связали в один культурный узел Атлантику и запад южнобалтийского побережья с Британскими островами.

Совершенно естественно, что и новые имена — часть духовной культуры, образуясь в этой полиэтнической среде, расходились кругами по именословам, как реальным, так и именословам произведений устной традиции. Поэтому если в именословах на территории королевства франков в VII–VIII вв. появляются полные имена Helehilehus и Heligbertus с начальным именным компонентом helig-, т. е. saint, sacré или святой, а в VIIІ-ІХ вв. появляются англосаксонские эпические произведения, где фигурирует герой с именем Halga (*Hailaga), то логично предположить, что эти имена попали в поле зрения создателей поэм из реальных именословов, формировавшихся на территории Франкского королевства как минимум столетием раньше.

Представители каких народов участвовали в культурногенетических процессах в очерченном выше регионе? Чистой воды германским миром этот регион не назовешь. Уже сам источник, откуда взяты имена с компонентом helig-, называется «Личные имена на территории древней Галлии VІ-XII вв.», т. е. это, как минимум, регион смешанной кельто-германской культуры. Но и этого недостаточно. Могу еще раз напомнить, что с VI в. во Фризии поселились велеты/вильтины (венды в немецких источниках) и стали распространять в этих землях городскую жизнь, возводя там крепости и города, среди которых был и Вильтабург или Утрехт, где в VII в. был возведен собор Св. Мартина и где позднее и обнаруживается имя Helegbrath — Хэлегбрат, в котором первый именной компонент находит соответствие в древнесакс. helag, т.e. «святой».

В латиноязычных источниках рассказывалось о поселения вильтинов между фризами и саксами, о том, что голландские славяне обитают там с самых древних времен, и хотя воинственны, но живут в ладу с окружающими фризами и саксами: эти три народа избирают себе общих вождей, и славянский город Вильтенбург (Утрехт) является у них как бы столицей. Король франков Дагоберт (603–639) начал покорение фризов и славян-вильтов, а его последователь Пипин II Геристальский (635–714) уже совершенно подчинил своей власти Фризскую Славонию (так владения вильтинов были названы в Утрехтской хронике) и Голландию, превратил их в область, которая получила название Восточной Франции. Название политий может меняться, но люди-то остаются те же, сохраняется и память о великих правителях и их именах. В середине IX в. гремело имя князя Великой Моравии Святополка Моравского (правил 859–894), его именем был назван крестный сын Святополка, король Лотарингии Свендеболд (правил 895–900). А именной компонент свят-, от которого было образовано имя князя Святополка, принадлежал имени «первого и высшего из богов» Южной Балтии Свентовита, в форме свент-, что напомню еще раз, отражало славянские произносительные нормы Южной Балтии, в частности, польского языка, в котором звук «ę» — носовой: Швентослав (Świętoslaw), Швентопалк (Świętopałk).

Древность и могущество Свентовита обеспечивало славу его имени у многих европейских народов, включая и народы Скандинавского полуострова, о чем можно написать интересную работу, но это — отдельная тема, к тому же крайне мало изученная. Причина понятна — славянское влияние на германоязычные народы не изучалось в силу укоренившегося с XVII в. германоцентризма в рамках готицизма. Но Саксон Грамматик описывает культ Святовита как мощнейший и влиятельнейший культ не только на южнобалтийском побережье, но и имевший широкое распространение за пределами Арконы и Рюгена, в соседних странах. Все венды, рассказывал Саксон Грамматик, платили дань в пользу божества Svantevita, а все короли из соседних стран отправляли на его имя дары[908]. Поскольку вендами в германоязычных источниках называли и «голландских славян» вильтинов, то можно представить, что область влияния культа Святовита в Европе была, действительно, обширной. Это предположение подтверждается и другим рассказом Саксона о том, что Карл Великий принудил рюгенцев платить дань в пользу католического святого, мученика Святого Вита и отправлять эти дары в монастырь в Корвее.

Еще один прекрасный пример того, как с помощью созвучий в антропонимах и теонимах раннехристианские деятели и политики, поддерживавшие христианскую церковь, стремились вытеснить влиятельные древние верования. Важную роль в этом процессе играла и «подмена» языческого теонима именем из христианского именослова. То, что данная подоплека была понятна поклонникам Святовита, видно из продолжения рассказа Саксона. После смерти Карла Великого рюгенцы прекратили отправлять дары в Корвей и стали по своей традиции приносить их храму Святовита, прокламируя, что теперь они одаривают своего истинного Святого Вита. Эта игра слов, по-видимому, привилась, поскольку у Саксона иногда названия Святовит и Святой Bum (Sankt Veit) взаимозаменяемы[909].

На мой взгляд, есть основания полагать, что именно имя могущественного Святовита/Свентовита и стремление христианских деятелей вытеснить его породило творческий процесс образования новых имен с помощью передачи начального именного компонента свят-/свент- с помощью германоязычных лексем, т. е. древнеангл. hālig, древнесакс. helag со значением «святой», которые и стали использовать для образования новых антропонимов. Деятели культуры, естественно, подключились к этому процессу, и в эпических произведениях появились литературные герои с соответствующими именами.

Данный процесс облегчался и тем, что высокородные имена славянских правителей с корнем свят- были освоены как на европейском континенте, наверняка, до того, как король Лотарингии взял себе имя Свендеболд. Так же и на Британских островах имя от основы свят- не вызвало затруднений с переводом, когда женское имя Святослава пришло в династийный именослов королей данов вместе с польской княжной Гунхильдой Святославой, вышедшей замуж за датского короля Свена Вилобородого, и их дочь была названа по имени матери Святославой. Это имя четко отмечено как имя сестры короля Англии (1016 г.), Дании (1018 г.) и Норвегии (1028 г.) Кнута Великого (995–1035) в монастырских актовых книгах «Liber vitae of the New Minster and Hyde Abbey Winchester» в форме Santslaue (Santslaue soror CNVTI regis nostri).

Эта форма Santslaue с первым именным компонентом sant-/sanct-, соответствовавшим славянскому свят-/свен и древнесакс. helag в значении «святой», была вполне привычной для западноевропейских именословов. На территории «древней Галлии» с VIII в. зафиксированы такие личные имена как:

Sanctitildis (739)

Sanctebertus (780)

Sanctefredus (Les noms de personne du Polyptyque de Wadalde 814)

Sanctaemerus (814) и др.

Имя Sanctebertus, зафиксированное в 780 г. в документах аббатства Сен-Виктор в Марселе, в бывшей романизированной провинции Галлии, практически идентично имени Heligbertus, зафиксированного в 794 г. в Утрехте — бывшем Вильтенбурге Фризской Славонии, что свидетельствует о том, что личные имена и именные компоненты не тиражировались бездумно, а переводились на общепонятные языки. Здесь неоднократно упоминалось, что многие древнерусские имена в переводе точно соответствовали библейским именам: греч. Агафон в переводе «добрый» соответствовало русскому имени Добрыня, лат. Павел в переводе «малый» соответствовало русским именам Мал, Малой, Малыш и др.

В IX в. в борьбе против Карла Великого прославились многие славянские правители, поэтому переводы их имен или имен могущественных славянских богов — их покровителей становились объектом осмысления и заимствования в западноевропейские именословы, в рассматриваемом примере, в именословы на территории Франкского королевства, откуда они расходились в именословы на Британских островах или именословы Скандинавских стран. Подобный принцип перевода имен был характерен для литературных памятников. Здесь уже приводился пример с распространенном во французском фольклоре имени «Фьерабрас», которое вполне могло быть переводом славянского имени Хоробр (др. — рус. Храбр), поскольку «fier à bras» переводится и как «храбрая рука». Под этим именем действовал великан Фьербрас Русский.

Пара Хоробр/Фьерабрас подсказывает, что аналогичным образом, в результате перевода свент- > helgi- могло возникнуть имя героя англосаксонских поэм Halga, перешедшее позднее в исландские саги и далее — в скандинавские именословы.

Выше приводилось наблюдение Янцена о том, что имени Hœlghe в шведском именослове сопутствовала иногда латинское соответствие Sankte, точно таким же образом, как это наблюдалось в именословах на территории «древней Галлии». Классическим примером заимствования скандинавами славянского имени с основой свят-/свен- является имя Сванте — уменьшительное от имени Свантеполк из именослова поморских герцогов, отмеченное у шведской знати с XIII века. Как видим, заимствован только первый именной компонент, оформленный как уменьшительное имя или как прозвище, также как и в случае с Хельге/Хельги.

Все приведенные наблюдения подводят к мысли о том, что теоним Святовит/Свентовит был, очевидно, тем исходным «материалом», из которого в ходе распространения христианства были созданы новые именные компоненты, послужившие к образованию германоязычных прозвищ Хельги с христианским содержанием, вытеснивших постепенно языческие гипокористики и прочно занявшие свое место в скандинавских именословах.

Князь Олег и княгиня Ольга: вопросы происхождения

Кем были князь Олег и княгиня Ольга по происхождению? И по этим важным вопросам у нас нет четкого ответа, поскольку он запутан норманистской скандинавоманией также, как и вопрос об их именах.

О князе Олеге ПВЛ в 879 г. говорит следующее: «Умершю Рюрикови предастъ княженье свое Олгови, от рода ему суща, въдавъ ему сын свой на руцѣ, Игоря, бо дѣтескъ вельми». Из этого следует, что князь Олег занял княжеский престол по завещанию умершего правителя, что было распространено в средневековой Европе. Первый римский император Гай Юлий Цезарь Август (63 г. до н. э. — 14 г. н. э.) был внучатым племянником Юлия Цезаря со стороны его сестры и сыном его племянницы, но по завещанию был усыновлен Юлием Цезарем, благодаря чему принял родовое имя своей матери Юлий, а также имя приёмного отца — Цезарь и стал членом рода Юлиев, ведущих свое происхождение от Энея и наделявших свой род особыми правами в обладании властью. По устному завещанию скончавшегося без потомства представителя уэссекской династии короля Эдуарда Исповедника (1042–1066) был назван его наследником герцог нормандский Вильгельм. Соперник Вильгельма Гаральд Гудвинссон был также провозглашён королем англосаксов по устному завещанию Эдуарда, по требованию англосаксонской знати, не желавшей видеть своим правителем нормандского герцога Вильгельма.

Далее в ПВЛ о князе Олеге сказано, что он принадлежал к роду Рюрика или был «от рода ему суща». У Ф. Гилярова в «Преданиях русской начальной летописи» есть уточнение, что Олег был племянником Рюрика[910], а в НИЛ он назван шурином Рюрика, причем Татищев добавил, что в «манускрипте раскольничем вуй Ингорь, т. е. брат материн». Кроме того в НИЛ назван титул князя Олега до его вступления на престол в Новгороде как князь урманский, а также подчеркнуто, что он был из варяг: «предаде княжение… Ольгу, варягу сусчу, князю урманскому»[911]. Как норманизм перековеркал титул «князь урманский» в «норвежскую национальность», поговорим далее подробно. Но сразу хочется отметить, что всякий, кто в состоянии сегодня мыслить здраво, понимает, что для ІХ-Х вв. варяги были населением южнобалтийского побережья[912].

В последнее время исследования по варяжскому вопросу много внести работы современного немецкого историка и археолога А. Пауля, который убедительно доказал, что славянским самоназванием ободритов было варины (вары, варны), а название ободриты являлось экзоэтнонимом. В работах А. Пауля представлен богатейший материал, включая и археологические данные, который свидетельствует об интенсивных контактах между южнобалтийскими варинами и русскими летописными княжествами. Русские летописцы знали варинов под именем варягов, а у западноевропейских хронистов варины упоминались в таких вариантах как Warnabi, Warnalii, Warnahi, Varnahi, Warnavi. Присутствие варинов/варягов в землях ободритов подтверждается в статье А. Пауля и многочисленными примерами «варской» топонимики на представленных им картах.

Карта с варской топонимикой на западе южнобалтийского побережья. Автор: А. Пауль.

В одной из своих работ А. Пауль приводит карту с многочисленной топонимикой на вар-, которая говорит сама за себя и которую было важно привести здесь[913].

Таким образом, если князь Олег был варягом, то он должен был, согласно выводам А. Пауля, происходить из земель варинов/ободритов. Но как в этом случае можно толковать его титул «князь урманский»? В ПВЛ дважды упоминается народ урмане. Сначала — в перечне европейских народов: «Афетово бо и то колѣно: варязи, свеи, урмане, готе, русь, агняне, галичане, волѣхва, римляне, нѣмци, корлязи, веньдици, фрягове и прочии…», а затем в пояснении к названию варяги русь: «Сице бо ся зваху тьи варязи русь, яко се друзии зъвутся свие, друзие же урмане, анъгяне, друзии гьте, тако и си»[914]. Однако народ — это народ, а титул правителя прежде всего связан с системой организации власти на подчиненной этой власти территории, при этом правитель может быть этнически связан с данной территорией, а может и не быть.

Например, император российский титуловался как Император и Самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский; Царь Казанский, Царь Астраханский, Царь Польский, Царь Сибирский, Царь Херсониса Таврического, Царь Грузинский; Государь Псковский и Великий Князь Смоленский, Литовский, Волынский, Подольский и Финляндский; Князь Эстляндский, Лифляндский, Курляндский и Семигальский, Самогитский, Белостокский, Корельский и пр. Каждый из названных титулов наделял его носителя властью над территорией, обозначенной в титуле, например, титул князя литовского давал власть над литовскими землями, но не выражал этническую принадлежность его носителя. Поэтому утвердившееся под влиянием норманистских стереотипов убеждение в том, что титул Олега князь урманский обозначает его этническую принадлежность и само собой разумеется, «скандинавскую», а конкретно — норвежскую, не соответствует во-первых, самому значению титула, поскольку титул, также как, например, звание и должность, с этнической принадлежностью не отождествляют, а во-вторых, отождествление урманской земли с Норвегией никогда не было доказано (поскольку не доказывалось) и поэтому требует самого тщательного расследования. За норманистами все надо перепроверять, и проверка, как правило, показывает, что под норманистскими утверждениями не оказывается серьезных аргументов.

Что означал титул «князь урманский»? Если согласно ПВЛ, князь Олег происходил из варягов и был одного рода с Рюриком, то он мог быть уроженцем одной из земель ободритского союза, возможно, Вагрии. Но из текста ПВЛ о варягах и урманах можно заключить, что урмане, к земле которых должен был относиться, по логике, титул князя урманского, явно не смешивались с варягами. Тогда следует предположить, что земля урман находилась за пределами земель ободритов. Попробуем сначала определить, к какой южнобалтийской земле мог бы относиться титул князя урманского?

Мое внимание привлекла историческая область Вармия на южнобалтийском побережье, в современной истории известная как северо-восточная Пруссия. Согласно Г. В. Глазыриной, в сагах о древних временах вдоль побережья Балтики различались пять восточноприбалтийских племен, и среди них Вармия, которую называли как Ermland/Ormland, т. е. Эрмланд/Урмланд[915]. Это выделяет Вармию как немаловажного участника международных отношений на Балтии. В XIII в. она в числе других восточнобалтийских земель сделалась объектом экспансии немецких крестоносцев, а после Грюнвальдской битвы вошла в состав королевства Ягеллонов.

Интерес к восточноприбалтийским народам, находившимся в гуще исторических событий Северной Европы, сохранялся у скандинавских писателей и в более поздние времена, что отразилось, в частности, в творчестве шведского писателя XVI в. Олафа Магнуса в его знаменитом труде «История северных народов», где было отмечено, что в северных странах (Septentrionalium regnorum) имеют хождение пять языков: северный лапландский или ботнический, московитский, рутенский, финский, шведский и готско-германский (Septentrionalium feilicet Lapponum, feu Bothniensium, Moscouitarum, Ruthenorum, Finningorum, Sueonum, ac Gothorum & Germanorum), а среди северных стран, граничащих с «московитами», упомянул Олаф Магнус и восточную Балтию под общим именем Литвы, заметив, что и Литва получила свое место на его карте среди северных народов[916]. Таким образом, внимание к восточнобалтийскому побережью сохранялось в системе знаний как средневековой, так и ренессансной Европы.

И именно эти знания настраивают на вывод, что восточный угол Балтии имел свою историю, отдельную от ее западного угла, где летописцы помещали варягов в IX веке. Напомню еще раз слова Гильфердинга о балтийских славянах: «Простирающаяся по южному берегу Балтийского моря между реками Эльбой и Вислой равнина, усеянная песками, болотами и озерами, но обильная также плодородными полями и богатыми пастбищами, — равнина, где теперь стоят Берлин и Бранденбург, Любек, Штральзунд и Шверин, Штетин, Франкфурт-на-Одере и Данциг и где сосредоточены самые деятельные силы немецкого народа, — в прежнее время населена была славянами. Славян, которые занимали эту страну, заключающую в себе нынешние области Лауенбург и часть Голштинии, Мекленбург-Шверин и Стрелиц, Бранденбургию и Померанию, принято обозначать общим именем славян балтийских… за Вислой начиналась уже чужая земля, земля литовского поколения: непосредственными соседями балтийских славян были тут прусы; западная ветвь Литвы»[917].

Из приведенных выше сведений ДНК-геналогии становится понятно, что теперь мы можем более четко представить происхождение прусов или «западной ветви литвы». Как представители одной из ветвей гаплогруппы N1c1, они мигрировали из Зауралья в Восточную Европу, уже освоенную ее насельниками ариями и древними русами, около 2500–2000 лет тому назад и восприняли ИЕ язык уже в Европе от представителей рода R1a, став предками нынешних балтских народов.

Напомню также, что в предыдущих главах, рассуждая о миграциях рода R1a из Восточной Европы на Запад, было отмечено, что одновременно шел процесс образования новых славянских ветвей гаплогруппы R1a. В частности, 4200 лет назад образовалась славянская ветвь R1a — М458, носители которой распространились как в Восточной Европе, так и в Западной Европе: этот субклад распространен у русских, украинцев и белорусов, доминирует у западных славян, его носителями являются большинство поляков, есть он и у немцев как принципиальная минорная ветвь. 2600–2200 лет назад или к VI–II вв. до н. э. выделяется померанский субклад R1a, который по убеждениям польских генетиков означает субклад R1a-L365. И это — не М458, a Z280, идентифицируемые мной как древние русы. Померанский субклад перекликается с померанской или поморской культурой (VI–II вв. до н. э.) и совпадает по времени с ее выделением. Носители субкладов R1a-M458 и R1a-Z280, которые встретились на южнобалтийском побережье, не являлись преемниками друг друга, а были представителями разных ветвей R1a и естественно, носителями разных духовных традиций. Что это были за традиции и как они взаимодействовали — предмет исследования исторической науки. Один из примеров такого исследования был дан в главе об имени Владимир, где я рассматривала контакты волотов/велетов Русского Севера с Южной Балтией, когда волоты/велеты, переселяясь на запад, становились вельтинами/вильцами южнобалтийского побережья. Дополнительные данные есть также в моей статье «Рогволод и Рогнеда в круговороте политического мифа»[918]. Эти исследования, в частности, показывают, что невзирая на появление новых данных, самый восточный угол Балтии остается, по-прежнему, менее освещен в современной исторической науке. Но так было не всегда.

Историк и этнограф XIX в. Иван Боричевский собрал замечательный материал о русах на Балтийском Поморье, где Куршский залив издавна назывались Русною. Об этих русах в окрестностях реки Неман сообщал писатель XII в., немецкий хронист Гельмольд. Он писал о русах в между реками Виндавой или Вентой (там где латышский город Вентспилс) и Наревом, правым притоком Вислы, т. е. примерно, на месте нынешних Литвы и Калининградской области. И. Боричевский назвал эту Русь Прибалтийской Русью и отметил, что западноевропейские хронисты прекрасно знали ее и выделяли. М. В. Ломоносов называл ее Неманская Русь. В. В. Фомин показал, что идею Ломоносова поддерживали и такие норманисты, как Миллер и Карамзин. О ней же говорил крупнейший историк советского времени А. Г. Кузьмин[919]. Есть у нас история Прибалтийской или Неманской Руси? Нет ее у нас.

А ведь как минимум, часть Неманской или Прибалтийской Руси носила в современной истории название Восточная Пруссия, которая после войны вернулась в русские границы, завершив тем самым длительный и мучительный круг своей истории. Но и поныне или особенно поныне земли Калининградской области расцениваются сторонниками русофобии как оккупированные русскими, как несвязанные исторической нитью с русской историей. Данные из статьи Боричевского ярко высвечивают эту историческую связь: «Руссы на южном берегу Балтийского моря» интересно привести и в контексте рассуждений об исторической судьбе Вармии: «Историк Литвы Нарбутт… уверяет, что на помории Балтийском существовала Русь, принадлежавшая Литве… Равным образом не разделяем его мнение и о том, что Русь прибалтийская составляла часть Литвы.

Предварительно считаем нужным припомнить, что существование Руссов на Балтийском Помории было предметом глубокомысленных соображений Карамзина. Вот что говорит он: „В Степенной книге XVI века и в некоторых новейших летописях сказано, что Рюрик с братьями вышел из Пруссии, где издавна назывались Курский залив Русною, северный рукав Немана…“ (т. 1, стр. 50–51).

…Писатель XII-го века, любекский пресвитер Гельмольд… в начале своего сочинения Chronica Slavorum говорит: „…а на берегу южном обитают народы славянского племени; далее всех на восток живут Руссы; за ними, к северу Поляки, севернее — Пруссы, к югу — Богемцы“. О каких Руссах говорит здесь автор? Не просто ли о России? Не думаем… При взгляде на географическую карту, без всякого предубеждения, место пребывания Руссов, по Гельмольду, следует полагать в окрестностях Немана, между реками Наревом и Виндавою; ибо в таком случае Руссы точно займут восточную часть южного берега Балтики (выделено мной. — Л. Г.), на севере будут Поляки, севернее — Пруссы. Другого места назначить невозможно; всё прочее в окрестности — Литва и Ливь. Таким образом, Руссы займут часть земли Ятвягов, примкнут к гафу Куронскому и распространятся до Жмуди. Ниже увидим, что Русь обитала там по сказаниям других писателей, и следы ея существования остались до сих пор. Для большей ясности замечаем, что Русь Прибалтийскую Гельмольд называет Ruzia: Diu est exquo Ruzia credidit, т. e. „уже c давнего времени Русь уверовала…“, а про нашу Русь пишет: „Russia…“. Адам Бременский, исчисляя Прусские провинции… пишет: „Третий остров, известный под именем Землан-да, смежен с Русским островом (contigua Russig)…“

Дитмар, описывая благочестивые труды епископа Бруно, говорит: „Продолжая путь к Пруссии, он… встретил сильное сопротивление в жителях этой страны и в областях Русских“.

…Определеннее всех говорит писатель XIV века Дусбург: „…Пределы Пруссии, в которых она заключается, суть: Висла, соленое море, Мемель, область Руси, княжества Мазовское и Добрынское… Р. Мемель вытекает также из царства Русского (regno Russiae) и впадает в море, обнимая собою крепость и город Мемельберг; отделяет также самую Русь (Ruschiam), Литву и Куронию от Pruschia“.

Нарбутт утверждает, что здесь говорится о двух особых Русях: одну прорезывал Немен прежде втечения в землю Литовскую, а другую — уже за Литвою. Все, что может служить в пользу его мнения — это различное правописание: regnum Russiae и Ruschia; но сказавши, что Немен вытекает из царства Russiae, Дусбург тотчас говорит, что он отделяет ipsam Ruschiam… следовательно, regnum Russiae и Ruschia означают одно и тоже…

Описав усмирение бунта Болеславом, князем Мазовецким, Дусбург говорит: „…жители Натангии вели мирную жизнь. Но когда коммендатор Куннингсберский возвратился со своим войском, как об этом сказано, Самбиты и преимущественно русские составили заговор…“ и пр. Это место напоминает Нарбутта, что две особые страны носили имя Руси. О первой сказано, что она обхватывает исток Немена; а Руссы (Russici), о которых теперь идет речь, должны были жить на Помории Балтийском. Из приведенных слов Дусбурга ясно, что они жили или в Натангии или в Самбии, потому что бунт их имеет тесную связь с усмирением первой и с восстанием последней…

Топографическое положение Руси Прибалтийской исследовано Нарбуттом как уверяет он, точнейшим образом: „Границы этой области простирались на восток до гафа Куронского (Куришгафа); по всему восточному побережью, на север — до Жмуди или древней Югрии, на запад — до земли Скиров (Scyron) и Сударгов, провинций Пруских. Эти границы легко узнать по урочищам, их лингвистическому различию… Немен, древний Альдеск… разделяется на два рукава: правый носил мифическое название Руссь, теперь Руснит, Русна, Русения, по различным выговорам…

Левый рукав, отделившись от Русны, имеет направление к западу и называется Варрус, деревня, над ним лежащая, остаток древнего поселения, носит то же имя, означающая на литовском языке Варяжская Русь. Из сказанного рукава образуется множество меньших, и один из них называется Руснейт“.

Генненберг, прусский писатель XV-го века (о карте мы упомянули), исчисляя заливы, из коих некоторые уже не существуют, именует между прочими Альт-Руссе и Руссе или Гольм. Самый залив первоначально назывался Русна или Куртонишке Руссе, а в XV-м веке курляндские крестовые рыцари назвали его Куршигафом, т. е. Куронский (Курляндский) залив, от поселений своих на западной его оконечности.

Имя Руси на Помории Балтийском звучит во многих названиях. Так, в нынешней Пруссии, на правом берегу реки Русней, немного ниже Шанненбурга находится деревушка Сиенас — Русс, т. е. старая Русь. Это место достойно особенного внимания. Тут по всей видимости был город или одно из древнейших поселений…

Есть и другие места, напоминающие о Руси, как то: деревня Руссы при р. Дубасс, Русле над р. Дангой, приморская деревня Россиение, недалеко от гафа Куронского… уездный город Виленской губернии Россиены, Росситы — рыбацкая слобода на Куронском мысе…»[920].

Учитывая изменчивость границ между политиями и территориями, занимаемыми теми или иными этносами, вызываемую ходом времени, можно сказать, что Вармия, примерно, совпадала с областью, которую Боричевский называл Прибалтийской Русью, а Ломоносов — Неманской Русью. И это объясняет, почему на историю Вармии наброшено столько непроницаемых покровов. Мало того, что «имя Руси на Помории Балтийском звучит во многих названиях», так на тебе: в устье Немана, между его руками Русной и Русой, на территории нынешней Калининградской области, во время Ивана Боричевского сохранялись остатки древнего поселения, хранившего название Варяжская Русь. Понятно, что историческая наука, зараженная норманизмом, должна была обходить такие сведения, как зачумленные. Следовательно, история варягов на южнобалтийском побережье имеет более сложное содержание, чем мы привыкли думать. Всем, кому это интересно знать, знают, что носители имени Русь создали много Русий в Европе. Но сведения, собранные И. Боричевским, показывают, что и полития по названию «Варяжская Русь» не существовала в единственном числе, что говорит о древности этих наименований.

Но попытки выяснить древнюю историю такого восточного угла Балтии как Вармия сразу же наталкиваются на ряд странностей, например, на то, как передается название Вармия. Так, из распространенных справочных изданий мы узнаем, что Вармия это польск. — Warmia, лат. Varmia, нем. Ermlan, сканд. Ormland (скандинавский вариант известен меньше, но у Глазыриной он отмечен), мазурск. Warmzia, старопрусск. Wormjan. Но оказывается, есть и собственно вармийский вариант названия, который почему-то не фигурирует в известных справочных изданиях. О вармийском говоре я получила данные от А. Е. Фёдорова, за что приношу ему глубокую благодарность. И оказывается, собственно вармийское название Вармии звучало как Варния, а язык назывался варнийский (Stądtez Warmia w wersji warmińskiej to Warńija, warmiński — warńijski). Есть «Warnijski slownik» и выражение «warnijsko zyto», т. е. «варнийский обычай».

Согласно тем же общераспространенным версиям, история Вармии и ее языка была очень пестрой. Та часть, где распространился католицизм, вошла в состав Польши, и в ней кое-что сохранилось от древнего языка. Язык той части, которая вошла в Пруссию, полностью германизировался. Самым древним населением этой области считались те, кто в науке получил название «балты», а их якобы в более поздние времена сменили славяне, в данном случае имеются в виду предки поляков.

Но примеры с названием Вармия из разных языков говорят о том, что приведенная этническая карта Вармии неверна. Мы видим, что как в прусском языке (балты), так и в польском языках название Вармия имеет схожее написание, и данное написание перешло в латынь и немецкий. И от них отличается название Варния, как оно сохранилось в варнийском говоре и было, следовательно, самоназванием коренного населения, которое не могло быть балтами, поскольку от старопрусского у нас сохранилось Wormjan, т. е. та же Вармия. А самоназвание Варния вполне идентично «варской» топонимике из земель ободритских земель варинов или варнов/варов, т. е. многочисленным Варновам и Варницам (см. выше карту А. Пауля), следовательно, тоже в какие-то времена было связано с именем варягов. Этот вывод хорошо совпадает с названием Варяжская Русь, до XIX в. сохранявшемся в устье Немана, и подтверждает мысль о том, что история Варнии/Вармии уходит корнями в более глубокую древность, чем это принято считать в современной науке.

Но прежде чем исследовать глубину этой древности, следует выяснить, на основе каких доказательств и с какого времени в современной науке летописные урмане отождествляются с норвежцами. Здесь это принципиально важно, поскольку через это отождествление и князь Олег как князь урманский некоторыми исследователями наделяется норвежским происхождением. В ПВЛ мы видим, что урмане было самоназванием этого народа: «Сице бо ся зваху… урмане».

В комментариях к современному изданию ПВЛ слово урмане разъясняется кратко — «норвежцы»[921]. В словарях, например, в словаре М. Фасмера это слово имеет аналогичное толкование, но к нему еще добавлено: см. Мурман, и это слово, в свою очередь, комментируется так: название части побережья Северного Ледовитого океана, а также его жителей, др. — рус. урмане «норвежцы» (Лаврентьевск. летоп.), Мурманские нѣмци «сев. народы», которые в союзе со свеями воевали против русских (Жит. Александра Невского), нурмане «норвежцы» (I Соф. летопись). Получено путем дистантной ассимиляции из др. — сканд. Norðmaðr «норвежец», норманн, лат. Nordmanni (Эйнгард, Vita Car., Лиутпранд). Отсюда Мурманский берег, Мурманск — название города.

В приведенных комментариях натяжка соревнуется с натяжкой, и всё это сумбурное произведение, выполненное в технике коллажа, носится в воздухе, не имея соприкосновения с землей, то бишь — с источниками. Разве сказано что-нибудь в Лаврентьевской летописи о норвежцах? Нет, там только упомянуты урмане и подчеркнуто, что это было самоназванием данного народа, и более ничего.

А франкский историограф Эйнхард или епископ Кремоны латинский историограф Лиутпранд — разве оставили они, а кроме них и многочисленные западноевропейские хронисты, сведения о том, что латинское nortmanni/nordmanni было переиначиванием какого-то заимствования из скандинавских языков? Ни в малой степени! Лиутпранд к тому же дает самое удовлетворительное разъяснение того, что слово это тевтонского/немецкого происхождения, иначе говоря, что оно образовалось на европейском континенте, откуда и перешло в скандинавские языки, а не наоборот. Подтверждается это и работами шведских писателей ренессансного периода. Например, вышеупомянутый шведский писатель Олаф Магнус слова норд/nord даже для обозначения стран Скандинавского полуострова в своем труде «История северных народов» не употребляет. Для этого он пользуется латинскими или греческими понятиями, как, например, в заглавии книги «Historia de gentibus septentrionalibus». Для обозначения народов Скандинавского полуострова шведские писатели использовали, как правило, конкретные наименования народов, что мы видим, например, в труде Иоанна Магнуса «Historia de omnibus Gothorum Sveonumque Regibus».

«Тевтонское» слово nord закрепилось, вероятно, прежде всего в немецком языке. Так, в немецком комментарии к карте Олауса Магнуса «Carta Marina» ареал, охватываемый картой Олауса Магнуса был обозначен на немецком как Nordlenden: «Ain korte Auslegung und Verklerung der neuen Mappen von den alten Goettenreich und andem Nordlenden» (Venetiae, 1539)[922]. Соответственно, и латинское nortmanni было калькой «тевтонского» nordmanni, а в скандинавские языки это слово вошло из немецкого языка, что и понятно, учитывая сильное влияние немецкой культуры в скандинавских странах, особенно начиная с XVI в. В начале XX в. труд О. Магнуса был переведен на шведский язык, и «тевтонское» слово nord сделалось уже привычным для шведского языка, что видно и из шведского названия труда начала XX в. «Historia om de nordiska folken» («История северных народов»). Так, собственно, и считается, например, в шведской медиевистике.

Но если слово Nordmanni разошлось по европейским языкам из немецкого, то с какой стати норманистские мыслители уверяют, что в русский язык это слово вошло из др. — сканд. Norðmaðr? Может, тогда и историк франков Эйнхард заимствовал его от «норвежцев»? В любом случае надо предъявить соответствующий источник «древне-скандинавского» происхождения, из которого слово nortmanni стало заимствоваться, например, в русском языке.

Однако оставим эти бесплодные рассуждения, поскольку норманизм источников не предъявляет, а декларирует и затем доводит читателей до томления многократным повторением своих умозрительных сентенций. Подойдем к рассматриваемому вопросу с другой стороны: если в современной науке слово урмане соединяют со словом мурман, а последнее ведет нас на побережье Северного Ледовитого побережья, то необходимо посмотреть, что можно по этому поводу найти на Русском Севере.

В книге А. А. Минкина «Топонимика Мурмана» приводятся такие данные: «До начала XX века Мурманом называли лишь северное побережье Кольского побережья — от Святого Носа до норвежской границы. В дальнейшем понятие Мурман расширилось, и нынче под ним подразумевается весь Кольский полуостров. Но как же появилось это название? Что таит в себе?.. Врач В. Р. Гулевич, работавший на Кольском полуострове в восьмидесятых годах XIX в составе санитарного отряда Общества Красного Креста, сообщает несколько этимологий названий Мурман. По его словам, „…местные же и самые древние обитатели Лапландского полуострова — лопари — толкуют об этом различно. Одни из них говорят, что оно (название Мурман. — А. М.) произошло от соединения двух лопарских слов: Мюръ и Маннъ, а другие думают, что от Мюръ и Миннъ… Мюръ означает море, Маннъ — луна, Миннъ — наше. Следовательно, по понятиям одних лопарей, Мурман означает Лунное море, а других — Наше море. Норвежцы же утверждают, что ими дано название берега еще в глубокой древности… что Мурман произошел от следующих слов: Муръ и Маннъ. Муръ означает по-норвежски мать, мамаша, а приставка маннъ — человек, итак — Мурман означает Мать человека, в переносном смысле, кормилица… Может быть, существуют и другие объяснения… но я их не слышал…“. Этимологии Гулевича грешат существенными искажениями. Море — по-саамски миерр, миарр, мер, мерр. В саамском языке есть слово мур, и оно издавна имеет значения: ель, дрова, палка, деревья. Это подтверждает и английский путешественник Стифан Бэрроу, который во время плавания вдоль Лапландского (Мурманского) берега в 1557 году записал ряд саамских слов, а среди них мурр — лес и манна — луна… Не получается, чтобы Мурман в переводе с саамского языка звучал как Морская земля или Морской берег…», — подводит итог Минкин и приведя далее ряд фрагментов из летописей, таких как Лаврентьевская летопись и этноним урмане из нее, а также таких, как Новгородская первая летопись и упоминания в ней о нападении мурман, начиная с 1240 г., Минкин завершает свое историографическое исследование выводом: «Таким образом, слово Мурман действительно образовано не из саамского языка, а произошло от слова нордманд, трансформированного, как мы видели, нашими вначале в урман, а затем в мурман»[923].

Каким образом слово мурман связано с урман и каким образом они имеют «скандинавское» происхождение, из приводимых рассуждений никак не видно. Хотя вполне можно согласится с Минкиным в том, что названия Мурман как северное побережье Колы, Мурманское море к саамскому языку отношения не имеют, попытки отыскивать саамские этимологии выглядят очень неловкими. Это и понятно, поскольку саамы не являлись насельниками в этих местах, насельниками здесь были носители индоевропейских языков и представители рода R1a, т. е. древние русы и арии. Из этих языков и надо выводить упомянутые названия. Но продолжим выяснение вопроса о том, как обосновывается в современной науке связь между мурманами и словом нордманд.

Прежде всего следует обратить внимание на то, что процитированный отрывок яснее ясного свидетельствует о сравнительно недавнем «открытии» тождества урманов и мурманов с норвежцами. Это четко следует из наблюдений врача Гулевича: еще в 1880-х гг. на Кольском полуострове и в его окрестностях, никто, включая саамов и норвежцев, не имел никакого понятия о том, что название Мурман, а через него — названия мурмане и урмане происходили от норд манд, т. е. от того слова, от которого «образовались» также и норманны из западноевропейских хроник. И действительно, история о мурманах — урманах, которые якобы на самом деле были норманны и норвежцы, была придумана не ранее начала XX века. Об этом пишет и Минкин: «Древние норвежцы, норманны — это и есть летописные мурмане. К. Тиандер в начале нашего столетия дал объяснение слова мурман. Он утверждал, что слово это русское и образовано от скандинавского норманд — северный человек, которое соответствует русскому норманны. Кроме того Тиандер считал, что замена — н через — м вызвана редупликацией и находит себе оправдание в чередовании тех же звуков в названиях русских местностей (Нерль и Мерлино, Нерехта и Мереховица)»[924].

Получается, что тождество летописных мурман со словом нордманд было предложено известным российским скандинавистом и убежденным норманистом Тиандером. Следовательно, именно благодаря этому убежденному норманисту был перекинут мостик от летописных урман через посредство летописных мурман к норвежцам. И этот «мостик» перевел летописного Олега, князя урманского в лицо норвежской национальности, поскольку по вере норманистов, древнерусские летописные князья, по определению, были лицами «скандинавской национальности» и если уж не шведами, то хоть норвежцами. И вот уже у Г. В. Вернадского в его «Древней Руси» (работа над ней началась в конце 30-х гг., вышла в 1943 г.) читаем об этом: «Что касается Олега, то в так называемой Иоакимовой летописи он назван „урманином“, то есть норвежцем. Его можно идентифицировать с Оддом норвежских саг»[925]. Как интересно может проявлять себя историческая мысль. Вернадский — убежденный норманист, а НИЛ была объявлена норманистами апокрифической, недостоверной или даже вообще подделкой. Но видимо все, что приходится под лад норманистской концепции, может выклевываться из апокрифического текста и заботливо укладываться в фундамент норманистских конструкций.

Тиандеровское «открытие» сразу же получило почетное место в исторической науке и циркулирует в ней и в наши дни. Например, в работе мурманского историка и краеведа И. Ф. Ушакова читаем: «Видимо, в середине XII века жители Поморья — онежане и двиняне — во время плавания по Белому морю достигли побережья Кольского полуострова… К концу XII века русские поморы уже плавали вдоль северного побережья Кольского полуострова и доходили до Финмаркена… Русские называли норвежцев именем, которое дано было им в древности — норманнами (?северными людьми?) Сами норвежцы произносили слово норманн несколько иначе, а именно — нурман. В русском звучании самоназвание превратилось в мурмане (или урмане — так названы норвежцы в древнерусской летописи „Повесть временных лет“). Перечисляя жителей Крайнего Севера, монахи Соловецкого монастыря в XV в. писали: „Живущие… лопь, вдалее же каяне и мурмане…“. От мурман, несомненно, произошло и название северного побережья Кольского полуострова. Когда русские поморы, пройдя горло Белого моря, плыли на Запад, они говорили, что идут в „Мурманский конец“ или в „Мурманскую сторону“. Баренцево море называли Мурманским, так как путь по нему вел в страну мурман. Точно также и весь берег к западу от Святого Носа получил название „Мурманского“, хотя мурмане здесь никогда не жили»[926].

В этих рассуждениях, освященных временем и привычкой, многие концы не сходятся друг с другом, особенно, с позиций современных знаний о том, что древние русы освоили Русский Север в глубокой древности и задолго до миграций в эти края носителей финно-угорских языков. А германоязычные норвежцы вообще появились здесь в средневековье, причем это было отнюдь не раннее средневековье. Следовательно, вся топонимика этого края должна прежде всего анализироваться, исходя из древнерусского языка, а также исходя из здравой логики: если бы мурман было русским словом для обозначения норманнов или норвежцев, то с какой стати русское население стало бы называть свой дом именем соседа? Поэтому сделаем то, что до сих пор еще никто не предпринимал — проведем анализ слов мурмане и урмане на основе древнерусского языка и с привлечением архаичных пластов других индоевропейских языков.

Татищев дал очень толковое разъяснение слову мурмане: «Плиний же, хотя его на многих местех разуметь неможно, однако же сармат от скифов довольно различил, а в 13 главе сам неведением ошибся, Балтиское море Ледоватым и Северным окияном назвав, реку Парапамис, по сказанию Феле-мона, мню Двину, текусчую при Риге, и по ней народ скифами имянует; но толкуя о море Ледовитом, говорит на их языке маре марус, что значит мертвое. Оное речение есть сусчее сарматское и ни что иное, как море значит, а маурема значит поморие (выделено мной. — Л. Г.), или приморская, или многоводная земля, отчего доднесь поморие северное около Двины и Колы имянуют Мау-ремани и Мурмани, яко и град Муром, мнится, от множества болот или от народа, пришедшаго от моря, имя получил. И сие ко изъяснению древних географов»[927]. Мурмане как мауремани или как более древнее обозначение поморов звучит вполне логично. Ведь слово поморы, действительно, недавнего происхождения. Интересно, что слово поморы как особое имя для народа сохранилось только на Русском Севере.

Как считают современные исследователи, и имя поморов, и название Поморье сложились там постепенно, в период освоения этих земель потоками переселенцев: ладожско-новгородско-псковским, владимирско-ростовско-суздальским и московским в течение XII–XVI вв., хотя первые русские переселенцы, предположительно, ладожане, могли появиться на берегах Белого моря уже в IX веке. Однако слово «Поморье» впервые встречается в документах (новгородской купчей грамоте) не позднее 1459 г., а название поморец — в 1526 г. (в Новгородской четвертой летописи). Обычно подчеркивается, что одним из главных идентификаторов поморов, сохранившихся в их культурноисторической памяти на протяжении ХІІ-ХХІ вв., была мысль об общем новгородском происхождении. Вторым важнейшим идентификатором для поморов было православие. Также отмечается, что к XV в. на Беломорском Севере сложилось две большие группы русского народа: поморы и двиняне, два крупных исторических региона: Поморье и Двинская земля[928].

Эти взгляды даже не предполагали вопроса о том, было ли у русского населения на Севере более древнее предковое имя, поскольку хоть и допускалось, что ладожане появились в Беломорье уже в IX в., но горизонты исследования затенялись убеждением, что русские как часть восточноевропейского славянства, начали свои миграции в Восточной Европе позднее других народов. Поэтому и на Севере они, согласно существующему взгляду, расселялись среди финно-угорского субстрата, что автоматически исключало поиски какого-то древнерусского имени, погрузившегося на дно времени, но связанного языковой преемственностью с русским языком. Тем не менее известно, что кроме Северного Поморья, было и Балтийское Поморье (Померания в немецкоязычной традиции). И это не только историческая область на южнобалтийском побережье, но и полития, существовавшая в течение нескольких столетий вплоть до исторически верифицируемого времени, в память о чём долго сохранялся титул её правителей — сначала князей, а потом герцогов Поморских. Последний мужской отпрыск этого старейшего герцогского дома Поморья Богуслав XIV скончался в 1937 г.[929] Для области Балтийского Поморья признается и наличие индоевропейского субстрата, исследованию которому было посвящено немало работ[930].

В рамках данных исследований древняя индоевропейская этимология была, в частности, признана за южнобалтийским этнонимом варины или вары как «живущие у воды» от др. — инд. vār-, vāri- «вода», авест. vār- «дождь», vairi-«озеро», тох. war «вода». Поскольку варины рассматривались как часть индоевропейского субстрата, то к исследованию привлекались варианты данного этнонима в других европейских областях, например, иллирийские варисты. В. Штайнхаузер обратил внимание на то, что в этнониме варисты начальная в может чередоваться с н, давая название наристы, что соответствует древнеиндийскому nara как другому обозначению воды. И Ю. Покорный, и В. Штайнхаузер указывали на взаимозаменяемость гласных n, v, m в архаичных индоевропейских языковых пластах и сохранявшуюся, например, в кельтских языках. Поэтому по предположению, А. Г. Кузьмина, имя народа моринов в приморской части галльской Бельгии было вариацией этнонима варинов[931].

К югу от галльских моринов находилась Бретань, другим древним именем которой было Арморика (аге — mor — ika), т. е. «земля у моря» или Поморье, а в составе населения античные авторы (Посидоний, Страбон, Тацит) выделяли венетов и армориканцев (armoricani), т. е. жителей Поморья или поморов. С первых веков н. э. регулярными становятся сведения о венедах на Балтике. И там же с какого-то времени обнаруживается название Поморье. Но название поморы на Балтике не сложилось. Жителей в области балтийского Поморья поморами не называли — их называли, как упомянуто выше, варинами, а также вендами[932].

Как видим, расселение носителей гаплогруппы R1a сопровождалось распространением вдоль морских прибрежных областей специфического названия для населения этих областей, связывавшего его с водой стихией или просто с морем: варины, морины, армориканцы или поморы.

Поскольку теперь совершенно очевидно, что субстратом Русского Севера также являлись носители индоевропейских языков, конкретно, древние русы и арии, то вышеприведенные рассуждения интересны и для анализа топонимов и этнонимов Русского Севера. Так, мурман и нурман вполне могут быть производными от «моря» с чередованием начальных гласных м и н. Соболевский, рассуждая о компоненте канда- в гидронимах восточноевропейского севера, в таких, как Канда (впадает в Белое море) или как Кондаша, приток Шексны и др., которые он возводит к др. — инд. candra «блестящий», отразившемуся в лат. candidus, candeo, приводит такой гидроним в Архангельской губ. как Муроканда, упоминаемый в двинской грамоте XV в.[933], что подтверждает связь названия мурмане и как его вариант нурмане с древнерусским наименованием водных феноменов по типу галльских моринов.

Летописное имя урмане хорошо согласуется с южнобалтийской Урмией, другим названием которой было Варния/Вармия, где мы видим тот же корень вар-. Это подкрепляется и примерами русских гидронимов. У Соболевского зафиксирован гидроним Вурманка как приток средней Волги[934]. Есть река Урманка, бассейн Иртыша, Омская область. Вариативность начальных компонентов вур-/ур- прекрасно объясняется из русского языка, как это было продемонстрировано ранее на примерах именных компонентов вол-/ол-. Следовательно, Урмия/Варния (Вармия) является иным, явно более древним вариантом названия Поморья на южнобалтийском побережье, обнаруживающим глубинную связь с архаичными пластами русского языка. В своей монографии «О Рослагене на дне морском и о варягах не из Скандинавии» я показала, что Русский Север насыщен гидронимами с корнем вар-, следовательно, где-нибудь в глубокой древности за этими областями могло быть закреплено и общее название, например, страна Варегия[935]. Учитывая Варяжскую Русь в земле варинов/ободритов в окружении варской топонимики и Варяжскую Русь в устье Немана, в окружении топонимики, оставленной носителями имени русов, вопрос о варягах и русах должен когда-нибудь получить по-настоящему комплексное и глубокое научное исследование.

В работе Т. В. Гамкрелидзе и В. В. Иванова «Индоевропейский язык индоевропейцы»[936] приведены архаичные обозначения для «моря» в некоторых индоевропейских языках. Авторы отмечают, что в целом ряде индоевропейских языков в значении «моря» выступает основа *mor-/*mar- и приводят следующие примеры: лат. mare «море», др. — ирл. muir «море», валл., корн., брет. тor «море», гот. тareі «море», др.-в. — нем. mari, meri (нем. Meer) «море», ст. — слав. morje «море», лит. mārė «море»[937]. Но здесь же они приводят и другие основы для «моря», также отмеченные в разных индоевропейских диалектных общностях. Это прежде всего хет. aruna- «море», пал. aruna- «море», др. — инд. arņa-, arņavá- «море». Хеттскую и древнеиндийскую основы авторы этимологически связывают с индоевропейским корнем *or- в значении «вставать», «вздыматься» и рассматривают его как описательное образование от первичного глагола.

Исследователи также отмечали, что производные с такой семантикой могли обозначать не только «море», но и любые большие водоемы, на поверхности которых могло происходить волнение, в частности, большие озера. Например, хет. aruna- наряду с «морем» обозначало также и «большое озеро». При этом, подчеркивали авторы, для терминов, обозначавших «море», в исторических индоевропейских диалектах наблюдался процесс обновления терминов и появления новообразований в значении «моря», основанных на более древних словах. В этой части рассуждений они приводят такие примеры для обозначений «моря» как лит. jūra «море», прус, іūrіn «море», отнеся к этому же ряду и вышеупомянутые др. — инд. vār-, vari- «вода», авест. vаr- «дождь», vаіrі- «озеро», тох. war «вода».

В цепи данных умозаключений и примеров практически не учитывается русский язык, за исключением примера со ст. — слав. morje «море». Причина объяснима: русский, по убеждению науки, образовался поздно, в ходе распространения восточнославянских языков. И тем не менее в русском языке сохранилось не меньшее число обозначений для «моря» и других водоемов, чем, например, в древнеиндийском. Наиболее архаичные обозначения застыли в топонимике. С корнем вар- известны Варяжское море, Варенгский и Варягский заливы, а также множество названий рек на Русском Севере и в Поднепровье, как уже упоминалось выше.

Если хет. aruna- «море» и др. — инд. arņa-, arņavá- «море» сопоставимы с индоевропейским корнем *or-, то чередование ар-/ор- совершенно типично для русского языка как в самом широком смысле: Арина/Орина, орава/арава, так и для архаичного слоя гидронимики с корнем вар-. Примером может послужить протекающая на русско-норвежской границе река Варвежа, вариантами названия которой являются Ворьема/Ворема и Орема[938]. Есть среди русских гидронимов, сопоставимых с индоевропейским корнем *or-, как гидронимы на ар-/ор-/ур-, например, приток средней Волги Ардым, вар. Урдома; есть река Ардым, приток Пензы. Но есть и Орь, приток Урала, а также Орья, приток Буя (басе. Камы). Есть немало русских гидронимов просто с корнем ур-, таких, как Урдома/Урдва в Ярославской обл., Верхневолжский бассейн; как Урма с притоком Левая Урма, приток Сылвы, Пермский край и как Урма, приток Большой Кокшанги, Марийская респ., Кировская обл., Чувашия; вариантом Урма является название Нурма, приток Малой Кокшанги, Марийская респ.; как Урома, Урма с вариантом Нурма в Поволжье[939]. Река Ура на Мурмане упоминалась на карте конца XVI в. голландцем Симоном ван Салингеном, Известна река Ура и по Книге Большому Чертежу[940].

Связь вар-/вор- и ар-/ор-/ур- в названных русских гидронимах с выше названными архаичными индоевропейскими корнями совершенно очевидна, что позволяет анализировать их как древнюю индоевропейскую основу, наравне с другими индоевропейскими словами, обозначавшими «море», участвовавшую в названном Гамкрелидзе и Ивановым процессе появления «новообразований в значении «моря», основанных на более древних словах». Зная теперь, что прусский язык, как и другие балтские языки, вторичен в Восточной Европе по отношению к древнерусскому языку (или языку носителей гаплотипа Z280), к гидронимам с такими основами для слова «море» как мор-/ мар- и вар-/вор- или ар-/ор-/ур- можно присовокупить лит. jūra «море» и прусское іurіn «море».

Примерами русских гидронимов с корнем юр-, т. е. с тем же корнем, что и лит. jūra «море» и прусс. Іūrin являются следующие: Большая Юра, бассейн Белого моря, правый приток Северной Двины, берет начало из Юрозера в Архангельской области, ее левый приток Малая Юра; Юра, правый приток Немана; Юрка, Свердловская область, приток реки Луковой; Юрка (в верхнем течении Осиновка), приток Сады, Кировская область. У Соболевского отмечена Юрконда, приток Конды в Тобольском уезде. И все названия на юр- нет никакой необходимости возводить к «балтским» языкам. В русском языке сохранились слова, где корень относится к семантическому полю воды: юрить — метаться, спешить, нырять в воду; юр реки — стрежень, быстрина, водоверть; юро — пенный след позади судна; юра — косяк сельдей. Многочисленные русские гидронимы на юр- свидетельствуют о том, что приводимые лингвистами лит. jūra «море» и прус, іūrіn «море» входили в архичный пласт русского языка, откуда и перешли в лексику представителей гаплогруппы N1c1.

Предложенный анализ на примере гидронимов Вурманка и Урманка, где видна взаимозаменяемость корней вур-/ур-, или северных гидронимов Урма/Нурма и Муроканда, показывает, что Варния (Вармия)/Урмия на южнобалтийском побережье, а также Мурман на побережье Ледовитого океана сопоставимы с древнейшими русскими обозначениями для «моря», этимологически связанные корнями вар-/ур-(нур-)/мур- со значением «водная стихия», являются более архаичными обозначениями для Поморья, соответственно, и летописные мурмане, нурмане, урмане, как это было в случае с варинами, моринами, армориканцами являются более древними предшественниками названия поморы.

Относительно таких названий как Мурман интересно привести и рассуждения Халанского об имени Ильи Муромца. Халанский обратил внимание на различные варианты прозвища Ильи. В былинах, записанных Гильфердингом, сохранилась такая форма, как Муромлян: «Говорит Муромлян богатырь, выходит Муромлян богатырь». У немецкого дипломата Эрика Ляссоты, упоминавшегося выше в связи с его посещением Киева в 1564 г., говорится о богатыре Елье Моровлине (Eliae Morowlin): «…прекрасный и великолепный собор во имя св. Софии… В… нынешнем притворе была некогда гробница Елии (г. Мельник и Брун переводят Ильи) Моровлянина, известного героя и богатыря, как здесь называют, о котором рассказывают много баснословного; в настоящее время эта гробница разрушена, но другая гробница его товарища сохранилась в целости в том же притворе»[941]. Инок Афанасий Кольнофойский в 1638 г. писал о святом монахе Илье, а в лицевом киево-печерском патерике XVII в. и начала XVIII в. этот Елья-Илья, согласно Халанскому, называется преподобным Ильей Муромским.

Халанский видит явную связь между словами мурманский и муромский/ муромец, аргументируя это тем, что подобное уподобление встречается в Олонецкой губернии, в связи с историей Муромского Свято-Успенского монастыря, основателем которого считается преподобный Лазарь Муромский или Мурманский, а сама обитель называется Мурманским и Муромским монастырем. В 1342 г. преподобный Лазарь прибыл в Новгород, а позднее по повелению духовного отца отправился в «северные страны», где на Мурманском острове на озере Онего поставил часовню. Халанский отмечает, что в завещании св. Лазаря встречается параллельное употребление названий «езеро Мурмо» и «езеро Муромское», остров Мучь и он же остров Мурманский и Муромский. Халанский приводит данные о том, что прозвище Муромец имеет в свидетельствах XVIII в. такие варианты, как Муровец/Муравец (Ilia Muravitz у Луиса де Кастильо) или Ilia Muurowitza в финской сказке, что сближает его с прилагательными муравский, т. е. богемский (ср. муравское сукно, муравский князь Буривой), сущ. мурава, названием муравская дорога для Муравского шляха. Название острова Муромца на Днепре у Халанского приведено в вариантах Муровского острова или Муровца[942].

Для данного исследования сведения Халанского интересны тем, что показывают чрезвычайную продуктивность корня мур-, поскольку именно эта часть остается неизменяемой: в прозвище Муромлян, Муровлян, Моровлянин, в гидронимах Муроканда, озеро Мурманское (вероятно, второе название Онежского озера) или Мурмо. От этих названий местности преподобный Лазарь получил прозвание Муромский/Мурманский. Заметим: не Онежский, а именно Мурманский, т. е. это имя перевешивало по укорененности все остальные названия.

И при чем здесь норвежцы?! Взаимозаменяемость названий Мурманский и Муромский, Муромец и Муровец говорит о том, что эти имена связаны не только с Русским Севером, но и с более широким ареалом Восточной Европы. В полной мере заниматься этимологией этих названий здесь не место, достаточно лишь показать их связь именно с древнерусской традицией, также как и связь названия урмане. Название урмане в летописях встречается в различных вариантах: оурмане (Лаврентьевская и Ипатьевская летописи), что при стяжении дает то же урмане (по аналогии с роука — рука, роуские — русские и т. д.); армане (Тверская летопись) или армене (Вологодско-Пермская и Никаноровская летописи); нурмане (Софийская первая летопись). Все чередования в этнониме урмане: ур-/оур-/ар-/нур-, как было показано выше, соответствуют правилам русского языка. Сюда же относятся и мурмане или моурмане (Татищев). В русском языке сохранилось слово моура «туча» как вместилище небесной влаги, что подтверждает правильность варианта моурмане, который, в свою очередь, легко сопоставляется с летописным оурмане. Но само это множество чередований свидетельствует о принадлежности слова оурмане/мурмане/нурмане к русскому языку, а не к заимствованиям в русском языке.

Но рассмотрение одного языкового аспекта недостаточно. В архаичную эпоху природные стихии обожествлялись и наделялись различными зооморфными и антропоморфными ипостасями. Следы такого поклонения остаются в наиболее древних этнонимах, ведущих свое происхождение от наименования природных феноменов. Урман, урманный в словаре В. И. Даля является одним из многочисленных названий для медведя. Представляется, что урман в значении «дремучий лес» является вторичным относительно значения «медведь», поскольку лес — это среда обитания для медведя, которого именовали также «лесник», «лесной черт», «хозяин тайги» или характеризовали через поговорки: «хозяин в дому, что медведь в бору» и др.

Ученые издавна обратили внимание на своеобразие характера взаимодействия человека и медведя. Медведь никогда не имел существенного значения как промысловый зверь, но тем не менее с древних времен был объектом культа, что ставит культ медведя особняком среди культов других животных, обычно объясняемых с точки зрения охотничьей магии и других производственно-магических ритуалов. Временем зарождения «медвежьих культов» принято считать мустьерскую эпоху или завершение нижнего палеолита, а наиболее древними святилищами — знаменитые мустьерские «медвежьи пещеры» или своеобразные медвежьи кладбища, в которых медвежьи кости составляют 95–99 % всех костных останков, количество же особей в одном пункте доходит до 1000 медведей. Древнейшими из таких кладбищ являются медвежьи пещеры в Альпах, Северном Причерноморье и на Кавказе с явно ритуальными захоронениями медвежьих черепов и лап[943].

В изобразительном творчестве восточноевропейского Севера и в Сибири «медвежья тема» как отражение «медвежьих культов» появилась несколько позднее, на исходе каменного века. Одним из известных погребений, где обнаружены медвежьи останки, является неолитическое погребение Оленеостровского могильника на острове Оленьем в Онежском озере: там было найдено 157 клыков медведя от 55 животных[944]. Важность культа почитания медведя подчеркивается тем, что в погребальных и культовых комплексах находятся также изображения животного из глины, кости, камня и дерева. А. В. Табарев называет великолепные неолитические ретушированные изображения медведей со стоянок в Архангельской области, у реки Зимняя Золотница (впадает в Белое море) и Бесовы Следки у Беломорска[945].

Наиболее ранние изображения медведя на территории Западной Сибири относятся к эпохе неолита. Обнаружены изображения медведя в композиции из Узунгура на Горном Алтае и в других районах Южной Сибири, датированные эпохой неолита-ранней бронзы[946]. Исследование культа медведя в мировой культуре говорит о его распространении у многих народов в разные эпохи. Исследовательница культа медведя в русском прикладном искусстве А. Ю. Майничева отмечает, что данные многих мифов и поверий свидетельствуют о том, что медведь был одним из животных, соотносившихся с богом земли: «Медведь — самая древняя ипостась бога земли, а также символ божества вообще»[947].

Выше уже упоминалось особое значение культа медведя в древнерусской традиции и его связь с божеством Волоса/Велеса, в частности, наделение медведя свойствами оборотничества и провидца, вещего зверя, который «наперед все знает»[948]. Но сказания наделяли медведя и образом бога-громовика, разбивающего облачные ульи и пожирающего скрытый в них мед. В народных сказках могущественный Перун выступает в виде богатыря Ивана-Медведка[949]. Значимость божества, слившегося с образом медведя, проявилась в наделении его небесной проекцией и в космогонических представлениях о «звездных медведях», отразившихся в названиях созвездий Большой и Малой Медведиц. Кроме того, в поверьях разных народов медведь обладал чертами мифического змея — хозяина нижнего, подземного мира. Майничева отмечает, что в ряде русских сказок образ медведя замещает в ролевом отношении Кощея — повелителя преисподней[950].

Таким образом, медведь — урман выступал как повелитель трех миров: небесного, земного и подземного/нижнего, что представляет интерес для анализа значения названий Урмия/Варния (Вармия).

В уже приводимой работе Т. В. Гамкрелидзе и В. В. Иванова «Индоевропейский язык индоевропейцы», в частности, в главе «Животные „нижнего мира“» приводится интересный материал по обозначениям змеи или мифологического Змея в индоевропейских языках. Змей или змея выступали в числе основных мифологических существ и воспринимались мифопоэтическим сознанием как владыки подземного «нижнего» мира. В названной работе приводятся лексемы для обозначения змея в различных индоевропейских языках, соотносимые друг с другом и явно перекликающиеся с названиями Урмии/Варнии (Вармии). Авторы обращают внимание на то, что исходные архаические названия для мифологической змеи с течением времени претерпевали табуистические преобразования, что приводило к замене первоначальной индоевропейской основы на новые варианты, часто иносказательной природы типа «ползающие животные», «ползающие насекомые» или просто «ползающие по земле». Семантические переходы «червь» ~ «насекомое» ~ «змея» ~ «ящерица» объясняются их отнесением к родственной группе животных. Например, змей или змея обозначаются следующими словами: лат. uermis-червь, лит. vaȓmas — насекомое, комар; др. — рус. вермие — саранча, черви; гот. waurmis — змея, др. — исл. ormr — змей, др. — англ. wyrm — змей, дракон, червь.

Отсюда в ряде диалектов — название пурпурной краски: прус, wormyan «красный» (дословно: «цвета червя»), укр. вермяний «красный», др.-в. — нем. giuurmōt «окрашенный в красный цвет», др. — англ. wurma «пурпур» (балто-славяногерманская лексическая изоглосса): индоевропейское *ṷṛmi-, *ṷṛmo-.

Фонетическое сходство с этой основой, по мнению авторов, обнаруживает другая индоевропейская основа с тем же значением: согд. kyrm «червь», перс. kirm «червь», прус, girmis — личинка, лит. kirmis «червь», ст. — слав. črĭvĭ «червь» (отсюда в славянском обозначении красного цвета: ст. — слав. črĭvenu «красный, червоный», полностью аналогичное такому же обозначению от основы *ṷṛmі-). К этим основам, добавляют Гамкрелидзе и Иванов, примыкает формально основа *moг-ų/ųar-m — «муравей», др. — рус. муравей; др. — инд. vатrá «муравей»[951].

Таким образом, мы видим, что название Урмия/Варния (Вармия) связано с обозначениями водной стихии, которые восходят как к древнеиндоевропейским др. — инд. vār-, vāri- «вода», так и к сохранившимся в лит. jūra «море», прус. іūrіn «море», но представленным многочисленными русскими гидронимами с основой юр-, следовательно, имевшими связь с языком древних русов. Помимо этого, названия Урмия/Варния (Вармия) соотносятся с мифологическими существами, значимыми в культовом отношении: медведем-урманом и «ползающими животными», восходящими к лат. uermis — червь, лит. vaȓmas — насекомое, комар; др. — рус. вермие — саранча, черви, что в обобщенном виде соединялось с основным мифологическим существом нижнего или подземного/подводного мира змея или змеи.

Медведь и змея, как известно, занимали ведущее место в культовой и фольклорной традиции Литвы вплоть до наших дней. Исследовав происхождение названия Урмия/Варния (Вармия), можно понять, почему: эти культы были заложены первыми насельниками этой земли — древними русами и составлявшими с ними культурно-языковой симбиоз представителями гаплогруппы N1c1 — будущими пруссами и другими балтскими народами. Одним из самоназваний этого полиэтнического сообщества было урмане, по объекту своего поклонения медведю-урману, со временем принявшего образ Перуна-Медведка. Поскольку самоназвание урмане сохранилось именно в русской летописной традиции, логично считать его восходящим к древним русам.

В других индоевропейских культурах, согласно Гамкрелидзе и Иванову, по причине своей культовой значимости и табуирования первоначального названия, название медведя заменяется описательными наименованиями по разным признакам. Так, в балтийских языках возникает другой эвфемистический термин для «медведя»: прус, tlok- в Tlokunpelk clokis «Медвежье Болото», от clokis (лит. lokȳs, лат. lâcis)[952].

Вот с этой землей Урмии/Варнии (Вармии), находившейся в самом восточном углу южнобалтийского побережья, и был связан титулом князь ур-манский летописный князь Олег. С течением веков менялась политическая и религиозная ситуация на Южной Балтии, новые силы выходили на историческую арену, перекраивались прежние границы, возникали новые наименования этносов и политий, т. е. кардинально менялась вся жизнь, и только старинные названия, смысл которых был занесен течением времени, молчаливо хранили память о старинных традициях. Этноним урмане сохранился у летописцев, и вероятно, очень архаичен, причем являлся, скорее всего, этнонимом теофорного происхождения — был названием «по вере». Наиболее раннее название, под которым стала известна страна — это Варния или Вармия. Политониму Вармия определенно соответствуют армане в Тверской летописи или армене в Вологодско-Пермской и Никаноровской летописях, вероятно, сменившие более архаичных урман. Тем более, что чередование именных основ ур- и ар- или ар- и вар- выступает в русском языке как «обыгрывание» родственных морфем (см. приток средней Волги Ардым и его вариант Урдома, а также Ворема и Орема) и явилось следствием использования табуирования с целью «скрыть „божественные“ первозначения, связанные с основным мифом о создании Вселенной» (см. выше о работах М. М. Маковского и Р. Якобсона).

С XIII в. на территориях от Северного до Балтийского Поморья получил известность такой вариант древнего субэтнонима как мурмане, который, согласно вышеприведенному анализу, изначально был в ходу на Северо-Западе Восточной Европы как исконная часть древнерусской традиции), а на фоне исторических потрясений XIII в. мог вместе с частью его носителей переместиться и на восток Южной Балтии. Есть достаточно оснований полагать, что в раннем средневековье носители этого имени мурмане — предтечи имени русских поморов, освоили северное побережье достаточно далеко на запад, отсюда и «Мурманский конец» или Мурман Западный из исторических документов XVІ-XVІІ вв., т. е. берег от нынешней государственной границы с Норвегией и до мыса Святой нос. Это разграничение по реке Ворьеме было произведено в 1826 г. российским представителем полковником Галяминым и норвежским майором Мейлендорфом.

Но скорее всего древние мурмане осваивали северное побережье намного дальше на запад, возможно, вплоть до Атлантики и вглубь Скандинавского полуострова по Лапландии, поскольку в русских исторических документах сохранилась взаимозаменяемость названий Лопь, т. е. Лапландия и Мурманская земля[953]. Но Лапландия явно выходит за рамки только Норвегии, поэтому именование Лапландии Мурманской землей позволяет предположить, что саамы и древние русы с глубокой древности образовали область единого культурного симбиоза в границах всей исторической Лапландии. На такие предположения наводят, например, названия двух истоков реки Лулео (Luleå) Тара и Кама, являющиеся именами женских божеств, известных по древнеиндийской мифологии, унаследованной впоследствии буддизмом. Поскольку эти же названия гидронимов выявляются на территории России от Алтая и Сибири (река Тара на Алтае и Тара как приток Иртыша; река Кама — приток Оми) до Восточной Европы (реки Тара на Владимирщине и на Брянщине; река Кама — крупнейший приток Волги) и далее на Русском Севере (реки Тара в Вельском уезде и Тарка в Мурманском уезде; река Камавелица в Тотемском уезде и Камозеро в Кемском уезде), т. е. по всему ареалу миграций ариев на восток и древних русов — на восточноевропейских просторах. Это в который раз напоминает о высказывавшейся здесь неоднократно мысли об общих истоках древнерусской и арийской культурных традиций, к которой принадлежали и мифологические теонимы, образы которых уносились ариями в русле их миграций.

Представляется, что исторический водораздел между древними мурманами и их прямыми наследниками русскими поморами (новое имя принадлежало новому времени) произошел на севере с распространением христианства на Руси, в частности, на Русском Севере. Почитатели культа Волоса в различных его проявлениях должны были быть враждебно настроены к переселенцам из Новгородчины, с которыми приходило православие. Именно религиозными противоречиями должны объясняться летописные упоминания военных столкновений новгородцев с мурманами или выступлений мурманов на стороне иноземных противников новгородцев.

Но этот период отделен от времени князя Олега несколькими столетиями, поэтому является темой другой работы. Однако без восстановления всей глубины древних традиций Урмии/Варнии (Вармии) не понять и исторических событий с участием мурман в XIII–XVI вв. А его и перестали понимать, начиная с XVIII в. В XVII в. еще помнили, о чем свидетельствует рассказ у Карамзина, приведенный им при описании приема у Лжедмитрия: «Во время обеда привели двадцать лопарей, бывших тогда в Москве с данью, и рассказывали любопытным иноземцам, что сии странные дикари живут на краю света, близ Индии и Ледовитого моря, не зная ни домов, ни теплой пищи, ни законов, ни Веры»[954]. Не в ту ли Индию или царство Индейское ходил походом тезка князя Олега былинный Вольга и откуда брал он себе в жены царицу Азвяковну, молоду Елену Александровну и где потом сам становится царем?

Пока этот вопрос — глас вопиющего в пустыне, поскольку древней истории Русского Севера у нас нет, ибо она скрыта под ущербными историческими утопиями, и вопрос исследования этих утопий необходим для того, чтобы постепенно очищать от них российскую историческую науку.

Связь князя Олега с южнобалтийской Вармией/Урмией и таким образом — с титулом князя урманского имеет еще одно подтверждение. Это родство сакральных традиций городов Поморья с фразой князя Олега о Киеве «Се буди мати градом русским». Эта фраза безусловно уводит на южнобалтийское побережье, поскольку именно в Поморье была зафиксирована «материнская» классификация главного города Поморья. С. Гедеонов и А. Котляревский писали о том, что в латинских источниках отмечалось, что Щецин был старшим городом в Поморье, мать и глава всех городов поморских (Pomeranorum matremque civitatum). Известно, что Щецин был крупнейшим сакральным центом на Южной Балтии, где на холме стоял храм одного из великих божеств Триглава.

Относительно фразы князя Олега сложилось мнение, что термин «мати» здесь следует понимать как «метрополия»[955]. При этом особенно не задумываются над тем, что греческое «metropolis» от meter мать + polis город существовало совершенно в ином историческом контексте. В Древней Греции — это название города-государства по отношению к основанным им поселениях в чужих землях или обозначение для государства, владевшего захваченными им землями. Вряд ли общепринятое понимание термина «метрополия» подходит к летописной истории объединения Новгорода и Киева.

Как известно из рассказа летописи, в 882 г. Олег Вещий выступает в поход и присоединяет к своим владениям Киев. «И съде Олег княжа в Киевъ, и рече Олегъ: „Се буди мати градомъ русьским“». То есть в данном историческом контексте городом — княжеством, захватившим Киев, выступает Новгород. Следовательно, Новгород и есть метрополия. С какой же стати новгородскому князю Олегу ставить всё с ног на голову и завоёванной земле давать статус владетеля, а Новгород объявлять колонизованной периферией? Историческая мысль явно отрывается от всякой логики. Совершенно очевидно, что термин «мати» имеет здесь другое значение. Но всё дело в том, что этим термином историческая наука практически не занималась, удовлетворившись подставкой в летописный контекст значения «метрополии».

Невнимание исторической науки к термину «мати» объясняется тем, что термин наиболее полно раскрывается в весьма специфическом источнике — в древнерусском памятнике космогонического содержания, духовном стихе о «Голубиной книге». Ядро этого древнейшего произведения русской духовной культуры совершенно очевидно оформилось на глубине тысячелетий, но письменно тексты «Голубиной книги» были зафиксированы в XVIII в., как и многие произведения устной традиции. В «Голубиной книге» «мати» — это не просто «матерь» или «мать», этим словом обозначался главный, т. е. сакрально наиболее важный природный и социальный предмет (земля, море, возеро, река, город, церква, птица, зверь, гора, камень, дерево, трава). На вопрос: Кая земля всем землям мати, — «Голубиная книга» отвечала: «Свято-Русь земля — всем землям мати». Зафиксировано понятие «мати» и на уровне народного сознания. В словаре Даля относительно Волги приведено выражение: Волга всем рекам мати. То есть в народной памяти образ Волги для древних русов закрепился как образ наиболее священной реки, персонифицированной в образе Волги-матушки. Следовательно, при князе Олеге на вопрос Голубиной книги: «Который город всем городам мати», учреждался ответ: Киев «буди мати градомъ русьским», т. е. Киев наделялся ролью сакрального центра среди городов Руси, в соответствии с древнейшей мировоззренческой системой русов или в соответствии с древнейшей языческой традицией.

Теперь пора задать следующий вопрос: а по какой причине князь Олег использовал терминологию «Голубиной книги»? И здесь необходимо прояснить один важный момент, связанный с правлением его предшественника князя Оскольда. Сейчас собрано достаточно свидетельств источников о том, что князь Оскольд принял христианство после похода на Константинополь в 860 году. Вслед за князем крестились и многие русы. Сведения об источниках и литературе по этой проблеме собраны в книге С. В. Шумило «Князь Оскольд и христианизация Руси»[956]. Но видимо, с какого-то времени киевляне стали проявлять недовольство князем ли Оскольдом, или новой религией, или тем и другим вместе.

Поэтому вокняжение Олега в Киеве было не столько результатом захвата, сколько результатом сговора его с киевлянами, желавшими свергнуть князя-христианина. Еще Татищев писал: «Блаженный же Оскольд предан киевляны и убиен бысть, и погребен на горе, иде же стояла церковь святого Николая…»[957], т. е. консервативные круги киевского общества пожелали возврата к своим тысячелетним традициям, носителя которых они видели в князе Олеге и которые в то время сохранялись и на Балтийском Поморье, и вероятно, на Новгородчине. Совершенно очевидно, что южнобалтийские сакральные традиции были родственны древнерусской духовной архаике. В разные эпохи они связывали, наверняка, Русскую равнину и Южную Балтию. Ход истории мог время от времени прерывать эти связи, но память народная хранила знание о них и вызывала их из небытия тогда, когда ощущалась потребность. Так было и при вокняжении князя Олега в Киеве. При учреждении основ своего государства, определив Киев на роль южнорусского сакрального центра, князь Олег как бы очертил границы объединенной Руси с севера на юг. Естественно, сделать это он мог только в том случае, если сам принадлежал к этой древнерусской сакральной традиции, запечатленной в «Голубиной книге»[958].

Как справедливо подчеркнул исследователь «Голубиной книги» М. Л. Серяков, князь Олег при учреждении основ своего государства, определив Киев как «мати», использовал религиозно-философскую терминологию «Голубиной книги» и этим символическим актом восстановил космический миропорядок в только что созданном им Древнерусском государстве, включив туда Киев, а через него и всю страну в общий контекст древнерусской сакральной традиции и провозгласил Киев священным центром[959]. Кроме того, что князь Олег определил Киев на роль южнорусского сакрального центра, отметив его именем мати, он вернул традицию вселенского закона роты (риты/рты) на Русь. Под ее знаком был заключен князем Олегом его договор с Византией: «Царь же Леонъ со Олександромъ миръ сотвориста со Олгом, имешеся по дань и роте заходивше межы собою, целоваше сами крестъ, а Олга водише на роту и мужи его по Рускому закону, кляшася оружьемъ своим, и Перуном, богом своим, и Волосом, скотьемъ богомъ, и утвердиша миръ»[960].

Поморский Щецин как мати и Киев как мати выступают как бы двумя полюсами той территории, которую князь Олег соединил в единое сакральное пространство. И деятельность князя Олега должна исследоваться именно в этих масштабных рамках. Но как известно, этого не делается, поскольку норманисты по-прежнему, цепляются за абсурдную мысль о скандинавском происхождении князя Олега, пытаясь представить его выходцем из датских или норвежских локальных династий, «который оказался в Восточной Европе, во главе смешанного войска захватил Киев и стал великим русским князем».

До тех пор, пока такая ситуация существует в российской исторической науке, научное исследование проблематики начального периода русской истории практически невозможно.

Теперь несколько слов о происхождении княгини Ольги. Изучение материалов, связанных с жизнеописанием княгини Ольги, содержит интересный материал для размышлений о генеалогических связях княженья словен (как, впрочем, и других летописных княжений). Но этот материал практически не исследовался, а если и упоминался, то разве затем, чтобы сказать: смотрите, сколько несообразного, разнородного, а следовательно, выдуманного имеется в летописной и устной традициях.

Дело в том, что в летописях и других источниках о происхождении княгини Ольги она называется то родом от «Болгаръх», то сестрой Аскольда и Дира, то из рода Гостомысла, то дочерью простых родителей. С точки зрения современной науки, все эти версии противоречат друг другу. Но в рамках родовых традиций и системы генеалогических связей эти данные вполне могут увязываться друг с другом: можно считаться родством со знаменитыми предками, но потерять родовое имя в силу неподходящего брака или других обстоятельств, можно быть урожденной княжной по материнской линии и ханшей — по отцовской, можно было быть названной дочерью или сестрой и т. д. известных деятелей в силу разных обстоятельств.

Под влиянием норманизма, упорно отрицающего древнерусский институт княжеской власти до Рюрика, вопрос о генеалогических связях летописных княжений и после призвания Рюрика остается «на обочине» исторических исследований. Хотя летописание содержит немало указаний на широкий круг междинастийных связей русских княжений. Например, в Никоновской летописи, обсуждая возможных кандидатов на княжеский престол, предлагали: «…поищем и уставим такового или от нас, или от казар, или от полян, или от дунайчев, или от варяг…».

Но в Житии кн. Ольги сообщалось, что была она «от языка варяжска», этого было достаточно для норманистов везде, где только можно, включая и справочные сайты, стремиться растолковывать, что варяжское происхождение Ольги подтверждается ее именем, имеющим соответствие в древнескандинавском как Helga. То есть ненавязчиво, но с завидным упорством подбрасывается мыслишка: раз имя «соответствует» древнескандинавскому Helga, то и происхождение Ольги должно… соответствовать тому же. Этническая принадлежность согласно имени — на этом норманизм стоит с XVIII в., и за его предел выходить не собирается.

Как обстоят дела с древнескандинавским Helga, здесь было показано со всеми подробностями: «древнескандинавская» Хельга произошла от древнерусской Ольги/Ельги, причем произошло это на несколько столетий позднее времени жизни княгини Ольги. Ну, и какова теперь цена норманистскому умствованию?

Однако в силу того, что образ «древнескандинавской» Хельги, навязанный норманизмом науке, заполонил большую часть работ, посвященных княгине Ольге, потребуется время для преодоления этой ненаучной «тяги». Поэтому полагаю, пока достаточно будет только кратко перечислить известные данные, связанные с родословием княгини Ольги.

В Лаврентьевской летописи сказано: «…по Ѡлзѣ и слоушаша и приведоша ему женоу от Пъскова именем Ѡлену»[961]. В НИЛ сообщается: «Егда Игорь возмужа, ожени его Олег, поят за него жену от Изборска, рода Гостомыслова, иже Прекраса нарицашеся, а Олег преименова ю и нарече во свое имя Ольга»[962]. В «Житиях святых» о княгине Ольге рассказывается: «Блаженная Ольга происходила из знаменитого рода: она была правнука Гостомысла, того славного мужа, который начальствовал в Великом Новгороде до тех пор, пока, по его же совету, не был призван из Варягов на княжение русское Рюрик с братьями. Родиной же Ольги была весь Выбутская, ныне близ города Пскова, тогда еще не существовавшего»[963].

В конце XIX в. настоятель Троицево-Сергиевой Лавры архимандрит Леонид опубликовал новые сведения о родословии княгини Ольги, почерпнутые из обнаруженного им фрагмента древнего летописца («Новый Владимирский летописец»). Арх. Леонид напомнил слова М. П. Погодина о том, что о роде супруги Игоревой великой княгини Ольги, бессмертной в нашей истории по многим отношениям, до сих пор не сказано было еще ничего решительного.

И далее продолжил, что в XVI в. было создано житие св. Ольги, вошедшее в «Книгу степенную царского родословия» как подробное описание ее княжения, где говорится что св. Ольгу «…произведе Плесковская страна, иже от области Царствия Русския земли от веси, именуемыя Выбутской… от рода ни княжеска и ни вельможеска, но от простых людей». Эти данные вошли в русское историеписание и повторялись впоследствии многими поколениями российских историков, поскольку, по словам арх. Леонида, до этого жития не было известно ни одного письменного свидетельства, подробно освещающего происхождение княгини Ольги. Однако, продолжает он, занимаясь описанием рукописей покойного графа А. С Уварова, в прошлом году я нашел в одном историческом сборнике второй половины XV в. отрывок из древнего летописца (который по своему содержанию может быть назван Владимирским), где описываются в сжатом виде события русской истории с 862 по 1174 г. (до смерти Андрея Боголюбского). Неизвестный составитель этого летописца (начинающегося родословием русских князей до 1490 г.) в изложении событий следует, очевидно, указаниям нашей первоначальной летописи, но заметно уклоняется от повторения всех легендарных сказаний, встречающихся на первых годах оной, а местами делает весьма дельные и любопытные дополнения и пояснения некоторых мест своего главного источника. Вместо дословного повторения записи первоначальной летописи под 903 г., что Олег взял своему воспитаннику и сроднику Игорю жену из Плескова, именем Ольгу, летописец XV в. пишет: «Игоря же жени в Болгарех, поят за него княжну именем Олгу. И бе мудра велми». Итак, вот письменное свидетельство, сделал вывод арх. Леонид, идущее из XV в., о том, что еще до написания пространного жития св. Ольги (в XVI в.) русский летописец во Владимирской области знал, что св. Ольга была родом из Болгарии и происходила не из поселянок, а была болгарская княжна. А из этого уже само собою проистекает заключение, считает арх. Леонид, что под Плесковым первоначального летописца он имел причины разуметь не Псков, а древний болгарский город Плесков, который был основан Константином Великим. По мнению архимандрита Леонида, найденный им летописец сделал свои пояснения и дополнения к ПВЛ не голословно, а на основании других старых летописцев, до нас не дошедших[964].

Как сказано выше, внимательное исследование междинастийных связей русских летописных княжений может дать вполне логичное объяснение всем, на сегодня кажущимся противоречивыми, сведениям о родословии княгини Ольги. Очень существенными, на мой взгляд, являются данные из Типографской летописи (конец XV в.) и из Пискаревского летописца о том, что «Нецыи же глаголют яко Ольгова дщерь ве Ольга»[965]. По-моему, это сообщение хорошо сочетается со словами НИЛ: «Олег преименова ю и нарече во свое имя Ольга».

Я в течение многих лет занимаюсь исследованием традиций поддержания преемственности власти в княжеских/монархических институтах власти и знаю, что важную роль в этих традициях играло удочерение/усыновление лица, которое необходимо было ввести в члены правящего рода. Среди наиболее известных примеров подобного рода можно назвать усыновление бездетной королевой Дании, Норвегии и Швеции Маргаретой (1353–1412) ее внучатого племянника Богуслава Поморского, которого нарекли именем Эрика, и он сделался наследным принцем в трех скандинавских королевствах. Благодаря традиции усыновления была основана и ныне существующая шведская династия Бернадоттов. В 1809 г. сразу после коронования, тяжело заболел шведский король Карл XIII (правил 1809–1818). Его единственный сын умер в младенчестве, а слабое здоровье короля не оставляло надежды на другое потомство. Для решения проблемы наследования власти решили пригласить французского маршала Ж.-Б. Бернадотта. Была проведена церемония усыновления маршала Бернадотта шведским королем Карлом XIII (кандидат со стороны должен стать членом правящего рода) и принятия лютеранской веры (наследник престола как будущий правитель должен быть той же сакральной системы, что и руководимый им социум), после чего маршал Бернадотт, получив династийное имя «Карл Юхан XIV» (имя правителя — важный элемент сакральной традиции — должно соответствовать родовому именослову), был провозглашен на заседании риксдага наследным принцем шведского престола[966].

Сводные данные Иакимовской летописи и Пискаревского летописца позволяют предположить, что князь Олег удочерил девушку по имени Прекраса, которая получила его родовое имя Ольга и стала членом княжеского рода, к которому принадлежал и князь Рюрик, и в этом случае Ольга, совершенно верно, становилась «правнукой Гостомысла». Почему надо было провести удочерение, мы сейчас не знаем, ибо вместо нормального изучения истории династии Рюриковичей, невероятное количество времени и средств ушло на бесплодное пересыпание из пустого в порожнее выдумок про «скандинавские» имена русских князей.

Датский политический миф и отождествление Мурмана с Норвежской землей

Рождение норманизма от чресл шведского политического мифа с его идеями шведского происхождения Рюрика и происхождения имени Руси от шведских родсов исследуется рядом ученых (В. В. Фомин, Л. П. Грот), о чем неоднократно упоминалось в данной работе.

Но оказывается шведский политический миф, получивший развитие в XVII в. как информационная технология для оправдания отторжения русских земель в свою пользу, был не одинок в своих попытках использовать в качестве отмычки манипулирование историей. В тени фантазий «Атлантиды» Рудбека оказался датский политический миф, с помощью которого датская корона пыталась отторгнуть древнерусский Мурман и весь Кольский полуостров.

Выше было названо имя Карла Тиандера как основоположника идеи того, что русское слово мурман образовано от скандинавского норманд и означает норвежцев. И это правильно, если говорить о введении этого толкования в научный оборот. Но рождение самой идеи изначально было связано не с наукой, а с политикой, точнее, с датскими политическими интересами на Русском Севере. При недостаточной исследованности датского политического мифа как утопии, повлиявшей на развитие изучения древнерусской истории, очерчу только контуры данной проблемы, используя имеющийся доступный материал.

Международные отношения на Мурмане в XVI в. определялись отношениями между Русским государством и Данией, поскольку Норвегия с 1536 г. потеряла право иметь собственного короля и сделалась провинцией Датского королевства под властью датского короля. В связи с этим с середины XVI в. со стороны датской короны стали предприниматься попытки «урегулирования» пограничных споров с русским царем из-за Лапландии. В 1556 г. Иоанн Грозный пожаловал Печенгский монастырь речными и морскими угодьями, и западные границы этих угодий прошли по реке Паз. Через три года после этого пожалования сборщик дани Ефим Анисимов жаловался царю на датчан, отнявших у лопарей половину реки Полной и не пустивших его на реку Тенную, на которой жили лопари, также вносившие дань в русскую казну.

С этого времени, как пишет историк В. Л. Державин, датчане стали предпринимать сбор информации такого характера, которая могла бы обосновать права Норвегии, то бишь датской короны на всю Лапландию, и содействовать тем самым превращении ее в датскую колонию. После ухода русских с реки Полной Дания усилила свою активность и стала направлять жалобу за жалобой на «незаконные» действия царских подданных в «норвежских» землях, хотя имелись в виду владения печенгского монастыря. В 1574 г. датский посол в Москве стал настаивать на проведении съезда для урегулирования «неразрешенных» вопросов, положив начало переговорному процессу по лапландскому вопросу. В целом, подчеркивает Державин, желание Дании установить «справедливую» границу неслучайно совпадало по времени с ведением Русским государством изнуряющей Ливонской войны[967].

«Справедливая» граница на деле означала отторжение всего Кольского полуострова в пользу датской короны. Судя по документам, некоторые из обителей, такие как Печенгский, Петровский в Коле и Рождественский в Кандалакше в течение какого-то времени вынуждены были платить дань датчанам, но с 1584 г. прекратили. По этому поводу датчане тоже заявили протест, но настоятели монастырей ответили, что у них нет соответствующих царских распоряжений. С воцарением Федора Иоанновича жалованная грамота Печенгскому монастырю была подтверждена, помимо этого царь высказался о Лапландии как о своей исконной вотчине и отверг притязания Дании на «спорные» территории, на что воеводе князю Васильчикову были даны четкие указания о том, что: «та поморская земля исстари вотчина государя». В ответ король Фредрик II отправил в Москву письмо, где заявлялось, что принадлежность Лапландии Норвегии доказывается тем, что сами царские подданные называют ее мурманской, что значит норманской землей, и это свидетельствует о правоте датских претензий. Письмо вызвало гнев царя и резкую отповедь, что «ныне было нам и непригоже послов слати на съезд для зазорных слов». Известно, что для запланированных переговоров 1586 г. для датских послов готовилась инструкция, в которой также «обосновывались» права датского короля на весь Кольский полуостров и содержались требования о повсеместном обложении населения полуострова пошлиной и десятиной.

Аналогичные требования в более подробном изложении были подготовлены к переговорам в Москве в 1595 году. В требованиях приводились следующие аргументы: русские сами называли Лапландию Мурманской, т. е. норманской землей, датчане издавна собирали дань в Биармии, с которой они отождествляли Поморье, очевидцы всегда могут подтвердить то, что Лапландия раньше входила в состав Норвегии. В 1601 г. в Москву было отправлено новое датское посольство со старыми претензиями на весь Кольский полуостров и с дополнительными «доводами», основанными на «исторических» аргументах, в частности, со ссылками на труды Саксона Грамматика и Мюнстера, из которых, по уверению датчан, тоже якобы можно было почерпнуть сведения о том, что Лапландия всегда принадлежала Норвегии, читай — Дании[968]. К «историческим» аргументам присовокуплялось предложение выкупить Колу за издевательски ничтожную сумму — 50 тысяч талеров. В работах И. Ф. Ушакова и В. Л. Державина со ссылкой на Г. В. Форстена приводятся ответы государевых людей и самого государя (тогда на престоле был Борис Годунов) на перечисленные «аргументы» датчан. Относительно возможности продажи Лапландии было заявлено, что «хотя у царя много земель, но собственности своей он не уступит королю, если бы тот и предложил ему и пять раз по сто тысяч». Согласитесь, очень достойный ответ.

По поводу «исторических» аргументов в статье Форстена дан ответ Бориса, который с явной усмешкой отпарировал, что ссылками на историков нечего доказывать принадлежность Лапландии Норвегии. «Историки много пишут, но не всегда передают истину. Свидетельства живых людей имеют гораздо большее значение»[969]. Слова Бориса Годунова подтверждают вышесказанное: до XVIII в., т. е. до того времени, как тьма западноевропейских утопий сгустилась над российской исторической мыслью, и русское общество, и русские правители владели знанием о глубоких корнях русской истории, включая и Русский Север, при этом знание было основано как на письменной традиции, так и на устной. Точна и оценка, данная Борисом Годуновым западноевропейскому историозодчеству того периода, когда готицизм и версии выдуманного величия скандинавских стран в древности набирали силу. Скандинавским же историкам потребовалось несколько сот лет для того, чтобы признать труд Саксона Грамматика художественным произведением в большей части его датской истории. А в XVII в. как видим, датская политика пыталась использовать сочинение Саксона как достоверные исторические свидетельства для вымогательства материальных выгод у Русского государства.

Какую мораль можно извлечь уже сейчас из вышеизложенного?

По моему глубокому убеждению, когда в высоких политических кругах какого-либо государства начинают проявлять горячий интерес к филологическим наукам, в результате чего появляются официальные документы, якобы подтверждающие, что твои земли вместе с поселениями, морской торговлей, товарами и деньгами не твои и подлежат отдаче, то такие филологические экзерсисы должны вызывать немедленное подозрение в подлоге. Так, собственно, в русской политической мысли XVІ-XVII вв. к претензиям датской короны и относились. Но в XVIII столетии ситуация изменилась. Факты русской истории оказались объектом манипулирования в русле западноевропейских утопий, рожденных изначально в «сотрудничестве» между королевскими канцеляриями и научными центрами и постепенно становясь привычным элементом западноевропейских академических работ.

Знал ли Тиандер об изложенных фактах датско-русских отношений? Не мог не знать. Ведь, например, упомянутая статья Форстена была опубликована задолго до академического «открытия» Тиандера: мурмане значат норманны, т. е. норвежцы. Однако несмотря на то, что все факты об изначальном авторстве датского политического мифа в отождествлении мурманской земли с норвежской землей казалось бы налицо, именно это толкование до сих пор безраздельно господствует в академических работах. И данный факт оказывает не только крайне негативное влияние на развитие изучения истории Русского Севера, но и создает питательную среду для размножения датского политического мифа, правда уже в норвежской упаковке. На практике это означает финансирование и проведение на практике проектов региональной «наднациональной» политики на севере России, в рамках которых стремятся внедрять в сознание жителей, представителей исторической науки, представителей региональной власти и общественности на данной территории Российской Федерации идей по изменению исторической российской идентичности, ложной региональной самоидентификации или так называемой особой «северной» идентификации, отличной от остальной России. Составляющими идеи «северной идентичности» являются утверждения о том, что первопоселенцами на севере были финно-угры, но проявлявшие особую склонность к северогерманской, то бишь норвежской культуре, такие вот финно-угорские германцы. Очевидно, что концепция особой «северной идентичности» вобрала в себя и рудбекианизм, и датский политический миф. А цель прежняя — фактическое разрушение российской территориальной целостности.

Список сокращений

АЗР — Акты, относящиеся к истории Западной России. Т. 1–5

АО # — Археологические открытия. (Год)

БАН — Библиотека Академии Наук, Санкт-Петербург

ВДИ — Вестник древней истории

BE — Вестник Европы

ВИ — Вопросы истории

ВИД — Вспомогательные исторические дисциплины

ВЛГПУ — Вестник Липецкого государственного педагогического университета

ВРВИ — Варяго-русский вопрос в историографии / Составит, и ред. В. В. Фомин. М., 2010. Вып. 2 в серии

ВЯ — Вопросы языкознания

ДГ # — Древнейшие государства на территории СССР. Материалы и исследования. (Год)

ДГВЕ # — Древнейшие государства Восточной Европы. Материалы и исследования. (Год)

ИОРЯС — Известия Отделения русского языка и словесности Академии наук

ЖМНП — Журнал Министерства народного просвещения

КСИА — Краткие сообщения Института археологии Академии наук;

КСИИМК — Краткие сообщения Института истории материальной культуры

ЛЛ — Лаврентьевская летопись

НПЛ — Новгородская первая летопись

ОИ — Отечественная история

ПВЛ — Повесть временных лет

ПСРЛ — Полное собрание русских летописей

РГАДА — Российский государственный архив древних актов

РГБ ОР — Российская государственная библиотека. Отдел рукописей

РИ — Российская история

РНБ ОР — Российская национальная библиотека. Отдел рукописей

Сб. РИО — Сборник Русского исторического общества

СА — Советская археология

СС — Скандинавский сборник

ТОДРЛ — Труды отдела древнерусской литературы Института русской литературы АН СССР

ЧОИДР — Чтения в Обществе истории и древностей российских при Московском университете

MGH — Monumenta Germaniae Historica

SO — Slavia Occidentalis

Указатель авторов публикаций в 1–5 выпусках серии «Изгнание варягов из русской истории»

(б/а) О Второй международной конференции «Начало Русского мира». III, 554–558

Азбелев С. Н. Гостомысл. II, 598–619

Аксаков И. С. По случаю юбилея Ломоносова. III, 68–73

Брайчевский М. Ю. «Русские» названия порогов у Константина Багрянородного. II, 566–580

Венелин Ю. И. Известия о варягах арабских писателей и злоупотребление в истолковании оных. IV, 95–107

Венелин Ю. И. Скандинавомания и ее поклонники, или столетние изыскания о варягах. Историко-критическое рассуждение. IV, 25–81

Германн Й. История и культура западных славян. V, 113–128

Городинская Р. Б. Ломоносов в немецкой литературе XVIII в. III, 250–263

Грот Л. П. Имена летописных князей и корни древнерусского института княжеской власти. V, 245–500

Грот Л. П. О Рослагене на дне морском и о варягах не из Скандинавии. III, 311–553

Грот Л. П. Путь норманизма: от фантазии к утопии. II, 103–202

Грот Л. П. Утопические истоки норманизма: мифы о гипербореях и рудбекианизм. I, 321–338

Дитяткин Д. Г. Комментарии к книге А. Л. Шлёцера «Опыт анализа русских летописей». IV, 354–358

Дитяткин Д. Г. Комментарии к Предисловию и замечаниям А. А. Куника к «Отрывкам из исследований о варяжском вопросе» С. А. Гедеонова. IV, 166–174

Дитяткин Д. Г. Комментарии к работе М. П. Погодина «Г. Гедеонов и его система о происхождении варягов и руси». IV, 241–250

Ильина Н. Н. Изгнание норманнов. Очередная задача русской исторической науки. I, 19–136

Крадо Т. Н. Бельгийский ученый Рене Леклерк о Ломоносове. III, 286–288

Кузьмин А. Г. Одоакр и Теодорих. II, 522–537

Кузьмин А. Г. Руги и русы на Дунае. II, 538–554

Кузьмин А. Г. Тайны рождения русского народа. I, 137–307

Куник А. А. Предисловие и замечания к «Отрывкам из исследований о варяжском вопросе» С. А. Гедеонова. IV, 135–166

Лавровский П. А. О трудах Ломоносова о грамматике языка русского и по русской истории. III, 93–114

Даманский В. И. Столетняя память М. В. Ломоносову. III, 74–92

Ланжевен Л. Ломоносов и французская культура XVIII в. III, 208–249

Лукошков А. В. Истоки и закономерности развития древнерусского судостроения. IV, 359–478

Меркулов В. И. Варяги и варяжские законы. IV, 121–134

Машин В. А. Варяго-русский вопрос. II, 11–102

Пауль А. К вопросу о названии племени королевства ободритов. V, 175–236

Пауль А. Норманизм на службе фашистской Германии. V, 237–244

Пауль А. Старцы славянские, хранящие в памяти все деяния язычников. V, 129–174

Перевезенцев С. В. Летописец Земли Русской. Очерк-воспоминание. I, 513–534

Перевезенцев С. В. Философские и социально-политические взгляды учителя М. В. Ломоносова Христиана Вольфа. III, 289–310

Погодин М. П. Г. Гедеонов и его система о происхождении варягов и руси. IV, 175–241

Руссов С. Н. Варяжские законы с российским переводом и краткими Замечаниями. IV, 112–120

Сахаров А. Н. 860 год: начало Руси. II, 555–565

Сахаров А. Н., Фомин В. В. Слово к читателю. I, 6–18

Сахаров А. Н. Рюрик, варяги и судьбы российской государственности. I, 308–320

Скрипкин И. Н. Страницы биографии историка Ю. И. Венелина. IV, 109–111

Соколова Н. В. Краткий обзор английской литературы XVІІІ-ХІХ вв. о М. В. Ломоносове. III, 264–285

Талис Д. Л. Росы в Крыму. II, 581–597

Тихомиров И. А. О трудах М. В. Ломоносова по русской истории. III, 115–136

Фомин В. В. Варяги и Русь. V, 7–112

Фомин В. В. Варяго-русский вопрос и некоторые аспекты его историографии. I, 339–512

Фомин В. В. Комментарии к книге Ю. И. Венелина «Скандинавомания и ее поклонники, или столетние изыскания о варягах. Историко-критическое рассуждение». IV, 82–94

Фомин В. В. Комментарии к статье Ю. И. Венелина «Известия о варягах арабских писателей и злоупотребление в истолковании оных». IV, 107–108

Фомин В. В. Ломоносовофобия российских норманистов. II, 203–521

Фомин В. В. М. В. Ломоносов и русская историческая наука. III, 137–207

Фомин В. В. Неопубликованное письмо. Вместо послесловия. III, 559–565

Фомин В. В. Слово к читателю. II, 6–10

Фомин В. В. Слово к читателю. IV, 7–24

Фомин В. В. Слово о Ломоносове. III, 6–68

Шлёцер А. Л. Опыт изучения русских летописей. IV, 251–354

Названия выпусков в серии «Изгнание норманнов из русской истории»:

I — Изгнание норманнов из русской истории. — М., 2010. Выпуск 1;

II — Варяго-русский вопрос в историографии. — М., 2010. Выпуск 2;

III — Слово о Ломоносове. — М., 2012. Выпуск 3;

IV — Скандинавомания и ее небылицы о русской истории. — М., 2012. Выпуск 4;

V — Варяги и русь. — М., 2012. Выпуск 5.

Примечания

1

Шлецер А. Л. Нестор. Ч. I. СПб., 1809. С. нд-не, 325,418–420. Курсив, жирный шрифт и разрядка в цитатах принадлежат авторам.

2

Далин О. История шведского государства. Ч. 1. Кн. 2. СПб., 1805. С. 677; Шлецер А. Л. Указ. соч. Ч. II. СПб., 1816. С. 168–169, 179–180; Мошин В. А. Варяго-русский вопрос // Варяго-русский вопрос в историографии / Составит, и ред. В. В. Фомин. М., 2010 (далее — ВРВИ). С. 24, 26–27, 33–35, 40, 44, 70; Щавелев С. П. 1150: юбилей российской государственности. От «призвания варягов» (862) до основания житийно-летописного города Курска (1032:980). Курск, 2012. С. 18; Карпов С. П. О варягах, юбилеях и нашем образовании… // «Родина», 2012, № 9. С. 6.

3

Petrejus P. Regni muschovitici sciographia. Thet är: Een wiss och egenteligh Beskriffning om Rudzland. Stockholm, 1614–1615. S. 2–6; idem. Historien und Bericht von dem Grossfürstenthumb Muschkow. Lipsiae, Anno, 1620. S. 139–144; Петрей П. История о великом княжестве Московском. М., 1867. С. 90–92; Ewers J. P. G. Vom Urschprunge des russischen Staats. Riga, Leipzig, 1808. S. 53, anm. 2. Об истинных создателях норманизма: шведских авторах XVII — первой трети XVIII в. см., напр.: Фомин В. В. Варяги и варяжская русь: К итогам дискуссии по варяжскому вопросу. М., 2005. С. 8–57; его же. Ультранорманизм в прошлом и настоящем // «Историческое образование», 2014, № 2. С. 22–30.

4

[Манкиев А. И.] Ядро российской истории. СПб., 1791. С. 1–29; Татищев В. Н. История Российская с самых древнейших времен. T. I. М., Л., 1962; Общественная и частная жизнь Августа Людвига Шлецера, им самим описанная. СПб., 1875. С. 51, 53,70; Шлецер А. Л. Указ. соч. Ч. I. С. рмг-рмд, рнѲ-рξ, 67.

5

Ломоносов М. В. ПСС. Т. 6 / Научные редакторы А. Н. Сахаров, В. В. Фомин. М., СПб., 2011. С. 99–130,185–187.

6

Там же. С. 96, 99,128–129,131.

7

Ewers J. P. G. Op. cit. S. 186; Эверс Г. Предварительные критические исследования для российской истории. Кн. 1–2. М., 1826. С. 84; Брусилов Н. Историческое рассуждение о начале русского государства // BE, М., 1811, № 4. С. 285–288, 301–306; Владимирский-Буданов М. Ф. Обзор истории русского права. Изд. 5-е. СПб., Киев, 1907. С. 14.

8

Моиіин В.А. Указ. соч. С. 43–44.

9

Пархоменко В. А. Из древнейшей истории восточного славянства. По поводу изысканий А. А. Шахматова в области территории и этнографии древнейшей Руси// ИОРЯС. 1920. T. XXV. Пг., 1922. С. 476, 482.

10

Иордан. О происхождении и деяниях гетов (Getica). СПб., 1997. С. 86; Ломоносов М. В. ПСС. Т. 6. С. 127–128; Миллер Г. Ф. О народах издревле в России обитавших // Его же. Избранные труды. М., 2006. С. 64; Кузьмин А. Г. «Варяги» и «Русь» на Балтийском море // ВИ, 1970, № 10. С. 33; его же. Начало Руси. Тайны рождения русского народа. М., 2003. С. 156, 160–163, 251, 267; Хрестоматия по истории России с древнейших времен до 1618 г. / Под ред. А. Г. Кузьмина, С. В. Перевезенцева. М., 2004. С. 35; Эрлихман В. В. Русь и варяги в Восточной Европе (ІХ-XII века) // Сб. РИО. Т. 8 (156). Антинорманизм. М., 2003. С. 173.

11

Мачинский Д. А. Некоторые предпосылки, движущие силы и исторический контекст сложения русского государства в середине VIII — середине XI в. // Труды Государственного Эрмитажа. T. XLIX. Сложение русской государственности в контексте раннесредневековой истории Старого Света. Материалы Международной конференции, состоявшейся 14–18 мая 2007 г. в Государственном Эрмитаже. СПб., 2009. С. 483.

12

Пигулевская Н. В. Сирийские источники по истории народов СССР. М., Л., 1941. С. 166; ее же. Имя «рус» в сирийском источнике VI в. // Академику Б. Д. Грекову ко дню семидесятилетия. М., 1952. С. 42–48.

13

Дьяконов А. П. Известия Псевдо-Захарии о древних славянах // ВДИ, М., 1939, № 4 (9). С. 85–90; Пигулевская Н. В. Имя «рус» в сирийском источнике VI в. С. 47; Греков БД. Образование Древнерусского государства и происхождение термина «Русь» // Очерки истории СССР. ІХ-XV вв. Ч. 1. М., 1953. С. 78; Ловмяньский X. Русь и норманны. М., 1985. С. 188–189; Артамонов М. И. История хазар. Изд. 2-е. СПб., 2001. С. 394–398.

14

Рыбаков Б. А. Киевская Русь и русские княжества XII–XIIІ веков. Изд. 2-е. М., 1993. С. 73–75; Брайчевский М. Ю. «Русские» названия порогов у Константина Багрянородного // Земли Южной Руси в ІХ-ХІV вв. (История и археология). Киев, 1985. С. 21–28 (переиздано в кн.: ВРВИ); Трубачев О. Н. В поисках единства. Взгляд филолога на проблему истоков Руси. 3-е изд., испр. и дополн. М., 2005. С. 144, 152; Кузьмин А. Г. История России с древнейших времен до 1618 г. Кн. 1. М., 2003. С. 102–103; его же. Начало Руси. С. 164, 251; Максимович К. А. Происхождение этнонима Русь в свете исторической лингвистики и древнейших письменных источников // КАΣIKION. Юбилейный сборник в честь 60-летия проф. И. С. Чичурова. М., 2006. С. 34.

15

Петрухин В. Я. Комментарии // Ловмяньский X. Русь и норманны. С. 283, коммент. ** к с. 188; его же. Легендарная история Руси и космологическая традиция // Механизмы культуры. М., 1990. С. 99–103; его же. Начало этнокультурной истории Руси IX–XI веков. Смоленск-М., 1995. С. 42–48; его же. «Русский каганат», скандинавы и Южная Русь: средневековая традиция и стереотипы современной историографии //ДГВЕ. 1999 г. С. 128–129; его же. Древняя Русь: Народ. Князья. Религия // Из истории русской культуры. T. I (Древняя Русь). М., 2000. С. 88–94; его же. Русь в ІХ-Х веках. От призвания варягов до выбора веры. М., 2013. С. 95–106; Петрухин В. Я., Раевский Д. С. Очерки истории народов России в древности и раннем средневековье. М., 1998. С. 261–267.

16

Древняя Русь в свете зарубежных источников: Учебное пособие для студентов вузов / М. В. Бибиков, Г. В. Глазырина, Т. Н. Джаксон и др. / Под ред. Е. А. Мельниковой. М., 1999. С. 203; Агеева Р. А. Страны и народы. Происхождение названий. Изд. 2-е, исправл. и дополн. М., 2002. С. 164; Пчелов Е. В. Рюрик. М., 2010. С. 165–167.

17

Дьяконов А. И. Указ. соч. С. 84; Максимович К. А. Указ. соч. С. 34–36.

18

Гаркави А. Я. Сказания мусульманских писателей о славянах и русах (с половины VII века до конца X века по P. X.). СПб., 1870. С. 74–75.

19

Новосельцев А. П., Пашуто В. Т., Черепнин Л. В., Шушарин В. П., Щапов Я. Н. Древнерусское государство и его международное значение. М., 1965. С. 360–365.

20

Древняя Русь в свете зарубежных источников: Учебное пособие для студентов вузов. С. 203–204; Пчелов Е. В. Рюрик. С. 168.

21

Гаркави А. Я. Указ. соч. С. 78–80; Вестберг Ф. Ф. К анализу восточных источников о Восточной Европе // ЖМНП. Новая серия. Ч. 13. № 2. СПб., 1908. С. 376; Назаренко А. В. Немецкие латиноязычные источники ІХ-ХІ веков (тексты, перевод, комментарий). М., 1993. С. 15, коммент. 47 и 48; его же. Русь IX века: обзор письменных источников // Русь в ІХ-Х веках: археологическая панорама / Отв. ред. Н. А. Макаров. М., Вологда, 2012. С. 31; Галкина Е. С. Тайны Русского каганата. М., 2002. С. 264–275; Кузьмин А. Г. Начало Руси. С. 251–253.

22

Низами Гянджеви. Искендер-наме // его же. Собрание сочинений в 5-ти томах. Т. 5. М., 1986. С. 367–424; Григорьев В. В. О древних походах руссов на Восток // ЖМНП. СПб., 1835. № 2. С. 260–265, 277.

23

ЛЛ. С. 6–7; Гаркави А. Я. Указ. соч. С. 150–151; Вестберг Ф. Ф. К анализу восточных источников… Ч. 13. № 2. С. 376; Хрестоматия по истории России… С. 124–128; Калинина Т. М. Норманский вопрос в трудах востоковедов России // Методика изучения древнейших источников по истории народов СССР. М., 1978. С. 152; Кузьмин А. Г. Начало Руси. С. 261–262; Древняя Русь в свете зарубежных источников. Хрестоматия. T. III. Восточные источники. М., 2009. С. 113–114,150, коммент. 108.

24

Хрестоматия по истории России… С. 93–95; Васильевский В. Г. Труды. Т. 3. Пг., 1915. С. CVIIІ-СХ, CXIII, CCLXXIV, CCLXXVIII–CCLXXXIII; Вернадский ГВ. Древняя Русь. Тверь-М., 1996. С. 346; Сахаров А. Н. Дипломатия древней Руси: IX — первая половина X в. М., 1980. С. 30–31,36; Кузьмин А. Г. Начало Руси. С. 259; Максимович КА. Указ. соч. С. 36; Пчелов Е. В. Рюрик. С. 168–171; Назаренко А. В. Русь IX века. С. 18.

25

Хрестоматия по истории России… С. 106–107.

26

Гедеонов С. А. Варяги и Русь. В 2-х частях / Автор предисл., коммент., биограф, очерка В. В. Фомин. М., 2004. С. 339–343; Вернадский ГВ. Указ. соч. С. 290.

27

Две беседы святейшего патриарха константинопольского Фотия по случаю нашествия россов на Константинополь // «Христианское чтение», 1882, № 9–10. С. 419, 424,430–432; Хрестоматия по истории России… С. 99–101; Назаренко А. В. Русь IX века. С. 19, 21; Пчелов Е. В. Рюрик и начало Руси. М., 2012. С. 30.

28

Сахаров А. Н. Дипломатия древней Руси. С. 48–65; его же. 860 год: начало Руси // ВРВИ. С. 555–565; то же // Начала русского мира. Труды Первой Международной конференции. 28–30 октября 2010 г. СПб., 2011. С. 7–17.

29

ЛЛ.С. 17, 20–21.

30

Хрестоматия по истории России… С. 101–102, 125; Рапов О. М. Русская церковь в IX — первой трети XII в. М., 1998. С. 119–120; Коновалова И. Г. Город Россия/Русийа в XII в. // Византийские очерки. Труды российских ученых к XX Международному конгрессу византинистов. СПб., 2001. С. 128–140; Кузьмин А. Г. Начало Руси. С. 260; Фомин В. В. Начальная история Руси. М., 2008. С. 91–93, 121–122, 160; Ломоносов М. В. ПСС. Т. 6. Прим. 30 на с. 479; Назаренко А. В. Русь IX века. С. 31.

31

Кузьмин А. Г. Начало Руси. С. 258–259.

32

Карамзин Н. М. История государства Российского. T. I. М., 1989. Прим. 284.

33

Герье В. И. Лейбниц и его век. Отношения Лейбница к России и Петру Великому по неизданным бумагам Лейбница в Ганноверской библиотеке. СПб., 1871. С. 139.

34

Bayer G. S. De russorum prima expeditione Constantinopolitana // Commentarii Academiae Scientiarum Imperialis Petropolitanae. T. VI. Petropoli, 1736. P. 345; idem. Origines Russicae // Commentarii Academiae Scientiarum Imperialis Petropolitanae. T. VIII. Petropoli, 1741. P. 401, 408–409,411.

35

Татищев B. H. Указ. соч. T. I. C. 286.

36

Ломоносов М. В. ПСС. T. 6. C. 23.

37

РГАДА. Ф. 199. Оп. 1.48. № 2. Л. 25 об. — 26 об.

38

Schlözer A.L. Probe russischer Annalen. Bremen, Gottingen, 1768. S. 79–89.

39

Шлецер А. Л. Указ. соч. Ч. I. С. XXVIII, 258,315–317,330, 421; ч. IL С. 86–116.

40

Карамзин Н. М. Указ. соч. T. I. С. 96, прим. 283; Krug Ph. Forschungen in der älteren Geschichte Russlands. Th. 2. SPb., 1848. S. 356; Kunik E. Die Berufung der schwedischen Rodsen durch die Finnen und Slawen. Bd. II. SPb., 1845. S. 372–373.

41

Хрестоматия по истории России… С. 224; Пчелов Е. В. Рюрик и начало Руси. С. 32; Фомин В. В. Голый конунг. Норманизм как диагноз. М., 2013. С. 149.

42

Две беседы святейшего патриарха константинопольского Фотия… С. 419, 421, 425–426.

43

Лиутпранд Кремонский. Антаподосис. Книга об Оттоне. Отчет о посольстве в Константинополь / Перевод с лат. и комментарии И. В. Дьяконова. М., 2006. С. 20, 96–97.

44

Бибиков М. В. Пути имманентного анализа византийских источников по средневековой истории СССР (XII — первой половины XIII в.) // Методика изучения древнейших источников по истории народов СССР. С. 98; его же. Византийские источники по истории Руси, народов Северного Причерноморья и Северного Кавказа (XII–XIII вв.) // ДГ. 1980. М., 1981. С. 43–44; его же. BYZANTINO-ROSSICA: Свод византийских свидетельств о Руси. М., 2004. С. 541.

45

Латышев В. В. Известия древних писателей греческих и латинских о скифах и Кавказе. T. I. Греческие писатели. СПб., 1890. С. 385.

46

Ewers J. P. G. Op. cit. S. 203, 212–280; Эверс Г. Указ. соч. С. 41–42,45,51,60–62,72–73, 159–273; Мошин В. А. Указ. соч. С. 26–27.

47

Фатер И. С. О происхождении русского языка и о бывших с ним переменах // BE, № 2, М., 1823. С. 113–128; № 3–4. С. 252–261; № 5. С. 39–51; [Иванов Н. А.] Россия в историческом, статистическом, географическом и литературном отношениях. Ч. 3. СПб., 1837. С. 23–29, 31, 322–335; Шафарик П. И. Славянские древности. T. II. Кн. 1. М., 1848. С. 108–109, 126, прим. 66; Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Кн. 1. Т. 1–2. М., 1993. С. 87, 100, прим. 150 и 173 к т. 1.

48

Иловайский Д. И. Разыскания о начале Руси. М., 1876. С. 104–112, 159–160, 185–344, 415–417, 422, 441; его же. История России. Киевский период. T. I. Ч. 1. М., 1876. С. 177, 179; его же. Еще о происхождении Руси // Древняя и новая Россия. Ежемесячный исторический журнал. T. XVI. № 4. СПб., 1880. С. 638, 644, 646–648, 650; его же. Вопрос о народности руссов, болгар и гуннов // ЖМНП. Ч. CCXV. СПб., 1881. С. 3, 7,17; его же. Разыскания о начале Руси. Изд. 2-е. М., 1882. С. 410–412,416,477; его же. Историко-критические заметки // Русский вестник. Т. 199. № 12. СПб., 1888. С. 6–9; его же. Вторая дополнительная полемика по вопросам варяго-русскому и болгаро-гуннскому. М., 1902. С. 31–37, 103; его же. Основные тезисы о происхождении Руси // Труды XV Археологического съезда в Новгороде. 1911. T. I. М., 1914. С. 86–87.

49

Голубинский Е. Е. История русской церкви. T. I. Ч. I. М., 1880. С. 13–33, 42–54; Васильевский В. Г. Житие св. Стефана Сурожского // ЖМНП. Ч. 263. СПб., 1889. С. 440–450; его же. Труды. Т. 3. С. СХ, СХXIII, CXXXIX–CXLI, CLII–CLIII, CCLXXVII–CCLXXXIII.

50

Шахматов А. А. Сказание о призвании варягов. СПб., 1904. С. 81; Падалко Л. В. Происхождение и значение имени «Русь» // Труды XV Археологического съезда в Новгороде. 1911, T. 1. С. 365–373, 380; Пархоменко В. А. Начало христианства Руси. Очерк из истории Руси ІХ-Х вв. Полтава, 1913. С. 15–21,51–52; Вернадский Г. В. Указ. соч. С. 126–127, 267–271, 281–283, 286, 343–347.

51

Березовець Д. Т. Про им’я носіі'в салтівсько’і культури // Археологія. Киів, 1970. T. XXIV. С. 59–74; Абаев В. И. Историко-этимологический словарь осетинского языка. T. H. L-R. М., 1973. С. 435–437; Трубачев О. Н. Указ. соч. С. 126–178.

52

Седов В. В. Русский каганат IX века // ОИ, 1998, № 4. С. 3–15; его же. Древнерусская народность. Историко-археологическое исследование. М., 1999. С. 5090; его же. Русы в VIII — первой половине IX века // КСИА. Вып. 213. М., 2002. С. 26–38; его же. О русах и Русском каганате IX в. (В связи со статей К. Цукермана «Два этапа формирования Древнерусского государства») // «Славяноведение», 2003, № 2. С. 3–14; его же. Славяне: историко-археологическое исследование. М., 2003. С. 278–293; Кузьмин А. Г. История России… Кн. 1. С. 93–106, 163–165; его же. Начало Руси. С. 242–313, 333–335.

53

Галкина Е. С. Указ, соч.; Радомский Я. Л. Этнический состав Причерноморской Руси. Автореф… дис… канд. наук. М., 2004. С. 4–16; его же. Этнический состав Причерноморской Руси // Судьба России в современной историографии / Сб. научных статей памяти А. Г. Кузьмина. М., 2006. С. 129–137; Толочко П. П. В поисках загадочного Русского каганата // Восточная Европа в средневековье / К 80-летию В. В. Седова. М., 2004. С. 44–51; его же. Ранняя Русь: история и археология. СПб., 2013. С. 43–44, 46–59. См. об этом подробнее: Фомин В. В. Начальная история Руси. С. 92–93,99–100, 159–162; его же. Истоки Руси и Русской государственности // Российское государство: истоки, современность, перспективы. Материалы Межрегиональной историко-патриотической научной конференции. Липецк, 8 июня 2012 года. Ч. I. Липецк, 2012. С. 7–12; его же. Варяго-русский вопрос в трудах Д. И. Иловайского (к 180-летию со дня рождения ученого) // ВЛГПУ. Вып. 2 (7). Липецк, 2012. С. 25–28; Ломоносов М. В. ПСС. Т. 6. С. 482, прим. 31; Королев А. С. Можно ли ставить точку в изучении проблемы Приазовской Руси? // Сб. РИО. Т. 10 (158). Россия и Крым. М., 2006. С. 88–102; его же. Приазовская Русь: история и современное состояние проблемы // Судьба России в современной историографии. С. 64–77.

54

Назаренко А. В. Русь IX века. С. 14–16, 21–22, 24, 32–35. Ср.: Назаренко А. В. Две Руси IX века // «Родина», 2002, № 11–12. С. 20.

55

Хрестоматия по истории России… С. 111–112; Кирпичников А. Н. Великий Волжский путь, его историческое и международное значение // Великий Волжский путь. Материалы Круглого стола «Великий Волжский путь» и Международного научного семинара «Историко-культурное наследие Великого волжского пути». Казань, 28–29 августа 2000 г. Казань, 2001. С. 21; его же. Великий Волжский путь и евразийские торговые связи в эпоху раннего средневековья // Ладога и ее соседи в эпоху средневековья. СПб., 2002. С. 47.

56

Гаркави А. Я. Указ. соч. С. 46, 54; Назаренко А. В. Русь IX века. С. 14, 22–24.

57

Новосельцев А. П., Пашуто В. Т., Черепнин Л. В., Шушарин В. П., Щапов Я. Н. Указ, соч. С. 384–386; Пчелов Е. В. Рюрик и начало Руси. С. 27; Фомин В. В. Ломоносовофобия российских норманистов // ВРВИ. С. 207.

58

Новосельцев А. П., Пашуто В. Т., Черепнин Л. В., Шушарин В. П., Щапов Я. Н. Указ, соч. С. 408–419.

59

Славяне и Русь: Проблемы и идеи. Концепции, рожденные трехвековой полемикой, в хрестоматийном изложении / Сост. А. Г. Кузьмин. М., 1998. С. 312.

60

Ламанский В. И. Славянское житие св. Кирилла как религиозно-эпическое произведение и как исторический источник. Критические заметки. СПб., 1903. С. 3, 28, 30; Кузьмин А. Г. Падение Перуна: (Становление христианства на Руси). М., 1988. С. 128, 136–137; его же. История России… Кн. 1. С. 298–299; его же. Начало Руси. С. 253; Откуда есть пошла Русская земля. Века VІ-Х / Сост., предисл., введ. к документ., коммент. А. Г. Кузьмина. Кн. 1. М., 1986. С. 668.

61

Гедеонов С. А. Указ. соч. С. 379–382.

62

Пчелов Е. В. Рюрик. С. 194–195.

63

Хрестоматия по истории России… С. 109, прим. 1.

64

Герберштейн С. Записки о Московии. М., 1988. С. 58, 181.

65

ЛЛ. С. 19.

66

Мошин В. А. Указ. соч. С. 69–70.

67

Забелин И. Е. История русской жизни с древнейших времен. Ч. 1. М., 1876. С. 137, 143.

68

Кузьмин А. Г. Русь в современной исторической науке // Тысячелетие крещения Руси. Международная церковно-историческая конференция. Киев, 21–28 июля 1986 года. Материалы. М., 1988. С. 90; его же. Падение Перуна. С. 155; Откуда есть пошла Русская земля. Кн. 1. С. 651–652; кн. 2. М., 1986. С. 26; «Крещение Руси» в трудах русских и советских историков / Авт. вступ. ст. А. Г. Кузьмин; сост., авт. примеч. и указат. А. Г. Кузьмин, В. И. Вышегородцев, В. В. Фомин. М., 1988. С. 27–28.

69

ЛЛ. С. 3–4; Погодин М. П. О происхождении Руси. Историко-критическое рассуждение. М., 1825. С. 8; его же. Исследования, замечания и лекции о русской истории. Т. 2. М., 1846. С. 7; Кузьмин А. Г. История России… Кн. 1. С. 88; его же. Начало Руси. С. 205.

70

Се Повести временных лет (Лаврентьевская летопись) / Сост., авторы примечаний и указателей А. Г. Кузьмин, В. В. Фомин; вступительная статья и перевод А. Г. Кузьмина. Арзамас, 1993. С. 312, коммент. к с. 40; Хрестоматия по истории России… С. 193, прим. 1; Кузьмин А. Г. Начало Руси. С. 209.

71

Венелин Ю. И. Скандинавомания и ее поклонники, или столетние изыскания о варягах. М., 1842. С. 8, 111 (впервые была опубликована в 1836 г.); Бурачек С. А. История государства Российского Н. М. Карамзина. История русского народа. Сочинение Н. Полевого // «Маяк». Т. 5. № 9–10. СПб., 1842. С. 87; Савельев-Ростиславич Н. В. Варяжская русь по Нестору и чужеземным писателям. СПб., 1845. С. 5–6,10,12,25,34,51–52; Славянский сборник Н. В. Савельева-Ростиславича. СПб., 1845. С. LX, LXXXIX, прим. 170; Забелин И. Е. Указ, соч. Ч. 1. С. 135–136,142–143,189,193.

72

ЛЛ. С. 3, 15; Петрухин В. Я. Легенда о призвании варягов и Балтийский регион // «Древняя Русь. Вопросы медиевистики», 2008, № 2 (32). С. 42; его же. Русь из Пруссии: реанимация историографического мифа // Труды Государственного Эрмитажа. T. XLIX. С. 127–128; Мачинский Д. А. Указ. соч. С. 490. См. также: Фомин В. В. Южнобалтийские варяги в Восточной Европе // Труды Государственного Эрмитажа. T. XLIX. С. 111; его же. Ломоносовофобия российских норманистов. С. 410. В историографии популярна вместе с тем мысль, высказанная С. М. Соловьевым и поддержанная М. Н. Тихомировым, что в данном случае летописец под англичанами понимает датчан, которые в ПВЛ даже не упомянуты, смешивая эти народы в силу датско-английской унии (Ловмянский Г. Рорик Фрисландский и Рюрик Новгородский // СС. Вып. VII. Таллин, 1963. С. 248; его же. Руссы и руги // ВИ. 1971. № 9. С. 45; Пашуто В. Т. Внешняя политика Древней Руси. М., 1968. С. 24; Петрухин В. Я. Древняя Русь. С. 62; Кузнецов Е. В., Минеева Т. Г. Англяне ПВЛ // Политическая жизнь Западной Европы: античность, средние века, новое время. Вып. 2. Арзамас, 2004. С. 106–112).

73

Сугорский И. Н. В туманах седой старины. К варяжскому вопросу. Англо-русская связь в давние века. СПб., 1907. С. 29, прим. * и прим. **.

74

Болтин И. Н. Критические примечания на первый том истории князя Щербатова. T. I. СПб., 1793. С. 117–118; Томсен В. Начало Русского государства. М., 1891. С. 14.

75

Кузьмин А. Г. Одоакр и Теодорих // Дорогами тысячелетий. Сборник исторических очерков и статей. Кн. 1. М., 1987. С. 123–124 (переиздано в кн.: ВРВИ); его же. История России… Кн. 1. С. 8889; Откуда есть пошла Русская земля. Кн. 1. С. 26; Фомин В. В. Варяги и варяжская русь. С. 336–376.

76

ЛЛ. С. 7.

77

Се Повести… С. 313, коммент. к с. 41; Хрестоматия по истории России… С. 195, прим. 4.

78

Кузьмин А. Г. «Варяги» и «Русь»… С. 29–31; его же. Об этнической природе варягов (к постановке проблемы) // ВИ, 1974, № 11. С. 82; его же. Заметки историка об одной лингвистической монографии // ВЯ, 1980, № 4. С. 56; его же. Падение Перуна. С. 156; его же. История России… Кн. 1. С. 92; Откуда есть пошла Русская земля. Кн. 2. С. 27, 590.

79

История Древнего Рима / Под ред. В. И. Кузищина. М., 1981. С. 70; История США. T. 1.1607–1877. М., 1983. С. 32, 49, 51, 59–60, прим. 3 на с. 53; Новая история стран Европы и Америки. Первый период / Под ред. Е. Е. Юровской и И. М. Кривогуза. М., 1997. С. 225.

80

Кузьмин А. Г. Начало Руси. С. 227–228.

81

Васильевский В. Г. Варяго-русская и варяго-английская дружина в Константинополе ХІ-XII веков // Его же. Труды. T. 1. СПб., 1908. С. 185–186, 208–210, 313–315,323–325, 344–350.

82

Кузьмин A. T. Начальные этапы древнерусского летописания. М., 1977. С. 282–284, 309–326; его же. История России… Кн. 1. С. 93, 300–301; Откуда есть пошла Русская земля. Кн. 1. С. 650–651, 698, коммент. к с. 655; кн. 2. С. 478, 484–485.

83

ЛЛ. С. 28; Откуда есть пошла Русская земля. Кн. 2. С. 676, коммент к с. 485.

84

НПЛ. С. 106; Сахаров А. Н. Рюрик, варяги и судьбы российской государственности // Сб. РИО. Т. 8 (156). С. 63.

85

Забелин И. Е. Указ. соч. Ч. 1. С. 190; Кузьмин А. Г. Болгарский ученый о советской историографии начала Руси // ВИ. 1971. С. 188; его же. Падение Перуна. С. 156; его же. Истоки русского национального характера // Вестник МГУ. Серия 8. История. М., 1993. С. 20; его же. История России… Кн. 1. С. 88; его же. Мародеры на дорогах истории. М., 2005. С. 30; Откуда есть пошла Русская земля. Кн. 2. С. 681, коммент к с. 550; Фомин В. В. Скандинавомания… С. 248.

86

Кузьмин А. Г. Начальные этапы древнерусского летописания. С. 110.

87

Молчанов А. А. Новгород во второй половине IX — первой половине XI в. (жизнь топонима и история города) // Восточная Европа в древности и средневековье. Политическая структура Древнерусского государства. VIII Чтения памяти В. Т. Пашуто. Тезисы докладов. М., 1996. С. 54.

88

Кузьмин А. Г. Начальные этапы древнерусской историографии // Историография истории России до 1917 года. T. 1. М., 2003. С. 50.

89

Дмитриева Р. П. Сказание о князьях владимирских. М., Л., 1955. С. 162.

90

Жданов И. Н. Русский былевой эпос. Исследования и материалы. СПб., 1895. С. 67, 82; 93, 111–112; Дмитриева Р. П. Сказание о князьях владимирских. С. 71, 109, 154; Лурье Я. С. Идеологическая борьба в русской публицистике конца XV — начала XVI века. М., Л., 1960. С. 387–390; Гольдберг А. Л. Историко-политические идеи русской книжности XV–XVІІ веков // «История СССР», 1975, № 4. С. 64; его же. К истории рассказа о потомках Августа и дарах Мономаха//ТОДРЛ.Т. XXX. Л., 1976. С. 209, 211; Думин С. В., Турилов А. А. «Откуда есть пошла Русская земля?» // История Отечества: люди, идеи, решения. Очерки истории России IX — начала XX века. М., 1991. С. 10.

91

Дмитриева Р. П. Сказание о князьях владимирских. С. 90–91,108–109; 153–154; Памятники литературы Древней Руси. Конец XV — первая половина XVI в. М., 1984. С. 725.

92

Еремин И. П. «Сказание о князьях владимирских» // Его же. Лекции и статьи по истории древней русской литературы. Л., 1987. С. 156.

93

Бычкова М. Е. Варяги и Ладога в российском общественном сознании XVII в. // Ладога и истоки российской государственности и культуры. Международная научно-практическая конференция. 30 июня — 2 июля 2003 г. СПб., 2003. С. 241.

94

ПСРЛ. Т. 27. М., Л., 1962. С. 173–174, 309; т. 28. М., Л., 1963. С. 13, 167; Фомин В. В. Русские летописи и варяжская легенда. Липецк, 1999. С. 123–124.

95

ПСРЛ. T. XXI. Ч. 1. СПб., 1908. Стб. 7, 60; Попов А. Н. Обзор хронографов русской редакции. Вып. 2. М., 1869. С. 234–235.

96

Жданов И. Н. Указ. соч. С. 85; Перевезенцев С. В. Русская религиозно-философская мысль Х-XVII вв. М., 1999. С. 223; его же. Тайны русской веры. От язычества к империи. М., 2001. С. 253.

97

Гедеонов С. А. Указ. соч. С. 141–143; Замечания С. Гедеонова // Погодин М. П. Г. Гедеонов и его система о происхождении варягов и руси. СПб., 1864. С. 52; Дмитриева Р. П. Сказание о князьях владимирских. С. 97; Кузьмин А. Г. «Варяги» и «Русь»… С. 33; его же. Об этнической природе… С. 58; его же. От моря до моря // «Мир истории», М., 2002, № 4/5. С. 34, 37, 42–43, 47; его же. Два вида русов в юго-восточной Прибалтике // Сб. РИО. Т. 8 (156). С. 193, 207; его же. История России… Кн. 1. С. 77; Откуда есть пошла Русская земля. Кн. 1. С. 477; Славяне и Русь. С. 215.

98

Гольдберг А. Л. Историко-политические идеи… С. 63; его же. К истории рассказа… С. 207; Алпатов М. А. Русская историческая мысль и Западная Европа. XII–XVII вв. М., 1973. С. 170, прим. 39; его же. Русская историческая мысль и Западная Европа. XVII — первая четверть XVIII века. М., 1976. С. 4–5.

99

Мыльников А. С. Славяне в представлении шведских ученых XVІ-XVІІ вв. // Первые скандинавские чтения. Этнографические и культурно-исторические аспекты. СПб., 1997. С. 115.

100

Цит. по: Жданов И. Н. Указ. соч. С. 115.

101

Фомин В. В. Русские летописи… С. 125–126.

102

Собрание государственных грамот и договоров, хранящихся в Государственной коллегии иностранных дел. Ч. 1. М., 1813. С. 599; ч. 2. С. 299, 303; Жданов И. Н. Указ. соч. С. 113.

103

ПСРЛ. T. XXVIII. СПб., 1911. С. 349; Псковские летописи. Вып. 2. М., 1955. С. 9.

104

ПСРЛ. T. XXI. Ч. 1. СПб., 1908. С. 7, 60; т. 30. М., 1965. С. 14.

105

ПСРЛ. T. VII. СПб., 1856. С. 231, 267–268.

106

Карамзин Н. М. Указ. соч. Кн. III. T. IXXII. СПб., 1845. Прим. 612 к т. IX.

107

Синопсис. СПб., 1762. С. 22–23, 43; Свердлов М. Б. М. В. Ломоносов и становление исторической науки в России. СПб., 2011. С. 95–100.

108

Дмитриева Р. П. Сказание о князьях владимирских. С. 3, 90, 108, 110, 123, 126–130,132–136,150–151,155; ее же. О текстологической зависимости между разными видами рассказа о потомках Августа и дарах Мономаха // ТОДРЛ. T. XXX. С. 217; Гольдберг А. Л. Историкополитические идеи… С. 62, 65–67, 76; Мыльников А. С. Картина славянского мира: взгляд из Восточной Европы. Этногенетические легенды, догадки, протогипотезы XVI — начала XVIII века. СПб., 1996. С. 213–216.

109

Тихомиров М. Н. Развитие исторических знаний в Киевской Руси, феодальнораздробленной Руси и Российском централизованном государстве (Х-XVII вв.) // Очерки истории исторической науки в СССР. T. I. М., 1955. С. 89–90.

110

Попов А. Н. Обзор хронографов… С. 234.

111

БАН. 16.4.1. Л. 6 об — 7; 21.6.13. Л. 4 об; 32.3.16. Л. 96 об; 34.2.26. Л. 15–15 об; РНБ ОР. Собр. Погодина. № 1411. Л. 3; Собр. Погодина. № 1474. Л. 4 об; Эрмитажи. собр. № 414. Л. 10; Эрмитажи, собр. № 445. Л. 4 об; № 444. Л. 7; № 1416. Л. 80; Q.IV.78. Л. 60 об; ЕІV.888. Л. 10 об; FXVII.22. Л. 7 об; Q.XVII.77. Л. 136 об; Q.IV. 148. Л. 18 об; РГАДА. Рукописный отдел библиотеки Моск, главн. архива МИДа. Ф. 181. 1161. Л. 13.

112

Моисеева Г. Н. Ломоносов и древнерусская литература. Л., 1971. С. 102–105, 134–136; Гольдберг А. Л. Историко-политические идеи… С. 73; его же. Легендарная Повесть XVII в. о древнейшей истории Руси // ВИД. T. XIII. Л., 1982. С. 50–63; Вышегородцев В. И. Иоакимовская летопись как историко-культурное явление. Автореф… дис… канд. наук. М., 1986. С. 6–10; Фомин В. В. Русские летописи… С. 128–130; Свердлов М. Б. М. В. Ломоносов… С. 86–90.

113

АЗР. 1633–1699. T. V СПб., 1853. С. 83.

114

Величко С. В. Летопись событий в юго-западной России в XVII веке. Сказание о войне козацкой з поляками. T. I. Киев, 1848. С. 89; Величко С. Сказаніе о войне козацкой з поляками. Киів, 1926. С. 51; Величко С. Літопис. T. I. Киів, 1991. С. 82.

115

Иордан. Указ. соч. С. 319, прим. 589.

116

Długossi J. Historia Polonica. Dobromili, 1615. P. 22.

117

Кузьмин А. Г. Одоакр… C. 113, 128–129; Откуда есть пошла Русская земля. Кн. 1. С. 546, 665, 693; «Крещение Руси»… С. 48.

118

Свердлов М. Б. М. В. Ломоносов… С. 68.

119

НПЛ. С. 49, 245; Кузьмин А. Г. Об истоках древнерусского права // Советское государство и право. 1985. С. 116–118; его же. Одоакр… С. 109–110, 121; его же. Падение Перуна. С. 134; его же. Начало Руси. С. 306–307; его же. Облик современного норманизма // Сб. РИО. Т. 8 (156). С. 225, 256, прим. 110; Откуда есть пошла Русская земля. Кн. 1. С. 546–550, 693.

120

Клейненберг И. Э. «Дедрик Бернский» в Новгородской I летописи // Летописи и хроники, 1973. М., 1974. С. 129–136.

121

Величко С. В. Летопись… С. 299; Величка С. Сказаніе… С. 159; Величко С. Літопис. С. 209. Кузьмин А. Г. Два вида… С. 198; его же. Облик… С. 248; его же. Начало Руси. С. 275, 307.

122

Хомяков А. С. Работы по историософии // Его же. Сочинения в двух томах. T. I. М., 1994. С. 65.

123

АЗР. T. V. С. 78; Величко С. В. Летопись… С. 80.

124

Коялович М. О. История русского самосознания по историческим памятникам и научным сочинениям. Минск, 1997. С. 128; Акаіиев Ю. Д. Историко-этнические корни русского народа. М., 2000. С. 190–191.

125

Славянский сборник… С. XXXVI.

126

Синопсис. С. 22; Милюков П. Н. Главные течения русской исторической мысли. Изд. 2-е. СПб., 1908. С. 7–8.

127

Пештич С. Л. «Синопсис» как историческое произведение // ТОДРЛ. T. XV. М., Л., 1958. С. 284–298.

128

БАН. 24.4.35. Л. 15,16; 16.12.5. Л. 26–28; РГБ ОР. Ф. 205. № 118. Л. 13–14 об.

129

Stryjkowski М. Kronika Polska, Litewska, Zmodzka i wszystkiej Rusi. Warszawa, 1846. S. 113.

130

Герберштейн С. Указ. соч. С. 60.

131

Алпатов М. А. Русская историческая мысль… М., 1973. С. 398.

132

Ср.: Свердлов М. Б. М. В. Ломоносов… С. 100–105.

133

Погодин М. П. Исследования… Т. 2. С. 212–213.

134

Казакова Н. А. Первоначальная редакция «Хождения на Флорентийский собор» // ТОДРЛ. T. XXV. М., Л., 1970. С. 65, прим. 14; Кузьмин А. Г. Флорентийская уния и русская церковь // Великие духовные пастыри России. М., 1999. С. 244; его же. От моря до моря. С. 46; его же. Облик… С. 229; Славяне и Русь. С. 332.

135

Азбелев С. Н. Устная история в памятниках Новгорода и Новгородской земли. СПб., 2007. С. 6–34, 61–86, 232–233.

136

Татищев В. Н. Указ. соч. T. I. С. 110; Шлецер А. Л. Указ. соч. Ч. I. С. 302–304; Срезневский И. И. Чтения о древних русских летописях // Его же. Статьи о древних русских летописях (1853–1866). СПб., 1903. С. 76; Кузьмин А. Г. «Варяги» и «Русь»… С. 33; Славяне и Русь. С. 216; Азбелев С. Н. Гостомысл // ВРВИ. С. 599.

137

Адам Бременский, Гельмольд из Босау, Арнольд Любекский. Славянские хроники / Перевод с лат. И. В. Дьяконова, Л. В. Разумовской, редактор-составитель И. А. Настенко. М., 2011. С. 155; Откуда есть пошла Русская земля. Кн. 1. С. И; кн. 2. М., 1986. С. 687, прим, к с. 595.

138

Münster S. Cosmographia. T. IV. Basel, 1628. S. 1420; Герберштейн С. Указ. соч. С. 60.

139

Свердлов М. Б. М. В. Ломоносов… С. 77, 668.

140

Клейн Л. С. Спор о варягах. История противостояния и аргументы сторон. СПб., 2009. С. 8, 213. См. также: Фомин В. В. Голый конунг. С. 168–175.

141

Фомин В. В. Начальная история Руси. С. 189–191; его же. Голый конунг. С. 169.

142

Славянский сборник… С. XXXVI; Вилинбахов В. Б. Об одном аспекте историографии варяжской проблемы // СС. Вып. VII. Таллин, 1963. С. 333–334.

143

Герберштейн С. Указ. соч. С. 28.

144

Там же. С. 60.

145

Там же. С. 53, прим.б-б.

146

Adelung F. Siegmund Freiherr von Herberstein. SPb., 1818. S. 30–32,36; Аделунг Ф. Указ. соч. Ч. 1. С. 107.

147

Ронин В. К. Славяне к западу от Одера в немецких памятниках ХІV–XV вв. // Славяне и их соседи. Этнопсихологические стереотипы. (Сборник тезисов). М., 1990. С. 34.

148

Bayer G. S. De Varagis // Commentarii Academiae Scientiarum Imperialis Petropolitanae. T. IV. Petropoli, 1735. P. 278–279; Байер Г. З. О варягах // Фомин В. В. Ломоносов: Гений русской истории. М., 2006. С. 346.

149

Hübner J. Genealogische Tabellen, nebst denen darzu Gehörigen genealogischen Fragen. Bd. I. Leipzig, 1725. S. 281. Die 112 Tab.

150

Герье В. И. Указ. соч. С. 100, 102; Latvakangas A. Riksgrundarna. Varjagproble-met i Sverige från runinskrifter till enhetlig historisk tolkning. Turku, 1995. S. 195–196.

151

Гильфердинг А. Ф. История балтийских славян // Его же. Собрание сочинений. Т. 4. СПб., 1874. С. 57, 271–272 (переиздана в 2013 г.); Первольф И. И. Германизация балтийских славян. СПб., 1876. С. 30, 146–147.

152

Герье В. И. Указ. соч. С. 4, 7–8, 12–13; Меркулов В. И. Забытая родословная Рюрика // «Роман-журнал XXI век», М., 2002. № 11/12. С. 76–77; его же. Откуда родом варяжские гости? Генеалогическая реконструкция по немецким источникам. М., 2005. С. 43–54.

153

Герье В. Указ. соч. С. 102.

154

Куник А. А. Известия ал-Бекри и других авторов о руси и славянах. Ч. 2. СПб., 1903. С. 038, прим. 1.

155

Кузьмин А. Г. От моря до моря. С. 44; его же. Два вида… С. 208; Откуда есть пошла Русская земля. Кн. 1. С. 681.

156

Кузьмин А. Г. Флорентийская уния и русская церковь. С. 244; его же. От моря до моря. С. 46; его же. Облик… С. 228–229; Славяне и Русь. С. 332.

157

Thomas F. Avitae Russorum atque Meklenburgensium principum propinquitatis seu consangvinitatis monstrata ac demonstrata vestica. Anno, 1717. S. 9–14; Мыльников A. C. Славянская этническая общность в немецкой науке начала XVIII в. (Из истории славянских изучений в Мекленбурге) // Славяноведение и балканистика в странах зарубежной Европы и США. М., 1989. С. 5–25; его же. Картина славянского мира: взгляд из Восточной Европы. Этногенетические легенды… С. 131–133; Меркулов В. И. Варяго-русский вопрос в немецкой историографии первой половины XVIII века. Автореф… дис… канд. наук. М., 2003. С. 5–6, 11–12; его же. Немецкие генеалогии как источник по варяго-русской проблеме // Сб. РИО. Т. 8 (156). С. 137; его же. Откуда родом варяжские гости? С. 54–55; его же. Доберанская генеалогия // ВЛГПУ. Вып. 3. Липецк, 2010. С. 102–105.

158

Петрухин В. Я. Древняя Русь. С. 84, прим. 13.

159

Шольц Б. Немецко-российская полемика по «варяжскому вопросу» в Петербургской академии // Русские и немцы в XVIII веке: встреча культур. М., 2000. С. 109–110; Scholz В. Von der Chronistik zur modernen Geschichtswissenschaht. Die Warägerfrage in der russischen, deutschen und schwedischen Historiographie. Wiesbaden, 2000. S. 214–218; Свердлов М. Б. M. В. Ломоносов… С. 222.

160

Klüver H. H. Vielfälting vermerhrte Beschreibung des Herzogtums Mecklenburg. Dritten Teils erstes Stück. Hamburg, 1739. S. 32; Beer M. J. Rerum Mecleburgicarum. Lipsiae, 1741. P. 30–35; Меркулов В. И. Немецкие генеалогии… С. 137–138, 144–145; его же. Откуда родом варяжские гости? С. 55, 58.

161

Buchholtz S. Versuch in der Geschichte des Herzogthums Meklenburg. Rostock, 1753. II Stammtafel. Подобные изыскания немецкие ученые будут проводить и в XIX веке. Так, в 1860 г. Ф. Bиггер систематизировал в своих «Мекленбургских анналах» показания «немецких и датских источников, которые называют Годлиба (Годелейба) князем племени варягов в составе союза ободритов» (Меркулов В. И. Немецкие генеалогии… С. 145, прим. 16). Более подробно о южнобалтийском начале династии Рюриковичей в трудах немецких ученых см.: Меркулов В. И. Варяго-русский вопрос..; его же. Забытая родословная Рюрика; его же. Немецкие генеалогии..; его же. Откуда родом варяжские гости?; его же. Мекленбургская генеалогическая традиция о Древней Руси // Сб. РИО. Т. 10 (158). Россия и Крым. М., 2006. С. 391–398; его же. Доберанская генеалогия.

162

Praethorius М. Orbis Gothicus. Oliva, 1688. Liber II. Caput 2. § VI. P. 17.

163

Зерцало историческое государей Российских // Древняя Российская Вивлиофика. СПб., 1891. С. 29, 51–52.

164

Там же. С. 30, 32; Пештич С. Л. Русская историография XVIII века. Ч. I. Л., 1961. С. 17, 218; Свердлов М. Б. М. В. Ломоносов… С. 524–529.

165

Marinier X. Lettres sur le Nord. T. I. Paris, 1840. P. 30–31 («Au VIII siècle de notre ère, la tribu des Obotrites était gouvernée parun roi nommé Godlav, père de trois jeunes hommes également forts, courageux et avides de gloire. Le premier s’appelait Rurik (paisible), le second Siwar (victorieux), le troisième Truwar (fidèle)…. Après mainte généreuse entreprise et maint combat terrible où ils se firent admirer et bénir, ils arrivèrent en Russie…. Rurik recuet alors la principauté de Notochord, Siwar celle de Pleskow, Truwar celle de Bile-Jezoro. Quelque temps après, les deux frères cadets étant morts sans enfans, Rurik adjoignit leurs principautés à la sienne, et devint chef de la famille des czars qui régna jusqu’en 1598»). Впервые обратил внимание на это свидетельство и перевел его на русский язык наш замечательный писатель В. А. Чивилихин (Чивилихин В. А. Память. Роман-эссе. Кн. 2. Л., 1983. С. 382–383).

166

Шарыпкин Д. М. Скандинавская литература в России. Л., 1980. С. 189, 206,224–225.

167

Азбелев С. Н. К вопросу о происхождении Рюрика // Герменевтика древнерусской литературы. Сб. 7. Ч. IL М., 1994. С. 372, прим. 15.

168

Герберштейн С. Указ. соч. С. 60.

169

Откуда есть пошла Русская земля. Кн. 2. С. 653; Славяне и Русь. С. 216; Акашев Ю. Д. Указ. соч. С. 200.

170

Венелин Ю. И. Окружные жители балтийского поморья, то есть леты и славяне. М., 1846. С. 60.

171

Кузьмин А. Г. «Варяги» и «Русь»… С. 38; его же. От моря до моря. С. 34; его же. Начало Руси. С. 292; Славяне и Русь. С. 212.

172

Адам Бременский, Гельмольд из Босау, Арнольд Любекский. Указ. соч. С. 166.

173

Гильфердинг А. Ф. Указ. соч. С. 7, 316; Первольф И. И. Германизация балтийских славян. С. 18, 47; его же. Варяги-Русь и балтийские славяне // ЖМНП. Ч. 192. СПб., 1877. С. 42; Кузьмин А. Г. «Варяги» и «Русь»… С. 36.

174

Грот Л. П. Как Рюрик стал великим русским князем? Теоретические аспекты генезиса древнерусского института княжеской власти // История и историки: историографический вестник. 2006. М., 2007. С. 77.

175

Первольф И. И. Германизация балтийских славян. С. 18, 31, 47, 50.

176

Гильфердинг А. Ф. Указ. соч. С. 1–2,43.

177

Славяне и Русь. С. 214.

178

Откуда есть пошла Русская земля. Кн. 2. C. 17.

179

Вестберг Ф. Ф. Комментарий на записку Ибрагима ибн-Якуба о славянах. СПб., 1903. С. 146; его же. К анализу восточных источников о Восточной Европе // ЖМНП. Новая серия. Ч. 13. № 2. СПб., 1908. С. 375.

180

Венелин Ю. И. Известия о варягах арабских писателей и злоупотребление в истолковании оных // ЧОИДР. Кн. 4. М., 1871. С. 10–12.

181

Гедеонов С. А. Указ. соч. С. 404, прим. 75.

182

Вилинбахов В. Б. Балтийские славяне в русском эпосе и фольклоре // SO. Т. 25. Poznan, 1965. С. 186.

183

Херрман Й. Славяне и норманны в ранней истории Балтийского региона // Славяне и скандинавы. М., 1986. С. 10.

184

Ломоносов М. В. ПСС. Т. 6. С. 26; Руссов С. Письмо о Россиях, бывших некогда вне нынешней нашей России // Отечественные записки. Ч. 31. М., 1827. С. 109; Гедеонов С. А. Указ. соч. С. 291; Иловайский Д. И. Разыскания… М., 1876. С. 105.

185

Миллер Г. Ф. О народах… С. 95; Полевой Н. А. История русского народа. T. I. М., 1997. С. 85; Томсен В. Указ. соч. С. 80, 82.

186

Браун Ф. А. Варяги на Руси // «Беседа», Берлин, 1925, № 6–7. С. 306–307, 320; Вернадский Г. В. Указ. соч. С. 285, 340; Шаскольский И. П. Современные норманисты о русской летописи // Критика новейшей буржуазной историографии. Вып. 3. М., Л., 1961. С. 349; его же. Норманская теория в современной буржуазной науке. М., Л., 1965. С. 64; Петрухин В. Я. Начало этнокультурной истории… С. 27, 52; его же. «От тех варяг прозвася…» // «Родина», 1997, № 10. С. 14; его же. Древняя Русь. С. 87, 100; Петрухин В. Я., Раевский Д. С. Указ. соч. С. 260, 272; Мельникова Е. А. Зарубежные источники по истории Руси как предмет исследования // Древняя Русь в свете зарубежных источников: Учебное пособие для студентов вузов. С. 12; Франклин С., Шепард Д. Начало Руси. 750–1200 / Под ред. Д. М. Буланина. СПб., 2000. С. 51–52; и др.

187

Рыдзевская Е. А. К варяжскому вопросу. (Местные названия скандинавского происхождения в связи с вопросом о варягах на Руси) // «Известия АН СССР». Отделение общественных наук. VII серия, Л., 1934. № 8. С. 628, примеч. 1; Трубачев О. Н. Указ. соч. С. 241.

188

Славяне и Русь. С. 469.

189

Фомин В. В. Комментарии // Гедеонов С. А. Указ. соч. С. 464, коммент. 5.

190

Фомин А. В. Начало распространения куфических монет в районе Балтики // КСИА. Вып. 171. М., 1982. С. 19.

191

Кузьмин А. Г. Начало Руси. С. 303–304; Откуда есть пошла Русская земля. Кн. 2. С. 28, 585.

192

Херрман Й. Ободриты, лютичи, руяне // Славяне и скандинавы. С. 344.

193

Савельев П. С. Мухаммеданская нумизматика в отношении к русской истории. СПб., 1847. С. CLXXXIX; Гильфердинг А. Ф. Указ. соч. С. 63; Котляревский А. А. Древности юридического быта балтийских славян. Опыт сравнительного изучения славянского права. T. I. Прага, 1874. С. 39–45, 56, 63–64; его же. Книга о древностях и истории поморских славян в XII веке. Сказания об Оттоне Бамбергском в отношении славянской истории и древности. Прага, 1874. С. 108, 110–112; Грацианский Н. П. Борьба славян и народов Прибалтики с немецкой агрессией в средние века. М., 1943. С. 28, 30; Ильина Н. Н. Изгнание норманнов. Очередная задача русской исторической науки. Париж, 1955. С. 100 (переиздано в кн.: Изгнание норманнов из русской истории / Составит. и ред. В. В. Фомин. М., 2010); Савчук В. С. Некоторые вопросы экономического развития полабских славян в работах историков ГДР // Вопросы историографии и источниковедения славяно-германских отношений. М., 1973. С. 25–43; Германн И. История и культура северо-западных славян // Наука стран социализма. Семидесятые годы. М., 1980. С. 378–380; Херрман Й. Славяне и норманны… С. 38, 107.

194

Серебряная монета весом в 3,4 гр. Для сравнения: за провоз соли «на Русь» или «из Руси» через территорию Австрии «в том же XII в. взималось 16 денариев таможенных сборов, русская гривна превосходила денарий в 20 раз», т. е. автор жития специально отмечает «исключительную дешевизну продуктов у поморян» (Хрестоматия по истории России… С. 157, прим. 1).

195

Котляревский А. А. Древности… С. 16, 54–55, 72; его же. Книга… С. 22, 28, 5758, 97, 106, 112; Забелин И. Е. Указ. соч. 4.1. С. 153.

196

Ломоносов М. В. ПСС. Т. 6. С. 107.

197

Адам Бременский, Гельмольд из Босау, Арнольд Любекский. Указ. соч. С. 41, 155; Фаминцын А. С. Божества древних славян. СПб., 1995. С. 25–26; Саливон А. Н. К вопросу об образовании народности ободритов // СС, 1976, № 3. С. 50.

198

Адам Бременский, Гельмольд из Босау, Арнольд Любекский. Указ. соч. С. 41, 155.

199

Потин В. М. Некоторые вопросы торговли Древней Руси по нумизматическим данным // «Вестник истории мировой культуры», Л., 1961, № 4. С. 74; его же. Древняя Русь и европейские государства в Х-ХIII вв. Историко-нумизматический очерк. Л., 1968. С. 63.

200

Гуревич А. Я. Походы викингов. М., 1966. С. 48, 51,53; История Швеции. М., 1974. С. 69.

201

Sveriges historia. 600–1350. Dick Harrison. Stockholm, 2009. S. 62–63.

202

Гильфердинг А. Ф. Указ. соч. С. 57–58,62, 64–67, 270, 272–273; Котляревский А. А. Древности… С. 18, 45–48,50,163; его же. Книга… С. 54, 56, 90, 107–108, 112; Грацианский Н. П. Указ. соч. С. 30; Вилинбахов В. Б. Балтийские славяне и Русь // SO. Т. 22. Poznan, 1962. S. 271–272; его же. Балтийско-Волжский путь // СА, 1963, № 3. С. 128–129; его же. Балтийские славяне в русском эпосе и фольклоре. S. 165; Кузьмин А. Г. Кто в Прибалтике «коренной»? М., 1993. С. 4.

203

Потин В. М. Некоторые вопросы… С. 74; его же. Древняя Русь… С. 63.

204

Забелин И. Е. Указ. соч. Ч. 1. С. 154–156; ч. 2. С. 31, 47, 78; Рыбаков Б. А. Ремесло Древней Руси. М., 1948. С. 479; Похлебкин В. В. Внешняя политика Руси, России и СССР за 1000 лет в именах, датах и фактах. ІХ-ХХ вв. Вып. 2. Войны и мирные договоры. Кн. I: Европа и Америка. Справочник. М., 1995. С. 75–76.

205

Гильфердинг А. Ф. Указ. соч. С. 57, 271–272; Котляревский А. А. Древности… С. 37, 44; его же. Книга… С. 40, 109, ИЗ; Лебедев И. А. Последняя борьба балтийских славян против онемечения. Ч. 1. М., 1876. С. 273; Первольф И. И. Германизация балтийских славян. С. 30, 146–147; Зинчук Я. П. Борьба западных славян с наступлением немецко-датских феодалов на южное побережье Балтийского моря в X–XII вв. Автореф… канд. наук. М., 1955. С. 5; Вилинбахов В. Б. Несколько замечаний о теории А. Стендер-Петерсена // СС. Вып. VI. Таллин, 1963. С. 324; Германн И. История и культура северо-западных славян. С. 385.

206

Снорри Стурлусон. Круг Земной. М., 1980. С. 62.

207

Адам Бременский, Гельмольд из Босау, Арнольд Любекский. Указ. соч. С. 104, 156, 194, 213, 251, 281; Гильфердинг А. Ф. Указ. соч. С. 26–29, 53, 379; Котляревский А. А. Древности… С. 49–50; его же. Книга… С. 63, 90,111; Забелин И. Е. Указ, соч. Ч. 1. С. 152; Лебедев И. А. Указ. соч. С. 51, 173, 175; Нидерле Л. Славянские древности. М., 2000. С. 119, 122,124; Сугорский И. Н. Указ. соч. С. 37–39; Грацианский Н. П. Указ. соч. С. 26, 32; Зинчук Я. П. Указ. соч. С. 9; Вилинбахов В. Б. Несколько замечаний о теории А. Стендер-Петерсена. С. 325; Херрман Й. Славяне и норманны… С. 52; его же. Ободриты, лютичи, руяне. С. 353.

208

Херрман Й. Славяне и норманны… С. 10.

209

Falk H. S. Altnordisches Seewesen // Wörter und Sachen. Kulturhistosche Zeitschrift für sprach- und sachforschung. Bd. IV. Heidelberg, 1912. S. 88–89, 94; Фасмер M. Этимологический словарь русского языка. T. IL M., 1986. C. 510; T. III. C. 331–332.

210

Грановский Т. Н. Волин, Иомсбург и Винета. Историческое исследование. М., 1845. С. 8.

211

Falk H. S., Torp A. Norwegisch-Dänisches etymologisches Wörterbuch. Teil 1. Oslo-Bergen, 1960. S. 429, 652; Teil 2. Oslo-Bergen, 1960. S. 1173, 1269; Мельникова E. A. Древнерусские лексические заимствования в шведском языке // ДГ. 1982 г. М., 1984. С. 68–74.

212

Шафарик П. И. Указ. соч. T. I. Кн. 3. М., 1838. С. 287; Погодин М. П. Исследования… Т. 2. С. 370–371.

213

Кирпичников А. Н., Дубов И. В., Лебедев Г. С. Русь и варяги (русско-скандинавские отношения домонгольского времени) // Славяне и скандинавы. С. 280.

214

Сыромятников С. Н. Древлянский князь… С. 133.

215

Потин В. М. Русско-скандинавские связи ІХ-XII вв. по нумизматическим данным // Тезисы докладов Четвертой Всесоюзной конференции по истории, экономике, языку и литературе скандинавских стран и Финляндии. Ч. 1. Петрозаводск, 1968. С. 180; его же. Русско-скандинавские связи по нумизматическим данным (Х-XII вв.) // Исторические связи Скандинавии и России. С. 66–68; Кропоткин В. В. О топографии кладов куфических монет IX в. в Восточной Европе // Древняя Русь и славяне. М., 1978. С. 113, 115.

216

Рыбаков Б. А. Ремесло Древней Руси. С. 479; Потин В. М. Древняя Русь… С. 38–39.

217

Фасмер М. Указ. соч. T. II. С. 417; т. III. С. 704; Херрман Й. Славяне и норманны… С. 103.

218

Херрман Й. Полабские и ильменские словене в раннесредневековой балтийской торговле // Древняя Русь и славяне. С. 191–192.

219

Гедеонов С. А. Указ. соч. С. 93.

220

Потин В. М. Некоторые вопросы… С. 69, 71–78; его же. Древняя Русь… С. 61–64, 66, 155, 71, прим. 42; его же. Русско-скандинавские связи по нумизматическим данным (Х-XII вв.). С. 68–69.

221

Рыбина Е. А. О новгородско-датских контактах // XII Конференция по изучению истории, экономики, литературы и языка скандинавских стран и Финляндии. Ч. 1. М., 1993. С. 75.

222

Давидан О. И. К вопросу о происхождении и датировке ранних гребенок Старой Ладоги // Археологический сборник. Вып. 10. Л., 1968. С. 62; Херрман Й. Полабские и ильменские словене… С. 193–195; Кирпичников А. Н. Ладога VIIІ-Х вв. и ее международные связи// Славяно-русские древности. Вып. 2. Древняя Русь: новые исследования. СПб., 1995. С. 52.

223

Янин В. Л. Денежно-весовые системы русского средневековья. Домонгольский период. М., 1956. С. 89; История Швеции. С. 66.

224

Нунан Т. С. Зачем викинги в первый раз прибыли в Россию // Американская русистика: вехи историографии последних лет. Период Киевской и Московской Руси. Антология. Самара, 2001. С. 53, 56; Кирпичников А. Н. Сказание о призвании варягов. Легенды и действительность // Викинги и славяне. Ученые, политики, дипломаты о русско-скандинавских отношениях. СПб., 1998. С. 51.

225

Кирпичников А. Н. Великий Волжский путь, его историческое… С. 23; его же. Великий Волжский путь. С. 63.

226

Мельникова Е. А. Скандинавы и процессы образования государства на Северо-Западе Восточной Европы // XII Конференция по изучению истории… С. 74; ее же. Скандинавы на Балтийско-Волжском пути в ІХ-Х вв. // Шведы и Русский Север: историко-культурные связи. (К 210-летию А. Л. Витберга). Материалы Международного научного симпозиума. Киров, 1997. С. 135, 138; ее же. Балтийско-Волжский путь в ранней истории Восточной Европы // Международные связи, торговые пути и города Среднего Поволжья ІХ-ХП веков. Материалы международного симпозиума. Казань, 8–10 сентября 1998 г. Казань, 1999. С. 81, 83–84; Скрынников Р. Г. Русь ІХ-XVII века. С. 17; Измайлов И. Балтийско-Волжский путь в системе торговых магистралей и его роль в раннесредневековой истории Восточной Европы // Великий Волжский путь. С. 72; Мурашева В. В. «Путь из ободрит в греки…» (археологический комментарий по «варяжскому вопросу») // РИ, 2009, № 4. С.177.

227

Ламанский В. И. Указ. соч. С. 53–54; Арциховский А. В. Археологические данные по варяжскому вопросу // Культура Древней Руси. М., 1966. С. 40; Пашуто В. Т. Русско-скандинавские отношения и их место в истории средневековой Европы // СС. Вып. XV. Таллин, 1970. С. 54.

228

Янин В. Л. Денежно-весовые системы… С. 89; Кирпичников А. Н. Ладога VIII–X вв… С. 50–51; его же. О начальном этапе международной торговли в Восточной Европе в период раннего средневековья (по монетным находкам в Старой Ладоге) // Международные связи, торговые пути… С. 113.

229

Потин В. М. Некоторые вопросы… С. 75–76; его же. Древняя Русь… С. 64.

230

Джаксон Т. Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе (с древнейших времен до 1000 г.) (тексты, перевод, комментарий). М., 1993. С. 161.

231

НПЛ. С. 22, 23,206–207,208; Рыбина Е. А. О новгородско-датских контактах. С. 76.

232

Свердлов М. Б. Латиноязычные источники по Древней Руси. Германия. IX — первая половина XII в. М., Л., 1989. С. 138; Потин В. М. Древняя Русь… С. 65.

233

Кузьмин А. Г. Заметки историка… С. 55; его же. Кто в Прибалтике «коренной»? С. 4.

234

Лебедев И. А. Указ. соч. С. 175.

235

Очерки истории СССР. Период феодализма. ІХ-XV вв. Ч. I. М., 1953. С. 347; Потин В. М. Некоторые вопросы… С. 77; его же. Древняя Русь… С. 65.

236

Забелин И. Е. Указ. соч. Ч. 1. С. 138, 184; ч. 2. С. 75; Вилинбахов В. Б. Балтийские славяне и Русь. S. 257, 260–261.

237

Рыдзевская Е. А. Древняя Русь и Скандинавия в ІХ-ХІV вв. // ДГ. 1978 г. М., 1978. С. 36; Джаксон Т. Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе (с древнейших времен до 1000 г.). С. 149, 161, 182, 209; ее же. Исландские королевские саги о Восточной Европе (середина XI — середина XIII в.) (тексты, перевод, комментарий). М., 2000. С. 15.

238

Бережков М. О торговле Руси с Ганзой до конца XV века. СПб., 1879. С. 52.

239

Исландские саги / Редакция, вступит. статья и прим. М. И. Стеблин-Каменского. С. 269–270; Рыдзевская Е. А. Древняя Русь… С. 78.

240

Сенковский О. И. Скандинавские саги // Библиотека для чтения, журнал словесности, наук, художеств, промышленности и мод. T. I. Отд. II. СПб., 1834. С. 31; его же. Эймундова сага // То же. T. И. Отд. III. СПб., 1834. С. 49–50.

241

Назаренко А. В. Немецкие латиноязычные источники… С. 137, 143.

242

Свердлов М. Б. Известие о Руси в Пегауских анналах // «Вестник ЛГУ». История. Язык. Литература. Вып. 3. Л., 1967. № 14. С. 153–155; его же. Русско-датские связи в XI в. // Тезисы докладов Четвертой Всесоюзной конференции… С. 182; Назаренко А. В. О русско-датском союзе первой четверти XI в. // ДГ. 1990. М., 1991. С. 167–190; его же. Немецкие латиноязычные источники… С. 201, коммент. 111.

243

Гильфердинг. А. Ф. Указ. соч. С. 408, 410, 416–417, 419, 422; Грацианский Н. П. Указ. соч. С. 17; Откуда есть пошла Русская земля. Кн. 1. С. 651.

244

Котляревский А. А. Книга… С. 20.

245

Карамзин Н. М. Указ. соч. Т. ІІ-III. М., 1991. Прим. 208 к т. III.

246

Кузьмин А. Г. «Варяги» и «Русь»… С. 33, прим. 24.

247

Фаминцын А. С. Указ. соч. С. 28.

248

Гильфердинг А. Ф. Указ. соч. 52; Либготт Н.-К. Керамика — свидетельство связей со славянским побережьем // Славяне и скандинавы. С. 143.

249

Кузьмин А. Г. Начало Руси. С. 332; Фомин В. В. Комментарии. С. 556, коммент. 66.

250

Гильфердинг А. Ф. Указ. соч. С. 49, 287–288, 295, 309, 313, 378–379; Павинский А. И. Прибалтийские славяне (историческое исследование). СПб., 1871. С. 31, 41–42, 53, 59, 65, 67, 71–72; Грацианский Н. П. Указ. соч. С. 7, 9,11.

251

Павинский А. Н. Указ. соч. С. 128; Королюк В. Д. Государство Готшалка (XI в.)// Славянский сборник. М., 1947. С. 342–346, 351.

252

Гильфердинг А. Ф. Указ. соч. С. 379, 388, 443, 450.

253

Татищев В. Н. Указ. соч. T. VII. Л., 1968. С. 282; Кузьмин А. Г. История России… Кн. 1. С. 149; Откуда есть пошла Русская земля. Кн. 2. С. 584; Потин В. М. Древняя Русь… С. 65.

254

Зинчук Я. П. Указ. соч. С. 11–15; Потин В. М. Древняя Русь… С. 137.

255

ПСРЛ. T. II. СПб., 1843. С. 39; т. 2. М., 1962. Стб. 369.

256

Татищев В. Н. Указ. соч. T. II. М., Л., 1963. С. 186.

257

Погодин М. П. О происхождении Руси. С. 46; его же. Исследования… Т. 2. С. 34; Kunik Е. Ор. cit. Bd. I. S. 110.

258

Соловьев C. M. Указ. соч. Кн. 1. Т. 1–2. С. 206, 440, прим. 364 к т. 1; Иловайский Д. И. История России. Киевский период. С. 226; Шахматов А. А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. СПб., 1908. С. 309; Мельникова Е. А., Петрухин В. Я. Скандинавы на Руси и в Византии в Х-ХІ веках: к истории названия «варяг» // «Славяноведение», 1994, № 2. С. 61.

259

ПСРЛ. Т. 2. Стб. 359.

260

Бестужев-Рюмин К. Н. О составе русских летописей до конца XIV века. СПб., 1868. С. 79, 89,103; Приселков М. Д. История русского летописания ХІ-XVІ вв. СПб., 1996. С. 94; Рыбаков Б. А. Древняя Русь. Сказания. Былины. Летописи. М., 1963. С. 301–345; его же. Киевская Русь // История СССР с древнейших времен до Великой Октябрьской социалистической революции. T. 1. М., 1966. С. 585–586; его же. Русские летописцы и автор «Слова о полку Игореве». М., 1972. С. 39, 190, 277–306, 370; его же. Киевская Русь и русские княжества… С. 491; Кузьмин А. Г. Начальные этапы русского летописания. С. 71, прим. 58; Толочко П. П. Русские летописи и летописцы XII–XIII вв. СПб., 2003. С. 106–110.

261

Шаскольский И. П. Памятники русско-византийского искусства на острове Готланд // ВИД. T. XXIII. М., 1991. С. 136–137.

262

Генрих Латвийский. Хроника Ливонии. М., Л., 1938. С. 453, прим. 2.

263

Соловьев С. М. Указ. соч. Кн. 1. Т. 1–2. С. 635; Похлебкин В. В. Указ. соч. С. 77, 93.

264

Аристов Н. Промышленность Древней Руси. СПб., 1866. С. 199, 205; Бережков М. Указ. соч. С. 89.

265

Шахматов А. А. Древнейшие судьбы русского племени. Пг., 1919. С. 45; Мельникова Е. А. Древняя Русь в исландских географических сочинениях // ДГ. 1975. М., 1976. С. 150; Джаксон Т. Н. Система речных путей Восточной Европы в представлении средневековых скандинавов // Великий Волжский путь. С. 112.

266

Авдусин Д. А. Ключ-город // Путешествия в древность. М., 1983. С. 120–121.

267

Раппопорт П. А. Церковь скандинавского типа в древнем Смоленске // Тезисы докладов Пятой Всесоюзной конференции по изучению истории скандинавских стран и Финляндии. Ч. I. М., 1971. С. 25; его же. Зодчество Древней Руси. Л., 1986. С. 64.

268

Видукинд Корвейский. Деяния саксов. М., 1975. С. 96, 163.

269

Адам Бременский, Гельмольд из Босау, Арнольд Любекский. Указ. соч. С. 222.

270

Лампрехт К. История германского народа. Т. 2. Ч. III-ІV. М., 1895. С. 247–248; Грацианский Н. П. Указ. соч. С. 36–37.

271

Янин В. Л. Денежно-весовые системы… С. 101, 103.

272

Фомин В. В. Варяги в статье 1148 г. Ипатьевской летописи // Межвузовские научно-методические чтения памяти К. Ф. Калайдовича. Вып. 4. Елец, 2001. С. 85–91; его же. Комментарии. С. 557, коммент. 67.

273

НПЛ. С. 26, 31, 212, 218.

274

С VII в. фельдбергская керамика, которую назвали из-за ее высоких технических и эстетических качеств «мейсенским фарфором средневековья», производилась прежде всего в Средней Померании, между реками Варновом и Парсентой. Этот тип керамики преобразовался в керамику фрезендорфского типа, появившегося в Волине с IX в. (Херрман Й. Славяне и норманны… С. 26).

275

Белецкий С. В. Культурная стратиграфия Пскова (археологические данные к проблеме происхождения города) // КСИА. Вып. 160. М., 1980. С. 7–8.

276

Горюнова В. М. О западных связях «Городка» на Ловати (по керамическим материалам) // Проблемы археологии и этнографии. Вып. 1. Л., 1977. С. 53, прим. 2; ее же. О раннекруговой керамике на Северо-Западе Руси // Северная Русь и ее соседи в эпоху раннего средневековья. Л., 1982. С. 42.

277

Лебедев Г. С. Археологические памятники Ленинградской области. Л., 1977. С. 119.

278

Смирнова Г. П. О трех группах новгородской керамики X — начала XI в. // КСИА. Вып. 139. М., 1974. С. 20.

279

Белецкий С. В. Биоконические сосуды Труворова городища // СА, 1976, № 3. С. 328–329; Носов Е. Н. Волховский водный путь и поселения конца I тысячелетия н. э. // КСИА. Вып. 164. М., 1981. С. 22–23; его же. Новгородское (Рюриково) городище. Л., 1990. С. 136–137; Седов В. В. Изборск — протогород. М., 2002. С. 44–45.

280

См., напр.: Арциховский А. В. Археологические данные… С. 38; Пушкина Т. А. Гнездово — на пути из варяг в греки // Путь из варяг в греки и из грек… М., 1996. С. 22.

281

Седов В. В. Раскопки в Изборске в 1971 и 1972 гг. // КСИА. Вып. 144. М., 1975. С. 68–69; его же. Восточные славяне в VІ-XIII вв. М., 1982. С. 66; его же. Жилища словенско-кривичского региона VIII-Х вв. // КСИА. Вып. 183. М., 1986. С. 10–15; его же. Жилища славян в начале средневековья // Археология и история Пскова и Псковской земли. 1988. Тезисы докладов научно-практической конференции. Псков, 1989. С. 82; его же. Освоение славянами Восточноевропейской равнины // Восточные славяне. Антропология и этническая история. М., 1999. С. 158; его же. Изборск — протогород. С. 28; Лебедев Г. С. Северные славянские племена (к постановке вопроса о связях внутри славянского мира) // Новое в археологии Северо-Запада СССР. Л., 1985. С. 45–46; его же. Эпоха викингов в Северной Европе. Историко-археологические очерки. Л., 1985. С. 199, 222; Рыбина Е. А. Торговля средневекового Новгорода. Историко-археологические очерки. Великий Новгород, 2001. С. 92–95.

282

Орлов С. Н. Старая Ладога. Л., 1960. С. 16; Каргер М. Н. Новгород Великий. М., Л., 1961. С. 60; Алешковский М. Х. Новгородский детинец 1044–1430 гг. // «Архитектурное наследство», М., 1962, № 12. С. 15; Алешковский М. Х., Красноречьев Л. Е. О датировке вала и рва новгородского острога // СА, 1970, № 4. С. 54–73; Лебедев Е. С., Розов А. А. Городец под Лугой // ВИ, 1975, № 2. С. 216–217; Лебедев Г. С. Археологические памятники… С. 115–117; его же. О времени появления славян на Северо-Западе // Северная Русь и ее соседи в эпоху раннего средневековья. С. 37; Белецкий С. В. Культурная стратиграфия Пскова… С. 13, 15; Германн И. История и культура северо-западных славян. С. 374.

283

Монгайт А. Л. Древнерусские деревянные укрепления по раскопам в Старой Рязани // КСИИМК. Вып. XVII. М., 1947. С. 28–37; Раппорт П. А. Очерки по истории русского военного зодчества Х-XIII вв. М., Л., 1956. С. 73–106; его же. Древнерусское жилище // Древнее жилище народов Восточной Европы. М., 1975. С. 104–155.

284

Поветкин В. И. Слово о музыкальной археологии России // Новгород и Новгородская земля. История и археология (Материалы научной конференции. Новгород, 28–30 января 1997 г.). Вып. 11. Новгород, 1997. С. 66.

285

Курбатов А. В. Начальный период сложения средневекового кожевенного ремесла на Руси // Ладога и Ладожская земля в эпоху Средневековья. Вып. 2. СПб., 2008. С. 70, 126–132; его же. Кожевенное ремесло в средневековой России. Автореф… дис… докт. наук. СПб., 2012. С. 39–40.

286

Рыбина Е. А. Новгород в системе балтийских связей // Славянский средневековый город. Труды VI Международного Конгресса славянской археологии. Т. 2. М., 1997. С. 326–329.

287

Носов Е. Н. Новгородское (Рюриково) городище. С. 58–61, 164–166; Гайдуков П. Г., Носов Е. Н., Янссон И. Скандинавская равноплечная фибула типа Вальста из района истока Волхова // Новгород и Новгородская земля. История и археология (Материалы научной конференции. Новгород, 26–28 января 1993 г.). Вып. 7. Новгород, 1993. С. 119–120.

288

Откуда есть пошла Русская земля. Кн. 2. С. 28.

289

Алексеев В. П. Происхождение народов Восточной Европы (краниологическое исследование). М., 1969. С. 207–208; Алексеева Т. И. Славяне и германцы в свете антропологических данных // ВИ, 1974, № 3. С. 66; Седов В. В. К палеоантропологии восточных славян // Проблемы археологии Евразии и Северной Америки. М., 1977. С. 154; его же. Восточные славяне в VІ-XIII вв. С. 8, 66.

290

Беневоленская Ю. Д., Давыдова Г. М. Русское население Псковского обозерья // Полевые исследования Института этнографии. 1977. М., 1979. С. 187–188; Гончарова Н. Н. Антропология словен новгородских и их генетические связи. Автореф. дис…. к. н. М., 1995. С. 22; Алексеева Т. Н. Антропологическая характеристика восточных славян эпохи средневековья в сравнительном освещении // Восточные славяне. Антропология и этническая история. М., 1999. С. 168–169; Седов В. В. Освоение славянами Восточноевропейской равнины. С. 158.

291

Петровский Н. М. О новгородских «словенах». (По поводу книги: А. А. Шахматов. Древнейшие судьбы русского племени. Издание русского исторического журнала. Петроград, 1919) // ИОРЯС. T. XXV. Пг., 1922. С. 356–389; Зеленин Д. К. О происхождении северновеликоруссов Великого Новгорода // «Доклады и сообщения Института языкознания АН СССР», М., 1954, № 6. С. 49–95.

292

Генрих Латвийский. Указ. соч. С. 425, прим. 4; Кузьмин А. Г. Начало Руси. С. 289; Откуда есть пошла Русская земля. Кн. 1. С. 551, 679–681.

293

Текст сноски отсутствует — прим. верстальщика.

294

Флоринский В. М. Первобытные славяне по памятникам их доисторической жизни. Опыт славянской археологии. T. I. Томск, 1894. С. 59; Обнорский С. П. Русская Правда как памятник русского литературного языка // Его же. Избранные работы по русскому языку М., 1960. С. 143–144; Зализняк А. А. Наблюдения над берестяными грамотами // История русского языка в древнейший период. М., 1984. С. 151; Янин В. Л., Зализняк А. А. Новгородские грамоты на бересте (из раскопок 1977–1983 гг.). М., 1986. С. 217–218; Янин В. Л. 70 лет Новгородской археологии. Итоги и перспективы // Ладога и истоки российской государственности и культуры. С. 80; Романчук А. А. Спор о древненовгородском диалекте: взгляд археолога // Діалекти в синхроніі та діахроніі: загальнослов’янский контекст. Киів, 2014. С. 401–405; его же. Спор о древненовгородском диалекте в контексте варяго-русской дискуссии // «Stratum plus», 2014, № 5. С. 345–354.

295

Вилинбахов В. Б. Балтийские славяне и Русь. S. 276.

296

Спицын А. А. Археология в темах начальной русской истории // Сборник статей по русской истории, посвященных С. Ф. Платонову. Пб., 1922. С. 7–8; Вилинбахов В. Б. Балтийские славяне и Русь. С. 266, 275; его же. Несколько замечаний о теории А. Стендер-Петерсена. С. 330–331, 334; Лебедев Г. С. Верхняя Русь по данным археологии и древней истории // Очерки исторической географии. Северо-Запад России. Славяне и финны. СПб., 2001. С. 54.

297

Рябинин Е. А., Дубашинский А. В. Любшанское городище в Нижнем Поволховье (предварительное сообщение) // Ладога и ее соседи в эпоху средневековья. С. 196–203; У истоков Северной Руси. Новые открытия. СПб., 2003. С. 17.

298

Лукошков А. В. Конструктивные особенности найденных на дне Волхова древненовгородских судов в контексте традиций балтийского судостроения // Новгород и Новгородская земля. История и археология. Материалы научной конференции, посвященной 80-летию академика РАН В. Л. Янина. Новгород, 27–29 января 2009 г. Вып. 23. Великий Новгород, 2009. С. 220–226.

299

Цветков С. В., Черников И. И. Торговые пути, корабли кельтов и славян. СПб., 2008. С. 177, 269, 315; Цветков С. В. Поход руссов на Константинополь в 860 году и начало Руси. СПб., 2010. С. 149.

300

Гильфердинг А. Ф. Указ. соч. С. 4; Флоринский В. М. Указ. соч. С. 59.

301

Еремеев И. И. Исследования в Восточном Приильменье // АО 2004 года. М., 2005. С. 30; его же. Раскопки славянского городка в Восточном Приильменье // АО 2005 года. М., 2007. С. 19–20; его же. Исследования на восточном берегу озера Ильмень // АО 2006 года. М., 2009. С. 34; его же. Раскопки в городке на Мая-те // АО 2007 года. М., 2010. С. 25–26.

302

Станкевич Я. В. Керамика нижнего горизонта старой Ладоги. По материалам раскопок 1947 г. // CA. T. XIV. М., Л., 1950. С. 190–191, 195–196; Седов В. В. Славяне Верхнего Поднепровья и Подвинья. Материалы и исследования по археологии СССР. М., 1970. С. 71–72; его же. Изборск — протогород. С. 45.

303

Кирпичников А. Н., Сарабьянов В. Д. Старая Ладога. Древняя столица Руси. СПб., 2003. С. 61–63.

304

Лебедев Г. С. Эпоха викингов… С. 211–212; Петренко В. П. Раскоп на Варяжской улице (постройки и планировка) // Средневековая Ладога. Новые археологические открытия и исследования. Новые археологические открытия и исследования. Л., 1985. С. 105–112; Дубов И. В. Культура Руси накануне крещении // Славяно-русские древности. Проблемы истории Северо-Запада Руси. Вып. 3. СПб., 1995. С. 95.

305

Седов В. В. Происхождение и ранняя история славян. М., 1979. С. 52; его же. Первый международный симпозиум по славянскому язычеству // КСИА. Вып. 164. С. 123; его же. Славяне в древности. М., 1994. С. 162–163; Кузьмин А. Г. Истоки культовых особенностей западнославянских языческих храмов //ВИ, 1980, № 4. С. 165; Германн И. История и культура северо-западных славян. С. 380–381.

306

Смирнова Г. П. К вопросу о датировке древнейшего слоя Неревского раскопа // Древняя Русь и славяне. С. 166; Петренко В. П. Погребальный обряд населения Северной Руси VIII-Х вв. Сопки Северного Поволховья. СПб., 1994. С. 110.

307

Стальсберг Л. О скандинавских погребениях с лодками эпохи викингов на территории Древней Руси // Историческая археология: традиции и перспективы. К 80-летию со дня рождения Д. А. Авдусина. М., 1998. С. 279.

308

Давидан О. И. К вопросу о контактах древней Ладоги со Скандинавией (по материалам нижнего слоя Староладожского городища) // Тезисы докладов Четвертой Всесоюзной конференции… С. 178–179; ее же. К вопросу о происхождении и датировке ранних гребенок Старой Ладоги // Археологический сборник. Вып. 10. Л., 1968. С. 54–63; ее же. К вопросу о контактах древней Ладоги со Скандинавией (по материалам Староладожского городища) // СС. Вып. XVI. Таллин, 1971. С. 139, 143; Михайлов К. А. Южноскандинавские черты в погребальном обряде Плакунского могильника // Новгород и Новгородская земля. История и археология. Вып. 10. Новгород, 1996. С. 52–60; его же. Скандинавский могильник в урочище Плакун (заметки о хронологии и топографии) //Ладога и ее соседи в эпоху средневековья. С. 6364, 66, 68, прим. 45; Романчук А. А. Варяго-русский вопрос в современной дискуссии: взгляд со стороны // «Stratum plus», 2013, № 5. С. 287–288.

309

Цит. по: Жарнов Ю. Э. Указ. соч. С. 209.

310

Кирпичников А. Н., Дубов И. В., Лебедев Г. С. Указ. соч. С. 193–194; Дубов И. В. Культура Руси накануне крещении // Славяно-русские древности. Проблемы истории Северо-Запада Руси. Вып. 3. С. 88–89.

311

Кирпичников А. Н., Сарабьянов В. Д. Указ. соч. С. 27, 45, 52–53, 81.

312

Рябинин Е. А., Дубашинский А. В. Указ, соч. С. 202.

313

Там же. С. 203.

314

Носов Е. Н. Поселение у волховских порогов // КСИ А. Вып. 146. М., 1976. С. 76–81; его же. Волховский водный путь… С. 19, 22–23.

315

Янин В. Л., Алешковский M. X. Происхождение Новгорода. (К постановке проблемы) // «История СССР», 1971, № 2. С. 50–51; Смирнова Г. П. О трех группах новгородской керамики X — начала XI в. // КСИА. Вып. 139. М., 1974. С. 17–22; ее же. Лепная керамика древнего Новгорода // То же. Вып. 146. С. 3–10; ее же. К вопросу о датировке древнейшего слоя Неревского раскопа. С. 165–171; Херрман Й. Славяне и норманны… С. 374, прим. 119; Рыбина Е. А. О новгородско-датских контактах. С. 75; Горюнова В. М. Раннегончарная керамика Новгорода (по материалам Троицкого X раскопа) // Новгород и Новгородская земля. История и археология (Материалы научной конференции. Новгород, 28–30 января 1997 г.). Вып. 11. Новгород, 1997. С. 115–138; Зализняк А. А., Янин В. Л. Новгородская Псалтырь начала XI века — древнейшая книга Руси // «Вестник Российской Академии наук». Т. 71. № 3. М., 2001. С. 202–203.

316

Малыгин П. Д., Гайдуков П. Г., Степанов А. М. Типология и хронология новгородской керамики Х-XV вв. (по материалам Троицкого XI раскопа) // Новгород и Новгородская земля. История и археология (Материалы научной конференции). Новгород, 23–25 января 2001 г. Вып. 15. Великий Новгород, 2001. С. 88–94, 96; Сениченкова Т. Б. О раннегончарной керамики из Старой Ладоги (по материалам Земляного городища и раскопа на Варяжской улице) // Старая Ладога и проблемы археологии Северной Руси. СПб., 2002. С. 38–49.

317

Носов Е. Н. Некоторые общие проблемы славянского расселения в лесной зоне Восточной Европы в свете истории хозяйства // Славяно-русские древности. Историко-археологическое изучение Древней Руси. Вып. 1. Л., 1988. С. 38; его же. Новгородское (Рюриково) городище. С. 51–62, 115–117, 133–138, 164–166, 175–180; его же. У истоков Новгорода // Славянский средневековый город. Труды VI Международного Конгресса славянской археологии. Т. 2. М., 1997. С. 277.

318

Горюнова В. М. Раннегончарная керамика Рюрикова городища // Новгород и Новгородская земля. История и археология (Материалы научной конференции. Новгород, 24–26 января 1995 г.). Вып. 9. Новгород, 1995. С. 98–101; Носов Е. Н., Горюнова В. М., Плохов А. В. Городище под Новгородом и поселения Северного Приильменья (Новые материалы и исследования). СПб., 2005. С. 84–89, 92, 94–97; Горюнова В. М., Плохов А. В. Контакты населения Приильменья и Поволховья с народами Балтики ІХ-Х вв. по керамическим материалам // «Археологичесие вести», 2011, № 17. С. 271, 273; Мурашева В. В. «Путь из ободрит в греки…» С. 179; Романчук А. Варяго-русский вопрос в современной дискуссии. С. 284–285.

319

Янссон И. Скандинавские находки IX–X вв. с Рюрикова городища // Великий Новгород в истории средневековой Европы. М., 1999. С. 36; Михайлов К. А. Анализ первых оборонительных сооружений Киева и Новгорода на фоне фортификационных традиций раннесредневековой Европы // Новгород и Новгородская земля. Вып. 23. С. 284–286.

320

Носов Е. Н. Новгородское (Рюриково) городище. С. 173; его же. Славяне на Ильмене // «Родина», 2002, № 11–12. С. 50.

321

Носов Е. Н. Новгородское (Рюриково) городище. С. 175–183; Носов Е. Н., Горюнова В. М., Плохов А. В. Указ. соч. С. 130–131, 134, 150, 152.

322

Седов В. В. Славяне в раннем средневековье. М., 1995. С. 238–246; его же. Древнерусская народность. Историко-археологическое исследование. М., 1999. С. 158–165; Молчанова А. А. Балтийские славяне и Северо-Западная Русь в раннем Средневековье. Автореф. дис… канд. наук. М., 2008. С. 6–8.

323

Седов В. В. Лепная керамика Изборского городища // КСИА. Вып. 155. М., 1978. С. 63–67; его же. Восточные славяне в VІ-XIII вв. С. 64; его же. Изборск — протогород. С. 45.

324

Седов В. В. Первый этап славянского расселения в бассейнах озер Ильменя и Псковского // Новгородские археологические чтения. Материалы научной конференции, посвященной 60-летию археологического изучения Новгорода и 90-летию со дня рождения руководителя Новгородской археологической экспедиции А. В. Арциховского, 28 сентября — 2 октября 1992. Новгород, 1994. С. 127–137; его же. Славяне в раннем средневековье. С. 211–217.

325

Молчанова А. А. Указ. соч. С. 4.

326

Рябинин Е. А. Этнокультурная ситуация на Северо-Западе РСФСР в эпоху Средневековья (проблема археологического изучения) // Балты, славяне, прибалтийские финны. Этногенетические процессы. Рига, 1990. С. 185.

327

См. напр.: Лебедев Г. С. Верхняя Русь… С. 36.

328

Анохин Г. И. Новая гипотеза происхождения государства на Руси // ВИ, 2000, № 3. С. 55.

329

Агеева Р. А. Гидронимия Псковских и Новгородских (Шелонская и Деревская пятины) земель в свете истории заселения края. Автореф… дис… канд. наук. М., 1973. С. 17; ее же. Гидронимия Русского Северо-Запада как источник культурно-исторической информации. М., 2004. С. 181, 205–206, 211; Микляев А. М. О топо- и гидронимах с элементом — гост/-гощ на Северо-Западе СССР (к проблеме восточнославянского расселения) // Археологические исследования Новгородской земли. Л., 1984. С. 27; Васильев В. Л. Архаическая топонимия Новгородской земли (Древнеславянские деантропонимные образования). Великий Новгород, 2005. С. 123–124, 164–167 и рисунок 6.

330

ПСРЛ. T. VI. СПб., 1853. С. 14; Шахматов А. А. Древнейшие судьбы русского племени. С. 56; Платонов С. Ф. Руса // Дела и дни. Исторический журнал. Кн. 1. Петербург, 1920. С. 1–5.

331

Герберштейн С. Указ. соч. С. 151.

332

Белецкий В. Д. Раскопки древнего Пскова в 1964 году // Тезисы докладов научной сессии, посвященной итогам работы Государственного Эрмитажа за 1964 год. Л., 1965. С. 29; его же. Древний Псков по материалам археологических раскопок экспедиции Государственного Эрмитажа // Сообщения Государственного ордена Ленина Эрмитажа. Вып. XXIX. Л., 1968. С. 7; Белецкий С. В. Раскопки в Псковском кремле в 1972–1974 гг. // КСИА. Вып. 155. С. 57–63; его же. Керамика Псковской земли второй половины I — начала II тысячелетия н. э. как исторический источник (культурная стратиграфия региона). Автореф… дис… канд. наук. М., 1979. С. 9, 11–13; его же. Культурная стратиграфия Пскова… С. 7–8, 12, 15–16; его же. Происхождение Пскова // Города Верхней Руси: истоки и становление (материалы научной конференции). Торопец, 1990. С. 9; его же. Изборск «Варяжской легенды» и Труворово городище (проблема соотношения) // «Петербургский археологический вестник», № 6. Скифы. Сарматы. Славяне. Русь. СПб., 1993. С. 113; Плоткин К. М. Псков и его округа во второй половине I тысячелетия н. э. Автореф… дис… канд. наук. Л., 1980. С. 15; его же. Псков и его округа в конце I тысячелетия н. э. // Северная Русь и ее соседи в эпоху раннего средневековья. С. 158, 165.

333

Горюнова В. М. О западных связях «Городка» на Ловати (по керамическим материалам) // Проблемы археологии и этнографии. Вып. 1. Л., 1977. С. 52–57; ее же. О раннекруговой керамике на Северо-Западе Руси // Северная Русь и ее соседи в эпоху раннего средневековья. С. 42, 44; ее же. Проблемы происхождения западно-славянской керамики в Приильменье // Новгород и Новгородская земля. История и археология (Материалы научной конференции. Новгород, 26–28 января 1994 г.). Вып. 8. Новгород, 1994. С. 74–75.

334

Цит. по: Вилинбахов В. Б. Балтийские славяне и Русь. S. 265.

335

Цит. по: Кураев И. В. Историография варяжского вопроса (по исследованиям погребений Гнёздова) // Археологический сборник. Гнёздово. 125 лет исследования памятника. Труды Государственного Исторического музея. Вып. 124. М., 2001. С. 28.

336

Каменецкая Е. В. Керамика ІХ-XIII вв. как источник по истории Смоленского Поднепровья. Автореф… дис… канд. наук. М., 1977. С. 12, 20, 27; Стальсберг А. О скандинавских погребениях… С. 279–281; Рогудеев В. В. Находки ранней западнославянской керамики в Подонье // Археологические записки. Вып. 5. Ростов н/Д, 2007. С. 59–64.

337

Горюнова В. М., Лапшин В. А. О появлении раннекруговой керамики в Северо-Восточной Руси // Археология, история, нумизматика, этнография Восточной Европы. Сб. статей памяти проф. И. В. Дубова. СПб., 2004. С. 65–69.

338

Кузьмин А. Г. «Варяги» и «Русь»… С. 48; его же. История России… Кн. 1. С. 91, 159–160; его же. Начало Руси. С. 302, 305–306, 332; его же. Облик… С. 249; Откуда есть пошла Русская земля. Кн. 2. С. 28; Славяне и Русь. С. 428, прим. 254.

339

Ковалевский С. М., 1977. С. 39; Мельникова Е. А., Петрухин В. Я., Пуш Т. А., Мельникова Е. А., Петрухин В. Я., Пушкина Т. А. Древнерусские влияния в культуре Скандинавии раннего средневековья (К постановке проблемы) // «История СССР», 1984, № 3. С. 52; Херрман Й. Славяне и норманны… С. 26, 32, 64, 119, прим. 39 на с. 368, прим. 119 на с. 374; Седов В. В. Изделия древнерусской культуры в Скандинавии // Славяно-русские древности. Древняя Русь: новые исследования. Вып. 2. С. 63; Мурашева В. В. «Путь из ободрит в греки…» С. 179.

340

Адам Бременский, Гельмольд из Босау, Арнольд Любекский. Указ. соч. С. 33.

341

Цит. по: Жарнов Ю. Э. Женские скандинавские погребения в Гнёздове // Смоленск и Гнездово (к истории древнерусского города). М., 1991. С. 217.

342

Andersson H. Sjuttiosex medeltidsstäder — aspekter på stadsarkeologi och medeltida urbaniseringsprocess i Sverige och Finland. Stockholm, 1990. S. 25, 29, 41–42, 44,46,50–51; Clarke X., Ambrosiani B. Vikingastäder. Hӧganäs, 1993. S. 48–50, 6970, 104; Lindkvist T., Sjӧberg M. Det svenska samhället. 800–1720. Lund, 2006. S. 62–63; Sveriges historia. 600–1350. S. 62.

343

См. об этом подробнее: Грот Л. П. Призвание варягов: Норманнская лжетеория и правда о князе Рюрике. М., 2012. С. 270–282; Фомин В. В. Ломоносовофобия российских норманистов. С. 483–487.

344

Херрман Й. Славяне и норманны… С. 52.

345

Гильфердинг А. Ф. Указ. соч. С. 26–27, 379.

346

Langebek J. Scriptores rerum Danicarum. T. VII Hauniae, 1786. S. 557–577; Сага гутов // Живая старина. Вып. I. СПб., 1892. С. 41–42; Байер Г. З. Указ. соч. С. 350; Арсеньев С. В. Древности острова Готланд // Записки Русского археологического общества. Новая серия. T. V. СПб., 1891. С. 230–231; Чернер С. Происхождение и развитие государственной системы на острове Готланд в средние века//ДГВЕ. 1999 г. М., 2001. С. 26–28.

347

Кустин А. Э. Об исторических связях островов Эстонии со Скандинавией (по данным археологии) // Тезисы докладов Второй научной конференции по истории, экономике, языку и литературе скандинавских стран и Финляндии. М., 1965. С. 14–15; его же. О некоторых связях между Эстонией и Скандинавией (по данным археологических материалов) // Тезисы докладов Четвертой Всесоюзной конференции… С. 170–171.

348

Алексеева Т. И. Этногенез восточных славян. М., 1973. С. 267; ее же. Антропологическая дифференциация славян и германцев в эпоху средневековья и отдельные вопросы этнической истории Восточной Европы // Расогенетические процессы в этнической истории. М., 1974. С. 80–82; ее же. Славяне и германцы… С. 66–67; ее же. Антропологическая характеристика… С. 168–169; Славяне и Русь. С. 428, прим. 255.

349

Соловьев С. М. Указ. соч. Кн. 1. Т. 1–2. С. 86–87, 251.

350

Гедеонов С. А. Указ. соч. С. 360; Мошин В. А. Начало Руси. Норманны в Восточной Европе // Byzantinoslavika. Ročnik ІII. Svarek 2. Praha, 1931. C. 287.

351

Кулаков В. И. Варианты иконографии Одина и Тора V-ХІ вв. // Славяно-русские древности. Вып. 2. С. 67.

352

Новикова Г. Л. Скандинавские амулеты из Гнездова // Смоленск и Гнездово (к истории древнерусского города). М., 1991. С. 175, 177; Мурашова В. В. Была ли Древняя Русь частью Великой Швеции? С. 9; ее же. «Путь из ободрит в греки…». С. 176.

353

Кочкуркина С. И. Связи юго-восточного Приладожья с западными странами в Х-ХІ вв. (По материалам курганов юго-восточного Приладожья) // СС. Вып. XV. Таллин, 1970. С. 155.

354

Авдусин Д. А. Об изучении археологических источников по варяжскому вопросу // СС. Вып. XX. Таллин, 1975. С. 150; Янссон И. Скандинавские находки… С. 34.

355

См. об этом подробнее: Фомин В. В. Начальная история Руси. С. 204–207.

356

Кирпичников А. Н. Ладожская жемчужина в балтийском мире // «Родина», 2008, № 9. С. 40.

357

Штруве К.-В. Раскопки княжеской крепости славян-вагров в Ольденбурге (Гольштейн) // Труды V Международного конгресса славянской археологии. Киев. 18–25 сентября 1985 г. T. I. Вып. 2 б. М., 1987. С. 146.

358

Гуревич Ф. Д. Норманский могильник у дер. Вишнево // СС. Вып. VI. Таллин, 1963. С. 201–202, 205–208; ее же. Скандинавская колония на территории древних пруссов // То же. Вып. XXIII. Таллин, 1978. С. 170; Пушкина Т. А. Раскопки Гнездова левобережнего // XII Конференция по изучению истории… С. 114; Дубов И. В. Погребения с мечами в Ярославских могильниках (к этнической и социальной оценке) // Раннесредневековые древности Северной Руси и ее соседей. СПб., 1999. С. 29; Мурашова В. В. Предметный мир эпохи // Путь из варяг в греки и из грек… С. 33; Клейн Л. С. Спор о варягах. С. 53.

359

Третьяков П. Н. Восточнославянские племена. М., 1953. С. 132–134; Седов В. В. Происхождение и ранняя история славян. С. 56, 62–63, 67–74; его же. Славяне в древности. С. 166, 169, 178–197.

360

ЛЛ. С. 55; Авдусин Д. А. Об изучении археологических источников… С. 150; Лебедев Г. С. Погребальный обряд скандинавов эпохи викингов. Автореф… дис… канд. наук. Л., 1972. С. 9–17; Перевезенцев С. В. Русская религиозно-философская мысль Х-XVII вв. С. 99; его же. Тайны русской веры. С. 121.

361

Греков Б. Д. Указ. соч. С. 77.

362

Каск А. Х. К вопросу об образовании и группировке эстонских диалектов // Вопросы этнической истории эстонского народа. Таллин, 1956. С. 40.

363

«Итоги», 2007, № 38 (588). С. 24; «Русский Newsweek», 2007, № 52; 2008, № 2 (176). С. 58.

364

Романчук А. А. Варяго-русский вопрос в современной дискуссии. С. 286.

365

Клесов А. А. Происхождение славян. ДНК-генеалогия против «норманской теории». М., 2013. С. 304–385. http:// pereformat.ru/2013/02/ryurikovichi; http://pereformat.ru/2013/02/pro-negativistov; http://rarogfilm.ru/blog/64

366

Назаренко А. В. Немецкие латиноязычные источники… С. 64–65, 73, коммент. 18; его же. Две Руси IX века. С. 20; его же. Русь IX века. С. 26–27, 34.

367

Козьма Пражский. Чешская хроника. М., 1962. С. 66; Кузьмин А. Г. Начало Руси. С. 275; Фомин В. В. Начало Руси. С. 175–176.

368

Кузьмин А. Г. История России… Кн. 1. С. 45, 67–68, 70, 77, 85, 88, 90, 92–110, 114–116, 118, 120–126, 133–136, 138–143, 146, 148, 163–165, 201–202, 204–207; его же. Начало Руси. С. 93–94, 160–161, 184–203, 211, 242–313, 332–353, 355–356; Откуда есть пошла Русская земля. Кн. 1. С. 5–7, 9–10, 13–14, 16–17, 477, 546–552, 650–651, 664–682, 695, 698; кн. 2. С. 8, 11–17, 20–25, 27–29, 478, 545–548, 581–582, 676, 681; Фомин В. В. Народ и власть в эпоху формирования государственности у восточных славян // ОИ. 2008. № 2. С. 170–189; его же. Начальная история Руси. С. 171–177.

369

ЛЛ. С. 18–20, 22–23.

370

Грот Л. П. Как Рюрик стал великим русским князем? С. 94–95; ее же. О Рослагене на дне морском и о варягах не из Скандинавии // Слово о Ломоносове / Составит, и ред. В. В. Фомин. М., 2012. С. 353–384, 434–437, прим. 174; ее же. Призвание варягов. С. 301–323; ее же. Призвание варягов, или Норманны, которых не было. М., 2013. С. 301–323; Фомин В. В. Ломоносовофобия российских норманистов. С. 483–488.

371

Публ. по: Геррман Й. (Херрман Й.) История и культура северо-западных славян// Наука стран социализма. Семидесятые годы. М., 1980. Статья подготовлена к печати к. пед. н. И. Н. Скрипкиным.

Указан переводчик — В. Седов — прим. верст.

372

Лат. Transalbingia, как и нем. Nordalbingien — название самой северной из исторических провинций Саксонии, ограниченная нижним течением Эльбы на юге, рекой Эгдорой (совр. нем. Eider) на севере, полуостровом Вагрия на востоке и Северным морем на западе.

373

Annales Regni Francorum, 804 // MGH SS rer. Germ. Hannover, 1895.

374

Эйнхард. Жизнь Карла Великого, 12 // Историки эпохи Каролингов / Пер. с лат. М. С. Петровой. М., 1999.

375

Müller-Wille М. Emporium гегіс // Zwischen Starigard/Oldenburg und Novgorod. Beiträge zur Archäologie west- und ostslawischer Gebiete im frühen Mittelalter. Wachholtz, 2011.

376

Brorsson T. The pottery from the early medieval trading site and cemetery at Groß Strökendorf, Lkr. Nordwestmecklenburg. Wiesbaden, 2010. Tab. I.

377

Wiertzichowski F. Untersuchungen zu den Anfängen des frühmittelalterlichen Seehandels im südlichen Ostseeraum unter besonderer Berücksichtigung der Grabungsergebnisse von Groß Strömkendorf. Wismar, 1993. S. 29; Bergen Chr. Runde Bleianhanger aus Groß Strökendorf bei Wismar // Die Kunde: Zeitschrift für nie-dersächsische Archäologie. 2003. S. 143–148.

378

Pöche A. Perlen, Trichterglaser, Tesserae. Spuren des Glashandels und Glashandwerks auf dem frühgeschichtlichen Han-delsplatz von Gross Strömkendorf. Schwerin, 2005. S. 108–119.

379

Gabriel I. Hofkultur // Müller-Wille M. (Hrgs.) Strarigard/Oldenburg. Ein slawischer Herrschersitz des früheren Mittelalters in Ostholstein, Wachholtz Verlag. Neumünster, 1991. Abb. 10.

380

Gabriel I., Kempke T. Baubefunde // Müller-Wille M. (Hrgs.) Strarigard/Oldenburg. S. 159.

381

Annales Regni Francorum, 808.

382

Annales Regni Francorum, 809.

383

Annales Regni Francorum, 822.

384

Адам, II 18 // Адам Бременский. Гельмольд из Босау. Арнольд Любекский. Славянские хроники / Пер. с лат. И. В. Дьяконова, Л. В. Разумовской, редактор-составитель И. А. Настенко. М., 2011.

385

Laux F. Studien zur frühgeschichtlichen Keramik aus dem slawischen Burgwall bei Hollenstedt, Ldkr. Harburg // Hammaburg. Vor- und Frühgeschichte aus dem niederelbischen Raum, Folge 11. Wachholtz Verlag Neumünster, 1997. S. 105–107.

386

Ibid. S. 70–71.

387

Nithard, IV 2 // Nithards vier Bücher Geschichten, übers. von J.v.Jasmund und W. Wattenbach. 5. Auflage. Leipzig, 1911.

388

Die Übertragung des hl. Alexander // Die Geschichtsschreiber der deutschen Vorzeit. 2. Gesamtausgabe. Leipzig, 1940. S. 14.

389

Гельмольд, 1–47 // Адам Бременский. Гельмольд из Босау. Арнольд Любекский. Славянские хроники.

390

Бертинские анналы, 845, перевод с немецкого автора по: Quellen zur karolingischen Reichsgeschichte. Teil 2. Jahrbücher von St. Bertin; Jahrbücher von St. Vaast; Xantener Jahrbücher. Darmstad, 1992.

391

Фульдские анналы, 845, перевод с немецкого автора по: Quellen zur karolingischen Reichsgeschichte. Teil 3. Jahrbücher von Fulda, Regino: Chronik, Notker: Taten Karls. Darmstadt, 1992.

392

Harthausen H. Die Normanneneinfälle im Elb- und Wesermündungsgebiet mit besonderer Berücksichtigung der Schlacht von 880. Hildesheim, 1966. S. 17.

393

Бертинские анналы, 838.

394

Chronicon de Gestis Normannorum in Francia// MGH SS. T. I. Hannover, 1825. P. 532–536.

395

Подчёркивание заменено на полужирный — прим. верст.

396

Rimbert. Vita Anskarii, 17–18 // Quellen des 9. und 11. Jahrhunderts zur Geschichte der hamburgischen Kirche und des Reiches. Darmstadt, 2000.

397

Chronicon de Gestis Normannorum in Francia, 14 // MGH SS. T. I. P. 532–536.

398

Фульдские анналы, 850, перевод с немецкого автора по: Quellen zur karolingischen Reichsgeschichte. Teil 3.

399

Gesta Danorum, 9.4.16 // Saxo Grammaticus. Gesta Danorum / Ed. J. Olrik rt H.Ræder. Digitized and converted by Ivan Boserup. København, 1996.

400

Harthausen H. Op. cit. S. 13.

401

Ibid. S. 12.

402

Наиболее ранние из известных и введённых в научный оборот на сегодняшний день списков «Страдания» содержатся в двух рукописях. Более подробный список хранится в королевской библиотеке Брюсселя (Codex Bruxellensis No. 7503–18) и помещена в 283-страничном сборнике житий святых, под номером 32, на листах 201–208, под заголовком «Passio sanctorum martirum Ebbekestorp quiescensium, que est kalendis Augusti» («Страдание святых мучеников, покоящихся в Эбсторфе, которое имело место 1 августа»). Х. Хартхаузен датирует этот список концом XIV или рубежом XIV и XV веков. Рукопись была подарена в 1612 г. иезуитской общиной города Падеборн, а во 2-й половине XVII в. попала в библиотеку Антверпена, вследствие чего этот список и назван «Падеборнским». Текст рукописи состоит из четырёх частей, разделённых между собой инициалами. Вторая рукопись хранится в библиотеке герцога Августа в городе Вольфенбюттель (Codex Guelferbytanus, No. 257 Helmst.) в 408-страничном сборнике религиозных трактатов и житий святых, предположительно попавшем из монастыря города Хеннинген в город Хельмштедт. «Сказание» помещено в этом сборнике на листах 379–383 под заголовком Historia martirum interfectorum in Hamborgh («История мучеников, убитых в Гамбурге»). Оба латинских текста впервые опубликованы в монографии Х. Хартхаузе-на (Harthausen Н. Op. cit. S. 218–244). В дальнейшем для удобства изложения в тексте оба источника будут именоваться просто «Страданиями».

403

Herrmann von Lerbeck. Catalogus episcoporum Mindensium, Mindener Geschichs-quellen. Bd. 1. Münster, 1917.

404

Löffler K. Mindener Geschichtsquellen. Bd. 1. Die Bischofschroniken des Mittelalters, 1917.

405

Harthausen H. Op. cit. S. 91.

406

Данный мотив был популярен в средневековых церковных кругах гамбургской епархии и Вагрии и известен также по хроникам Адама Бременского, Гельмольда из Босау, как и по подделанным церковниками уже в средневековье императорским грамотам.

407

В позднем средневековье название Гамбурга связывали с якобы почитавшимся там ранее языческим богом Хамоном по созвучию (Hamma-burg — нем. «город Хамма», связывалось с именем Hamon).

408

Rimbert. Vita Anskarii, 16 // Quellen des 9. und 11. Jahrhunderts zur Geschichte der hamburgischen Kirche und des Reiches.

409

Адам, I 18 (20).

410

Адам, I 21 (23).

411

Адам, I 23 (25).

412

Адам, II 43(41); Гельмольд, I 16.

413

Гельмольд, I, 12.

414

Гельмольд, II, 13.

415

Переход boch>buk при этом может объясняться не просто искажением в немецкой передаче, а особенностями балтийско-славянских диалектов, в которых хорошо известен переход о>и (ср. топонимы Muriz/Müritz из «Морича», Wurle из «Ворле», Wustrow из «Востров»). При этом ch нередко применялось как для передачи славянского g или h, так и для k.

416

Hamburgisches Urkundenbuch. Erster Band. Herausgegeben von Johann Martin von Lappenberg. Hamburg, 1842. S. 22.

417

Адам, I, 29.

418

Адам, I, 16(18).

419

Schmidt-Hecklau A. Slawenzeitliche Funde im Kreis Herzogtum Lauenburg, Wachoholtz Verlag. Neumünster, 2002. S. 316.

420

Видимо, славянское «Будивой»; ср. двойное имя сына Прибислава, внука Никлота — Генрих-Борвин, первая часть которого имела определённо христианское, германское происхождение и, скорее всего, происходила от имени Генриха Льва, которому присягнул Прибислав, а вторая в грамотах записывалась в том числе и как Burwe, Buruwe и, скорее всего, восходила к славянскому «Буривой».

421

Gesta Danorum, 9.4.2.

422

См. на эту тему также: Азбелев С. Н. Гостомысл / Под ред. В. В. Фомина // Варяго-русский вопрос в историографии. М., 2010. С. 598–618. — Вып. ред.

423

Адам, II, 18(22) // Адам Бременский, Гельмольд из Босау, Арнольд Любекский. Славянские хроники / Перевод с лат. И. В. Дьяконова, Л. В. Разумовской; редактор-составитель И. А. Настенко. М., 2011.

424

Die Übertragung des hl. Alexander // Die Geschichtsschreiber der deutschen Vorzeit. 2. Gesamtausgabe, Leipzig, 1940. S. 14.

425

Гельмольд, 1–47 // Адам Бременский и др. Славянские хроники.

426

Меркулов В. И. Начало Руси по германским источникам: новая конкретизация научной проблематики // Труды Первой Международной конференции «Начала Русского мира», состоявшейся 28–30 октября 2010 года. СПб., 2011.

427

Helmolds Slavenchronik. Dritte Auflage. Bearbeitet von Bernhard Schmeidler. Hannover, 1937.

428

Versus de vita Vincelini // Helmolds Slavenchronik. Dritte Auflage. Bearbeitet von Bernhard Schmeidler. Hannover, 1937. S. 232.

429

Sidonis epistola // Helmolds Slavenchronik. Dritte Auflage. Bearbeitet von Bernhard Schmeidler. Hannover, 1937. S. 237.

430

Godeschalcus und Visio Godeschalci. Mit deutscher Übersetzung. Herausgegeben von Erwin Assmann, Wachholtz Verlag. Neumünster, 1979. S. 90.

431

Usinger R. Wariner und Wagrier // Zeitschrift der Gesellschaft für die Geschichte der Herzogthümer Schleswig, Holstein und Lauenburg. Bd. 2 (1872). S. 42–53.

432

Zeitschrift für slavische Philologie. VI. Leipzig, 1929.

433

Vasmer M. Beiträge zur slavischen Altertumskunde. XIII. Die Wagrier // Zeitschrift für slavische Philologie. XI Leipzig, 1934.

434

Steinhauer W. Wagrien // Beitrage zur Namenforschung. Bd. 4.1953.

435

Trautmann R. Die slavischen Ortsnamen Mecklenburgs und Holsteins. Zweite Auflage. Berlin, 1950. S. 158.

436

Vasmer M. Nochmals der Name Wagrien // Zeitschrift für slavische Philologie. XXIII. Leipzig, 1955.

437

Herrmann J. Die Slawen in Deutschland. Berlin, 1985. S. 13.

438

Pfeifer W. Woge // Etymologisches Wörterbuch des Deutschen. Akademie Verlag. Berlin, 1989. S. 1987.

439

«Народные этимологии» названий славянских городов немецкими хронистами и историками широко известны. Особенно такие попытки «перевода» славянской топонимики были характерны для позднего средневековья, когда название Гамбурга объясняли от бога «Хамона», название Бютцева — от «коня Александра Македонского Буцефала», города Барта — от лангобардов и др.

440

Mecklenburgisches Urkundenbuch. Нerausgegeben von dem Verein für Mecklenburgische Geschichte und Altertumskunde. Bd. I. 786–1250. Schwerin, 1863. S. 27.

441

Annales Regni Francorum, 824 // MGH SS rer. Germ. Hannover, 1895.

442

Трубачев O. H. Языкознание и этногенез славян // Этимология. 1988–1990. М., 1992.

443

Kunstmann Н. Zwei Beitrage zur Geschichte der Ostseeslaven. 1. Der Name der Abodriten // Welt der Slawen. Bd. 2. 1981.

444

Krogmann W. Obodriti // Zeitschrift für vergleichende Sprachforschung auf dem Gebiete der indogermanischen Sprachen. Göttingen. Bd. 65. 1938. S. 138–140.

445

Vasmer M. Der Name der Obodriten // Zeitschrift für slavische Philologie. XVI. Leipzig, 1939. S. 361–362.

446

Kühnel P. Die slavischen Ortsnamen in Mecklenburg // Jahrbücher des Vereins für mecklenburgische Geschichte und Altertumskunde. 46. 1881.

447

Lehr-Splawinski T. Obodriti-Obodrzyce // Slavia Occidentalis. Poznan, 1939.

448

Herrmann J. Die Slawen… S. 13.

449

The Old English Orosius, ed. By Janet Batery. Oxford, 1980. P. 12–13.

450

Herrmann E. Slawisch-germanische Beziehungen im südostdeutschen Raum // Veröffentlichungen des Collegium Carolinum. 17. München, 1965. S. 220–221.

451

Adam, II 37 // Magister Adam Bremensis. Gesta Hammaburgensis ecclesiae pontificum // Quellen des 9. und 11. Jahrhunderts zur Geschichte der Hamburgischen Kirche und des Reiches. Bd. 11. Darmstadt, 2000.

452

Saxo Grammaticus. Gesta Danorum. Ed. J. Olrik rt H. Ræder. Digitized and converted by Ivan Boserup. Kobenhavn, 1996.11.14.6 (p. 326, 5).

453

Ibid. 14.15.5 (p. 395, 17).

454

Steinacher R. Studien zur vandalischen Geschichte. Die Gleichsetzung der Ethnonyme Wenden, Slawen und Vandalen vom Mittelalter bis ins 18. Jahrhundert. Dissertation zur Erlangung des Doktorgrades der Philosophie aus der Studienrichtung Geschichte eingereicht an der Geistes- und Kulturwissenschaftlichen Fakultät der Universität Wien. Wien, 2002. S. 86.

455

Saxonis Grammatici Gesta Danorum / hrsg. Von Alfred Holder. Strassburg, 1886. S. 722.

456

Klempin R. 786–1253. Regesten, Berichtigungen und Ergänzungen zu Hasselbach’s und Kosegarten’s Codex Pomeraniae diplomaticus // Commission bei Th. von der Rahmer. Stettin, 1868. S. 4, 7–8.

457

Славянские хроники. С. 306.

458

Адам, II 18.

459

Гельмольд, I 49.

460

Адам, 2–18.

461

Адам, 2–18 (22).

462

Гельмольд, 1–48.

463

Lisch G. F. Die doberaner Genealogie und die parchimsche Genealogie // Jahrbücher des Vereins für Mecklenburgische Geschichte und Altertumskunde. Bd. 11. 1846.

464

Trautmann R. Die Elb- und Ostseeslavischen Ortsnamen. Teil I. Berlin, 1949. S. 63–64.

465

Donat P., Reimann H., Willich C. Slawische Siedlung und Landesausbau im nordwestlichen Mecklenburg. Forschungen zur Geschichte und Kultur des Östlichen Mitteleuropa. Bd. 8. 1999. S. 99.

466

Donat P., Fischer R. E. Die Anfange slawischer Siedlung westlich der Oder. Methodische Überlegungen zu Problemen aktueller archäologischer und onomastischer Forschungen //Jahrbuch für Brandenburgische Landesgeschichte 45. 1994. S. 27.

467

Schuld E. Groß Raden. Ein slawischer Tempelort des 9./10. Jahrhunderts in Mecklenburg. Berlin, 1985.

468

Herrmann J. Die Slawen… S. 14.

469

Ibid. S. 33–36; idem. Seehandelsplätze des 8. Jahrhunderts an der südwestlichen Ostseeküste und deren Hinterland. Eine Problemsicht, Bodendenkmalpflege in Mecklenburg-Vorpommern. Jahrbuch 2003–51. Lübstorf, 2004. S. 442–445.

470

Dulinicz M. Frühe Slawen im Gebiet zwischen unterer Weichsel und Elbe. Wachholtz, Neumünster, 2006. S. 276–281.

471

Nordgermanische Ortsnamen an der mecklenburgischen und vorpommerschen Küste // Aus tausend Jahren mecklenburgischer Geschichte. Köln, Böhlau, 1979. S. 9–10.

472

Krahe H. Unsere ältesten Flussnamen. Wiesbaden, 1964. S. 38–40.

473

Эйнхард. Жизнь Карла Великого, 12 // Историки эпохи Каролингов / Пер. с лат. М. С. Петровой. М., 1999.

474

Continuationes chronicarum quae dicuntur Fredegarii, 31, 747 // MGH SS rer. Germ. Hannover, 1888.

475

Fredegarii et aliorum Chronica. Vitae sanctorum, Scriptores rerum Merovingicarum 2, IV-15// Ibid.

476

Herrmann J. Die Slawen in Deutschland. S. 10; Much R. Die Germanen des Tacitus. Heidelberg, 1967. S. 446.

477

Титмар Мерзебургский. Хроника I, 3 / Пер. с лат. И. М. Дьяконова. М., 2005.

478

Dusek S. Geschichte und Kultur der Slawen in Thüringen. Weimar, 1983. S. 18–32.

479

Chronicon Moissiacense, 804 // MGH SS. T. 1.1826.

480

Эйнхард. Жизнь Карла Великого, 15.

481

Беда Достопочтенный. Церковная история народа англов, I 15/ Пер. В. В. Эрлихмана. СПб., 2001.

482

The Old English Orosius… Li. P. 12.

483

Ibid. P. 16.

484

Ethelwerd’s chronicle. Book I // Old English Chronicles, ed. by J. A. Giles. London, 1906. P. 5.

485

Rimbert, Vita Anskarii, 7 // Quellen des 9. und 11. Jahrhunderts zur Geschichte der hamburgischen Kirche und des Reiches.

486

Rimbert, Vita Anskarii, 7 // Ibid.

487

Die Übertragung des hl. Alexander // Die Geschichtsschreiber der deutschen Vorzeit. 2. Gesamtausgabe, Leipzig, 1940. S. 14.

488

Прокопий Кесарийский (первая треть VI в.), Фредегар (конец VI в.), «Законы англов и варинов» (первая треть IX в.).

489

Гельмольд, I, 13–14.

490

Адам, ІІ, 42.

491

Мельникова Е. А. Скандинавские рунические надписи: Новые находки и интерпретации. Тексты, перевод, комментарий. М., 2001. С. 42.

492

Laur W. Nordgermanische Ortsnamen. Köln, 1979.

493

Hinze F. Pomoranisch-baltische Entsprechungen im Wortschatz // Zeitschrift für Slawistik. Bd. 29. Heft 2. 1984. S. 195.

494

Kühnel 1881; Vasmer 1939; также, по всей видимости, и Trautmann 1950. S. 111–112, сообщавший по поводу этимологии этого этнонима: «Исходная форма, предположительно *Obodriti (*Obodriti — вполне вероятно исходная форма восходят к *Obodrici, Obotrici); этимология Нидерле ненадёжна (формант — iti неизвестен в славянских этнонимах)», Р. Траутман критикует этимологию Л. Нидерле на основании неизвестности форманта — iti и предложении исходной формы *Obodrici, Obotrici без этого форманта.

495

Mecklenburgisches Urkundenbuch. S. 27.

496

Trautmann R. Die Elb- und Ostseeslavischen Ortsnamen. Teil IL Berlin, 1948. S. 59

497

Арнольд Любекский, 5, 24 // Адам Бременский, Гельмольд из Босау, Арнольд Любекский. Славянские хроники.

498

Lisch G.F. Ueber die wendische Stadt Goderak //Jahrbücher des Vereins für Mecklenburgische Geschichte und Altertumskunde. Bd. 21. 1856. S. 51–54.

499

Kossina G. Wikinger und Wäringer // Mannus. 21. 1929.

500

Vasmer M. Wikingerspuren bei den Westslaven // Zeitschrift für Osteuropäische Geschichte. VI. Königsberg-Berlin, 1932.

501

Brackmann A. (hrsg.) Deutschland und Polen: Beiträge zu ihren geschichtlichen Beziehungen. München, 1933.

502

Corpus archäologischer Quellen zur Frühgeschichte auf dem Gebiet der Deutschen Demokratischen Republik. 1 Textband. Berlin, 1979. S. 22–23.

503

Matthen W. Rerik, die Wikingerburg // Rostocker Anzeiger, 01.04.1938.

504

Beltz R. Rerik und Thrasiko. Zwei Namen unserer frühesten Geschichte // Mecklen-burgische Monatshefte. Bd. 14. 1938.

505

Krogmann W. Rerik // Mecklenburgische Jahrbücher. Bd. 103, 1939.

506

Jänichen H. Die Wikinger im Weichsel-und Odergebiet. Leipzig, 1938.

507

Petersen E. Der ostelbische Raum als germanisches Kraftfeld im Lichte der Boden-funde des 6.-8. Jahrhundert. Leipzig, 1939.

508

Kunkel O., Wilde K. A. Wollin. Jumne/«Vineta»/Jomsburg/Julin. 5 Jahre Grabungen auf dem Boden der wikingerzeitlichen Großsiedlung am Dievenowstrom 1934–1939/40. Stettin, 1941.

509

Kunkel O. Ostsee: Forschungsabriß und Schriftennachweis zur Urgeschichte der Ostseeländer. Stettin, 1941.

510

Brather S. Archäologie der westlichen Slawen. Berlin, 2001. S. 22.

511

Deutsche Ostforschung: Ergebnisse und Aufgaben seit dem ersten Weltkrieg. Bd. 1. Leipzig, 1942.

512

Die Wikinger und die Anfänge Polens: eine Auseinandersetzung mit den neuesten Forschungsergebnissen. Berlin, 1943.

513

Главы из монографии публикуются впервые.

514

Грот Л. П. Политический миф норманизма // «Русское поле», 2013–2014, № 45. С. 89–120; Фомин В. В. Нужен ли нашему будущему шведский взгляд на наше прошлое? // «Государственность», 2013, № 1–2 (3–4). С. 118–149.

515

Литвина А. Ф., Успенский Ф. Б. Выбор имени у русских князей в Х-XVІ вв. Династическая история сквозь призму антропонимики. М., 2006. С. 8.

516

Грот Л. П. Путь норманизма от фантазии к утопии // Варяго-русский вопрос в историографии. Сб. статей и монографий / Составит, и ред. В. В. Фомин. М., 2010. С. 119.

517

Литвина А. Ф., Успенский Ф. Б. Указ. соч. С. 32–35.

518

Там же. С. 11–33.

519

Андреева Л. А., Бондаренко Д. М., Коротаев А. В., Немировский А. А. Введение // Сакрализация власти в истории цивилизаций. Ч. I. М., 2005. С. 6–8.

520

Литвина А. Ф., Успенский Ф. Б. Указ. соч. С. 40–43.

521

Горский А. А. Русское средневековье. М., 2009. С. 36.

522

Там же. С. 42.

523

Байер Г. З. О варягах // Фомин В. В. Ломоносов. Гений русской истории. М., 2006. С. 349.

524

Там же. С. 364.

525

Членов А. М. К вопросу об имени Святослава // Личные имена в прошлом, настоящем и будущем: Проблемы антропонимики. М., 1970. С. 327.

526

Литвинова А. Ф., Успенский Ф. Б. Указ. соч. С. 41.

527

Клёсов А. А. Происхождение славян. ДНК-генеалогия против «норманской теории». М., 2012; его же. Занимательная ДНК-генеалогия. Новая наука даёт ответы. М., 2013; Клёсов А. А, Пензев К. Арийские народы на просторах Евразии. М., 2014.

528

Saxo. Dannmarkskrøniken 2. Genfortalt af Helle Stangerup. Aschehoug, 1999. S. 140, 206, 266–270,275 f.

529

Иванов B. B., Топоров B. H. Славянская мифология. Свентовит. Святогор // Славянская мифология. М., 1995. С. 10, 349,353–355; их же. Исследования в области славянских древностей. М., 1974; Топоров В. Н. Из славянской языческой терминологии: индоевропейские истоки и тенденции развития // Этимология. 1986–1987. М., 1989; его же. Русск. Святогор: свое и чужое (к проблеме культурно-языковых контактов) // Славянское и балканское языкознание. М., 1983.

530

Грот Л. П. Древнерусские божества солнечного культа // ВЛ ГПУ. Вып. 2, 2008. С. 42–54; ее же. Древнейшие традиции этнокультурного взаимодействия на евразийском пространстве: солярные культы // Культура как ресурс социально-экономического развития. Улан-Удэ, 2010. С. 278–287; ее же. Индоевропейский субстрат на севере России (на примере солнцепоклонства) // Чарнолуские чтения: саами в динамике современной культуры. Материалы IV Международной научно-практической конференции. 14–15 ноября 2011 г. Ч. 1. Мурманск, 2011. С. 23–47; её же. (Пра)индо-европейские корни населения на севере России // «Российская история», 2010, № 3. С. 171–190; её же. Солярные культы в древнерусской традиции и у народов Сибири: анализ топонима Кола // «Культурологические исследования в Сибири», 2009, № 2 (28). С. 56–65.

531

Топорков А. Л. Свет // Славянская мифология. С. 349–351.

532

Рачинский А. В., Фёдоров А. Е. Навершия славяно-арийских храмов // http:// pereformat.ru/2014/03/rachinsky-fedorov/; их же. Ещё одно доказательство глубокой древности русской культуры. Сходство слов русской строительной лексики с индийскими/иранскими словами // http://pereformat.ru/2014/ ОЗ/rachinsky-fedorov-lexicon/

533

Литвина А. Ф., Успенский Ф. Б. Указ. соч. С. 41.

534

Janzén A. De fornsvästnordiska personnamnen // Nordisk kultur. Personnamn. Nordisk kultur VII Stockholm, Oslo, Køpenhavn, 1947. S. 44.

535

Суперанская A. B., Суслова А. В. О русских именах. Л., 1985. С. 18.

536

Гусева Н. Р. Славяне и арьи. Путь богов и слов. М., 2002. С. 45; Маккалох Д. Религия древних кельтов. М., 2004. С. 57–62.

537

Saxo. Danmarkskrøniken 1. S. 26.

538

Janzén A. Op. cit. S. 267.

539

Homby R. Fornavne i Danmark i Middelaldern // Personnamn. S. 204.

540

Суперанская A. B., Суслова А. В. Указ. соч. С. 53.

541

Janzén А. Op. cit. S. 77.

542

Ibid. S. 78.

543

Дюмензиль Ж. Верховные боги индоевропейцев. М., 1986. С. 173.

544

Клёсов А. А. Откуда появились кельты? // http://pereformat.ru/2014/03/celts/

545

Бойс М. Зороастрийцы. Верования и обычаи. М., 1988. С. 14.

546

Гедеонов С. А. Варяги и Русь. В 2-х частях / Автор предисл., коммент., биограф, очерка В. В. Фомин. М., 2005. С. 191.

547

Там же. С. 413.

548

Там же. С. 190.

549

Назаренко А. В. Немецкие латиноязычные источники ІХ-ХІ вв. М., 1993. С. 140–141.

550

Литвина А. Ф., Успенский Ф. Б. Указ. соч. С. 60–61.

551

Фомин В. В. Голый конунг. Норманизм как диагноз. М., 2013. С. 8.

552

Клейн Л. С. Спор о варягах. СПб., 2009. С. 70–71.

553

Rozhanskii Igor. L., Klyosov Anatole A. Haplogroup R1a, its Subclades and Branches in Europe during the Last 9000 years / Advances in Anthropology. 2012. Vol. 2, № 3. P. 139–156. Published Online August 2012 in SciRes (http://www.SciRP.org/ journal/aa).

554

Литвина А. Ф., Успенский Ф. Б. Указ. соч. С. 43.

555

Трубачев О. Н. К истокам Руси (наблюдения лингвиста). М., 1993. С. 25.

556

Татищев В. Н. История Российская // Его же. Собрание сочинений. В 8 т. T. I. М., 1994. С. 110–114.

557

Там же. С. 114.

558

Азбелев С. Н. Устная история в памятниках Новгорода и Новгородской земли. СПб., 2007. С. 37.

559

Там же. С. 38–40.

560

Там же. С. 44–46.

561

Там же. С. 47–48.

562

Там же. С. 49.

563

Джаксон Т. Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе. М., 1993. С. 52–53, 64.

564

Мейер М. С. Средневековая Турция в XI–XV вв. // История стран Азии и Африки в средние века. Ч. 2. М., 1987. С. 69–71.

565

Азбелев С. Н. Указ. соч. С. 56.

566

Древние российские стихотворения, собранные Киршею Даниловым. М., 1804. Кроме того, стихи «Голубиной книги» публиковались в сборниках: Русские народные песни, собранные П. В. Киреевским. Ч. 1. М., 1848; Бессонов П. Калеки перехожие. Ч. 2. М., 1863; Оксенов А. В. Народная поэзия. СПб., 1908; и др.

567

Серяков М. Л. «Голубиная книга». Священное сказание русского народа. М., 2011. С. 96.

568

Гиляров Ф. Предания русской начальной летописи (по 969 год). Приложения. М., 1878. С. 52.

569

Веселовский А. Н. Русские и вильтины в саге о Тидрике Бернском // ИОРЯС. T. XI. Кн. 3. СПб., 1906. С. 16.

570

Серяков М. Л. Указ. соч. С. 97–98.

571

Печенга. Опыт краеведческой энциклопедии / Автор-составитель В. А. Мацак. Мурманск, 2005. С. 101.

572

Серяков М. Л. Указ. соч. С. 98.

573

Географический словарь Российского государства. Ч. I. М., 1801. С. 1023.

574

Серяков М. Л. Указ. соч. С. 99.

575

Гиляров Ф. Указ. соч. С. 128–129.

576

Веселовский А. Н. Указ. соч. С. 127.

577

Кузьмин А. Г. Начало Руси. Тайны рождения русского народа. М., 2003. С. 227–228.

578

Книга Большому чертежу. М., Л., 1950. С. 148.

579

Кузьмин А. Г. Об этнической природе варягов (к постановке проблемы) // Гедеонов С. А. Указ. соч. С. 612–615.

580

Свод древнейших письменных известий о славянах. Т. 1. М., 1994. С. 51.

581

Седов В. В. Славяне в раннем средневековье. М., 1995. С. 54–56.

582

Hampson R. T. An Essay on the Geography of king Alfred the Greate / J. Bosworth (ed.) King Alfred’s Anglo-Saxon version of the compendious History of the world by Orosius. London, 1859. P. 41; Holder A. Alt-celtischer Sprachschatz. Bd. III. Leipzig, 1922. S. 319–320.

583

Гильфердинг А. Ф. История балтийских славян. СПб., 2013. С. 116–119.

584

Shore Th. W. Rugians, Wends and tribal Slavonic settlers // Origin of the Anglo-Saxon race — a Study of the settlement of England and the tribal origin of the old English people. London, 1906. P. 84–102.

585

Цветков C. B. Поход русов на Константинополь в 860 году и начало Руси. СПб., 2010. С. 128.

586

Shore Th. W. Ор. cit. P. 91–92.

587

Клёсов А. А. Происхождение славян. С. 45, 124–125.

588

Клёсов А. А. О чем рассказывают останки давно ушедших людей// http:// pereformat.ru/2013/04/dna-ostanki/

589

Клёсов А. А. Откуда появились кельты?

590

Кузьмин А. Г. Об этнической природе варягов… С. 614.

591

Morlet М.-Th. Les noms de personne sur le territoire de l’ancienne Gaule du VI au XII siècle. Paris, 1968. P. 212–213.

592

Иордан. О происхождении и деяниях гетов. М., 1960. С. 77.

593

Morlet М.-Th. Les noms… Paris, 1968. P. 121–189.

594

Janzén A. Op. cit. S. 113.

595

Hombi R. Fornavne i Danmark i middelalderen // Nordisk kultur. S. 230–231.

596

Литвина А. Ф., Успенский Ф. Б. Указ. соч. С. 60–61.

597

Клейн Л. С. Указ. соч. С. 70–71.

598

Saxo. Danmarkskrøniken. Aschehoug Dansk Forlag, 1999. Bd. 1. S. 179–185.

599

Кузьмин A. Г. Начало Руси. C. 330–331.

600

Вольфрам X. Готы. СПб., 2003. С. 112.

601

Там же. С. 268.

602

Ганина Н. А. Готские имена: проблемы и интерпретации // Именослов. История языка. История культуры. СПб., 2010. С. 47.

603

Вольфрам X. Указ. соч. С. 529.

604

Циркин Ю. Б. Античные и раннесредневековые источники по истории Испании. СПб., 2006. С. 130–145, 203.

605

Прокопий Кесарийский. Война с вандалами. М., 1993. С. 200.

606

Morlet М.-Th. Les noms… Paris, 1968. P. 189.

607

Кузьмин А. Г. Об этнической природе варягов… С. 612.

608

Клёсов А. А. Откуда появились кельты?

609

Полный церковно-славянский словарь / Составил священник магистр Григорий Дьяченко. Августа 7-го дня 1898. М., 1993.

610

Ганина Н. А. Указ. соч. С. 47.

611

Николаев Д. С. Рецензия на книгу: Rübekeil L. Diachrone Studien zur Kontaktzone zwischen Kelten und Germanen. Wien, 2002 // Именослов. C. 229.

612

Меркулов В. И. Откуда родом варяжские гости? М., 2005. С. 106.

613

Азбелев С. Н. Указ. соч. С. 49.

614

Mошин В. А. Варяго-русский вопрос // Варяго-русский вопрос в историографии. С. 48, 51.

615

Кузьмин А. Г. Начало Руси. С. 318.

616

Мельникова Е. А. Рюрик, Синеус и Трувор в древнерусской историографической традиции // ДГВЕ. 1998 г. М., 2000. С. 145–146.

617

Там же. С. 146.

618

Там же. С. 148.

619

Schramm G. Die erste Generation der altrussischen Fürstendynastie. Philologische Argumente für die Historizität von Rjurik und seinen Brüdern //Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. Stuttgart, 1980. S. 321–333.

620

Ibid. S. 324.

621

О том факте, что имя Рюрика рассматривается за рубежом в тесной связи с именем Родерик, напоминал В. В. Фомин (Фомин В. В. Варяги и варяжская русь: К итогам дискуссии по варяжскому вопросу. М., 2005. С. 27, 54).

622

Janzén А. Op. cit. S.1–3.

623

Modéer I. Svenska personnamn. Lund, 1964. S. 12–35.

624

Janzén A. Op. cit. S. 79–80.

625

Danmarks gamle personnavne. Under medvirkning af Rikard Hornby. København, 1936–40. S. 1189–1190.

626

Шведский историк Курт Вейбуль, в частности, указывал, что этноним «geater» из «Беовульфа» совершенно неправильно отождествлять со шведскими гётами. Он обращал внимание на то, что в сделанном по приказу Альфреда Великого англосаксонском переводе «Церковной истории народа англов» Беды Достопочтенного этноним «geater» используется для передачи латинского «iuti», т. е. имени народа ютов. Кроме того, напоминает Вейбуль, эпос рисует геатов как народ морской, живущий на морском побережье, совершающий морские походы, например, в земли фризов, а всё, что известно о шведских гётах, не даёт оснований считать их морским народом. По его мнению, «geater» из «Беовульфа» — это юты, а не шведские гёты (Weibull К. Källkritik och historia: Norden under äldre medeltiden. Stockholm, 1964. S. 14–15).

627

Janzén A. Op. cit. S. 120–121.

628

Ганина H. A. Указ. соч. С. 44–46.

629

Schramm G. Op. cit. S. 324.

630

Кузьмин A. Г. Об этнической природе варягов… С. 619–620; его же. Начало Руси. С. 329–330. См. также: Rudnicki М. Die Slaven, Kelten und Germanen in Bassin des Baltischen Meers zu beginn rer indoeuropaischan A're // Slavia ocidentalis. T. XV. Poznan, 1936. S. 136.

631

Клёсов A. A. Откуда появились кельты?

632

Цветков С. В. Торговые пути. Корабли кельтов и славян. СПб., 2008. С. 24–25; его же. Князь Рюрик и его время. СПб., М., 2012. С. 48–49.

633

Byrne F. J. Irish Kings and High-Kings. Dublin, 2001.

634

Кузьмин А. Г. Начало Руси. С. 268–270.

635

Дробинский А. И. Русь и Восточная Европы во французском средневековом эпосе // Исторические записки. М., 1948. С. 104.

636

Назаренко А. В. Древняя Русь на международных путях. М., 2001. С. 48.

637

Mallory J. P., Douglas Q. Adams. Encyclopedia of Indo-European culture. London: Fitzroy Dearborn Publishers, 1997. P. 491.

638

Избранные жития святых, в Европейских и иных землях просиявших. Перевод Буровой А. А. М., 2011 // http://www.heiligenlexikon.de/Stadler/ Ruricius_von_Limoges.html

639

Stroheker K. F. Der senstorische adel im spätantiken Gallien. Tübingen, 1948. S. 209–210.

640

Ruricii epistulae, ed. B. Krusch // MG AA. VIII. Berlin, 1887. S. 299 ff.

641

Вольфрам X. Указ. соч. С. 268.

642

Stroheker К. Т. Ор. cit. S., 210, 236.

643

Ростовский Дмитрий. Житие Святого Мартина Милостивого // Жития святых святителя Дмитрия Ростовского. Месяц октябрь. М., 1904. С. 290.

644

Holder А. Op. cit. Bd. 2. Leipzig, 1922. S. 1086, 1249.

645

Flodoardi Annales // MGH SS. Bd. IV. Hannover, 1836.

646

Morlet М.-Th. Les noms… Paris, 1968. P. 10–11, 191.

647

Марцелин Аммиан. Римская история (Res Gestae) / Перевод с латинского Ю. А. Кулаковского и А. И. Сонни. Издание третье. СПб., 2000. С. 263–266.

648

Regesta alsatiae aevi Merovingici et Karolini. 496–918. Quellenband. Bearbeitet und herausgegeben von Dr. Albert Bruckner. Strasbourg-Zürich, 1949. S. 280–281.

649

Байер Г. З. Указ. соч. С. 348.

650

Кузьмин A. T Начало Руси. С. 268–270.

651

Кузьмин А. Т. Одоакр и Теодорих // Варяго-русский вопрос в историографии. С. 526.

652

Феодорит Кирский. Церковная история. СПб., 1852 / Переиздана с примечаниями М. А. Тимофеева. М., 1993.

653

Азбелев С. Н. Указ. соч. С. 40–42.

654

Янин В. Л. Новгородские посадники. М., 2003. С. 88.

655

ПВЛ. Подготовка текста, перевод, статьи и комментарии Лихачева Д. С. / Под редакцией В. П. Адриановой-Перец. 3-е изд. СПб., 2007. С. 107.

656

Янин В. Л. Указ. соч. С. 399.

657

Назаренко А. В. Указ. соч. С. 42–46.

658

Кузьмин А. Г. Руги и русы на Дунае // Варяго-русский вопрос в историографии. С. 542–543.

659

Азбелев С. Н. Указ. соч. С. 81.

660

Вольфрам X. Указ. соч. С. 15–17.

661

Прокопий Кесарийский. Война с вандалами / Перевод, статья, комментарий А. А. Чекаловой. М., 1993. С. 172–182.

662

Shore Th.W. Ор. cit. P. 84–102.

663

Hampson R. T. Op. cit. P. 41.

664

Гильфердинг А. Ф. История балтийских славян. С. 62–65.

665

Šafařik P. J. Slovanske starožitnosti. Praze, 1863. S. 608–609.

666

Гильфердинг А. Ф. История балтийских славян. С. 104–105, 121.

667

Алексеев С. В. Славянская Европа VII–VIII вв. М., 2007. С. 446–480.

668

Adam av Bremen. Historien om Hamburgstiftet och dess biskopar / Översatt av Emanuel Svenberg. Kommenterad av Carl Fredrik Hallencreutz, Kurt Johannesson, Tore Nyberg, Anders Pilz. Stockholm, 1984. S. 77, 145.

669

Einhards Jahrbucher. Nach der Ausgabe der Monumenta Germaniae übersetzt von Dr. Otto Abel. Berlin, 1850. S. 110.

670

Herrmann J. Siedlung, Wirtschaft und gesellschaftliche Verhältnisse der slawischen Stamme zwischen Oder / Neisse und Elbe. Berlin, 1968. S. 19.

671

Гильфердинг А. Ф. История балтийских славян. С. 354.

672

Пауль А. Варины, которых называли ободриты // http://pereformat.ru/2014/ 04/varini — obodriti/

673

Jakobson R. Selekted writing. VII. Berlin, 1985. P. 49–53.

674

Гильфердинг А. Ф. История балтийских славян. С. 243–244.

675

Классен Е. И. Новые материалы для древнейшей истории славян вообще и славян-руссов до рюриковского времени в особенности. Вып. 2. М., 1854. С. 21–22.

676

Щавелева Н. И. Древняя Русь в «Польской хронике» Яна Длугоша. С. 225–226.

677

Гедеонов С. А. Указ. соч. С. 175–180.

678

Венелин Ю. И. О происхождении славян вообще и россов в особенности // Сб. РИО. Т. 8 (156). М., 2003. С. 47.

679

Азбелев С. Н. К вопросу о происхождении Рюрика // Герменевтика древнерусской литературы. Сб. 7. Ч. II. М., 1994.

680

Lexikon altillyrischer personennamen. Bearbeitet von Hans Krahe. Heidelberg, 1929. S. 58–59.

681

Morlet М.-Th. Les noms de personne sur le territoire de l’ancienne Gaule du VI au XII siècle. II. — Les noms latins ou transmis par le latin. Paris, 1972. P. 68.

682

Кузьмин А. Г. Об этнической природе варягов… С. 619.

683

Топоров В. Н. Рарог // Мифологический словарь / Гл. ред. Мелетинский Е. М. М., 1990.

684

Иванов В. В., Топоров В. Н. Славянские моделирующие семиотические системы (Древний период). М., 1965. С. 140–141.

685

Jakobson R. Древнеармянский вахагн в свете сравнительной мифологии // Jakobson R. Selekted Writing. VII. Berlin, 1985. P. 49–53.

686

Гильфердинг А. Ф. История балтийских славян. С. 243–244.

687

Jakobson R. Древнеармянский вахагн… Р. 49–53.

688

Jakobson R. Svarog and his Iranian Prototype. Slavic Gods of Iranian Background //Jakobson R. Op. cit. P. 24–30.

689

Гильфердинг А. Ф. История балтийских славян. С. 354.

690

Афанасьев А. Н. Баснословные сказания о птицах // Поэтические воззрения славян на природу. T. I. М., 1995. С. 248–262.

691

Jakobson R. Древнеармянский вахагн… Р. 49–53.

692

Jakobson R. Древнеармянский вахагн… Р. 51; idem. Svarog and his Iranian… P. 27–28.

693

Иванов B. B., Топоров В. Н. Даждьбог // Славянская мифология. С. 153–154.

694

Гильфердинг А. Ф. История балтийских славян. С. 244–245.

695

Лосев А. Ф., Тахо-Годи А. А. Боги и герои Древней Греции. Харьков, 2009. С. 136–137.

696

Лосев А. Ф. История античной эстетики. T. VII. Кн. 2. М., 1988. С. 195.

697

Гильфердинг А. Ф. История балтийских славян. С. 245.

698

Рапов О. М. Знаки Рюриковичей и символ солнца//Сб. РИО. Т. 8(156). С. 134.

699

Полный церковно-славянский словарь / Составил Г. Дьяченко. М., 1993. С. 845.

700

Маковский М. М. Феномен табу в традициях и в языке индоевропейцев. Сущность. Форма. Развитие. М., 2006.

701

Суслова А. В., Суперанская А. В. Указ. соч. С. 46.

702

Fryxell A. Berättelser ur svenska historien. Första delen. Stockholm, 1909. C. 126.

703

Ibid. S.59.

704

Рашид ад-Дин. Сборник летописей / Пер. с персидского Л. А. Хетагурова, редакция и примечания А. А. Семенова. T. 1. Кн. 1.М.,Л., 1952. С. 100.

705

Пчелов Е. В. Генеалогия древнерусских князей. М., 2001; его же. Рюрик. М., 2010.

706

Bröndsted J. Vikingarna hemma och i härnad. Stockholm, 1992. S. 40–41; Roesdahl E. Vikingernes verden. København, 2001. S. 211–212.

707

Фомин В. В. Кривые зеркала норманизма // Сб. РИО. Т. 8 (156). С. 95–98.

708

Roesdahl E. Op. cit. S. 294.

709

Ibid. S. 287–300.

710

Lind J. «Vikings» and the Viking Age // Висы дружбы / Сборник статей в честь Т. Н. Джаксон. М., 2011. С. 201–222.

711

Adam av Bremen. S. 36–45.

712

Saxo. Danmarkskrøniken 1. Genfortalt af Helle Stangerup. Aschehoug, 1999. S. 347–360.

713

Kønigsfeldt J. P. F. De nordiske rigers kongeslægter. Kjøbenhavn, 1856. S. 4–5.

714

Saxo. Danmarkskrøniken 1. S. 113–115.

715

Davidson H. E. Edition and Commentary // Saxo Grammatucus. The History of the Danes. Books I–IX. D. S. Brewer, Cambridge. Volum IL P. 58.

716

Baranauskas T. Saxo Grammaticus on the Balts // Saxo and the Baltic Region. A Symposium, edited by Tore Nyberg. Odense, 2004. P. 63–79.

717

Saxo. Danmarkskrøniken 1. S. 271–281.

718

Ibid. S. 16.

719

Weibull K. Källkritik och historia. Stockholm, 1964. S. 35–36.

720

Johanneson K. Saxo Grammatikus. Komposition och världs bild i Gesta Danorum. Stockholm, 1978. S. 7–8.

721

Latvakangas A. Riksgrundarna. Turkku, 1995. S. 73–74.

722

Langfeðgatal til konunga norðrlanda // Árni Magnússon Institut for Icelandic Studies Manuscript — Alfrædi Islenzk. Islendsk encyklopædisk litteratur. København, 1917.

723

Kønigsfeldt J.P.F. Op. cit. S. 5; Fryxell A. Berättelser ur svenska historien. Stockholm, 1909. S. 65–69.

724

Tamm D. Inledning // Saxo. Danmarkskrøniken. S. 10–11.

725

Harrison D. Sveriges historia. Stockholm, 2009. S. 21–23.

726

Danmarks gamle personnavne / Udgivet af Gunnar Knudsen og Marius Kristensen under medvirkning af Rikard Hornby. I. Fornavne. København, 1936–40. S. 1188–1189.

727

Norsk-isländska dopnamn ock fingerade namn från medeltiden. Samlade ock utgivna av E. H. Lind. Uppsala-Leipzig, 1905–1915. S. 194–195.

728

Kønigsfeldt J. P. F. Op. cit. S. 110.

729

См.: Грот Л. П. О Рослагене на дне морском и о варягах не из Скандинавии // Слово о Ломоносове / Составит, и ред. В. В. Фомин. М., 2012. С. 328–352.

730

Юрковец В. П. Комментарий // http://pereformat.ru/2013/07/normanism-roslagen/

731

Peterson L. Nordisk runnamnslexikon. Uppsala, 2007. S. 123.

732

Östergötlands runinskrifter // SRI. B. 2. Uppsala, 1911–1918. S. 144–145.

733

Södermanlands runinskrifter // SRI. B. 3. Uppsala, 1924–1936. S. 120–121.

734

Ibid. S. 36–37.

735

Buström M. Forntida bruk av det förflutna. Tankar kring ett röse med runsten i Södermanland // Fornvännen 89. Journal of Swedish antiquarian research. Stockholm, 1994. S. 77–81.

736

Upplands runinskrifter // SRI. B. 7. Uppsala, 1943–1946. S. 190–191.

737

Upplands runinskrifter // SRI. B. 9. Uppsala, 1953–1958. S. 32–33.

738

Danmarks gamle personnavne. S. 1184.

739

Modéer I. Svenska personnamn. Lund, 1964. S. 15.

740

Кузьмин А. Г. Начало Руси. С. 226.

741

Janzén A. Ор. cit. S. 111–112.

742

Ганина Н. А. Указ. соч. С. 46–63.

743

Lindquist I. De urnordiska personnamnen // Nordisk kultur. Personnamn. Stockholm, Oslo, København, 1947. S. 9–1.

744

Janzen A. Op. cit. S. 87.

745

Меркулов В. И. Указ. соч.

746

Rübekeil L. Diachrone Studien zur Kontaktzone zwischen Kelten und Germanen. Wien, 2002.

747

Лагман — председатель областного тинга/собрания — органа судебной и исполнительной власти в средневековой Швеции. Лагман в тот период был одним из высших должностных лиц.

748

Homby R. Fornavne i Danmark i Middelalderen // Nordisk kultur. Personnamn. Stockholm, Oslo, København, 1947. S. 203.

749

Svenska personnamn från medeltiden. Antecknade och ordnade av Magnus Lundgren, Erik Brate, E. H. Lind // De svenska landmålen och svenskt folkliv. Tidskrift. Tionde bandet. Stockholm, København, Lund ock Uppsala. 1934. S. 212; Kønigsfeldt J. P. F. Op. cit. S. 21–26.

750

Janzén A. Op. cit. S. 109.

751

Lagerqvist L. O. Sverige och dess regenter under 1000 år. Norrtälje, 1976. S. 75.

752

ПСРЛ. T. I. Л., 1926. C. 19; т. IX. M., 1965. C. 8–9; т. VII. СПб, 1856. C. 262; Татищев В. Я. Указ. соч. C. 108–110.

753

Мельникова E. A. Олгъ / Ольгъ / Олегъ <Helgï> Вещий: К истории имени и прозвища первого русского князя // Ad fontem / У источника: Сборник статей в честь С. М. Каштанова. М., 2005. С. 143.

754

Грот Л. П. История опускает шлагбаум на пути драккаров // Российская государственность в лицах и судьбах её созидателей: ІХ-ХХІ вв. Материалы областной научно-практической конференции по проблемам гуманитарных наук. Липецк, 17–18 мая 2013 г. Липецк, 2013. Липецк, 2013; Лукошков А. В. Конструктивные особенности найденных на дне Волхова древненовгородских судов в контексте традиций балтийского судостроения // Новгород и Новгородская земля. История и археология. Материалы научной конференции, посвященной 80-летию академика РАН В. Л. Янина. Новгород, 27–29 января 2009 г.; его же. Флот Древней Руси в плаваниях на Константинополь: находки и реконструкции // Труды первой международной конференции «Начала Русского мира». 28–30 октября 2010 г. СПб., 2011. С. 204–217; Edberg R. Sigtunaleden — och mysteriet med de saknade vikingaskeppen // Situne Dei. Årsskrift för Sigtunaforskning. Utgiven av Sigtuna Museum. Sigtuna, 2007. S. 79–97.

755

Грот Л. П. Политический миф норманизма; Фомин В. В. Нужен ли нашему будущему шведский взгляд на наше прошлое? С. 118–149.

756

Байер Г. З. Указ. соч. С. 350.

757

Шлёцер А. Л. Нестор. Ч. III. СПб., 1809. С. 105.

758

Kunik Е. Die Berufung der schwedischen Rodsen durch die Finnen und Slawen. Bd. II. SPb., 1845. S. 142.

759

Гедеонов C. A. Указ. соч. С. 182–183.

760

Thomsen V. Ryska Rikets grundläggande genom skandinaverna. Stockholm, 1882. S. 64–65.

761

Мельникова E. A. Олгъ / Ольгъ / Олегъ <Helgi> Вещий. С. 138.

762

Назаренко А. В. Древняя Русь и славяне. М., 2009. С. 387.

763

Modéer I. Svenska personnamn. Handbok för universitetsbruk och självstudier av Ivar Modéer utgiven av Birger Sundqvist och Carl-Eric Thors. Lund, 1964. S. 39.

764

Janzén A. De fornsvenska personnamnen // Nordisk kultur VII. Personnamn. S. 246, 254.

765

Modéer I. Op. cit. S. 39.

766

Liliengren E. Svenska språket. Solna, 1989. S.26

767

Janzén A. Op.cit. S. 241.

768

Modéer I. Op. cit. S. 38–42.

769

Janzén A. Op. cit. S. 73–74,137–138.

770

Modéer I. Op. cit. S. 38–42.

771

Суслова A. B., Суперанская А. В. Указ. соч. С. 53.

772

Ekbo S. Nordiska personbinamn under vikinga — och medeltid //Nordisk kultur VII. Personnamn. S. 279.

773

Janzén A. Op. cit. S. 246, 254.

774

Суслова А. В. Суперанская А. В. Указ. соч. С. 18.

775

Modéer I. Op. cit. S. 96–113.

776

Janzén А. Op. cit. S. 245–248, 254.

777

Ekbo S. Op. cit. S. 271–272.

778

Janzén A. Op. cit. S. 140.

779

Ibid. S. 140–141.

780

Davidson E. Nordens gudar och myter. Stockholm, 1993. S. 22, 232.

781

Ibid. S. 84–85.

782

Janzén A. Op. cit. S. 254–255.

783

Суслова А. В. Суперанская А. В. Указ. соч. С.49.

784

Ekbo S. Op. cit. S. 279.

785

Мельникова Е. А. Олгъ / Ольгъ / Олегъ <Helgi> Вещий. С. 138.

786

Там же. С. 138–140.

787

Janzén А. Op. cit. S. 42,79.

788

Ibid. S. 22–29,71.

789

Modéer I. Op. cit. S. 12–14.

790

Hornby R. Fornavne i Danmark i Middelalderen // Nordisk kultur VII. Personnamn. S. 187.

791

Danmarks garnie personnavne. Utgivet af Gunnar Knudsen og Marius Kristensen under medvirkning af Rikard Hornby. Kobenhavn. 1936–1940. S. 496–497.

792

Циммерлинг А. В. Комментарии к скальдическим стихам // Исландские саги. Перевод с древнеисландского языка, общая редакция и комментарии А. В. Циммерлинга. Т. 2. М., 2004. С. 431.

793

Davidson Е. Op. cit. S. 84.

794

Мельникова Е. А. Олгъ / Ольгъ / Олегъ <Helgi> Вещий. С. 142–143.

795

Сага об Одде Стреле (перевод Г. В. Глазыриной) // Древняя Русь в свете зарубежных источников. Хрестоматия. V том. М., 2009. С. 265.

796

Мельникова Е. А. Реминисценции скандинавского язычества в преданиях повести временных лет // XIV конференция по изучению скандинавских стран и Финляндии. Тезисы докладов. М., Архангельск, 2001. С. 99–102.

797

Фомин В. В. Варяги и варяжская русь. С. 212.

798

Мельникова Е. А. «Сказания о первых князьях». Принципы репрезентации устной дружинной традиции в летописи // Мир Клио. Сборник статей в честь Лорины Петровны Репниной. Том 1. М., 2007. С. 118–124.

799

Глазырина Е. В. Саги о древних временах // Древняя Русь в свете зарубежных источников. Древнескандинавские источники. М., 2009. С. 241–243.

800

Сага об Одде Стреле. С. 259–266.

801

Там же. С. 265.

802

Мельникова Е. А. Возникновение древнерусского государства и скандинавские политические образования в Западной Европе (сравнительно-типологический аспект) // Сложение русской государственности в контексте раннесредневековой истории старого света // Труды государственного Эрмитажа. XLIX. СПб., 2009. С. 89.

803

Гильфердинг А. Ф. Онежские былины. СПб., 1873. № 1.

804

Фрэзер Д. Золотая ветвь. Исследование магии и религии. М., 1980.

805

Боднарский М. С. Античная география. М., 1953. С. 225.

806

Платон. Собр. соч. В 4-х т. Т. 2. М., 1993. С. 59.

807

Там же. С. 62–63.

808

Крачковский А. П. Книга Ахмеда Ибн-Фадлана о его путешествиях на Волгу в 921–922 гг. Харьков, 1956. С. 141.

809

PB. С. 758–762.

810

Елизаренкова Т. Древнейшие памятники индийской литературы // Да услышат меня земля и небо. М., 1984. С. 5–9.

811

Ригведа. Мандалы I–IV / Издание подготовила Т. Я. Елизаренкова. М., 1989. С. 758.

812

Бойс М. Зороастрийцы. М., 1988. С. 18.

813

Гильфердинг А. Ф. История балтийских славян. С. 236–237.

814

Гоголь Н. В. Мертвые души. Поэма // Его же. Собрание сочинений. T. V. М., 1985. С. 232–233.

815

Гусева Н. Р. Славяне и арьи. Путь богов и слов. М., 2002.

816

Маретпина С. А. Змея в индуистской мифологии (по материалам МАЭ). СПб., 2005. С. 3–7.

817

Елизаренкова Т. Указ. соч. С. 8–22.

818

Маретина С. А. Указ. соч. С. 79–99.

819

Конь // Славянская мифология. С. 228–229.

820

Рыбаков Б. А. Язычество Древней Руси. М.,1997. С. 135.

821

Бажов П. П. Уральские сказы. М., 1987. С. 159–160.

822

Срезневский И. И. Материалы для словаря древнерусского языка по письменным памятникам. Т. 3. СПб., 1912.

823

Василенко В. М. Образ змия-дракона в новгородских деревянных ковшах // Древности славян и Руси. М., 1988; Рыбаков Б. А. Язычество Древней Руси. С.563.

824

Серяков М. Л. Указ. соч. С. 84.

825

Елизаренкова Т. Я. «Ригведа» — великое начало индийской литературы и культуры // Ригведа. Мандалы І-ІV. С. 458, 761.

826

Грузнова Е. Б. Новгородский Змияка-Перун и его аналоги // Rossica Antiqua, 2010. С. 119–121.

827

Дюмензиль Ж. Верховные боги индоевропейцев. М., 1986. С. 11, 29, 158–159.

828

Бойс М. Указ. соч. С. 14–17.

829

Там же. С. 36–37.

830

Голубиная книга. Русские народные духовные стихи ХІ-ХІХ веков. М., 1991. С. 35.

831

Ригведа. С. 43–45.

832

Былины. М., 1988. С. 106, 206.

833

Новгородские былины. М., 1978. С. 148–151.

834

Бойс М. Указ. соч. С. 28.

835

Скрынникова Т. Д. Харизма и власть в эпоху Чингис-хана. М., 1997. С. 95.

836

Матюшина И. Г. О жанровой эволюции рыцарской саги // ДГВЕ. 1999 г. М., 2001. С. 309.

837

Budal І. В. Strengleikar og Lais. Høviske noveller i frå gammalfransk til gammalnorsk. Bergen, 2009. S. 33–34.

838

Циммерлинг A. В. Сага: рассказ для будущего и взгляд в прошлое // Исландские саги. С. 8.

839

Harrison D. Bygdemakt // Sveriges historia. 600–1350. Stockholm, 2009. S. 22–23.

840

Матюшина И. Г. Король Артур и конунг Ингви // XIV конференция по изучению скандинавских стран и Финляндии. М., Архангельск, 2001. С. 97–99.

841

Latvakangas А. Op. cit. S. 89.

842

Азбелев С. Н. Указ. соч. С. 37.

843

Дробинский А. И. Указ. соч. С. 102–106, 112–116.

844

Халанский М. К истории поэтических сказаний об Олеге Вещем // ЖМНП. СПб., 1902. С. 294.

845

Шаскольский И. П. Экономические связи России с Данией и Норвегией с IX–XVII вв. // Исторические связи Скандинавии и России. ІХ-ХХ вв. Л., 1970. С. 46.

846

Мыльников А. С. Славяне в представлениях шведских ученых XVІ-XVII вв. // Первые Скандинавские чтения. СПб., 1997. С. 150–152.

847

Isberg А. Svensk segregations — och konversionspolitik i Ingermanland 1617–1704 // Studia historico-ecclesiastica Upsalensia 23. Uppsala, 1973; Nordin J. Ett fattigt men fritt folk. Stockholm/Stehag, 2000. S. 73–87.

848

См.: Грот Л. П. О Рослагене на дне морском… С. 328–352.

849

Adam av Bremen. Historien av Hamburgstiftet och dess biskopar / Översatt av Emanuel Svenberg. Kommenterad av Carl Fredrik Hallencreutz, Kurt Johannesson, Tore Nyberg, Anders Piltz. Stockholm, 1984. S. 29–55.

850

Saxo. Danmarkskrøniken 1.

851

Ibid. S. 52.

852

Ibid. S. 52–53.

853

Мельникова E. A. Олгъ / Ольгъ / Олегъ <Helgi> Вещий. C. 142.

854

Там же. С. 5.

855

ПВЛ. С. 27–29.

856

Халанский М. Указ. соч. С. 320–321.

857

Улуханов И. С. Происхождение названия Волга // Изучение географических названий. M., 1966. С. 105–107.

858

Топоров В. Н., Трубачев О. Н. Лингвистический анализ гидронимов Верхнего Поднепровья. М., 1962. С. 4.

859

Гимбутас М. Балты. Люди янтарного моря. М., 2004. С. 31–36.

860

Рыбаков Б. А. Язычество древних славян. М., 1997. С. 141.

861

Клёсов А. Л. Ответы дает ДНК-генеалогия // http://pereformat.ru/2013/02/ cina-genealogy/

862

Поспелов Е. М. Школьный топонимический словарь. М., 1988. С. 47.

863

Гимбутас М. Указ. соч. С. 36.

864

Соболевский А. И. Русско-скифские этюды // ИОРЯС. Т. XXVІ-XXVІІ. Л., 1921–1924.

865

Соболевский А. Н. Названия рек и озер Русского Севера. М., 1927. С. 6–7,16.

866

Васильев B. Л. Архаическая топонимия Новгородской земли. Великий Новгород, 2005. С. 161.

867

Там же. С. 126.

868

Васильева Н. В. О термине и понятии «древнеевропейские гидронимы» // Ономастика Поволжья. М., 2001. С. 106–112.

869

Пауль А. На каком языке говорили на юге Балтики до славян? // http:// pereformat.ru/2014/10/balto-slavica/

870

Хенгст К. Древнеевропейские гидронимы у восточных славян // Ономастика Поволжья. М., 2001. С. 103.

871

Грот Л. П. О Рослагене на дне морском… С. 465–490.

872

Васильева Н. В. Указ. соч. С. 107.

873

ПВЛ. С. 29.

874

Халанский М. Указ. соч. С. 292.

875

Там же. С. 325.

876

Там же. С. 322.

877

Гильфердинг А. Ф. Онежские былины. № 32.

878

Там же. № 254. Стлб. 1168–1169.

879

Халанский М. Указ. соч. С. 317–338.

880

Суслова А. В., Суперанская А. В. Указ. соч. С. 14–15.

881

Иванов В. В., Топоров В. Н. Волх // Славянская мифология. С. 108–109.

882

Российская история в зеркале русской поэзии: Россия Романовых в исторических песнях / Под общ. ред. В. Е. Захарова: сост., предисл. и коммент. С. Н. Азбелева. М., 2013. С. 3–7.

883

Халанский М. Указ. соч. С. 24.

884

Татищев В. Н. Указ. соч. С. 111, 117.

885

Ростовцев М. И. Эллинство и иранство на юге России. М., 2003. С. 31–33.

886

Трубачев О. Н. Indoarica в Северном Причерноморье // ВЯ, 1981, № 2. С. 5–16.

887

Рыбаков Б. А. Язычество древних славян. С. 637–709.

888

Грот Л. П. Древнерусские женские божества Севера // http://pereformat.ru/ 2013/06/zhenskie-bozhestva- severa /

889

Рыбаков Б. A. Язычество древних славян. С. 480–563.

890

Васильев В. Л. Указ. соч. С. 42–43.

891

Афанасьев А. Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 1. М., 1995. С. 116.

892

Джаксон Т. Н. Указ. соч. С. 244–245.

893

Грот Л. П. Мыльная опера о том, как викинги бороздили просторы… // http:// pereformat.ru/2014/08/kak-vikingiborozdili/

894

Мельникова Е. В. Олгъ / Ольгъ / Олегъ <Helgi> Вещий. С. 144–145.

895

Грот Л. П. Между громовержцем и скотьим богом // http://pereformat.ru/ 2013/05/perun-volos/

896

Krahe H. Op. cit. S. 56,80.

897

Гедеонов С. А. Указ. соч. С. 182–183.

898

Кузьмин А. Г. Об этнической природе варягов… С. 617.

899

Иванов В. В. Тохары // Восточный Туркестан в древности и раннем средневековье. М., 1992.

900

Кузнецов Б. И. Древний Иран и Тибет. История религии бон. СПб., 1998. С. 250–251; Павлов Е. В. Семантика хоринского этногонического мифа: к этимологии этнонима «хор» // Монголоведческие исследования. Вып. 5. Улан-Удэ, 2007.

901

Грот Л. П. Древнерусские божества солнечного культа: анализ топонима Кола // ВЛГПУ. Вып. 2. 2008. С. 50.

902

Сахаров И. П. Сказания русского народа. T. 1. Кн. IV. СПб, 1885. С. 80.

903

Трубачев О. Н. К истокам Руси… С. 23–25.

904

Коковцев П. К. Еврейско-хазарская переписка в X в. Л., 1932.

905

Мельникова Е. В. Олгъ / Ольгъ / Олегъ <Helgi> Вещий. С. 138.

906

Там же. С. 138–140.

907

Morlet М.-Th. Les noms… Paris, 1972. P. 121.

908

Saxo. Danmarkskrøniken 1. S. 140.

909

Ibid. S. 269, 270.

910

Гиляров Ф. Указ. соч. C. 110.

911

Татищев B. H. Указ. соч. С. 110, 117.

912

Гедеонов С. А. Варяги и Русь; Кузьмин А. Г. Начало Руси; Фомин В. В. Варяги и варяжская русь; и др.

913

Пауль А. Варины, которых называли ободриты // http://pereformat.ru/2014/ 04/varini-obodriti/

914

ПВЛ. С. 8, 13.

915

Глазырина Г. В. Исландские викингские саги о Северной Руси. М., 1996. С. 34.

916

Magnus Olaus. Historia de gentibus septentrionalibus. Production by John Granlund. Copenhagen, 1972. S. 96, 135. idem. Historia om de nordiska folken. Uppsala-Stockholm, 1912. Tredje boken. S. 129. Fjärde boken. S. 178–179.

917

Гильфердинг А. Ф. История балтийских славян. С. 62–65.

918

Грот Л. П. Рогволод и Рогнеда в круговороте политического мифа // http:// pereformat.ru/2014/02/rogvolod-rogneda/

919

Грот Л. П. Прерванная история русов. Соединяем разделенные эпохи. М., 2013. С. 87.

920

Боричевский И. Руссы на южном берегу Балтийского моря // Маяк. Ч. VII. СПб., 1840. С. 174–180.

921

ПВЛ. С. 384.

922

Савельева Е. А. Книга Олауса Магнуса «История северных народов» и ее известия о России // Исторические связи Скандинавии и России ІХ-ХХ вв. С. 333.

923

Минкин А. А. Топонимы Мурмана. Мурманск, 1976. С. 22–27.

924

Там же. С. 27.

925

Вернадский Г. В. Древняя Русь. Тверь, Москва, 1996. С. 368.

926

Ушаков И. Ф. Избранные произведения. T. 1. Мурманск, 1998. С. 33.

927

Татищев В. Н. Указ. соч. С. 247.

928

Ануфриев В. В. Русские поморы. Культурно-историческая идентичность. М., 2008. С. 4–27.

929

Wehrmann M. Genealogi des pommerschen Gerzogshauses. Stettin, 1937. S. 1–3.

930

Schwarz E. Germanische Stammeskunde. Heidelberg, 1956; Udolf J. Die Stellung der Gewaessernamen Polens innerhalb der alteuropaeischen Hydronymie. Heidelberg, 1990; Schmid W. P. Die Hydronymie in baltisch-polnischen Grenzgebieten // Eichler E. Problème der aelteren Namenschichten. Heidelberg, 1991.

931

Кузьмин А. Г. Начало Руси. С. 239.

932

Nordisk familjebok. В. 17. Malmö, 1954. S. 383.

933

Соболевский А. И. Названия рек и озер… С. 20.

934

Там же. С. 21.

935

Грот Л. П. О Рослагене на дне морском… С. 478–490.

936

Гамкрелидзе Т. В., Иванов В. В. Индоевропейский язык и индоевропейцы. Реконструкция и историко-типологический анализ праязыка и протокультуры. II. Тбилиси, 1984.

937

Там же. С. 673.

938

Печенга. С. 99–101.

939

Соболевский А. И. Названия рек и озер… С. 12, 33,41.

940

Державин В. Л. Северный Мурман в XVІ-XVII вв. (к истории русско-европейских связей на Кольском полуострове). М., 2006. С. 82.

941

Халанский М. Указ. соч. С. 315–317.

942

Там же. С. 328–329.

943

Рыбаков Б. А. Язычество древних славян. С. 128–137.

944

Косинцев П. А. Человек и медведь в голоцене Северной Евразии (по археозоологическим данным) // Медведь в древних и современных культурах Сибири. Новосибирск, 2000. С. 4–9.

945

Табарев А. В. О ранних свидетельствах существования культа медведя в Евразии и Северной Америки // Медведь в древних… С. 10–14.

946

Черемисин Д. В. Изображения медведей в петроглифах Узунгура (Горный Алтай) // Медведь в древних… С. 19–22.

947

Майничева А. Ю. Образ медведя в русском прикладном искусстве // Медведь в древних… С. 90–91.

948

Болонев Ф. Ф., Фурсова Е. Ф. Культ медведя в верованьях крестьян Сибири в прошлом и настоящем // Медведь в древних… С. 85.

949

Афанасьев А. И. Указ. соч. T. 1. С. 196–197.

950

Майничева А. Ю. Указ. соч. С. 91.

951

Гамкрелидзе Т. В., Иванов В. В. Указ. соч. С. 525–527.

952

Там же. С. 498.

953

Карамзин Н. М. История государства Российского. Кн. III. T. X. М., 1989. С. 27.

954

Там же. С. 151.

955

ПВЛ. С. 409.

956

Шумило С. В. Князь Оскольд и христианизация Руси. Киев, 2010.

957

Татищев В. Н. Указ. соч. С. 110.

958

Грот Л. П. Древнерусская традиция обозначения старшинства и сакральности: термин «мати» //VII конгресс этнографов и антропологов России. Саранск, 9–14 июля 2007 г. С. 443–444.

959

Серяков М. Л. Указ. соч. С. 314.

960

ПВЛ. С. 17.

961

ПСРЛ. T. I. Л., 1926. С. 29.

962

Татищев В. Н. Указ. соч. С. 111.

963

Ростовский Дмитрий. Представление блаженной княгини Ольги, в святом крещении Елены // Жития Святых, изложенные по руководству Четьих- Миней св. Дмитрия Ростовского. Месяц июль. М., 1910. С. 302–303.

964

Арх. Леонид. Откуда родом была св. Великая княгиня русская Ольга? // «Русская старина», СПб., 1888, июль-сентябрь. С. 215–217.

965

ПСРЛ. Т. 34. М., 1978. С. 31.

966

Грот Л. П. Алгебра родства и практика призвания правителя «со стороны» в европейской истории // Алгебра родства. Вып. 12. СПб., 2009. С. 157, 160.

967

Державин В. Л. Северный Мурман в XVІ-XVII вв. (к истории русско-европейских связей на Кольском полуострове). М., 2006. С. 96–97.

968

Там же. С. 100–102; Карамзин Н. М. Указ. соч. С. 27.

969

Державин В. Л. Указ. соч. С.78, 104. См. также: Форстен Г. В. Сношения Дании с Россией в царствование Христиана IV // ЖМНП, 1892, № 4; Ушаков И. Ф. Кольская земля // Избранные произведения. Историко-краеведческие исследования. В 3 т. T. 1. Мурманск, 1997. С. 92–98.

Content

Варяги и Русь

От издателей

Фомин В. В Варяги и Русь

Геррман Й История и культура северо-западных славян

Пауль А. (Любек, Германия) «Старцы славянские, хранящие в памяти все деяния язычников…»

Пауль А. (Любек, Германия) К вопросу о названиях племен королевства ободритов

I. Вагрия

II. Полабы

III. Ободриты

Пауль А. (Любек, Германия) Норманизм на службе фашистской Германии

Грот Л.П Имена летописных князей и корни древнерусского института княжеской власти

Вводное слово Норманизм о древнерусских именах

Глава 1 Об имени Святослав

Именной компонент свят- и древнерусское понятие света

Влияние именного компонента свят-/свент- на западноевропейские именословы

Восточноевропейская теонимия в основе германских антропонимов

Глава 2 Об имени Владимир

«Искусственного, кажется, ничего нет в этимологии Владимир…»

Имена правителей с компонентом влад-

Имя Владимир и волоты/велеты

Имя Владимир и именной компонент — мир/-мер

Глава 3 Об имени Рюрик

Норманизм об имени Рюрик

Скандинавские лингвисты о скандинавских именословах и имени Рюрик

Имя Рюрик/Родерик в западноевропейских именословах

Носители имени Рюрик в Западной Европе

Имя Рюрик и славянские именословы

Божество Рарог и его зооморфное воплощение сокол

Имя Рюрик в скандинавских странах

Глава 4 Об имени Олег и Ольга

Об имени Хельги

Древнерусские предания и их компиляция в саге об Одде Стреле

Традиции заимствований в норвежско-исландской литературе

«Сага об Одде Стреле» и рудбекианизм

Отсутствие скандинавских исторических прототипов для князя Олега

Исконные древнерусские имена Вольг/Ольг/Олег и Вольга/Ольга

Южнобалтийской теоним Святовит и именной компонент helgi-

Князь Олег и княгиня Ольга: вопросы происхождения

Датский политический миф и отождествление Мурмана с Норвежской землей

Список сокращений

Указатель авторов публикаций в 1–5 выпусках серии «Изгнание варягов из русской истории»

Примечания